Вадим Полищук

Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец (сборник)

© Вадим Полищук, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Зенитчик

«Юнкерс» стремительно рос в визире-коллиматоре. Гах-гах-гах-гах! Гулко ударило орудие, в лоб самолета потянулись тусклые, почти невидимые в ярком солнечном свете, трассеры. С глухим стуком посыпались стреляные гильзы. И еще раз, гах-гах-гах-гах! Если бы не ватные затычки в ушах, уже бы совсем оглох. Еще одна порция еле видимых трассеров, глухой стук вылетевших гильз. И никакого результата – самолет несся к земле, вообще не обращая внимания на зенитный огонь. Получай, сволочь! Удар по педали… Гах-гах-гах-гах! Орудие содрогнулось от сильной отдачи и. Снова никакого эффекта. А почему молчат остальные? Концы крыльев «юнкерса» уже вылезли за пределы ракурсных колец визира. Это же считай в упор, промазать почти невозможно. Ну, давай! Гах-гах-гах-гах! Неужели мимо? Одно попадание и ему хана, такого снаряда ему с лихвой хватит и еще останется. Всё! Последняя попытка! Удар по педали. На этот раз пушка отозвалась только металлическим лязгом. От отчаяния попробовал еще раз, с тем же успехом. Вот теперь точно конец. Самолет заполнил уже весь прицел, захотелось увидеть свою смерть не через оптику, но откинуться назад и взглянуть поверх прицела помешало что-то мягкое, упершееся в затылок. Попытался еще раз и… проснулся.

Ту-дух – ту-дух, ту-дух – ту-дух, мерно постукивали на стыках колеса поезда. За окном солнце разгоняло предрассветные сумерки. Приснится же такое! Какие «юнкерсы»?! Их уже лет семьдесят как отсюда вымели! Впрочем, нет, ровно семьдесят лет назад они здесь только появились. Точно, день в день, сегодня же двадцать второе июня, хорошо, что не воскресенье. Ф-фу-у-у, аж вспотел, надо бы умыться пойти.

Дотянулся до столика, нашарил часы, шесть пятнадцать. До прибытия на станцию Брест-Центральная еще больше двух часов, но спать уже не хотелось. Проклятый «юнкерс», весь сон прогнал. Никогда раньше такого не снилось. Девятнадцать лет, как последний раз из зенитной пушки стрелял, а во сне все было как наяву. И стрекот взводимого затвора, и лязг подаваемой обоймы, и приглушенный ватой в ушах звук выстрела, и глухой стук экстрагированных стальных гильз. Да-а-а, девятнадцать лет прошло с тех сентябрьских сборов. В конце сборов сдали экзамены и получили лейтенантов запаса, с тех пор вообще ни разу оружия в руки не брал. Интересная тогда сложилась ситуация: Союз почти год как распался, а в Российской армии еще дослуживали граждане уже независимых государств, как и россияне служили срочную в армиях этих самых государств.

Ту-дух – ту-дух, ту-дух – ту-дух. Соседи по купе дрыхнут, хорошо хоть не храпят, надо пойти умыться, пока весь вагон спит и туалеты свободны. Натянул штаны и футболку, защелкнул часы, на всякий случай сунул в карман спортивок паспорт и пухлый кошелек с двумя кило евро, а также кредитками. Надо было в эту чертову Европу самолетом лететь, но соблазнила возможность на двое суток отключиться от всей этой деловой суеты и расслабиться, жаль, СВ не было, пришлось брать купейный. Достал зубную щетку, пасту, мыло, прихватил неизменный атрибут всех железных дорог бывшего Союза – вафельное полотенце и осторожно, стараясь не хлопнуть дверью, выбрался в коридор. Как раз успел заметить, как захлопнулась дверь ближайшего туалета. Пришлось пилить в дальний, тот оказался свободен. Избавился от выпитого накануне, к счастью, вечер был безалкогольным, только чай, поэтому и голова не болела. Недолго поплескался в холодной воде из неудобного нажимного крана, почистил зубы и вытерся полотенцем.

На часах шесть двадцать четыре, до конца пути ровно два часа, надо придумать, чем заняться. Полотенце по старой привычке на шею, мыльницу в карман, паста и щетка зажаты в левой руке. Правой рукой открыл защелку и уже взялся за ручку, когда машинист врубил экстренное торможение. Не удержался на ногах, полетел вперед по ходу поезда и головой приложился обо что-то твердое. Еще до того, как погасло сознание, успел услышать какой-то грохот, и в нос шибануло, казалось давно забытым запахом сгоревшего при взрыве тротила.

Глава 1

В себя пришел от истошного, раздирающего душу воя. Теракт! Первое, что пришло в голову. Выскочил из туалета и сразу пригнулся – коридор был заполнен дымом, где-то в глубине вагона полыхало пламя. От едкого дыма из глаз сразу хлынули слезы, из вагона выбирался на ощупь. Дверь рабочего тамбура была открыта, кто-то уже успел выскочить. Скатился по стальным ступенькам, и тут же ощущение опасности бросило меня в придорожную траву. Пулеметная очередь прошла буквально на расстоянии вытянутой руки. Жуткий вой стих, чтобы тут же возникнуть снова. Рискнул перекатиться на спину и замер от ужаса. Вот он! Ночной кошмар, с каждой секундой растущий в размерах. Широко раззявленная пасть воздухозаборника, характерный излом крыльев и «лапти» обтекателей шасси. И все это не во сне, а наяву. Даже ущипнул себя, но проснуться не получилось. И нет сейчас у тебя под задницей жесткого стального сиденья автоматической зенитной пушки. А лежишь ты на ровной полосе отчуждения железной дороги, вместе с остальными, кто успел выскочить из поезда, и ждешь. И надеешься, что повезет, что смерть пройдет мимо. Пересилив желание закрыть глаза, досмотрел все до конца, как замигали в консолях крыла пулеметные огоньки, как хлестнули по вагонам пули, и мелькнуло хвостовое оперение выходящего из пологого пикирования «юнкерса».

А потом все закончилось. Прекратился вой сирен и затих звук мотора, остались только треск горящих вагонов, крики ужаса и боли тех, кто выжил. И пришло удивление. Казалось, что попал на огромную съемочную площадку, на которой снимают фильм о начале войны. Вот только никаких камер и режиссера под зонтиком, окруженного кучей ассистентов, не наблюдалось. Зато сам поезд существенно отличался от того, в который я сел вчера на Витебском вокзале Санкт-Петербурга. Локомотив был разворочен прямым попаданием бомбы, но в том, что это паровоз, не было никаких сомнений. И вагоны мало походили на привычные – с обеих сторон виднелись наружные черные лестницы, по которым сейчас спускались те, кто не успел покинуть их во время штурмовки. Кроме паровоза, от бомб пострадали еще два вагона, остальные были прошиты пулеметным огнем. Огонь постепенно расползался по составу, и погасить его было нечем, да никто и не пытался.

Стряхнув с себя оцепенение, поднялся на ноги. С удивлением обнаружил по-прежнему зажатые в левой руке зубную щетку и тюбик пасты. Торопливо, пока никто не заметил ярких иностранных надписей, засунул их в карман к мыльнице и побежал к соседнему вагону, который уже занимался пламенем с одного конца. Нижняя ступенька стальной лестницы оказалась на высоте моего лица, а рост у меня выше среднего. Поэтому спуск на железнодорожную насыпь оказался труднопреодолимым препятствием для многих, и совсем непреодолимым для детей и раненых. Тут мой рост и габариты пришлись кстати. Оттеснив от лестницы старшего лейтенанта в гимнастерке без ремня, который выбрал себе задачу явно не по росту, я начал подхватывать становившихся на нижнюю ступеньку детей и передавать их дальше, у земли их подхватывали другие и спускали вниз по насыпи. Поразило поведение некоторых малышей – в то время как их ровесники размазывали по лицу слезы или орали в полный голос, эти оставались молчаливы и не по-детски серьезны.

Впрочем, детей оказалось немного, дальше пошли раненые. Кто-то в вагоне догадался завернуть тяжелораненых в простыни, и теперь мы со старлеем принимали их из вагона и передавали дальше. Разворачиваться с ранеными в узком проходе было неудобно, дело двигалось медленно, а огонь подбирался все ближе. К счастью, тяжелых оказалось всего трое, дальше пошли легкие, потом четверо оставшихся в вагоне женщин. Последними, без нашей помощи, посыпались на насыпь подгоняемые жаром мужчины.

Я уже заметил, что значительную часть пассажиров составляют военные, одни из них были в форме, видимо ехали в не пострадавших вагонах, некоторые даже с личным оружием. Другие щеголяли измазанными в грязи и копоти белыми нательными рубахами, зелеными или темно-синими бриджами и сапогами. Было много молодых парней лет двадцати, видимо, лейтенанты, направляющиеся в Брест после училищ. Организовались они довольно быстро, главный определился очень просто, у кого выше звание, тот и командует. Самым старшим оказался военный лет тридцати пяти, одетый почти по форме, но без фуражки. В черных петлицах с красной окантовкой три шпалы и какая-то эмблема – подполковник. Он быстро организовал помощь раненым, направил трех командиров в ближайшую деревню за подводами для них. Матери разобрали своих детей, но быстро выяснилось, что не у всех детей есть родители, а некоторые из родителей тщетно искали своих детей.

За этой человеческой трагедией я наблюдал несколько отстраненно. Умом я уже понимал, что это все наяву, но до конца поверить в это еще не получалось. Несколько раз ущипнул себя, но ничего не изменилось: светило солнце, потрескивали горящие вагоны, плакали дети, голосил кто-то из женщин, стонали раненые. Так я просидел минут десять, никто на меня не обращал внимания. Наконец решился, подошел к догорающему вагону, оглянулся, никто вроде не смотрит. Вытащил из кармана орластый паспорт и сунул его в краснеющие угли, проследил, чтобы он сгорел без остатка, туда же вытряхнул несуществующие здесь деньги и пластиковые карточки, туда же сунул и сам кошелек. Теперь ревизия одежды. Футболка белая, без каких-либо надписей, изнутри, конечно, есть ярлыки с надписями на импортных языках, но спороть их нечем, да и проделывать подобную операцию лучше подальше от посторонних глаз. Штаны черные спортивные с тремя полосками и надписью «adidas». Никуда не годится, но авось пронесет, надпись довольно мелкая, да и перемазаны штаны изрядно, а по надписи еще и дополнительно сажей пройдемся. Туфли известной фирмы никаких надписей, по крайней мере, снаружи, не несут, а через десяток километров по местной дороге и вовсе от местных изделий фабрики «Скороход» не отличишь. Зубную пасту и щетку пожалел, где их здесь найдешь? Отличные кварцевые часы швейцарской фирмы прячу в карман, где был паспорт.

Какая все-таки удивительная тварь – человек, к любым условиям приспособится. Еще час назад вполне успешный и обеспеченный человек ехал в Европу, а сейчас он сидит в одних штанах и футболке, без денег, без документов, да еще и перед накатывающимся валом немецкого вторжения. В том, что это 22 июня 1941 года, никаких сомнений не было, если только я не стал жертвой теракта или железнодорожной катастрофы и сейчас лежу в реанимации какой-нибудь белорусской больницы с лошадиной дозой наркоты в организме. Ладно, будем действовать исходя из того, что все это не наркотические глюки, а реально происходящие события.

Присмотревшись и несколько разобравшись в происходящем, с удивлением понял, что подполковник собирается направить уцелевших на юго-запад в сторону Бреста. Ну да, это ты такой умный и все знаешь, а у него свои резоны. Ох, не стоит лезть не в свое дело, но смотреть на отправляемых прямо в объятия вермахта женщин и детей было выше моих сил. Поднялся с насыпи и пошел к подполковнику.

– Извините, товарищ подполковник…

По крайней мере, с обращением «товарищ» проблем нет, сказывается советская закалка.

– Военинженер первого ранга, – поправил меня «подполковник».

Пробежал по мне глазами, распознал штатского и добавил.

– Что вы хотели?

– Почему вы направляете людей в сторону Бреста, ведь совсем недавно мы проехали достаточно крупную станцию, там нам могут оказать помощь.

Командир снизошел до объяснений.

– Недавно, это на поезде, а так до Ивацевичей километров пятнадцать. С таким табором раньше чем через шесть часов вы туда не доберетесь. А в сторону Бреста следующая станция совсем рядом.

– Мы совсем недавно пересекли дорогу, ведущую в Минск. Идти по ней легче, чем вдоль насыпи и есть возможность поймать попутный автотранспорт. К тому же из Ивацевичей можно уехать по железной дороге, а с той станции в ближайшее время поезда ходить не будут.

Киваю на уничтоженный взрывом паровоз, искореженные рельсы и воронку в насыпи. Военинженер находит контраргумент.

– Оттуда можно добраться до Бреста.

– Это вам надо в Брест. Нас бомбили немецкие самолеты и не исключено, что сейчас на границе идет бой. А вы хотите тащить женщин и детей в зону боевых действий? Навстречу новым налетам?

Кажется, дошло, после секундного размышления военный инженер первого ранга кивает и отдает команду:

– Всем гражданским идти в сторону Минска!

Несколько голосов дублируют команду, начинается шевеление, первые пешеходы потянулись на северо-восток. Мне тоже пора.

– Ни пуха, ни пера вам, товарищ военинженер.

– И вам…

– Инженер я, – представляюсь военному, – в командировку ехал.

– Понятно, – кивает военный, – и вам удачи.

Впереди меня идет женщина в летнем платье с двумя детьми, из вещей только женская сумка. Мальчику лет пять, и он идет сам, второго ребенка, похоже, девочку, женщина несет на руках. Вижу, как ей тяжело, поэтому догоняю и предлагаю помочь. Вижу внутреннюю борьбу в глазах женщины, но ребенка она мне отдает, это действительно девочка, ей около двух лет. Понимаю, я бы и сам засомневался, отдавать ли ребенка лысому, грязному громиле, возвышающемуся над ней на целую голову. Девочка весит килограммов десять, но длительное отсутствие серьезных физических нагрузок начинает быстро сказываться. Да и мальчик вскоре устает. Останавливаемся отдохнуть, мимо нас проезжают четыре телеги, сопровождаемые тремя командирами. У всех троих наганы в кобуре, знал инженер, кого посылать к местным куркулям.

– Скоро выйдем на дорогу, там легче будет, – пытаюсь ободрить ее.

– Пойдемте, – поднимается женщина.

Несмотря на сложившиеся обстоятельства, держится она хорошо. Вскоре действительно выходим на дорогу, ведущую в Ивацевичи, скорость немного возрастает, убаюканная девочка засыпает у меня на руках. Постепенно разговорились. Женщина представилась Верой Мефодьевной, землячкой из Ленинграда. Ехала с детьми к мужу, которого недавно перевели в Брест, к новому месту службы. Мальчика зовут Сашей, девочку Людмилой. Придерживаюсь своей легенды инженера, ехавшего в командировку. Опасаюсь засыпаться на незнании тогдашних реалий, но женщина больше озабочена судьбой мужа. На вопрос, уж не в гарнизоне ли Брестской крепости служит ее любимый капитан, получаю положительный ответ. Вряд ли она когда-либо вновь его увидит, но я стараюсь ободрить будущую, а может уже настоящую вдову, и плету, что все будет хорошо.

В первой же деревне беженцы – пока только я знаю, кто они такие – собираются около колодца. Здесь удается напиться и умыться, спрятанное в карман мыло оказывается очень кстати.

– Какое душистое! – удивляется Вера Мефодьевна.

Делаю зарубку на память, что даже мыло светить опасно. До Ивацевичей еще девять километров, это расстояние преодолеваем за четыре часа. По дороге нас обгоняют телеги с ранеными, нас никто больше не бомбит. Попутных машин не было, навстречу попались три телеги и военная полуторка. Водитель и красноармейцы в кузове смотрели с любопытством, но проскочили мимо, торопились. Впечатление такое, будто и нет никакой войны, до фронта километров восемьдесят, поэтому канонады не слышно. Но скоро немцы перемелют приграничные дивизии и стремительно рванут вперед. Минск они взяли на пятый день. Мы сейчас между Минском и Брестом, ближе к Бресту. Значит, завтра вечером или послезавтра утром немцы вполне могут быть здесь.

До Ивацевичей добираемся к трем часам после полудня. Поселок уже знает о начале войны из выступления Молотова. Толпа штурмует магазины, еще не громит, но с прилавков сметают все, что можно. Пока я прикидываю, что можно добыть в этой толпе, женщина вспоминает, что в местном вокзале должен быть буфет.

– А как у вас с деньгами? У меня совсем ничего.

Вера Мефодьевна успокоительно машет рукой. Мы, подхватив Сашеньку и Людочку, мчимся к железнодорожной станции, торопясь успеть раньше остальных. Успеваем, цены в станционном буфете кусаются. По моему совету она покупает три буханки ржаного хлеба, на ближайшее время это наша единственная пища. Один кирпич приговариваем сразу. Советские дети сорок первого не избалованы даже до начала войны, черный хлеб у них пошел без капризов. Оставив женщину с детьми в крохотном зале ожидания, пошел к начальнику станции выяснить возможность добраться до Минска. Первый попавшийся железнодорожник указал в сторону запасных путей. Там и нашелся коренастый дядька лет пятидесяти в фуражке с красным верхом. В момент появления он как раз гонял сцепщиков и маневровый паровоз, формируя эшелон на Минск. Узнав о появлении на станции двух с лишним сотен беженцев, дядька на секунду впал в уныние, но тут же нашел выход.

– Есть три порожних вагона. Подцепим их сейчас к эшелону. Пусть грузятся в них.

На русском он говорил чисто, видно не из местных, прислали с востока.

– Все не влезут, – возразил я.

Дядька пожал плечами, дескать, больше ничего придумать не могу.

– А на тормозные площадки остальных вагонов, на крыши, в конце концов?

– Не положено.

– А людей под бомбами оставлять положено? Там женщины и дети. А если немцы прорвутся?

Дядька посмотрел мне в глаза и согласился.

– Няхай. Иди в вокзал, скажи, пусть грузятся. Минут через сорок отправим.

Узнав об эшелоне на Минск, толпа ломанулась на запасные пути, чуть друг друга не передавили в дверях. Когда мы добрались до вагонов, двухосные теплушки уже были забиты. С трудом пристроил Веру с детьми на тормозную площадку одного из вагонов.

– Вера Мефодьевна, в Минске не задерживайтесь, сразу уезжайте в Москву или Ленинград, лучше в Москву.

– Но у меня мама в Ленинграде.

– Тогда как можно быстрее доберитесь до Ленинграда и… У вас есть родственники еще где-нибудь?

– В Архангельске. Родители мужа.

– Вот туда и уезжайте. Берите маму и уезжайте. Как можно скорее.

Из глаз женщины вдруг потекли слезы.

– Вы думаете? Неужели? Не может быть, нам же обещали…

– Я ничего не думаю, я беспокоюсь о вас и ваших детях. Сделайте, как я сказал. Обещаете?

Она часто закивала головой, вытирая с лица слезы.

– И помните, в Минске – ни одной лишней минуты. Первым же эшелоном на восток, куда угодно.

– А вы? – опомнилась женщина. – Разве вы не с нами?

– Я остаюсь, да и с местами уже туго.

Как я успел заметить, в эшелон набились не только беженцы из разбомбленного поезда, но и довольно много местных. То ли бегут, то ли используют возможность бесплатно прокатиться до столицы. Кому война, а кому… Ну ничего, фрицы выпишут вам обратный билет. А в мои планы столица Белорусской Советской Социалистической республики не входила. На минском вокзале такую подозрительную личность, как я, милиция мимо не пропустит. Не расстреляют, конечно, но «до выяснения» запрут точно, а там и «ролики» немецкие подоспеют. Поэтому остаюсь, в мутной прифронтовой водичке намного проще поймать чьи-нибудь документы для легализации, но и пулю можно поймать запросто, как от тех, так и от других. Сейчас я чужой, для всех.

– Спасибо вам за все. Вот, возьмите.

Вера протягивает мне одну из буханок.

– У вас же дети!

– Через несколько часов мы будем в Минске. А у вас нет ничего, вам нужнее. Берите, берите.

Я взял. Засвистел паровоз, дернулись вагоны и медленно покатились прочь от заката. Некоторое время я шел рядом, но вот эшелон ускорился, и я отстал. Помахал на прощание рукой. Больше я их никогда не видел. Надеюсь, Вера воспользовалась моим советом, и когда-нибудь мне это зачтется. Переночевать решил в опустевшем зале ожидания. Страшновато было идти куда-то на ночь глядя, да и вымотался сильно. Тем более что до следующего вечера немцы здесь вряд ли появятся. Расположился на пустой лавке не снимая обуви, вдруг сопрут, прижал хлеб к груди и мгновенно уснул. И снился мне горячий песок иностранного пляжа с зонтиками и шезлонгами, в запотевшем стакане холодный коктейль, тоже с зонтиком, а в соседнем шезлонге улыбается мне стройная загорелая девушка в бикини.

Ну не поминал я черта! Ей-богу не поминал! А он появился. В лице молоденького милицейского сержанта. Цинично растолкал меня, пока я глазами хлопал.

– Ваши документы!

Продрал я глаза, разогнал остатки столь приятного сна и с лавки поднялся. Вот тут сержант и осознал свою ошибку. Стоит перед ним небритый лысый громила, сантиметров на пятнадцать выше и килограммов на тридцать, а то и все сорок тяжелее, и, несмотря на появившийся животик, следы борцовской юности исчезли далеко не все. А он один, и наган в закрытой кобуре, и приемы самбо, что показывал им инструктор в школе милиции, уже как-то подзабылись. Да и не справиться ему со мной даже с помощью приемов, хоть и давненько я не тренировался, а просто массой задавлю. Про себя решаю, как только к кобуре потянется – начну.

– Нет у меня документов. В поезде сегодня все сгорело, и вещи, и документы.

– Тогда пройдемте…

Начинает сержант, но тут его перебивает подошедший железнодорожник с пропитанными маслом руками.

– Не чапай яго. Ен с цягника разбомбленного, я бачыв.

– Извините, – милиционер даже честь отдал, прежде чем уйти.

– Племяш мой, – поясняет железнодорожник, – яшчэ малады да дурны.

Воспользовавшись моментом, выпросил у заступника чистую тряпицу, в которой он носил на работу свой тормозок. Я в нее завернул хлеб. Железнодорожник еще хотел отсыпать мне махорки, но я отказался, не курю.

До утра меня больше не тревожили, а утром, умывшись водой из-под крана, я двинул на юго-восток, в Беловежскую пущу. Соревноваться в скорости с немецкими танками глупо, еще глупее встать у них на пути с голыми руками. Но мне проще, у меня есть выбор, в отличие от тех, кого скоро начнут кидать под эти танки с одной винтовкой на троих. И я ухожу в сторону, туда, где не только танки, но и пехота застрянет – в белорусское полесье. А я в летних туфельках авось пройду. В этих лесах начнут искать убежище десятки тысяч избежавших смерти и плена окруженцев и просто беженцев. Там таких «бездокументных» будет много, к ним привыкнут и будут мало обращать внимания. Попутно прикидываю, под кого из моих ныне живущих родственников можно закосить, но выходит, что не под кого. Нет подходящего по возрасту и полу.

С этими мыслями выхожу к шоссе Брест-Минск-Москва. Шоссе проходит южнее железной дороги, в километре от Ивацевичей. Движение по шоссе довольно интенсивное. По меркам начала сороковых. Для того, кто толкался в пробках на шоссе у Петербурга, такой трафик выглядит просто смешным. Мимо проходит батарея УСВ на конной тяге, ее обгоняет колонна из четырех полуторок, в кузовах какие-то зеленые ящики, а вдалеке уже видна голова пехотной колонны. Встречная полоса пока абсолютно пустая. После прохождения батареи перехожу шоссе и углубляюсь в лесной массив вместе с грунтовой дорогой. До пущи отсюда километров тридцать, надеюсь к вечеру до нее добраться. А с этой стороны Ивацевичей сплошные болота, не местному лучше с дороги не сворачивать. Я и не сворачиваю, я иду, иду и иду…

…Иду я уже третий день, в пущу углубился километров на сорок. На второй день пересек шоссейную и железную дороги, идущие с севера на юг, дороги никем не охранялись. О том, где нахожусь, имею весьма смутное представление, дороги постоянно петляют, стараюсь держать общее направление на восток. Постоянно мучают голод и жажда. Ночью к ним добавляется холод, несмотря на дневную жару, ночи довольно прохладные. Как ни странно, в этом краю болот найти проточную воду, которую можно пить, не так просто. Ручьи с приличной водой попадаются редко, сделать запас не в чем, вот и мучаюсь. Хлеб закончился к середине второго дня – как ни пытался растянуть удовольствие, а голод оказался сильнее. Из людей видел только местных пейзан, и то издалека. Очень надеюсь, что они меня не заметили. В деревни я не захожу, к хуторам не приближаюсь. Население здесь смешанное, польско-украинско-белорусское. Первых меньше, последних больше, но чужаков никто не жалует. Один раз видел немецкие самолеты, еще три раза только слышал, чьи – не знаю. Может, наши, может, немецкие. Если бы не эти самолеты, то, кажется, что войны и вовсе нет, сплошной пикник.

А между тем война есть. Ты ее не видишь, не слышишь, но она есть. И рано или поздно она до тебя доберется. Вот и сегодня она о себе напомнила. Напомнила гнусно, мерзко, но очень действенно напомнила, что никуда не исчезла и расслабляться нельзя. Почуяв приближение очередного хутора, я решил проявить к нему интерес, точнее проявить интерес к хуторскому огороду. Понимаю, рановато еще, но вдруг. Выйдя на окраину хутора, я сразу понял, что просто так отсюда не уйду. Ожидание еще одной холодной ночи в лесу быстро заглушило и страх попасться на банальной краже, и голос совести. Потому что на заборе висела она – телогрейка, она же фуфайка, она же ватник, классического черного цвета, как раз под мои штанишки. Ползу, попутно дернул несколько морковных стеблей. На то, что находилось под землей, не позарился даже мой оголодавший организм. Забор уже рядом.

Вот сука! Ну, может, конечно, и не сука, а кобель. Но тявкать начал в самый неподходящий момент, как настоящая сука, к тому же еще и мелкая. Я уже почти дотянулся до вожделенного предмета одежды. После первого тявка срываю телогрейку с забора и несусь к лесу. Выбираю просвет между деревьями и ныряю в него. Выстрел бухает, когда я уже проскочил первые деревья, пуля с треском входит в ствол дерева, что только добавляет мне прыти. Несусь как лось, спотыкаюсь и падаю, по лицу хлещут ветки куста. Падение смягчила прижатая к груди добыча, ушиб только локоть правой руки. Подскакиваю на четвереньки и вижу, обо что ударился локтем – винтовка. Да не какая-нибудь образца 1891/30, а блестящая воронением новенькая СВТ. В это время сзади бухает второй выстрел, но пули я не слышу. Подхватываю винтовку с телогрейкой и бегу дальше. При каждом шаге в левом кармане стучит мыльница, а в груди часто бухает сердце. Через полсотни метров просвет. Чуть в стороне от тропинки на спине лежит человек, точнее труп в красноармейской форме без пилотки, ремня и сапог. Гимнастерка на груди залита кровью в ней несколько дырок, на трупе и над ним туча мух.

Несусь дальше, но недалеко. Дыхалки хватило метров на пятьсот, опять падаю, уже сознательно, и жадно хватаю ртом воздух. Килограммов пять я за эти дни потерял, но еще десяток явно лишний. Минуты через три начинаю соображать. Погони вроде не слышно, уже хорошо. Бежал я по тропинке, так легче. А куда здесь может вести тропинка? Либо к другому хутору, либо в деревню. Поэтому сворачиваю с нее, ориентируюсь по солнцу и иду на восток. Еще через километр устраиваю привал, надо отдохнуть и осмотреть трофеи. Телогрейка чуть влажная, ее и повесили сушиться после стирки. Подозрительно осматриваю ткань, есть пара дыр, но явно не от пуль или штыка, похоже прежний хозяин просто за что-то зацепился.

Откладываю ватник и перехожу к винтовке. Видно, что совсем новая. Над казенной частью ствола выступ, сверху выбиты звезда и год – 1941. На том же выступе слева номер – СГ737. На ум приходит неуместная ассоциация с «Боингом». И тут я понимаю, как погиб тот красноармеец. Защелка магазина, как и положено, располагается за ним. Через десять секунд справляюсь с ней, и магазин оказывается у меня в руке. Так и есть – пустой. Тяну назад рукоятку затворной рамы, поддается, в казеннике тоже ничего нет. Силу приходится прикладывать чуть больше, чем в изделиях товарища Калашникова, который здесь даже еще не старший сержант. А может, просто показалось, давно оружие в руках не держал. Принюхиваюсь, нос едва улавливает запах сгоревшего пороха, стреляли как минимум сутки назад, а скорее даже больше, чем сутки. Парень, как и я, оголодал, потому и вышел к хутору с целью подкормиться. Но чем-то не понравился хозяевам, и пришлось ему бежать. За ним погнались. Он нырнул в тот же промежуток между деревьями, что и я, и также побежал по тропинке. Споткнулся о тот же корень. Падая, инстинктивно вытянул руки вперед, выпустив винтовку, которую держал в правой. Из-за падения дистанция между ним и преследователем сократилась, и как только он попал на открытое место, его подстрелили в спину. Потом перевернули и добили, может из винтовки, а может штыком. Ремень со штык-ножом и подсумками, а также сапоги забрали, в хозяйстве пригодятся. Труп бросили там же, мелким падальщикам тоже надо чем-то питаться. Недели через две-три от трупа ничего не останется, даже кости растащит зверье. А винтовку убийца не нашел, она отлетела в густую траву, сверху ее прикрыли ветки куста. Я бы рядом прошел и тоже не заметил. Даже если бы упал и не ударился об нее, то вскочил и побежал дальше, а она так и осталась лежать в траве под кустом.

Отпускаю рукоятку, и затвор послушно идет вперед. По вбитой во время срочной службы привычке нажимаю на спуск, но крючок не поддается. За спусковым крючком обнаруживается какая-то пимпа с дыркой. Инженерная мысль подсказывает, что это и есть предохранитель. Поворачиваю, жму – щелчок. Теперь более или менее понятно, предохранитель здесь блокирует только спуск, а затвор получается сам по себе. Размышляю, что делать с винтовкой. Гражданский без оружия, это одно, а такой же человек, но с винтовкой, уже совсем другое. Могут просто пристрелить, так, на всякий случай. Если немцы поймают, то шлангом уже не прикинешься. Со всех точек зрения от этой находки проблем много, а польза совсем неочевидна. Ну хоть бы патроны были, а так… Чего зря таскать эту железяку? Уговаривая себя, в глубине души прекрасно понимаю – раз уж эта игрушка попала в мои ручки загребущие, то хрен я ее из них выпущу. Хватит отдыхать, винтовку на правое плечо, телогрейку на левое. Генеральный курс – ост.

Первую ночь не стучал зубами от холода. Ватник, правда, довольно куцый, руки едва не по локоть торчат и на животе едва сходится, но мне он сейчас дороже костюма от Хуго Босса. Обошел по самому краю очередное болото и вышел к узкой дороге, накатанной тележными колесами. Вот тут вчерашняя находка мне и пригодилась. Услышав поскрипывание тележных колес, прячусь в придорожных кустах. Низкорослая, но упитанная лошадка бодро тащит пустую телегу, возница один и уже в возрасте. Не понравился мне этот дедок, но у него может быть еда. Не может такого быть, чтобы из деревни своей уехал, а пожрать не взял. Пропускаю телегу мимо и выхожу на дорогу, для всех она лесная и узкая, а для меня ой какая большая.

– Тормози, диду!

Дед не торопясь оборачивается, правая рука ложится на сено, подстеленное на дне телеги. Не нравится мне этот жест.

– Тормози, сказал! – добавляю в голос металла. – И руки держи на виду!

Ствол СВТ смотрит деду в грудь. Сам я сильно оброс за последние дни и в черном ватнике сильно похож на беглого зека.

– Стий, худоба!

Дед дергает вожжи, и лошадка послушно замирает.

– Жратвой поделись.

Дед сопит, вытягивает из-под доски, на которой сидит, узелок и подталкивает его на край телеги. Чтобы его взять, мне надо подойти вплотную. Делаю два шага и замечаю справа от возницы рукоять топора.

– Положи на землю.

Дед бросает взгляд исподлобья, но подчиняется. И все молча.

– Ехай давай.

– Цоб цобе!

Дед хлещет ни в чем не повинную лошаденку батогом, и та резво берет с места. Едва дождавшись исчезновения телеги за поворотом, бросаюсь к белой тряпице. Негусто, но и то хлеб, точнее четвертина домашнего каравая, очень небольшой кусок сала, луковица, щепотка соли в бумажке. Еще бутылка домашнего кваса, будет в чем хранить воду. Не удержавшись, тут же на дороге съедаю большую часть, остальное завязываю в узелок и иду дальше. Генеральный курс тот же.

Дебют в жанре гоп-стопа удался на славу. По крайней мере, завтрак себе я добыл. Но как стремительно вы катитесь вниз, господин, до недавнего времени законопослушный инженер, вчера была кража, сегодня – разбой. А завтра что? Мокрое дело? В таком темпе через неделю можно будет в расстрельную команду записываться. Впрочем, полный желудок остался глух к мукам совести.

К вечеру начал обходить по лесу довольно большую, по местным меркам, деревню. Пока обходил, начало темнеть, пора устраиваться на ночлег. Внезапно нос мой уловил запах дыма, и не просто дыма, а еще и с запахом… Интересно, это у меня на все нюх обострился или только на еду? Кто-то готовил себе ужин на костре. А кто может в такое время прятаться в лесу? Только окруженцы. Осторожно крадусь навстречу усиливающемуся запаху, уже видны сполохи огня. Однако красться по белорусскому лесу и дефилировать по Невскому – две большие разницы. Предательски трещит под ногой ветка, и тут же впереди защелкали затворы.

– Стой, кто идет!

Падаю за ближайшую кочку и отвечаю фразой из старого анекдота:

– Уже никто никуда не идет.

Они меня не видят, мешает наступившая темнота и слепящее пламя костра. Но стволы винтовок направлены в мою сторону, могут сдуру и пальнуть.

– Выходи с поднятыми руками, – командуют от костра.

– Иду, иду, только сразу не стреляйте.

СВТ оставляю за кочкой, сам, подняв руки, выхожу на освещенное место. Над костром висит большой котелок, явно не армейского вида. В нем, булькая, развариваются какие-то зерна. Окруженцев шестеро. Один продолжает лежать, видимо ранен. Из оставшейся пятерки один выглядит чуть постарше, похоже, он здесь главный. Остальная четверка коротко стрижена и по большей части лопоуха, не исключено, что весенний призыв этого года. В бою побывать уже успели, на это указывает и раненый, и вид красноармейцев. Но ремни и подсумки у всех на месте, без пилотки только один, оружие не бросили. Кстати, об оружии. Неприятно, оказывается, стоять перед пятью стволами, зная, что твоя жизнь сейчас измеряется холостым ходом любого из пяти спусковых крючков.

– Один я, – пробую успокоить красноармейцев.

Тот, что постарше, приближается ко мне, приглядывается и спрашивает:

– А ты, часом, не беглый?

Небритый, грязный, в черном ватнике, ночью по лесу шляется, кто такой? Правильный ответ – столичный инженер, техническая, так сказать, интеллигенция.

– Я не беглый, я беженец. С брестского поезда.

– А не врешь? – сомневается красноармеец.

– Документы в поезде сгорели, а насчет беглого…

Снимаю ватник и задираю футболку.

– Наколки видишь?

– Не вижу. В лагере, значит, не был. А в Брест зачем ехал?

Сейчас моя легенда должна пройти первую проверку. Рассказываю о своих приключениях, кивают и даже сочувствуют. Оружие опустили, один даже занялся кашей. Дует на ложку, пробует степень готовности. Не удержавшись, сожалеет:

– Еще бы соли сюда.

– Есть у меня соль! – прерываю свое повествование. – Я сейчас.

Возвращаюсь к кочке, за которой прятался, беру СВТ и дедов узелок. Винтовку держу за цевье, так, чтобы не спровоцировать окруженцев на стрельбу. При виде оружия меня снова берут на прицел.

– Да без патронов она.

Кладу СВТ на землю и отдаю кашевару соль, народ сразу веселеет.

– Откуда? – интересуется старший.

Рассказываю. Пока я говорю, он подносит СВТ к огню и оттягивает затвор. Убедившись в моих словах, кладет винтовку обратно. Когда я заканчиваю, он представляется:

– Федор. А на хуторах тут одни куркули сидят, запросто убить могут.

Разговор наш прерывается окончательной готовностью ужина. Его делят на семерых, всем поровну. Красноармейцы раскладывают свои порции, а мне отдают большой и закопченный котелок, но у меня даже ложки нет.

– Подожди, – предлагает Федор, – я тебе свою отдам.

Жду. Едва получив ложку, быстро расправляюсь с разваренной пшеницей. Соли мало, зато попадаются кусочки сала, где они его добыли, не спрашиваю. Наевшись, иду мыть посуду к ручью. Получив назад чистую ложку, Федор одобрительно кивает и начинает свой рассказ.

До войны их полк стоял в Селище. После начала войны полк пешим маршем выступил в направлении Барановичей. В поход вышли с указками и досками для занятий, но почти без патронов, без мин, без снарядов. 24 июня около 16 часов главные силы их дивизии, частично уже прошедшие Слоним, попали под фланговый удар немецких танков. В бою дивизия понесла большие потери и начала отступление на восток. Потрепанная дивизия, в том числе и их стрелковый полк, пыталась организовать оборону на рубеже реки Щара, но без боеприпасов удержаться не смогла. Немцы пошли дальше на Минск, а остатки дивизии рассеялись в окрестных лесах. Поначалу в их группе было больше сотни командиров и красноармейцев. Но за полтора дня она растаяла, как поздний снег под майским солнцем. Первыми начали исчезать призывники из западных областей, потом пропали капитан, младший политрук и два лейтенанта с двумя десятками красноармейцев, и пошло – поехало. Народ разбрелся кто куда, в основном в поисках продовольствия.

Вокруг старослужащего Федора собрались земляки-новобранцы. Все они были из одного района Псковской области, или как ее называли сейчас Псковского округа. Подвижность группы сковывал раненый, хоть и легко зацепило парня, а долго идти он не мог. Зерно и сало добыли в одной из деревень, хозяин не посмел отказать группе вооруженных людей. Но взяли по-божески, солдатский сидор пшеницы и добрый шмат сала. Теперь ждут, пока восстановится раненый земляк, и думают, куда податься дальше. Заполучив источник информации с высшим образованием, Федор намеревается использовать его по полной программе.

– Как ты думаешь, инженер, наши победят или немец верх возьмет?

– Думаю, наши.

– Ага, – тянет Федор. – А скоро?

– Думаю, что нет. Прошлую войну тоже хотели за полгода закончить, а она четыре года тянулась. Эта будет не меньше.

– Четыре года?!

Я и сам только начал осознавать всю серьезность этой цифры.

– Ладно, садитесь ближе, – обращаюсь к остальным, – я хоть и не цыганка, а судьбу дальнейшую вам нагадаю, точнее несколько судеб. А по какой дорожке идти, вы уже сами выберете.

– Ну, давай, гадай, – соглашается Федор.

Народ подтягивается ближе, даже раненый проявляет интерес.

– Первая дорога ведет на восток, к нашим. Только голову на ней сложить легче легкого. Пока здесь сплошного фронта нет, пройти до Днепра не проблема. Но там вас снова в строй и на передовую, а у пехотинца дожить до конца войны шанс невелик, а точнее считайте, что нет его.

Народ погружается в раздумья.

– Вторая дорожка ведет на запад, в немецкий плен. А плен для вас это смерть. От холода, от голода, от петли, от немецкой пули.

– Выходит, и там смерть, и там смерть. Так в чем же разница? – вклинивается один из красноармейцев.

– Разница в том, что на востоке смерть почетная, в бою, а на западе позорная, конечно, если сам сдался. На войне всякое бывает, только если доведется в плен попасть – сразу бегите. Пока силы есть – бегите. Иначе в лагере вас немцы все равно уморят.

– Да нешто они такие звери? – удивляется один из лопоухих. – Мамка рассказывала, что люди как люди. В восемнадцатом году у нас были, и ничего.

– Так это у вас другие немцы были.

– Какие другие? – удивляется лопоухий.

– У вас тогда были Вильгельмовы немцы, а сейчас к нам лезут Адольфовы. За двадцать лет многое поменяться успело. Вот их нынешняя политика. Немцам – гут, евреям – капут, русским тоже, а украинцам позже. Что такое гут и капут, переводить надо?

Молчат, немудреный стишок, ухвативший всю суть немецкой политики на оккупированных территориях, они приняли на веру без всяких сомнений.

– А еще дороги у нас есть? – спрашивает Федор.

– Есть, как не быть. Третья ведет вас на север. Только сейчас она закрыта, на ней бои идут и немцев много, не пройти. Но через месяц-полтора она откроется. А в родных краях у вас тоже два пути. Один в полицаи…

– Куда?

– В полицаи, немецкой власти прислуживать. Партизан ловить, односельчан своих грабить, немцам зад лизать.

– Тьфу, – плюется Федор.

– Не нравится? А некоторые пойдут, еще и с радостью. Только на этой дороге все равно смерть, наши придут – повесят. Но есть другая дорога – в партизаны. В землянке жить, мерзнуть, голодать, от немцев с полицаями бегать.

– А дома остаться можно? – опять влезает лопоухий.

– Можно, на некоторое время можно. Только потом все равно выбирать придется. Придут к тебе в дом полицаи и предложат: или к ним пойти, или к стенке встать.

– За что к стенке-то? – удивляется второй лопоухий.

– За службу в Красной армии.

Притихли, переваривают информацию.

– Четвертая дорога…

– На юг ведет, – перебивает Федор.

– Никуда не ведет. Нечего вам на юге делать, там вы чужие, впрочем, и здесь тоже. В партизаны или полицаи можно и здесь пойти. Лучше в партизаны, только чуть дальше на восток, за линию старой границы. Места там глухие, немцы сильно соваться не станут, а как достанут они народ по-настоящему, он в эти леса валом попрет. Только случится это не раньше чем через полгода. А как вы эти полгода продержитесь, я не знаю. Долго грабить хутора вам не позволят, да так и в банду превратиться недолго. Зато в партизанах шансов выжить больше, по крайней мере, в атаку на немецкие пулеметы ходить не придется. А наши придут – ты с немцами воевал, а не на печи сидел. Правда, потом тебя обратно в пехоту заберут, но до конца войны времени меньше останется, а шансов выжить – больше.

– По-твоему выходит – везде плохо будет. А хорошая дорога у тебя есть, инженер?

– Нет, – отвечаю, – и у меня нет, и у вас нет. Это война. На войне хороших дорог не бывает, все плохие, разве что в тылу сидеть и на продовольственном складе подъедаться, но вам это не грозит, и мне тоже.

– И что же ты нам посоветуешь?

Федор серьезен и напряжен, остальные притихли, ждут ответа.

– Ничего. У вас свои головы на плечах, ими и решайте.

После паузы слово берет Федор.

– Странный ты какой-то. Начальство, оно обычно все за тебя решить норовит, все посылает куда-то, а само не идет. А ты – сами решайте. Но за гадание твое – спасибо, прояснил кое-что. Ладно, земляки, давайте спать, утром еще помаракуем. Степан – ты первым на посту стоишь, дальше Ваня, Егор, Петр. Я – последним.

Оказывается, у них и караульная служба налажена, не ожидал. И обращаются друг к другу по именам. Городские бы кличек понавешали, на них бы и реагировали, а эти деревенские – по именам, хотя в родной деревне у каждого свое прозвище есть. С этими мыслями я засыпаю и первую, за все время здесь, ночь сплю спокойно.

Утро начинается с поддержания гигиены. Выясняется, что зубная щетка есть только у меня. Пока окруженцы готовят завтрак – ту же пшеницу с салом, но уже без соли, и обсуждают свою дальнейшую судьбу, решаю разобраться со своей находкой. Выпрашиваю у Федора шомпол с ершиком и масленку. Магазин снимаю быстро, а дальше дело не идет, не могу снять крышку ствольной коробки. Минут пять пытался, не получается. Аж злоба взяла, кандидатскую защитил, а с этой железякой не справлюсь? И ведь разобрался! Вперед, вперед ее надо двигать! Вперед до упора и вверх. Дальше пошло быстрее. Возвратный механизм снял без проблем, он похож на калашниковский, но только разборный. Раму с затвором назад и вверх. Готово. Теперь ствол можно почистить. Надраиваю его до зеркального блеска, Федор неодобрительно наблюдает за сверхнормативным расходом масла, но молчит. К газовому механизму подлезть не рискую, для этого надо снимать ствольные накладки. Ударно-спусковой механизм снять тоже не смог, а сверху к нему подбираться неудобно, но смазал как смог.

Только теперь, разглядывая разложенные на тряпице детали СВТ, я смог хоть немного оценить технический гений Михаила Тимофеевича. Мы, выросшие в эпоху АК и его потомков, не очень понимаем те дифирамбы, которые поют его создателю. Мы привыкли к нему, для нас «калаш» естественен, как воздух. Он был, когда мы пришли в этот мир, и останется после нашего ухода. И только те, кто успел послужить и повоевать с изделиями Мосина, Дегтярева, Токарева, Шпагина, Судаева, могут дать настоящую оценку автомату Калашникова. Понимаю, как непросто было Токареву – сделать полуавтоматическое оружие под мощный винтовочный патрон. Намного сложнее, чем под промежуточный. Получилось оно намного тяжелее, сложнее в изготовлении и эксплуатации, менее надежным, а тут еще и возможность заряжания из обойм трехлинейки. Собираю винтовку, вроде получилось, лишних деталей не осталось. Передернул затвор – работает, теперь бы попробовать зарядить.

– Федор, а Федор, – отвлекаю старшего от обсуждения.

– Чего?

– Патронами не богат?

Федор лезет в подсумок и достает две обоймы, я понимаю, что последние. Одну он протягивает мне, вторую кладет обратно.

– Спасибо, друг.

– Да ладно.

Вырезы под обойму в крышке ствольной коробки можно не искать, но с затвором пришлось повозиться. Я-то искал затворную задержку снаружи ствольной коробки, а она оказалась внутри! И на задержку затвор становится только при вставленном в винтовку пустом магазине! После того, как затвор остался, наконец, в заднем положении, вставил обойму в пазы. Нажал на патроны сверху, тр-р-р-р-р, и патроны оказались в магазине. Лихо! Пока запасных магазинов нет, придется пользоваться таким способом, где бы еще патроны взять. Пустую обойму теперь можно выбросить. Магазин долой, чтобы первый патрон из магазина не оказался в стволе, стрелять в ближайшее время не придется. А как вернуть затвор в переднее положение? Оказалось просто, оттянуть чуть назад и отпустить. Щелчок курка, магазин на место. Готово!

А тут и завтрак подоспел. Без соли невкусно, и пшеница на дне котелка подгорела, но выскребаю все до дна. Может, это вся моя еда на сегодня, а то и на завтра, привередничать не приходится. Когда я собираюсь идти мыть посуду, меня останавливает Федор.

– Оставь, я сам помою. Ты с нами или…

– Или. Я на восток. Человек я гражданский, и по возрасту в первую цепь меня уже не пошлют. А вы что решили?

– Мы тоже на восток, только до старой границы.

– В партизаны.

Он кивает.

– Тогда идем вместе.

Даже при наличии раненого в группе, скорость движения увеличивается. Теперь не надо обходить хутора и деревни, прятаться в лесу и избегать людей. И в местных деревнях, оказывается, живут нормальные люди. Точнее люди в них живут разные, есть, конечно, и всякая сволочь, но, как и везде, нормальных большинство. В одной из деревень нас кормят, всех семерых, еду приносят из трех разных домов. Приносят не под угрозой оружия, сами. Надо только знать, в какой дом обратиться. В богатом не дадут, если только не припугнуть оружием, в бедном и дали бы, но нечего. Надо обращаться к середнякам, но как определить их дома? Для меня они все достаточно убогие, но мои попутчики, выросшие в деревне, ориентируются безошибочно. В дорогу нам дают несколько караваев домашнего хлеба с изрядной примесью картофеля, а мне предлагают серую полотняную торбу. Беру с большой благодарностью, теперь не придется тащить свой скарб в узелке. Хозяин дома дарит мне деревянную ложку, невероятно ценный предмет в моем положении. Замечаю, что на шестой день пребывания здесь уже успел обрасти имуществом, эдак к Днепру на танке приеду.

Еще одно подтверждение преобладания хороших людей получаем несколько часов спустя. После полудня мы вышли на приличное шоссе, идущее с юга на север. Дорога, ведущая на восток от этого перекрестка, накатана только телегами, в одну колею. Пока обсуждаем, стоит ли попробовать свернуть на юг или на север, с севера приближается телега. В телеге две женщины, трое детей, узлы, возница идет рядом. Переговоры берет на себя Федор.

– Здорово, отец!

– Прывитанне, сынку! – отзывается возница.

По возрасту Федор вполне годится ему в сыновья.

– Скажи, куда это шоссе ведет?

– Туды, – мужик показывает в ту сторону, откуда приехал, – Слуцк будзе. Тольки вы туды не хадзице, у Старобине немцы. З учорашняга дня. Пакуль тольки курэй ловяць, на нас уваги ниякага не звяртаюць. Я вырашыв, ад граху, сямью у веску павезци.

– Спасибо, отец!

– Бывай здаровы, сынку.

Телега катит дальше, мы провожаем ее взглядом. Мало ли на Руси хороших людей, а вот встреча с ними всегда в радость. Сколько немцев в Старобине, мы даже не спросили, нам все равно. Сейчас для нас и одно отделение – много.

– Туда?

Указываю я на узкую грунтовку напротив нас, но, прежде чем Федор успевает ответить, кто-то из его земляков восклицает:

– Танки!

– Тихо! – рявкает Федор.

Все замирают. Лязг гусениц слышен уже довольно отчетливо. Нас буквально сдувает в лес на противоположную сторону шоссе.

– Стой! – останавливаюсь я. – А вдруг наши? Надо будет предупредить, удрать всегда успеем.

Прячемся в придорожных кустах. По мере приближения неведомой гусеничной техники у меня зарождаются сомнения не только в том, что это танки, но и в их множественном числе. Конечно, звук местной бронетехники мне незнаком, но уж больно напоминает обычный трактор. С той же дороги, по которой пришли мы, на перекресток действительно выезжает трактор, но не совсем обычный. Короткий, узкий и высокий, закрытая кабина сдвинута вперед до уровня радиаторной решетки, сзади прилеплен короткий кузовок, а на прицепе… Только когда глаза протер, заметил отличия. Закрытая брезентом пушка явно выше и не такая массивная, отсутствует щитовое прикрытие, а четырехколесная повозка имеет пружинную подвеску. Я такие только в Артиллерийском музее видел – полуавтоматическая зенитка восемьдесят пять мэмэ.

Окруженцы, радостные такие, на дорогу рванули. И чего обрадовались? Подумаешь, трактор с пушкой. Сцепка встала поперек шоссе, из кабины выбрались лейтенант-артиллерист и механик-водитель. Все сбежали, стоят руками машут, того и гляди, еще обниматься начнут, а раненому кто поможет? Только я. Эх, молодежь, молодежь. Когда наша парочка доковыляла до шоссе, там уже все решили.

– Лейтенант согласился нас подвезти! – радуется Федор.

Тут же выясняется, что посадке в транспортное средство никто их не учил. Погрузили раненого и полезли всей толпой вместе с винтовками. Здесь в моде больше пешие марши, передвижение на технике – роскошь. Дожидаюсь, пока все окажутся в кузове. Протягиваю Федору СВТ.

– Держи!

Без помех забираюсь сам, забираю винтовку обратно. В кузове кроме нас находятся четыре зеленых ящика. Поехали. Трактор ныряет на узкую дорогу, по кабине хлещут ветки. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, а едем плохо, скорость не больше десяти километров в час и трясет неимоверно. Тракторные тележки лишены всякой амортизации. Амортизатор он ведь денег стоит, да еще и сломаться может. Километров через пять раненому становится хуже. Федор стучит по кабине, трактор останавливается.

– Дальше мы пешком, товарищ лейтенант.

Хотя они и так уже почти пришли. Насколько я помню, в эту лесисто-болотистую местность немцы сунулись только один раз, весной сорок второго. Но как только армейские части были отправлены на фронт, здесь опять появился партизанский район, куда немцам и их прихвостням вход был заказан. А лейтенант мне нравится, с понятием, хоть на вид совсем пацан. Другой бы на его месте попытался построить окруженцев и аля-улю. А этот слова не сказал, понял, что дороги у них разные. За секунду принимаю решение.

– Товарищ, лейтенант! Разрешите обратиться.

Лейтенант оборачивается ко мне. Пересматриваю свою оценку, не «пацан», год, а то и два успел после училища прослужить.

– А вы кто?

О как? Вы! Объясняю, коротко не получается.

– И что вы хотите?

– Возьмите меня с собой.

Лейтенант бросает взгляд на надульник СВТ, торчащий над моим плечом, и задает только один вопрос:

– Патроны есть?

– Пять штук.

У лейтенанта наган в кобуре, водитель без оружия. Неожиданно лейтенант улыбается.

– Я лейтенант Костромитин, Сергей. Поехали.

Прощаюсь с окруженцами, пожимаю руки и лезу в кузов. Трактор дергает пушку и медленно набирает скорость, по кабине хлещут ветки. Поехали.

Глава 2

Пока трясусь в кузове, изучаю надписи на ящиках. Первая строчка: 85-52К оск. Здесь все понятно, восемьдесят пять – калибр в миллиметрах, с ним я угадал. Пятьдесят два ка – индекс орудия. Оск – осколочный, самый массовый снаряд для зенитной артиллерии среднего калибра. Вторая строка: 4 шт + +. Четыре штуки и два таинственных плюса. Всего, стало быть, шестнадцать. Снарядов к пушке у нас больше, чем патронов у всех троих, вместе взятых. В той же строке ближе к краю: 23-40-24. Совсем непонятно, могу только предположить, что сорок – это год выпуска. Третья строка: брутто 82 кг. Хренасе ящичек! На торце еще набор цифр: 46-23-40.

Видимо, сорок это действительно год, а остальные цифры – номер партии. И еще одна надпись АТ/80. Аммотол? Возможно. Надписи на всех ящиках совпадают, выходит, все они из одной партии, это хорошо, а вот то, что бронебойных нет, – плохо. Впрочем, в нашем положении количество снарядов роли не играет, пушка сама по себе не стреляет, ей расчет нужен, причем обученный. А нас только трое, и пока мы будем переводить пушку в боевое положение, нас самих несколько раз на ноль помножат.

Трактор проезжает несколько небольших деревень. Все дороги здесь проложены по деревенским улицам. Похоже, война пришла сюда вместе с нами. Люди провожают наш тягач взглядом, понимая, что не просто так занесло в их края такую технику. Между тем на самом большом доме в каждой деревне висит красный флаг. Отвык я уже от них, но придется привыкать заново и язык держать на привязи. Если в западных областях население привыкло к смене власти и особых эмоций от этого не испытывает, то здесь к советской власти привыкли и перемен не хотят.

В сумерках добираемся до деревни Новоселки. Деревня с таким названием есть практически в каждой области, а зачастую и не одна. Останавливаемся у дома с красным флагом. Лейтенант идет искать председателя сельсовета. Я тем временем знакомлюсь с водителем трактора.

– Петрович, – представляется он. – Вообще-то я Иван Петрович Семяхин, но все меня Петровичем зовут, даже товарищ лейтенант.

Петровичу двадцать четыре года, он закончил семилетку, что по меркам этого времени звучит гордо, и курсы трактористов. В армии служит третий год, все время механиком-водителем транспортного трактора СТЗ-5. Полк их входил в Барановичский бригадный район ПВО. Когда немецкие танки вышли на подступы к Барановичам, полк получил приказ передислоцироваться в Минск. Советский устав этого времени не предусматривал использование зенитной артиллерии среднего калибра для организации противотанковой обороны. Уходили в большой спешке, взяв минимум боеприпасов. Трактору Петровича не повезло – забарахлило магнето. С отставшим тягачом остался и командир огневого взвода лейтенант Костромитин. Поломка, в общем-то, пустяковая, на полчаса всех дел, но эти полчаса оказались роковыми. СТЗ уже почти готов был продолжить движение, когда на дороге появилась немецкая разведка. Расчет бросился к лесу. Немцы выпустили по бегущим не очень прицельную очередь и покатили дальше на Минск.

Стоящий на обочине тягач внимания немцев не привлек, на брошенную технику они уже насмотрелись, а движению по шоссе он не мешал. На это и обратил внимание лейтенант, правда, к тому времени около него остался один Петрович. Остальные стремительно растворились в зеленом массиве, и найти их не удалось. С наступлением темноты движение по шоссе прекратилось, и они рискнули вернуться к оставленной технике. Ремонт Петрович закончил на ощупь, буквально за минуту. СТЗ, не включая фар, добрался до первого поворота и свернул с шоссе вправо. Можно было поискать счастья на двух дорогах, ведущих на восток. Одна шла через Несвиж на Осиповичи, вторая через Слуцк к Бобруйску. Однако обе они шли по открытой местности, и неторопливый тягач мог стать легкой добычей для немецкой авиации. К тому же он не мог соперничать в скорости с немецкими танками. Поэтому и решил Костромитин проскочить теми дорогами, где танки не догонят и авиация не достанет. Так они оказались на том перекрестке, где мы их и встретили.

Петрович сильно горевал об утраченном карабине. Когда расчет драпанул в лес, карабин оставался в кабине. А когда вернулись, его уже не было. Все было на месте, а карабин таинственным образом исчез. Кто и когда прибрал его к рукам, ни Петрович, ни лейтенант не заметили. Повествование водителя было прервано появлением лейтенанта вместе с местным мужичком – председателем сельсовета. Тот сразу предложил.

– Хадзем да мяне. Хата у мяне вяликая, месца на усих хопиць.

– А тягач? – забеспокоился Петрович.

– Свае не крануты, а чужых у весцы няма, – успокоил его председатель.

Много ли нужно человеку для счастья? Крышу над головой, сытый живот и ощущение безопасности. Это для начала. Потом возможны варианты. Кому-то захочется зрелищ, кому-то выпить, а кому-то ба… пардон, женщину. Или мужика, если смотреть с точки зрения лучшей половины человечества. Ну и так далее. Постепенно список растет, и лишь немногие могут позволить себе иметь из этого списка все, или почти все. Вот тут-то эти почти все имеющие и обнаруживают, что обладание этим почти всем счастья отнюдь не гарантирует. Очень быстро наступает пресыщение, и они опять начинают искать радость жизни в самых простых вещах. Круг замыкается. Вот только подавляющее большинство так никогда его и не проходит, жизнь их обрывается, когда они еще пытаются найти свое счастье. А есть те, кто счастье находит и сходит с этого круга вечного поиска. Мы же сейчас находимся на самой нижней ступени, мы живые, сытые и довольные сидим за столом в председательской хате и добиваем большую миску картофельных драников, макая их в сметану.

После завтрака лейтенант делает мне замечание:

– Приведите себя в порядок. Вы же образованный человек, инженер. А вид у вас…

– Есть привести себя в порядок!

Попросил у Петровича опасную бритву, взбил в горячей воде мыльную пену и приступил. Сонные артерии мне удалось сохранить целыми, но остальная площадь покрылась изрядным количеством порезов. После бритья вид у меня, будто я подрался с котом или приставал к женщине с очень острыми ногтями, а она отчаянно сопротивлялась. Что вы хотите, первый раз имею дело с этим инструментом. Лучше бы не брился. Здесь никто понятия не имеет, что такое крем после бритья. Как они живут? Вместо крема делаю холодный компресс, чистая тряпка покрывается бурыми пятнами, но из некоторых порезов кровь продолжает идти. Петрович дает мне цилиндрик, именуемый квасцами. Замазываю порезы и присоединяюсь к Петровичу, копающемуся в потрохах своего СТЗ.

Тракторный двигатель производит на меня впечатление. Тяжелый, малооборотный, мощностью чуть больше полусотни дохленьких лошадок. Зато жрет все, вплоть до керосина и лигроина. У него даже баков два. Один, маленький, для бензина, на нем он заводится, а потом переходит на тяжелое топливо из большого бака. Всеядность двигатель компенсирует прожорливостью. С прицепленной пушкой расход запросто переваливает за двенадцать литров. Нет, не на привычные сто километров, а в час. Вот на этом расходе мы и погорели. Сунувшись в бак, Петрович вдруг заявил, что вчера при петлянии по полесским дорогам трактор сожрал слишком много и теперь топлива хватит еще километров на пятнадцать, от силы на двадцать. Лейтенант побежал к председателю, назад возвратились уже вдвоем.

– Няма у мяне газы, – разводит руками председатель. – Прайду па весцы, у людзей спытаю, можа и дасць хто.

Не перестает удивлять меня наш народ. То за копейку удавиться готовы, то последнюю рубаху снимают. Причем гадать, как поступят в конкретном случае, бесполезно, все равно ошибешься. Ведь немцы их керосином снабжать не будут, и они это прекрасно знают. Тем не менее несут. Несут в бидонах, в стеклянных бутылках, заткнутых пробками из старых газет, кто литр, кто пол-литра. Для нас каждый литр это еще один пройденный километр, а для них две-три недели освещенной по вечерам жизни. Потом они перейдут на лучину. И все ради спасения одной-единственной пушки. Причем десятки, если не сотни, таких же пушек стоят сейчас на обочинах дорог и брошенных огневых позициях, и никто не думает их спасать. А эту вот готовы спасать всем миром. Почему так происходит? Не понимаю. Всего набирается около пятнадцати литров.

– Праедзьце да Карпилавки, – советует председатель. – Да яе киламетрав трыццаць. Там есць МТС.

Тридцать километров это на грани, однако другого выхода нет. Благодарим людей за помощь и прощаемся с гостеприимными Новоселками. Теперь все наши дороги ведут в Карпиловку. До цели не дотянули километра три. Двигатель чихает и глохнет прямо посреди дороги, приехали. Оставляем Петровича с техникой и идем добывать горючее. Карпиловка это местный районный центр с атрибутами советской власти, положенными глубокой провинции. Нам приходится пройти пару бюрократических кругов, прежде чем мы становимся обладателями двух бидонов: десятилитрового, с керосином, и пятилитрового, с бензином. Даже не рискую предположить, какое октановое число у этой жидкости, но Петрович заливает все в СТЗ без колебаний. Похоже, этот двигатель будет работать и на флотском мазуте. В местной МТС нам доливают еще тридцать литров керосина. На большее щедрости райисполкома не хватает. Нас отправляют в Паричи, до которых еще тридцать километров, военная техника заправляется там из фондов тамошнего военкомата.

В Паричи добираемся уже вечером, расспросив местных жителей, находим военкомат. В военкомате у нас первым делом проверили документы. Точнее проверили у Костромитина с Петровичем, а мою бездокументную личность задержали и отвели на допрос. Винтовку я оставил Петровичу. Допрашивал старший лейтенант, местный военком. Прежде чем приступить к допросу, он спросил:

– Что у тебя с лицом?

– Это я побрился неудачно.

Дальше посыпались стандартные вопросы. Фамилия, имя, отчество? Год и место рождения? Партийность? Происхождение? В ответах стараюсь не врать, чтобы на мелочах не засыпаться. Наконец формальности закончены, начинаются вопросы по существу.

– Где твои документы?

– Сгорели вместе с вещами в поезде, двадцать второго июня.

– В каком поезде?

– Ленинград – Брест.

Стараюсь отвечать как можно короче.

– Цель поездки в Брест?

– Командировка.

– В какую организацию?

– Брестский энергокомбинат.

В какой форме работают местные энергетические организации, я уже выяснил.

– Цель командировки?

– Техническая помощь местным товарищам.

– Почему послали именно тебя?

– Это вопрос не ко мне. Пришла разнарядка из наркомата, начальство выбрало меня.

Если спросит, из какого наркомата – засыплюсь. Надо уводить допрос от этой скользкой темы.

– Я понимаю, товарищ старший лейтенант, что выгляжу подозрительно, и документов у меня нет, но поверьте…

– Да верю я тебе, верю, – неожиданно прерывает меня военком. – Вот потому, что выглядишь подозрительно, а документов у тебя нет, я тебе и верю.

Оказывается, сегодня утром в Паричах появилась полуторка. В кабине водитель и командир, в кузове несколько красноармейцев. В военкомате они получили продовольствие и заправили машину. Потом переправились на левый берег. Переправившись, напали на паромщика. Тот прыгнул в воду и сумел от них уйти. Тогда они попытались поджечь паром, закатив на него бочку с бензином, но горел тот плохо и пожар быстро потушили, переправа продолжила свою работу.

– Так вот у них все документы были в порядке. В полном порядке, не придерешься. Я сам проверял. Они, кстати, сейчас на левом берегу, там же, куда и вы собираетесь, поэтому осторожнее там.

– А нам всегда надо быть осторожными, товарищ старший лейтенант. У нас на троих два ствола и двенадцать патронов.

– Зато у вас пушка есть, – парирует военком, – с патронами туго, но что-нибудь найдем.

И тут мне в голову приходит гениальная мысль.

– Товарищ военком, а можно меня в Красную армию призвать?

– Тебя? – удивляется старший лейтенант. – Нельзя. Ты не житель нашего района, документов у тебя нет и возраст не призывной.

Минут десять уговариваю военкома, взывая к его чести, совести, долгу Родине и так далее. И ведь уломал. Главным фактором стало то, что сегодня начались бои за Бобруйск, а значит, в любой момент немцы могут прийти сюда, где никаких войск нет. Военком вызвал Костромитина.

– Ну что, лейтенант? Возьмешь к себе пополнение? – кивает на меня военком.

– Возьму, товарищ старший лейтенант.

– Ну, добро, ты пока иди, мы его сейчас оформим.

Решаю отжать ситуацию по максимуму.

– Товарищ старший лейтенант, если я уже боец Красной армии, то нельзя ли мне найти хоть какую-нибудь обувь.

Мои летние туфли с честью выдержали многокилометровый марш по лесным дорогам и бездорожью, но сейчас уже близки к развалу. Войдя в мое положение, военком отправляет на вещевой склад сержанта с приказом найти самые большие сапоги. Пока сержант ходит, я становлюсь обладателем шикарной справки о призыве меня в Красную армию. Фотографии на справке нет, зато стоит настоящая печать Паричского военкомата. В графе «Место назначения» значится «в распоряжение лейтенанта Костромитина». Теперь я с лейтенанта должен пылинки сдувать, он моя единственная легальная зацепка в этом времени. Сержант приносит отличные яловые сапоги, явно предназначенные для комсостава. Своего владельца они не нашли только благодаря своему размеру, не заносило в Паричи большеногих командиров.

– Сапоги принес? – интересуется военком у сержанта.

– Принес, товарищ старший лейтенант.

– А портянки где?

Сержант срывается с места, видно грозный военком в Паричах. Выйдя во двор, застаю там только закрытую брезентом пушку и лейтенанта с моей СВТ.

– А Петрович куда исчез?

– В МТС поехал. Что-то у него с коробкой, там обещали помочь с ремонтом.

Пока я переобуваюсь, меня находит военкоматовский сержант и передает мне караульную норму – пятнадцать патронов в трех обоймах. Костромитин расписывается в журнале. В Паричах мы задерживаемся еще на один день – ремонт нашего трактора затягивается. Хорошо, что сделан он на базе обычного сталинградского трактора, никаких проблем с ремонтом и запчасти можно найти даже в сельских МТС.

Пока наше орудие стоит во дворе военкомата, к нам то и дело подходят местные жители и спрашивают, чего это мы, зенитчики, не стреляем по немецким самолетам, изредка пролетающим над поселком. Лейтенант объясняет им, что у нас только два человека, а нужен полный расчет, что без ПУАЗО и дальномера стрельба одним орудием – бесполезный расход боеприпасов, а снарядов у нас всего шестнадцать штук. Наивный ты человек, лейтенант. Когда к нам с ехидным вопросом подкатывает очередной дедок, объяснения я беру на себя.

– Если мы стрелять начнем, то немцы нас обозначат как цель для своей авиации, и будут бомбить. Ты, дед, этого хочешь?

Не хочет. Паричи бомбили в первый же день войны. Точнее, бомбили это громко сказано. Видимо, паромная переправа в Паричах значилась у немцев резервной целью, и два самолета, не отбомбившихся по основной цели, сбросили бомбы на нее. В паром, естественно, не попали. Первая бомба полностью разрушила дом и убила всю проживавшую в нем семью, вторая взорвалась на улице, около пристани. Поселок получил наглядное представление о бомбежке с воздуха.

Переправляемся через Березину в последний день июня. Переправляемся в два приема, трактор вместе с пушкой для местного парома слишком тяжел. Сначала Петрович задним ходом загоняет пушку на паром, на левом берегу мы скатываем ее с парома вручную при помощи местных жителей. Вторым рейсом переправляем трактор и цепляем к нему орудие. Там же на переправе впервые встретились с беженцами. Некоторые просили Костромитина взять их с собой, лейтенант, добрая душа, согласился. Так моими соседями в кузове становится молодая еврейская семья. Пока тряслись по дороге на железнодорожную станцию Красный берег, разговорились.

Ефим Соломонович, сотрудник минской конторы, ведавшей государственными резервами, был командирован в Пинск. С собой он взял молодую жену, студентку минского медицинского института. Добраться до Пинска он решил через Брест, так было быстрее. Поезд Минск-Брест попал под удар немецкой авиации гораздо ближе к Бресту, чем мой, и люди, сумевшие покинуть поезд, уже через несколько часов оказались на оккупированной территории. Ефим и его жена стояли на обочине шоссе Брест-Минск, а мимо них шла колонна танков и мотопехоты. Там же, около шоссе, они спрятали два паспорта с еврейскими фамилиями и карточку кандидата в члены ВКП(б). За любой из этих документов немцы к стенке поставят без разговоров. А дальше начались скитания по дорогам белорусского полесья. Ефим Соломонович был уверен, что их путешествие скоро закончится. Ему только надо перебраться на левый берег Днепра, пристроить жену к дальним родственникам и явиться в районный военкомат для отправки на фронт. Утрата документов его не смущала, по роду своей деятельности он объездил практически всю Белоруссию и многих военкомов знал лично. В том, что немцев за Днепр не пустят, он был свято уверен. Переубеждать его я не стал, правоверный еврей-коммунист мог запросто стукануть куда надо о распространителе пораженческих настроений.

Немцев он ненавидел люто и по поводу их отношения к своему народу никаких иллюзий не испытывал. В Белоруссию успело перебраться некоторое количество польских евреев, и бесчинства, творимые немцами в отношении еврейского населения Польши, секретом для их белорусских соплеменников не являлись. Другое дело, что в отличие от моего собеседника, большая часть еврейского населения, особенно проживающего в глухой провинции, информации этой не верила. Они еще помнили немецкую оккупацию 1917-18 годов, когда никаких особых притеснений евреи не испытывали. Польская оккупация 1919-20 годов была для них гораздо более жесткой. Вот и сейчас они надеялись, что все обойдется, и все страшилки окажутся только слухами. Соломона и его жену изумлял и возмущал добровольный отказ соплеменников от эвакуации. Кстати, сами они внешне от местных жителей почти не отличались. Не сказал бы Ефим о своей национальности, я бы вовек не догадался. Одеты они были как местные жители, на голове у женщины была белая косынка, скрывающая курчавые волосы. У немцев были большие проблемы с выявлением лиц еврейской национальности. Для этого они использовали местных опознавателей, те хоть в паспорт и не смотрели, но никогда не ошибались.

До Красного берега добираемся к двум часам после полудня. В километре за станцией проходит дорога Бобруйск-Жлобин. Костромитин предлагает повернуть направо к Жлобину, я агитирую его продолжить движение прямо, на Рогачев. В качестве основного аргумента выдвигаю наличие хорошего шоссе, ведущего от Рогачева на восток, с небольшим уклонением к северу. Дескать, наличие такого шоссе позволит нам быстрее добраться до своих и дальше получить направление в зенитно-артиллерийскую часть. Лейтенант, в конце концов, не выдерживает и срывается:

– И далеко вы драпать собрались, товарищ инженер? До самого Урала? Или еще дальше?

Подобного рода заявления безнаказанными оставлять нельзя. Я тоже перехожу на повышенный тон:

– А какого ж тогда хрена, товарищ лейтенант, вы притащили сюда эту железяку аж из-под самых Барановичей? Надо было еще тогда, на Минском шоссе, дать немцам последний и решительный, у местных хотя бы керосин остался. Да и сейчас еще не поздно, поворачиваем налево, и на Бобруйск, там сейчас фрицев как грязи. Вот и врежем по ним всеми шестнадцатью. Вот только сомневаюсь, что хотя бы половину выпустить успеем.

Пока Костромитин ищет ответную аргументацию, усиливаю натиск:

– Уж если вы взялись спасать материальную часть, то спасайте ее до конца. В героев сыграть мы все еще успеем.

– Хорошо, – соглашается лейтенант, – черт с тобой, идем на Рогачев.

На самом деле, я помню, что Рогачев наши оставили без боя в самом начале июля, поэтому у нас есть шанс проскочить на левый берег, не ввязываясь в драку. Жлобин немцы взяли дней на десять позже, после серьезных боев. Попасть в Жлобинскую мясорубку мне вовсе не улыбается. А потом Днепр форсирует корпус Петровского и у нас появляется шанс остаться там надолго. К тому же, если застрянем в Жлобине, гарантированно попадаем в окружение, после знаменитого поворота Гудериана от Смоленска на юг во второй половине августа. А окружения мне категорически противопоказаны, я и так насквозь весь подозрительный. Но до этого времени у нас есть еще месяц, чтобы успеть проскочить за Рославль.

Едва наша сцепка свернула на Рогачевское шоссе и еще не успела проехать через железнодорожный переезд, как стало ясно – застряли мы тут надолго. По крайней мере, до завтрашнего утра точно. Проезд по мосту через Друть был перекрыт бдительным постом, проверяющим документы и досматривающим проходящую технику и подводы. Среди проверяющих мелькали зеленые фуражки. Перед постом скопилось огромное количество людей, подвод, запряженных лошадьми, гражданских и военных машин, тракторов. Если прилетят немцы, то… Но у немецких асов, видимо, хватало других целей, а мосты они пока не бомбили, наоборот пытались сохранить. Мосты были нужны их наступающим танкам. Этот район Рогачева был полностью отстроен уже после войны. Ни одного знакомого здания я, естественно, не увидел. Хорошо знакомое здание молочно-консервного комбината, слева от шоссе, также отсутствовало. Да и сам деревянный мост ничуть не напоминал виденное раньше железобетонное сооружение.

Через мост тек тоненький ручеек прошедших проверку. Я постарался прикинуть время прохождения и убедился, что преодолеть нам его сегодня явно не светит. Никогда не понимал задач подобных постов. Диверсантов и шпионов ловить? Не смешно. Сказочку про нержавеющую проволоку для скрепок мы слышали многократно. Но сами же и говорят, что на документах сыпался только один из десяти. Так что нормального шпиона этим бдительным товарищам поймать вряд ли удастся. Мост охранять? Ну, так охраняли бы, чего к людям зря цепляться. Тем более что оба моста скоро достанутся немцам абсолютно целыми. Может, они тут дезертиров выявляют? Но дезертир сюда точно не попрется, только если совсем тупой. А тот, кто поумнее, этот пост обойдет. Хотя я сильно сомневаюсь, что поимка десятка дезертиров стоит таких проблем для всех остальных. Но нам, с нашей сцепкой полной массой под десять тонн, другого пути нет, остается только ждать своей очереди.

СТЗ сворачивает на обочину, и Петрович глушит двигатель. Из кабины выбирается лейтенант.

– Говорил же, что на Жлобин нужно было идти!

Это уже в мой огород.

– А вы думаете, товарищ лейтенант, что там народа меньше будет?

Костромитин аж сплюнул с досады.

– Ну его к черту этот мост, пока до него ползти будем, все горючее спалим. Ждем до утра, авось утром народа меньше будет.

Предложение лейтенанта не лишено смысла, притока новых беженцев со стороны Бобруйского шоссе не наблюдается, а ночью кто-то вряд ли подтянется. За ночь толпа сильно уменьшится и к мосту мы должны проехать существенно быстрее. Вот только, насколько мне помнится, немцы заняли Рогачев в самых первых числах июля. Надеюсь, что действительно в первых числах, а не в самый первый день. Наши попутчики ждать не хотят, и мы расстаемся с ними.

С утра проскочить мост не удается – подводит техника. Из-за дрянного топлива засорился карбюратор, и Петрович, разобрав, чистит его. Я работаю на подхвате, подаю ключи, инструмент, держу какую-нибудь деталь, если надо. Наконец жиклер продут, мусор из поплавковой камеры убран, сам поплавок отрегулирован. СТЗ плюется сизым выхлопом, скрежещет включаемой передачей и, лязгая гусеницами, влезает в очередь, ведущую на мост. Наблюдаю за работой «зеленых фуражек», документы проверяют тщательно, неторопливо. Вот отогнали в сторону гражданскую полуторку, а пассажиров отправили дальше пешком. Машина остается у поста, видимо, мобилизовали в армию явочным порядком. Еще двоих отвели в ближайший от моста дом, видимо на дополнительную проверку. Один из них вернулся минут через десять, отдал пограничнику какую-то бумажку и продолжил путь, второй так и остался в доме.

Подходит и наша очередь, меня охватывает сильное беспокойство, прокатит ли моя справка из военкомата и хватит ли поручительства Костромитина, что я не шпион. Эти ребята на таких, как я, карьеру делают, чем больше подозрительных задержал, тем лучше показатели, начальство с благоволением смотрит. А мне сидеть «до выяснения». А что выяснится, еще неизвестно. Точнее известно, что ничего не выяснится. Нет меня в этом времени, точнее физически я есть, а по бумагам меня нет, нигде не числюсь. А без бумаги… И к стенке могут запросто поставить, так, на всякий случай, как сильно подозрительного. Мне даже штрафная рота не светит, да и нет их еще, почти через год появятся. И танки немецкие могут появиться здесь уже завтра, а вот с ними мне встречаться совсем уже не хочется.

СТЗ продвигается еще на десять метров. Теперь перед нами трехтонный ЗиС, телега, запряженная парой лошадей и забитая какими-то узлами, дальше мы. Справа и слева хлипкие ограждения, еще правее пропускают пешеходов. За нами набирается здоровенный хвост, от Бобруйска подходит новая техника, подводы, люди. Неожиданно по этой реке проходит продольная волна, и в ее колыхании я отчетливо различаю два слова «немцы» и «танки». Ошибся! Сегодня! Сегодня, в первый день июля! Я подскакиваю с ящика, стучу по кабине и воплю во всю глотку:

– Петрович! Гони!

Костромитин высовывается из дверцы, оценивает обстановку и принимает решение.

– Газуй влево!

Петрович дергает рычаги фрикционов, СТЗ прыгает вперед, дергая пушку и подминая под гусеницы задок телеги. Дико ржут кони, вопит возница, трещит дерево. Тягач, едва не намотав на гусеницы лошадей, ломает хлипкий барьер и вываливается на встречную полосу. Бросившиеся навстречу пограничники отскакивают в стороны, кто-то рвет с плеча винтовки. ЗиС сбивает самодельный шлагбаум из тонкой жердины и едва успевает проскочить на мост перед нами. СТЗ плюется выхлопом, ревет движком, со скрежетом включается повышенная передача, и наша скорость увеличивается километров до пятнадцати в час. Я оглядываюсь назад, толпа смела все заслоны, смяла охрану моста и бежит за нами. Какой-то красноармеец успел запрыгнуть на повозку и едет, держась за ствол пушки. Допроверялись. Страшно подумать, сколько народа передавят в этой охваченной паникой толпе.

Дамба, по которой идет дорога, ненамного шире моста, но Петрович выжимает из СТЗ все, что можно. Основную толпу мы обогнали, а те, кто проскочил раньше, освобождают дорогу, едва услышав лязг тракторных гусениц. До ближайших домов, за которыми можно укрыться, где-то около километра. Трактор проходит почти половину этого расстояния, когда на правом берегу Друти появляются немецкие танки, и не только они. Всего две «двойки» или даже «единицы», один гробообразный бронетранспортер, ну и мотоциклы там должны быть, хоть я их и не вижу. Немцы притормаживают на берегу, то ли хотят осмотреть мост на предмет наличия взрывчатки, то ли просто не торопятся врезаться в толпу, не успевшую проскочить через мост. Да и вообще, куда им торопиться? Никакого организованного сопротивления им здесь не окажут. Предупреждаю Костромитина:

– Товарищ лейтенант, немцы! Два танка!

Лейтенант высовывается из кабины, рассматривает правый берег и, убравшись обратно, что-то говорит Петровичу. Что именно, я не слышу, мешает рев двигателя и лязг гусениц. Мы уже почти добрались до крайних домов, когда трактор сворачивает вправо. Лучше бы влево, но там сразу за дорогой дамба круто обрывается, а справа есть ровная площадка. Позиция не самая удачная. Противник частично закрыт растущими на дамбе деревьями, а стрелять придется над самой дорогой. Людской поток течет буквально в десятке метров от дульного тормоза зенитки. Как только трактор останавливается, хватаюсь за снарядный ящик. Уй-е! Восемьдесят два килограмма! Тащу ящик волоком к заднему борту.

– Куда?! Стоять!

Лейтенант за шиворот ловит спрыгнувшего с пушки красноармейца и пинком придает ему ускорение к заднему борту СТЗ.

– Разгружай!

Вдвоем откидываем задний борт и начинаем снимать с кузова ящик. Костромитин и Петрович убирают стопоры, и пушка плюхается на грунт. Потом они стаскивают с пушки брезент. Подскакиваю к прицелу, несколько секунд рассматриваю конструкцию и проверяю его установки: боковое упреждение – ноль, устанавливаю прицел на дальность восемьсот метров. Плюхаюсь в кресло наводчика и заглядываю в окуляр оптической трубы. Темно как… Сдергиваю с прицела крышку и еще раз заглядываю в окуляр Четыре нити, и стрелка снизу, усиление оцениваю как пятикратное. Никаких ракурсных колец, это же не АЗП. Поворачиваю маховики вертикальной и горизонтальной наводки, по горизонтали все в порядке, а с вертикальной что-то не то, усилие на маховике уж больно маленькое. Опять кручу маховик, картинка в поле зрения оптической трубы поднимается. Смотрю на ствол, а он на месте стоит. Оборачиваюсь. Лейтенант специальным ключом меняет установку взрывателей. Сами взрыватели уже вкручены на место, а ведь положено перевозить их отдельно.

– Петрович, открой затвор! – командует лейтенант.

Однако с затвором у Петровича выходит заминка. Вместо положенной по нормативу минуты возимся уже три как минимум. Лейтенант заканчивает со снарядами и сам открывает затвор. Мельком бросает взгляд на прицел и досылает первый снаряд в казенник. Звон гильзы и лязг закрытого затвора.

– Готово!

Лучше бы Костромитину самому встать к прицелу, но работа заряжающего требует известной сноровки и опыта. Если поставить заряжающим меня или Петровича, то из-за неправильного досылания мы запросто можем заклинить затвор, да и установок взрывателя никто из нас не знает.

– Товарищ лейтенант, ствол не поднимается!

Лейтенант толкает механика к левой стороне орудия.

– Совмещай стрелки!

– Какие стрелки? – не понимает, чего от него хотят, Петрович.

– Вот эти.

Костромитин крутит маховик, и ствол идет вверх. Оказывается, здесь раздельные приводы наведения, что хорошо для зенитки и плохо для противотанковой пушки. Очень многое зависит от согласованности действий наводчиков. Лейтенант спрыгивает на землю. Кручу маховик, поле зрения в прицеле начинает поворачиваться, стрелка доходит до силуэта одного из танков, второй закрывает дерево. По нам никто не стреляет, похоже, просто не видят или не обращают внимания. Опускаю стрелку до нижнего обреза силуэта.

– Петрович, ты как?

– Готово.

– Огонь!

Выстрел! Г-гах! Мы все сразу глохнем, из окружающего мира исчезают все звуки. Тусклый трассер под острым углом пересекает дамбу и исчезает в яркой вспышке чуть ниже силуэта. Мимо! Надо было на тысячу прицел установить! Людей с дороги просто сдувает, хорошо, что основная масса успела проскочить, пока мы переводили пушку в боевое положение. Скорее чувствую, чем слышу, как лязгает затвор.

– Готово!

Подгоняю стрелку под верхний обрез силуэта.

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Звенит выброшенная гильза. Мимо! Немецкий танк спасают маленькие размеры.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Мимо! Да что ж за невезуха. Немцы уже обнаружили нашу позицию, даже вижу, как вспыхивает дульное пламя на башне танка. Четвертая попытка.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блямс!

– Е-есть! – ору не сдерживаясь.

Попали! Яркая вспышка – дульное пламя уже не вспыхивает на сером силуэте. В стрельбе наступает перерыв. Костромитин скручивает колпачки и устанавливает взрыватели в следующем ящике.

– Готово!

Оборачиваюсь к лейтенанту.

– Добьем?

Лейтенант кивает, и пятый снаряд мы всаживаем в уже подбитый танк. Хватит двух гранат этому фрицевскому недотанку.

– Пулемет! Десять метров от правого угла первой хаты.

И как лейтенант успел обнаружить? Я пулемет не вижу, но на всякий случай беру чуть выше уровня берега, помня о недостаточной дальности, установленной на прицеле.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Попали, не попали, но пулемет вроде затыкается.

– По мосту! – командует лейтенант.

Но я встаю с сиденья и выпрямляюсь.

– Ты что? – орет лейтенант, хватаясь за кобуру.

– Тебе надо, ты и стреляй, а я не могу!

Во-первых, мост виден плохо и попасть мы можем только в его настил под очень острым углом и при большом везении. Во-вторых, через мост продолжают перебираться отдельные беженцы, и стрелять в них я не могу. В-третьих, мост этот немцам не поможет. Через несколько дней, во время наступления корпуса Петровского, они сами его взорвут, как и мост через Днепр. Я просто беру и отворачиваюсь, стрелять в спину Костромитин не будет, не тот он человек. И по беженцам на мосту тоже не станет. Это он в горячке боя на такие «подвиги» был готов, а отойдет, самому стыдно будет. Лейтенант остыл, но стволом нагана в кобуру попал не сразу.

– Все! Сворачиваемся и уходим. А этот где?

Пока мы по танкам стреляли, прокатившийся на нашей пушке красноармеец успел слинять. Из боевого в походное положение пушку переводили минут пять, чтобы поднять пять тонн на высоту полуметра, пришлось попотеть, качая рукоятки механизмов. Закрепили ствол по-походному, брезент и ящик с двумя снарядами положили обратно в кузов. Забираясь в кузов, я увидел в заднем борту свеженькую дырку от пули, стало быть, пулемет все-таки был. И был он достаточно близок к цели. Тронулись. Немцы, получив по зубам, на берег не высовывались. А то! Восемьдесят пять миллиметров, это тебе не в углу навалено. Сила! СТЗ выбирается на дорогу, точнее уже на городскую улицу, и медленно торопится к мосту через Днепр.

На днепровском мосту основная масса людей уже проскочила на левый берег. На месте стальных коробчатых ферм и железобетонных опор, памятных по восьмидесятым, стоит деревянное сооружение. Днепр в районе Рогачева не широк, но быстр и полноводен. Вся дорога была усыпана следами поспешного бегства. Ну, хоть трупы на дороге не валяются. Стоп, накаркал. Два лежат у самого въезда на мост, толпа прошлась по ним и сейчас они напоминают тряпичных кукол, больших и грязных. Чуть дальше лежит еще один, девочки или маленькой женщины, не понять. Мы с лейтенантом оттаскиваем трупы в сторону, СТЗ осторожно пробирается по деревянному настилу, пушка переваливается на брошенных вещах.

За мостом через пойму Днепра дорога больше километра тянется по узкой дамбе. Далее дорога на Довск проходит по густому смешанному лесу. СТЗ ползет по дамбе, а я смотрю на удаляющийся Рогачев. После войны в нем останется, по-моему, единственное довоенное здание – краснокирпичный католический собор. Все остальное будет разрушено, а население почти полностью уничтожено. Большая часть городского населения – евреи. В восьмидесятые они исчезнут почти полностью. Те, кто пережил войну, уедут в Израиль.

Левобережный лес понемногу приближается, и мои мысли принимают другое направление. На следующий день после захвата Рогачева немецкая разведка попытается продвинуться по дороге на Довск, но получит отпор. А я как-то пока не вижу никого, кто, согласно исторической правде, будет этот отпор давать. И тут у меня рождается мысль. А что, если это и есть моя миссия. Точнее МИССИЯ, именно так, крупными буквами. Может, меня ради этого сюда и занесло. Остановлю фрицев, и сразу обратно, в квартиру с теплыми полами и модным унитазом, к машине, интернету, кредитным карточкам и прочим благам цивилизации. Можно и обратно в туалет скорого поезда, я согласен, даже без денег и паспорта, но лучше с ними.

Ерунда все это. Похоже, нет никакой миссии. Если здесь мне оторвут башку, то больше она не вырастет. Гейм, как говорится, овер. Но руки после Друти и моста через Днепр чешутся.

– Петрович, стой!

Из кабины высовывается Костромитин.

– Чего ты орешь?

– Вы посмотрите, товарищ лейтенант, какая шикарная позиция. Ну просто грех не воспользоваться.

Лейтенант достает бинокль и минуту рассматривает правый берег. Думает.

– Накроют нас здесь.

– Не успеют, товарищ лейтенант. Мы по-быстрому фрицев на дамбе гасим, пушку на колеса и ходу. А позицию справа от дороги устроим, туда трактор можно незаметно подогнать.

Лейтенант нацеливает бинокль на предлагаемую позицию.

– Не пойму я тебя, инженер, то ты до Урала бежать собирался, а сейчас вдруг решил в героя сыграть?

– А может, я и есть герой, товарищ лейтенант. Только старый, толстый и лысый.

– Вот это мы сейчас и проверим. Давай направо, Петрович.

Миссия моя проваливается, не успев начаться. Едва наша сцепка вползает на опушку леса, как мы замечаем нескольких красноармейцев, копающих стрелковые ячейки. Костромитин идет узнать, что это за часть. Возвращается очень быстро.

– Сто шестьдесят седьмая стрелковая дивизия, – сообщает лейтенант. – Дивизия свежая, в боях еще не бывала.

То, что дивизия кадровая и в боях еще не бывала, видно по внешнему виду красноармейцев и их экипировке. А еще я вижу, что красноармейцев здесь очень мало для прочной обороны. Стрелковые ячейки еще только начали копать, никаких инженерных заграждений нет, минные поля наверняка отсутствуют. Судя по всему, дивизия тонким слоем размазана по левому берегу Днепра и сосредоточенного удара немцев не выдержит, а прочность обороны в этом месте немцы обязательно проверят, я точно знаю. Костромитин выбирает позицию для зенитки, и мы начинаем копать. Правильная огневая позиция для 52-К это котлован пятиметрового диаметра и метровой глубины, плюс укрытие для расчета и ровик для ящиков со снарядами. Нам втроем, при наличии одной лопаты, за всю ночь с таким объемом не справиться. Поэтому укрытие и ровик упраздняем, размеры котлована ограничиваем длиной повозки и размахом боковых станин. Песчаная почва поддается легко, но одна лопата ограничивает скорость. Закончили, когда уже стемнело. Вижу, что к пехотинцам прибыла полевая кухня.

– Товарищ лейтенант, вот завтра мы будем все опасности предстоящего боя с пехотой делить. Так?

– Ну, так, – соглашается лейтенант. – Ты это к чему?

– К тому, что неплохо бы пехоте радости сегодняшнего ужина с нами разделить. А то как-то несправедливо получается. Вы им скажите, что завтра с голодухи у нас заряжающий снаряд не поднимет, и у наводчиков будут руки дрожать.

Пока лейтенант решает продовольственные проблемы, СТЗ спихивает орудие в котлован, я отцепляю тягач, и Петрович отгоняет его к дороге. Вдвоем откидываем боковые упоры, опускаем пушку на грунт и забиваем колья. В песок они входят легко, звонкие удары далеко разносятся в темной тишине днепровской поймы. Теперь начинаем горизонтирование. Петрович крутит домкраты, а я слежу за уровнями. Дело это несложное, но есть пара тонкостей. Во-первых, надо хорошо выровнять площадку, во-вторых, домкратами надо орудовать аккуратно, а то запросто можно пушку от грунта оторвать. В принципе, для стрельбы прямой наводкой можно и не горизонтировать, но я помню, как мы мазали на берегу Друти и предпочитаю перестраховаться.

Лейтенант приносит три котелка с перловой кашей. Терпеть не могу перловку, зато каша с мясом и соли в самый раз. Быстро наворачиваем перловку, и я несу котелки обратно на кухню. Когда возвращаюсь, Костромитин ползает по упорам, проверяя уровни, Петрович блаженно курит, сидя на повозке.

– Петрович, подъем. Щель копать будем.

– Какую щель? – удивляется Петрович.

– Половую, блин.

– ?!

Мой тонкий юмор пролетает мимо головы водителя, для него половая щель это щель в полу между досками, и никак иначе. А при чем здесь блины, он вообще не понял. Приходится объяснить, что такое щель и для чего она нужна на огневой позиции. Опять копаем.

Как только заканчиваем копать, Костромитин отзывает меня в сторону.

– Думаешь, завтра сунутся?

– Непременно, товарищ лейтенант.

– Я тоже так думаю, – говорит лейтенант и тут же подкидывает очередной вопрос: – А почему ты немцев фрицами называл?

– Одно из наиболее распространенных у них имен. Да какая разница, фрицы, гансы, иоганны или адольфы. Один черт.

– Тоже правильно, – соглашается Костромитин. – А в армии, говоришь, не служил?

– Не служил, товарищ лейтенант.

– И из пушки раньше не стрелял?

– Не стрелял.

– И документы у тебя сгорели.

– Сгорели.

Лейтенант держит паузу, видимо, ждет, что я продолжу, но я молчу. Наконец, он не выдерживает.

– Орудие отгоризонтировать штука нехитрая. Я даже готов поверить, что с механизмами наводки и установками прицела ты за десять секунд разобрался, все-таки человек с высшим образованием. Но из пушки ты раньше стрелял или, по крайней мере, на огневой позиции раньше был. Новобранцы первого выстрела всегда боятся, а ты даже ухом не повел. По этому поводу ничего сказать не хочешь?

– Не хочу, товарищ лейтенант.

Я упираюсь в свою версию и отступать от нее не намерен. Костромитин это понимает.

– Ну ладно. Кстати, ты на барабане углов какую дальность выставлял?

– Восемьсот.

– Восемьсот это дальность прямого выстрела, на восемьсот метров и меньше стрельба ведется с постоянной установкой прицела – шесть. А вообще ставится дальность до цели в гектометрах минус единица.

– Значит, фактически прицел стоял на девятьсот метров, а танк был еще дальше.

– Нет, просто стреляли снизу вверх, поэтому первый снаряд лег с недолетом.

– Спасибо за науку, товарищ лейтенант.

– Пожалуйста. Завтра посмотрим, пошла ли она тебе впрок.

Интересно, что он себе нафантазировал. Что я у белых в артиллерии служил? Или в лагере по пятьдесят восьмой сидел, а после начала войны сбежал? Отсюда и отсутствие блатных наколок, и отсутствие документов. А с артиллерией я мог и раньше познакомиться. Ладно, сейчас это не важно. Важно, сдаст меня лейтенант куда надо или нет.

Утром нас разбудила винтовочная стрельба. Солнце только начало разгонять ночную тьму. Стреляли где-то севернее, в районе Зборова. К винтовкам присоединился пулемет, потом затявкали пушки, скорее всего сорокапятимиллиметровые. А вот это они зря. Похоже, наши ущучили немецкую разведку в пойме Днепра и начали ее давить. Но зачем выдали позиции ПТО? Немцы ведь только этого и ждут. Вскоре все перекрыли взрывы снарядов и мин. Это уже фрицы с правого берега, своих вытаскивают и наши позиции давят. Позиции здесь, кстати, так себе, нормальные траншеи нынешним уставом не предусмотрены, понарыли отдельных ячеек и сидят в них как кроты. Стоп! А где танки? Согласно исторической правде мне обещаны были танки. И еще мотоциклы. Где они?

Когда сквозь притихшую канонаду донесся треск мотоциклетных двигателей и лязг танковых гусениц, я даже обрадовался. Не врет история, не врет! Точнее не во всем врет. Орудие заранее было наведено на дамбу, но пока в серой мути рассветных сумерек вижу только нечеткий размытый силуэт переднего танка. Над ухом лязгает затвор.

– Готово! – докладывает лейтенант, и тут же интересуется: – Какой прицел?

– Девять для начала. Но давай ближе подпустим.

В этих чертовых сумерках дистанцию правильно определить трудно, саму цель видно нечетко, я даже тип танка определить не могу. Но не «двойка», что-то более крупное.

– Давай, – соглашается Костромитин, – только я взрыватель на гранате уже выставил.

В этот момент у наших не выдерживают нервы, и слева по дамбе начинает стрелять противотанковый взвод. Подгоняю стрелку под середину силуэта. Чертовы сумерки! Как там наш второй наводчик?

– Петрович?

– Готово.

– Огонь!

Г-гах! Бьет пушка. Недолет. Лязг затвора.

– Готово!

– Прицел десять!

Лейтенант поворачивает маховичок.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Попадание! Мне кажется, что танк споткнулся и вроде начал пятиться назад.

– Готово!

Не уйдешь, сволочь!

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Попадание! С дамбы плюются огнем немецкие пулеметы, но, оглушенные выстрелами зенитки, мы не слышим цвирканья пуль.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Еще одно попадание. Танк уже замер. Противотанкисты тоже пристрелялись по нему, но их снарядики большого впечатления на танк не производят, особенно после наших попаданий. Мне кажется, что я вижу на дамбе темное пятно мотоцикла с пульсирующим огоньком дульного пламени.

– Готово!

Ловлю в прицел это пятно.

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Снаряд пролетает над дамбой и взрывается где-то за ней. Ниже надо брать, чертовы сумерки!

– Готово!

Мотоциклисты уже убираются на свой берег, в запале ловлю в прицел еще одно уходящее пятно.

– Огонь!

Г-гах! Блямс! Мимо. И тут я слышу звук. Я никогда не слышал его раньше, но сразу понял, что это такое.

– Ложи-и-ись!!!

Я одним прыжком достигаю щели, но первым туда попадает Петрович. Я падаю на него, сверху валится Костромитин. Бах! Бах! Бах! Бах! Сверху сыпется земля, ветки и листья. Точно бьют, гады. И как только они нашу позицию засекли в этих сумерках. Небольшой перерыв и снова. Бах! Бах! Бах! Бах! Минометный обстрел длился всего минуты две. Точнее целых две минуты. Две самых долгих минуты в моей жизни. Кажется, Петрович внизу бормочет молитву. Я бы тоже бормотал, если бы знал. Единственное, что помню: спаси и сохрани.

Когда все заканчивается, мы еще минуты три лежим неподвижно. Лежим и слушаем, но бой уже затихает. Или мы окончательно оглохли. Наконец, я не выдерживаю и пихаю лейтенанта.

– Слезай с меня, лейтенант, а то Петрович внизу задохнется.

Выбираюсь из щели вслед за Костромитиным, последним вылезает Петрович.

– В следующий раз щель в два раза глубже вырою, – обещает тракторист, – ей-богу. Нет, две щели. Одну себе, другую – вам.

– Все, отстрелялись.

Я поворачиваюсь к пушке. Лейтенант рассматривает пробитый осколком мины накатник, из него капает, стекая на землю, маслянистая жидкость. Действительно отстрелялись, противооткатные устройства можно отремонтировать только на заводе, либо найти артиллерийскую мастерскую, где есть новый накатник.

– Я за трактором, – оживляется Петрович.

– Давай, – соглашается лейтенант, – а мы пока пушку в походное переведем.

Вдвоем ставим пушку на колеса, закрепляем ствол и складываем упоры, я закрываю крышкой оптику. Чехол остался в кузовке СТЗ, надеюсь, его не сперли. Трактор задним ходом подкатывает к огневой. Цепляем пушку к СТЗ, лейтенант командует:

– Давай!

Трактор дергается, еле успеваю отскочить, а с другой стороны слышу вопль Костромитина:

– Стой!

Трактор замирает, и я перепрыгиваю через сцепку. Лейтенант лежит на боку между передним и задним колесными ходами. С виду цел, но если пятитонная пушка проехала ему по ноге, то он без этой ноги вполне может остаться. Вытягиваю лейтенанта из-под пушки.

– Где болит, лейтенант?

Тот слабо отбивается:

– Да нигде не болит, это я с перепуга вопил.

Оказывается, не успев убрать ногу из-под колеса, Сергей упал на бок, и переднее колесо частично вдавило жесткую подошву сапога в мягкий песчаный грунт, частично просто перескочило через нее, и сама нога не пострадала, как и сапог. Да, крепкие сапоги шьют для красных командиров.

– Поехали.

Лейтенант совсем не хромая бежит к трактору. Я лезу в кузов и плюхаюсь на брезент. Не сперли, и торба моя на месте. СТЗ выбирается на шоссе, разгоняется и через пару сотен метров тормозит. На шоссе стоит «эмка», возле нее начальство, не поймешь, в каких чинах. Но большое начальство, маленькому «эмки» не дают.

– Построились, – бросает Костромитин, выпрыгивая из кабины.

Мы с Петровичем, как можем, изображаем строй. Получается не очень. По лицу начальства вижу – не довольно. Лейтенант вытягивается, вскидывает руку к пилотке и начинает доклад.

– Товарищ дивизионный комиссар…

Это же считай почти генерал, нехреновое звание. Для такого звания комиссар, пожалуй, слишком молод. Доклад закончен. Комиссар недовольно морщится.

– Почему оставили позицию?

– Орудие было повреждено в результате минометного обстрела. Дальнейшая стрельба невозможна, нужен заводской ремонт.

Когда мы поспешно убирались с позиции, не до чехла было и дырка в накатнике видна во всей красе. Большое человеческое спасибо немецкому осколку, спас от неприятностей. С заводским ремонтом лейтенант, конечно, приврал, в любой мастерской накатник за пару часов поменяют.

– А это что за чучело?

Чучело это я. В куцем ватнике, яловых командирских сапогах и СВТ на правом плече. Однако чучелом меня уже лет тридцать не называли или еще тридцать лет вперед не назовут. Короче, отвык я от таких названий.

– Я не чучело, товарищ дивизионный комиссар, а инженер. В данный момент – красноармеец.

– Он два танка подбил, – вступается за меня лейтенант.

– Я видел только один.

– Первый был вчера, на переправе через Друть.

– Подбил?

Это вопрос ко мне.

– Так точно, товарищ дивизионный комиссар. Только не один я подбивал, весь расчет работал.

Начальство меняет гнев на милость.

– Молодец! Все вы молодцы. Если каждая наша пушка уничтожит по два немецких танка…

Пошло, поехало, комиссар оказался в своей стихии. Почтительно дослушиваем до конца. Почтительно, так сказать, внимаем.

– От лица командования объявляю вам благодарность!

– Служим трудовому народу!

Нестройно гаркаем мы, простите, не до строевой было. Комиссар жмет нам руки и направляется к своей «эмке».

– Пронесло, – шепчет Костромитин.

– Предписание, – шиплю я.

– Что? – не понимает лейтенант.

– Предписание у него возьми, на переформирование.

Наконец-то дошло.

– Товарищ дивизионный комиссар!

Костромин бросается вслед не успевшему далеко отойти начальству. Догоняет, вытягивается, излагает. Молодец, правильно излагает. Комиссар благосклонно кивает головой, потом достает блокнот и что-то пишет, долго пишет. Наконец, вырывает из блокнота листок и отдает лейтенанту. Тот опять тянется, козыряет, поворачивается кругом и рубит строевым. Артист!

Глава 3

Пушка – оружие коллективное. В этом мы убеждаемся, когда чистим ее ствол. Эту процедуру должен делать весь расчет, а нас только трое. Штатным банником для чистки никто не пользуется, для этого вокруг полно дерева. Выпиливаем чурбак походящего размера, из березы диаметром чуть меньше калибра ствола, обматываем его промасленными тряпками и пропихиваем в ствол. Через казенную часть чурбак проходит легко, а потом…

– И-и-и, раз! И-и-и, два!

А все Костромитин. Не может он, видите ли, в армейский штаб с грязной пушкой соваться. У него дырка в накатнике, точнее у пушки в накатнике, а он ее от грязи отмывает. Она же все равно под брезентом будет, а мы ее надраиваем как перед Парадом Победы. Да хрен бы с ним снаружи, так еще и изнутри. Как будто кто-то в ствол к нему заглядывать будет, точнее в пушечный ствол. Еще бы СТЗ гусеницы помыл. Кстати, был такой генерал, на стоянках заставлял танкистов гусеницы соляркой протирать, а чистоту лично пальчиком проверял. Аккуратист долбаный.

– И-и-и, раз! И-и-и, два!

Подумаешь, штаб армии. Этот штаб вторые сутки без войск сидит, его не сегодня, так завтра расформируют, а мы тут корячимся. Да мы же там на хрен никому не нужны, у штабных сейчас своих забот полные штаны, на кого цыкнут, а кого и чикнут. Целую армию про… потеряли.

– И-и-и, раз! И-и-и, два!

Да когда же он закончится, чертов ствол. Можно подумать, там генералы толпами ходят. А на комиссара я зря окрысился, подумаешь, речугу толкнул минут на десять. Работа у него такая. Это для меня штампы избитые, а лейтенант вроде даже проникся. Мы с пехотинцами у Днепра почти сутки простояли, а даже батальонного их не видели. А комиссар, как стрельба началась, примчался. В двухстах метрах от передовых ячеек находился.

– И-и-и, раз! И-и-и, два!

Наконец мы выбиваем чурбак из ствола. Лейтенант лезет рукой в ствол и находит его недостаточно чистым. Нашелся чистоплюй на мою лысую голову. Все по новой, обматываем чурбак тряпками, запихиваем в ствол.

– И-и-и, раз! И-и-и, два!

До штаба добираемся только к двум часам дня, зато с чистым орудийным стволом. А сами уже десять дней не мылись, несет от нас сейчас… Штаб расположился километрах в пяти от Днепра. Если фрицы узнают, артиллерией накроют запросто. Но у них сейчас другие заботы, к Днепру вышли передовые танковые части, а пехота и все снабжение отстало на неделю минимум. Поэтому с боеприпасами у них негусто. На въезде в деревню нас проверяют, но комиссарская бумажка открывает нам дорогу. СТЗ ставим подальше от глаз начальства, и лейтенант убегает за предписанием. Петрович курит, а я просто греюсь на солнышке. И тут мне в голову приходит мысль, точнее мыслища.

– Петрович, у тебя белая краска есть?

– Нет, вообще никакой нет. А зачем тебе?

– Звездочки хочу нарисовать, по числу подбитых танков.

– Здорово, – оживляется механик, – а где рисовать будем.

– На стволе, естественно. Слева танки, справа самолеты. Только краски-то все равно нет.

– Для такого дела найдем, – обещает Петрович. – При штабе всякой шоферни хватает, у кого-нибудь одолжим.

Минут через десять механик возвращается с литровой банкой белой масляной краски. Теперь встает проблема бумаги, Петрович бежит за ней. Когда появляется бумага, то оказывается, что нет ножниц. Добро пожаловать в мир тотального дефицита, усугубленного войной. В конце концов, вдохновленный идеей механик жертвует своей бритвой, и я вырезаю из бумаги трафарет. Ничего получилось, терпимо. Аккуратно, тампончиком рисуем звездочки, Петрович даже дыхание затаил. Осторожно снимаю трафарет со второй звездочки. Механик в восторге.

– Здорово, – выдыхает он, – теперь сразу видно – едет героический расчет.

Дай ему волю, он бы и накатник пробитый не менял, тоже наглядное свидетельство опасностей ратного труда, перенесенного Петровичем.

– Слушай, а может, на тягаче тоже нарисуем?

– Обязательно нарисуем, как только ты своим трактором немецкий танк раздавишь, так сразу и нарисуем.

– Это что вы тут рисовать собрались?

Сзади незаметно подошел Костромитин.

– А это что за художества на боевом орудии?

– Звездочки, товарищ лейтенант, по числу подбитых танков. Пусть все видят.

– А вы от скромности не умрете, товарищ инженер.

– Так ведь сам себя не похвалишь, другие не заметят. Да вы на грудь мою посмотрите, товарищ лейтенант.

– И что такого особенного на твоей груди?

– Размеры. Представляете, сколько орденов на ней поместится.

Такой незатейливый юмор находит понимание, оба от души смеются. Да и вообще нравы здесь намного проще, чем в наше время.

– Пусть остаются, – соглашается лейтенант, – но вообще-то не положено. Я тут, кстати, у штабных справочку взял, насчет подбитых танков.

– Но комиссар только один видел, – удивляюсь я.

– Штаб без войск остался, трясутся все как заячьи хвосты, они мне не два, а целую танковую роту могли вписать, сейчас им все равно.

– А куда нас направили, товарищ лейтенант? – интересуется Петрович.

– Я хотел обратно в наш полк, но никто не знает, где он находится. Хотели в армейский озад…

– В чей зад? – удивленно переспрашиваю я.

– Не в зад, а в Озад, – поправляет меня Костромитин и поясняет: – Отдельный зенитный артиллерийский дивизион армейского подчинения. Но там только тридцатисемимиллиметровые зенитки остались, и ремонтной базы нет.

Тут и так в дерьме по уши, а тебя еще в какой-то зад послать пытаются. Между тем лейтенант продолжил:

– Поэтому нас направили в штаб фронта, оттуда направят в запасной полк.

А вот это уже не зад, это даже не полная задница, а просто необъятная.

– Товарищ лейтенант, а нельзя ли нас послать куда-нибудь в другое место.

– Во-первых, нас не посылают, направляют. Во-вторых, в какое такое место вы собрались? И, в-третьих, отсюда идет только одна дорога, и идет она через Довск, где и находится штаб Западного фронта.

А то я не знаю, где находится этот чертов штаб. Я даже знаю, что сделают с некоторыми обитателями этого штаба буквально через пару дней. Поэтому мне очень не хочется попадать туда, особенно в ближайшие дни. Но, видимо, после подаренной улыбки продажная девка Фортуна окончательно повернулась ко мне задом.

– В машину!

Командует лейтенант, и мы трясемся на свидание к своей судьбе. Точной даты ареста Павлова я не помню. То ли третьего, то ли четвертого. А может пятого? Один раз я уже не угадал. Для расправы над руководством Западного фронта товарищ Сталин пришлет своего личного контролера – Льва Захаровича Мехлиса, стукача всесоюзного масштаба. Пожалуй, единственное, что хорошо получалось у Левы Мехлиса, так это слепить расстрельный донос на пустом месте. Как только он начинал действовать самостоятельно, дело заканчивалось такой кровищей и такими провалами, что после сорок второго хозяин своей шестерке воли уже не давал. Впрочем, думаю, что в данном случае возмездие было все-таки справедливым, хотя и слишком уж избирательным. Кирпоносу «повезло», а Павлову и его помощникам пришлось ответить за разгром вверенных ему войск. Надо было пойти дальше и Жукова с Тимошенко привлечь, но, видимо, товарищ Сталин не был уверен, что пришедшие им на смену наломают меньше дров. Ему виднее, свой генералитет он знает лучше меня.

А между тем зарождается мыслишка: а может, это и есть твой шанс, твоя миссия? Мехлис это кратчайший путь наверх, возможность донести до хозяйских ушей предупреждение о страшной катастрофе. До нее еще полтора месяца, еще можно все переиграть и спасти сотни тысяч. Трактор скачет на какой-то колдобине, и я больно бьюсь локтем о борт. Руку как будто пронзает электрическим током, а в голове наступает прояснение. К кому бежать собрался? К Леве? К Мехлису? Он же типичный сталинский чиновник, самое страшное для него – вызвать неудовольствие хозяина. Итак, моделируем ситуацию. Предположим, что я добрался до Мехлиса, что маловероятно. Допустим, он даже согласился меня выслушать, что уже совсем невероятно. И скажем, он мне поверил, что звучит как полный абсурд. Что дальше сделает Мехлис? Доложит Сталину? Как бы не так. С непроверенной информацией он к нему не сунется, начнет проверять. А что ему скажут «эксперты» в лице красных генералов? Они скажут, что их героическими усилиями вторая танковая группа обескровлена, ее материальная часть изношена и ни к каким наступательным действиям она решительно не способна. А скоро они подлеца Гудериана вообще за Неман выкинут. И что будет, когда Гудериан повернет на юг? Шлепнут меня, чтобы не болтал много. Если Сталин узнает, что было предупреждение, а они его проигнорировали – по головке не погладит, главным образом за недонесение ценной информации до своих ушей.

А то, думаете, их не предупреждали? Были умные люди, видели, как нависает танковая группа немцев над флангом Киевской группировки. И не просто видели, они писали. Только генералы наши все проигнорировали, самыми умными себя считали. И даже если каким-то чудом удастся Киевскую катастрофу предотвратить, то они тут же устроят новую. И будет вместо Киевской какая-нибудь Харьковская или Днепропетровская катастрофа. И про них я уже ничего сказать не смогу. Да мало ли их было и еще будет, пусть и не в таких масштабах. А им на все наплевать, они еще только «учатся» воевать. Интересно, чем они до этого занимались. Таким образом, уговариваю я свою совесть. Будем надеяться, что такая мелочь, как мы, не привлечет внимания нового командования фронта.

Как оказалось, где находится штаб фронта, я не знал, и никто не знал. В Довске находился только бывший командующий фронтом, отстраненный от должности два дня назад, еще тридцатого июня. Куда двигаться дальше, неясно. Пока к своим добирались, все было понятно, а в собственном тылу неисправная зенитка с неполным расчетом никому оказалась не нужна. В конце концов, кто-то подсказал Костромитину, что всех зенитчиков, отставших от своих частей, направляют в Брянск. Мною эта идея оказалась горячо поддержана, до Брянска немцы доберутся нескоро, есть время оглядеться и возможность легализоваться.

До Брянска около двухсот пятидесяти километров, если ехать через Рославль. Это расстояние мы прошли почти за пять суток, дважды подводила техника. С топливом проблем не было, как и с продовольствием. Документы проверяли несколько раз, но только у лейтенанта. Как оказалось, таких как я бездокументных призывников в тылах Западного фронта болталось немало. Когда Минск уже был захвачен, туда продолжали направлять эшелоны с призывным контингентом, согласно довоенным планам.

Брянск оказался довольно крупным городом, промышленным центром и узлом железных дорог. В комендатуре нас направляют в запасной зенитный артиллерийский полк. В первый раз за две недели мы получаем возможность помыться. Я уже стал думать, что горячая вода в СССР существует только в виде кипятка на железнодорожных станциях. Оказывается, нет, есть еще бани. Народа в бане мало, и я моюсь сразу в трех шайках. Какое счастье, что можно набрать целую шайку воды из двух кранов и опрокинуть ее на себя. А потом сделать это еще раз и еще. На этом прелести жизни заканчиваются. Мы получаем новое обмундирование. Давно забытые кальсоны на завязках, нательные рубахи, гимнастерки с шароварами и пилотки. Материал гимнастерки по шершавости может соперничать с наждачной бумагой.

– Ничего, – утешает меня Петрович, – обомнется, да и привыкнешь. Все привыкают.

– Ага, – соглашаюсь я, – как к чесотке.

Теперь надо пришить черные петлицы с красной окантовкой, прикрепить к ним эмблемы рода войск. Сами артиллерийские эмблемы за последующие полвека практически не изменились. Прикалываю к пилотке звездочку, затягиваю ремень и возвращаюсь на вещевой склад.

– Ну нет у меня подсумков, – клянется вещевой старшина.

Но я ему почему-то не верю.

– Так что же мне патроны в карманах таскать. Вот попадусь командиру полка и объясню ему, что один куркуль на складе подсумки зажал.

После короткой дискуссии один подсумок все-таки находится, и я опять иду в баню. Здесь меня уже ждут.

– Пошли быстрее.

– Куда?

– В строевой отдел, – отвечает лейтенант.

– Стоп.

Я притормаживаю остальных и оглядываюсь по сторонам, вроде никто не может нас слышать.

– Значит, так, в разговоре с кадровиками таких слов, как «окружение» и «оккупированная территория», употреблять нельзя.

– Так мы и не были в окружении, – удивляется Петрович.

– Правильно, – подтверждаю я, – не были. Мы все время двигались по не оккупированной территории и немцев в глаза не видели.

– А на Минском шоссе? – опять удивляется механик.

– Не было там никаких немцев, не было и все. Вы закончили ремонт и, понимая, что от танков все равно не уйти, свернули с шоссе еще до их появления. И на этом стойте насмерть.

Костромитин смотрит на меня очень пристально, смотрит и молчит. Ну хоть кивни, лейтенант. Петрович смотрит на командира и ждет, что скажет он.

– Ты думаешь, так будет лучше? – наконец спрашивает он.

– Я не думаю, я знаю. Ляпнете про немцев – потом не отмоетесь, всю оставшуюся жизнь будете на подозрении. И я вместе с вами.

– А расчет?

– Не было никакого расчета. Вы пушку из ремонта везли, без расчета.

– Завремся, – сомневается лейтенант.

– Ничего, пытать вас никто не будет, и проверить ничего не смогут. А в крайнем случае у нас справка о подбитых танках есть, причем из армейского штаба.

– Хорошо, – соглашается Костромитин, – давай так и сделаем.

Беседовал со мной старший лейтенант из штабных. Назвать это допросом язык не повернется, хотя кое-что старшой записывал. У меня создалось впечатление, что ему все по барабану, подобные истории за день он выслушивал не один раз, а может, и не один десяток раз. Только справка из Паричского военкомата вызвала у него удивление.

– Вы же не подлежите призыву.

– А куда мне было деваться? Считайте меня добровольцем.

Когда дошли до первого боя, лейтенант удивился еще раз:

– Вот так просто встали к прицелу и сразу попали?

– Ну не сразу, а только четвертым снарядом. Да и пушка ваша не бог весть какая техническая задача, а у меня восемнадцать лет стажа на инженерных должностях. На зрение не жалуюсь. Механик тоже в первый раз стрелки совмещал, и ничего, справился.

– А кто, кроме вас троих, может подтвердить уничтожение немецкого танка?

– У лейтенанта справка есть из штаба армии, только танков там два, второй мы на переправе через Днепр подбили.

Старшой вышел, оставив меня одного. Вернулся через несколько минут.

– Даже не знаю, что с вами делать. Хотите, мы вас демобилизуем, и даже проездные документы в Ленинград оформим?

– Не хочу. Я еще с немецкими стервятниками не поквитался за эшелон разбомбленный, за женщин, за детишек убитых. В истребители меня точно не возьмут, так я их с земли достану. Вы только от прицела меня не убирайте, товарищ старший лейтенант.

– Это уже ваш новый комбат будет решать. А хотите, мы вас при штабе полка оставим, должность подходящую подберем, а там придет из Ленинграда подтверждение, звание среднего командира получите.

Ага, придет подтверждение, щас-с! И не только потому, что нечего подтверждать, но и потому, что не до подтверждений будет в ближайшее время в Ленинграде. Да и этот полк скоро в очередном котле свариться может.

– Спасибо за предложение, товарищ старший лейтенант, но я все-таки хочу на фрицев через оптическую трубу еще раз взглянуть.

– Как вы сказали? На фрицев?

– На фрицев. Это одно из наиболее распространенных у них имен. Да какая разница, как их называть. Фрицы, гансы, адольфы. Один черт.

– Ладно, идите, – машет рукой лейтенант.

Когда я оказываюсь в коридоре, Костромитин с Петровичем уже ждут меня там.

– Ну как?

– Нормально. А у вас.

– Да вроде все гладко прошло.

– Вот и хорошо, – подвожу я итог, – пошли столовую искать.

У нас на троих только один котелок, поэтому раздающий валит в него тройную порцию. Мы едим пшенную кашу с «машинным» маслом, по очереди черпая ее из котелка Петровича. Впрочем, мы не одни такие, кто-то утратил свое имущество при отступлении, кто-то и вовсе его не успел получить. На вкус каша весьма мерзкая, а порция маленькая. На таком питании, без приварка, можно только медленно загнуться. Выход один – отправка в действующую армию. Видимо, на этом и строится расчет, чтобы в тылу надолго не засиживались. После ужина мы идем устраиваться в казарму.

Казарма этого полка от привычной советской казармы, в которой я провел далеко не лучшие годы своей жизни, отличалась, как студенческая общага от четырехзвездочной гостиницы. Длинное помещение с деревянными нарами в три уровня и «взлетной полосой» посередине. Постельное белье в принципе отсутствует, дощатый пол изрядно загажен красноармейскими и командирскими сапогами, но у меня уже руки заныли и спина в предчувствии ближайшего паркохозяйственного дня. Ох, чую, сдохнем мы все на этом полу, ну кроме лейтенанта, разумеется. Сунул нос в уборную. Ужас.

Что удивило, так это отношение к личному оружию. Винтовки стоят в пирамидах прямо в центральном проходе. Оружие самое разное: трехлинейные образца 1891/30, СВТ образца 1938 и 1940 годов, короткие карабины Тульского оружейного завода, явно дореволюционного выпуска. И никаких цепочек через скобы спусковых крючков. Патроны тут же в пирамидах, доверяют, однако личному составу отцы-командиры. У нас же была оружейная комната под семью замками и со звуковой сигнализацией. Патроны в отдельном сейфе хранились. И все закрыто, опечатано и недоступно. Пристраиваю свою СВТ в ряду других, магазин забираю с собой.

Находим усатого старшину, который выдает нам по тощему матрасу, еще более тощей подушке и старому до дыр протертому одеялу.

– Средний комсостав располагается на другом этаже, – сообщает старшина Костромитину.

Но тот выражает желание остаться с нами. Старшина, пожав плечами, выделяет нам место для ночевки. А вот и преемственность традиций – некрашеные деревянные табуреты, стоящие в проходах между нарами. Сажусь на один из них и стягиваю сапоги. Двадцать два года прошло, а руки сами все сделали. Портянки на перекладины табурета, сапоги под него. На сиденье ложатся ремень, гимнастерка, шаровары, пилотка. Готово. Обернувшись, натыкаюсь на взгляд Костромитина, у него все уложено так же, только вместо пилотки сверху лежит командирская фуражка.

– Значит, в армии, говоришь, не служил, – не то спрашивает, не то утверждает лейтенант.

– Не служил, – подтверждаю я.

Команду «подъем» мы пытались проигнорировать, но нас поднимает на зарядку усатый старшина, оказывается, военно-бюрократическая машина уже сработала, и мы находимся в его списке. Костромитина он не трогает, но тот встает вместе с нами. На зарядку с голым торсом и пять кругов по плацу строем. С непривычки тяжело. Машем руками, отжимаемся и, наконец, возвращаемся в казарму. Утренний туалет прошел почти полностью на задержке дыхания, вонь жуткая и загажен он изрядно, а я себя не самым брезгливым человеком считаю. На завтрак перловка с тем же маслом и кусок черного хлеба. Хлеб, кстати, весьма приличный, в отличие от всего остального. Предчувствую, что постоянное полуголодное состояние мне гарантировано. Недоедают здесь все, но почти все они и размерами помельче, а для меня это становится серьезной проблемой.

После завтрака следует утренний развод. Нас троих отправляют в полковые мастерские вместе с пушкой. В мастерских нас встречает командир с одной шпалой в петлице, как оказалось, военинженер третьего ранга. Первым делом обращает внимание не на пробитый накатник, а на ствол.

– Это что за художества?

Костромитин поясняет.

– Убрать!

И только после этого приступает к осмотру орудия. Если не считать накатника, то в остальном пушка исправна, а его нам меняют за три часа. Работают местные ремонтники не торопясь, от нашей помощи отказываются, видимо, работы у них не много. СТЗ тащит орудие обратно в парк, а там и обед подоспел. После посещения столовой чувство голода несколько притупляется, но не исчезает совсем. После обеда еще один развод, и мы отправляемся в парк. Проверка контрольного уровня, проверка уровней на платформах, проверка согласованности углов возвышения, проверка нулевых установок прицела, проверка нулевой линии прицеливания. Работа не сложная, но муторная, требует тщательности и внимания. Заканчиваем к вечернему построению, потом ужин и свободное время до отбоя.

Попав в казарму задолго до отбоя, начинаю приглядываться к ее порядкам и нахожу для себя немало интересного. Здесь нет дедовщины в нашем понимании этого слова. Нет, деление на новобранцев и старослужащих сохраняется, но оно не столь явно выражено, по крайней мере внешне. В бытовом отношении каждый обслуживает себя сам, молодые не стирают дедам портянки и не подшивают подворотнички. Скорее наоборот, это старослужащие берут шефство над молодыми, разъясняя премудрости службы, не прибегая к подзатыльникам и зуботычинам. Сержанты не используют унизительных наказаний, а если и наказывают, то всех одинаково, и старых, и молодых. Может, открытый доступ к оружию и отсутствие дедовщины это вещи тесно взаимосвязанные. В такой казарме пресловутая дедовщина не приживается, точнее ее носители долго не живут.

Конечно, не все так благостно, если почти тысячу мужиков согнать в тесное, неустроенное помещение с большими бытовыми проблемами в рамки армейской дисциплины, кормить не досыта и заставлять выполнять грязную работу, к которой некоторые не привыкли, то конфликты между ними неизбежны. Но конфликты эти быстро гасятся либо младшими командирами, либо неформальными лидерами, которых выдвигает сама солдатская среда. Причем, в отличие от моего времени, лидеры это не пацаны с уголовными замашками, а красноармейцы старших возрастов, имеющие какое-никакое образование и жизненный опыт, к которым можно прийти за советом и которые могут решить вопрос «по совести», не доводя его до мордобоя. К тому же, как оказалось, Костромитин не единственный лейтенант, живущий на этом этаже. Я заметил еще двоих, старшего лейтенанта и лейтенанта, точнее воентехника, постепенно учусь замечать различия. А присутствие средних командиров всегда дисциплинирует, тем более что последний аргумент висит у них на поясе, а время-то военное и законы соответствующие.

Утром все повторяется: подъем, зарядка, умывание, завтрак, развод. Постепенно втягиваемся, даже голод как-то притупляется. Весь день лейтенант гоняет нас в качестве номеров расчета. Петрович тренируется в качестве заряжающего, досылая в пушку учебный снаряд, а потом вручную открывая замок. У лейтенанта эта операция получается легко и даже как-то небрежно. Подошел, хлопнул слегка по рукоятке, а затвор и открылся. Петрович синяк на правой руке набил, но все равно не получается у него так же. Я не выдерживаю.

– Петрович, брось дурью маяться. Это с виду легко, а на самом деле тут не однодневная тренировка нужна. Тебе сейчас надо затвор научиться открывать быстро и без выпендрежа. А этим фокусам потом научишься.

Меня лейтенант обучает установкам прицела, разъясняет, как устанавливать взрыватель осколочной гранаты для разных видов стрельбы. Тоже оказывается не так просто, спасибо за науку, лейтенант. Два дня все шло по накатанной колее, а на третий Костромитина вызвали в штаб полка. Вернулся он часа через два и сразу выдал новость:

– Будет формироваться новая батарея. Меня назначили командиром.

Я сориентировался первым.

– Поздравляю, товарищ лейтенант!

С этого момента все закрутилось. Будущей батарее выделяют свой пролет в казарме и каптерку, она же батарейная канцелярия. Начинает прибывать личный состав. Первыми появляются три лейтенанта – командиры взводов, все лейтенанты абсолютно новенькие – выпускники военных училищ этого года. Буквально через час к ним добавляется политрук, а еще через час старшина. Остальной личный состав пока представлен мной и Петровичем. Но уже на следующий день появляются сразу шесть сержантов – выпускники полковой школы. А затем в батарею начинают прибывать красноармейцы. Основных источников три: призванные из запаса, направленные из разбитых частей и выпускники полковой школы. Эти в основном идут в расчет ПУАЗО и дальномерщики.

Наконец боевое расписание батареи составлено, я официально становлюсь первым номером второго орудия второго огневого взвода. Командир взвода – лейтенант Дудок, какой-то он никакой, бесцветный. Посмотрим на него дальше. А вот с командиром орудия сержантом Филимоном Гмырей все стало ясно с самого начала. Природа отыгралась на нем за все сто лет алкоголизма его предков. Ростиком он едва перевалил за метр шестьдесят, плечики узкие, именно про таких говорят – соплей перешибить можно. Уши Филимона оттопырены, глаза близко посажены, кожа угреватая. С первого взгляда он мне не понравился, а я ему. И уже на следующий день Филимона иначе как Чмырей никто и не называл. О том, что такое чмо, здесь никто не знает, но сам негативный смысл такого прозвища поняли моментально. Чмыря свою кличку оправдывает на все сто, он оказывается туп как пробка и при этом хитер. Мое удивление, как он смог окончить полковую школу, разъясняют красноармейцы, учившиеся вместе с Чмырей. Все оказалось просто – он постукивал школьному политруку, а тот в свою очередь следил, чтобы школьные командиры не «обижали» его с отметками. Политрук хотел оставить Филимона при полковой школе, видимо, штатным стукачом. Но тут школьные командиры встали на дыбы, и это сокровище спихнули в нашу батарею.

В тот же день я отловил Костромитина в безлюдном месте.

– Лейтенант, ты на кой хрен этого урода взял, да еще и командиром орудия поставил?

– А у меня выбор был? Мне его вместе со всеми сверху спустили. И куда мне его девать прикажете? Я его специально в твой расчет направил. При таком командире хоть наводчик должен быть нормальным, иначе орудие небоеспособно.

Значит, теперь я должен Чмырины ошибки исправлять и золотце это от залетов спасать? Вот уж попал так попал. А куда деваться? Сам свою дорогу выбрал. А документов я так и не получил. Оказывается, красноармейские книжки нам не положены. Выдали только смертный медальон, который я по понятным причинам заполнять не стал.

Еще я убедился, что старшина – хохол и политрук – еврей это не только стереотип позднего времени. Интересно, это черты национального характера соответствуют определенным профессиональным требованиям или выбранная профессия так формирует характер, что он становится типичным для национальности человека. Старшина Пилипец в двух словах – жмот и жлоб, у него летом прошлогоднего снега не выпросишь. Нет, то, что положено каждому, он выдал, не мог не выдать. Я, наконец, обзавелся нормальным солдатским котелком, алюминиевой ложкой и вещмешком, а вот бритва у нас с Петровичем пока одна на двоих. Бытовые же мелочи, такие как мыло, зубной порошок, иголки, нитки, подшивочный материал, у него хрен получишь. Экономим нитки и стираем подшиву, по понятиям Советской армии – позор, а здесь в порядке вещей. Хотел было я по поводу запасных магазинов к СВТ заикнуться, но не стал, понял – бесполезно.

Младший политрук Семен Лившиц – правоверный кандидат в члены ВКП(б). До войны успел окончить строительный техникум в Витебске и поработать строителем дорог и мостов. Причем не в конторе сидел, а именно работал непосредственно на объектах. Проникнувшись важностью своей профессии, хотел поступить в строительный институт, но его вызвали в военкомат и направили на годичные курсы политруков запаса. То есть готового воентехника отправили учиться на политрука, не иначе опять национальный стереотип сработал. Еще один интересный момент, звания курсантам присвоили авансом, в самом начале обучения. А потом гоняли новоиспеченных младших политруков с двумя кубарями в петлицах почище новобранцев. После курсов Семен собирался поехать в Ленинград и поступить-таки в институт, но оказался в Брянске на должности политрука батареи. Несмотря на наши поражения, он уверен, что война закончится еще до весны следующего года и через год он все-таки станет студентом. Политрук сразу проникся ко мне доверием, я ведь был воплощением его мечты – дипломированным инженером. Вот только вопросы его о ленинградской жизни и вступительных экзаменах в вузы мне были абсолютно ни к чему. Отговорился тем, что институт закончил давно и о современной системе вступительных экзаменов почти ничего не знаю.

Положение на Западном фронте мы отслеживаем по частям, прибывающим в наш полк. Вчера, например, прибыла часть прожекторного батальона из Витебска, те, кто успел уйти на юг. А пока мы получаем технику и приступаем к слаживанию расчетов. Окончательно становится ясно, что Чмыря ни на что, кроме ретрансляции команд взводного, не способен. Причем ретрансляция эта напоминает испорченный телефон, поэтому приходится постоянно контролировать команды Дудка, исправляя то, что ляпнул Чмыря. А тот злится, понимая, что командирский авторитет потерял напрочь, хотя он его никогда и не имел. Пытался Филимон отыграться на расчете, но и тут его ожидал облом. Из полковой школы он вынес одно четкое правило: приказ командира – закон для подчиненного. Но в школе сержанты требовали в рамках устава, а об уставе Чмыря имеет весьма смутное представление. Точнее он знает, как выглядит устав, но о содержимом этой книги даже не догадывается. Поэтому взаимоотношения с подчиненными пытался построить в единственно знакомой ему системе: барин – крепостные. Знаю, что крепостное право отменили за шестьдесят лет до печальной даты рождения продолжателя рода Чмырей, но видимо, такая система уже намертво въелась в генетический код его предков и проявляется при первой же возможности. Поскольку взводный старательно не замечал складывающейся ситуации, то я пообщался с остальными сержантами батареи, и те сами провели с зарвавшимся Чмырей разъяснительную работу. Похоже, не обошлось без рукоприкладства, поскольку при целой морде общий вид у него был весьма помятый. После беседы наш командир притих, но я чувствую – затаился и ждет. Он бы и стуканул, но некому. Сема Лившиц стукачей вообще и Чмырю в частности на дух не переносит, взводному – бесполезно, Костромитину даже опасно, а до полкового комиссара ему не добраться.

Когда батарея начинает тренироваться в стрельбе с ПУАЗО, то выясняется, что этот прибор нагло врет. Боковое упреждение он выдает абсолютно правильное по величине, но противоположное по знаку. Расчет ПУАЗО обнаружил это случайно, и тут же встал вопрос: что делать? ПУАЗО – это прибор управления артиллерийским зенитным огнем, здоровенный зеленый ящик, набитый тонкой механикой и очень сложной электротехникой. С ним работает расчет аж из десяти человек. Этот прибор считывает данные со стереоскопического дальномера и двух визиров, а еще в него вводится куча всяких поправок, начиная от направления и скорости ветра, и до отклонения плотности воздуха от расчетной. ПУАЗО решает задачу встречи снаряда с целью и выдает на орудия азимут, угол возвышения ствола и установку взрывателя. Стрелять без него, конечно, можно, но эффективность стрельбы в разы падает.

Костромитин побежал в штаб, но вернулся с пустыми руками, другого прибора на складе нет, и когда он поступит, было неизвестно. Командиры походили вокруг, но вскрыть прибор не рискнули, все опломбировано. В соответствии с теорией ошибок, если ошибка противоположная по знаку, то, скорее всего, где-то перепутали «плюс» и «минус». Одна маленькая ошибка – и целая батарея, считай, небоеспособна. На следующий день я подошел к командиру взвода управления, тот как раз стоял возле лживого ящика.

– Товарищ лейтенант, давайте вместе неисправность поищем.

Тот посмотрел на меня, сделал шаг вперед и решительно сорвал первую пломбу, я дернул за вторую. Целый день мы ползали по проводам этой смеси нескольких часовых механизмов с творением сумасшедшего электрика. Трижды все электрические цепи проверили, а прибор цинично продолжал врать. В запале я отошел от чертова ящика, так как опасался, что нервы сдадут и я просто тресну по нему кулаком посильнее, лейтенант продолжал ковыряться в схеме. Когда я вернулся к потрохам ПУАЗО, меня словно током ударило.

– Вот он!

Мой палец уперся в хитрый ролик, связанный со шкалой бокового упреждения. Его можно поставить так, как он стоит сейчас, а можно… Через десять минут прибор заработал, как надо, а я заработал репутацию человека, способного разобраться даже в ПУАЗО.

Прибор был выпущен в июне этого года, видимо, уже после начала войны. Рабочие, собиравшие его, поспешили, а военная приемка проморгала, и вот результат. Наконец-то приступаем к тренировкам по основному способу стрельбы. Моя задача – совмещать стрелки на принимающем приборе, сначала грубой наводки, потом точной. Дело, в принципе, не сложное, главное не обращать внимания на кратковременные броски стрелок и плавно вращать маховик горизонтальной наводки, быстро переключая скорости, если есть необходимость.

С левой стороны орудия тем же самым занимается четвертый номер – Паша Акишев, белобрысый архангелогородец. Перед ним такой же прибор, только он совмещает угол подъема ствола. Пятый номер вставляет снаряд в устройство, похожее на мясорубку, нажимает на кнопку и на два оборота поворачивает рукоятку привода. Готово. Патрон передают второму номеру – заряжающему, и он с лязгом досылает его в казенник орудия. После этого орудие разряжают, и все повторяется сначала. Вся система большого ума не требует, только тренировки, что соответствует уровню образования большинства советских граждан. У нас в расчете больше семилетки ни у кого нет, а заряжающий с установщиком только начальную школу закончили. В расчете ПУАЗО и дальномера народ, конечно, более грамотный, даже студенты недоучившиеся есть, но и работа у них более умственная. Но все это работает только при основном способе стрельбы. Когда дело доходит до стрельбы по танкам или приближающейся пехоте, то здесь особые требования предъявляются к командиру орудия и наводчику. Все данные для стрельбы определяют они, и работать они должны в тесной связке. А какая связка у нас с Чмырей? Не дай бог до прямой наводки дойдет. Только теперь я понимаю, как нам повезло на Днепре. С неполным и абсолютно неподготовленным расчетом, без бронебойных снарядов… Мало нам фрицы всыпали, одним пробитым накатником отделались. Допустим, я – дилетант, но Костромитин-то кадровый командир, а туда же полез.

Ладно, что-то я отвлекся.

– По самолету над первым!

– Темп десять!

– Огонь!

Это тренируются расчеты ПУАЗО и дальномера, только в воздухе ни одного самолета нет, ни нашего, ни немецкого. А я плавно вращаю маховик привода и совмещаю стрелки. Сначала грубой наводки, потом точной. Тяжело в учении.

Хрясь, ш-ш-ших, хрясь, ш-ш-ших. Опять копаем. Лопата с трудом втыкается в суглинок. Не могли почву помягче выбрать. Хрясь, ш-ш-ших. На этот раз по полной программе – пять с половиной метров в диаметре и метр в глубину, огневая позиция орудия СЗА. Копают все, расчеты орудий, расчеты ПУАЗО и дальномера. Прибористам проще, объем земляных работ на человека у них в разы меньше. В расчете ПУАЗО одиннадцать морд, вместе с сержантом, а окопчик у них всего четыре на три, правда, в глубину полтора метра. Когда прибористы заканчивают, Костромитин восстанавливает справедливость и отправляет их на помощь орудийным расчетам. Копают все. Чмыря пытался отлынивать, осуществляя общее техническое руководство, но комбат загнал его ко всем в яму. Но и в яме толку от него немного, быстро выдыхается и норовит устроить перекур.

На новом месте мы обустраиваемся всерьез и надолго. Батарею вывели на южную окраину города, огневая позиция находится в двух километрах от железнодорожного узла, который мы должны прикрывать. Заодно прикрываем и железнодорожный мост через речку Свень. Немцы днем пока не летают, только ночью, да и то не каждую. Рядом с нами разворачивается прожекторная установка из Витебского батальона. А вчера в полк прибыли остатки отдельного артиллерийского дивизиона из армии, оборонявшей Могилев, этот город наши оставили три дня назад. Хрясь, ш-ш-ших, хрясь, ш-ш-ших.

Вся тяга батареи это СТЗ Петровича. Он по одной таскает на позиции пушки, привозит приборы управления огнем и снаряды. Едва успели отгоризонтировать орудие на позиции, как к нам подъезжает трактор со снарядами.

– Принимай боезапас.

– Петрович, лучше бы ты пожрать привез, – приветствую я приятеля.

Между тем тракторист подходит к пушке и решительно начинает восстанавливать свои художества. Чмыря попытался что-то вякнуть, но Петрович пообещал ему вылить краску на бестолковую голову, если еще раз что-нибудь вякнет под руку. Поясняю расчету значение звездочек на стволе. Расчет одобрительно гудит, и мы начинаем разгружать снаряды.

– Заградительным!

– Заградительным! – дублирует команду Чмыря.

– Азимут пятнадцать десять!

– Азимут пятнадцать десять! – вопит наш командир.

Я кручу маховик горизонтальной наводки.

– Взрыватель девяносто четыре!

Чмыря старательно повторяет команду, но я бросаю установщику:

– На два меньше.

Номер нашего орудия – четыре, наш снаряд должен взорваться в самой нижней точке зоны заградительного огня, поэтому и взрыватель устанавливается на два меньше скомандованного комбатом.

– Угол возвышения семь десять!

– Угол возвышения семь десять! – опять включается наш ретранслятор.

На этот раз свой маховик вращает Паша.

– Шесть семьдесят, – напоминаю я ему.

– Помню, – откликается четвертый номер.

– Шкала три!

– Шкала три!

Уж лучше бы промолчал, я поворачиваю маховик на два оборота вправо. Лязгает затвор.

– Готово! – четырехкратным эхом проносится по батарее.

– Огонь! – командует Костромитин.

– Огонь! – дублируют команду сержанты.

Г-г-г-гах! Глушит расчеты батарейный залп.

– Откат нормальный, – докладывает третий номер.

Лязг затвора.

– Готово!

Я без Чмыриного напоминания поворачиваю маховик на один оборот влево.

– Огонь!

Так и есть, опять забыл указать поправку, придурок. Вот так и стреляем. Батарея дает пять залпов и переносит огонь в следующую зону. Палим даже не в белый свет, а в черную ночь. Где-то над нами гудят немецкие бомбардировщики, но мы, оглохшие от выстрелов, их не слышим. И не видим. Шарящие по небу лучи прожекторов иногда захватывают крестик немецкого самолета, но пока специально выделенная батарея переносит огонь на подсвеченную цель, она успевает выскользнуть из луча в спасительную тьму. На моей памяти всего пару раз удавалось обстрелять попавшийся прожектористам самолет, но оба раза безрезультатно. Начальство утверждает, что мы кого-то все-таки сбили, но я в это не верю. Это они нам говорят для поддержания боевого духа.

Каждую ночь батарея дает тридцать-пятьдесят залпов, но немецкие бомбардировщики все равно прорываются к станции и подвешивают над ней «люстры». По этим «люстрам» яростно лупит МЗА. В отличие от нас, они попадают чаще и успевают погасить, по крайней мере, часть подсветки. Потом из темноты на станцию сыплются бомбы. К счастью, самой станции достается немного, гораздо больше приходится на жилые кварталы вокруг. Станция забита войсками, эшелоны прибывают и днем и ночью, поэтому даже несколько бомб, упавших на ее территорию, приводят к серьезным жертвам. А мы палим, палим, почти каждую ночь палим, но все без толку.

В верхах произошли перемены. Теперь мы запасной зенитный артиллерийский полк Брянского фронта. Нашу батарею, которую изначально планировали включить в один из отдельных дивизионов армейского подчинения, оставляют в системе ПВО железнодорожного узла Брянска. Мы понемногу обживаемся на новом месте. Вырыли в твердом суглинке землянки, соорудили в них нары. Воду берем из колонки городского водопровода, три раза в день из полка приезжает полевая кухня, да трактор Петровича привозит снаряды, пополняя израсходованный за ночь боекомплект. Раз в неделю – баня. Словом, служить можно, если бы не ночной образ жизни. Казалось бы, жизнь пошла по накатанной колее, но тут я вляпался в дерьмо, в прямом и переносном смысле.

Для нужд красноармейцев в полусотне метров от огневой позиции был построен освежитель типа «сортир». Пользовались им все, а раз это сооружение было общим, то за него никто конкретно не отвечал, ну и загадили, естественно. Когда старшина Пилипец, продолжавший обитать в расположении полка, где у него была батарейная каптерка, прибыл в расположение батареи и решил «освежиться», то возмущению его от состояния места общего пользования не было предела. Первым, кто подвернулся под его горячую руку, оказался наш Чмыря. Уяснив причину начальственного гнева, он тут же мобилизовал на ее устранение самого образованного номера расчета, то есть меня.

Задача оказалась не самой простой. Продукты жизнедеятельности командирских и красноармейских организмов успели засохнуть до каменной твердости. Я попробовал пустить в ход лопату, но в тесной будке орудовать ей практически невозможно. Тогда на помощь пришло инженерное мышление. Я сбил с топорища наш орудийный топор, привязал его к короткой палке и начал орудовать им, приговаривая:

– Зенитчики хреновы, по самолетам палят, а в очко с двадцати сантиметров попасть не могут.

Дело пошло, и конец был невероятно близок, но тут топор сорвался с палки и, булькнув, исчез в глубине наполненной фекалиями ямы. Приплыли. Все варианты достать его я отмел как неосуществимые и понадеялся, что Чмыря о топоре вспомнит нескоро. Зря надеялся. Как только я появился в землянке, на меня набросился Чмыря:

– Где топор?

– Утонул.

– Как утонул?

– Обыкновенно, как все топоры тонут, бульк, и все.

– Так ты его в говне утопил?

– Ну да.

– Доставай!

– Как? Нырять мне за ним, что ли?

– Ныряй! Ныряй, я тебе приказываю, ныряй!

– Да пошел ты!.. – я тоже перехожу на повышенный тон.

– Так ты отказываешься выполнить приказ младшего командира?

– Я отказываюсь выполнить твой дурацкий приказ.

Тут на мое счастье пожаловало батарейное начальство, привлеченное Чмыриными воплями. Выслушав его жалобы на мое неподчинение, Костромитин вынес вердикт:

– Сам дурак, и приказ твой дурацкий. Я его отменяю. Все, закрыли эту тему.

Я тоже на это понадеялся, как оказалось, зря. Через день за мной пришли. Уже через час я оказался перед полковым особистом со знаками различия старшего политрука. Тот начал с того, что отобрал у меня ремень. Потом придвинул бланк протокола допроса и начал задавать стандартные вопросы. Фамилия, имя, отчество? Год и место рождения? Гражданство? Партийность? Происхождение? Закончив с преамбулой, переходит к сути дела:

– Сержантом Гмырей написан рапорт о том, что двадцать третьего августа сего года вы отказались выполнить приказ своего непосредственного командира…

– Нырнуть в дерьмо, – продолжаю я, – а сам приказ был отменен командиром батареи.

– Молча-ать! – политрук грохает кулаком по столу. – С Костромитиным мы еще разберемся, а ты за свои дела ответишь!

Да-а, тяжелый случай. Вспышка гнева была явно наигранной, но вот упоминание фамилии комбата мне резко не понравилось. Судя по всему, он не просто меня посадить решил, ему нужно дело, точнее дело за номером таким-то. И одного красноармейца для этого мало, ему еще надо и покрывающего преступника комбата прицепом пустить. Сейчас из меня признание выбьет и начнет выдавливать показания на комбата, сволочь. Между тем особист продолжает спокойным голосом, типа уже смирил свой гнев праведный:

– В деле имеются свидетельские показания номеров расчета, подтверждающие рапорт сержанта Гмыри.

А вот это уже интересно, ни вчера, ни сегодня никто из расчета с позиции батареи не уходил. Значит, нажать на кого-либо особист не мог. Выходит, или кто-то по велению сердца меня сдал, или он меня на понт берет.

– Итак, вы признаетесь в неисполнении приказа своего непосредственного командира?

Внезапно я успокаиваюсь, и мне становится даже смешно. Этот старший политрук мне представляется навозным жуком, копошащимся в том дерьме, куда я отказался нырять. А он от этого даже удовольствие испытывает, просто упивается своей властью и могуществом. Вот и сейчас может просто меня отпустить, а может дело расстрельное состряпать. Тоже мне, повелитель людских судеб, козел.

– Да, признаюсь, не выполнил приказ.

Особист удивлен, он приготовился меня ломать, грозить, уговаривать, а вдруг раз, и признался. Спохватившись, хватается за ручку и начинает интенсивно писать в протоколе.

– Есть только одно обстоятельство, – продолжаю я тихим голосом.

– Какое? – политрук даже не отрывается от своей писанины.

– Я еще присягу не принял.

– Ну и что? – и тут же подпрыгивает. – То есть как это не принял?

Начинает лихорадочно рыться в своих бумажках, но нужной не находит. Я его понимаю, все усилия напрасно потрачены, дело на глазах разваливается. Впивается в меня горящим взглядом, я держу морду ящиком.

– Ты почему до сих пор присягу не принял?

– Не ко мне вопрос, этим начальство должно заниматься.

Политрук сгребает все бумаги в папку.

– Петров!

В дверь кабинета вваливается красноармеец с винтовкой, почти не уступающий мне габаритами. И почему такие мордатые вечно при штабе ошиваются, а тяжеленные ящики со снарядами приходится носить почти доходягам.

– Охраняй арестованного!

И пулей вылетает в коридор. Ждать пришлось долго, почти два часа. Как только особист нарисовался на пороге, я сразу понял – не срослось. Политрук плюхается за свой стол и швыряет мне ремень.

– Свободен.

Очень хочется хлопнуть дверью, но я аккуратно закрываю ее за собой. В коридоре меня уже ждут Костромитин с Лившицем. Они и рассказывают мне, что произошло, когда я сидел в кабинете. Оказывается, они примчались в штаб полка буквально через несколько минут после того, как сюда доставили меня. К особисту их не пустили, тогда они пошли к командиру полка, а через десять минут в кабинет влетел особист. Он долго вопил, брызгал слюной, но сделать ничего не смог. В конце концов, все увязли в юридических вопросах. Но комбат и политрук, подкрепленные авторитетом командира полка, твердо стояли на своем: гражданин, не принявший присягу, военнослужащим не является. И, следовательно, воинского преступления совершить не может. Особист потребовал наказания комбата за неприведение к присяге, и с этим пришлось согласиться. Костромитину влепили выговор.

– Ну, что? Пора возвращаться в батарею, – предложил лейтенант.

– Нам – пора, а товарищу политруку надо бы задержаться.

– Зачем? – удивился Лившиц.

– А затем, что особист нам это дело просто так не спустит.

– Не спустит, – согласился Костромитин, – и что ты предлагаешь?

– Самая лучшая защита это нападение. Красный командир приказывает красноармейцу нырнуть в дерьмо, да еще и в такое тяжелое время, когда наша страна истекает кровью под натиском фашистов. Чуете, чем пахнет?

– Чем? – не понимает Лившиц.

– Политикой! Ведь какие аналогии просматриваются. И так сидим по самые уши, а тут еще сержант Гмыря красноармейцев в дерьмо макает. Особист же, вместо того чтобы одернуть мерзавца, красноармейцу дело шьет. Карьерист, понимаешь, не улавливает политического момента. Поэтому, товарищ политрук, идите к комиссару полка, тем более что он еще не в курсе, и пишите, пишите рапорт на обоих, и на Гмырю, и на особиста.

– Думаешь, рапорту дадут ход? – сомневается комбат.

– Конечно, нет. Ссориться с органами полковое начальство не будет, но особист в полку шустрый, поручиться готов, он на них уже материальчик собирает. И они это знают, только ответить им пока нечем, а твой рапорт особиста бьет ниже пояса. Непонимание текущего политического момента в данном случае хуже преступления.

– Правильно, – соглашается Костромитин, – иди к комиссару и пиши.

– Да неудобно как-то, – сомневается политрук.

– Неудобно во время боевой тревоги штаны через голову надевать, – влезаю я.

– Надо, Сема, надо, – Костромитин подталкивает политрука в направлении комиссарского кабинета. – Да, и требуй Чмырину голову по комсомольской линии. Остальная агентура увидит, как он их сдает, и впредь осторожнее будет.

Молодец лейтенант, быстро все понял, и про комсомольскую линию здорово придумал, мне этот момент даже в голову не пришел.

Эффект растянутого времени я наблюдал, когда появился в землянке. Чмыри не было, но все остальные замерли с открытыми ртами, похоже, не ждали. Я прошел мимо этих манекенов, взял из пирамиды свою СВТ, тут же примкнул полный магазин и вышел обратно. Весь расчет высыпал вслед за мной, решили, что я пошел убивать стукача. Ошиблись, я пошел к комбату.

– Товарищ лейтенант, разрешите пристрелять личное оружие!

– Разрешаю. Десять штук тебе хватит? Возьмешь у старшины.

– Так точно!

– Только без глупостей, – понижает голос Костромитин.

– Есть без глупостей, – также негромко отвечаю я.

До завтра я ждать не намерен. В качестве мишени использую широкую доску, а в качестве пулеуловителя – железнодорожную насыпь. Отмеряю сто метров и делаю пять выстрелов. Отдача почти не чувствуется, я ожидал большего. Автоматика работает очень мягко, даже успеваешь ощутить крайние положения отката-наката. Теперь понятно, почему у нее были проблемы со стрельбой в зимнее время – нет запаса энергии затвора. Результат стрельбы обрадовал, все дырки можно закрыть чайным блюдцем, разброс равномерный. То есть всю работу по пристрелке прежний хозяин сделал за меня, а я даже не мог похоронить его. Повторяю серию, результат даже чуть лучше. Возвращаюсь в землянку и чищу оружие. Чмыря рискнул появиться только на вечернем построении, где много народа и в строй встают без оружия. На следующий день я принимаю присягу и становлюсь полноправным красноармейцем, и полнообязанным тоже. Теперь я везде хожу с винтовкой, даже в злополучный туалет. Вся батарея уверена, что я проверил работу капризной самозарядки и теперь только жду подходящего момента. Время от времени я бросаю на Чмырю плотоядные взгляды, как бы прикидывая, куда лучше вогнать пулю. Сержант из последних сил храбрится, даже пробует носить с собой свою винтовку. Но его трехлинейка всего на тридцать сантиметров короче его самого. Когда она висит у Чмыри на плече, то почти задевает прикладом землю.

Возмездие настигло Чмырю с другой стороны. Через два дня комсомольское собрание батареи рассмотрело личное дело сержанта Гмыри и единогласно исключило его из рядов ВЛКСМ. А на следующий день в батарее был зачитан приказ о разжаловании Гмыри. Костромитин лично выдрал сержантские треугольники из его петлиц. В тот же день страдалец исчез из батареи. Даже не представляю, куда смогли спихнуть это чудо. В тот же вечер ко мне подошел Костромитин, не вызвал к себе, а сам пришел!

– Принимай орудие.

– А наводчик?

– Пока обойдетесь, потом, может, пришлют.

– А как…

– Как до сих пор стреляли, так и стреляйте, а то я не знаю, чьи команды расчет выполняет.

В конце августа у нас изымают стрелковое оружие. В батарее оставляют по одной винтовке на расчет. Моя СВТ без штыка и запасных магазинов никого не заинтересовала, а у Петровича отобрали выданный в полку карабин.

В сентябре похолодало и нам выдали шинели. Начались дневные налеты, теперь мы стреляем и днем и ночью. Стреляем с ПУАЗО, стреляем заградительным. Недавно соседняя батарея сбила немецкий бомбардировщик. Я продолжал совмещать стрелки, и даже не мог взглянуть в небо, только слушал комментарии тех, кто мог поднять голову. Даже не верится, что наш огонь может давать хоть какой-то эффект. До сих пор мне казалось, что мы бесцельно засеиваем небо вспышками разрывов.

В начале октября погода испортилась, начались дожди. Налеты стали редкостью, низкая облачность прижала вражескую авиацию к земле. Скоро немцы начнут наступление на Москву, но точной даты я не помню. И нет никакой возможности избежать этого удара судьбы. Остается только ждать и надеяться. Ждать, надеяться и стрелять, стрелять днем и ночью, стрелять с ПУАЗО и заградительным. Дырявить низкие серые тучи осколочными гранатами, в глубине души надеясь все-таки попасть. Ну хоть один раз попасть.

Глава 4

Ту-дух – ту-дух, ту-дух – ту-дух, мерно постукивали на стыках колеса поезда. Перед глазами маячила верхняя полка, а за окном солнце разгоняло предрассветную мглу. Неужто мне все это приснилось? Я потянулся к столику, чтобы нашарить часы и посмотреть время.

– Танки! Танки слева!

Целую секунду не мог понять, это я все еще сплю или уже нет. В следующую секунду я уже вбивал ноги в сапоги, затем, подхватив ремень, бросился к орудию. Все уже знали, что южнее началось немецкое наступление, и только мне было известно, чем оно закончится. Но даже я не ждал Гудериана в Брянске так быстро. Сегодня дежурил первый взвод, а мы отсыпались после ночных стрельб. Два орудия первого взвода уже опустили стволы и сейчас нащупывали цель на юге. А наши, мало того что торчали вверх, так еще и были затянуты маскировочной сеткой. Наконец мы сдернули сетку со ствола, и я плюхнулся на сиденье, больно ушибив колено.

Гах! Гах! Ударил первый взвод, когда я уже разворачивал орудие, секундой позже ствол пошел вниз, Паша уже занял свое место. Немецкие танки вышли из леса на южном берегу Свени и сейчас рвались вперед, стремясь укрыться за железнодорожной насыпью. Гах! Гах! Бьет первый взвод. Гах! Это уже первое орудие нашего взвода. А я стрелять не могу, пушка из первого взвода закрывает мне цель. Позиция батареи не предусматривала ведения огня по наземной цели на противоположном берегу речки. Гах! Гах! И после небольшой паузы еще раз. Гах! Из-за закрывающей обзор пушки появляется небольшой дымок. Но это он с полутора километров небольшой, кого-то наши подожгли.

– Прекратить огонь! – командует Костромитин.

Немцы проскочили простреливаемую зону и укрылись за насыпью. К нашей позиции подходит комбат, бросает взгляд на противоположный берег и обращается ко мне:

– Знаешь, что они сейчас сделают?

– Знаю. Подтянут артиллерию и раскатают нас, как на блюминге.

Наши зенитки стоят на открытой позиции, и гаубичная батарея немцев подавит нас за несколько минут.

– Поэтому бери Петровича, цепляй пушку, грузи приборы и уходи. Стрелять ты все равно не можешь. Взвод управления я отправляю пешим порядком, а ты с собой возьми кого-нибудь из расчета.

Вообще-то, в соответствии с уставом, взвод управления должен занять позицию для отражения атаки пехоты, но у них всего две винтовки на два десятка человек и отрыть окопы тоже никто не догадался. Поэтому толку от них в обороне никакого, а лейтенант решил просто спасти обученных людей.

– Но…

– Никаких но, – обрывает меня лейтенант. – Это приказ, и ты получишь его в письменном виде. Все, кончай дискуссию, нас в любой момент накрыть могут.

Я понимаю, что спорить бесполезно. Приказ Костромитина уже разделил батарею на нас, еще условно живых, и остальных, уже практически мертвых. Теперь мне предстоит сделать свой выбор. Из пяти оставшихся номеров расчета я могу взять только одного, остальных лейтенант оставляет в качестве резерва для расчетов других орудий. И времени на раздумья нет.

– Акишев, собирайся. Орудие в походное положение.

Мне тоже надо собраться. Первым делом перематываю портянки, запихиваю в «сидор» свой немудреный скарб, хватаю шинель, СВТ и выскакиваю из землянки. Пушку уже цепляют к СТЗ, около трактора меня уже ждет Костромитин с листком бумаги.

– Вот тебе приказ на эвакуацию особо ценного имущества батареи.

Я пробегаю по бумаге глазами.

– Вся ясно?

– Так точно!

– Выполняй.

– Есть.

Подгоняем трактор к окопам взвода управления, грузим ПУАЗО и дальномер. Замечаю в кузове четыре зеленых ящика и пару больших бидонов. Опыт путешествия по полесским дорогам Петрович учел в полной мере.

– Паша, давай в кабину.

Кабина у СТЗ крохотная, сильно сомневаюсь, что влезу в нее. Да и путешествие в скрюченном положении почти на двигателе мне не по вкусу. Зато там тепло и сухо, но я выбираю кузов. Тут мне приходит в голову одна мысль, и я возвращаюсь на огневые позиции. Расчеты лихорадочно углубляют щели.

– Товарищ лейтенант!

– Ты еще здесь?

– Возьмите.

Я протягиваю Костромитину винтовку.

– Отставить. Еще не известно, кому она больше нужна будет. Все, в трактор, бегом марш.

СТЗ нетерпеливо стреляет выхлопом. Переваливаюсь через борт кузовка и стучу по кабине:

– Поехали!

Скрежещет передача, трактор дергается с места. Поехали. Мы почти успели добраться до первых домов, когда за позицией батареи взрывается первый снаряд. Второй ложится недолетом, а потом позиция исчезает в пыли, дыму и вспышках разрывов. Грохот взрывов перекрывает шум мотора. Даже отсюда это выглядит страшно, представляю, какой ад творится там. За нами бегут два десятка человек – взвод управления. Этим тоже повезло, задержались бы еще на лишних пять минут, попали бы под раздачу. СТЗ выскакивает на окраинную улицу, и батарея исчезает за домами, даже грохот взрывов стихает.

Трактор петляет по улицам Брянска, пробираясь к Орловскому шоссе. За два месяца Петрович успел неплохо изучить город, но сейчас основные улицы заполнены гражданскими и военными из многочисленных тыловых частей Брянского фронта. Едва мы выскакиваем на финишную прямую, и трактор набирает скорость, как из встречной полуторки выскакивает капитан и становится на пути.

– Куда прешь? В Карачеве уже немцы!

СТЗ опять ныряет в лабиринт брянских улиц, и минут через двадцать мы оказываемся на шоссе, ведущем к Фокино. По этому же шоссе движется колонна, состоящая из беженцев и отступающих тыловиков. Расталкивая людей, медленно пробираются «эмки», полуторки, ЗиСы, лязгает гусеницами наш трактор. Кроме нашей пушки, другой боевой техники не видно. Дальше на север это шоссе уже перехвачено немцами в районе Спас-Деменска и Кирова. Мы поворачиваем направо, в глубину Брянских лесов, надеясь добраться до Киевского шоссе по лесным дорогам.

Ночуем в какой-то убогой деревеньке. Народу в избу набилось сверх всякой меры, люди спят вповалку, некоторым не хватило места, чтобы лечь, и они спят сидя. Воздух в избе застоявшийся, тяжелый, зато сухо. Утром узнаю от пехотинцев, что город смогли удерживать до вечера. Батарея встретила колонну немецких танков и мотопехоты, обошедшую нашу оборону по лесной дороге со стороны Свени. Немцы ворвались в город и увязли в уличных боях. Советское командование планировало удержать город, но к вечеру со стороны Карачева подошла еще одна танковая колонна немцев, и наша оборона рухнула, был отдан приказ оставить город. Сержант пехотинец сказал, что видел зенитную часть, уходившую из города, но это точно не наша батарея, единственный батарейный трактор с нами.

Сверху вода, снизу грязь. Моросит дождь, мелкий, холодный и противный. Я забрался под брезент ПУАЗО и стучу зубами от холода, шинель отсырела и греет плохо. А отсырела она потому, что в самых гиблых местах приходится вылезать под дождь, рубить ветки и подкладывать их под гусеницы, СТЗ ревет мотором, гусеницы месят грязь и ни с места. Сцепление траков с этой жижей никакое, и трактор только месит ее. Если бы бросить пушку, то дело пошло быстрее, пять тонн орудия как якорем держат трактор в грязи, но мысли об этом я старательно прогоняю, и мы опять рубим ветки и толкаем их под гусеницы. Трактор выползает из очередного гиблого места, чтобы через пару сотен метров увязнуть в другом. Иногда нам помогают идущие по той же дороге пехотинцы, но это случается нечасто. Им еще тяжелее, чем нам. Мы еще можем отдохнуть, пока трактор везет нас, а у них грязь пудовыми комьями налипает на сапоги, люди с трудом передвигают ноги, скользят и падают в проклятую грязь. Наш марш по Белоруссии теперь воспринимается как легкий приятный вояж. Война превратилась в дорожную. Дерутся за шоссе, за мосты, за перекрестки, за железные дороги, а буквально в нескольких километрах по лесным дорогам идут тысячи людей. И не только люди, идут машины, трактора, даже танки.

В одном месте сели намертво, пришлось спилить дерево и, обмотав его буксировочным тросом, цеплять к гусеницам.

– Давай!

СТЗ плюется вонючим выхлопом и медленно выползает из огромной лужи, подминая под себя бревно. Когда оно выползает из-под гусениц трактора, я ору:

– Стой!

Трактор замирает, мы отцепляем пожеванное траками бревно, переносим вперед и опять цепляем его. На этот раз продвижения трактора хватило для того, чтобы зацепиться за грунт и выдернуть из грязи пушку. СТЗ в грязи по самую крышу, пушка полностью заляпана грязью, мы тоже. Когда впереди замаячило Киевское шоссе, радости нашей не было предела. Но длилась наша радость буквально десять километров. Выясняется, что наши уже сдали Сухиничи, и мы опять попадаем в грязные объятия российских дорог. Начинаем испытывать трудности с горючим, запасы Петровича позволили продержаться два дня. Пару раз сливали бензин с брошенных машин, один раз удалось заправиться на сельской МТС. Начались проблемы с продовольствием, все идут голодные, грязные и злые.

Двенадцатого октября пошел первый снег. Снег быстро сменился дождем и также быстро растаял, напомнив о неизбежном приходе зимы. Среди отступающих начала проявляться хоть какая-то организованность, теперь мы движемся на восток в составе колонны тыловых частей пятидесятой армии. Хоть мы и оказались приблудными, но нас стали подкармливать, и даже выделили полсотни литров керосина. Тринадцатого почти весь день стоим. Где-то впереди идет бой, канонада глушится лесом и едва слышна, но мы понимаем, что сейчас решается наша судьба. Утром следующего дня начинаем движение на северо-восток. Канонада постепенно удаляется, а потом и совсем стихает. Видимо, прямо на восток пробиться не удалось. Сейчас нам предстоит форсировать реку. Мост на дороге разрушен – то ли наши постарались, то ли немцы. Скорее всего, наши. Впрочем, мост, грузоподъемностью в две телеги, наш трактор и так не выдержал бы. Речка так себе, но от осенних дождей поднялась, наш берег болотистый, противоположный обрывистый. Всего полметра обрывчик, но все же.

Хватаю первое, что попадается под руку – лопату, и иду мерить глубину. Полы шинели погружаются в воду, вода льется за голенища сапог.

– Около полуметра, – выливая воду из сапога, инструктирую Петровича. – Дно вязкое, возьми метров на семь-восемь левее, там вроде берег пониже, а мы его сейчас подкопаем.

Зря воду выливал, мы с Пашей опять лезем в воду и лопатами срываем землю с берега. СТЗ осторожно, словно боясь замочить гусеницы в ледяной воде, вползает в реку, доходит до берега и бессильно месит гусеницами воду. Приехали. Мы подкапываем берег, Петрович газует, трактор дергается вперед, скользит и бессильно сползает обратно. Рядом с нами еще медленнее пытается форсировать речку короткий и высокий трактор с открытой кабиной. На радиаторе надпись «Сталинец», на прицепе здоровенная пушка, похоже корпусная А-19. Трактор доходит до берега и также не может на него забраться, тяжелое орудие не пускает.

– Петрович, у тебя еще один трос есть?

– Есть.

– Длинный?

– Метров двадцать будет.

– Отцепляй пушку.

– Да ты что…

– Отцепляй, говорю, вытащим мы ее.

Пока Петрович с Пашей отцепляют орудие, я продолжаю работать лопатой.

– Готово, – докладывает механик.

– Давай вперед и вон к той березе, – указываю на дерево в десяти метрах от берега.

На этот раз СТЗ, лишенный тормозящего прицепа, выскакивает на берег с первой попытки. Половина дела сделана. Буксировочный трос цепляю за передний крюк, обвожу вокруг березы и опять цепляю к крюку. Артиллеристы ожесточенно вгрызаются лопатами в берег перед огромным радиатором своего «Сталинца».

– Давай потихоньку назад.

СТЗ пятится к реке, но через пару метров трос натягивается, и гусеницы начинают скользить. Надеюсь, что для задуманной операции прочности у этой березы хватит. Более толстого дерева в округе нет.

– Стой! Снимай правую гусеницу с ведущего колеса.

Пока Петрович и Паша возятся с гусеницей, я протаскиваю трос через прицепное устройство пушки и делаю на концах две петли. Вожусь с ними минут пятнадцать, но сейчас все зависит от их прочности. Одну петлю на задний крюк, вторую цепляю за зуб ведущего колеса, получается примитивный полиспаст.

– Петрович, вперед помалу.

Механик включает правый фрикцион, и трос медленно наматывается на колесо, как на барабан. Пока пушка ползет по дну, все идет нормально, но когда она подтягивается к берегу, трос натягивается как струна, и… передний ход прыжком оказывается на берегу, задний выходит проще.

– Врубай заднюю.

Я начинаю сматывать трос с колеса, но тут к нам подбегает лейтенант артиллерист.

– Братцы, зенитчики, не бросайте! Мы же ее, считай, от самого Бреста тащим! Выручайте!

Я смотрю на механика.

– Ну, если трос выдержит… – бурчит Петрович.

На этот раз просто цепляем трос за колесо, пойти на прежний вариант длина не позволяет. Поехали. Дизель «Сталинца» ревет, береза трещит, трос вибрирует и со звонким щелчком рвется, хлестнув по кузову СТЗ. Но «Сталинец» успел-таки перевалить через мертвую точку, доворачивает вправо и выдергивает сначала передок, а потом и саму пушку. Лейтенант подходит к Петровичу. Вижу, как он устал, даже на эмоции сил у него нет. Он молча жмет руку сначала механику, потом мне и возвращается к своему трактору. Расчет облепляет пушку, причем вижу, что расчет явно неполный.

– Хороший был трос, – ворчит Петрович, собирая куски.

Может еще пригодиться. Интересно, если бы пережил такое купание в своем времени, уже бы лежал в мягкой кроватке с градусником и пил теплое молочко с медом. А здесь только вылил воду из сапог, портянки отжал и вперед. И ведь никакая зараза не берет.

Через неделю мы вместе с частями пятидесятой армии вышли к Белеву и переправились на правый берег Оки. Наконец-то смогли хоть немного обогреться, обсушиться и очистить грязь. Наши оставили Мценск, но еще удерживают рубеж на реке Зуше. Похоже, немецкое наступление подвыдохлось. Они тоже не железные роботы, правда, в грязи они купались меньше нас, больше передвигаясь по хорошим дорогам. Двадцать четвертого октября нас грузят в железнодорожный эшелон на станции Арсеньево, и мы едем в Елец, куда уже были отправлены остатки нашего полка. Эшелон ползет не торопясь, подолгу стоит на станциях. Во время стоянок мы бегаем за кипятком, чтобы согреться. Температура чуть выше нуля, над землей висят низкие серые тучи, временами заряжает дождь. Зато облачность не дает разгуляться немецкой авиации, и мы благополучно достигаем цели нашего путешествия через двое суток.

Старый купеческий Елец встретил нас разбомбленным железнодорожным узлом и мелким серым дождичком. Тем не менее станция продолжает работать. Воронки на основных путях засыпаны, рельсы восстановлены. Маневровый паровозик шустро заталкивает несколько платформ с техникой в тупик. СТЗ и орудие выгружали уже в темноте и чуть не перевернули, но обошлось. У военного коменданта станции узнаем, где находится наш полк, и получаем пропуск. Наш трактор, разгоняя темноту тусклым светом фар, а тишину лязгом гусениц, неторопливо ползет по старинным узким улочкам, едва вписываясь в повороты. Патрули несколько раз проверяли у нас пропуск, город находится на военном положении и в нем действует комендантский час. У патрульных же узнавали дорогу и добрались довольно быстро. В расположение полка прибыли уже после отбоя, когда из командиров на месте был только дежурный лейтенант. Да и полка как такового тоже не было. В приспособленном под казарму здании находилось сотни две красноармейцев и командиров, во дворе стояло несколько пушек, в основном тридцатисемимиллиметровых, а также грузовики и еще один СТЗ.

По сравнению с елецкой брянская казарма была верхом комфорта. Ни о каких матрасах речи не шло, все спали на голых досках. Вместо подушки – вещмешок, вместо одеяла шинель. Холод собачий, центральное отопление не работает, печей в здании нет. Утром меня растолкал Паша, сказал, что если я не встану, то точно просплю завтрак. Упоминание о еде произвело волшебное действие, и я выполз из-под шинели. По-моему, нигде так мерзко не кормят, как в запасных полках. Еды мало, но даже то, что дают, на вид выглядит отвратительно, а на вкус лучше не пробовать. Но голод не тетка, ничего, сожрал, и добавки бы попросил, да просить бесполезно.

После завтрака на нас натыкается командир с двумя шпалами в петлицах. Некогда гладкая морда посерела и осунулась, из окружения выходил вместе со всеми.

– Кто такие?

Я объясняю. Протягиваю майору бумажку с приказом Костромитина. Тот внимательно читает.

– ПУАЗО и дальномер с вами?

– В кузове, товарищ майор.

Командир заметно веселеет.

– Благодарю за спасение ценного военного имущества и добросовестное выполнение приказа командования.

– Служим трудовому народу! – вразнобой отвечаем мы.

– Приборы сдайте капитану Анисимову и займитесь регламентом орудия и трактора. Завтра решим, куда вас направить.

– Есть, товарищ майор! А как же проверка?

– Шустрый какой! Первый раз вижу, чтобы красноармеец в особый отдел попасть хотел, – и поясняет: – Некому проверять, особист пропал без вести вместе со всей своей канцелярией. Да и незачем проверять. Вы же из нашего полка, приказ комбата у вас есть.

Майор уже начал поворачиваться чтобы уйти, но притормозил.

– А это не ты ПУАЗО чинил и в дерьмо нырять отказался?

– Я, товарищ майор!

– Понятно, – загадочно усмехается майор и уходит.

Я поворачиваюсь к Петровичу.

– Это кто был?

– Комполка. А ты что, не знал?

– Откуда? Я его первый раз вижу. Ладно, пошли Анисимова искать.

Капитан Анисимов оказался начальником полковой школы, готовившей младших командиров. Узнав, что в полку появился еще один ПУАЗО, он немедленно припахал нас и еще нескольких бойцов на его разгрузку. Вот это тяжесть! В Брянске мы закинули его в кузов всем расчетом на раз, два, взяли! А здесь с помощью досок, вдесятером, еле вытащили из кузова и с трудом отнесли в помещение, где были собраны приборы и учебные пособия полковой школы. Что вы хотите? На такой кормежке только ноги протянуть можно. Капитан бегал вокруг, приговаривая:

– Не уроните прибор, товарищи красноармейцы. Осторожнее, там же очень тонкая механика.

Я еще тогда подумал, что капитан из интеллигенции и даже армия не сумела вытравить из него сущность. Нормальный командир давно бы уже крыл нас по матушке и грозил за порчу военного имущества всеми возможными карами, от наряда и до расстрела на месте, а этот – товарищи красноармейцы. Причины капитанского беспокойства оказались понятными, когда мы втащили, наконец, ПУАЗО в помещение. В просторной комнате стояли еще два, один такой же, как наш, второй – явно предыдущего типа. Как сказал капитан – оба неисправные. Анисимов тут же начал проверять принесенный прибор, забыв о нашем существовании. Пользуясь моментом, остальные тихо рассосались из комнаты, остались только Петрович, Паша и я. Чем дальше шла проверка, тем больше светлело лицо капитана – прибор оказался исправным. Он хотя и требовал выверки, но работал правильно. Наш ехал в кузове трактора и, видимо, растрясло его меньше, чем те, которые везли в грузовиках, да и грязи с водой на него меньше попало.

Капитан, закончив проверку, обратил внимание на нас.

– Мне нужен один человек – помочь в выверке прибора.

Я отправил Петровича с Пашей заниматься трактором, а сам остался, было очень интересно до конца разобраться с этим хитрым ящиком. Бесполезно. Три головы надо иметь, чтобы все запомнить. Даже Анисимов, прекрасно освоивший работу с прибором, имел смутное представление о принципах его работы. Это для меня ПУАЗО всего лишь аналоговый электромеханический компьютер. А капитан и слова такого не знает. Когда я учился, такие аналоговые устройства еще пылились в кладовых и темных углах лабораторий, но на них уже никто не обращал внимания – наступила эра электроники и цифровой техники. И все же было у таких устройств одно важное преимущество – они в принципе не могли зависнуть.

Когда закончили, капитан заинтересовался моей личностью, красноармейцы моего возраста ему еще не попадались. Это через год-полтора я никого удивлять не буду, если доживу, конечно. Когда дошли до починки этого самого ПУАЗО, капитан спросил:

– Как вы обнаружили неисправность в приборе?

– Случайно. Мы по электрическим цепям лазили, перепутанную полярность искали, а неисправность на самом виду была. Я как глянул, так меня словно током ударило, вот же он – чертов ролик.

Следующий вопрос Анисимова меня насторожил:

– А вы нигде не преподавали?

– Нет, товарищ капитан, – не моргнув глазом вру я, – нет у меня предрасположенности к педагогике.

– Жалко. Не хотите ли пойти ко мне, в полковую школу. Инженер мне бы очень пригодился, да и вам легче будет. Звание сержанта сразу получите.

На секунду задумываюсь. Заманчивое предложение, тыловой полк, непыльная работенка и командир – интеллигент, мечта, а не служба.

– Спасибо за предложение, товарищ капитан, но разрешите мне при орудии остаться.

– Учить других сейчас не менее важно, чем стрелять.

– Это я понимаю, товарищ капитан, только у меня к немцам длинный счет уже накопился, а из запасного полка его трудно предъявить будет.

– Понятно, – кивает капитан. – Хорошо, вы свободны.

– Есть!

Уже в дверях капитан окликает меня:

– Насчет полковой школы вы все-таки подумайте.

На следующий день меня вызвали в штаб полка. Посыльный указал на дверь, а сам смылся. Ох, не нравятся мне эти внезапные вызовы к начальству. Открываю дверь, делаю шаг.

– Товарищ майор, красноармеец…

Мой доклад прерывают не дослушав:

– Не надо так орать, товарищ красноармеец, здесь на слух никто не жалуется.

Кроме командира полка, в комнате сидит капитан Анисимов и еще один незнакомый майор.

– Лучше скажите, – продолжает комполка, – какие команды подаются командиром орудия при ведении огня по пехоте?

Отвечаю.

– А что называется батарейным веером? – задает вопрос незнакомый майор.

Да это же самый настоящий экзамен. Начинаю лихорадочно вспоминать, что я читал об этом веере. Дальше вопросы посыпались один за другим.

– В каких случаях ведут стрельбу заградительным огнем?

– Какие способы стрельбы применяет зенитная артиллерия?

– В чем заключается проверка ПУАЗО три?

– Какие работы проводятся при осмотре и проверке орудия перед стрельбой?

Так меня гоняли около часа, в помещении холодно, а я вспотел. Пару раз все-таки поплыл, но вроде не смертельно. И тут командир полка задает мне задачку:

– Вам надо защитить мост от удара с воздуха одним орудием среднего калибра. Ваши действия.

Чувствую, что одним пересказом правил стрельбы по штурмовой авиации здесь не отделаться, нужно что-то большее. Пытаюсь выиграть время.

– Разрешите лист бумаги и карандаш, товарищ майор.

– Пожалуйста.

Пока рисую мост, соображаю. Приборов определения дальности нет. Все поправки можно в прицел ввести, кроме дальности. Где дальность взять? Стоп. Это ведь мост, длинный и узкий, немцы будут заходить строго по оси моста, а параметры пикирования можно прикинуть. Скорее всего, пошлют «восемьдесят седьмых». Дай бог памяти, какая у них высота сброса бомб? Пятьсот метров? Пусть будет пятьсот. Угол пикирования примем семьдесят пять градусов. Зенитку ставим по оси моста на расстоянии пятьдесят… Нет, пятьдесят мало, промажут фрицы по мосту, и мы этот перелет поймаем. Тогда двести метров на восточном берегу. Наиболее вероятно, что фрицы атакуют, подходя со своей территории, а разворачиваться будут уже над нашей. Вычисляю дальность, решая прямоугольные треугольники. Теперь установки прицела. Скорость пикирования? Пусть тоже будет пятьсот, потом подкорректируем. Определяю установки прицела и взрывателя. Когда отрываюсь от листка, Анисимов просто цветет.

– Ну что, товарищ майор?

Незнакомый майор только разводит руками. Комполка подходит ко мне и протягивает руку.

– Поздравляю с успешной сдачей экзамена на должность командира зенитного орудия среднего калибра и присвоением звания сержанта.

Анисимов и второй майор присоединяются к поздравлениям.

– Ну что? Зачем вызывали? – интересуется Петрович, когда я выхожу из здания штаба.

– Ты как перед сержантом стоишь? Смирна-а!

Видели бы вы рожу красноармейца Семяхина в этот момент. Я еле сдержался, чтобы не заржать. Секунды через три до него, наконец, доходит, что это шутка. Петрович вытягивается, прогибаясь в спине.

– Виноват, тащ-щ сержант! Исправлюсь, тащ-щ сержант! Какие будут приказания?

Тыкаю его пальцем в живот.

– Ремень подтяни, р-разгильдяй! Пузо почти до колен висит.

Глядя на наш спектакль, присутствующие смеются. Живот механика не висит, а скорее липнет к спине, хотя кормят на новом месте лучше, чем в Брянске. Я уже заметил, что чем меньше часть, тем лучше кормят. Есть, конечно, исключения, но они только подтверждают правило. В Брянске была огромная столовая, куча поваров, а в котелки красноармейцам попадало существенно меньше, чем здесь, где все готовят в полевых кухнях и повара из своих. Да и качество пищи здесь лучше, может, просто возможности украсть меньше, все свои и все на виду, от полка меньше трехсот человек осталось.

– А ты это… Насчет сержанта серьезно?

– Абсолютно. Только что экзамен сдал.

– Отметить бы, – размечтался Петрович.

Наркомовскую норму на новом месте мы еще ни разу не получали. Обещали выдать на седьмое ноября.

Первого ноября выпал снег и больше уже не таял, на улице устойчивая отрицательная температура. В казарме поставили несколько печек-буржуек, но толку от них немного. Теперь основная обязанность дневальных топить эти печки, а остальные немалое время тратят на заготовку дров. Мы до сих пор ходим в хэбэ и пилотках, зато выдали толстые зимние портянки и шерстяные перчатки. Хозяйство полка на новом месте понемногу налаживается, нам выдают денежное довольствие и обещают скоро выдать красноармейские книжки. За четыре месяца я получил тридцать четыре рубля, то есть по восемь пятьдесят за каждый месяц в Красной армии. Теперь как командиру орудия мне будут платить семнадцать пятьдесят, а если доживу до третьего года службы, то советская власть будет отваливать мне аж сто двадцать пять рублей в месяц. Лучше бы выдали положенную шапку и зимнее обмундирование.

В полку сформировали три учебные батареи: две МЗА и одну СЗА. Полк приступил к своей основной задаче – подготовке артиллеристов-зенитчиков. Наша пушка оказалась пятой в батарее, а это хуже, чем пятое колесо в телеге. Зато пополнили расчет, у нас есть теперь штатный заряжающий, установщик прицела и установщик взрывателя. В учебном процессе мы участвуем мало, больше на первых порах, когда идет индивидуальное обучение номеров расчета. Когда же переходят к отработке действий в составе взвода и батареи, мы остаемся не у дел.

В середине ноября ударили морозы, и немцы возобновили наступление, выбравшись из «грязевой ванны». Фронт постепенно приближается к городу, мы чувствуем это по начавшейся эвакуации гражданского населения и участившимся налетам авиации. В городе появляется штаб тринадцатой армии. В начале двадцатых чисел меня вызывает командир полка.

– Слушай сюда, сержант, нашему полку поставлена задача: обеспечить противовоздушную оборону автомобильного моста через реку Сосна на Воронежском шоссе. Послать туда хотя бы одну батарею я не могу, нарушится учебный процесс. Поэтому пошлем твое орудие.

– Товарищ майор, это же…

– Во-первых, товарищ сержант, не перебивайте старших по званию, а во-вторых, я и сам знаю, что много вы там не навоюете. Но нет у меня другого варианта, поэтому поедешь ты. Немцы этот мост еще ни разу не бомбили, он им самим нужен. Скорее всего, тебе стрелять вообще не придется. Вопросы?

– Вопросов нет, товарищ майор, есть пожелания.

– Излагай.

– Лопаты потребуются, копать нам придется много. Пила нужна, два топора, зимнее обмундирование, хотя бы один тулуп для караульной службы и валенки.

– Хорошо, получите. Идите и готовьтесь. Да, зайдите в строевой отдел. Я распорядился выписать вам красноармейские книжки. Вы за пределы части убываете, вот с вас выдачу и начнем.

Наконец я становлюсь обладателем своего первого официального документа – красноармейской книжки. Пока без фотографии, с этим в стране тяжело, хотя место под нее предусмотрено. Зато с печатью.

Перед мостом через Сосну нас останавливают. Предъявляю приказ комполка, и через несколько минут около СТЗ появляется старший лейтенант.

– Почему прислали только одну пушку?

Это вместо «здравствуйте».

– Было же указание прислать батарею.

Я только пожимаю плечами, дескать, не ко мне вопрос.

– Что вы молчите как рыба об лед? Я вас спрашиваю!

– Мне приказали прибыть, я прибыл. А почему прислали только меня, не знаю. Этот вопрос командованию полка задавать надо.

Старлей поливает меня презрительным взглядом, но какой с меня спрос. Чем он тут, интересно, командует? Заградотрядом?

– Ладно, – бросает местный царек, – сейчас укажу вам место для позиции. Но это дело я так не оставлю.

– Извините, товарищ старший лейтенант, но место для позиции я выберу сам.

– Что?!

Он искренне изумлен, что какой-то сержант осмеливается ему возражать.

– Выбор позиции зенитного орудия обусловливается рядом специфических факторов. Где попало пушку не поставишь, поэтому прошу разрешения выбрать позицию самостоятельно.

Старлей так и застыл, набрав в грудь воздух. Никак не может решить, то ли обматерить меня, то ли согласиться. Наконец, он выдыхает, потом бросает:

– Разрешаю.

Поворачивается и уходит. Крайне неприятный тип. СТЗ переползает через мост, и я иду искать место нашего будущего обитания. Справа и слева от дороги на расстоянии около полукилометра находятся два пригородных поселка Лавы и Казинка. Шоссе проходит как раз между ними. Мост железобетонный, если его будут бомбить, то, скорее всего, пятисотками. Насколько помню, у этой бомбы разлет осколков полтора километра. Как-то сразу захотелось встать от моста подальше. На двести пятьдесят, нет, на триста метров. Снаряду эти пятьдесят метров ерунда, а нас они спасти могут. Дальше просто. Выбираю место справа от дороги, где слой снега толще. Под снегом земля не успела промерзнуть, и мы начинаем копать.

Хрясь, ш-ш-ших, хрясь, ш-ш-ших. Мы раскидали снег и лопатами прорубили тонкую корочку льда. Дальше началась не промёрзшая земля, и дело пошло быстрее. Хрясь, ш-ш-ших, хрясь, ш-ш-ших. Раньше думал, что воевать это значит стрелять. Ничего подобного, теперь для меня слово воевать тождественно слову копать. Начинаю завидовать пехотинцу, который роет окоп только для себя. Хрясь, ш-ш-ших, хрясь, ш-ш-ших. К вечеру еле успеваем выкопать огневую позицию для пушки. На землянку для самих себя времени не остается. К тому же для землянки нужны бревна, а до леса здесь ой как далеко. Первую ночь проводим в землянке охраны моста, это действительно заградотряд, только кого он здесь ловит непонятно. Реки уже замерзли и для одного человека препятствием не являются.

На следующий день мы копаем землянку для себя, но тут меня отрывают от работы.

– Глянь, командир. Бежит кто-то.

Со стороны моста, путаясь в полах шинели, к нам бежит красноармеец и что-то кричит. Что кричит, понять не могу, далеко.

– А ну тихо! – затыкаю рты своим горлопанам.

И тут даже не слышу, а скорее понимаю, что кричит бегущий. Воздух!

– К бою.

Буквально через пять секунд мы уже облепляем пушку. Немцев пока не видно, видимо, их обнаружил пост ВНОС и сообщение передали старлею. Еще не факт, что фрицы идут по нашу душу… Накаркал, едва на северо-западе в небе появляются черные точки, как я понимаю – по нашу. Сразу вспоминаю экзаменационную задачу и выставляю угол прицеливания восемь девяносто. Командую Паше:

– Меньше ноль семьдесят.

– Взрыватель десять! Курс ноль!

Кланц – лязгает затвор, пожирая снаряд. Самолеты уже перестроились в цепочку и сейчас начнут пикировать. Припадаю к окуляру оптической трубы и как только первый «юнкерс» появляется в поле зрения, командую:

– Огонь!

Г-гах! И пошло. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с, кланц. Орудие ведет огонь с максимальным темпом. Не знаю как по дальности, а по направлению разрывы наших снарядов ложатся хорошо. Даже очень хорошо! Бах! Первая бомба взрывается в русле реки. Туда же попадают вторая и третья. Нам не до них. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с. Ба-бах! Четвертая бомба взорвалась на самом берегу, через позицию проходит ударная волна и спустя пару секунд летят комья земли. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с, кланц. Стреляет пушка. Бах! Бах! Ба-бах!!! Еще одна бомба взрывается на нашем берегу еще ближе к позиции, ударная волна бьет сильнее, а комья земли крупнее. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с, кланц. Бах! Бах! Г-гах! Блям-с.

– Прекратить огонь!

В нос бьет запах сгоревшего пороха, на земле дымятся остывающие гильзы. Восемь самолетов набрали высоту, а девятый еще разворачивается на запад, но делает он это как-то неуверенно. Похоже, одного мы все-таки повредили. Жаль, мало ему досталось! Смотрю на мост, вроде цел. А где посыльный? Серый бугорок хорошо виден на белом снегу, испещренном черными комьями земли. Убит? Ранен?

– За мной!

Мы бежим к лежащему на снегу.

– Жив?

– А?! Что? Не слышу.

Жив, но оглушен. Возможно, контужен, кровь из ушей не идет, это хорошо. Мы берем его под руки и ведем к мосту. Посыльный не единственная потеря, оба находившихся на мосту часовых погибли. Опоры моста и пролетные строения повреждены осколками, но на прочность всего сооружения это вроде бы не повлияло. На меня с пистолетом в руке налетает «заградотрядовский» старлей. Думал, убьет. Оказалось, что он не только послал своего красноармейца предупредить нас, но и организовал зенитный огонь из стрелкового оружия. И сам стрелял по пикировщикам из пистолета. Он сильно возбужден, говорить может только междометиями. Первый раз, что ли, под бомбежку попал. Когда он успокаивается, то начинает, наконец, отдавать внятные приказы, эвакуировать раненого и убрать погибших. Однако пистолетом в кобуру попадает не с первого раза. Отдаем раненого своим и возвращаемся. Надо чистить ствол орудия и продолжить копать землянку.

Едва обустраиваемся на новом месте, как нас с него выгоняют. Для прикрытия моста с воздуха приходит целая батарея из отдельного зенитного артиллерийского дивизиона армейского подчинения. Посмотрев на две здоровенные воронки у моста, комбат выбирает позицию там же, где и мы. Я надеялся, что нас отзовут обратно. После землянки казарма запасного полка кажется пятизвездочным отелем. Однако получил из полка приказ оставаться на месте, и мы перебираемся на сотню метров дальше от моста. Опять копаем начинающую промерзать землю. На глубине метр восемьдесят под ногами начинает хлюпать вода, дальше копать нельзя. В одной из стен делаем подобие камина, трубу прорубаем в земле. Тяга, конечно, никудышная и коптит это сооружение будь здоров, но хоть немного греет. Сейчас все мы похожи на негров, на дрова пускаем пустые ящики из-под снарядов. На мост было еще два налета, оба безрезультатные – мост стоит на прежнем месте. С соседями мы договорились, что они ставят завесу на пути пикирующих самолетов, а мы следим за тылом батареи и стреляем по выходящим из пикирования. Еще один «юнкерс» ушел от нас не совсем целым, но ушел, гад.

В ночь на первое декабря началась метель, а ночью температура опустилась ниже тридцати градусов. Днем мороз был около двадцати. Но это были еще цветочки. Утром третьего мы оказываемся на позициях стрелкового полка. Ночью полк отошел и занял оборону на окраинах пригородных поселков. Разбудила нас немецкая артподготовка. Артиллерия и минометы бьют по Лавам, там гремят взрывы и горят дома. Соседняя батарея открывает огонь на минимальном прицеле, трассеры летят над самыми крышами. Видимо, немцы подошли к самому поселку, и батарея получила целеуказание от пехоты. А нам стрелять пока некуда. К полудню бой начинает приближаться. Видимо, предшествующая контратака двух батальонов успеха не имела, и удержаться на окраине нашим не удалось.

От крайних домов поселка на белом заснеженном поле появляется редкая цепь серых фигурок. Наши не выдержали обстрела немецкой артиллерии и атаки пехоты. Минуты через три между домами замелькали другие серые фигурки. Гах, гах, гах, гах, бьют пушки соседей и между домами появляются яркие вспышки, окутанные черным дымом.

– Осколочным!

Лязгает затвор.

– Готово!

– Прицел шесть! Взрыватель десять!

Подвожу стрелку под промежуток между двумя домами, в котором пульсирует дульное пламя немецкого пулемета.

– Огонь!

Г-гах! Недолет. Пулемет продолжает вести огонь. Поднимаю прицел чуть выше.

– Осколочным!

Кланц.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блям-с. Пулемет затыкается. То ли ему конец, то ли фриц штаны меняет. Отрываюсь от окуляра и начинаю искать новую цель.

– Танки! Танки слева!

Из-за крайних домов поселка показывается ползущая по дороге немецкая колонна. Впереди несколько танков, за ними грузовики с пехотой и артиллерийские тягачи. Совсем охренели фрицы! Сейчас не лето, чтобы наши позиции в походной колонне атаковать.

– Бронебойным!

Правая лихорадочно крутит маховик горизонтальной наводки. В поле зрения появляется угловатый силуэт с коротким, словно обрубленным стволом орудия. Кланц.

– Готово!

– Прицел десять!

Останавливаю стрелку прицела перед передним танком, и как только он доходит до нее передней частью корпуса, командую:

– Огонь!

Г-гах! Блям-с.

На таком расстоянии снаряд до цели летит около секунды. Словно в замедленной съемке вижу, как трассер втыкается в башню немецкого батальоненпанцера, и в следующее мгновение между угловатым корпусом и рубленой башней вспухает желто-оранжевая щель, подбрасывающая башню вверх и превращающаяся в яркодымный взрыв. Эффектно получилось.

– Бронебойным!

Ловлю в прицел следующий силуэт. Кланц.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блям-с. Мимо! Механик-водитель второго танка резко затормозил и даже успел дернуть свою машину назад. Трассер прошел в считаных сантиметрах от его корпуса. Не уйдешь, гад!

– Бронебойным!

– Готово!

В этот момент немецкий танк, мне показалось, даже подпрыгнул. В него одна за другой попадают сразу три бронебойные гранаты. Проснулись соседи, а цели толком не распределили. На моторном отсеке танка медленно, словно нехотя, разгорается пламя. Поворачиваю ствол вправо, ищу другую цель. В поле зрения попадает грузовик.

– Огонь!

Г-гах! Блям-с. Попадание без видимого эффекта, бронебойная граната не взрывается. Тонкого автомобильного железа не хватает для взведения взрывателя.

– Осколочным!

Лязгает затвор.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блям-с, кланц. Пошла потеха. Г-гах! Блям-с, кланц. Г-гах! Блям-с, кланц. Голову вражеской колонны мы выносим в пять длинных зенитных стволов буквально за несколько минут. Вижу, как мечутся между горящей техникой крохотные черные человечки. И с чувством какого-то остервенелого злорадства ловлю этих человечков на острие стрелки прицела и командую:

– Огонь!

– Огонь!

– Огонь!

Вот вам, суки, за брестский поезд! За Серегу Костромитина! За Сему Лившица! Я радуюсь, когда взрывы моих снарядов бросают человечков на черно-белую землю, и они больше не поднимаются. Внезапно цели заканчиваются, и я отрываюсь от прицела, чтобы увидеть общую картину боя. А-а-а-а-а! Поле перед Лавами покрыто сотнями маленьких фигурок, бегущих по тонкому еще снегу к крайним домам поселка. Батальон, не меньше. Гах, гах, гах, гах, соседи уже перенесли огонь на поселок. Надо поддержать их контратаку, и я опять навожу прицел на крайние дома. Мы успеваем выпустить несколько осколочных гранат до того, как наши врываются в поселок.

Все, цели кончились. В нос бьет запах сгоревшего пороха, а мороз, на который в запале боя не обращали внимания, опять начинает вползать под шинель.

– Убрать гильзы, – командую я, чтобы занять расчет делом.

Пока есть время, дохожу до позиции соседей и нахожу их комбата.

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант.

– Обращайтесь, сержант.

– Надо бы у пехоты подтверждение получить на подбитую технику.

– Хорошая мысль, – соглашается комбат, – пошлю на капэ полка своего лейтенанта. А как добычу делить будем?

Я сегодня добрый.

– Вон тот, – указываю на обугленную и еще дымящуюся коробку без башни, – наш. На остальные мы не претендуем.

– Годится, – обрадовался старлей.

На дороге остались еще два танка, три артиллерийских тягача и пара грузовиков.

– Только пусть не забудут указать, что уничтожен тяжелый танк.

А я возвращаюсь обратно.

– Что дальше, командир? – спрашивает меня четвертый номер.

– Ждем следующей атаки, Паша.

– Накроют нас здесь, как в Брянске.

– Могут и накрыть, поэтому берем лопаты и подправляем щели.

Вообще-то самое время удрать, но приказа отступать нет, и мы остаемся. Через час посыльный приносит мне справку об уничтожении тяжелого танка, подписанную командиром стрелкового полка майором Николаевым. Появляется надежда дождаться темноты и получить из полка приказ на отход. Дождались. Немцы обходят Елец с юга и начинают атаку одновременно на Лавы и Казинку. Шоссе на Воронеж оказывается в их руках и из города остается единственная дорога на восток. Сначала, как всегда, следует артиллерийская подготовка. Под прикрытием артиллерийского огня танки и пехота подтягиваются к поселкам. По нам не стреляют, пока мы молчим, на нас не обращают внимания. Танков у немцев осталось мало, я вижу только четыре штуки, а пехоты много. Поселки атакует как минимум пехотный полк, усиленный танками и артиллерией. Позиция у нас далеко не идеальная, но сменить мы ее не можем. Пятитонную пушку на руках не перекатишь.

– Бронебойным!

– Готово!

– Прицел девятнадцать!

Навожу стрелку на крайний правофланговый танк. Далековато, но если подождать пока они подойдут ближе, то танки скроются за домами поселка. Гах, гах, гах, гах, торопится комбат. Нам тоже пора.

– Огонь!

Г-гах! Блям-с. Мимо!

Лязгает затвор. Заряжающий без команды досылает бронебойный.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блям-с. Мимо! Что за черт. Кланц.

– Готово!

– Огонь!

Г-гах! Блям-с. И снова промах. Заколдованный он, что ли? Кланц.

– Готово.

Ба-бах! Воздушной волной меня сбрасывает с сиденья наводчика, сверху летят комья земли.

– Ложи-и-и-ись!!!

Я втискиваюсь в щель, следом в нее сваливается еще кто-то. Бах! Бах! На этот раз чуть дальше, но земля даже подпрыгивает. Гаубицы сто пять мэмэ, не меньше, а может и стопятидесятимиллиметровые тяжелые пехотные пушки. Ба-бах! Уже ближе. Мерзлый ком земли больно бьет по спине. Точно бьют, сволочи. Впрочем, ничего удивительного, наши пушки торчат в чистом поле, как прыщи на щечке топ-модели. Хочется глубже вжаться в землю, буквально раствориться в ней. Но земля отталкивает меня резкими толчками, совпадающими с разрывами вражеских снарядов. Сколько длился налет на нашу позицию, не знаю, минуты три-четыре, не больше, но мне кажется не менее получаса. Наконец разрывы смещаются куда-то дальше, и я отваживаюсь приподнять голову.

– Все живы?

– А черт его знает.

По голосу узнаю пятого номера.

– Вылезай давай, вроде закончилось.

– О господи!

По восклицанию понимаю, что кому-то досталось. За орудием на животе лежит Паша Акишев. Крупный осколок разворотил ему спину. Рана страшная, в ней видны ребра и легкое, но он еще жив. Даже не знаю, как к нему подступиться, и что делать с такой раной. Внутренний голос подсказывает, что лучше ничего не делать, с таким ранением выжить невозможно в принципе. Но просто ждать, пока он умрет, я тоже не могу.

– Пакет давай!

Ору только для того, чтобы прикрыть свою растерянность. Зубами рву упаковку индивидуального пакета и склоняюсь над раненым. Пытаюсь перевернуть на бок, а у него глаза открыты, он в сознании и что-то пытается сказать, на губах пузырится кровавая пена. Вроде прощения просит, не пойму за что. С трудом разбираю.

– …это я тогда особисту…

Закрываю Паше глаза, не могу в них смотреть, еще секунду назад в них теплилась жизнь. Я прощаю, и Бог, надеюсь, простит. На повозке орудия лежит третий номер, и он уже отвоевался. Левый бок и спина изодраны в клочья, под ним лужа уже застывшей на морозе крови. Орудию тоже хорошо досталось. Накатник пробит сразу в двух местах, в одну из дыр виден шток. По стволу как будто несколько раз прошлись тупой фрезой, механизм вертикальной наводки покорежен, а люлька испещрена следами мелких осколков. Слева от позиции, метрах в семи – воронка. Заряжающий уцелел чудом, установщик взрывателя в момент взрыва немецкого снаряда наклонился за очередным снарядом, его спас бруствер, а меня прикрыло орудие.

Осматриваюсь вокруг. Батарея молчит, немцы вплотную подошли к Казинке и вот-вот ворвутся в поселок. Немецкая артиллерия перенесла огонь на крайние дома, в которых засели наши бойцы. Мы ей больше не интересны, нас уже списали в расход. Самое время позаботиться о мертвых.

– Давайте их в щель.

Забираю у убитых документы, и мы оттаскиваем их в щель. Обрушив сверху бруствер из мерзлой земли и снега, засыпаем, как можем. Выламываю из пустого ящика доску и пишу фамилии погибших. Долго эта доска не простоит, но ничего другого у нас нет. Простите и вы нас, ребята. Убитых я видел и раньше, но впервые теряю столь близких людей. С Пашей мы два месяца в одном расчете, а, оказывается, я его совсем не знал. Хреновый из меня психолог. От самокопания меня отвлекает заряжающий.

– Что дальше делать будем, командир?

– Ждать. Часа через полтора-два стемнеет, вызовем тягач и попробуем эвакуировать орудие.

– А может…

– Не может! Я сказал ждать! Немцы поселки быстро не возьмут, а там и темнота наступит.

Немцы уже зацепились за крайние дома, их артиллерия переносит огонь куда-то на другой берег Сосны, а ранние зимние сумерки уже начинают подкрадываться. Когда стемнело, я отправляю заряжающего за Петровичем. Темноту разгоняют отсветы горящих домов, наши удержались в поселках, но, как я понимаю, ночью уйдут за реку. Тягач медленно подползает, не включая фар. К этому моменту мы уже поставили пушку на колеса и даже успели зачехлить. Петрович выпрыгивает из кабины.

– Давай цепляй!

– А этот где? – это я о заряжающем.

– В кузове был, – удивляется Петрович.

Я заглядываю в кузов – пусто.

– Сбежал, сука, – констатирует механик.

Этот-то какого черта дезертировал? Хотя понятно, смерть впервые прошла так близко, и когда надо было возвращаться, нервы не выдержали.

– Ладно, рвем отсюда.

Трактор выдергивает поврежденное орудие с позиции и тащит его к мосту. Вслед нам немцы неприцельно выпускают несколько мин. На позиции батареи тоже идет какая-то возня, видимо, тоже эвакуируют поврежденную технику. Мост уже никем не охраняется, заградотряд растворился в морозной ночи. За мостом Петрович рискует включить фары, и мы петляем по лабиринту елецких улочек. Немцы уже ворвались на восточную окраину Ельца, город обречен. Но немцы тут долго хозяйничать не будут, до начала нашего наступления осталось всего два дня, эту дату я помню точно. СТЗ выбирается на единственную свободную от немцев дорогу, ведущую к станции Дон, и вливается в колонну уходящих из города тыловиков.

Глава 5

Дух-дух, дух-дух, дух-дух, дух-дух. Односкатные тележки теплушки стучат на стыках совсем по-другому, чем двухскатные современных вагонов. Наш эшелон, вместе с санитарными поездами, медленно пробирается на северо-восток. За деревянной обшивкой теплушки вовсю лютует зима. Днем температура держится около пятнадцати градусов мороза, ночью она падает ниже двадцати. Впрочем, и внутри обшивки тоже далеко не Сахара. Посреди вагона стоит раскаленная докрасна буржуйка, но толку от нее немного, в радиусе пары метров еще ничего, дальше хуже, а по углам температура воздуха почти не отличается от наружной. Но это пока мы стоим на станции, на ходу еще хуже, тепло моментально выдувается даже на черепашьей скорости, с которой мы ползем в тыл.

Я лежу на верхнем ярусе нар, кажется, что вверху немного теплее. Но, скорее всего, это самообман, поэтому я опустил и завязал уши шапки, свернулся калачиком и сверху укрылся тулупом. Петровичу достались валенки, пятому номеру Ване Епифанову – ватные штаны. Наследство, оставшееся от Елецкого сидения у моста и последнего боя, поделили честно – тянули жребий, кому что достанется. Я вытянул тулуп. Минут через двадцать мне надо будет вставать – наступает моя очередь кочегарить, еще через час я подниму Петровича, он – Епифанова, и так дальше, всего в вагоне шестнадцать человек: лейтенант, четырнадцать красноармейцев и я – сержант. По идее мы должны охранять эшелон, но нести караульную службу в такую погоду смерти подобно, тем более что сменить часового на ходу нет никакой возможности. Поэтому мы ограничиваемся тем, что изредка высовываемся из вагона на остановках и снова прячемся в спасительные два метра от раскаленной печки. Да и кому нужна разбитая и поврежденная техника, которую мы сопровождаем в тыл. От ремонта этих дивизионных орудий отказались армейские мастерские, и мы сопровождаем их на завод. Нашу зенитку впихнули сюда же, так как никто не знал, что с ней делать. Поэтому дали нам предписание по месту следования эшелона – город Горький. Сказали, что там стоит запасной зенап, там и решат, что с нами делать дальше.

Фильтр мы прошли быстро. Документы у нас в порядке, орудие серьезно повреждено, даже бумажка на подбитый танк имеется. А бумажка это большая сила, в отличие от языка, ее и к делу подшить можно. Но никакого дела на нас не заводили. Допросили кое-как, сравнили показания всех троих, убедились, что они сходятся, и все. Полк наш никто не запрашивал, да никто и не знает, где находится сейчас запасной зенитный артиллерийский полк бывшего Брянского фронта. Вот и запихнули нас в этот эшелон вместе с СТЗ и изуродованной вражеским снарядом зениткой. СТЗ хотели поначалу отнять, вместе с Петровичем, исправный трактор с хорошим механиком в любом хозяйстве пригодится. Но тут я встал за него горой, и над нами смилостивились – без тягача нам деваться некуда.

– Подъем.

Наступает время моего дежурства у печки. Я выползаю из-под тулупа, стягиваю его с нар и опять в него заворачиваюсь. Устраиваюсь напротив дверцы буржуйки, пламя монотонно гудит внутри, бросая на пол причудливые сполохи сквозь щели дверцы. Верхняя часть печки чуть светится багровым цветом. Сменщик только подкинул дров перед сменой, и несколько минут мне можно просто сидеть, глядя на эти сполохи и слушая бесконечное неторопливое дух-дух, дух-дух, дух-дух, дух-дух.

Эшелон по широкой дуге, через Рязань и Воскресенск, огибает Москву. Надолго застреваем во Владимире, пропуская то военные эшелоны на запад, то санитарные поезда на восток. Мимо нас грохочут составы, груженные «тридцатьчетверками» и новенькими «зисками». Техника россыпью и в составе частей, теплушки с пехотой и платформы с какими-то ящиками. Наступление Красной армии пока развивается успешно, но требует все новых и новых сил. Сейчас эти силы едут мимо нас на запад, то, что от них осталось, едет на восток. Мы тоже часть этих остатков, которые война только пожевала и выплюнула, оставив для следующих сражений. Наши изуродованные войной пушки никуда не торопятся, и мы ждем своей очереди на запасных путях. Наконец, и для нас находится паровоз. Эшелон гудит паровозом, лязгает сцепками и продолжает свой путь в город на великой русской реке.

Разгрузка эшелона производится на территории артиллерийского завода. Здесь мы прощаемся с артиллеристами, сопровождавшими эшелон. Отсюда наш путь лежит к месту дислокации запасного полка в так называемые Тобольские казармы. Казармы представляют собой целый военный городок из двух-и трехэтажных зданий, построенных в конце девятнадцатого века из красного кирпича. В казармах располагаются не только зенитчики, но и запасной стрелковый полк. Нас долго держат на КПП. Пока проверяют документы и связываются с полковым начальством, я присматриваюсь к внешнему виду наряда и его повадкам. Не нравится мне эта часть. Уж слишком лихой и подтянутый вид у красноармейцев и младших командиров, все бегом, все по уставу. За воротами мои первые впечатления только подтверждаются. Дорожки и плац расчищены до земли, сугробы по-военному выровнены. Дежурному по полку капитану я докладывал три раза, первые два мой строевой шаг при подходе был недостаточно четким. В казарме меня поразили белое постельное белье, до блеска надраенные и намастиченные полы. Я посмотрел на Петровича, тот на меня.

– Валить нужно отсюда, и побыстрее, – высказал я свое мнение.

– Да-а-а, – задумчиво протянул Петрович.

Ваня Епифанов только вздохнул.

– Что встали, как бараны перед новыми воротами, – обрушился на нас местный старшина. – Оружие в пирамиду и в строй, бегом марш!

В столовой нас ожидала тыловая норма, зато в помещениях было тепло. Впервые за долгое время мы, наконец, согрелись. В первый раз за прошедший месяц мы получили возможность помыться и спали раздевшись. Форму нашу привели к единообразию: у меня отобрали тулуп, у Петровича – валенки, у Епифанова – ватные штаны. А утром команда «подъем» выдернула нас из блаженных объятий сна. И никаких скидок на мой возраст, вместе со всеми бегом по бодрящему утреннему морозу. После утреннего туалета пришлось вспоминать правила заправки и отбивания койки. Позавтракав, мы сдавали орудие в артмастерские, и здесь меня ждал большой конфуз. Когда при дефектовке открыли затвор, из казенника выскочил снаряд, который мы притащили в стволе из самого Ельца. Хорошо, что ствол был почти в горизонтальном положении. Принимавший орудие капитан прошелся по моим умственным способностям. Я не возражал, даже мысленно, капитан был прав.

Этот запасной полк считался образцовым. Все строго по уставу, все бегом, кровати по линеечке, занятия по заранее составленному расписанию, построение за построением. Зато по воскресеньям кино: «Чапаев», революционная трилогия о Максиме с песней о «цыпленке жареном», «Большая жизнь», «Трактористы» со стремительно летящими танками БТ и «самураями», «Истребители» с красавцами-летчиками и песней «Любимый город может спать спокойно». А вот «Если завтра война» нам не показывали, уж больно не соответствовала канва фильма текущим реалиям.

В этом полку крестьянских парней, некоторые из которых паровоз видели, только когда ехали сюда, превращали в артиллеристов-зенитчиков. Личный состав полка четко делился на две категории: постоянных и переменных. Постоянные – это те, кто обеспечивал учебный процесс. Переменные после обучения отправлялись в строевые части. Переменных можно было условно разделить на три категории. Молодежь – восемнадцати-и девятнадцатилетние парни, только попавшие под призыв. Старики – мужики в возрасте от тридцати до сорока, многие из которых ранее также не служили. Мы трое попадали в третью категорию – фронтовики. Те, кто успел понюхать пороху и попал в полк из разбитых частей, а то и из окружения. Таких было немного. Между постоянными и фронтовиками существовала конфронтация. Местные хотели выбить из нас фронтовую вольницу, а мы смотрели на них как на тыловых крыс, дескать, окопались тут в тылу.

В новогоднюю ночь нас поздравили фрицы – одиночный самолет сбросил на город несколько бомб. Тревогу, как всегда, объявили после того, как бомбы уже взорвались. Зенитки ударили вдогонку минуты через три, исключительно для успокоения граждан, да и было их немного. На весь город десятка четыре орудий СЗА. Все заводы, производившие зенитки, отправились в эвакуацию и сейчас находились на колесах. Поступления новых орудий от промышленности не ожидалось, поэтому даже нашу инвалидку решено восстановить, а не пустить на запчасти. Пока дожидаемся окончания ремонта, занимаемся строевой, чисткой снега и слушаем политинформации, куда же без них. Пока все идет хорошо и политруку есть, что сказать о продвижении наших войск и названиях освобожденных населенных пунктов. Но шагистика меня уже достала, по специальности занимаемся очень мало, хотя учебная база в полку хорошая, он ведь не отступал и из окружения не выходил. Вообще я заметил, что внешней стороне службы в полку уделяется гораздо больше внимания, чем специальным вопросам.

Нас троих определяют в батарею, которая должна потом войти во вновь формируемую часть. Командир батареи – капитан Дронников из постоянного состава полка, за какие-то прегрешения изгнан из рая и вместе с батареей будет направлен на фронт. Видимо, по этой причине крепко зашибает, и видим мы его не часто. Чувствую, наплачемся мы еще с таким комбатом. Наш взводный – лейтенант Шлыков из ускоренного выпуска Горьковского училища. Совсем еще зеленый, к новому званию не привык и часто называет себя курсантом. Из сержантов только командир расчета ПУАЗО Серега Федонин успел повоевать. Красноармейцев с боевым опытом меньше десятка, остальных еще учить и учить.

Наконец ремонт нашей пушки закончен. Для приемки орудия комбат направляет в мастерские Шлыкова, тот берет с собой меня. Орудие стоит посреди небольшого дворика, уже приведенное в боевое положение. От прежней пушки остались только повозка, нижний станок, затвор, чудом уцелевший тормоз отката и детали прицела, в том числе принимающие приборы. Кое-где можно найти следы попаданий мелких осколков, сейчас тщательно закрашенные.

– Принимайте, – предлагает начальник мастерских.

Лейтенант предоставляет инициативу мне. Открываю затвор и лезу в ствол. Он новый, поля нарезов зеркальные, без царапин, сами нарезы без каких-либо следов износа, заусеницы, трещины, забоины отсутствуют. С помощью гильзы проверяю работу затвора. Откидываю колпаки и проверяю крепление тормоза отката, течи через пробку и сальник отсутствуют. Далее следует накатник, проверка крепления, давление, отсутствие течи. Вращаю маховики механизмов наводки, ствол движется плавно, без рывков и заеданий. Усилия на рукоятках в норме, мертвый ход в пределах допустимого. Проверяю параллельность нулевой линии прицеливания и оси канала ствола. Проверяю работу механизмов прицела и не нахожу к чему придраться. Проверка занимает минут тридцать, капитан с усмешкой следит за моими попытками найти какой-нибудь брак в работе его подчиненных.

– Все в порядке, товарищ лейтенант, только работу принимающих приборов с ПУАЗО надо проверить.

– Да в норме все, – успокоительно машет рукой капитан и добавляет: – Ты бы так ее после боя проверял.

Взводный берет у капитана акт приемки-сдачи и уходит. Возвращается минут через двадцать уже с подписью Дронникова. Капитан ставит свою закорючку, и СТЗ Петровича тащит орудие в полковой парк. В парке мы застаем аттракцион, который организовали красноармейцы из вновь сформированного расчета. Пыж для чистки орудия они изготовили почти совпадающим с калибром ствола. Неопытный командир орудия не обратил на это внимания, и расчет, обмотав чурбак ветошью, со всей дури загнал его в ствол со стороны казенника. Когда пришла пора выбить его обратно, то выяснилось, что он там застрял намертво. Все попытки выбить пыж в казенник результата не дали, пытались загнать его глубже в ствол – не идет. Естественно, возникла идея выбить пыж холостым выстрелом, но тут засомневался командир взвода, такой же зеленый, как и его подчиненные. Мы с Петровичем прибыли в самый разгар дискуссии.

– Один раз стрельнем холостым, и все дела, – настаивает сержант.

– А вдруг ствол не выдержит? – сомневается лейтенант. – Под трибунал тогда пойдем.

– Но не оставлять же пыж в стволе. Что комбату скажем?

Выслушав аргументы обеих сторон, я сказал Петровичу:

– Тащи инструмент.

А сам поддержал командира орудия:

– Не волнуйтесь, товарищ лейтенант, выдержит ствол. Снаряд стальной, масса – девять с лишним килограммов и в нарезы он врезается медным пояском. А сейчас в стволе деревяшка, тряпками обмотанная. Выскочит легко.

– И все же рискованно, – сомневается не до конца убежденный лейтенант.

– Все нормально будет, – настаиваю я, – сейчас все сделаем красиво. А вы, товарищ лейтенант, лучше публику подальше уберите, в какое-нибудь укрытие.

Петрович приносит свой инструментальный ящик, и мы разгильзовываем снаряд, благо взрывателя в нем нет. Разворачиваю ствол в сторону от людей и построек, а затем придаю ему максимальный угол возвышения. Беру у Петровича гильзу и досылаю в казенник. Гильза вошла полностью, затвор с лязгом закрывается.

– Отойди к людям, Петрович.

– Да ладно, командир, ты же сам говорил – все нормально будет.

Говорил, говорил, не отрицаю, а сейчас что-то засомневался.

– Поговори еще у меня, бегом в укрытие!

Остался я с пушкой наедине. До этого момента был в себе уверен, а тут страшновато стало. Не страшно, а именно страшновато. Это когда знаешь, что вроде опасности нет и все должно закончиться хорошо, а червячок сомнения душу точит. А вдруг? Вдруг не так сработает?

– Огонь! – подаю команду самому себе, решительно отбрасывая сомнения.

Г-гах! Стреляет зенитка. Из ствола фейерверком разлетаются горящие тряпки. Хорошо, что в этом направлении никого и ничего нет. Затвор сам не открылся. Чурбак пыжа так никто больше и не увидел. То ли улетел куда-то, то ли сгорел при выстреле. Народ сбежался, затвор открыли, в снег упала дымящаяся гильза.

– Все в порядке, товарищ лейтенант.

Лейтенант лезет в ствол, убеждается, что все в порядке, и только после этого благодарит нас. Мы идем закатывать пушку на свое место в парке. А расчету предстоит делать новый пыж и чистку ствола начинать заново. Когда мы уже уходим из парка, от орудия доносится:

– И-и-и, раз! И-и-и, два! И-и-и, раз! И-и-и, два!

Новый пыж у них получился гораздо лучше, теперь будут помнить.

– По самолету над двенадцатым, – командует командир первого взвода, – темп десять, высота шестьдесят пять.

– Совмещай. Высота шестьдесят пять. Ветер ноль, – доносится из окопа ПУАЗО.

Батарея включена в состав дивизионного района ПВО города и сейчас идет тренировка по основному способу стрельбы. Проводить ее должен комбат, но он с утра не появлялся, поэтому его обязанности выполняет командир первого взвода. Ну вот, кажется, и до нас очередь дошла, с ПУАЗО пошли данные для стрельбы.

– Совмещай!

Первый номер – бывший студент Московского горного института Сергей Дементьев крутит маховик горизонтальной наводки, совмещает азимут. Епифанов поднялся на одну ступень в иерархии орудийного расчета, сейчас он четвертый номер – совмещающий угол возвышения. Установки взрывателя считывает третий номер Сан Саныч Хворостов – тридцатишестилетний лесной техник из Свердловской области. За казенником с учебным снарядом в руках следует Саша Коновалов, голубоглазый, курносый, русоволосый – типичная косопузая Рязань. Рост у него не больше метра шестидесяти пяти, зато в плечах сантиметров восемьдесят, не меньше. С восемнадцатикилограммовыми снарядами управляется как с игрушками. Силища неимоверная, а парню только-только восемнадцать исполнилось. Отец у него плотник, два старших брата – плотники. И сам он, если не родился, то вырос с топором в руках. Пятый номер Рамиль Ильдусов – хитрый казанский татарин. Для установщика взрывателя мелковат, снаряды ворочает с трудом, но из-за малограмотности я боюсь его подпускать к маховикам наводки, величины углов на прицельной шкале для него темный лес. Шестой номер Иван Лобыкин – самое слабое звено расчета. Чем-то напоминает недоброй памяти Гмырю, только крупнее размерами и без склонности к стукачеству.

– Огонь! – командует взводный.

Лязгают затворы орудий.

– Огонь! – дублирую я его команду.

Раздаются щелчки ударников. И сразу же:

– Разряжай!

Условная цель обстреляна.

– Десять минут на отдых, – командует взводный номер раз.

И тут же исчезает, наверняка греться побежал. У Дронникова, что ли, он таких замашек нахватался. Наш взводный остается с нами. Стягиваю с шапки каску, тяжелая, зараза! Но командиры требуют, чтобы во время занятий все были в касках поверх зимних шапок. День сегодня как по заказу. Мороз, градусов десять, ветра нет, в синем небе с редкими белыми облачками сияет яркое солнце. Красота! Задираю голову и просто любуюсь яркой синевой.

– Командир, можно я в уборную?

– Можно Машку за ляжку.

– Разрешите отлучиться в уборную, – быстро поправляется Рамиль.

– Ладно, иди.

Тот быстро исчезает, вернется минут через двадцать, тоже греться побежал. Какое-то смутное беспокойство начинает давить мне на головной ум. Я снова задираю голову вверх. Что-то неправильно в этом небе, но что, не могу понять. Небо синее, солнце на месте, облака белые. Стоп! Если через эту цепочку мелких облачков провести линию, то она окажется слишком прямой для естественного происхождения. Это же… Это инверсионный след! Высота, на которой идет самолет, семь тысяч, не меньше, а наши на такой высоте не летают. Это же немецкий разведчик идет прямо на Автозаводской район!

– Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, немецкий разведчик!

– Где?!

Шлыков задирает голову в направлении моего указательного пальца. Сам самолет практически не виден, и лейтенант подносит к глазам бинокль.

– Точно, самолет. А может, наш?

– Какой к черту наш?! Наши так высоко не забираются!

В глазах лейтенанта немой вопрос.

– Надо в штаб района пэвэо доложить.

Куда же ты сам рванул? А посыльного отправить? От досады плюю в снег. Ну что с пацана возьмешь? Оглядываюсь вокруг: народ задрал головы в небо, рты раззявили, пальцами тычут, обсуждают. Еще бы, почти все немца в первый раз видят. И тут такая меня злость взяла. Это что, цирк? Шоу? Среди бела дня немец идет важнейший промышленный центр фотографировать, а мы можем только пальцами в него тыкать. Мы зенитчики или где?

– Батарея, к бою!

Я не сразу понял, что это мой голос. В качестве ответной реакции только удивленные взгляды.

– Федонин, заводи свою шарманку!

Серега все понял правильно.

– Дальномерщики, мать вашу, перемать, начать поиск цели!

Буквально через десять секунд с дальномера доложили:

– Цель поймана! Высота семьдесят четыре!

– Совмещай, – командует сержант Федонин, – ветер ноль!

ПУАЗО заработал, а орудийные расчеты в себя еще не пришли.

– По самолету! Темп пять! Высота семьдесят четыре!

Зашевелились, наконец, стволы орудий начали нащупывать цель.

От орудий доносятся команды «совмещай». Пока еще все можно остановить, пока мы просто сопровождаем цель, но я уже принял решение.

– Огонь!

– Огонь! – повторяют командиры орудий.

Г-гах! Г-гах! Залп получается с небольшим разрывом во времени. Четыре длинных языка пламени рвутся из стволов в небо, чтобы через мгновение превратиться в клубы порохового дыма. Пять, четыре, три, два, один.

– Огонь!

Г-г-гах! На этот раз залп получается лучше, звенят выброшенные затворами гильзы. Пять, четыре, три, два, один.

– Огонь!

Г-г-гах! Теперь все четыре орудия стреляют одновременно. Позицию окутывает запах сгоревшего пороха. Пять, четыре, три, два, один.

– Огонь!

Г-г-гах! В этот момент в небе появляются черные точки разрывов нашего первого залпа. Как они легли по отношению к цели, я без оптики не вижу. Результаты нашей стрельбы могут наблюдать только те, кто сидит за визирами дальномера и ПУАЗО. И еще первые номера орудийных расчетов. Разрывы второго залпа.

– Отворачивает! Отворачивает! – доносится с дальномера.

Если отворачивает, то мы были близки к цели. Черные точки третьего залпа пятнают синеву неба.

– Чуть в стороне!

Разрывы четвертого залпа.

– Совсем в стороне.

Сообщают результаты последнего залпа из окопа ПУАЗО. За десять секунд после поворота немецкий разведчик успел уйти далеко от своего прежнего курса. Сбить мы его не могли, но фотосъемку сорвали. Хоть какой-то результат. Через три минуты наступила расплата за удовольствие. Вон другой результат бежит, а за ним еще два результатика. Ой, споткнулся, упал. Взводные помогли капитану подняться. Хреново, только злее будет.

– Кто стрелял?! Кто разрешил?!

Я делаю два шага вперед.

– Все стреляли, товарищ капитан, а команду я дал.

– Ты кто такой?! Ты…

Ой, товарищ капитан, и где же вы таких выражений набрались? Ф-фу, как некрасиво! И руками у меня перед лицом махать не надо, еще заденете ненароком. Ну и выхлоп у тебя, капитан. Вчерашний? Нет, похоже, уже сегодня успел причаститься.

– За что под трибунал, товарищ капитан? За обстрел вражеского самолета?

Ах, за самовольную стрельбу по вражескому самолету. Ну да, ну да, существенная разница. Должен же кто-то немецкие самолеты сбивать, пока ты водку хлещешь. Ф-фу, как некрасиво! Все мои родственники нормальные, приличные люди. И у меня с головой все в порядке.

– А я и не знал, товарищ капитан, что на уничтожение врагов нашей Родины ваше персональное разрешение требуется.

Оказывается, все-таки требуется. Но голос уже на полтона ниже и про трибунал уже не заикается. В трибунале и ему самому могут неприятные вопросы задать. Например: Где вы в этот момент были, товарищ капитан? А где ваши взводные командиры в это время находились? И почему вверенной вам батареей командуют все кому не лень?

– Есть десять суток ареста!

Хотя, по моему скромному мнению, хватило бы и пяти, но меня почему-то никто спросить не догадался. До моих ушей доносится еле слышное жужжание. Осторожно поднимаю глаза и вижу набирающую высоту тройку ЛаГГов. Их подняли на перехват разведчика с аэродрома авиационного завода. Только немецкий самолет уже давно исчез, и погоня за ним, как всегда, выльется в бесполезный расход бензина. Сюда бы хоть какую-нибудь радиолокационную станцию и нормальную связь с перехватчиками. Мечты, мечты.

Со спины комбата к нам приближается группа военных. Белые полушубки, комсоставские шинели – полковое начальство пожаловало. Увлеченный разбором моих достоинств Дронников их приближения не заметил, а когда Шлыков пихнул его в бок, было уже поздно – начальство находилось буквально в двух шагах и, судя по вытянувшимся лицам, все слышало. Попал капитан.

– Что? – недовольно встрепенулся оторванный от увлекательного занятия комбат и тут же увидел подошедших.

– Что здесь происходит? – тон стоявшего впереди майора не предвещал ничего хорошего.

– Товарищ майор… – начал Дронников, но его обрывают:

– Постройте батарею.

– Батарея-а, становись! Р-равняйсь! Смирно-о!

Комбат пытается четко печатать шаг, но это у него не слишком получается, майор морщится, будто у него лимон во рту.

– Товарищ майор, личный состав учебной батареи построен! Командир батареи капитан Дронников.

От комбатовского выхлопа майора перекашивает еще сильнее, но он справляется со своей мимикой.

– Здравствуйте, товарищи артиллеристы-зенитчики!

– Здрав-гав-гав, тащ-щ май-ор! – отвечает батарея.

– Поздравляю вас с первыми боевыми стрельбами, проведенными по фашистскому самолету разведчику!

– Ура-а! – отвечают немногочисленные кадровые красноармейцы.

– Ура-а! – подхватывают самые сообразительные.

– Ура-а! – дружно ревет строй.

Майор не обращает внимания на первоначальную заминку и продолжает речь:

– Сегодня вы, можно сказать, заново родились как артиллеристы-зенитчики.

Говорит он минуты три, потом эстафету подхватывает комиссар полка. Этот коротко говорить не может, я даже замерзать начал. Им хорошо в полушубках, а мы в шинелях на морозе стоим, хорошо хоть ветра нет. Все когда-нибудь заканчивается, комиссарская речь тоже подошла к концу, и мы дождались команды «разойдись». Я вижу, что майор отзывает Дронникова в сторону и что-то ему втирает, комбат вяло возражает. В конце концов, майору это надоедает, и он быстрым шагом уходит в направлении штаба. За ним устремляется свита и плетется Дронников. В батарею он вернулся часа через два, когда мы уже вернулись в казарму. На меня зыркнул волком, но про «губу» уже не заикался. А через два дня нам представили нового комбата.

Похоже, что с помощью нашей батареи полковое начальство решило избавиться от командирского балласта мирного времени. Новый комбат старший лейтенант Филаткин – непьющая и более деятельная версия Дронникова. Внешность у Филаткина образцовая, тщательно отутюженные гимнастерка и галифе из дорогого габардина, явно сшиты на заказ. Хромовые сапоги начищены до зеркального блеска, подворотничок всегда свежайший. Нашивки, петлицы и знаки различия находятся на своих выверенных до долей миллиметра местах. Комбат всегда тщательно выбрит, причесан и благоухает одеколоном. Причем это образцовое состояние он ухитряется поддерживать в течение всего дня, что, впрочем, не трудно. Собственноручно прикасаться к технике он не любит, предпочитает руководить действиями подчиненных с определенного расстояния.

Такие командиры – золотой фонд любой части. Они умеют привести к общему знаменателю своих подчиненных, по крайней мере, внешне. В их подразделениях самая лучшая выправка и строевая подготовка, их ставят в первые ряды, а на их командира сыплется дождь из благодарностей и поощрений. К счастью, они не часто высоко забираются по служебной части, увольняясь капитанами, в лучшем случае майорами. С лета прошлого года все изменилось. Строевая подготовка уже мало кого интересует, пусть и не часто, но батареи полка ведут огонь по реальным самолетам противника, а вот тут у Филаткина, похоже, не все в порядке. Оказалось, что гонять новобранцев по плацу у него получается намного лучше, чем управлять огнем батареи. Вот и выперли его из запасного полка, так сказать, на фронте научится, а не научится… Только нам, его подчиненным, от этого не легче.

На следующий день после вступления в должность новый комбат устроил строевой смотр. И нашел массу недостатков. Мне влепили выговор. Догадайтесь за что. Слабо? За не по уставу длинные волосы! Вся батарея ржала. В первом взводе есть еще один мужик с залысинами, но до меня ему далеко. Вторую половину дня устраняем выявленные недочеты. Вечером новая проверка и новые придирки, у меня две пуговицы, оказывается, пришиты «не в сторону советской власти».

– Я из вас сделаю настоящих бойцов Красной армии, – грозится Филаткин.

Вроде и не дурак, но не смог приспособиться к новым требованиям. На следующий день «бьем чечетку» на плацу. А в парк комбат еще и не заглянул. Проверка техники выполняется дистанционно. Расчеты крутят механизмы, открывают затворы. В стволы комбат заглядывает издалека, как будто боится запачкаться. После проверки мы закрашиваем звездочки на стволе. Дронников на них внимания не обращал, Филаткин решил, что дополнительные регалии нашей пушке не положены. Петрович схлопотал три наряда вне очереди за ободранные кузов и кабину единственного в батарее транспортного средства.

– У меня коробка на ладан дышит, магнето барахлит, фрикционы подгорают, – бурчит Петрович, – а он мне «не покрашено»! А где я краску возьму? Лучше бы запчасти помог достать…

С наряда красноармейца Семяхина снимают в тот же день, другого тракториста в батарее нет. На следующий день Петрович устраивает забастовку. Демонстративно разбирает двигатель и на все вопросы, когда трактор будет на ходу, отвечает:

– Регулировка клапанов суеты не любит, как сделаю, так и будет готово.

Филаткин злится, но одернуть наглеца не может – трактор с трактористом на батарее в единственном экземпляре. Привыкайте, товарищ старший лейтенант. Это еще не фронт, но уже и не совсем запасной полк. Здесь с людьми надо мягше, а на вопросы смотреть ширше.

Батарея почти укомплектована, во всяком случае, огневые расчеты, расчеты ПУАЗО и дальномера доведены до штатной численности. И даже, как показала последняя стрельба, более или менее подготовлены. Осталось только отделение материального обеспечения и тяга. Тягачи нам обещают перед самой отправкой на фронт, а пока Петрович отдувается за всех, благо позиции батарее менять не надо. С отправкой нас из Горького тоже не спешат, артиллерии в дивизионном районе ПВО отчаянно не хватает, особенно современных 52-К, и мы несем дежурство, буквально не выходя с территории полка.

Между тем в городе царит приподнятое настроение, люди собираются у черных тарелок репродукторов и слушают последние сводки Совинформбюро, которые своим неповторимым и сразу узнаваемым голосом читает Левитан. По его интонациям, уже с первых слов понятно, какие это будут новости, хорошие или плохие. В последнее время звучат хорошие: враг разгромлен и отогнан от Москвы, наше наступление продолжается. Слышатся разговоры, что немец окончательно выдохся и вот-вот стремительно покатится на запад, видимо, Наполеона вспомнили. И хотя от столицы до линии фронта меньше сотни километров, уже началась реэвакуация. Надеюсь, что выпуск наших орудий тоже возобновят. Тогда нас, наконец, отправят на фронт, а то капуста в разных видах и пшенный суп, в котором крупинки гоняются за селедочной головой, уже смертельно надоели.

На дворе начало февраля, а мы все еще в запасном полку. Человек ко всему привыкает, вот и я привык к этой жизни. Даже к закидонам Филаткина привык. В январе немцы город почти не беспокоили, только изредка, на большой высоте проходил «юнкерс»-разведчик, а потом опять затишье на несколько дней. Когда появилось больше свободного времени, захотелось осмыслить свое появление здесь и прикинуть планы на будущее.

Вся батарея уже давно спит, и только ко мне сон никак не придет. Я осторожно ворочаюсь с боку на бок под тонким красноармейским одеялом, стараясь не разбудить соседей. Бесполезно, что-то рановато меня начала одолевать бессонница. В конце концов я отбрасываю попытки заснуть и начинаю думать о своей жизни в этом времени.

Итак, что мы имеем в активе? Самое главное, что я до сих пор жив и, в общем, здоров. Более или менее легализовался, во всяком случае, до конца войны меня серьезно проверять уже вряд ли будут. Даже если я попаду в окружение, то, скорее всего, ограничатся запросом в часть, а там подтвердят мою личность. О плене думать не хотелось, лучше сразу сдохнуть, но в жизни все бывает. Что еще? Ну конечно, род войск, в который я попал. Во-первых, почти по специальности, только пушка другая. Во-вторых, до передней траншеи километр-другой всегда наберется. Но обольщаться этим не стоит, сам убеждался, сколько времени нужно немецким танкам на преодоление этого расстояния.

А что у нас в пассиве? Моя легенда шита белыми нитками, и стоит копнуть поглубже, я моментально оказываюсь в застенках НКВД с клеймом «немецкий шпион». А там из меня начнут выбивать явки, пароли, имена сообщников. А поскольку ничего этого я не знаю, то могут и до смерти забить. Бр-р-р, даже холодом потянуло. Да, лучше сидеть тихо и не высовываться. В самом лучшем случае меня ждет местная психушка, в худшем – стенка и безымянная могила, или крематорий. Никто и не вспомнит, как звали.

А между тем год нам всем предстоит веселый. Из всей хронологии точно помню только одну дату – 19 ноября, начало нашего наступления под Сталинградом. Немного. А ведь были еще Воронеж, Харьков, Керчь, Вторая ударная, Сычевка… Да много чего было, все и не упомнишь. Может, анонимку написать? Так ведь далеко она не уйдет, а про эти события знаю только то, что они были. И в интернете не посмотришь. Не поверит никто, а автора могут и найти. Тьфу, тьфу, тьфу. Извини, Петрович, случайно вылетело. Остается влиять на события только на микроуровне. Ну хотя бы батареи, да даже одного орудия. Уж это-то мне по силам. Ну да, ну да, не стоит свои силы переоценивать, прикажет Филаткин, и встанешь поперек пути немецких танков, которым плевать на все твои исторические послезнания. Намотают мои кишки на гусеницы и дальше поедут. Ну вот уж хрен! Трое таких мотальщиков уже отъездились, один точно вместе с экипажем. Только бы под гаубичный или минометный обстрел не попасть, тогда вся надежда на глубокую щель, удачу и магию больших чисел.

Интересно, а это вообще наша история или какой-нибудь параллельный мир? Судя по всему, наша. По крайней мере, никаких расхождений или несоответствий я пока не заметил. Правда и знаю я немного, так, пару-тройку дат, но все пока совпадает. И как мое появление здесь скажется на дальнейшей истории? А мое исчезновение из того времени? Конечно, мои действия здесь с исторической точки зрения исчезающе малы, но все-таки. Вдруг подстрелю кого-то не того? Вопросы, вопросы, а ответов нет. Пока нет, да и вряд ли когда-либо будут.

Бух. От негромкого хлопка задрожали стекла в окнах казармы. И еще раз бух. И снова дребезг. Да это же бомбы! Только далеко. Опять посты ВНОС налет проспали.

– Тревога!

Я с воплем катапультируюсь на пол и начинаю лихорадочно одеваться. Народ еще не проснулся окончательно и только хлопает глазами, пытаясь понять причину беспокойства. Бах! Уже ближе, и еще раз. Бах! Народ кидается к сложенному обмундированию, в проходах сразу становится тесно.

– Тревога! – кричит дневальный по батарее, когда все уже давно на ногах.

Используя свою фору во времени, первым вылетаю из казармы и по ночному морозу рысью на огневую позицию. В небе яркая полная луна и пронзающие ночь сигнальные ракеты. Кто и кому ими сигналит, абсолютно непонятно. Над заречной частью города поднимается зарево, похоже, горит автозавод. Где-то там затявкали малокалиберные зенитки, и небо расцветилось трассерами снарядов. Забухали батареи СЗА. Часть этих батарей, прикрывающая завод «Красное Сормово» и железнодорожный мост, размещены на баржах в заливаемой весной части города. Меня обгоняют более молодые.

– Орудие к бою! – кричу я.

– Батарея к бою! – доносится из-за спины голос Филаткина.

Ствол орудия приходит в движение, но куда стрелять абсолютно непонятно. В Брянске мы получали хоть какое-то целеуказание от прожекторно-звуковых станций, здесь их нет. Прибежавший комбат пытается поставить завесу на подходе к ГАЗу с запада. Ночное небо пятнают разрывы наших снарядов. Получается завеса плохо, организовать стрельбу удается не сразу, а когда наш огонь становится более или менее упорядоченным, раздается:

– Прекратить огонь!

Мы выпустили в ночное небо почти сотню снарядов без всякого результата. Немецкий самолет уже давно улетел. Еще около часа мы находимся на позиции, но повторного налета не последовало. Наконец, нам командуют «отбой воздушной тревоги», и мы идем в казарму досыпать.

– От бисови души. Поспати спокийно не дали, – по-украински ругается кто-то из первого взвода, выражая общее настроение.

До подъема остается не более четырех часов, когда мы добираемся до наших разворошенных внезапной тревогой постелей. На этот раз я засыпаю быстро, стрельба из пушки на ночном морозе оказывается отличное средство от бессонницы. И от всяких лезущих в голову мыслей о прошлом. Или о будущем? Что-то совсем я запутался.

Розовое февральское солнце разогнало ночную темноту над городом. В морозный воздух над заречной частью почти вертикально поднимается большой столб черного дыма. Понизу клубится белый пар от тушения пожаров. По городу ходят слухи о сотнях сигнальщиков, указывающих цели немецким самолетам. В данном случае самолет был один, и эффект от бомбардировки далеко не стратегический, а скорее психологический. Для нас этот налет ознаменовался внеплановой чисткой орудийных стволов. С наступлением темноты на город наползло тревожное ожидание, повторится налет или нет. Повторился. Только на этот раз сигнал воздушной тревоги прозвучал еще до того, как упали первые бомбы. А в остальном… Мы все так же пытаемся вести заградительный огонь, так же полосуют темноту сотни сигнальных ракет, а результат опять нулевой. Ночное небо большое и одиночный самолет прячется в нем без труда.

Понимая, что третья бессонная ночь на боеспособности расчетов скажется далеко не положительно, начальство поднимает батарею на два часа позже обычного. Но налеты прекращаются так же внезапно, как и начались. В общем, понятно, что наше наступление выдыхается, и немецкая авиация получила возможность прощупать наш дальний тыл, в частности систему ПВО. В середине февраля был получен сигнал о появлении еще одного немецкого самолета. Был он или нет, неизвестно. Погода была отвратительная, над городом висела низкая облачность, и мы интенсивно палили в эти облака, не имея никаких данных о высоте, курсе и скорости цели, даже в самом факте ее пролета никто не был уверен. Однако высокое начальство еще уверено в благополучном исходе нашего наступления, и в том, что Поволжье скоро станет недосягаемым для немецкой авиации. Поэтому наша подготовка к отправке на фронт вступает в завершающую фазу.

У нас в батарее произошло ЧП. Да, собственно говоря, какое там ЧП, так, мелкое недоразумение. Самое главное, что никто не пострадал, но визгу было… Началось все с того, что прорвало трубу с горячей водой, которая шла из котельной в нашу полковую баню. Новую трубу сразу не нашли, и мыться нас повели в ближайшую городскую. Главное отличие городской бани от нашей заключалось в том, что в ней было два отделения: мужское и женское. Хлопцы из уже побывавших в бане батарей быстро выяснили, что наглухо заколоченная дверь в предбаннике мужского отделения ведет прямо в моечную женского. Поскольку дверь была деревянной, то проковырять в ней дырку не составляло никакого труда, что и было сделано. Информация об интересной дырочке мгновенно распространилась среди красноармейцев, и наша молодежь не замедлила ею воспользоваться.

Быстренько смыв с себя грязь, молодежь дружно рванула в предбанник к заветной дырочке. Однако дырка была одна, а желающих в нее заглянуть много, поэтому к ней выстроилась длинная очередь. Двигалась эта очередь медленно, так как дорвавшийся до зрелища парень не спешил уступать свое место другим страждущим. Время нашей помывки стало приближаться к концу, и стоящие в хвосте заволновались.

– Давай быстрее зырь! Не один ты желающий.

Передние эти требования проигнорировали, и толпа начала напирать на них, пытаясь оттеснить от двери. Те, кто стоял у дверей, упирались. Постепенно около дверей образовалась пыхтящая свалка, из которой доносились возмущенные крики. В самый неожиданный момент дверной косяк не выдержал, и дверь вместе с косяком рухнула прямо на моющихся женщин. Чудом никого не придавили, но когда куча голых парней начала расползаться посреди женского отделения, то поднялся такой дикий визг, что у всех заложило уши. Самые стыдливые женщины кинулись назад, самые решительные напали на наглецов, пустив в ход мочалки, шайки и прочие принадлежности, попавшиеся под руку. Наши зенитчики позорно сдали поле боя противнику и попытались спастись бегством в свою часть бани, но увлеченные успехом женщины продолжили наступление и ворвались на мужскую территорию.

Умудренная жизненным опытом часть батареи, естественно, не принимала участия в молодежных забавах. Мы спокойно мылись, наслаждаясь теплом и возможностью расслабленно посидеть, держа ноги в горячей воде, когда наших ушей достиг грохот от падения какого-то тяжелого предмета, а затем истошный женский визг. «Старики» бросились к выходу, а навстречу им в двери вломилась толпа молодежи, подгоняемая хлесткими ударами мокрых мочалок. Другая часть молодых искала убежища в раздевалке. Воспользовавшись преимуществом в массе, я пробился вперед и буквально столкнулся с разъяренной фурией лет тридцати пяти. От неожиданности я не придумал ничего лучше кроме как:

– Куда прешь, старая?! Совсем стыд потеряла?!

На мой вкус женщина была низковата, широковата в кости и грубовата лицом, но для своего времени, видимо, самое то. На слова о стыде женщина никак не отреагировала, а вот на «старую» реакция была мгновенная:

– Это я старая? Ах ты!..

Я едва увернулся от мочалки, которой она попыталась хлестнуть меня по лицу. Второго удара я бы не избежал, но в этот момент кто-то из батарейных «дедов» окатил ее, и меня заодно, ледяной водой из шайки. Немного досталось и женщинам, стоящим сзади. Визг заложил уши. Осознав, что численное преимущество перешло к мужикам, а качественное и подавно на нашей стороне, бабы, растеряв боевой пыл, бросились обратно. Вторая волна катилась от раздевалки. Оттуда вторгшихся шуганули наш старшина и подоспевший заведующий баней. Побоище не завершилось.

– Что здесь происходит?

Старшина и заведующий были единственными полностью одетыми в этом бедламе.

– Да вот, товарищ старшина, бабы взбесились совсем. Видать, оголодали без мужского внимания, вот и лезут, – я попытался перевести стрелки на противоположный пол.

– А почему дверь лежит в женском отделении? – поинтересовался заведующий, углядев слабое место в моей версии.

– А они ее на себя дергали, дергали, вот и додергались, – поддержал меня кто-то из молодых.

– Я вам подергаю, я вам подергаю, – пригрозил старшина, – все причиндалы поотрываю на хрен. А вы, товарищ сержант, солидный человек, интеллигентный, можно сказать, а туда же… Так, взяли дверь и поставили на место. Бегом, я сказал. Не волнуйтесь, товарищ заведующий, дверь мы восстановим.

К вечеру на месте сломанной двери стояла новая. Дверное полотно было обито с обеих сторон оцинкованным железом. За это другие батареи нам почему-то спасибо не сказали. А нас в городскую баню больше не водили, начальство приняло все меры к скорейшему ремонту полковой.

Батарея получила транспорт – шесть трехтонных ЗиС-5. Узнав, чем нам теперь придется буксировать орудия, я впал в уныние, и не только я. ЗиС машина, конечно, для своего времени хорошая, но для пятитонного зенитного орудия все-таки легкая и недостаточно проходимая. Знаю, знаю, немецкие испытания на проходимость трехтонка выдержала с блеском, обставив все немецкие грузовики. ЗиС был спроектирован с учетом наших условий, и обойти на родном бездорожье асфальтовые «блицы» и «мерседесы» ему было нетрудно. Нам же машина нужна не в соревнованиях участвовать, а пушки буксировать. С пушкой на прицепе и снарядами в кузове проходимость трехтонки не улучшится.

И пошел я посмотреть на пепелац, призванный отныне таскать за собой нашу славную зенитку. За нашим орудием закрепили ЗиС с номером В-3-22-12, нарисованным на дверцах кабины и заднем борту деревянного кузова. Машина новая, буквально только с завода. Изготовлена уже по военным нормам: Г-образные крылья, кабина обшита деревянной вагонкой, тормоза на задних колесах, откидной только задний борт, но правая фара на своем месте. Насколько я знаю, такой упрощенный вариант военного времени только пошел в серию. Походил я вокруг машины, даже под нее заглянул, и пришел к выводу, что своей легендарной проходимостью в условиях российского бездорожья ЗиС-5 больше обязан упорству советских солдат, чем своей конструкции. Все-таки колесная формула 4x2 из него вездеход сделать не позволяет, несмотря на хорошую геометрическую проходимость и «зубастые» покрышки или, как сейчас говорят, баллоны.

Тут я заметил, что за моими исследованиями подозрительно наблюдал невысокий красноармеец лет тридцати. В советском шофере, а тем более шофере военном, было что-то такое, что всегда выделяло его хоть в гражданской толпе, хоть в солдатском строю. В эпоху поголовной автомобилизации все смешалось, да и машины стали другими. В Канаде хрупкие женщины стодвадцатитонными карьерными самосвалами управляют, не особенно напрягаясь. А сейчас шофер это фигура, это нужная и хорошо оплачиваемая специальность, которая не даст пропасть почти при любых обстоятельствах. Даже на войне у шофера шансов выжить на порядок больше, чем у пехотинца. Хотя и водителям во время отступления лета-осени сорок первого хорошо досталось. Решив, что это и есть наш водитель, я направился к нему.

– Красноармеец Ерофеев, – представился тот и добавил: – Александр Николаевич.

Я тоже представился и продолжил:

– Будем знакомы, Александр Николаевич, я командир орудия, к которому вас прикрепили. Ну, как агрегат?

– Хороший агрегат, только с конвейера. Полсотни только пробежал своим ходом…

Разговорились. Выяснилось, что шофер Ерофеев был мобилизован вместе со своим грузовиком со стройки металлургического завода в Челябинской области. Попал он в автомобильный батальон Западного фронта и вместе с этим автобатом угодил в окружение под Вязьмой, где и бросил свой ЗиС, когда закончилось горючее. Не осталось даже на то, чтобы поджечь машину, а чтобы взорвать, не было ни грамма взрывчатки. Машину просто столкнули с дороги, и водитель Ерофеев по приказу командира взвода собственноручно изуродовал машину, на которой работал до этого почти три года. Проколол баллоны, пробил радиатор, вырвал и выбросил провода в моторе, разбил приборы управления. И дальше пошел пешком, потому что это была последняя машина автомобильного взвода, остававшаяся на ходу.

После долгих мытарств выхода из Вяземского котла красноармеец Ерофеев угодил в фильтрационный лагерь. К счастью, ненадолго, всего на неделю, так как вышел из окружения в составе своего подразделения, пусть и без техники. Из лагеря группу шоферов направили в запасной автотракторный батальон, находившийся в Казани, где он и промаялся почти всю зиму вместе с такими же «безлошадными». В конце февраля группу шоферов отправили в Ульяновск на недавно построенный автомобильный завод, где они приняли новенькие трехтонки и немного обкатали их. После чего их погрузили на платформы и отправили в город Горький. Так и попал Александр Николаевич в запасной зенитный артиллерийский полк. А уже здесь его определили в нашу батарею.

– Как думаешь, Александр Николаевич, потянет?

Тот оценивающе уставился на одно из орудий.

– Сколько?

– Считай пять тонн. Плюс снаряды в кузове и расчет, еще пара тонн наберется.

Водитель только покачал головой.

– По шоссе на второй передаче еще пойдет, а чуть с шоссе на грунтовку свернем… Особенно если распутица. Или летом дожди сильные будут.

– Или зимой снег, – продолжил я, – короче, все понятно – без трактора никуда. Ну что, Александр Николаевич, воевать вместе будем.

Поначалу весь расчет, вслед за мной, Ерофеева уважительно звал Александром Николаевичем. Но очень быстро выяснилось, что на свое имя и отчество наш водитель реагирует не сразу, а вот на Коляныча отзывается мгновенно. Так и остался наш водитель без имени, только с отчеством.

А Петровича мы чуть было не потеряли. Он вроде при нашем расчете так и числился, вместе с нами в новую батарею и перекочевал. Являясь единственным транспортным средством и тягачом, естественно, всем был нужен и незаменим. Но как только батарея получила положенный по штату транспорт, Филаткин припомнил Петровичу забастовку и решил убрать его из батареи. Узнав об этом от нашего взводного Шлыкова, я, нарушая субординацию, рванул к комбату, пытаясь опередить роковой приказ.

– Товарищ старший лейтенант, оставьте трактор в батарее…

– Отставить! Вы как обращаетесь к среднему командиру?! – обрывает меня комбат.

Впопыхах я о страсти Филаткина к внешнему проявлению дисциплины просто забыл. Повторяю подход строевым шагом, щелкаю каблуками сапог и вскидываю правую руку к виску.

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант.

– Обращайтесь, товарищ сержант, – разрешает комбат.

– Оставьте трактор и красноармейца Семяхина в батарее…

– Зачем нам нештатная техника? Трактору керосин нужен и запчасти. К тому же он на первом марше от нас отстанет, ему за ЗиСами не угнаться.

– Через месяц распутица начнется, трактор за грузовиками не гоняться будет, а на себе их таскать. Он сюда практически своим ходом из Барановичей пришел и орудие наше притащил. Нам ни одной шестеренки никто не дал, а керосин найдем.

– Нашу батарею в тыловой район пэвэо отправляют, ничего ему таскать не придется.

– Тем более, товарищ старший лейтенант, ему и гоняться ни за кем не придется. А снаряды от шоссе привезти? Пушку с огневой позиции вытащить? Здесь лучше трактора ничего нет…

До сих пор не пойму, почему меня Филаткин просто не послал обратно в батарею. Минут пятнадцать я его уговаривал. И уговорил-таки, оставили нам Петровича вместе с СТЗ. Под мою личную ответственность в батарее появилась сверхштатная техника.

Между тем в батарее заполняются последние дырки в штатном расписании. На место санинструктора батареи назначена Октябрина Ивушкина. Просто удивительно, насколько фамилия не соответствует внешности. Ей бы больше подошла Жабина или Бульдозерова. Низенькая, полная, большеротая с плоским, абсолютно невыразительным лицом, Октябрина с первых же дней начала строить глазки нашим средним командирам. Филаткин уже женат, а наши взводные от ее улыбок воротят носы. Но это только пока, в тыловом городе они легко могут найти женщину, согласную приголубить молоденького лейтенантика, а на фронте, где кроме санинструктора на три версты ни одной юбки, Ивушкина возьмет свое. Сдается мне, что и в армию она, дура, пошла, чтобы замуж выскочить. Сильно сомневаюсь, что это у нее получится, но на гражданке у нее шансов точно нет. Вот только санинструктор из нее, похоже, хреновый. Как бы не пришлось нашим артиллеристам своими жизнями платить за решение личных проблем Октябрины Ивушкиной. Впрочем, мы не стрелковая рота и в атаку нам не ходить, авось пронесет.

Последним, на должность командира взвода управления, приходит лейтенант Соколов. Вот только сокол этот малость подмок. Лейтенант успел повоевать осенью сорок первого года, и не очень удачно. Вместе с отдельным зенитным артиллерийским дивизионом он, как и Коляныч, попал в Вяземский котел. Затем Соколова долго держали в фильтрационном лагере, откуда он загремел в один из госпиталей Горького с двусторонним воспалением легких. Немного оклемавшись, он попал в наш запасной зенап, а полковое начальство спихнуло его в батарею, убывающую на фронт. От лейтенанта Соколова остались, как говорится, только кожа да кости, а тыловая норма питания нарастанию мяса не способствует. Но главное, сломался в лейтенанте внутренний стержень, он ушел в себя, и мало обращает внимания на то, что происходит вокруг. Даже команды подает как-то отстраненно, по расположению передвигается, как сомнамбула с потухшим взглядом. Может, еще и отойдет, а если нет, то хлебнем мы с таким командиром взвода управления.

День, которого все так долго ждали и которого многие боялись, наконец, наступает – завтра наша батарея отправляется на погрузку в эшелон, и далее на фронт. Куда именно, не сказали – военная тайна, которую мы все равно узнаем через пару дней. Сразу у всех нашлась масса неотложных дел, которые просто необходимо завершить до завтра. За два с лишним месяца мы все вросли в эти казармы из красного кирпича, и отрываться от них кажется уже невозможным. Последнюю ночь на старом месте я долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок. Отвык за время спокойной тыловой жизни от присутствия смертельной опасности, и сейчас страх холодной и липкой змеей норовил залезть в сердце.

– Батарея, подъем!

Последний раз прокричал дневальный, и мы по привычке повторяем утренний ритуал, осознавая, что все уже по-другому. Остающиеся смотрят на нас по-разному: кто-то с завистью, кто-то с сочувствием, многие равнодушно, а некоторые прячут глаза. Стыдятся своей радости, что не им, а нам выпал жребий первыми отправиться в мясорубку фронта. Батарея последний раз проходит по плацу и погружается в лихорадку окончательных сборов. Особенно свирепствует старшина, следя за погрузкой своего барахла, которое он называет военным имуществом. Наконец все распихано по кузовам машин, орудия прицеплены, и перед нашей колонной распахиваются ворота. Как и предсказывал Филаткин, на городских улицах, хорошо укатанных транспортом, СТЗ отстает от ЗиСов, даже с прицепленными пушками. Но не сильно, на станцию он добирается, когда первый ЗиС всего минут пять шлифует задними колесами обледеневший пандус.

– Раз, два, взяли-и!

Первый взвод, облепив орудие, пытается помочь грузовику, но не преуспевает в этом. Вчера была оттепель, и ночной мороз превратил довольно крутой подъем в непреодолимое препятствие, по которому подошвы красноармейских сапог скользят так же, как и покрышки грузовиков. СТЗ с этой задачей справляется почти без нашей помощи, да и маневренность у него лучше, чем у ЗиСа. Петрович демонстрирует виртуозное управление и меньше, чем через час он уже втаскивает на платформу последний ЗиС. В отведенное на погрузку время батарея почти уложилась. Мы размещаемся на сколоченных в теплушке нарах, Епифанов закрывает деревянную дверь и начинает растапливать буржуйку. Скоро внутри вагона станет чуть теплее, чем на улице. День заметно увеличился, и сильных морозов днем уже нет, но ночью довольно холодно. Гудит паровоз, лязгают буфера. Поехали.

Глава 6

Решение никак не находилось. Ну как обеспечить необходимую чувствительность защиты, если при таком диапазоне мощности источника и длине линии, минимальный ток короткого замыкания лишь незначительно превышает рабочий ток? А никак, хоть головой об стену. А тут еще над ухом орут, думать мешают. И чего они, в самом деле, так разорались?

Дух-дух, дух-дух, дух-дух, дух-дух, неторопливо постукивают на стыках колеса эшелона. Дверь теплушки сдвинута в сторону и в нее задувает холодный воздух. Почти все обитатели нашего вагона собрались около нее, высовываются наружу и что-то кричат. Секунд двадцать я пытался проснуться и понять, что произошло, и о чем кричат собравшиеся в проеме дверей. Когда я понял, то сон с меня как рукой сняло. Работая локтями, пробился в первый ряд и, высунувшись в ледяной поток воздуха, заорал стоявшему на тормозной площадке часовым Коновалову:

– Прыгай!

Сашка меня услышал, но к его растерянности только добавилось удивление.

– Прыгай! Прыгай, я приказываю!

Вбитая за месяцы, проведенные в запасном полку, привычка к выполнению приказов сработала, и, оттолкнувшись от ступеней площадки, он кубарем полетел по заметенному снегом откосу железнодорожной насыпи.

– О-й, е-о-у!

Я прыгаю вслед за Коноваловым. Хорошо хоть спал в шинели и в шапке с завязанными под подбородком ушами. Снега намело много, да и скорость эшелона в повороте не превышала тридцати километров в час. Поэтому прыжок обошелся почти без последствий, только лицо и все щели в одежде залепило колючим, холодным снегом. Зрение вернулось, когда я смог протереть руками лицо. Мимо проплывают платформы с орудиями и грузовиками. А этот любитель поспать на посту где? Вот он, голубчик! Ломится по глубокому снегу вдоль насыпи, только снег летит в стороны. Я подождал, пока пройдет эшелон, и поднялся по насыпи наверх. По рельсам идти проще и я быстро догоняю Коновалова, тот на лошадиной дозе собственного адреналина продолжает бежать по глубокому снегу.

– Стой! Раз, два!

Сашка замирает и удивленно пялится на меня.

– Товарищ, сержант, а вы…

– Да я, я. Поднимайся, пошли винтовку искать.

Представляете, этот оболтус ухитрился задремать на посту и проснуться только тогда, когда его винтовка, лязгнув, улетела под откос. Не придумав ничего лучше, начал орать, благо взвод наш ехал в той же теплушке. За потерю боевого оружия красноармейца Коновалова ждал трибунал. Без вариантов. В стрелковом полку потерю винтовки, может, и удалось бы скрыть, списав ее как поврежденную или утерянную в бою, но в зенитной батарее такие фокусы не пройдут. Вот и приказал я Сашке прыгать – если найдет свое оружие, то, может, и выкрутится. А сам я прыгнул, потому что нельзя его одного оставлять. Восемнадцать лет парню, кроме своего партией забытого района ничего не видел, по железной дороге второй раз в жизни едет.

Сашка забирается на насыпь, и мы рысью движемся в обратную сторону. Надо торопиться – найдет винтовку путевой обходчик, и все. Боевая трехлинейка с пятью патронами ему в хозяйстве пригодится. А если честный попадется, и сдаст найденное оружие куда надо, то по номеру Коновалова быстро вычислят, и еще хуже будет. Хотя куда уже хуже. Пока Сашка до наших докричался, пока я проснулся, пока понял, минуты три-четыре прошло, а при такой скорости это полтора-два километра. Проверить эти пятьсот, а с учетом допуска восемьсот-девятьсот метров железнодорожного полотна будет трудно, снегу по краям намело много.

– Ты когда проснулся, что-нибудь увидел?

– Что увидел? – не понимает Сашка.

– Ну, столб, дерево, может, проезжали…

– Рельсы на краю были сложены.

Так, уже легче. Первый штабель с рельсами нам попадается метров через пятьсот. Это явно не тот, слишком близко. Второй лежит через километр от первого. Мы идем, тщательно осматривая сугроб на откосе. Хорошо, что нет ни снега, ни ветра, а то замело бы дырку и хрен бы мы ее нашли. А так, метров через сто я замечаю в сугробе узкую щель.

– Проверь, только осторожно. Топчи поменьше.

Сашка лезет вниз и через минуту поисков в снегу выпрямляется с радостным воплем, вскидывая над головой свою трехлинейку с примкнутым штыком. В винтовку вцепился обеими руками, как будто боится, что она опять выскользнет и исчезнет в сугробе. Когда он поднимается на насыпь, то я от радости отвешиваю незадачливому часовому отеческий подзатыльник. Сашка только втягивает голову в плечи и прячет виноватые глаза.

– Штык сними, а то еще глаз себе выколешь.

Коновалов меняет положение штыка на винтовке, и мы идем догонять ушедший эшелон, а это ой как нелегко будет. Обратно также идем по путям. Мартовское солнце пробивается сквозь облака и уже заметно пригревает. Самое тяжелое зимнее время мне удалось пережить в относительно комфортных условиях советской казармы. Комфортных по отношению к условиям на передовой, конечно. Приблизительно через час и пять километров пути мы добираемся до небольшой станции. За это время нас обгоняет еще один воинский эшелон, похоже, движение на этой ветке довольно интенсивное. На станции мы находим начальника и объясняем ему ситуацию. Пожилой, грузный мужчина в железнодорожной шинели ведет нас в свой крохотный кабинетик. Там он начинает крутить индуктор вызова черного телефонного аппарата, висящего на оклеенной выцветшими обоями стене.

– Маша! Это Никифоров. Михалыча мне дай. С Михалычем говорю, соедини.

Неведомый Михалыч отвечает где-то через минуту, и начальник станции излагает ему ситуацию.

– Николай Михайлович, у меня тут два солдатика от эшелона отстали. Нет, не от этого, зенитчики они. Ну да, видимо, он. Еще стоит? Уже отправляется? А как же… Хорошо, жду.

Пока Никофоров ждет решения неведомого Михалыча, телефонистка Маша разъединяет долго молчащую линию. Начальник станции снова крутит ручку индуктора.

– Маша! Никифоров это. Мне снова Михалыча дай. Знаю, что линию долго занимаем, но очень надо. Надо, Машенька, надо.

Телефонистка, смилостивившись, снова соединяет с Михалычем, тот отвечает еще минут через пять.

– Слушаю, Никифоров. Так, так… понял, хорошо, Николай Михайлович, постараемся успеть. До свидания, Николай Михайлович.

Начальник станции вешает большую черную трубку и поднимает на нас свои усталые глаза, окруженные сеткой мелких морщин.

– Значит так, ваш эшелон только что ушел, но приблизительно через час в Грязи прибывает литерный эшелон, меняет там паровоз и идет вслед за вашим. В Усмани он его догонит и перегонит, это ваш единственный шанс.

– Не возьмут нас в литерный, – падаю духом я.

– Может, и не возьмут, – соглашается Никифоров, – Михалыч с военным комендантом обещал поговорить, авось тот посодействует.

– А далеко до этих Грязей?

– Двенадцать километров, – отвечает начальник, – Грязи большая станция, узловая.

– За час дойти не успеем.

– Успеете, я вам дрезину дам, – успокаивает нас Никифров, – только Михалычу, то есть начальнику станции Семенову, обязательно ее сдайте.

Раз, два, раз, два, вверх, вниз, вверх, вниз. Я такие конструкции только в кино видел, но никогда не думал, что самому придется поработать приводом такой штуки. Поначалу мы разогнались километров до пятнадцати, но уже через три километра у меня начинает ломить спину, а через пять я окончательно выдыхаюсь. А Сашка продолжает работать своим рычагом как ни в чем не бывало. Вот уж двужильный парень, и это без всякого спортивного железа, культуризма и бодибилдинга. Только хорошие гены, ничем не отравленная экология и физический труд на свежем воздухе. Даже полуголодная кормежка в запасном полку не смогла подорвать здоровье заряжающего. Раз, два, раз, два, вверх, вниз, вверх, вниз. Дорога пошла на подъем, Коновалов один уже не справляется, скорость падает, и я опять впрягаюсь в эту качку.

Входную стрелку узловой станции проскакиваем, когда приближающийся султан паровозного дыма уже хорошо виден. За стрелкой, на основном пути нас уже встречает высокий худощавый старший лейтенант – военный комендант железнодорожной станции Грязи. Наша попытка скинуть дрезину с рельсов успехом не увенчалась, мы совсем выдохлись, пока доехали. На помощь нам приходит комендант, и мы втроем освобождаем путь уже под пронзительный свисток.

Мимо нас проезжает тормозящий паровоз, окутанный клубами белого пара. На несколько секунд мы глохнем и слепнем, а когда зрение и слух возвращаются, мимо нас, лязгая сцепками, проходят платформы с непривычного вида танками. Из башен танков торчат тонкие стволики пушечек. Как я понимаю, это английские «Матильды». Или «Валентайны»? До различия этих типов мои познания не доходят.

– Ну, что встали, разгильдяи? Трибунал по вам плачет, – приветствует нас комендант, – за мной, шагом марш, попытаюсь спасти ваши безмозглые башки.

Сашка подхватывает свою злополучную винтовку.

– А дрезина? – Вспоминаю я требование Никифорова сдать транспорт начальнику станции.

– Времени нет, – отрезает комендант, – эшелон всего минут десять стоять будет.

Начальником эшелона оказывается невысокий майор-танкист, одетый в кожаную тужурку, несмотря на еще холодные дни. Старший лейтенант излагает майору ситуацию, тот проходится по нам пристальным взглядом и коротко бросает:

– Документы!

Мы предъявляем наши красноармейские книжки без фотографий. Майор внимательно их просмотрел, только что на зуб не попробовал.

– Значит, не бросил бойца?

– Так точно, товарищ майор, не бросил.

– А если он и в боевой обстановке так же заснет?

– Один раз кто угодно оступиться может, надо было дать парню шанс. Этот случай для него хорошим уроком будет.

Сашка молчит, не рискуя смотреть майору и коменданту в глаза.

– А не боишься, что тебя вместе с ним за дезертирство шлепнут.

– Боюсь, товарищ майор, но…

– Сам погибай, а товарища выручай. Так?

– Так точно, товарищ майор!

Танкист протягивает мне наши книжки.

– Ладно, подбросим вас до Усмани, лезьте в вагон, скоро отправляемся.

По большому счету майор, конечно, прав – Сашку за сон на посту и потерю оружия следовало примерно наказать, чтобы другим неповадно было. Но, с другой стороны, зачем губить восемнадцатилетнего полуголодного парня, выставленного в одиночестве на тормозную площадку под усыпляющий, монотонный перестук колес?

В вагоне мы попадаем в окружение танкистов, заинтересованных появлением новых персонажей.

– Артиллеристы? – интересуется местный вариант Васи Теркина.

– Зенитчики.

– Зенитчиков я уважаю, – подхватывает вагонный балагур, – вот у нас по осени случай был. Повадились «юнкерсы» нашу оборону бомбить, а у нас, как назло, ни одной зенитки в бригаде нет. Они же, сволочи, каждый день прилетают и бомбят, прилетают и бомбят.

Вагон дергается, лязгая буферами, и начинает неторопливо ускоряться. Танкист делает паузу в рассказе, подогревая интерес слушателей, один из которых не выдерживает:

– Ну, а дальше что было?

– А дальше наш полковник в штабе армии целый дивизион автоматических зениток выбил. Командир дивизиона – майор, походил по расположению бригады, с людьми поговорил, все расспрашивал: когда немцы прилетают, откуда заходят. Выяснил все – и поставил свои зенитки точно на пути «юнкерсов». На следующий день прилетели стервятники, один за другим выстроились и только пикировать начали, как зенитчики дали из всех стволов! Все семь «юнкерсов», один за другим, в землю вогнали! Вот с тех пор я зенитчиков и зауважал.

Рассказчик оборачивается ко мне, как бы ища поддержки, но я жестоко его обламываю:

– Брехня все это.

– Как брехня?! Ты сам там был? – Возмущенно подается ко мне уличенный во лжи, всем своим видом показывая, что чуть ли не кулаками готов доказать правдивость своей истории.

– Сядь.

Невысокий крепенький танкист со старшинскими треугольничками в петлицах толчком руки отправляет забияку на место и обращается ко мне:

– Обоснуй.

– Во-первых, «юнкерсы» семерками не летают, чаще девятками или полным штаффелем, так по-немецки эскадрилья называется. Во-вторых, один за другим они пикируют, только когда точечный объект бомбят, мост или капэ. А оборона бригады по фронту сколько занимает? Да и зачем им одно и то же место каждый день бомбить? А самое главное, даже целым дивизионом «лаптежника» на пикировании трудно сбить. Один-два еще может быть. Три – это очень большая удача. А чтобы всех – брехня.

– Слышали? – обращается к собравшимся старшина. – А ты, Федосеев – трепло. Всего неделю на фронте был, а разговоров на целый год.

Возразить старшине Федосеев не рискует и, что-то ворча под нос, убирается на нары в угол вагона. Осадивший его танкист приглашает нас ближе к печке и начинает расспрашивать, разговор с ним я беру на себя.

– Где воевал?

– От Днепра до Ельца, зиму в запасном полку кантовались.

– И как воевал?

– Да по-разному. Стреляли, отступали, под Брянском из окружения выходили.

– Понятно. А хоть одного сбил?

– Нет. Под Ельцом зацепили одного, да он все равно ушел. Зато три танка подбили, – не удержался, похвастался.

Брови старшины ползут вверх.

– Три?

– Не сомневайтесь, товарищ старшина, даже справки на все три есть.

– А ты, оказывается, орел, сержант. У меня только два, да и то последний…

Глаза танкиста темнеют от тяжелых воспоминаний. Справившись, он продолжает:

– А к нам какими судьбами?

Я рассказываю. Танкисты сочувственно слушают, когда заканчиваю, старшина высказывает свое мнение:

– Вы всего часа три отсутствовать будете, может, и пронесет, если комбат ваш историю раздувать не станет. Батарея в составе сборного эшелона идет, и пока докладывать ему просто некому, а к месту назначения весь личный состав и оружие будут в наличии. Так что в дезертирстве вас обвинить трудно, разве что в самовольной отлучке.

– А зачем комбату чепэ на батарею вешать? Хотя все может быть.

– А ты, – обращается танкист к Сашке, – по гроб жизни ему обязан. Считай, от расстрельной стенки он тебя оттащил. Понял?

– Так точно, понял, – виновато тянет заряжающий, всем своим видом демонстрируя полное раскаяние.

Я попытался перевести разговор в другое русло.

– А это у вас «матильды» или «валентайны»?

Старшина удивляется:

– А откуда ты…

– Откуда знаю? Про ленд-лиз слухом земля полнится. Вот вижу впервые, хотя по уму надо бы нам хоть силуэты знать, а то врежем по своим с перепугу да от незнания.

– «Матильды» это, – открывает военную тайну старшина. – «Валентайн» тот поменьше будет, хотя башни у обоих похожи и пушка одинаковая.

В этот момент один из танкистов снимает с буржуйки кипящий чайник.

– Угостите-ка чайком наших гостей, – распоряжается старшина.

И в наших руках оказываются две кружки. Назвать эту жидкость чаем язык не поворачивается. Танкисты заварили какую-то сушеную траву, о сахаре речи не идет. Обжигая рты и руки, осторожно глотаем «чай», от которого по телу разливается приятное тепло. Между тем меня заинтересовало мнение старшины об английской иномарке.

– Ну и как она?

– Тесная, места мало, ты бы там вообще не поместился. Зато броня как у кавэ, хорошая броня, тридцатисемимиллиметровок немецких можно совсем не бояться, только если гусеницу перебьют. А ходовая паршивая, клиренс маленький, вязнет и в снегу, и в грязи. Дизели слабые…

– Дизели?!

С одной стороны, мое удивление вызвано как самим наличием дизельного двигателя на английском танке, так и их количеством. Когда-то читал, что одна из модификаций американского «шермана» имела два дизеля, но подобное решение английских инженеров стало для меня сюрпризом.

– Да, два дизеля, – подтверждает мою догадку танкист, – причем правый и левый отличаются немного, один вместо другого не воткнешь. Что еще? Скорость маленькая, еле-еле двадцать километров в час выжимают. Ну, пушку ты сам видел, снаряды только бронебойные, пехоту даже шугануть нечем.

– Да-а, подарок от английского пролетариата.

– Ладно, танк. Он ведь не сам по себе воюет. Воюет экипаж, а в этом вагоне тех, кто успел повоевать, по пальцам одной руки пересчитать можно. Федосеев и тот чуть ли не ветераном считается. У механиков по три-четыре часа наезд, из пушки боевыми всего два раза стреляли.

– И как же вы воевать собираетесь?

– А вот так и собираемся, не хуже других. Если сразу в бой не пошлют, то будет возможность подучить молодежь хоть маленько. А то еще новую машину толком не освоили.

Осваивать будут уже в бою. От рассказов танкиста мне стало грустно, не завидовал я ему. Хоть и прикрыт он в бою толстой броней, а от подкалиберного или кумулятивного снаряда его танк беззащитен. «Колотушки» в немецкой ПТО уже заменяются более мощными пятидесятимиллиметровыми пушками. А сколько сюрпризов более крупного калибра ожидает старшину в следующем году. Если он до него доживет, конечно.

Между тем лязг буферов возвестил о снижении скорости эшелона, приближалась станция Усмань, где ждало нас с Сашкой решение дальнейшей судьбы. Сердце заныло от нерадостных предчувствий. Дверь теплушки с грохотом отъехала в сторону и в проеме поплыли пристанционные здания. Паровоз свистит, шипит контрпаром, и вагон, лязгнув последний раз, замирает. Нашего эшелона на станции не видно, наверное, он с другой стороны вагона.

– Ну, бывай, старшина, – прощаюсь я с танкистом, – может, когда и свидимся. Сашка, чего копаешься?

– И тебе удачи, сержант, – отвечает старшина.

Мы спрыгиваем на землю и ныряем под вагон. А вот и наш эшелон, дымится трубами буржуек, темнеет брезентом орудий и поблескивает штыками часовых у вагонов. Мелькнула трусливая мысль – проскочить в свой вагон, прикинуться ветошью и не отсвечивать, дескать, мы и не отлучались никуда. Но то, что наша отлучка прошла незамеченной для начальства – относится к ненаучной фантастике. Решив, что неприятности надо встречать лицом к лицу, а не поворачиваться к ним задом, я решительно направляюсь к вагону, в котором расположился взвод управления и отделение материального обеспечения, а также комбат и санинструктор. Сашка со своей злополучной винтовкой едва поспевает за мной.

Часовой у вагона нас узнает и пропускает без звука. Дверь вагона, по причине сбережения тепла, закрыта наглухо, и приходится несколько раз стукнуть по ней кулаком, прежде чем она покатилась в сторону. Платформы на запасных путях нет, пол теплушки оказывается на уровне моей груди, а у заряжающего над ним только голова торчит. В вагон нас буквально втаскивают за руки. За левую меня тащит сержант Федонин и, как только я оказываюсь на ногах, подмигивает мне, не рискуя ничего сказать вслух. И как это следует понимать? Все в порядке?

– Явились?

Серега делает шаг в сторону, и мы оказываемся перед комбатом.

– Так точно, явились, товарищ старший лейтенант.

– А ты что, язык проглотил?..

Филаткин характеризует умственные способности Коновалова очень нехорошими словами. Такими, что даже в этой ситуации режут слух.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – еле слышно бормочет Сашка.

– Не слышу! – взрывается комбат.

– Так точно, явились!

Коновалов почти кричит, ох, как бы не сорвался парень.

– Значит так, – принимает решение Филаткин, – прибудем на место – решим, что с вами делать. А пока ты идешь постоянным часовым на свой пост, до самого конца пути.

Указательный перст комбата нацеливается на широкую грудь красноармейца Коновалова.

– А ты, – палец смещается левее, – будешь стоять вместе с ним и контролировать, чтобы этот… часовой опять не заснул.

– Есть контролировать!

– Есть заступить на пост!

– Идите!

Комбат отворачивается и идет в глубину вагона, давая понять, что разговор с нами закончен. Мы быстренько сваливаем, чтобы дальше не нервировать начальство своим присутствием. Судя по первым впечатлениям, есть шанс отделаться дисциплинарным взысканием – не станет комбат шум поднимать, невыгодно ему это. К тому же сам он вырван из привычной среды и едет, как и большинство батарейцев, в неизвестность. И неизвестность эта его пугает – там ведь и убить могут, а судя по рассказам уже побывавших на фронте, вероятность такого исхода довольно высока. Но если со стороны Филаткина подлянки не последует, то надо будет припугнуть парочку неблагонадежных, потенциально склонных к стукачеству, но в оном пока не замеченных.

Прежде чем сменить часового, мы заскакиваем в свой вагон, нас там встречают почти как воскресших из мертвецов. Выясняется, что Шлыков доложил комбату о нашем побеге только при остановке на станции Грязи, сразу, как только смог. Можно понять лейтенанта – буквально у него на глазах красноармеец и младший командир дезертировали из эшелона на ходу. Есть от чего обалдеть. Сообщив взводному решение комбата, отправляемся менять часового.

Еще до отправления к нам подходит сержант Федонин.

– Не боись, все нормально будет.

– Да я уже понял, что комбат сор из избы выносить не будет. Твоя работа?

– Моя, – ухмыляется Серега, – я ему кое-что объяснил. Да он и не сильно брыкался.

– Ну да, – соглашаюсь я, – особисты всех затаскают и самого комбата на карандаш возьмут. Что он сказал?

– Если до Воронежа догоните эшелон, то он рапорт писать не будет, а если нет.

Сергей понижает голос так, чтобы Сашка его не услышал:

– Я тут кое-кого пообещал удавить, если эта история всплывет. Похоже, прониклись.

– Спасибо.

– Сочтемся, нам с таким командованием вместе держаться надо. Ладно, пошел я, загрузка тендера заканчивается, скоро поедем.

Мы тоже забираемся на ступени площадки вагона. Эшелон трогается. Едем мы молча. Вижу, что Сашка хочет что-то сказать, но не решается. Наконец, он не выдерживает.

– Простите меня, товарищ сержант, подвел я вас. Я никогда больше… ей богу. Вот вам крест.

И он истово начинает креститься, на глазах у парня наворачиваются слезы.

– Бог простит, – автоматически вырывается у меня.

Некоторое время мы молча трясемся на тормозной площадке, продуваемой холодным мартовским ветром. Молчание опять нарушает Сашка:

– А вы верующий, товарищ сержант?

Даже не знаю, как ответить на этот простой вопрос, и надолго задумываюсь. Золотой крестик на золотой же цепочке, аккуратно зашитые в потайной карманчик с внутренней стороны вещмешка – единственная вещь, которая осталась от прежней жизни. Носить их опасно. Ношение православных крестов здесь вообще не приветствуется, хотя никаких официальных репрессий к носящим не применяется, а у этого уж больно нездешний вид. Поэтому и спрятал я его подальше.

– Крещеный я. А что касается веры, то под артиллерийским обстрелом, Сашок, каждый во что-нибудь верит. Кто в Бога, кто в судьбу, некоторые в свою счастливую звезду, а кто-то в теорию вероятностей.

Разговор надолго прерывается. Парень задумывается, крепко вцепившись в свою винтовку. Я тоже думаю и никак не могу решить, во что же я верю больше: в Бога или в теорию. Дух-дух, дух-дух, дух-дух, дух-дух, неторопливо постукивают на стыках колеса эшелона, неторопливо везущего нас на юг.

Часа через два, когда мы уже окончательно замерзли, появились признаки приближения большого города – Воронежа. Сначала эшелон оказался на запасных путях большой станции. После небольшой стоянки вагоны и платформы с нашей батареей отцепили, и маневровый паровозик, потаскав нас туда-сюда минут десять, наконец, подогнал их к разгрузочному пандусу. Стало ясно – Воронеж и есть конечный пункт нашего назначения, так что мы с Коноваловым легко отделались, но не думаю, что на этом наше наказание будет закончено, комбат придумает что-нибудь еще. А пока в вечернем воздухе звучат команды, расчеты убирают крепления техники и орудий, водители пытаются завести моторы своих ЗиСов. Завестись удалось не всем, неподвижную технику разгружают с помощью трактора. Только за идею оставить СТЗ и Петровича в батарее Филаткин мне должен, но он, видимо, об этом и не догадывается.

Ночь проводим в железнодорожном пакгаузе. Холодно, костры жечь запрещают. Народ пытается спать прижавшись друг к другу, переворачиваемся на другой бок по команде. Зато утром нас прилично кормят из прибывшей полевой кухни, прощай тыловая норма. По фронтовой норме красноармейцу в день полагалось девятьсот граммов хлеба зимой и восемьсот летом, сто восемьдесят граммов крупы, мясо, тридцать пять граммов сахара и сто граммов водки во время боев. Проблема была в том, что пока все положенное добиралось до солдатского котла, то по пути здорово сокращалось в весе и объеме – крали наши тыловики без зазрения совести, как только могли. Поэтому, чем короче была цепочка посредников между продовольственным складом и солдатской кухней, тем более боец был упитанным и довольным жизнью.

От повара мы узнаем, что попали в Воронежско-Борисоглебский дивизионный район ПВО, а именно в его западный сектор. Слово «западный» мне не нравится, насколько я помню, немцы до Воронежа дошли этим летом, но полностью взять его не смогли. То есть летом есть шанс оказаться на переднем крае, даже не двигаясь с места. Поэтому лучше бы мы попали в восточный сектор. Основу ПВО западного сектора составляет зенитный артиллерийский полк СЗА, в который и вливается наша батарея в полном составе. Едва мартовское солнце разгоняет утренние сумерки, в пакгаузе появляется незнакомый капитан, как оказалось, помощник начальника штаба полка. Сразу начинается суета, водители заводят машины, к машинам цепляют орудия, в кузова грузят то, что успели выгрузить вчера вечером. Наконец, когда суматоха немного стихает, раздается команда:

– По машинам!

Кроме всякого батарейного барахла, в кузове нашего ЗиСа лежит еще полтора десятка ящиков со снарядами, поэтому для расчета места остается совсем немного, ехать приходится стоя. Замечаю, что СТЗ Петровича сразу отстает, надеюсь, едем мы не очень далеко. Так и оказалось. Километра через четыре от городской черты перед нашими машинами показалась автомобильная переправа через большую реку, как я понимаю – Дон. Наша куцая колонна останавливается метров за сто, не доезжая до нее. Справа и слева от дороги широкие поля, укрытые подтаявшим снегом. Около переправы небольшая роща, вид которой греет мое сердце – бревна для землянок не придется возить издалека. Пока мы выгружаемся, подтягивается трактор со старшиной и его имуществом.

В последнее время я стал хорошим землекопом. Я могу копать и днем, и ночью. Могу копать штыковой, могу совковой и большой саперной тоже могу, только малой пехотной еще копать не доводилось. Я копал рыхлый белорусский песок, копал твердый российский суглинок, теперь копаю жирный воронежский чернозем. Сначала мы копаем позицию для батареи, потом каждый расчет копает свою землянку, потом мы копаем землянку для среднего комсостава, потом копаем землянку для санинструктора, землянку для старшины с его имуществом, потом отдельную землянку захотел себе комбат. Три недели мы копаем с утра до вечера, немецкие самолеты нас не беспокоят. Батарея уже готова вести огонь, но ни один немецкий разведчик пока не заходил в наш сектор.

В землянке мы соорудили печку из старого ведра. Когда ее затопили, промерзшая земля начала оттаивать. Лед превратился в воду, вода в пар. Внутри было почти как в бане, земля просохла только через четыре дня, и в землянке стало совсем уютно. По крайней мере, спали мы в тепле, что в наших условиях много значило. Берег Дона здесь невысокий, грунтовые воды близко и землянки вырыты такие, что невозможно стоять в полный рост. Для освещения используем телефонный кабель, он сильно коптит, распространяя зловоние и копоть, оседающую на лицах.

Коновалов своим топором творит чудеса. Перекрытие в два наката для землянки расчета у него вышло ровным и аккуратным. Посмотрев на его работу, Филаткин бросает наш расчет на устройство перекрытий. Мы извели на бревна практически все более или менее пригодные деревья в радиусе километра и волоком притащили их к мосту. Здесь Сашка подтесал их, выровнял и сладил накаты для батарейных землянок. Едва отстроились, возникла неожиданная проблема – наши батарейцы загадили всю территорию вокруг. На весеннем солнце все это начинает благоухать. Тогда Филаткин приказал:

– Бери своего Коновалова и оборудуйте сортир. Сделаешь – считай, отбыли наказание.

Выкопать яму – плевое дело. За последние три недели мы этих ям нарыли… А дальше что? Яма есть, но надо ее чем-то перекрыть. Да и визуально место для раздумий желательно изолировать. Положение опять спас Сашка. Они с Петровичем притащили несколько ровных стволов, и потомственный плотник с помощью топора и деревянных клиньев распустил их на доски. Доски вышли толстые, корявые и чудовищно тяжелые, но для наших целей вполне годились. Яму перекрыли, навес делать было не из чего, решили, что и так обойдутся. Из нарубленных сучьев сделали плетень и пригласили комбата принимать работу. Филаткин обновил наше сооружение и признал его годным к использованию.

– Так и быть, прощаю, но если еще раз…

– Мы поняли, товарищ старший лейтенант.

– Свободны.

Только справились с одной проблемой, как навалилась другая – вши. Вши это даже не проблема – это беда. Ума не приложу, где мы их подцепили, видимо, в пакгаузе на станции Воронеж-2. Войну со вшами мы постоянно проигрывали. Прибывающая из полка вошебойка давала передышку на три-четыре дня, после чего вши плодились заново. Вонючие порошки, которыми пересыпали белье и обмундирование, на них не действовали. Некоторые замачивали белье в бензине – это помогало, но я не рискнул. Наконец, появилось спасительное средство: «мыло К». Это мыло представляло собой вонючую желтую пасту. В этой разведенной водой пасте и надо было кипятить обмундирование и нижнее белье. Даже боюсь представить, что именно намешали в это мыло отечественные химики, но это было спасение. Окончательно вшей извели, когда построили баню, тоже в землянке. Осталось их по несколько штук на человека, но на это уже никто не обращал внимания.

Кроме того, в батарее начался дефицит бумаги. Все газеты, боевые листки и прочую макулатуру, попадающую к нам, артиллеристы пускали на самокрутки. Некурящих в расчете было двое: я и самый молодой – Коновалов. Свое табачное довольствие мы отдавали другим, и отсутствие бумаги в этом контексте нас не волновало, но печку тоже надо чем-то разжигать, тем более что свежеспиленные дрова сырые и разгораются плохо. Да и горят тоже не очень хорошо. Можно, конечно, нащипать тонкой лучины и использовать ее, но это долго и муторно. Тогда для этой цели стали использовать артиллерийский порох. Всех любителей этого дела я собрал в землянке и тщательно проинструктировал о том, сколько пороха можно закладывать в печку одновременно. Дело в том, что когда пороха мало, он горит относительно медленно, но если с его массой переборщить, то неминуема мощная вспышка. После этой вспышки голова напоминает обугленную головешку, на которой остаются только нос, пузырящиеся губы и глаза, если успел их закрыть. Лекция закончилась наглядной демонстрацией на открытом воздухе, полыхнуло знатно.

– Учтите, что все это происходит на улице и пламя распространяется во все стороны. При разжигании печки все уйдет в направлении открытой дверцы, напротив которой будет находиться ваша голова, ей весь жар и достанется. Ну, о последствиях я уже говорил. Все понятно?

– Поня-атно.

Без энтузиазма, на разные голоса протянули собравшиеся и разбрелись по своим делам. Пока что обходится без происшествий и пострадавших. Между тем весна начала брать свое: пригрело апрельское солнышко, осел снег на полях, побежали веселые ручьи. Природа начала оживать после лютой зимы. Как сказал наш старшина: «палка на елку лезеть». Октябрина дождалась своего часа, кое-кто уже начал заинтересованно поглядывать в ее сторону, но тут произошло непредвиденное – санинструктора у нас забрали. Октябрина собрала свои вещички, забралась в кабину ЗиСа, привезшего нам снаряды, и отправилась в штаб дивизиона. Однако чисто мужской наша батарея оставалась недолго.

– Ух ты-ы…

Вырвалось у одного из артиллеристов, наблюдавшего прибытие этого чуда. Из деревянной кабины выпорхнула девушка в серой шинели. Глазки голубенькие, губки бантиком, изящный носик, из-под шапки выбивается непокорная прядь светлых волос. Росточка она была среднего, обладала тонкой гибкой талией, перехваченной командирским ремнем. Шинель укорочена до зубовного скрежета всех уставов, зато она открывает симпатичные кругленькие коленки, которые не могут изуродовать даже толстые безобразные чулки. Стройные ножки исчезают в блестящих голенищах хромовых сапожек, явно сшитых на заказ. И в самом деле, грех такую красоту под суконной полой прятать. Короче, эдакая смесь порока и невинности, мужики от такого коктейля на стену лезть готовы, а мне показалось, что слово «стерва» у нее на лбу отпечатано.

С каждой секундой народу прибывало, почти вся батарея сбежалась поглазеть. Челюсти развесили, языки вывалили, только еще слюна из пастей не капает. Новоявленная санинструкторша, казалось, просто купается в лучах мужского восхищения. И видно, что эта ситуация очень ей нравится, она привыкла быть в центре мужского внимания и желания.

– Товарищи, кто мне с вещами поможет?

Сразу с десяток добровольцев кинулись к машине. Тоже мне, помощнички. А голосок у нее такой, будто она не чемодан поднести предлагает, а сразу в землянку к себе зовет. Стоп, стоп, стоп. Или у вас, товарищ инженер, тоже гормоны по весне взыграли? Ну да, такая кого хочешь заведет, даже такого старого циника, как я. Сопровождаемая парой счастливчиков, девушка отправилась в землянку санинструктора, а я, плюнув на подтаявший и дочерна затоптанный снег, пошел туда, куда направлялся изначально, – отливать в собственноручно построенный батарейный сортир. Чувствую, уронит эта девка боеготовность нашей батареи ниже плинтуса.

Мои опасения подтверждает Рамиль, успевший за полчаса собрать все дивизионные сплетни о новом санинструкторе. По его словам, Ольга Воронина ухитрилась крутить роман чуть ли не с пятью ухажерами одновременно. Постепенно обстановка накалялась, товарищи красные командиры за кобуру хвататься начали. Терпение полкового начальства лопнуло, когда в число Олечкиных ухажеров попал сам командир дивизиона. Чтобы разрядить обстановку, санинструктора Воронину сослали во вновь прибывшую батарею, а нашу Октябрину отправили на ее место. Причем Ивушкину, похоже, выбрали по критерию внешней привлекательности, точнее непривлекательности, в надежде, что этот трактор охладит кипящие страсти. Кстати, на следующий день практически вся батарея именовала санинструктора не иначе как Олечка или наша Олечка, меня же подмывает назвать ее наша стервочка, но я пока сдерживаюсь.

Между тем первую неделю все шло чинно и благопристойно. Но в начале второй часовой, стоявший на огневой позиции, заметил, как под утро кто-то крадучись выходил из стервочкиной землянки. Кто именно, в темноте было не разглядеть, но вся батарея мгновенно догадалась – командир первого взвода. При этом санинструктор начала ласково поглядывать и на остальных средних командиров. Филаткин пока держится, от ушибленного войной Соколова ее взгляды отскакивают, как пули от лобовой брони КВ, а вот Шлыков явно поплыл. Вернувшись вчера из города, притащил Олечке букетик цветов, и где только он его взял. Вся батарея с увлечением обсуждает последние новости с любовного фронта, даже обстрел немецкого разведчика не смог отодвинуть эту интригу на второе место. По разведчику выпустили пять залпов, а снарядов списали на одиннадцать – надо же как-то покрывать расход снарядов на отопление.

Решив, что хватит расчету бездельничать, я, презрев старый армейский закон, отправился прямиком к комбату проявлять инициативу. Филаткин мои старания не одобрил.

– Какие наземные цели? Какие танки? До фронта почти двести километров.

– У меня, товарищ старший лейтенант, этот мост уже третий. И оба предыдущих раза до фронта было много километров, и оба раза стрелять приходилось с той позиции, на которой немцы застали. И по танкам стреляли, и по пехоте.

– Сейчас не сорок первый год.

– Вот именно, товарищ старший лейтенант, поэтому я и предлагаю запасную позицию для стрельбы по наземным целям заранее оборудовать.

Комбат на несколько секунд задумывается и принимает решение:

– Твоя инициатива – тебе и выполнять. Где будет позиция?

Еще раз убеждаюсь, что физический труд на свежем воздухе здорово прочищает мозги и предохраняет от реализации всяческих дурных желаний. Запасную позицию выбираем метрах в шестистах от моста. Здесь местность повыше, есть где и чем замаскировать орудия. В качестве стометрового противотанкового рва – Дон. Местность эта мне не очень нравится – эвакуировать орудия с этой позиции возможно только в темноте. Но лучшего места все равно нет, приходится останавливаться на этом.

Между тем немецкие разведчики решили, что хватит нам здесь прохлаждаться. Все чаще и чаще приходится отрываться от хозяйственных дел для обстрела очередного «юнкерса» или «дорнье». Помимо нашей третьей дивизии ПВО в дивизионный район входит 101-я истребительная авиационная дивизия и 4-й полк ВНОС. Посты ВНОС развернуты на расстоянии 125–130 километров к западу от города, что дает нам время подготовиться к встрече очередного гостя, если его удается обнаружить, конечно. Тогда гремят наши орудия, режут воздух ЛаГГи и «яки»… Вот только сбить кого-нибудь у нас пока не получается, максимум сорвать немцам операцию.

В результате этих стрельб в батарее образовался некоторый излишек снарядов. Все комбаты так делают: дает батарея, скажем, пять залпов, а формуляр заполняют на шесть. Кто там будет разрывы в небе считать. И сразу образуется лишний ящичек, который можно пустить на отопление, а можно припрятать до лучших времен. Надо сказать, что наши заявки на боеприпасы удовлетворялись быстро и в полном объеме, дефицита снарядов не было, хотя и расход пока невелик. Так вот, этими излишками, скопившимися в батареях, и заинтересовалось полковое начальство. Лишние снаряды было решено оприходовать, а командиров батарей за такие действия наказать. Начать экзекуцию решили почему-то именно с нашей батареи. Нагрянула к нам внушительная комиссия во главе с самим начальником штаба полка. Неожиданно нагрянула, как гром среди ясного неба. Проверили документы, пересчитали ящики – все сходится. Еще раз проверили, и еще раз пересчитали – опять сошлось. НШ, как разъяренный тигр, метался по позиции, выискивая спрятанные излишки. А вот хрен вам, товарищ майор! Нашли дураков лишние снаряды вместе с учтенными хранить, они у нас прикопаны в двухстах метрах от огневой и тщательно замаскированы.

Идея спрятать излишки принадлежала сержанту Федонину, он с такими вещами уже сталкивался, еще в сорок первом. И как в воду глядел – только позавчера перетащили и замаскировали ящики со снарядами – нагрянула комиссия. Но как она приехала, так и уехала несолоно хлебавши. Вместе с комиссией обломалась и наша стервочка, ее попытка подняться на полковой уровень потерпела крах. Поначалу она вертелась поблизости, демонстрируя все достоинства своей фигурки, даже шинель по такому случаю сняла, несмотря на еще не летнюю температуру. Попытки обратить на себя внимание полкового начальства увенчались полным успехом. Начальник штаба что-то яростно тихо сказал комбату, тот подскочил к санинструктору, и Олечку как ветром сдуло с позиции. Она так и не показалась из своей землянки до отъезда комиссии. И смех, и грех, грандиозная мировая бойня в самом разгаре, кровь льется, а командование артиллерийского полка вместо боевой подготовки занимается любовными похождениями своих средних командиров. Вот так и воюем.

В воскресенье к нам приехала кинопередвижка, показывали комедию «Волга-Волга». Лет тридцать его не смотрел, считая обычной сталинской агиткой. В сущности агитка и есть, и с настоящей жизнью в Советском Союзе она имеет очень мало общего, но тут посмотрел с удовольствием. Во-первых, какое-никакое, а развлечение. Можно на некоторое время уйти от действительности, просто следить за хорошо известным действием на экране и даже в чем-то ему сопереживать. Во-вторых, в фильме показывали жизнь не такой, какая она есть, а такой, какая она должна быть в представлении советской элиты. И представления эти она и пытается навязать всему остальному народу. Фильм-сказка, фильм-мечта, народу нравится. И пусть сам он живет трудно, много и тяжело работает, не досыта ест и не очень хорошо одет, но, глядя такие фильмы, советский человек надеется, что когда-нибудь такая жизнь дойдет и до него.

Точно в полдень с постов ВНОС передали сообщение о пролете очередного немецкого разведчика. По команде «к бою» мы разбежались по орудиям и приготовились открыть огонь. Первыми вражеский самолет увидели дальномерщики.

– Высота шестьдесят, – доносится с дальномера.

– Совмещай, – командует Федонин своему расчету.

Через несколько секунд данные для стрельбы поступают на принимающие приборы орудий. Стволы пушек оживают и начинают свое синхронное движение, отслеживая приближающийся самолет.

– Темп десять, – подает команду Филаткин, – высота шестьдесят. Огонь!

Свистки взводных. Г-гах! Стреляют пушки. Блямс – звенит вылетающая гильза. Кланц – закрывается затвор. Еще свисток. Г-гах! Блямс. Кланц. И еще раз. Свисток. Г-гах! Бонг!

Поскольку при стрельбе основным способом делать мне практически нечего – данные для стрельбы идут с ПУАЗО, а команду на открытие огня подают взводные, то я увлекся наблюдением за результатами нашей стрельбы. Ничего не могу сказать про дальность, а по направлению наши залпы ложатся вполне прилично. Когда после третьего залпа вместо привычного звона гильзы раздалось набатное «бонг», мое сердце ухнуло вниз живота. Еще не опустив взгляд, я уже знал – это наша беда. Так и есть, ствол орудия практически не выступает за пределы накатника, а ниже… Заряжающий Сашка Коновалов лежит на земле, придавленный казенником ствола, сорвавшегося с направляющих люльки. Это все равно что попасть под удар парового молота. К моему ужасу, он еще жив, и даже пытается шевелиться, причем молча. После секундного замешательства мы кидаемся к нему.

– Куда?! Стоять! Продолжать стрельбу! Огонь!

Это не нам, это другим расчетам, батарея должна продолжать вести огонь по противнику, несмотря на потерю одного орудия и номера орудийного расчета.

– Сашка, куда тебя?!

А заряжающий, похоже, находится в шоке, он не может понять, что с ним произошло, и как он оказался на земле. Вперед пробивается Сан Саныч. Свисток. Г-гах! Блямс. Кланц. Батарея продолжает выполнение задачи.

– …где болит? Не молчи, слышишь, Сашка, не молчи. Где болит?

– Н-н-нигде н-н-не б-б-болит, – заикается, наконец, заряжающий.

– Крови нет, – констатирует третий номер.

Он осторожно откидывает полу коноваловской шинели, и мы видим радостную для нас картину. Казенник едва зацепил Сашкино бедро, прихватил полу шинели и за нее швырнул заряжающего на землю. Ствол задел повозку, это и привело к громкому металлическому удару, и намертво зажал полу шинели. Наши попытки выдернуть ее не увенчались успехом, тогда ее просто отрезали ножом. Сашку оттащили в сторону и разрезали шаровары и кальсоны. На коже бедра только небольшая ссадина с несколькими капельками крови, плюс пара синяков. И все. По крайней мере, видимых повреждений больше нет. Да и сам пострадавший начал приходит в себя.

– Я ее… а он… а я уже на земле лежу.

– Повезло тебе, паря, – констатирует Сан Саныч, – считай, второй раз родился. У нас на лесоповале тоже такое бывало, накроет человека деревом и ни одной царапины…

– Хватит базарить, – прерываю я вечер воспоминаний бывшего лесного техника, – хватаем его и к санинструктору.

– Зачем? – удивляется Дементьев. – Он же цел.

– У нее спирт есть, – догадывается Сан Саныч, – от шока – первое дело.

Мы подхватываем Сашку и тащим в землянку к нашей Олечке. Та, под чутким руководством третьего номера, приступает к лечению, а я возвращаюсь к орудию. Причина срыва ствола понятна с первого раза – не выдержало крепление тормоза отката к стволу. Накатник и дульный тормоз не смогли погасить отдачу, и в результате пушка ремонту не подлежит, только в переплавку. Я рассматриваю место излома. Деталь не имеет дефектов заводского литья. Поверхность разрушения состоит из тусклой гладкой части – на этом месте постепенно, под воздействием циклических нагрузок, росла усталостная трещина, и блестящей мелкозернистой, соответствующей «долому» в момент выстрела. Классическое усталостное разрушение металла. Стреляли из орудия много, оно пережило два обстрела и два ремонта. Вместе с орудием пережил ремонты и тормоз отката, развивающегося дефекта никто не заметил. Впрочем, без ультразвукового дефектоскопа его очень трудно обнаружить.

Тем временем батарея прекращает стрельбу. Самолет уходит из зоны нашей досягаемости, но разрывы зенитных снарядов продолжают пятнать небо – эстафету приняли другие батареи нашего сектора. Около орудия собираются взводные, подходит комбат, с ходу грозным голосом задает вопрос:

– В чем причина отрыва? Жидкость упустили?

– Жидкость в норме была, товарищ старший лейтенант, тормоз отката старый стоял, сталь не выдержала.

Филаткин тщательно осматривает место разрыва.

– Вот усталостная трещина, а вот «долом», – указываю на характерные разрушения металла.

– Готовьте пушку к транспортировке в артмастерские, – отдает распоряжение комбат.

Вопрос об уровне жидкости больше не поднимается. С большим трудом и при помощи других расчетов нам удается вернуть на место и опустить ствол. Кое-как крепим его и переводим орудие в походное положение. К концу работы, пошатываясь, приходит Коновалов и начинает нам мешать. Заплетающимся языком он начинает объясняться в любви ко всем, ведь его окружают такие замечательные люди. Потом лезет обниматься, сначала ко мне, потом к Сан Санычу. Похоже, он первый раз в жизни напился до такого состояния, зато от шока не осталось и следа.

– Сан Саныч, уведи его в землянку, пока комбат не увидел.

Однако сделать это оказывается не так просто, пьяный Сашка просто горит желанием излить свою душу нашему, и не только нашему, расчету. Только когда на выполнение задачи отряжаются Рамиль и Дементьев, его удается убрать с позиции от греха подальше. Последний раз мы цепляем орудие к трактору, и он выдергивает пушку с огневой позиции. Натужно ревя мотором и плюясь сизым выхлопом, СТЗ выбирается с раскисшего грунта на дорогу и направляется в город.

Сопровождать орудие комбат направил меня и взводного. В мастерских осмотрели место повреждения и подтвердили диагноз – усталость металла. Подтвердился и окончательный вердикт – орудие неремонтопригодно. На вопрос, когда можно ожидать прибытия новой пушки, начальник мастерских отвечает:

– Приблизительно через неделю.

На неделю мы остаемся не у дел. Остальные расчеты стреляют, чистят и обслуживают орудия, а нас опять отправляют копать. Сашка полностью оправился и копает вместе со всеми. Вода в Дону начинает подниматься, и становится ясно, что наша нынешняя позиция будет затоплена. Поэтому мы дооборудуем запасную, она повыше и в зону затопления попасть не должна. Когда вода спадет, на реке наведут наплавной мост, который мы будем защищать от атак с воздуха. Только к тому времени наша нынешняя позиция будет смыта половодьем и нам придется обустраивать ее заново.

А тут еще Филаткин придумал новое развлечение – решил потренировать нас в опознавании самолетов, как наших, так и немецких. Этому делу нас обучали еще в Горьком, но тут проверка наших знаний была просто зверской. Ради этой проверки комбат не пожалел свой блокнот. Разорвав его на отдельные листки, раздал нам, после этого на несколько секунд показывал нам карточку с силуэтом, а мы должны написать тип самолета. Всего карточек пятьдесят штук, некоторые повторяются. Я допустил только одну ошибку, но серьезную – спутал «пешку» со сто десятым «мессером», уж больно силуэты у них похожи. Остальные сдали хуже, а некоторые, в том числе красноармеец Лобыкин, экзамен провалили. Хорошо хоть Коляныч от экзамена был избавлен, он знает только два типа самолетов «наши» и «немецкие», зато их различает четко – фронт научил.

Между тем мне делают замечание за плохую подготовку некоторых номеров расчета и приказывают подтянуть отстающих. Объяснять Ваньке Лобыкину различия между «Хейнкелем-111» и «Дорнье-17» – дело неблагодарное, через две минуты он напрочь забывает все внешние нюансы силуэтов этих самолетов. Помучившись пару часов, я на это дело плюнул. Авось что-нибудь случится, и обещанная комбатом повторная проверка не состоится. Накаркал, проверка действительно не состоялась, но лучше бы я действительно Ваньку силуэты различать научил. А началось все со звонка из штаба полка.

– Новая пушка прибыла, завтра едем получать, – сообщил радостную новость Шлыков.

Новая пушка – это хорошо, на следующий день собрались и поехали. Принимать орудие я взял наводчика Дементьева, заряжающего Коновалова и Сан Саныча, планировали вернуться к вечеру, а попали обратно только через две недели.

Глава 7

Приемка орудия уже подходила к концу, когда ее неожиданно прервали.

– Кто такие? Из какой батареи?

Возле орудия стоял артиллерийский подполковник. Я сразу понял – командир полка.

– Смирно!

Подав команду, Шлыков побежал докладывать. Выслушав доклад лейтенанта, подполковник бросает короткое «за мной» и быстрым решительным шагом удаляется в направлении штаба. Взводный спешит за ним, проверку пушки мы заканчиваем без него. Возвращается он минут через сорок, физиономия довольная, как будто сметаной объелся, и сразу выдает новость:

– Нам поручено выполнение особого задания.

Терпеть не могу неожиданные задания, а когда к ним добавляется слово «особое», то у меня сразу начинается аллергия. Предчувствия меня не обманули. Оказывается, для артиллерийской разведки немцы начали поднимать в воздух аэростат. Наши соколы пытались до него добраться, но немцы его хорошо охраняли – с земли он был прикрыт большим количеством зенитных стволов, а в воздухе неподалеку частенько крутилось звено «мессеров». Потеряв несколько машин, истребители решили спихнуть задачу по уничтожению аэростата на зенитчиков. Чья-то светлая голова решила втащить нашу пятитонную пушку буквально в первую траншею и из нее попробовать достать супостата.

А теперь еще раз пройдемся по этой цепочке, только вдумчиво и внимательно. Итак, немцы поднимают аэростат, с которого они могут просматривать наш ближний тыл. Информация об этом проходит по сводкам боевых действий до генерала, сидящего в армейском или фронтовом штабе. Во всяком случае, у него хватает власти напрячь летунов на выполнение этой задачи. Обломав о прикрытие аэростата зубы, наши соколы умыли руки, а взор высокого начальства обратился на зенитчиков. Что имеется в распоряжении этого генерала? Отдельный зенитный артиллерийский дивизион, возможно, не один. Но все восьмидесятипятимиллиметровые зенитки были из них изъяты еще прошлой осенью и направлены на организацию ПВО промышленных центров. Хотя изымать на фронте оружие для защиты тыла – нонсенс. Короче, поняв, что в его распоряжении нет ни одного орудия, способного выполнить эту задачу, генерал обратился к начальнику района ПВО, где такие пушки есть. Формально начальник нашего района генералу не подчинен, у войск ПВО в Москве есть свой штаб. Но начальник района только полковник, а его просит генерал. Отказать ему полковник не может. И он дает команду командиру дивизии выделить одно орудие. Заметьте – одно, не взвод, не батарею, а только одно. А почему? Да потому, что не ждет возвращения орудия и расчета назад. Формально он просьбу генерала выполнил – выделил силы, а по факту решил просто минимизировать потери, так как в выполнение задачи он ничуть не верит. Командир дивизии спустил приказ в полк, а комполка наткнулся на нас в артмастерской. Не повезло нам.

Вся эта затея мне сразу не понравилась. Во-первых, сама доставка орудия к месту подъема аэростата выглядела сплошной авантюрой. Во-вторых, после первых же выстрелов нашу позицию засечет артиллерийская разведка немцев. Что бывает потом, я уже дважды попробовал на своей шкуре и оно мне не понравилось. Третий раз лезть под минометный или гаубичный обстрел не хотелось. В-третьих, стрелять придется на пределе досягаемости, поэтому шанс повредить аэростат был весьма призрачным. То есть нас бросали на заранее невыполнимое задание с невысокой вероятностью вернуться обратно. А те, кто вернутся, вполне могут угодить под трибунал за невыполнение приказа.

Все это я и вывалил взводному, обрадованному доверием высокого начальства. Энтузиазм лейтенанта сразу иссяк, и он задал только один вопрос:

– А что делать?

– Не знаю. Прибудем на место, осмотримся и решим, как из этого выбираться. Главное, товарищ лейтенант, резких движений сейчас не делать. И подготовиться получше.

До фронта около ста восьмидесяти километров. При средней скорости СТЗ десять-двенадцать километров в час путь туда займет двое суток. Еще сутки на оценку обстановки, сутки на подготовку и открытие огня, двое суток на возвращение, если будет кому возвращаться. Хорошо, еще одни сутки положим на непредвиденные обстоятельства, итого – неделя. Я продолжаю выкладывать Шлыкову мои соображения.

– Во-первых, нужен полный расчет и боекомплект. Три десятка снарядов, думаю, хватит, а больше выпустить нам фрицы все равно не дадут. Во-вторых, надо привезти наше личное оружие. В-третьих, нужен запас керосина для трактора и недельный запас продовольствия для расчета. Да, самое главное, дальномер нужен, лучше «Дэя один».

– Керосин и продовольствие получим на полковых складах, снаряды тоже, с дальномером сложнее. А за расчетом и оружием трактор в батарею пошлем. Кто поедет?

– Вы, товарищ лейтенант, у вас это лучше получится. А мы еще раз орудие проверим.

СТЗ увозит лейтенанта, а мы приступаем к проверке прицела. Трактор вернулся уже в вечерних сумерках. Из кузова спрыгнули Лобыкин и Рамиль, Епифанов передает им наши винтовки. С правого борта прыгает лейтенант, подходит к кабине и помогает оттуда выйти… Олечке Вороновой. Эта-то тут на кой? Надеюсь, что они ее только до расположения полкового штаба подвезли. Оттаскиваю распустившего хвост Шлыкова от Олечки и спрашиваю напрямую:

– Лейтенант, ты зачем ее с собой приволок?

– Приказ командира полка: взять с собой санинструктора.

Час от часу не легче! Но делать-то что? Эта сучка спокойно жить не может, если вокруг кобели из-за нее не грызутся. Мне же сейчас нужен слаженный и, как никогда, дружный расчет. Задание предстоит сложное и тяжелое, от взаимовыручки многое будет зависеть, а тут еще один сюрприз на мою лысую голову. Надо оградить ребят от томных взглядов санинструктора. Пусть на Шлыкове свои коготки оттачивает, заодно и лейтенант меньше под ногами путаться будет. Если бы у меня было больше времени, я что-нибудь получше придумал, а тут пришлось на ходу импровизировать.

– Товарищ лейтенант, надо бы в штабе насчет ужина договориться.

Вокруг нашей Олечки уже собрался кружок поклонников. Бросив на них взгляд, Шлыков уходит, первая помеха устранена. Я спешу к расчету.

– Так, бойцы, чего встали? А ну к орудию, бегом! Петрович, а ты что лясы точишь? У тебя магнето барахлит, проверь.

– Да в норме магнето.

– А я говорю – проверь.

Петрович недовольно бурчит и лезет в кабину. Разогнав поклонников, я обращаюсь к предмету их интереса:

– Товарищ санинструктор, Олечка, не составите компанию старому интеллигенту в короткой прогулке?

Блеснула глазками и пошла, неужто решила, что и я на ее прелести повелся? Ну-ну, сейчас мы тебя разочаруем. Пока мы удаляемся от трактора, я несу какую-то чушь о погоде, весне и чем-то еще. Как только мы исчезаем с посторонних глаз, я быстро беру Олечку за отворот шинели и подтягиваю к себе. Взять бы ее за горло и слегка придушить для большего впечатления, но я боюсь не рассчитать силу, уж больно тонкая и нежная у нее шейка. Подтянув к себе, я прошипел ей прямо в лицо:

– Слушай, ты… санинструктор хренова! Будешь перед парнями хвостом крутить – убью. Понятно?!

– Д-да, – испуганно пискнула Олечка.

Столь резкий переход от ничего не значащих слов к действию произвел нужное впечатление. Она еще не сообразила, что прямо сейчас ее убивать не будут.

– На лейтенанте тренируйся, на него запрет не распространяется. Увижу, что парням глазки строишь, – повторять не буду. Усвоила?!

Олечка мелко кивает.

– Пшла вон! Бегом!

Я отталкиваю санинструктора, Олечка спотыкается, падает, быстро подхватывается и исчезает в наступившей темноте. Я противен сам себе. Нехорошо вот так поступать с женщиной, даже такой, как Ольга Воронова. Самооправдания, что все это только ради дела, совестью не воспринимаются, уже хочется отмотать все назад. Плюнув на раскисшую землю, я возвращаюсь обратно. На душе мерзко и гадко.

После ужина вездесущий Рамиль открывает мне тайну появления санинструктора в нашей тесной компании. Оказывается, жена командира дивизиона, в котором Олечка служила до перевода в нашу батарею, узнала об интрижке мужа и лично приехала разбираться в ситуации. Да и хрен бы с женой комдива, пусть они свои семейные проблемы сами решают, но у этой жены был папа. И папа этот сидел во вполне приличном кресле, а кресло это стояло то ли в штабе войск ПВО, то ли в самом генштабе, точнее Рамиль сказать не мог. Во всяком случае, связываться с комдивовской женой, а тем более с ее папашей полковое начальство не захотело и на всякий случай решило услать разрушительницу семейной идиллии куда-нибудь подальше. Тут-то и подвернулся наш расчет, в который сбагрили Олечку в надежде, что жена уедет до нашего возвращения. А может, и не рассчитывали, что мы вообще вернемся. В любом случае полковое начальство больше было озабочено внутренними интригами, чем уничтожением немецкого аэростата. Ситуация легко объяснима: фронт далеко, разъяренная дама близко, папаша ее высоко. Выбор очевиден.

Дорога. Сначала тыловая, потом прифронтовая. Это артерия и одновременно вена войны. Движение по ней в обе стороны не прекращается ни днем, ни ночью. Туда маршевое пополнение, техника, продовольствие, боеприпасы. Обратно возвращается гораздо меньше: раненые, разбитая и покореженная техника, порожний транспорт. На перекрестках, вместо улыбчивых девушек, лихо машущих флажками, которых я видел во фронтовой кинохронике, стоят солидные дядьки моего возраста, а то и постарше. Однако со своей работой эти дядьки справляются так, что позавидует любой гаишник – никаких заторов в первый день мы не встретили. Нам повезло, дороги подсохли, и грязь не сдерживала наше движение на запад. Однако покрытие было не настолько сухим, чтобы в воздухе повисла вездесущая российская пыль.

За день мы намотали на гусеницы, как и рассчитывали, половину расстояния. В первую ночь остановились на опушке леса в старых шалашах, сложенных из больших еловых лап. Видимо, построившие шалаши здесь надолго не задержались, да и мусора нынешний красноармеец оставляет после себя немного. На старом кострище мы развели свой огонь, через двадцать минут в подвешенном над огнем котле закипела вода, и потянуло одуряющим запахом горохового супа из концентрата. Расчет собрался у огня в полном составе, не хватало только Шлыкова и Олечки. Всю дорогу санинструктор проделала в кабине СТЗ. С моей точки зрения – весьма сомнительное удовольствие, в кузове, мне кажется, комфортнее, особенно когда не досаждает пыль. Но ее пребывание в кабине меня вполне устраивало, она не могла общаться ни с расчетом, ни с лейтенантом, а Петровичу во время движения не до нее. Когда мы остановились, Олечка выбралась из кабины, поймала мой предупреждающий взгляд и тут же испарилась. Вместе с лейтенантом.

Между тем Сан Саныч решил, что суп доведен до готовности, и народ загремел котелками.

– Лейтенанту оставьте, и санинструктору тоже. А где они, кстати?

Вопрос остался без ответа. Сан Саныч отбил все посягательства расчета на командирский суп, но караулить его пришлось больше часа. Шлыков и Олечка вернулись весьма довольными, что больше относилось к лейтенанту, и слегка растрепанными, последнее больше относилось к женщине. Сомневаюсь, что все у них прошло по полной программе, температура весеннего воздуха и обстановка не располагали, но наобжимались и нацеловались они вволю, вон губы у обоих припухшие.

Распределили время караула, каждому по одному часу. Мне как самому старшему по возрасту выделили первый – самый легкий. Народ расползся по шалашам и угомонился. Костер почти потух, только угли, как чьи-то красные глаза, продолжали светиться в темноте. Ставшая привычной тяжесть СВТ оттягивала плечо, а штык-нож для нее я так и не нашел. Стоять на месте надоело, да и холодно еще по ночам. Я обошел вокруг тягача с орудием и приблизился к шалашам, в одном из них вроде какое-то шебуршание, подошел ближе, прислушался и с трудом разобрал:

– …ну, давай…

– Не дам, ишь какой прыткий, и холодно к тому же, и часовой ходит, услышит же.

– А мы по-тихому…

– Сказала же, отстань.

В шалаше началась какая-то возня, быстро прерванная звонкой оплеухой. Похоже, сегодня лейтенанту не обломится – эту крепость ему с одного приступа не взять, придется перейти к длительной осаде. Что-то развесил я уши, в конце концов, это их личное дело. И я отправился дальше бродить по нашему импровизированному лагерю. Если бы не машины, время от времени проползающие по дороге, то кажется, что время совсем остановилось, только светит луна, над головой черное бездонное небо и россыпь ярких звезд. Как давно я просто смотрел на небо, а не высматривал в нем черные точки вражеских самолетов. Проклятая война! А время продолжало свой неторопливый, но безостановочный бег. Уже к концу смены в свете луны я заметил между шалашей темный силуэт.

– Стой, кто идет!

– Свои.

– Не спится, товарищ лейтенант?

– Да так, до ветру вышел.

Все понятно – выгнала. Вот и ищет себе новое место для ночлега. А мне, кстати, тоже пора. И я отправился будить Сан Саныча.

Второй день в дороге. Когда до конца пути осталось километров сорок, начали появляться признаки приближения к фронту. Война еще не успела прокатиться по этим местам, но около дороги уже появились воронки от бомб и оплывшие после таяния снега земляные холмики с покосившимися фанерными или жестяными звездами. Время от времени на обочинах попадаются остовы грузовиков и тракторов. По российской традиции, брошенная техника «раздета» до неподъемного железа. Все, что может быть откручено, отверчено, снято и унесено – давно исчезло и приспособлено к дальнейшему использованию в военном или гражданском хозяйстве.

Где-то впереди возникает затор, Петрович сбрасывает скорость и СТЗ еле тащится, поплевывая сизым выхлопом. Такое скопление транспорта на дороге – хорошая цель для немецких штурмовиков.

– Так, мужики, хватит трепаться. Все дружно подняли головы вверх и следим за воздухом.

Все, даже лейтенант, начинают смотреть в одну сторону – на запад. А за другими секторами кто следить будет? Приходится распределить наблюдателей волевым порядком. Скорость понемногу увеличивается, но когда все почти расслабились, раздается истошное:

– Во-озду-ух!!!

Черные точки в небе стремительно растут в размерах. У нас всего секунд двадцать, развернуть орудие не успеем.

– Ложи-и-ись!

Я прыгаю из кузова последним, проследив, чтобы все убрались из трактора. Возле кабины топчется Олечка, не хочется ей ложиться в грязный кювет. Черные точки уже обрели крылья и стабилизаторы. Сто десятые «мессершмитты» заходили на дорогу с пологого пикирования. Олечка получила подножку и полетела в грязь придорожного кювета, я тут же плюхнулся рядом.

– Лежи, дура! Жить надоело?!

Чисто по-женски она попыталась приподняться с грязной земли, но замерла, придавленная моей рукой. Та-та-та-та, та-та-та-та, та-та-та-та, стучат пушечные очереди, бах, бах, бах, бах, рвутся бомбы. И опять. Та-та-та-та, та-та-та-та, бах, бах, бах, бах. Малокалиберные бомбы взрываются как-то негромко и совсем не страшно. Цель для своей атаки немецкие летчики выбрали в нескольких сотнях метров от нас. После взрыва последней бомбы лежащие в кювете зашевелились, но я прикрываю их активность.

– Лежать, не шевелиться, могут на второй заход пойти.

Лежим еще пару минут, но постепенно становится ясно, что второго захода не будет – «мессеры» улетели.

– Зря только в грязи испачкалась.

Олечка пытается очистить от грязи свою щегольскую шинель.

– Грязь – не кровь, ее всегда отстирать можно.

Поделившись солдатской мудростью, Сан Саныч также начинает чистить свою шинель, я тоже присоединяюсь к ним. Теперь встали надолго – бомбы разрушили дорожное полотно.

– Петрович, сможем объехать? Или подождем?

Механик-водитель ковыряет сырой, вязкий чернозем придорожного поля и отрицательно качает головой, лучше не рисковать. Минут через десять мимо нас по встречной полосе пронеслись две полуторки с ранеными. Еще минут через двадцать началось движение по дороге. СТЗ проезжает мимо нескольких трупов, коротким рядом лежащих на обочине. Красноармейцы лопатами углубляют и подравнивают воронку от немецкой бомбы – будущую могилу для тех, кому сегодня не повезло. Возможно, что кто-то из них тоже долго раздумывал, что лучше, кровь или грязь? Летчик «мессершмитта» сделал выбор за них. Наши головы постоянно задраны вверх, но новых налетов не последовало, а скоро совсем стемнело.

До штаба стрелкового полка – конечной цели нашего путешествия мы добрались уже в полной темноте. Шлыков пошел докладывать начальству о прибытии. Вернулся он минут через пятнадцать вместе с юным светловолосым лейтенантом – командиром взвода полковой разведки. Наш расчет разместили в одной из землянок, принадлежащих разведчикам. Весть о том, что вместе с зенитчиками прибыла симпатичная девушка, мгновенно разлетелась среди бойцов разведвзвода. В землянку, кроме нас, набилось еще с десяток разведчиков. Олечка буквально купалась в океане мужского внимания, не обращая внимания на ревнивые взгляды Шлыкова. Да и кое-кто из расчета бросал на разведчиков косые взгляды, но на открытый конфликт пойти не решились. Все-таки разведчики были здесь хозяевами, их было больше, да и границ приличия в своих ухаживаниях они не переходили. Олечка была довольна – столько парней вокруг, и каких парней! Не чета этим тыловым зенитчикам. У некоторых из них были медали, а у одного даже орден Красной Звезды. И трофеи. Немудреные фронтовые трофеи были принесены на алтарь женской красоты. Идиллия была разрушена около одиннадцати часов, пришел лейтенант и разогнал своих разведчиков, а потом отвел нашего санинструктора в землянку, где обитали штабные военнослужащие женского пола.

Утро началось с гула отдаленной канонады, но на участке этого полка было тихо. Расчет суетился с приготовлением завтрака. Я заметил, что с утра все вообще какие-то суетливые. Вчера, насмотревшись на погибших под бомбежкой, они впали в состояние глубокой задумчивости, а сегодня делали слишком много лишних движений. После завтрака, когда мы проверяли орудие после долгой дороги, появился лейтенант разведчик. Увидел я его и ахнул: в темноте он показался мне светловолосым, а при дневном свете оказалось, что он совсем седой. Меня поразило несоответствие молодого лица и шевелюры семидесятилетнего деда.

– Самолеты или танки?

Лейтенант показал на звездочки, нарисованные на стволе зенитки.

– Или, товарищ лейтенант.

– Понятно, – кивнул разведчик, – ну что? Пойдем аэростат смотреть?

– Так точно, пойдем. Только взводного предупрежу.

Опытного солдата всегда можно отличить от впервые попавшего на фронт. Опытный солдат скуп в своих движениях, а главное он умеет использовать для отдыха буквально каждую минуту. Присев, он моментально расслабляется и впадает в какую-то свою нирвану, наслаждаясь каждой секундой отдыха. Он моментально засыпает под грохот любой канонады, но мгновенно просыпается, когда наступает тишина. И расслабленность его обманчива, он способен за сотые доли секунды перейти к действию, стоит только прозвучать команде, появиться звуку летящей мины или чувству опасности. Мне суетиться, как новобранцу, не к лицу – три подбитых танка обязывают. Но, с другой стороны, на передовой я оказался, по сути, в первый раз. Как вести себя, абсолютно не представляю. Поэтому решил повторять поведение опытного бойца. Если он идет в полный рост, несмотря на падающие рядом мины, то и я им не кланяюсь. Но если он вдруг упал, то и мне нужно как можно быстрее оказаться на земле. Он себе ямку для ночлега выбрал, чтобы от осколков защищала, и я рядом устроюсь. Стопроцентной гарантии такое поведение не дает, но шансы на выживание существенно повышаются.

От землянки разведчиков до наблюдательного пункта около километра. Лейтенант ведет нас по ходу сообщения. За лейтенантом идет Шлыков, за ним я. Замыкает шествие Сашка с дальномером на плече. Когда мы почти добрались до цели, разведчик показывает рукой куда-то на запад.

– Вон он.

Я ничего не вижу, хотя на зрение не жалуюсь.

– Куда?

Лейтенант за хлястик шинели стаскивает Шлыкова из стрелковой ячейки обратно в окоп, тот хотел рассмотреть аэростат в бинокль.

– Снайперы, сволочи, – поясняет разведчик, – вчера одного насмерть, двое раненых. Ладно, хватит лясы точить, почти пришли.

Мы с трудом размещаем дальномер у амбразуры НП и наводим его на немецкую «колбасу». Лейтенант приникает к бинокуляру, наконец, выдает результат:

– Шестнадцать четыреста.

Я повторяю манипуляции Шлыкова.

– Шестнадцать пятьсот.

Хреново, досягаемость нашей пушки пятнадцать пятьсот, и это по горизонтали. Аэростат же висит на приличной высоте, куда снаряд нам с наших позиций не закинуть. Ни при каких условиях. Только если пробраться в тыл к немцам на глубину не менее километра. Но соваться с нашей пушкой в немецкий тыл как-то не хочется. Фрицы не дураки, не стали поднимать аэростат в зоне досягаемости нашей артиллерии. А здесь дальность измерить никто не догадался, нас вызвали почти за две сотни километров. Да-а, подставили нас: стрелять – бесполезно, не стрелять – нельзя. Вот и решайте задачу, господин инженер. Это не двойной интеграл, тут думать надо.

– Ну, что делать будем? – интересуется Шлыков.

– Думать, товарищ лейтенант, думать. Авось придумаем что-нибудь.

И тут мне в голову пришла мысль о том, на кого можно спихнуть это дело.

– Товарищ лейтенант, – обратился я к разведчику, – а корпусная артиллерия эту «колбасу» достать пробовала?

– А как же, несколько раз пробовали.

– Ну и что?

– Да ничего. Пока наши пристреливаются, немцы их позиции засекают и начинают своей артиллерий давить. А еще немцы могут просто спустить аэростат, тогда наши постреляют, постреляют, а назавтра он опять висит.

И тут облом. Соколы наши, выходит, обос… обделались, корпусная ничего сделать не смогла. А крайним кто будет? Мы? Получается, что мы.

– Значит так, товарищ лейтенант, – это я уже Шлыкову, – у нас есть два выхода и оба хреновые. Первый. Сегодня ночью вытаскиваем орудие поближе, маскируем и, как только аэростат поднимется, открываем огонь. Следующей ночью те, кто останутся в живых, попробуют вытащить то, что останется от орудия.

– А второй? – интересуется взводный.

– Второй. Берем у комполка справку о недосягаемости аэростата и мотаем отсюда. Приказ все равно невыполним, но хоть все живы останутся.

Лейтенант впадает в задумчивое состояние. Я его понимаю, крайним в этой истории будет он.

– А ты, сержант, какой бы вариант выбрал?

– Второй.

– Под трибунал могут отдать, – сомневается взводный.

– А могут и не отдать. Наш район сухопутчикам не подчинен, и не хрен свои задачи на нас перекладывать. Тем более – задачи невыполнимые. Пусть сначала фронт к аэростату на нужное расстояние подтянут, а уж потом и мы по нему пальнем.

– Хрен с ним, – решает лейтенант, – напишет майор справку – уезжаем отсюда.

Оба лейтенанта уходят в штаб полка, мы с Коноваловым сворачиваем дальномер и возвращаемся к орудию. Лейтенанты появляются минут через сорок после нашего возвращения. Шлыков находится в состоянии глубокой задумчивости.

– Ну что, товарищ лейтенант?

– Майор сказал, что справку напишет, если мы балку обстреляем.

– Какую еще балку?

В разговор вступает разведчик:

– Да есть тут один овражек. Прошлой ночью немцы в нем что-то делали. Мы выпустили несколько осветительных ракет, но ничего толком не разглядели, а для пулемета – далековато.

– А зачем нам туда лезть? Проще в этот овраг полдюжины минометных мин закинуть.

Лейтенант только плечами пожал, это не его идея. Можно предположить, что своих минометчиков майор подставлять не хочет, а мы чужие, как приехали, так и уедем. Ну и обычное презрение фронтовика к «тыловым крысам», хотя от штаба полка до передовой траншеи три километра наберется, а то и больше. Штаб стрелкового полка это еще не передовая.

– Давайте на местности посмотрим, – предложил разведчик.

Линия фронта здесь проходит по берегам извилистой речки.

Между передовыми траншеями около пятисот метров, пойма болотистая, правый берег обрывистый. В этом берегу и образовался нужный нам овраг. Короткий и неглубокий, он проходит под углом к общему направлению течения речки, поэтому, чтобы просмотреть его на всю глубину, приходится здорово сместиться по фронту.

– Вон она.

Мы лежим на опушке небольшой рощи, Шлыков рассматривает балку в бинокль, потом передает мне. Я ничего особенного не замечаю – овраг как овраг, если там и есть что-нибудь, то фрицы это хорошо замаскировали. До балки около километра.

– И как мы сюда орудие вытащим? Фрицы в момент засекут, ни одного выстрела сделать не успеем.

– А сколько времени вам надо? – интересуется разведчик.

Я делаю расчет по времени.

– Минута развернуться, восемь снарядов на этот овраг хватит, это еще сорок секунд, минута свернуться.

– Долго, – размышляет лейтенант, – днем не получится, ночью надо стрелять. Орудие протащим через просеку, по которой сюда пришли, по ней и уйдете. Балку мы вам ракетами подсветим, на фоне обрыва она будет видна как темное пятно. Попасть сумеете? Тут около километра.

– Не промажем, товарищ лейтенант, у нас прямой выстрел – восемьсот метров.

– Тогда договорились. Во сколько начнем? В час?

– В час так в час, – соглашается Шлыков, – давайте сверим часы.

Командиры сверяют часы, и мы возвращаемся к расчету. Пока идем, просчитываю данные для стрельбы. Когда мы подходим к орудию, вокруг нас собираются зенитчики. Шлыков ставит задачу, но уж больно нечетко, когда он заканчивает, беру слово:

– Значит, так. Петрович, как только выскакиваем с просеки, разворачиваешься на сто восемьдесят градусов, двигатель не глушишь, орудие не отцепляешь. Сан Саныч, угол прицеливания ноль ноль восемь.

– Будет сделано, – кивает Сан Саныч.

– Рамиль, взрыватели надо вкрутить заранее. Знаю, что не положено, товарищ лейтенант, но там с ними возиться будет некогда. На первом ставишь дальность пятнадцать, на втором – шестнадцать, и так далее. Понятно?

– Понятно, командир.

– Ящики из кузова не вытаскивать, будете сразу подавать их заряжающему. Сашка, от тебя зависит почти все, темп надо держать максимальный, но должно обойтись без задержек.

– Не будет задержек, сержант.

– Дементьев, начало оврага ты увидишь как темное пятно на светлом фоне. С первым выстрелом не задерживайся, прицел потом по трассеру скорректируешь.

– А мне как стрелки в темноте совмещать? – спрашивает Епифанов.

Вопрос абсолютно справедливый.

– Фонарик нужен, товарищ лейтенант.

Пока лейтенант размышляет, где взять такой дефицитный предмет, решение находит красноармеец Ильдусов.

– Олечке вчера разведчики подарили. Трофейный, с тремя сменными стеклами.

– Ну, вот и решили. Выдвижение начинаем в ноль тридцать, до двенадцати всем отдыхать.

И тут я вспомнил про взводного.

– Я все правильно сказал, товарищ лейтенант?

– Да, да, конечно, – поспешно соглашается Шлыков.

СТЗ медленно ползет по узкой просеке. Роща еще не успела одеться листвой, но дает хорошее визуальное прикрытие от немецких наблюдателей. Визуальное, но не акустическое. Конечно, СТЗ гремит намного меньше, чем тридцатьчетверка, но мне кажется, что все фрицы в радиусе пары километров уже должны быть на ногах. Между тем звук приближающейся техники немцев ничуть не побеспокоил, даже когда Петрович заложил вираж по опушке рощи. Ни одной ракеты не взлетело, ни один пулемет не гавкнул, немцы как будто вымерли. Вряд ли они все дружно оглохли или завалились спать, не нравится мне эта тишина. Орудие уже опущено на грунт и направлено в сторону оврага, двигатель трактора похрюкивает на холостых оборотах.

– Тридцать секунд, – шепчет лейтенант.

Кланц, Сашка досылает в казенник первый снаряд. Пш-ш-ш-ш, пш-ш-ш-ш, в воздухе повисают две желтоватые осветительные ракеты. Вот оно – темное пятно на светлом обрыве берега. Дементьев уточняет наводку орудия.

– Есть цель!

– Огонь!

Гах! Блямс, кланц. И пошло. Гах! Блямс, кланц. Гах! Блямс, кланц. Расчет работает как заведенный, между выстрелами проходит секунды три – три с половиной. Нет, не зря я гонял их до седьмого пота. Гах! Блямс, кланц. Гах! Блямс, кланц. Создается впечатление, что Сашка бросает снаряд в казенник, и он тут же вылетает из дульного тормоза языком тонкого длинного пламени. Пш-ш-ш-ш, пш-ш-ш-ш, еще две ракеты повисают в ночном небе. Гах! Блямс… Б-бах! Такое впечатление, что в овраге взорвалось полсотни наших снарядов одновременно. Вспышка взрыва на мгновение освещает местность, но полной мгле затопить округу не удается – не позволяют осветительные ракеты. Гах! Блямс, кланц. Гах! Блямс. После такого взрыва в овраге не мог уцелеть никто, но расчет вошел в раж и выпустил два последних снаряда. Пш-ш-ш-ш, пш-ш-ш-ш, пш-ш-ш-ш, вверх летят фосфорно-белые осветительные ракеты – немецкие. Пока мы стреляли, на передовой разгорелся нешуточный бой: взахлеб работают несколько пулеметов, часто стучат винтовки, темноту полосуют строчки трассеров. Осветительные ракеты вспыхивают одна за другой. А вот и до зубной боли знакомый звук – минометы. К счастью, не по нам.

– Сворачиваемся!

Расчет лихорадочно ставит орудие на ход, время течет иссушающе медленно. Хрясь! Толстое дерево рушится как подкошенное. Спустя несколько секунд немецкий снаряд выбивает целый фонтан земли буквально в десяти метрах от орудия. Комья сырой земли разлетаются в стороны, а снаряд… не взрывается. Бух! Еще один снаряд, еще ближе и тоже не взрывается. Орудие уже стоит на колесах.

– Гони! – кричит Петровичу лейтенант.

СТЗ не гоночный болид, но с места берет довольно резво. Для трактора. Расчет облепляет пушку, поехали. Немецкие снаряды продолжают рыть землю вокруг и валить деревья. И ни один не взрывается. Мистика какая-то, когда-то давно я читал, что немецкие снаряды и авиабомбы не взрывались гораздо чаще наших. А не хрен использовать на своих заводах вест-и остарбайтеров. Но чтобы из двух десятков не взорвался ни один… Точно мистика. Мы уже выбираемся из рощи с другого края, и бой остается позади. Петрович направляется к месту расположения полкового разведвзвода. Землянки мы застаем пустыми, все разведчики куда-то исчезли, а бой начинает понемногу стихать и минут через сорок затихает совсем. Еще двадцать минут спустя появляется седой лейтенант со своими разведчиками. Он еще возбужден боем и рад, что обошлось без потерь среди его взвода.

– Ну и натворили вы дел!

– А мы-то что? Нам сказали, мы обстреляли.

– Похоже, – начинает свой рассказ разведчик, – у немцев в балке был склад противопехотных мин. Вчера они их туда из тыла притащили, а сегодня полезли выставлять.

Теперь понятно, почему немцы никак не отреагировали на наше появление – боялись, что наши обнаружат их саперов, ползавших в это время по нейтральной полосе.

– Мы ракеты выпустили, а на нейтралке – фрицы. Мы из пулеметов по ним, а они по нам. И пошло, и поехало. А тут как даст! Придется немцам опять мины на наш участок завозить.

Рассказчик даже засмеялся.

– А у вас как? Потери есть?

– Обошлось, – отвечает Шлыков, – они по нам десятка два снарядов выпустили, и ни один не взорвался. Если бы не это.

Седой на секунду задумался и выдал свою версию:

– Фрицы ваш тягач за танк приняли. Решили, что по оврагу вела огонь тридцатьчетверка или «кавэ», вот и стреляли болванками.

Логично. Однако война на сегодня закончилась, до утра еще есть время поспать.

Подъем был поздним, после ночного боя нам дали отдохнуть. После завтрака начали собираться в обратный путь, но около одиннадцати часов к Шлыкову прибежал посыльный из штаба полка.

– Товарищ лейтенант, вас товарищ майор к себе вызывает.

Вернулся взводный минут через двадцать. Судя по его внешнему виду – у нас неприятности.

– Какие новости, товарищ лейтенант?

– Хреновые, сержант. Меня и санинструктора отзывают обратно в Воронеж.

– А нас?

– А вас откомандируют в распоряжение начарта армии.

Все ясно. Лейтенанта начальство отзывает на правеж, над Олечкой, видимо, гроза миновала, и ее ждут новые трудности любовного фронта, а нас, как штрафников – оставляют на передовой. Ну не совсем на передовой, но достаточно близко для того, чтобы попасть под шальной снаряд или прицельный налет авиации. Одно только непонятно, зачем начальнику артиллерии общевойсковой армии потребовалась наша зенитка? У него в распоряжении своих стволов не одна сотня наберется, до шестидюймовых включительно.

– И где нам этого начарта искать?

– В штабе полка проездные документы уже готовят, а нас попутный ЗиС сейчас забрать должен.

Грузовик приезжает минут через десять, наступает пора прощаться. Я жму руку Шлыкову.

– Ни пуха, ни пера тебе, лейтенант.

– К черту, сержант.

Если не сломают парню судьбу, то из него не самый плохой командир получится. Ему бы опыта побольше и уверенности в себе. А здесь я его подавляю своим авторитетом, основанным на возрасте, образовании и наличии фронтового опыта. Удачи тебе, лейтенант. Олечка рада окончанию своей фронтовой ссылки. Вон как глазки блестят, и щебечет, щебечет… Дура. Осторожно зыркнув на меня, Олечка всех целует: и наших, и разведчиков. В щечку. Но соскучившиеся по женскому полу парни и мужики в возрасте за тридцать рады и этому. Единственный, кому поцелуя не достается – это я. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Олечка запархивает в кабину ЗиСа, Шлыков устраивается в кузове на каких-то тюках. Мы машем руками вслед уезжающей машине.

Пока проездные документы не готовы, расчет нежится на солнышке, которое пригревает почти по-летнему. Сквозь старую пожухлую траву уже пробивается молодая, зеленая. Развалились мои зенитчики на южной стороне почти незаметного холмика, щурятся на солнце и байки травят на извечные солдатские темы: бабы, жратва и распрекрасная мирная жизнь. Я бы тоже с ними повалялся, но это уже форменное разложение получается. Надо приводить их в чувство.

– Вас, чудаков, сюда зачем прислали? На травке валяться или Родину защищать? А ну подъем! К бою! По самолету над двенадцатым.

Ну что за собачья должность. Расчет перевел орудие в боевое положение, сделал вид, что начал сопровождать виртуальную цель, а потом так же виртуально обстрелял ее.

– Отбой!

– Развлекаешься?

Седой лейтенант подошел со спины абсолютно бесшумно.

– Тренирую, товарищ лейтенант.

Разведчик понимающе усмехнулся.

– На вот, держи, тренер.

В ладони лейтенанта лежали наручные часы – большая ценность по нынешним временам.

– Товарищ лейтенант…

– Да бери, бери. Трофейные. Дрянь, конечно, штамповка, но других нет.

Какая мне разница: штамповка или нет? Лишь бы секундная стрелка была, интервалы между выстрелами отслеживать. Я, правда, и так уже приноровился, но по часам все же удобнее, да и в повседневной военной жизни часы вещь очень нужная. Видя мою заминку, лейтенант решил развеять мои последние сомнения.

– Да их не с трупа, с «языка» сняли, в лагере они ему все равно ни к чему.

На самом деле основным тормозом было не солдатское суеверие, а невозможность что-нибудь подарить взамен. Я лихорадочно перебрал в уме все свое нехитрое имущество, но ничего равноценного не нашел, либо самому позарез нужно, либо полное барахло, которое лейтенанту совсем ни к чему. Однако хватательный рефлекс сработал, и часы я взял.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

– Носи на здоровье.

Мы пожали друг руки, и лейтенант ушел в направлении землянок своего взвода. Еще одна мимолетная встреча с хорошим человеком. А может еще и встретимся. Земля она, как известно, круглая, да к тому же еще и вертится. Между тем расчет переместился от орудия и расположился вокруг меня – подарок рассмотреть пришли.

– Это что такое? А кто орудие будет в походное положение переводить?

Я демонстративно взглянул на часы.

– Норматив полторы минуты, и только попробуйте не уложиться. Время пошло.

Норматив перекрыли с запасом в одиннадцать секунд. Нет, точно собачья должность, скоро уже гавкать начну.

Наконец документы оформлены, и мы трогаемся в путь. Штаб армии, оказывается, находится на удалении восемьдесят километров, а если считать все крюки и петли российских дорог, то набегает больше сотни. Далековато забралось армейское начальство – нам больше суток ползти и то, если техника не подведет. Пока едем, я рассматриваю оживающую вокруг природу: деревья, травка, птички поют. Красота. Единственное, чего я не увидел, как ни старался, так это второй полосы обороны. Допускаю, что она так хорошо замаскирована, что мой неопытный глаз ее просто не видит, но что-то мне подсказывает – дело здесь не в оптическом обмане зрения. Такое впечатление, что сорок первый год ничему не научил и мы опять наступим на старые грабли.

А села здесь богатые. Каждое село дворов на триста-четыреста. В центре села стоит новая или почти новая школа. Дома высокие, просторные с большими окнами, дворы широкие, с большим количеством хозяйственных построек. По сравнению с российским Нечерноземьем – небо и земля. Даже люди выглядят по-другому – в среднем здесь народ выше, крепче, лучше и чище одет. Это не удивительно – метровой глубины чернозем, обширные поля, богатейшие урожаи. Отсюда и лучшие условия жизни. Где-нибудь в Псковской области, то есть округе, крестьянин едва растягивает урожай до весны, а скотину держит практически в доме.

Ночуем в одном из сел. К моему удивлению, дом, в который нас определили на постой, оказывается кирпичным, причем явно дореволюционной постройки с выложенными кирпичом арками и фальшивыми колоннами. Но на господский дом он не тянет, скорее на кулацкий. Мои подозрения подтверждают нынешние хозяева – дед лет семидесяти и бабка того же возраста. Раньше дом принадлежал «крепкому хозяину», большая семья жила. В тридцатом году всех их выселили куда-то в Сибирь, скотину и хозяйственный инвентарь отдали в колхоз, а дом достался нынешним хозяевам, как сельской бедноте. Если бы дом стоял в центре села, то была бы в нем колхозная контора, а на окраине его сочли неподходящим.

– Дед, а дети твои где?

Я удивлен малолюдностью большого дома.

– Дочки замуж повыходили, в мужниных домах живут, а сынок единственный в город на заработки подался, еще до войны. Сейчас воюет, если жив еще.

Дед тяжело вздохнул.

– Вот мы со старухой вдвоем свой век и доживаем.

Прямо как в сказке, только синего моря не хватает.

Техника не подвела, и на следующий день, после двух проверок документов, я предстал перед начартом армии. Моего возраста полковник, красавец мужчина, высокий, статный, бабы перед таким должны штабелями лежать. Выслушав мой доклад, он дает оценку нашим предыдущим действиям:

– Что, руки коротки? Паршивую «колбасу» достать не смогли, так бумажкой прикрылись.

Подчиненные полковника облажались не меньше нашего, но я эту тему благоразумно поднимать не стал. Между тем начарт перешел к новому заданию.

– У меня в дивизионах ничего крупнее тридцати семи миллиметров нет. Фрицы обнаглели, разведчики их буквально по головам ходят. Заберутся на три тысячи метров, и ничем их не достанешь, даже пугнуть нечем. С помощью твоего орудия попробуем организовать зенитную засаду. Вот здесь.

Остро отточенный карандаш уперся в карту.

– Здесь проходит рокадная дорога, почти каждый день ее проверяет немецкий разведчик. Ты обстреливаешь его, он засекает место, откуда стреляли, и ставит на своей карте значок «зенитная батарея среднего калибра». А чтобы она их разведчикам не мешала, они попробуют ее подавить. Тут-то их встретит целый дивизион эмзэа. Ну что кривишься? Сам знаю, что немцы не дураки и на такую примитивную уловку могут не клюнуть. Можешь предложить что-нибудь получше? Не можешь? Батарею надо? Да кто же мне целую батарею даст? Вас мне дали только на неделю и только потому, что вы уже здесь. Еще вопросы есть? Тогда выполняй.

– Есть, товарищ полковник! Только у нас снарядов мало.

– Будут тебе снаряды. Послезавтра придет машина со снарядами из вашего полка.

И опять дорога на запад. Сколько же мы керосина спалили, катаясь туда-сюда. Жуть. Но это для одного человека, а для государства – капля. Та же тридцатьчетверка спалила бы дизтоплива намного больше, а про КВ я вообще молчу. К вечеру добираемся до указанного полковником места, там нас встречает капитан – командир отдельного зенитного дивизиона армейского подчинения. Его автоматические зенитки уже замаскированы, а нам только предстоит выкопать огневую позицию для своего орудия. С утра приступаем.

– Товарищ капитан, а может, стоить оборудовать ложные позиции еще для трех орудий? Бревнышки под углом поставим, за зенитные стволы вполне сойдут.

– Хорошая идея, – одобряет капитан, – закончите свою огневую – приступайте.

– А вдруг немец сегодня прилетит?

– Значит, ты хочешь, чтобы я своих зенитчиков отправил ложные позиции для вас копать?

– Для всех нас, вроде одно дело делаем.

– Ладно, выкопают, я прикажу.

Выкопали, конечно, кое-как. Ну да ладно, авось с воздуха сойдет. А фриц взял и в первый день не прилетел. Появился он к полудню следующего дня.

– Наклонная дальность семьдесят шесть. Высота тридцать два!

Хорошо, что хоть дальномер с нами. Пока вычислял установки прицела и взрывателя, прошло секунд тридцать.

– Три снаряда, огонь!

Не стрельба, а бесполезное разбазаривание народного имущества, наши разрывы ложатся либо в стороне, либо позади «рамы». Поначалу немецкий летчик нас игнорировал, но вот наши снаряды стали ложиться ближе. «Рама» вильнула в сторону, начала набор высоты и в конце концов отвернула с прежнего курса и прошла прямо над нашей «батареей». Мы ждали налета к вечеру, ждали на следующий день, но так и не дождались. Зато пришел обещанный ЗиС со снарядами.

– Коляныч! Ты?

– А кого ж еще к вам охламонам пошлют? Меня, конечно.

– Привез? Сколько?

– Тридцать пять ящиков, сто сорок штук.

Почти полный БК, теперь постреляем. Через день опять прошел разведчик, мы его опять обстреляли, но налета так и не было. В следующие дни разведчик проходил каждый день, попадал под огонь, маневрировал, но штурмовую авиацию упорно не вызывал.

Пошел последний день нашего ожидания. Фрицы по-прежнему игнорируют нашу ловушку, то ли сквозь свою хваленую оптику разглядели замаскированные позиции батарей МЗА, то ли просто не обращают на нас внимания. Сегодня их тоже можно не ждать – как сообщили метеорологи, над головой у нас несколько плотных слоев облачности, нижний слой висит на высоте около километра. Погода не то чтобы нелетная, но для штурмовки нашей позиции не самая подходящая. Все расслабились, а я своих опять решил погонять по нормативам. В принципе, расчет их и так уже выполняет с большим запасом, но я все равно стараюсь держать мужиков в тонусе.

– Отбой!

На шесть секунд раньше норматива. З-з-з-з-з-з. Уже позже я узнал, что так звучит мотор истребителя на высоких оборотах, а тогда просто поднял голову в поисках источника звука – прямо на батарею пикировали два самолета. В их враждебных намерениях сомнений не было, свои за восемнадцать километров от фронта так пикировать не станут. Автоматически я заорал:

– Курс ноль, взрыватель пятнадцать! Огонь!

Ну страшно же, когда вот так стоишь в полный рост, смотришь на приближающуюся смерть, которая каждую секунду растет в размерах, и ждешь, когда запульсирует дульное пламя на крыльях и капоте. Расчет сработал безукоризненно, наводчику ствол нужно было довернуть совсем немного, Епифанов стрелки совместил моментально, но лучше всех сработал Рамиль. Он сорвал колпачок и установил взрыватель на снаряде, который держал в руках заряжающий. Сашка швырнул снаряд в ствол и тут же. Кланц. Гах! Блямс. Бах!

– Ложись!

Прежде чем упасть, я успел заметить, что вроде наш снаряд разорвался перед самолетами. С ревом моторов над нами пронеслись две тени, никто по нам не стрелял, и бомбы не взрывались. Подняв голову, я заметил, что у второго самолета скругленные консоли крыла. От нашего выстрела истребитель шарахнулся в сторону, и когда он отлетел подальше, я опознал силуэт – ЛаГГ. Неужели все-таки свои? Между тем первый самолет поднялся почти к облакам, от него что-то отлетело, а сам он сорвался в штопор. Своего сбили? Над падающим предметом раскрылся парашют.

– За мной!

Я кидаюсь к машине, за мной топочут сапоги еще нескольких человек.

– Коляныч, заводи!

Издалека взглянув на наши перекошенные рожи, водитель резко крутанул рукоятку кривого стартера и бросился к кабине. Мы с ходу запрыгиваем в кузов.

– Коляныч, гони!

– Куда гнать-то?

Несколько пальцев одновременно нацеливаются на парашют в небе.

– Туда!

ЗиС срывается с места и резво скачет по накатанной телегами полевой дороге. К счастью, она идет почти в нужном направлении. Пока мы едем, самолет успевает упасть, отметив место падения столбом густого черного дыма. Летчик приземлился на поле буквально в двух сотнях метров от дороги. Когда мы подъехали, он уже успел встать на ноги и погасить купол парашюта. Обернувшись, летчик увидел нас, бегущих к нему по распаханному полю. Он отстегнул лямки парашюта и… поднял руки. Как оказалось, из оружия у нас на пятерых только один карабин, который Коляныч постоянно возил в кабине. Остальные даже и не подумали прихватить с собой винтовки – своего спасать ехали.

Летчик явно испуган, руки старательно тянет вверх, глаза бегают, губы трясутся. Первым делом, выдергиваю у него из кобуры пистолет, и только тогда рассматриваю его внимательнее. На голове вместо кожаного шлема сетка с наушниками, комбинезон новенький – явно еще не оперившийся выкормыш Геринга. Непонятно только, как его сюда занесло? А второй? Явно наш ЛаГГ. Он что, за ним гнался? Ладно, найдется переводчик – сам все расскажет, только «колоть» его надо быстро, пока в себя не пришел.

– Комм.

Стволом трофейного пистолета подталкиваю немца к машине. А мужики только рты пораскрывали – впервые живого немца видят так близко, я, впрочем, тоже. Только Коляныч воинственно наставил на фрица свой карабин. Интересно, он у него хоть заряжен?

– Епифанов, Дементьев! Парашют соберите, и в кузов.

Сначала в ЗиС погрузили пленного летчика, затем его парашют. Поехали. Командир дивизиона аж на месте подпрыгивал от нетерпения.

– Немец, товарищ капитан.

Напряжение на лице капитана плавно перетекло в радостную ухмылку.

– Ну слава богу!

И тут же прикусил язык. В эйфории от столь благополучно разрешившейся ситуации никто этой оговорки не заметил. Никто, кроме меня. Первым делом у меня отбирают трофейный пистолет под предлогом того, что сержантскому составу «не положено». Вот жлоб! Попросил бы по-человечески, я бы и сам отдал. Зачем мне лишний килограмм на ремне таскать, а капитану он нужен перед штабными связистками форсить. Во-вторых, капитан вознамерился записать сбитый самолет на счет своего дивизиона, но тут уже я встал за свой полк горой.

– А расход снарядов какой укажете? Один, восемьдесят пять мэмэ? Так таких орудий в вашем дивизионе отродясь не бывало! Или под сбитого «мессера» сотню тридцатисемимиллиметровых спишете?

– Надо будет – спишу! – злится капитан.

А вот это он зря, пленного летчика ждет основательный допрос и про обстоятельства уничтожения самолета его спросят обязательно. Прикладывать к пленному такой рапорт – это все равно, что на самого себя донос написать.

– Что-то все у вас, товарищ капитан, не слава богу.

Командир дивизиона бросает на меня неприязненный взгляд, но обороты сбавляет. В конце концов, приходим к компромиссу: в рапорте капитан указывает, что самолет был сбит орудием нашего полка, временно прикомандированным к его дивизиону, что является сущей правдой. Он надеется, что местное начальство припишет сбитого своему дивизиону, а не чужому полку. Впрочем, подозреваю, что этот самолет будет записан и нам, и дивизиону. Помнится, когда-то я читал, что если просуммировать все немецкие самолеты, сбитые и нами, и союзниками за все время войны, то сумма получится ровно в два раза больше, чем их выпустила немецкая авиационная промышленность. Вот одно из удвоений сбитого я сейчас и наблюдаю, хорошо, если еще пилот ЛаГГа на него претендовать не будет. Написав рапорт, капитан подобрел.

– Поедешь в штаб армии. Отвезешь пленного, заодно расскажешь об обстоятельствах, наверняка захотят узнать.

До штаба два часа езды. За это время немчик вполне может прийти в себя и начать запираться на допросе. Ничего страшного – в штабе армии наверняка есть специалисты, которые за двадцать минут самого упертого пленного «расколют» вместе с табуреткой, на которой он будет сидеть. Это в кино допрос ведут корректные разведчики и вежливые переводчики. В жизни все происходит жестче, быстрее и эффективнее. Но на всякий случай приказываю:

– Сашка, завяжи ему глаза.

– Зачем?

– А так ему страшнее будет.

Если не видишь, куда тебя везут, то нервы успокоить труднее. Когда добираемся до штаба армии, то нас уже ждут. Капитан дозвонился до начарта и сообщил о нашем приезде. Сообщение вызвало в штабе ажиотаж, особенно среди разведчиков. Летом сорок второго пленные немецкие летчики были нечастым явлением. Пленного сразу куда-то увели, а я попал в кабинетик красавца-полковника. Тот расспросил меня о результатах зенитной артиллерийской засады. В общем, понятно, что затея провалилась. Случайно сбитый истребитель – это не тот результат, ради которого все затевалось. Уже в конце разговора дверь приоткрылась.

– Разрешите?

– Проходи. Что интересного пленный рассказал?

В кабинетик вошел незнакомый подполковник. Незнакомый мне, хозяина он знал отлично.

– Не очень много, только-только на фронт попал, но по твоей части тоже кое-что имеется. А это и есть тот сержант, который его в плен брал?

– Тот, – подтвердил начарт, – и сбил, и в плен сам взял.

Подполковник рассмеялся.

– Да-а, не история, а сплошной анекдот. Ладно, слушайте.

Оказывается, взятый нами в плен летчик только что окончил авиационную школу, или училище, не знаю, как точно называется то, что заканчивают будущие немецкие асы. Здесь он должен был постепенно, под руководством опытных пилотов, встать в строй и начать летать на боевые задания. А этот вылет был учебным, он должен был учиться ориентированию в сложных метеорологических условиях. Но судьба сыграла с ним злую шутку. То ли его ведущий сам сбился с курса, и они вышли к линии фронта, то ли наши ЛаГГи залетели в немецкий тыл, но так или иначе – они встретились. Причем тройка ЛаГГов заметила противника первой и успела набрать скорость на пикировании. ЛаГГ самолет тяжелый, со слабым двигателем, разгоняется он долго, но если успел набрать скорость, то стряхнуть его с хвоста очень сложно.

Увидев атакующего противника, опытный немец нырнул в слой облачности, наш будущий пленный, естественно пошел за ним. Но в облаках, видимо, проморгал маневр ведущего и, когда выскочил из облачности у земли, то к своему ужасу, вместо своего ведущего впереди обнаружил русский истребитель у себя на хвосте. Видимо, пара ЛаГГов погналась за ведущим, а один пошел за ведомым. Юнец решил пойти вверх, надеясь на лучший вертикальный маневр своего «мессершмитта», но за штурвалом нашего самолета сидел летчик, который сумел использовать тактические преимущества своего положения. Расстояние между самолетами продолжало сокращаться, и из верхнего слоя облаков они выскочили почти одновременно. Тусклая крупнокалиберная трасса прошла рядом с фонарем «мессера», и его пилот бросил самолет вниз, надеясь увеличить дистанцию на пикировании. Частично ему это удалось, но воздух начал заканчиваться, приближалась земля, и ему пришлось опять лезть вверх. Более опытный советский пилот сумел сократить дистанцию, и разница во времени, с которой они опять появились над облаками, была совсем незначительной. Пришлось опять идти вниз.

Так они несколько раз пробивали облачность. Эти качели длились несколько минут, немец полностью потерял ориентацию и не мог определить, где он находится. В очередной раз оказавшись между облаками и землей, он, к своему ужасу, увидел, что пикирует прямо на зенитную батарею. К этому времени нервы его были на пределе – каждую секунду он ждал смертельную очередь в спину. А тут вспышка выстрела, взрыв прямо перед самолетом, мотор чихнул, видимо, пороховые газы попали в воздухозаборник. Нервная система пилота сдалась, и он поспешил покинуть кабину, в которой все так стремились его убить.

– А знаете, что он ответил на вопрос «почему вы не пытались оказать сопротивления на земле»?

Я сдержал свое любопытство, вопрос принадлежал начарту.

– Что?

– «Как только я приземлился, на меня сразу набросились страшные русские солдаты. Особенно зверское лицо было у их унтер-офицера, и я решил, что если попытаюсь сопротивляться, то меня просто разорвут на части».

Подполковник и начарт засмеялись, я в присутствии высокого начальства почтительно улыбнулся.

– Дальше он высказал удивление, что его даже не избили, – продолжил рассказ подполковник, – вот я и зашел посмотреть, что за звери в зенитчиках служат?

Когда подполковник попрощался и ушел, начарт вручил мне справку о сбитом. Шикарная это была справка, все указано: заводской и бортовой номера, имя пилота, номер группы, место падения. И подпись, не какого-нибудь капитана, а целого полковника из штаба армии. Блеск.

– Командировка ваша закончилась, завтра возвращаетесь к себе в часть.

– Есть, товарищ полковник.

Вот так и закончилась эта наша командировка, и смех, и грех, но все живы остались. И слава богу.

Глава 8

Наше возвращение прошло почти незамеченным. На фоне грандиозности разворачивающихся событий возвращение в батарею четвертого орудия вместе с расчетом было действительно фактом малопримечательным. Я же первым делом нашел лейтенанта Шлыкова.

– Ну как, товарищ лейтенант?

– Да так…

Понятно, до горла эта свора не достала, но нервы потрепала и крови взводному выпила немало. После всех разборок его спихнули обратно в батарею.

А события были действительно грандиозными. Во-первых, батарея перебралась на запасную позицию. Во-вторых. Да-а, второе событие вызвало действительно большие изменения в жизни не только батареи, но и полка. Да что там полка – всей дивизии. Вообще очень интересно, как солдат, младший или даже средний командир оценивает происходящие вокруг события. Основные интересы замыкаются в пределах своей роты или батареи. Ну максимум батальона или полка. Все, что не касается непосредственно тебя, отходит на второй, а то и третий план. Гораздо интереснее, чем отход соседней армии на полсотни километров, какая будет на ужин каша, гречневая или пшенная. Нет, ну есть, конечно, политинформации, агитаторы приезжают, но слова их пропускаются мимо ушей и забываются сразу после команды «выходи строиться». К тому же то, что говорят приезжающие, пропущено через многоступенчатые фильтры агитпропа, цензуры, ГлавПУра и зачастую мало соответствует действительности, как и сводки Совинформбюро. Фактическое положение можно, конечно, выискать между строк, но редко кто действительно интересуется внешними событиями.

К тому же солдату свойственно переносить события, происходящие на его участке фронта на весь фронт или, по крайней мере, значительную его часть. Полк продвинулся вперед на три-четыре километра, взял высоту и пару деревенек, а солдату кажется, что все двинулись вперед, погнали супостата. Из очередной сводки он узнает о «боях местного значения» или про успех их полка упоминают разве что в дивизионной многотиражке. Или другой вариант. Немцы внезапной атакой выбили батальон с тактически важной высотки. Полк бросили в контратаку, немцы отбились. Вторая контратака, третья, народу полегло. Кажется, что такая мясорубка по всему фронту, а из черной тарелки передают, что на фронте все спокойно. Из окопа или с огневой позиции трудно оценить действительный масштаб и значимость того, что происходит вокруг, за пределами прямой видимости.

Да, извините, отвлекся. О событии, произошедшем в нашей дивизии. В стройные ряды нашей дивизии ПВО влилось сразу две тысячи воронежских девушек-комсомолок. Соответственно из них вылилось сразу две тысячи мужчин, направленных в артиллерийские части и части войсковой ПВО. Красная армия уже начала испытывать дефицит качественного личного состава. Некоторые подразделения – пулеметные роты, связисты, посты ВНОС, прожектористы – почти полностью состояли из девушек. В батареях СЗА их, конечно, было меньше. Нашей досталось полтора десятка новоявленных зенитчиц. Они заняли все должности связисток, пятерых определили в расчет ПУАЗО. В расчетах орудий девушкам достались четвертые номера. Ворочать восемнадцатикилограммовые снаряды им было тяжело, к оптической трубе и установкам прицела их пока подпускать опасались. А работа по совмещению прицельной и орудийной стрелок не требует больших физических усилий или умственных способностей.

Девчонкам выдали мужское обмундирование самых маленьких размеров, но все равно на четыре-шесть размеров больше, чем надо. То же самое относилось к обуви. Новоявленным зенитчицам достались английские ботинки с обмотками. Самый маленький размер – сорок второй, а им нужен максимум тридцать седьмой, а некоторые могли обходиться и тридцать четвертым. Смотришь на такую бредущую по огневой позиции мешковатую фигуру в висящей на ушах пилотке, шаркающую английскими ботинками, и не знаешь: то ли смеяться, то ли плакать. Постепенно удалось разглядеть, что большая часть пополнения это полненькие, широкобедрые, грудастенькие девушки лет девятнадцати. Полненькие, конечно, на мой вкус, сформированный модными журналами с их палкообразными моделями девяносто – шестьдесят – девяносто, рост от ста семидесяти пяти. Другие больше походили на еще не совсем сформировавшихся худеньких подростков. Из вторичных половых признаков в лучшем случае – юбка. На них, видимо, сильно сказались голодные годы в начале тридцатых. И те, и другие, мне, продукту акселерации семидесятых, доставали максимум до плеча.

Поскольку наш расчет прибыл после всех этих событий, то остался единственным в батарее мужским монастырем. Хотели и нам девицу подкинуть, но тут я уперся всеми четырьмя конечностями. Только-только отработали взаимодействие и взаимозаменяемость номеров, ребята в любых условиях работали как хорошо отлаженный механизм швейцарских часов, а теперь что? Опять все заново начинать?

– Товарищ старший лейтенант, нельзя такой расчет разбивать!

– Какой такой?

– Слаженный. Мы же все нормативы с запасом выполняем, у нас темп стрельбы двадцать в минуту… мы «мессера» одним снарядом…

– Ну пошли, посмотрим.

Проверка длилась минут двадцать. Когда прозвучала команда «отбой», Филаткин только головой покачал.

– Черт с вами, не хотите девицу себе в расчет брать – не берите. А зря.

Я придерживался абсолютно противоположного мнения, но предпочитал держать его при себе. Появление на огневой позиции противоположного пола несло массу дополнительных бытовых трудностей. Для девушек пришлось выкопать две отдельные землянки, а соблюдение женской гигиены… К тому же женская монополия нашей Олечки была безнадежно утеряна. Первое время вновь прибывшие и уже послужившие зенитчики присматривались друг к другу, а потом в батарее началась не жизнь, а разлюли малина. Некоторые из этих доброволок, несмотря на тщательный комсомольский отбор, оказались в обращении просты и безотказны, как трехлинейные винтовки образца девяносто первого дробь тридцатого. Природу не обманешь. Кое-кто на первых порах капризничал, но после соблюдения определенных ритуалов «чистки, смазки и ласки» так же позволял «отстреляться». Причем показывали, как правило, более высокую «скорострельность», чем обычные магазинки. Хорошо хоть пулеметчиц, если следовать такой терминологии, в батарее не оказалось.

А весна кипела зеленью, дурманила запахом трав и ароматом цветов, щебетала и пела разнообразными птахами, согревала ласковым весенним солнышком. Днем бывало жарко и, пользуясь возможностью, многие даже пытались загорать. Некоторые ухитрились потерять ощущение времени. В начале мая, когда вечерами еще было довольно прохладно, старшина провел вечернюю поверку и отправился докладывать комбату. Что-то задержало его возвращение, и мы минут пять лишних простояли на свежем ветерке в одних гимнастерках.

– Сколько можно? Хорош стоять. Не май месяц на дворе, – возмутился кто-то из первого взвода.

– Уже май, – подсказали ему.

– Как? Уже? – удивился возмущавшийся, но тут же продолжил: – Все равно хорош.

Единственное, что отравляло такое безоблачное существование – немецкие самолеты. Приходилось отвлекаться от любовных романов и вспоминать свои обязанности. Но пока немцы появлялись нечасто и больших проблем не создавали. Между тем при отражении этих налетов лучшая часть нашей батареи показала себя совсем неплохо. Там, где требовалась тщательность и аккуратность в работе, например в расчете дальномера, они справлялись не хуже ушедших мужчин, несмотря на отсутствие опыта. Да и образование у них было выше: почти все окончили семилетку, половина могла похвастаться законченным средним образованием, а парочка даже успела поучиться в институте.

– Головастые девки, – высказал свое мнение их непосредственный начальник.

– Ты смотри, как бы какая-нибудь из этих головастых тебя не подсидела, – предупредил я сержанта Федонина, – и пойдешь ты в первую цепь с винтовкой наперевес.

– Думаешь?

– Предупреждаю.

Серега ушел весьма озадаченным.

В этих условиях практически незамеченными пролетели Керченская катастрофа и Изюм-Барвенковский котел, в которых опять сгинули сотни тысяч. «На Керченском полуострове продолжались бои в районе города Керчь», «На Керченском полуострове продолжались бои в восточной части полуострова», «В восточной части Керченского полуострова продолжались бои». Когда из сводок исчезло упоминание Керчи, то все стало ясно, осталась только трескотня по поводу успешного наступления на Харьков. «…на Харьковском направлении наши войска вели наступательные бои и, отбивая контратаки противника, продвигались вперед. В направлении Изюм – Барвенково завязались бои с перешедшими в наступление немецко-фашистскими войсками» – немцы уже начали свой контрудар, но наши упорно лезли вперед, не обращая внимания на фланги. Несколько дней наши войска «успешно» отбивали все атаки немцев и наносили им большие потери. Закончилось все опровержением сообщений немецкого командования о крупной победе под Харьковом.

– Товарищ сержант, не поможете коробки с перевязочным материалом выгрузить?

С утра наш ЗиС с Колянычем ездил на полковые склады за разной хозяйственной мелочовкой и только что вернулся. Среди груза находился и перевязочный материал, предназначенный для нашего батарейного санинструктора. И вот этот самый санинструктор, скромно потупив глазки, стоит передо мной и просит помочь. Я разозлился. Сильно разозлился. На Коляныча. Тоже мне рабочая аристократия! Нет, я понимаю, что нет для шофера большего унижения, чем собственноручно свою машину разгружать. Но в данном случае ворочать ящики со снарядами его никто не заставляет, а уж пару легких коробок с бинтами мог бы и снять с кузова.

– Конечно, товарищ санинструктор, сейчас все сделаем правильно.

Я широким, решительным шагом направился к грузовику, Олечка почти сразу отстала. Похоже, наш водила уже успел задремать.

– Коляныч, подъем!

– Га?

– Через хрен нога! Ты что, спящий красавец, девчонке помочь не мог?

– Чего помочь?

Коляныч еще не отошел ото сна и никак не может понять, чего от него хочет злое начальство.

– Санинструктору помочь. Коробки с бинтами выгрузить.

– Так она и не просила. Сказала: постой, я сейчас…

Интересные дела.

– Ладно, потом поговорим. А пока выгрузи из кузова бинты и сложи там, где санинструктор укажет.

– Ну хорошо.

Коляныч начал вылезать из кабины. Я оглянулся, Олечка была уже рядом, надеюсь, наш разговор с шофером она услышать не успела. Кроме того, вокруг болталось и занималось разными делами еще несколько красноармейцев. Любого могла о помощи попросить, никто не откажет, наоборот, только рады будут. А она поперлась за мной на огневую! Нет, что-то здесь не так. Ей зачем-то нужен был именно я. А зачем? Непонятно, особенно если учесть наши с ней отношения. Ладно, поживем – увидим. Если интерес ко мне действительно есть, то он еще проявится. Только осторожнее надо быть – это та еще змейка.

– Все в порядке, товарищ санинструктор, Коляныч, то есть красноармеец Ерофеев, все выгрузит и сложит там, где укажете.

– Спасибо.

– Да не за что. Счастливо оставаться.

И я так же решительно сматываюсь обратно на огневую. Несколько секунд кажется, что взгляд санинструктора буравит гимнастерку на спине. А, может, и не кажется.

Пару дней Олечка ходила вокруг, то ли с духом собиралась, то ли выжидала наиболее выгодный момент для начала разговора. Я же ей задачу облегчать не собирался, поэтому старался держаться все время на виду и одному не оставаться. У меня сложилось впечатление, что действия ее не собственная инициатива, а кто-то настойчиво подталкивает ее к завязке взаимоотношений. Знать бы еще кто и что этому кому-то от меня надо. На третий день Олечка, наконец, рискнула. Подошла при всех, когда чистка орудия после стрельбы была закончена, и расчет уже предвкушал законный вечерний отдых.

– А мне минуточку не уделите?

– Минуточку? Да ради бога, – я демонстративно поднял к глазам подаренный разведчиком трофей, – время пошло.

У санинструктора глазки заблестели, вот-вот разревется.

– Да мне только поговорить с вами надо.

– Пожалуйста, говорите.

– Наедине.

– А у меня от товарищей секретов нет.

Но тут Сан Саныч ткнул меня в бок.

– Да ладно, иди. Не видишь? Сейчас реветь начнет.

Да вижу, вижу, пришлось пойти. Олечка идет чуть впереди меня. Тонкая талия перехвачена кожаным командирским ремнем, обтянутый узкой юбкой задик так и колышется. Туда-сюда, туда-сюда. Тьфу ты, черт! Невольно на все это колыхание засмотрелся. Хороша, зараза! Но расслабляться сейчас нельзя. А Олечка словно чувствовала мой взгляд, а может, и правда чувствовала, у них, у женщин, на такие вещи чутье отменное, нам мужикам не понять. Но как только я взгляд от ее достоинств отвел, сразу остановилась и ко мне обернулась. Глазки опять блестят, но, видимо, уже по другой причине.

– А вы до войны в Ленинграде жили?

– В Ленинграде.

– А расскажите мне что-нибудь о городе. Мне очень интересно, я до войны хотела в Ленинград съездить, белые ночи посмотреть. А то вы о себе никогда ничего не рассказываете.

И нечего мне ладошки свои на плечо класть. Я тебе кто? Зеленый лейтенантик, у которого гормоны вовсю бурлят, и детство в известном месте еще до конца не отыграло? Со мной тоньше надо, тоньше. Про Ленинград сама придумала или подсказал кто? Похоже, подсказал. Но вряд ли на меня у них что-то серьезное есть. Если бы было, то мне уже руки крутили, а не сопливых девчонок для разговора посылали. Пауза, однако, затягивается до неприличия. Что делать-то? Делать-то что? А вот что! Со стороны огневой нас отлично видно, но о чем мы говорим, не слышно, и жест Олечкин тоже видеть должны. Ах, ты агентесса моя доморощенная, сейчас мы тебе схему разговора напрочь поломаем! Шлеп!

– Ты чего это сразу руки при всех распускаешь!

Нет, не то чтобы очень больно, собственно такой реакции ты психолог-любитель и ожидал, но очень неприятно. Да и ручка у внешне хрупкого санинструктора оказалась неожиданно увесистой. Теперь самое время обидеться, тем более что расчет все видел – вон стоят, ржут, жеребцы застоявшиеся.

– Подумаешь – цаца! Уже и прикоснуться нельзя!

Я повернулся и быстро пошел обратно, а Олечка так и осталась стоять с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом. Не ожидала такого поворота событий? Не ожидала. Теперь думай, что в рапорте писать будешь, а с меня взятки гладки – полез фигурант агента лапать, а у той нервишки сдали. В результате – задание провалено, причем по вине агента. А фигурант что? Да ничего, у него только бабы на уме, никакой политики, никакого шпионажа. Кстати, а кто за ней может стоять? Основных вариантов два: либо полковой комиссар, либо полковой особист. Скорее всего, второй. Комиссару я не интересен, в партию вступать не собираюсь, политику партии и правительства поддерживаю. В меру. Особиста я тоже вряд ли мог заинтересовать сам по себе: анекдотов про Сталина не рассказываю, к секретам военным и государственным не допущен. Унитары, бывает, распатрониваю. Ну так кто этого не делает? Все этим грешат. Нет, стуканул кто-то. И этот кто-то мне по морде только что съездил. Она донос написала, она. Вот только ничего серьезного в этом доносе нет, да и быть не может. Но все-таки они меня на карандаш взяли и саму же Олечку ко мне послали. Им сейчас надо дополнительную информацию подсобрать, доказуху закрепить, а вот тогда… Тогда начнется, когда они ответ на свой запрос из Ленинграда получат. Вот тогда мне точно каюк. И ведь недаром Олечка моей довоенной жизнью интересовалась. Теперь вся надежда на летнее немецкое наступление, тогда им точно не до меня будет.

А может, зря это я? Девчонке просто поговорить захотелось, а я. Очнись, ты, Аполлон полведерский! Вспомни, когда в последний раз двадцатилетние девчонки тебя на свидание просто так приглашали. Не вспомнил? Вот то-то. Интересно, а за что я получил по морде? За то, что распустил руки? За то, что сразу распустил руки? Или за то, что сразу распустил руки при всех? Какое тут условие необходимое, а какое достаточное? Или они все необходимые? Непонятно, сплошные вопросы.

Вез-з-зу, вез-з-зу – гудят моторы немецких бомбардировщиков. В воздухе началось раньше, чем на земле. Предупреждение о налете от постов ВНОС как всегда опоздало, хотя звук моторов самолетов слышен на много километров без всяких звукоуловителей. Вез-з-зу, вез-з-зу. А что везут? Известно что – бомбы, то есть смерть. А город к такому массированному налету не готов. Несколько дней никого, кроме одиночных разведчиков к нам не залетало, только все расслабились, и вот он – немецкий сюрприз. Немцы бомбят заводы «Коминтерн» и «Электросигнал», переправы через Дон и Воронеж, а также расположенные на левобережье заводы синтетического каучука, авиамоторный номер шестнадцать и авиастроительный номер восемнадцать. Часть этих заводов была эвакуирована на восток еще в сорок первом, и сейчас немцы вываливают бомбы на пустые корпуса.

– Совмещай, вправо десять.

– Ветер три, азимут ветра сорок, – включается в работу сержант Федонин, – высота сорок два.

Из окопа ПУАЗО мужской бас перемежается со звонкими женскими голосами: «Есть ветер три, азимут сорок», «Включен», «Есть высота сорок два». Затем доносится: «Цель поймана», и тут же «Параметр», «Совмещай». Цель уже сопровождается расчетом ПУАЗО, вот-вот пойдут данные на орудия. Наконец я слышу: «Есть совмещение», «Готово». Все, теперь начинается работа орудийных расчетов.

– Темп десять, – командует Шлыков, – совмещай.

Его команды расчеты и так прекрасно слышат, но по уставу я попугайствую.

– Совмещай!

Стволы орудий дрогнули и начали движение. Со стороны кажется, что они вслепую обнюхивают воздух, на самом деле их ведут зоркие глаза расчетов дальномера и ПУАЗО, дополненные хитрой электротехникой и механикой.

– Огонь!

Г-гах! Хороший залп, дружный, без задержек. Звенят выброшенные гильзы, лязгают затворы.

– Откат нормальный!

Когда грохот залпа стихает, в уши опять лезет назойливое вез-з-зу, вез-з-зу. По сути, дальше мне делать нечего, даже команды дублировать не надо, и я наблюдаю за результатами нашей стрельбы. Вспышки разрывов и черные дымки пятнают небо вокруг крохотных черных крестиков. Самолеты продолжают медленно плыть в бездонной синеве, никакого внимания не обращая на нашу стрельбу. Интенсивность появления пятен и их количество резко возрастают – к стрельбе по цели присоединяются другие батареи нашего дивизиона. Теперь вступает в действие закон больших чисел – рано или поздно, но мы должны в кого-нибудь попасть. А может, сегодня немцам повезет. Судя по вибрирующему звуку, это «Хейнкели-111», у «юнкерсов» звук другой, более ровный.

А вот и первый результат: один из самолетов вываливается из строя, поворачивает, ложится на обратный курс и тянет на запад. Еще один бомбардировщик выполняет тот же маневр, но обратно идет вроде со снижением. Можно не сомневаться, перед поворотом они избавились от своего груза. Надеюсь, не над городскими кварталами. Самолеты идут в сплошном ковре разрывов, сейчас по ним бьют оба наших полка, больше полусотни стволов. Строй их начинает рассыпаться, это несколько дезорганизует зенитный огонь. Наконец самолеты поворачивают обратно и скоро выходят из зоны обстрела.

– Стой! Прекратить огонь!

На сегодня, похоже, все – отстрелялись. Никого не сбили, максимум парочку повредили, чтоб им до фронта одного километра не дотянуть. Над городом поднимаются черные клубы – что-то горит. А нам еще предстоит «И-и-и, раз! И-и-и, два!» – чистка орудий. Вот сволочи – никому покоя не дают. Девчонки постоянно посматривают в сторону Воронежа. Это их родной город, там у них остались родные и близкие. Надеюсь, город и горожане пострадали не сильно.

На следующий день мы узнали, что во время налета в Пионерском саду проходил какой-то праздник. Одна из бомб попала на площадку, где в тот момент находилось много детей. Вторая взорвалась во дворе ФЗУ, увеличив количество погибших и раненых. Какой-то фриц, то ли получивший повреждение, то ли просто струсивший входить в зону действия основных сил ПВО, разгрузился над городом. Общее количество жертв той бомбежки – почти триста человек, около трети из них – дети.

Незаметно подкралась годовщина моего пребывания в этом времени. Все больше убеждаюсь, что это – действительно наша история, а не какая-то параллельная реальность. Все известные мне события происходят в соответствующие даты, и каких-либо расхождений я не замечаю. Отсюда вопрос: как мои действия скажутся на будущем? Или мое воздействие на общую историю настолько ничтожно, что никакого влияния на ход истории не оказывает? А как же тогда судьбы отдельных людей – на них-то я влияю, и порой очень сильно? Вопросы, вопросы, а будут ли когда-либо ответы – неизвестно. Как неизвестно, зачем и каким образом я попал сюда. Есть ли у этого переноса какая-то цель, или это была чистой воды случайность? Как в комедии: шел по улице, поскользнулся, упал, потерял сознание, очнулся – гипс. На всю голову.

– И-и-и, раз! И-и-и, два!

Пыж, наконец, выскочил из ствола. Я подобрал его и критически осмотрел намотанную на него ветошь – грязновата. Надо бы еще раз пыжевание повторить, но за день расчет и так вымотался, а орудие мы не на консервацию ставим. Если не сегодня ночью, то завтра днем опять будет стрельба, поэтому я махнул рукой.

– Шабаш, мужики, на сегодня всё. Отдыхайте.

Народ обрадованно зашевелился, загомонил, тем более что ужин скоро подоспеет. Им хорошо – своей судьбы дальше ужина они не знают, а меня угнетает предчувствие скорой беды. Точной даты я не знал, но чувствовал – скоро начнется. Налеты бомбардировщиков и полеты разведчиков участились, огонь приходится открывать практически каждый день. Из хороших новостей – Олечка и, вероятно, стоящий за ней неведомый особист вроде бы от меня отстали – не до меня им сейчас. После трагедии середины июня в городе ловят ракетчиков, якобы указавших цель немецкому самолету. Откуда-то появился слух, что самолет, сбросивший бомбы на Пионерский сад, был сбит, а пилотом его оказалась женщина. Ерунда. Никого в тот день не сбили, да и о женщинах-пилотах в бомбардировочных эскадрах люфтваффе я ничего не слышал. А может, и были.

Сегодня городу опять досталось – над центром поднимается султан черного дыма, горит какое-то большое здание.

Сан Саныч закончил возню с прицелом и подошел ко мне. Присел рядом.

– Чего такой смурной, командир?

– Да так, Саныч, мысли всякие в голову лезут.

Как выяснилось, тяжелые думы одолевали не меня одного.

– У меня вот тоже мысли. Как думаешь, чем все это закончится?

О чем говорит Сан Саныч, я понял сразу. Понял и подозрительно на него посмотрел. Да нет, не может быть, уж если он стукач, то кому тогда можно верить. Видимо, бывшего лесного техника одолевали те же думы, что и меня. Однако ответил я максимально осторожно:

– Думаю, что скоро у нас будет возможность еще одну звездочку на стволе нарисовать.

– Справа или слева?

На правой стороне ствола у нас нарисована одна звездочка – за сбитый «мессер». На левой – три, по числу подбитых танков.

– Слева, Саныч, слева.

– Значит, хлебнем, – не то спросил, не то констатировал Сан Саныч.

– Как и все, – подтвердил я.

– Оно конечно.

Некоторое время мы сидим молча, каждый думает свои мысли. Мы с ним почти ровесники, только у него семья, дети, а я, можно сказать, в этом мире один. Мои ныне живущие родственники о моем существовании и не подозревают, даже если им о себе рассказать, то все равно не поверят.

– О, кухня приехала, – прерываю молчание я.

Сан Саныч поднимается, отряхивает приставшие к шароварам травинки.

– Твой котелок принести, командир?

– Будь добр, Саныч, принеси.

Он уходит, а у меня есть возможность еще несколько минут посидеть одному. Полевая кухня только остановилась, а самые нетерпеливые, гремя котелками, уже выстраиваются в очередь. Только сейчас я осознаю, как сильно хочется есть, днем об этом как-то некогда думать было. Проснувшийся желудок переключает на себя все мысли. Я подхватываюсь и резво направляюсь к месту общего сбора. Перловку здесь выдают в порядке общей очереди, невзирая на чины, звания и прежние заслуги, поэтому надо поторапливаться, если не хочешь получить пригоревшую кашу с самого дна.

От повара становится известно, что бомба попала в здание драматического театра, и именно в нем бушует сейчас пожар.

Накаркал. Команда «К бою!» вырывает нас из объятий морфея и бросает в суровую действительность отражения ночного налета. Вез-з-зу, вез-з-зу, в ночном воздухе гудение вражеских бомбардировщиков слышно очень отчетливо, а это значит – их много, несколько десятков.

– Заградительным! – командует Филаткин.

А каким же еще? Ночью-то, конечно, заградительным. А это значит, что мне сейчас клювом щелкать нельзя – при таком способе стрельбы от командира орудия многое зависит.

– Азимут восемь тридцать!

Ствол орудия пришел в движение.

– Взрыватель восемьдесят шесть!

А мне нужно уменьшить установку взрывателя на единицу, чтобы снаряд взорвался в нижней части завесы, поэтому я командую:

– Взрыватель восемьдесят пять!

– Угол возвышения семь сорок!

Возвышение ствола тоже должно быть меньше.

– Угол возвышения семь десять!

На этот раз свой маховик крутит Епифанов.

– Шкала четыре!

– Влево один!

Дементьев поворачивает маховик горизонтальной наводки на один оборот влево, увеличивая ширину зоны заградительного огня. Кланц – лязгает затвор.

– Готово!

– Огонь!

Г-г-г-гах!

– Откат нормальный, – докладывает Сан Саныч.

Лязг затвора.

– Готово!

Такой способ стрельбы пожирает снаряды со страшной силой, а эффективность его практически нулевая. Взрывы наших снарядов бесполезно вспыхивают в ночном небе. Я не сразу заметил, что среди этих вспышек появился негаснущий крохотный огонек.

– Горит! Горит, сволочь!

Отвлекаться некогда, но я не могу не смотреть на горящую вражескую машину. Команды подаю, не отрывая глаз от маленького факела в небе. Вот он вроде попытался повернуть, не вышло, резко пошел вниз. А это что? Парашюты раскрылись, или это мои глюки? Если все-таки парашюты, то не дай бог летчики в городской черте приземлятся – их там на лоскутки порвут. На очень мелкие.

– Азимут десять двадцать!

Филаткин переносит огонь в следующую зону. Мне тоже пора возвращаться на землю.

– Взрыватель восемьдесят! Угол возвышения шесть семьдесят! Влево один!

– Готово!

– Огонь!

Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах!

– Горит! Горит!

Во поперло! Второй! Из полусотни стволов по полусотне самолетов. Теория вероятностей плюс удача. Небо оно, конечно, большое, но сейчас для немцев оно стало тесным. Я отыскиваю в черноте неба еще один маленький пожар, тот заметно, даже с такого расстояния, постепенно увеличивается и неумолимо идет к земле. Самолеты выходят из зоны нашей досягаемости и сбрасывают свой груз над заводами левобережной части. Там гремят взрывы, поднимается зарево пожаров.

– Отбой!

На сегодня все, и мы возвращаемся в землянки. Главная тема бурных обсуждений – кто сбил? Поди разбери, два полка стреляли, но все уверены, что по крайней мере второй – точно наш. Громкая дискуссия мешает мне заснуть, и я обрываю ее:

– Какая разница? Наш? Ваш? Главное, что оба отлетались и никого бомбить больше не будут. И второй раз их сбивать не придется. А сейчас всем спать, подъем будет по распорядку!

Утро началось как обычно. Привычно пролетел немецкий разведчик, мы его привычно обстреляли. В положенное время прибыла полевая кухня. Батарея, гремя алюминием котелков, выстроилась в очередь. И тут словно порыв ветра прошелестел: сегодня утром немцы прорвали наш фронт на стыке двух армий. Началось.

Сегодня на обед гороховый суп из концентратов и пшенная каша на воде с опостылевшим «машинным» маслом. Выскребая остатки каши из углов крышки, я прикинул, когда нам ждать в гости немецкие «ролики». До фронта сто восемьдесят километров, средний темп наступления немецких танковых групп летом сорок первого около тридцати километров в сутки. Удастся им выдержать его сейчас? Вероятно да, парировать танковые удары немцев наши генералы еще не научились. Опять с колес, не одновременно и не в том направлении плюс господство люфтваффе в воздухе. Хотя танков у нас сейчас много, вероятно, даже больше, чем у немцев. Значит, могут и придержать фрицев на сутки-двое, но окончательно не удержат. Выходит, от шести до восьми дней. А что дает нам это знание? Да ничего! Все равно никто сейчас не поверит в то, что через неделю здесь будут немцы. А через двое-трое суток уже будет поздно пить «боржоми». Остается ждать.

«Воздух!», и буквально тут же «К бою!». Ненавижу фрицев – поесть спокойно не дали. Сами уже, небось, пожрали и даже до нас долететь успели, а то, что до нашей батареи кухня долго добирается, ни с какого бока их не волнует. Дожевывая на ходу, бежим к орудию. Первая волна состоит из двенадцати «хейнкелей», прикрытых истребителями. Наши «ястребки» подняться в воздух опять не успели, и встречать их приходится нам.

– Огонь!

Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Черные пятна разрывов ложатся все ближе и ближе к цели. Сейчас, сейчас, еще немного… В дело вступают другие батареи, ковер разрывов становится все гуще, а интервалы между разрывами все короче.

– Воздух над третьим!!!

Мой взгляд рванулся в направлении третьего ориентира. Пара «мессеров», воспользовавшись отсутствием истребительного противодействия, решила «причесать» нашу батарею. Самолеты заходят в атаку с пологого пикирования. В наиболее выгодной позиции для отражения этой атаки оказывается первое орудие первого взвода, ему ее и отбивать, остальные продолжают стрельбу по основной цели. Командир орудия что-то орет расчету. Из-за грохота выстрелов ничего не слышно, я вижу только, как он открывает рот. Орудие рывком разворачивается в направлении опасности, но выстрела нет – заряжающий замер со снарядом в руках, не в силах отвести взгляд от пикирующей смерти. Командир подскакивает к заряжающему и в ухо ему – бац! Этого оказывается достаточно: снаряд тут же оказывается в стволе.

Гах! Бах! Та-та-та! В интервале между залпами одиночный выстрел прозвучал весьма отчетливо. И тут же взрыв – прямое попадание! Один шанс из ста тысяч! Самолет с оторванным крылом потянуло в сторону, он успел пару раз перевернуться вокруг продольной оси, прежде чем плашмя врезался в землю. Отлетело в сторону второе крыло, шлейф черно-оранжевого пламени протянулся за фюзеляжем, двигатель сорвался с моторамы и закувыркался по степи. Красота! Фантастика!

– А-а-а! – в восторге орут все, кто хоть на секунду смог отвлечься и увидеть незабываемое зрелище.

Второе, оторванное снарядом, крыло упало на землю гораздо позже, чем сам самолет, и довольно далеко от места его падения, с другой стороны огневой позиции. Второй «мессер» выпустил короткую, неприцельную очередь и, используя набранную на пикировании скорость, свечой ушел в небо. Отбились. Залп батареи снова становится четырехорудийным. А вскоре немцы выходят из нашей зоны поражения. Едва прозвучало «Отбой!», как все бросаются поздравлять расчет, сбивший «мессера». Остатки истребителя горят жарким бензиновым пламенем, в полусотне метров лежит металлическая глыба, перемазанная черноземом, – двигатель.

Не успели остынуть страсти, как снова доносится «К бою!» – на подходе девятка двухмоторных «юнкерсов». Идет вторая волна немецких бомбардировщиков и истребителей. На подходе ее перехватывают наши истребители, в воздухе закипает бой. Время от времени из воздушной свалки вываливаются горящие точки. Но вот истребители метнулись в сторону – теперь наступает наше время.

Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Немцы вынуждены выполнять противозенитный маневр, научили мы их уважать нашу стрельбу. Потерь у них нет, но и скоординированной атаки на город не получается. Ну, почти не получается. На отходе на них опять наваливаются наши истребители. В здешней дивизии каких только истребителей нет, даже «харрикейны» одно время летали, но сейчас куда-то исчезли. Основу ее самолетного парка составляют МиГи, еще из современных – штук десять ЛаГГов. Есть несколько «ишаков» и «чаек». Но исправных самолетов всего три десятка, не больше.

– Отбой!

Только расслабились, как тут же:

– К бою!

На подходе третья волна. Люди устали, но темп огня не снижается. Несколько бомбардировщиков прорываются к городу, на этот раз они идут к переправам через Воронеж. Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах!

– Горит! Горит!

Это уже наша работа. Немцы торопливо освобождаются от груза и поворачивают обратно. Только присели и перевели дух, как опять:

– К бою!

Совсем озверели фрицы. Несколько наших истребителей пытаются клевать немецкий строй, но сами оказываются втянутыми в карусель с истребительным прикрытием. Очередная девятка входит в зону зенитного огня, на этот раз это опять «хейнкели». Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Все впустую – все фрицы уходят назад целыми.

Надеюсь, это были последние. Ага! Счаз-з-з! Команда «К бою!» заставляет меня с трудом оторвать свое увесистое тело от планеты и приступить к своим обязанностям.

– Темп десять, совмещай.

Небольшая пауза.

– Огонь!

Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Да чтоб вы все сдохли, сволочи! «Сволочи» в очередной раз разгружаются над городом и уходят, подыхать они не собираются. Одного мы вроде зацепили, но и он ушел, чуть отстав от основной группы.

– Отбой!

Я падаю там же, где стоял, рядом валится расчет. Только наводчику Дементьеву хорошо, ему падать не надо, он и так сидит. Казалось бы, я в бою снаряды не ворочал, а гимнастерку хоть отжимай. Понятно, что жара в конце июня стоит, но не до такой же степени. Видимо, сказывается нервное напряжение.

На бруствере появляется комбат, я только рот открыл, чтобы «Смирно!» скомандовать, но Филаткин меня опередил:

– Вольно.

Видимо, команда подразумевает разрешение лежать в прежних позах, но я все-таки поднимаюсь – неудобно с командиром разговаривать лежа, да еще на полтора метра ниже его сапог.

– Как орудие?

– В порядке орудие, товарищ старший лейтенант.

Комбат спрыгивает вниз, забирается на повозку и прикасается рукой к цилиндру накатника. Я в шоке, раньше за ним таких привычек не водилось.

– Горячий, – Филаткин отдергивает руку и поясняет: – На старых «три ка» сегодня были случаи отказов из-за перегрева.

– У нас порядок, товарищ старший лейтенант.

– Ладно, отдыхайте, – разрешает комбат, – минут через сорок придут грузовики со снарядами.

Курорт закончился, началась война.

Тридцать пять ящиков на семь мужиков, каждый ящик восемьдесят два килограмма. Эти восемьдесят с гаком килограммов нужно снять с кузова трехтонки, пронести несколько метров и аккуратно опустить в специальный ровик. Что вы говорите? Плевое дело? Ах да, денек у грузчиков был не приведи господи, с ног валятся. Все равно плевое? Ну-ну. Поглядев на нас, Коляныч впрягся в разгрузку без всяких дополнительных приказов. Но все равно последние ящики тащили буквально волоком. Когда ЗиС отъехал от позиции, расчет уже лежал в разных позах, тяжело дыша. Посмотрев на часы, я принял следующее решение:

– Сейчас отдыхаем. Минут через пятнадцать-двадцать кухня приедет. После ужина еще ствол протрем.

– Протрем?! – взвыл Серега Дементьев. – Командир, имей совесть – ночью наверняка опять стрелять будем.

– Так что, если у нас красноармеец Дементьев слегка притомился, то пусть ствол мхом зарастает? Ни хрена! Надраивать не будем, но нагар убрать надо. А что касается совести, то я ее на сержантские петлицы поменял. Так что на будущее, взывать к ней – бесполезно. Кстати, Серега, сколько у меня треугольников в петлице?

– Ну, два, – осторожно отвечает наводчик, опасаясь подвоха.

– А я сейчас к комбату пойду и еще по одному попрошу.

– Зачем?

– А чтобы такой «пилой» тебя пилить удобнее было.

Гы-гы-гы – негромко смеются мужики. Они очень устали и надо как-то поднять им настроение, ну хоть чуть-чуть. Потом приехала долгожданная кухня, и мы медленно ковыряли надоевшую «шрапнель», чтобы оттянуть начало чистки орудия. Когда каша все-таки заканчивается, нас ожидает привычное «И-и-и, раз! И-и-и, два!». Сначала протираем ствол банником, потом сливаем керосин и еще раз проходим по стволу банником, обмотанным чистой ветошью. После этого приступаем к пыжеванию. Дважды прогнав пыж через ствол, решаем, что хватит, и буквально уползаем в свою землянку. Я днем меньше остальных работал, а вымотался так же, возраст, однако, сказывается.

Едва стянув сапоги, я уже намеревался забыться в спасительном сне, но мне и тут покоя не дали.

– Командир, а, командир.

– Чего тебе, Рамиль?

– А первый расчет к награде представить хотят.

И когда он только эти сплетни собирать успевает? Вроде постоянно вместе со всеми был. Остальные притихли, им тоже интересно.

– Ну и хорошо. Очень за них рад.

– Так мы тоже немца сбили! Почему нас не награждают? У нас же еще три танка есть!

– Ты танки не трожь, к ним только Иван отношение имеет, и то к последнему. А что касается сбитого «мессера»…

Ну как ему объяснить, что сбили мы его, как бы находясь в составе другой части, и нашим командирам к награде нас представлять смысла нет, они с этого дивидендов не получат. Другое дело – сегодняшний «мессер», теперь номер полка прогремит по всей цепочке прохождения наградных листов. Глядишь, и комполка по головке погладят, и у комбата за ушком почешут. А после второго-третьего достоверно, или не очень достоверно, сбитого можно и начальству что-нибудь получить. Однако такие аргументы озвучивать, естественно, нельзя, поэтому пытаюсь выдумать другую причину.

– Так мы его дуриком сбили. Случайно пальнули, случайно попали. Да и то попали. Если бы летчик не струсил, видали бы мы тот «мессер». Так за что же нас награждать? А если сегодня «мессеры» из пушек по батарее прошлись, сколько бы народу положили? А первый расчет нас всех спас, за это его и награждают.

– Оно, конечно, так, – вздыхает Сан Саныч.

Мои аргументы расчет умом принимает, но в глубине души чувство некоторой несправедливости у них осталось. Я их понимаю. Вроде сделали одно и то же, но одних к награде представляют, а другим даже благодарность не объявили. Однако усталость берет свое, и расчет погружается в сон до подъема. Или до ночной тревоги. Как повезет.

Повезло, ночью нас не беспокоили. Утром любители трофеев обшарили обгоревший фюзеляж сбитого «мессершмитта». Сильно поживиться не удалось – горел он долго и жарко, в кабине остался только пепел. На пистолет летчика никто не позарился – перекаленный кусок железа. Самым ценным трофеем стал железный крест, принадлежавший пилоту. Но даже и он находился в весьма непрезентабельном состоянии.

Днем состоялся очередной налет. Его ждали и к нему готовились. На этот раз и посты ВНОС не проспали, и истребители взлетели вовремя, но и немцы изменили тактику. Первой заявилась группа расчистки воздуха в количестве двенадцати «мессеров». Связала боем наших и только потом подошли «хейнкели». Единственными, кто мог им помешать, опять оказались артиллеристы нашей дивизии полуженской воздушной обороны. Несмотря на все наши старания и бешеный расход снарядов, сбить никого не удалось, но и прицельно отбомбиться по Воронежскому железнодорожному узлу, смогли немногие. Немецкое наступление успешно развивается и бомбардировочные эскадры люфтваффе делают основной упор на удары по железнодорожным станциям и узлам. Они пытаются не допустить переброски наших резервов к местам прорыва, что, в общем, им удается – достаточно сильное истребительное и зенитное прикрытие имеют немногие транспортные объекты. Зенитные бронепоезда общей картины изменить не могут – их очень мало.

На следующий день немцы придумали очередную пакость. Началось все по вчерашнему сценарию: сначала появилась группа расчистки воздуха, за ней бомберы. Только мы по ним пристрелялись, как…

– По пикировщикам!!!

Сектора между орудиями распределены заранее, в нашем – чисто, а в секторе второго. Вот они!

– По пикирующему! Взрыватель тринадцать!

Кланц.

– Готово!

– Огонь!

Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Гах! К постановке завесы подключается второе орудие. Еще двое «худых» пикируют в секторах первого взвода. Подкрались за облаками и неожиданно атаковали.

– Взрыватель восемь!

Гах! Гах! Орудия успевают сделать только по одному выстрелу. Та-та-та-та, та-та-та-та. Звук пушечной очереди долетает через секунду после того, как снаряды выбивают из земли пыльную дорожку. Страх против воли пригибает к земле. Оказывается, бомбы, летящие прямо на тебя, хорошо видны, эдакие замершие в небе черные кружки.

– Ложи-и-ись!!!

Бах! Я моментально глохну на правое ухо. Бах! На этот раз достается левому. Бомбы небольшого калибра, килограммов на пятьдесят, но рвутся достаточно близко, сверху летят комья земли. Бах! Бах. На этот раз дальше, а может это мне кажется, так как я почти оглох. Та-та-та-та. Бах! Бах! Вроде еще дальше. Видимо, на этот раз достается первому взводу. Бах! Бах! Внезапно наступает почти полная тишина. Звуки доносятся как сквозь толстый слой ваты, в нос бьет вонь сгоревшего тротила. Расчет зашевелился, вроде все целы, крови ни у кого не видно. Приподнявшись над бруствером, вижу в метрах в двадцати свежую дымящуюся воронку, рядом еще одна. О! Шлыков! Жив! А чего он рот разевает? Я скорее не слышу, а догадываюсь, что кричит взводный «Совмещай!». Значит, данные с ПУАЗО продолжают идти?

– Совмещай! Совмещай!

До Дементьева дошло, а Епифанов никак не может понять, что от него хотят.

– А? Что?

Хватаю его за руку, поворачиваю к принимающему прибору, тыкаю в шкалу пальцем:

– Совмещай! Совмещай!

– А-а-а, – догадывается Иван и начинает крутить маховик вертикальной наводки.

– Осколочным! Заряжай!

Коновалов уже пришел в себя и готов к работе, Рамиль уже вытаскивает из ящика очередной унитар, но вот Лобыкин еще не встал с четверенек и, по-моему, не собирается этого делать. Хватаю его за шиворот и тащу к установщику, прежде чем отпустить, хорошенько встряхиваю. Рамиль сует ему в руки снаряд с уже снятым колпачком. Лобыкин отработанным до автоматизма движением вставляет снаряд в установщик и дважды поворачивает ручку. Едва он вынимает унитар, как его подхватывает заряжающий и отправляет в казенник. На этот раз затвор срабатывает почти бесшумно.

– Огонь!

Г-гах! Залп получается двухорудийным, первый взвод молчит – ему досталось сильнее. Г-гах! Молодцы мужики: оглохли, но работают как надо, все действия забиты практически на уровне рефлексов. Г-г-гах! К нам присоединяется одно из орудий первого взвода, второе продолжает играть в молчанку. Г-г-гах! Похоже, не только нашей батарее сейчас досталось – зенитный огонь кажется каким-то неубедительным, что ли. Наши снаряды взрываются не так близко к цели, интервалы между залпами неравномерные. Г-г-гах! Фрицы поворачивают и ложатся на обратный курс.

– Стой! Прекратить огонь!

Кажется, слух постепенно возвращается.

– Все целы?

Сам себя едва слышу, но до остальных дошло.

– А-а… …га. А-а-а.

Все понятно. А орудие? На стволе пара мелких царапин и одна покрупнее, накатник и тормоз отката целы, осколки прошли выше. Нас спас высокий бруствер, принявший основную массу осколков на себя. А что творится за пределами нашего окопа? Из восьми сброшенных бомб на позицию батареи попали три, перебили оба кабеля, идущих от ПУАЗО к орудиям первого взвода, оглушили расчеты, но никого не убили, даже не ранили. А вот пушечная очередь одного из «мессеров» прошлась точно по позиции первого орудия первого взвода, того самого, что позавчера сбило такой же «мессершмитт». Сегодня повезло немцам. Народ понемногу стягивается туда, идем и мы.

На дне орудийного окопа лежит заряжающий. Его прикрыли какой-то тряпкой, уже успевшей пропитаться кровью, судя по всему, у него просто нет головы. Четвертому номеру двадцатимиллиметровый снаряд оторвал руку вместе с частью плечевого сустава. Перевязать такую рану невозможно, и девушка истекла кровью еще до того, как батарея прекратила вести огонь. Бросается в глаза восковая бледность лица, кажется, что за считаные минуты молоденькая девчонка превратилась в старуху. Здоровенный ботинок слетел с одной ноги, и босая ступня кажется такой беззащитно маленькой на фоне второго бота. Повозка и станок орудия залиты кровью. Невольно вспоминается другая пушка, залитая кровью, промерзший окоп и развороченная осколком спина с торчащими из раны ребрами и пузырем легкого. От этого меня начинает мутить, и я поспешно ухожу.

Вернувшись к своему орудию, начинаю собирать еще горячие гильзы, разбросанные на дне окопа. Надо же хоть чем-то заняться, чтобы не думать об убитых. Когда я почти закончил, возвращаются остальные. Некоторое время сидим молча, каждый сам переживает первые потери.

– С сегодняшнего дня по тревоге надеваем каски. Понятно?

– …му?

– По кочану! Увижу кого-нибудь без каски – гвоздями к голове прибью.

До сегодняшнего дня эта деталь нашей амуниции считалась бесполезной придурью начальства, пытавшегося бездумно осложнить нашу и без того нелегкую жизнь. Поэтому наши каски так и лежали ровным рядком на досочке в землянке. А пользовались мы ими только один раз – когда стреляли по той балочке на вражеском берегу мелкой речушки. Расчет переваривает очередную дозу неприятностей. От мессершмиттовского снаряда каска, конечно, не спасет, но от осколка чью-нибудь башку уберечь может. Дурацкая гибель никому не нужна. Впрочем, бывает ли она разумной? Неизвестно.

Появляется наш взводный.

– Ка-ак у ва-ас де-ела?

Вроде его я слышу более или менее нормально.

– Нормально, товарищ лейтенант. Потерь нет, орудие цело.

– А?

Понятно, его тоже здорово оглушило, и он не говорит – кричит. Я тоже добавляю децибелов.

– Нормально, товарищ лейтенант.

– А-а.

Еще раз бросив взгляд на наш окоп, лейтенант уходит. К вечеру слух почти восстановился, только в голове слегка шумело.

– Рамиль, не знаешь, когда убитых хоронить будем?

– Сегодня. Его здесь, а девушку в город отвезут, на тамошнем кладбище похоронят.

– Как ее звали?

– А не знаю. Валентина, кажется.

Вечером над свежей могилой треснул жидкий винтовочный залп. Пока была возможность, парня похоронили, как положено. Скоро такой возможности не будет. Хорошо, если вообще закопают хоть как-то.

Ну вот и все, а я продолжал подравнивать и без того ровную кромку небольшого холмика, никак не мог остановиться. Подошел комбат, снял фуражку с забинтованной головы, постоял, потом поинтересовался:

– Готово?

– Готово, – печально подтвердил Сан Саныч.

– Тогда давай, ставь.

Мы отошли, чтобы не мешать ему. Саныч осторожно, словно боясь потревожить покой тех, кто лежит внизу, осторожно забил в холмик зеленую доску от снарядного ящика. К доске была прибита небольшая фанерка с нарисованной химическим карандашом звездой и списком из одиннадцати имен. Первым в нем значился «Сержант Федонин С. И. 1919–1942». На самом деле нет там его, там вообще никого нет. Все, что осталось от одиннадцати человек, а это в основном обгоревшие тряпки, собирали в радиусе пятидесяти метров – бомба попала прямо в окоп ПУАЗО. От здоровенного железного ящика, массой в не одну сотню килограммов нашли только покореженную станину.

Сначала, уже привычно, появились «мессершмитты», мы открыли огонь. Тройка восемьдесят седьмых «юнкерсов», не включая сирен, спикировала со стороны солнца. Гах! Гах! Навстречу им батарея успела сделать только два выстрела, никакого результата не давшие. А потом…

– Ложи-и-ись!!!

Бах! Бах! Ба-бах! Именно третья бомба и натворила дел. Когда я, одурев от грохота взрывов, вылез на бруствер, то мне открылась страшная картина: на месте окопа ПУАЗО дымилась большая воронка. Пораженный этим зрелищем, я не сразу заметил, что и дальномерщикам тоже хорошо досталось: двое убитых, остальные тяжелые. Среди тяжелораненых оказался командир взвода управления, комбат выжил чудом. Сан Саныч тоже поднялся на бруствер, замер, потом, не таясь, перекрестился.

– Спаси и сохрани.

Кое-кто из молодежи потихоньку последовал его примеру. А потом начались не самые приятные хлопоты. Первый взвод похоронил погибших дальномерщиков прямо в их окопе, только чуть углубив его. А нам досталась воронка на месте, где еще недавно находилось одиннадцать человек. Одиннадцать живых людей. От них не осталось почти ничего, только обгоревшие тряпки, пара подошв от английских ботинок да бляха красноармейского ремня. Все это сложили на дно воронки, потом долго засыпали. Земля исчезла вместе с людьми, приходилось наскребать и носить ее с других мест. Сан Саныч нашел фанерку, написал имена погибших, прибил к доске и поставил этот скромный обелиск на этом скорбном месте. Теперь вот стоим – прощаемся. Речи толкать и в воздух палить никто и не думает. Просто стоим и молчим, все слишком поражены случившимся.

Сегодня «лаптежники» появились впервые, а они далеко от передовых частей не летают, значит, и танки скоро заявятся. На дороге от переправы к городу появились беженцы. Тоже верный признак приближения немцев. Сколько нам осталось? Сутки? Двое? Не знаю. Сзади бесшумно подошел Филаткин. А может, у меня слух не до конца восстановился?

– О чем задумался?

– Думаю, брустверы надо срывать, товарищ старший лейтенант, – по крайней мере, в западном секторе.

Высокие брустверы орудийных окопов, укрывшие нас от осколков немецких бомб и отразившие ударную волну, при стрельбе по танкам могут стать помехой. К тому же маленькое расстояние между дульным тормозом и поверхностью земли создает газовую подушку, которая подбрасывает снаряд и снижает точность стрельбы.

– До завтра, надеюсь, подождет?

– Думаю, да.

– Вот с утра и начнем.

С утра – это хорошо, а то вечером нам еще пушку чистить. Жизнь наша еще не закончилась, она продолжается. Как и война. Вечером сообщили по радио – наши оставили Севастополь.

Глава 9

– Сашка, ну ка, найди мне полдюжины гвоздей!

– Не надо гвоздей, командир. Понял я все, понял.

Рамиль пулей метнулся обратно в землянку и через три секунды выскочил обратно уже в каске.

– Взрыватель катээм без колпачка, азимут шесть пятнадцать, прицел один двадцать!

Стволы орудий не задраны, как обычно, в небо, а лишь немного приподняты над горизонтом. Сегодня батарея впервые ведет огонь по наземной, пока еще невидимой цели. Судя по установкам прицела, до немцев около семи километров. Оправдался мой худший прогноз: для того, чтобы выйти на подступы к городу, немецким подвижным частям потребовалось всего шесть дней. Тут же выяснилось, что оборонять город, по сути, некому. Единственным боеспособным соединением была стрелковая дивизия. Полнокровная, сформированная в Сибири, но абсолютно не имеющая боевого опыта, она должна противостоять половине ударных частей немецкой танковой армии. А что бывает при встрече храбрых и упорных, но неопытных сибиряков с немецкими танками? По-разному бывает: когда мы, а когда нас, от соотношения сил зависит. Но одно остается неизменным – крови при этом проливается много, в основном нашей.

– Первое!

– Огонь!

Гах! Стреляет орудие первого взвода. Трассер бесследно исчезает на правом берегу, цель нам не видна. Данные для стрельбы нам передают по телефону, видимо, с НП стрелкового полка. Два полка дивизии прикрывают переправы через Дон: один – нашу и железнодорожный мост, второй – автомобильную, находящуюся южнее, почти у слияния Дона и Воронежа. А какие силы у немцев? Скорее всего, танковый корпус. Против двух стрелковых полков.

– Левее ноль ноль пять, меньше десять, взрыватель прежний! Огонь!

– Второе!

– Огонь!

Гах! Идет пристрелка одним орудием. Неведомый корректировщик пытается взять цель в вилку. Кроме сибиряков в городе есть два батальона НКВД, кавалерийская школа, наша дивизия ПВО и масса мелких тыловых частей, которые можно не брать в расчет. Через переправу течет постоянный поток беженцев и отступающих красноармейцев, проскакивают ЗиСы, полуторки. На западном берегу большое скопление людей и техники, эскадрилья «юнкерсов» могла бы здесь наворочать такого… Но пока переправы немцы не бомбят, видимо, планируют их захватить и использовать в своих целях.

– Больше ноль ноль пять, взрыватель прежний!

Корректировщик половинит поправку по дальности.

– Первое! – командует Шлыков.

– Огонь! – я дублирую команду взводного.

Гах! Блямс.

– Меньше ноль ноль два, взрыватель прежний!

Корректировщик еще раз половинит поправку для получения узкой вилки.

– Второе! – командует Шлыков.

– Огонь!

Гах! Еще один трассер уходит на правый берег.

– Прицел прежний! Огонь!

Гах! Цель взята в узкую вилку, и корректировщик проверяет установки прицела.

– Прицел прежний! Батареей, темп пять! Огонь!

Корректировщик получил обеспеченную вилку и торопится использовать ситуацию по максимуму. Гах! Гах! Гах! Блямс. Гах! Стреляем не привычным залпом, а поорудийно.

– Прицел прежний! Батареей, три снаряда, беглым! Огонь!

Гах! Гах! Гах! Блямс. Гах! Корректировщик добился накрытия цели. Гах! Гах! Гах! Блямс. Гах! Интересно, а кого или что мы обстреливаем? Взрыватели поставлены без колпачка – значит, пехота или легкая бронетехника. Гах! Гах! Гах! Блямс. Гах!

– Стой! Прекратить огонь!

В стрельбе наступает пауза.

– Матчасть в исходное, – командую я и добавляю: – Отдыхайте пока.

– Можно закурить, командир?

– Можно Машку за… а, ладно, курите.

Курящие в расчете все, кроме меня и заряжающего. До восемнадцати отец держал Сашку в ежовых рукавицах, ни о каком курении и речи не шло. Попав в армию, он к табаку так и не пристрастился. Остальные выбрались на бруствер, сидят, цигарки крутят. Ждем долго, наши курильщики успели пойти на второй круг. От колонны беженцев отделяется фигура в выгоревшей гимнастерке и запыленных сапогах. Пилотки на голове нет, за спиной «сидор». Правая рука висит на перевязи, сквозь бинт проступает пятно крови. Когда он подходит к нам ближе, то я вижу у него в петлицах два треугольника и перекрещенные «мослы».

– Табачком не угостите?

Сан Саныч отделяет от своих запасов бумажку нужного размера, отсыпает из кисета табак. Незнакомый сержант-артиллерист присаживается, как и все скручивает «козью ножку», прикуривает от самокрутки Рамиля. С наслаждением делает первую затяжку. Саныч начинает разговор.

– Оттуда?

– Оттуда.

– Ну и как там?

– А-а…

Очень содержательный разговор. Между тем все понятно – долго наши не продержатся, скоро настанет и наш черед. Сержант гасит самокрутку о подошву сапога, окурок прячет. Встает, отряхивается, и тут его взгляд падает на наши орудия.

– А чего вы стволы позадирали?

– По инструкции положено, чтобы пружины уравновешивающих механизмов не уставали.

– Какие пружины? Фриц одним снарядом всю батарею выбьет!

Сержант уходит обратно к дороге. А ведь он прав! Один удачно выпущенный снаряд или мина могут осколками пробить накатники орудий, и все – батарея не боеспособна. Мог бы, между прочим, и сам догадаться, тем более что печальный опыт уже есть. Расслабился в тылу, привык к тому, что стволы должны быть постоянно подняты.

– Епифанов! Ваня, давай вниз, опусти ствол. Я к комбату.

Через три минуты стволы всех орудий были опущены в ноль.

Солнце опускалось все ниже, заканчивался длинный летний день. Когда канонада на западе внезапно стихла, в душу начал заползать черный липкий страх – немцы прорвались. Теперь только от скорости их танков зависело: выйдут они к переправе сегодня вечером или отложат до завтра. Я постарался загнать страх подальше, по крайней мере, не показывать вида, но нервное напряжение спрятать не удалось, и оно невольно передалось расчету. Все замерли в томительном ожидании. Как ни ждали появления немцев, оно, как всегда, произошло неожиданно.

– Танки!!!

На правом берегу появились крохотные серые коробочки с растянутым шлейфом пыли. Коробочки ползли к переправе, расстояние около двух километров. Далековато, подпустим ближе. В нашей литературе зенитчики всегда уж если не останавливали окончательно, то, по крайней мере, надолго задерживали немецкие танки. Со стороны немецких танкистов все выглядело несколько по-другому. Схема приблизительно такая: нарвались на русские зенитки, потеряли пару машин, отошли, вызвали огонь артиллерии, подождали десять минут, поехали дальше. Вроде как надоедливое насекомое прихлопнули. Так кто же ближе к истине: наши зенитчики или немецкий обер-лейтенант, воспоминания которого попались на глаза пару лет назад? Или почти семьдесят вперед? Неважно. Думаю, что в нашем случае танкист все-таки ближе. Черт, как умирать-то не хочется. Но тут прибежал Шлыков, и стало не до мыслей о собственном тельце.

– Давай к комбату!

– Зачем?

– Не знаю. Давай бегом!

На НП батареи из всех приборов остались только буссоль и зенитная командирская труба. Филаткин буквально прикипел к трубе, рассматривая танки на другом берегу.

– Товарищ старший лейтенант, серж…

Комбат прервал мой доклад и сделал шаг в сторону:

– Посмотрите. Не могу понять, чьи это танки.

Влипаю в черный резиновый налобник. Десятикратная оптика приближает правый берег, позволяя рассмотреть мельчайшие детали танков. Хорошо видны только две крайние машины, остальные скрыты поднятой при движении пылью. По угловатому корпусу и цилиндрической нашлепке командирской башни опознаю немецкие «тройки». А вот что смутило комбата – на одной из машин висит красный флаг. Может, это трофейные танки? Да ну, откуда? Или немцы пытаются обмануть наших и проскочить к переправе? В этот момент порывом ветра флаг развернуло и в его центре показался белый круг, с диагонально усевшимся в центре черным пауком свастики.

– Это немцы, товарищ старший лейтенант.

– Точно? Может, все-таки наши, трофейные?

– Немцы это. Точно. Флаг на танке со свастикой.

Я уступил комбату место у трубы. Никого немцы дурить не пытаются. Красный флаг на башне – это опознавательный знак для люфтваффе. Парни у Геринга горячие, за железный крест и отпуск кого угодно разбомбить готовы, в том числе и своих. Недаром кригсмарине своей авиации боялось больше, чем союзнической. Огромные опознавательные знаки, намалеванные на верхних палубах, помогали далеко не всегда. Немецкие пилоты сначала вываливали на судно бомбы и только потом разбирались с его национальной принадлежностью. Поэтому, учитывая господство в воздухе немецкой авиации, передовым танкам безопаснее следовать с таким опознавательным знаком, чем без него. Странно только, что флаг повесили, а не растянули на моторном отделении или башне.

Комбат оторвался от трубы.

– Немцы. Идите к орудию.

– Есть!

Когда я выскакивал с НП, в спину мне ударило:

– Батарея, к бою!

Пока я бежал к своему орудию, комбат успел распределить цели.

– По танкам противника! Первому по крайнему справа, второе по второму и так дальше.

Нам, следовательно, достается третий, если считать справа. Из-за поднятой пыли видно его плохо, темное пятно то исчезает, то появляется в серых клубах. Попробуй попади в него. Пока мне остается только дублировать команды Филаткина.

– Бронебойным!

Кланц – закрывается затвор.

– Готово!

Танки идут под углом к нам, градусов где-то тридцать. Как же такое движение называется? Слово еще такое… А! О! Точно! Облическое! Черт! В такой момент всякая чушь в голову лезет. Скорость у них приличная, для одна тысяча девятьсот сорок второго года, судя по поднятой пыли, в час дают километров двадцать пять, а то и все тридцать. Значит, нужно выносить точку прицеливания.

– Вправо полтанка!

– Прицел четырнадцать!

Все замерли, только Дементьев плавно поворачивает маховик горизонтальной наводки – сопровождает цель. Танки вот-вот выйдут на рубеж, соответствующий установленному прицелу.

– Огонь!

Как ни ждали команду на открытие огня, а она, как всегда, прозвучала неожиданно.

– Огонь!

Гах! Блямс.

– Откат нормальный.

Пороховые газы, вылетевшие из дульного тормоза, поднимают пыль перед орудием, мешая наблюдению за полетом снаряда. Приходится выскочить на бруствер, успеваю увидеть, как трассер исчезает в пыльном облаке на правом берегу. Мимо!

– Прицел тринадцать!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Недолгий полет трассера. Промах!

– Прицел тринадцать!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Мы опять мажем, а кто-то из первого взвода попал, сквозь пыль над серым коробком поднимается бензиновое пламя и столб черного дыма. Танки увеличивают скорость, стараясь как можно скорее укрыться от нашего огня за кромкой правого берега, там мы их достать не сможем.

– Прицел двенадцать!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Снаряд также исчезает в сером облаке. Надеяться на попадание глупо. Проклятая пыль! Горит! Еще один горит! Опять первый взвод отличился! У них и позиция выгодней, и цели не такой плотной пылью прикрыты.

– Прицел двенадцать!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Кто-то опережает нас, чужой трассер втыкается в серую коробочку. Танк спотыкается, и наш снаряд проходит перед ним. Угол для попавшего в танк снаряда не самый выгодный, но даже с такого расстояния броня «тройки» нашему калибру вполне по зубам. Передние танки уже уходят из зоны досягаемости.

– Прицел двенадцать!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Нет, не наш сегодня день.

– Прицел двенадцать!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Последний снаряд мы выпускаем скорее от отчаяния, уже не надеясь попасть. Немцы прорвались к переправе, мы не смогли им помешать. Страшно представить, что там сейчас начнется. Однако один из танков, оставшихся на дороге, так и не загорелся.

– Серега, давай вон по тому. Прицел тринадцать.

– Понял.

– Бронебойным!

Кланц.

– Готово!

– Огонь!

Гах! Блямс. Ну наконец-то попали! Гах! Гах! Первый взвод вслед за нами добивает подбитого зверя. Гах! Подключается второе орудие нашего взвода. Пыль почти осела, и видно, как над танком поднимается тонкий дымок.

– Стой! Прекратить огонь!

Сан Саныч вытягивает шею, глядя на правый берег.

– Как-то слабенько он горит.

– Ничего, авось разгорится.

Нашу дискуссию прерывает новая команда:

– Тягачи на батарею!

А вот это правильно, батарея демаскировала себя. Наши же пушки слишком велики и уязвимы для того, чтобы подставлять их под огонь немецкой артиллерии. Расчет бьет рекорд, ставя орудие на колесный ход. Ствол закрепить успели раньше, чем ЗиС Коляныча зафырчал на краю орудийного окопа. А вот цепляли орудие недопустимо долго, суетились, ругались, но в конце концов справились. Мотор трехтонки взвыл на высоких оборотах, и грузовик, дернувшись, вытащил пушку на поверхность. Успели.

– Сашка, куда? Стой!

– А снаряды?

– Плюнь на них. Давай в машину!

Коновалов выбрался из окопа и его втянули в кузов.

– Коляныч, гони!

Дорога забита беженцами и отступающими. К счастью, можно проехать рядом по целине. Мотор трехтонки воет на высоких оборотах, а скорость всего километров двадцать. Кочки и тяжелая пятитонная зенитка на прицепе не дают машине двигаться быстрее. По нам не стреляют – либо немцам не до нас, либо их артиллерия отстала от передового отряда. На переправе началась паника, толпа, сметая все на своем пути, бросилась на левый берег. Узкий мост не мог вместить всех желающих, прочные перила выдержали напор, люди начали перелазить через них, некоторые стали прыгать в воду. В этот момент в скопище людей и машин врезалась немецкая бронетехника. К моему удивлению, это не танки, а гробообразные бронетранспортеры. Откуда они тут взялись? Вроде к переправе прорывались только танки, а может, я просто не заметил их в клубах пыли. Немцы тоже рвутся к наплавному мосту, он очень им нужен.

– Что творят, сволочи, что творят, – шепот Сан Саныча я слышу даже сквозь шум мотора, – разве ж так можно.

Паника достигает своего апогея, люди разбегаются куда глаза глядят. Некоторые рискуют пуститься вплавь. Ширина реки здесь почти сто пятьдесят метров и на такой риск отваживаются немногие. Гоня перед собой людей, бронетранспортеры выезжают на мост. Я жду взрыва, даже мысленно вижу, как мощный фонтан воды поднимает вверх плашкоуты и деревянный настил. Но секунды идут, а мост стоит, как и стоял. Стучат пулеметы, бронетранспортеры съезжают на левый берег. То ли саперы не успели подготовить мост к взрыву, то ли немцы оказались быстрее. Итог один – путь к городу немцам практически открыт, на этом берегу оборону будет держать только один батальон, за спины которого мы сейчас прячемся. Наши грузовики укрываются за небольшой высоткой. Вслед нам никто не стреляет, видимо, буксируемая артиллерия отстала от передовых частей, а стопяти-и стопятидесятимиллиметровых самоходки у немцев пока только в проекте. К нашему счастью.

Перестрелка у переправы не стихает, потрескивают пулеметы, постукивают винтовки. Но это не бой, а именно перестрелка. Ночное небо полосуют пунктиры трассирующих пуль. Изредка взлетают немецкие фосфорно-белые осветительные ракеты, еще реже желтоватые – наши. Захватив небольшой плацдарм на левом берегу, немцы дальше не пошли, не рискнули атаковать в сгущавшихся сумерках. Ночью переправят танки, подтянут артиллерию, подвезут горючее и боеприпасы. И тогда нашему батальону на левом берегу придется туго. И нам вместе с ним.

А вот у железнодорожного моста идет настоящий бой. Для того, чтобы предотвратить захват моста и переправу вражеской техники, со стороны полустанка Подклетное на мост задним ходом загнали эшелон. То ли наши его подожгли, то ли он от стрельбы загорелся, но сейчас вагоны горят и в свете их пламени отлично видны фермы моста, напоминающие короткие ряды букв Ж, заключенные в четкие стальные прямоугольники. Судя по всему, наши пытаются прорваться к мосту и взорвать его, а немцы, естественно, не дают им этого сделать.

Наша батарея заняла позиции на окраине Подклетного, здесь же расположились и другие батареи нашего полка, а также батареи из артиллерийского полка стрелковой дивизии. Завтра нам предстоит встретить врага здесь. Окапываться закончили около двух, потом еще разгружали привезенные ЗиСами ящики со снарядами. После таких нагрузок молодежь наша вырубилась намертво, а старшему поколению не спалось.

– Что, Саныч, невесел?

Сан Саныч затушил самокрутку и аккуратно спрятал ее в пилотку.

– Как-то муторно мне, командир. Чую, не пережить мне завтрашний день.

– Да ты что? Брось. Перед боем всем невесело, утром пройдет.

– Оно конечно…

Ба-бах!!! Мощная световая вспышка бьет по глазам, секунды четыре спустя по ушам прокатывается ударная волна. Мы одновременно поворачиваемся к мосту, уже засыпавшие выскакивают из окопа. Мощный взрыв сбросил левобережную ферму моста с береговой опоры, и она упала на землю. Видимо, наши саперы не смогли добраться до центральной опоры и вынуждены были подорвать береговую. Сверху скатились горящие вагоны и теперь там каша из перекрученного металла и горящего дерева. Что интересно, сама ферма даже не деформировалась, видимо, у нее большой запас прочности. Теперь техника по мосту не пройдет, а пехота сможет, после того как догорят вагоны.

– Пошли спать, Саныч, утро вечера мудренее. А немцы ждать, пока мы отоспимся, не будут.

– Оно конечно…

– Да что ты заладил «конечно, конечно», живы будем – не помрем. Держи хвост пистолетом!

– Оно… ну да, ну да.

Можно подумать, у одного Сан Саныча на душе не муторно, у меня тоже кошки скребут. Что-то завтра будет.

Бах! Бах! Бах! Ба-бах! Последняя мина взрывается рядом с окопом. Уй-й-й! То ли крупный осколок, то ли камень бьет меня по спине. Ну больно же, совсем фрицы оборзели. Артиллерийский обстрел сменяется минометным, потом прилетают самолеты, которые очень стараются смешать нас с землей, а мы норовим вогнать в землю их. Пока у них получается лучше. Десять секунд – очередного взрыва нет, свист мин также не слышен. Двадцать секунд. Где-то между двадцать пятой и тридцатой Дементьев констатирует:

– Кажется, это были последние.

Если бы! До заката еще далеко, и нам еще не раз предстоит пережить все прелести опорного пункта, атакуемого немецкой кампф-группой. А кому-то их предстоит не пережить. Интересуюсь:

– Все живы?

– Да вроде все.

Нам пока везет – мелкие царапины почти у всех, за ранения их никто не считает. Еще все оглохли и, пытаясь донести информацию до собеседника, кричат. Из потерь в расчете только Епифанов – он заменил раненого наводчика в первом взводе. У нас к механизму вертикальной наводки встал Рамиль, установщик в расчете остался только один. Несмотря на старания фрицев, все орудия в батарее целы и ведут огонь. А они стараются, очень стараются, Подклетное открывает им путь к городу. Не очень, правда, понятно, зачем им нужен Воронеж? Запертый между двумя реками город никакой стратегической ценности сам по себе не имеет. Для того чтобы пройти дальше, немцам потребуется еще и форсировать реку Воронеж, и пройти ее пойму шириной несколько километров. Видимо, обманувшись легкостью, с которой были пройдены сто восемьдесят километров до города, немецкие генералы решили прихватить и его, чтобы получить ордена, причитающиеся за взятие крупного населенного пункта. И вот теперь подвижные соединения немцев вместо поворота на юг вдоль Дона штурмуют Подклетное и другие наши позиции на подступах к Воронежу, а скоро окажутся втянутыми в уличные бои.

Однако эта ошибка немецких генералов здорово отравляет мне жизнь. Вот и сейчас, не успели отойти от минометного обстрела, как кто-то вопит:

– Воздух!!!

После этого крика все забиваются поглубже в щели и окопы и плотнее прижимаются к земле. Все, кроме нас – зенитчиков. Для нас «воздух» имеет совсем другое значение.

– К бою!

Расчет занимает свои места. Вроде больших повреждений у орудия нет, на мелочи, вроде оспин и царапин от мелких осколков, никто внимания не обращает. Главное, отсутствует утечка из противооткатных устройств, исправны механизмы наведения, да затвор работает как надо. На наши позиции заходит девятка «хейнкелей». «Хейнкели» – это хорошо, то есть плохо, конечно, но лучше, чем «лаптежники». Те бомбы с пикирования кладут точно на позицию, хорошо, если не на позицию нашей батареи, а «хейнкели» бомбят с горизонтального полета. При этом разброс бомб довольно большой, как говорится, на кого Бог пошлет. Иногда посылает неудачно.

– Высота двенадцать!

Низко идут, интересно, как комбат высоту определил без дальномера.

– По самолетам, взрыватель тридцать три, курс ноль. Огонь!

Филаткин пытается поставить завесу на пути немецких самолетов. Ну, поехали.

– Огонь!

Гах! Блямс.

– Откат нормальный!

Кланц.

– Огонь!

Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Огонь ведем с максимальным темпом.

– Взрыватель тринадцать!

Завеса переносится ближе. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц.

– Взрыватель восемь!

Последний рубеж нашего огня. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Гах! Блямс. Кланц. Немцы проходят и эту завесу. И тут я вижу, что летящие вниз бомбы имеют почти правильную круглую форму.

– Ложись!!!

Ба-бах! Дзинь – мелкий осколок или камушек попадает кому-то по каске. Бах! Бах! Бах! Бах! Бах!

– А-а-а-а… – воет кто-то на высокой ноте.

Рискую поднять голову, пока бомбы еще рвутся. Воет наш установщик, зажимая рану на левой руке. Поначалу мне показалось, что рука у него почти оторвана.

– Рамиль, дуй за санинструктором. Быстро! Саныч, давай пакет!

Рамиль пулей вылетает из окопа. Для начала Сан Саныч накладывает на руку жгут и только потом зубами рвет упаковку индивидуального пакета и бинтует рану. Осколок вырвал из бицепса приличный кусок и, похоже, задел кость – рана очень тяжелая. Работает Саныч уверенно, чувствуется немалый опыт.

– Саныч, а ты где так раны научился обрабатывать?

– Как где? На лесосеке. То один с бодуна топором себе по ноге треснет, то другой олух под хлыст попадет, а до фельдшера двести верст по тайге. Вот и приходилось.

Рамиль возвращается один.

– А санинструктор где?

Ильдусов молча садится на повозку и только потом отвечает:

– Нету Олечки, убили.

– Как?! – вопрос выдыхают несколько ртов одновременно.

– Осколочек, маленький, точно в висок. Как живая, только крови немного. Волосы белые.

За последние сутки он видел многое, но тонкая струйка крови на виске красивой девушки произвела на него сильное впечатление, от которого он никак не может избавиться. Мне бы этому известию радоваться надо, а в душе закипает дикая злоба – такую красоту загубили! Сволочи! Знакомый свист бросает нас на землю. Дементьев стаскивает Рамиля на дно окопа. Бах! Бах! Бах! Бах! Рвутся мины. На этот раз налет совсем короткий.

– Скоро полезут.

Я бросаю взгляд на орудие, видимых повреждений нет.

– Встретим. Как полагается, встретим.

За Лобыкиным приходят двое санитаров, присланных комбатом.

– Хорошо, что левая, – замечает Сан Саныч, – без правой совсем худо было бы.

– Не каркай, Саныч. Может, спасут парню руку.

– Оно… ну да.

Этот разговор прерывается новым криком:

– Танки!!!

– Ну вот, полезли.

Встретим, легко сказать. С каждым разом комитет по встрече все больше и больше сокращается, а количество встречаемых увеличивается. Начинает казаться, что боремся мы с гидрой какой-то, многоглавой и многолапой, и чем больше мы ее убиваем, тем больше ее становится. Все новые и новые части вермахта переправляются на расширяющийся плацдарм, а нам удерживать поселок все труднее. Танковая атака сопровождается новым минометным и артиллерийским обстрелом, откуда-то с соседней улицы немцам иногда отвечает одиночная гаубица, еще утром оттуда стреляли четыре.

– Один, два, три, – высунувшись из-за бруствера, пересчитываю танки в нашем секторе, – девять, десять, одиннадцать. Одиннадцать.

Перед нашими позициями от предыдущих атак остались четыре немецких танка. Один, черно-обугленный, еще дымится, со второго – «четверки», взрывом собственного боекомплекта сорвало башню, два других просто застыли неподвижными памятниками своим экипажам. С НП батареи доносится:

– К бою!

Приступаю к своим обязанностям.

– Бронебойным! Прицел шесть!

Кланц.

– Готово!

– Ог…

Что-то бьет мне по глазам, я сразу слепну, а рот забивает землей. От резкой боли кажется, что глаза вытекли, и я скрючиваюсь за бруствером, прижимая ладони к лицу. Через пару секунд я понимаю – глаза просто забиты землей. Э-кхе, кхе, кхе, выплевываю изо рта набившуюся туда землю, с трудом удерживаясь от желания начать тереть глаза руками.

– Командир, что с тобой? – Наводчик Дементьев склоняется надо мной.

– Флягу, флягу дай, – ворочаю сухим языком во рту, еще полном остатков земли.

Серега сует мне в правую руку овальную тяжесть фляги, обтянутую матерчатым чехлом.

– Уже открыта, – предупреждает он.

– Огонь, по танкам огонь, стреляйте же! Давай, Серега, не спи, сам командуй!

Набираю в рот тепловатую воду.

– Трубу протри, – кричит кому-то Дементьев.

– А-а, е-о-о.

– Почему не стреляете? Огонь! Огонь!

Взводный примчался ситуацию выяснять. Гах! Блямс.

– Бронебойным!

Кланц. Выплевываю воду изо рта. На ощупь пытаюсь налить воды в сложенную лодочкой ладонь. Помог бы кто – но сейчас не до меня, танковая атака продолжается. Гах! Блямс. Большие паузы между выстрелами, очень большие. Видимо, Сашка один со снарядами возится. Надо бы Сереге послать Сан Саныча на помощь заряжающему, да он никак не догадается. Пытаюсь промыть глаза водой.

– Бронебойным!

Кланц. Гах! Блямс. Большие паузы, очень большие, долго возятся.

– Саныч, помогай Сашке! Саныч, ты меня слышишь? Помогай заряжающему!

Кажется, правый глаз начинает что-то видеть, но резь заставляет прикрыть веки. С трудом разлепляю глаз и плещу на него водой из ладони.

– Бронебойным!

Кланц. Гах! Блямс. Опять большая пауза.

– Саныч! Саныч, твою мать! Помоги заряжающему.

Кланц. Гах! Блямс. Правый глаз вроде отходит, хотя вижу все еще нечетко, мутно, но резь, кажется, начинает понемногу отпускать. Наливаю воду в ладонь и пытаюсь промыть левый глаз. Кланц. Гах! Блямс. Вода во фляге наводчика заканчивается. На ощупь пытаюсь достать свою, получается далеко не сразу. Кланц. Гах! Блямс. Откручиваю крышку фляги.

– Прекратить огонь!

Ко мне сразу бросаются.

– Голову, голову держи! Глаза ему открой! Пальцами, пальцами придерживай.

Сверху на лицо льется вода.

– Не тряси головой, – это Дементьев мне, – сейчас глаза промоем.

Опять льется вода, похоже, в ход пошла уже третья фляга, но видимость действительно улучшается.

– Все, хорош, я уже вижу. Где танки?

– Отошли. Еще один подбили, остальные ушли. Маневренные сволочи!

– Это не они маневренные, а вы косые. Серега, что это было?

– Снаряд немецкий. Прямо перед орудием упал и не взорвался.

Невзорвавшиеся немецкие снаряды – явление не то чтобы частое, но бывает. Если бы он взорвался, то похоронил весь расчет вместе с пушкой, а так только выбил фонтан земли, и я временно лишился возможности видеть. Зрение действительно возвращается, и то, что я вижу, радости мне не доставляет. Сашка с Рамилем опускают на дно окопа тело Сан Саныча. Пуля попала ему в спину, когда он протирал забитую землей оптическую трубу. Не понять, прицельная или шальная настигла его пуля, но у наших ног лежит мертвый Сан Саныч. Сашка произносит еле слышно:

– А ведь он знал, он чувствовал. Еще вчера.

Надо привести расчет в чувство.

– Ну, что встали? Давайте его в ровик. Вечером похороним.

А потом добавляю, эти слова мои губы шепчут против воли:

– Если будет кому.

С наступлением темноты атаки прекратились – у немцев по распорядку ужин, а мы похоронили Сан Саныча, там же, в ровике для снарядов. Выкопать могилу не было сил, а снарядов осталось – кот начхал, и два ровика сразу им ни к чему. На уже традиционной зеленой доске от разбитого снарядного ящика Дементьев химическим карандашом выводит надмогильную надпись.

– Черт! Какая у него фамилия была?

– Хворостов, – подсказываю я.

– Точно! Совсем из головы вылетело, все Саныч да Саныч.

Серега втыкает доску в холмик. «Красноармеец Хворостов А. А. 1906–1942». Минуту молчим, я уже открываю рот, чтобы скомандовать «Смирно!», но комбат опережает меня:

– Вольно. Похоронили?

– Так точно, похоронили.

– Тогда принимайте пополнение.

Только тут я замечаю, что за комбатом прячется кто-то еще.

– Ну проходи, не бойся, мы не кусаемся. Как зовут?

– Катерина. Егорова.

Вот и наш расчет обабился, кончился единственный мужской монастырь в батарее. Но еще один человек нам позарез нужен – установщика взрывателя в расчете сейчас нет, как нет и установщика прицела. Поэтому Рамиль опять вернется к взрывателям, а его место займет Катерина. Росточка она небольшого, крепенькая, короткая стрижка темных волос, пилотки на голове нет. В своем мешковатом обмундировании она чем-то напоминает медвежонка. Присмотревшись внимательней, вижу, что за последние дни ей здорово досталось: глаза провалились, под ними темные пятна, носик заострился, левая скула ободрана.

– Ее орудие накрыло близким разрывом, она одна уцелела, – поясняет Филаткин, – остальных кого в госпиталь эвакуировали, кого…

Комбат кивает на маленький холмик, мы все автоматически смотрим туда же.

– Так что вы ее не обижайте.

– Не обидим, – выскакивает вперед наводчик Дементьев, – проходите, Катерина Егорова, присаживайтесь, знакомиться будем.

Пока расчет знакомится с новым номером, комбат сообщает еще одну плохую новость:

– Сегодня еще одно орудие в первом взводе разбило.

Тон, которым он это говорит, мне сильно не нравится, уж больно печальный. Меня пронзает догадка.

– Епифанов?!

Филаткин молча снимает фуражку, следом я стягиваю пилотку. До остальных тоже постепенно доходит, наступает тишина, глядя на нас, освобождаются от головных уборов остальные.

– Такие дела, – комбат возвращает фуражку на голову, – кухня вот-вот приедет, грузовики со снарядами должны быть ночью. Сейчас трактор подгоним – разбитое орудие эвакуировать. Осторожнее будьте, немец услышит – может пальнуть, а вас и так мало. Два орудия в батарее осталось, а из средних командиров – я один.

И уходит в темноту. Кухня действительно скоро появляется. Где-то за избой, на позиции первого взвода кряхтит тракторный мотор. Надо бы сходить с Петровичем поздороваться, давно не виделись, но сил нет. Да и его отвлекать не стоит. Сам не заметив как, проваливаюсь в черную бездну тяжелого сна.

Подняли меня еще затемно, но восток уже начинал светлеть. Как выяснилось, ночью грузовики со снарядами не пришли, пришел приказ сменить позиции. Проще говоря, понимая, что поселок не удержать, командование нашей дивизии ПВО решило эвакуировать наиболее ценную технику. Приказ есть, а из транспорта только трактор Петровича, только что приехавший из города, грузовики со складов так и не вернулись.

– Час туда, час обратно. Выходит, два часа в самом лучшем случае, – прикинул время возвращения трактора комбат.

Через два часа будет уже светло, и немцы могут налететь в любой момент.

– Чем дольше тянем, тем больше вероятность нарваться на неприятности, – вклиниваюсь я. – Товарищ старший лейтенант, цепляйте орудие и езжайте, нас Петрович следующим рейсом заберет.

Филаткин сомневается.

– Да все нормально будет, – убеждаю я его, – вывезем и орудие, и снаряды.

– Ну, смотри! Под твою ответственность.

Комбат уходит, а мы остаемся.

– Успеем? – сомневается Дементьев.

– Сейчас пять, – я бросаю взгляд на часы, – через два – два с половиной часа они вернутся. Немцы начнут воевать в восемь, есть шанс проскочить. Давайте лучше к маршу готовиться.

Мы вытаскиваем из ровика нашу скудную коллекцию снарядов, оставшуюся со вчерашнего дня: один ящик бронебойных, три осколочных с взрывателями Т-5 и два с КТМ. Не торопясь ставим орудие на колесный ход и собираем наши пожитки. Часовая стрелка переваливает через риску, означающую семь часов, а трактора все нет. Проходит двадцать минут, потом еще двадцать. Никого. Ко мне подходит Рамиль.

– Что думаешь, командир?

– Думаю, пора мне магазины полностью набивать.

До сих пор в магазинах к СВТ я по пять патронов держал, чтобы пружина не уставала. Семь пятьдесят. Золотистые патроны с мягким щелчком становятся на свои места. Первый, второй, третий, четвертый, пятый – это был последний. Смотрю на часы – семь пятьдесят две. Июльское солнце начинает понемногу пригревать, сейчас даже ночами очень тепло, а скоро здесь станет по-настоящему жарко. И в прямом смысле, и в переносном.

– Ну что, хлопцы? К бою?

Орудие плюхается на грунт, клинья, подгоняемые ударами кувалды, входят на прежнее место. Ящики со снарядами стаскиваем обратно в ровик. Только управились, откуда-то сверху доносится жужжащий звук, в синеве неба медленно плывет «рама» – вражеский корректировщик. Затем раздался свист первых мин, на часах восемь ноль одна, немцы, как всегда, пунктуальны. Полчаса на артподготовку, потом полезут, а у нас снарядов минут на двадцать, если сильно экономить.

– Огонь!

Гах! Бьет орудие. Бах! Снаряд лопается вспышкой взрыва буквально в паре сотен метров от дульного тормоза, швыряя на землю слишком близко подобравшихся немецких пехотинцев. И только потом, блямс – вылетает из казенника стреляная гильза. Дементьев откидывается в кресле – снаряд был последним. На часах девять десять.

– Чего расселся? Война закончилась? Трубу снимай! Сашка, ты замок! Рамиль, Катерина, собирайте манатки. Уходим!

Гранату бы противотанковую в ствол сунуть, но у нас и противопехотных нет. Что-то долго они возятся. Пулеметная очередь выбивает землю из бруствера, одна из пуль щелкает по металлу орудия, заставляя пригнуться меня и подгоняя копошащегося Сашку, Серега прицел уже снял. Наконец стальной клин оказывается у заряжающего в руках.

– Все, уходим! Рамиль, каска где?

– Зачем каска, командир?

– А я сейчас тебе волшебное слово скажу. Бего-ом!!!

Рамиль подбирает втихаря брошенную каску, и мы, похватав вещмешки, пригибаясь, бросаемся под прикрытие угла ближайшего дома. Короткая перебежка вдоль стены, плетень, тропинка между кустов внезапно заканчивается.

– Танк!

Немецкие танкисты, занятые своими делами, нас не замечают, но где-то поблизости наверняка есть пехота. Мы кидаемся назад и, пробираясь через кусты, проскальзываем обратно к домам поселка. Нам повезло: петляя между домов по незнакомым улицам, не встретили противника, зато присоединились к группе отходивших пехотинцев.

Идем на северо-восток, в направлении утопающего в садах села с белой церковью среди зелени деревьев. Все идут молча, только топают сапоги по пыльной мураве, позвякивает оружие да побрякивает амуниция. Часовой бой и последующее бегство вымотали всех, на разговоры сил не осталось. В группе человек тридцать, на всех видны следы недавнего боя. Командует группой лейтенант лет тридцати, судя по всему, из запаса. Мне он напоминает счетовода или бухгалтера из какой-нибудь районной конторы. Кроме винтовок и ППШ лейтенанта есть еще ручной пулемет с круглым диском, и даже противотанковое ружье.

Рядом со мной оказывается молодой парень, навскидку не больше двадцати, в петлице стертый до металлического блеска треугольник. Сколько вместе идти придется, и чем этот поход закончится – неизвестно, может, и воевать вместе будем. Надо же как-то отношения налаживать, интересуюсь у парня:

– Это у вас взвод или рота?

– Батальон.

– Батальон? – мое удивление вырывается наружу. – А остальные где? Неужели всех?

– Да нас и было-то меньше сотни с самого начала, может, еще кто-нибудь выскочил. Раненых вынести не смогли, так в землянке и оставили, – сокрушается пехотинец.

Некоторое время идем молча, но мое любопытство берет верх.

– А куда идем?

– Лейтенант сказал в Подгорное, у него карта есть.

– Это оно?

Я указываю на белую церковь, вознесшуюся между кронами деревьев.

– А я знаю? Видать, оно.

Ну вот и поговорили. Через час добираемся до села, это действительно Подгорное, до Воронежа отсюда километров десять. За село идет бой, немцы уже предприняли две атаки при поддержке танков и штурмовых орудий, но наша оборона пока устояла. Только выглядит она жидковатой: пехоты мало, в основном остатки разбитых частей, вроде нашего «батальона», артиллерии почти нет, позиции выкопаны наспех, явно в последний момент. Между тем, взяв Подгорное вслед за Подклетным, немцы получают возможность перерезать Задонское шоссе, выйти к Сельскохозяйственному институту, а там уже рукой подать до железнодорожного моста через реку Воронеж.

Обойдя село с юго-востока, натыкаемся на неглубокую траншею, которую спешно доводят до предусмотренной уставом нормы пехотинцы в мокрых от пота гимнастерках, некоторые остались в нательных рубахах, а некоторые и без них, к полудню солнце жарит немилосердно. На западной окраине села вовсю грохочет – немцы обрабатывают наш передний край артиллерией и минометами, но сюда их снаряды пока не долетают. Пехотинцы указывают нам на дом, в котором, по их словам, расположился штаб обороны села, туда и направляемся.

Встретил нас молодой, лет тридцати, но сильно усталый майор. С пехотинцами он разобрался быстро, отправив их в траншею на западной окраине, которую готовились атаковать немцы. На нас времени потребовалось несколько больше.

– Артиллеристы?

– Так точно!

– Орудие где?

– В Подклетном осталось, товарищ майор.

– Почему не вывезли?

– Не на чем. А вручную по тонне на человека выходит, не потянули бы.

Майор пересчитывает количество народа в расчете, задерживает взгляд на Катерине и догадывается:

– Зенитчики?!

– Так точно!

– Значит так, приказ был: всех зенитчиков и их технику вывести в Новую Усмань.

Заметив мой удивленный взгляд, поясняет:

– Это на левом берегу Воронежа. Переправляться советую через Остроженские мосты.

– Но, товарищ майор…

– Идите, – машет рукой майор, – без вас как-нибудь справимся.

Не справятся они, что с нами, что без нас. Вчера от батальона, усиленного взводом ПТР, осталось меньше сотни, после утреннего боя уцелело тридцать человек, к вечеру в строю будет пять-шесть. А сколько останется из нас четверых? Остаться – это значит почти наверняка умереть. В мои планы не входило умирать за товарища Сталина. За Родину – еще куда ни шло, но за Сталина. Хотя один раз Родина без моей смерти уже обошлась, думается, что и в этот я ей не понадоблюсь. Почему я принял решение остаться? Сам не знаю. А ведь мог просто уйти, но все равно решил остаться. И не надо задавать мне вопросы на эту тему, все равно не отвечу. Решил и решил. Я переглянулся с остальными.

– Мы остаемся, товарищ майор.

Однако наши героизм и решительность майор не оценил.

– Что?! Вы приказ слышали, добровольцы хреновы! Кру-угом! В свою Новую Усмань шагом. Отставить! Бего-ом, марш!

Вот так и выперли нас с фронта. И мы опять месим дорожную пыль, направляясь на восток, в тыл. Сегодня явно был не наш день.

– Рамиль, а это у тебя что?

– Где?

– Где, где, в кармане! Ты дурака-то не включай.

Правый карман шаровар красноармейца Ильдусова оттянут чем-то увесистым, вон как на ходу болтается, а когда шли в Подгорное, ничего там не было. Может, пожрать чего-нибудь спер? Уж больно похоже на банку сгущенки или американской тушенки.

– Ну давай, доставай, поделись с товарищами.

Рамиль вздыхает, лезет в карман и достает из него зеленую банку размером чуть меньше банки для сгущенного молока. И только когда он протягивает ее мне, я вижу, что из банки торчит запал с кольцом чеки и предохранительным рычагом. Когда я беру гранату в руки, то вижу, что усики чеки уже разогнуты – граната готова к применению в любой момент. Первым делом загибаю усики обратно.

– Ты где ее взял?

Молчит. Либо махнулся на что-нибудь с пехотинцами, либо просто прихватил то, что плохо лежало. Второй вариант наиболее вероятен. И когда только успел? Вроде все время был с нами, на виду.

– Приходилось такую кидать?

– Не-а.

– А знаешь, как обращаться?

– В запасном полку рассказывали.

– А вам приходилось?

Катерину можно не спрашивать, она и из винтовки хорошо, если пару раз стреляла. Дементьев тоже отрицательно качает головой.

– Понятно, – я опускаю гранату в свой карман, – пусть лучше тут полежит, все целее будут. Ну, что встали? Ждете, пока немцы подгонят?

На ходу увесистая граната бьет по бедру, таскать ее в кармане шаровар неудобно. Может, в «сидор» переложить? На ходу стаскиваю с головы каску и вытираю пот со лба, рукав гимнастерки темнеет от влаги. Жарища. Губы ссохлись, а воды во фляге уже нет, и когда будет колодец, тоже неизвестно. К тому же достала проклятая вездесущая пыль. А СВТ не АКМ, когда до места дойдем, почищу обязательно. И охота же людям воевать в такую погоду! Я понимаю в холод побегать, пострелять друг в друга, не убьют, так хоть согреешься. А сейчас-то чего? Солнце жарит, на небе ни облачка. Сейчас бы до речки доковылять, сбросить грязную гимнастерку и провонявшее потом белье, погрузить свое раскаленное тело в прохладную речную воду, смыть с себя усталость и…

– Воздух!

Ныряю в придорожный кювет, СВТ больно бьет прикладом по бедру. Пара «худых», клекоча моторами, проходит над нами на высоте в пару сотен метров. Мы им не интересны, они ищут добычу пожирнее.

– Охотники, – высказывает свою догадку Дементьев.

– И надо было кричать? Они же мимо шли.

После того, как я цинично отобрал у него законную добычу, Рамиль обижен на весь белый свет. Это состояние у него быстро пройдет, но сейчас, пока еще свежи воспоминания о сотворенной над ним несправедливости, он отрывается на подвернувшейся под руку со своим криком «Воздух!» Катерине.

– Ты кричи, когда они пикируют, – Рамиль наспех выбивает пыль из гимнастерки, – а когда мимо идут, и ты спокойно иди.

– Ладно тебе, – беру под защиту неопытную девчонку, – ты тоже не сразу разбираться стал, когда «мессеры» атакуют, а когда погулять вышли. Она тоже со временем научится.

Некоторое время идем молча, жара и долгая дорога к разговорам не располагают. Наконец, выходим к большой, шоссированной дороге. По дороге из города уходят гражданские беженцы, военных не видно. По обочинам лежат те, кому не повезло – немецкие летчики не оставляют столь оживленное шоссе без своего внимания.

– Катерина, это что за дорога?

– Задонское шоссе.

Шоссе идет на север, а мы, проскочив через него, направляемся на восток, к реке. От шоссе до Отрожских мостов километра четыре, еще через час мы добираемся до них. Подступы к мостам занимают энкавэдэшники из железнодорожных войск и мальчишки из ополченческого батальона. На вооружении ополченцев практически одни винтовки, пулеметов крайне мало, тяжелого оружия нет совсем. При переходе через мост у нас проверяют документы.

– Ваши еще утром на тот берег убегли, а вы чего ж задержались?

Какой, однако, ехидный милиционэр.

– А мы, дядя, немца останавливали.

«Дядя» лет на пять моложе меня.

– И чего ж не остановили?

– А того, что тебя там не было. Вот немец до тебя дойдет, ты его и остановишь.

– И остановлю!

Всем бы твою уверенность. А мы идем дальше к самой станции. Нас нагоняет рычание тракторного мотора и лязг гусениц. Ребята сходят на обочину, я направляюсь туда же, но прежде чем сойти с дороги, оборачиваюсь, бросаю взгляд на трактор и застываю на месте. С трактором я мог и ошибиться, мало ли СТЗ-5 есть в войсках, но не узнать тракториста я не мог – Петрович.

Не стал я с дороги уходить, только повернулся лицом к подъезжающему трактору. СТЗ останавливается в нескольких метрах от меня. Из кабины выпрыгивает незнакомый старший лейтенант с артиллерийскими «мослами» в петлицах, а над кабиной появляются какие-то, опять же незнакомые, рожи. Я, конечно, всех старлеев в полку не знаю, но готов спорить на что угодно – этот не наш, не зенитчик.

– В чем дело? Освободите дорогу!

Однако крик лейтенанта я игнорирую.

– Петрович! Петрович, твою дивизию! Оглох, что ли? Это кто такие?

Тракторист, услышав меня, высовывается из кабины. Я повторяю вопрос:

– Петрович! Это что за пассажиры у тебя?

– Гаубичники, – перекрикивает шум мотора Петрович, – соседи наши бывшие.

Понятно. Соседи, мать их за ногу, на ходу трактор подрезали! Это из-за них мы свое орудие потеряли, и за него нам еще отчитываться надо. Я вдруг начал наливаться холодной яростью. Придется мне сегодня еще раз справедливость восстанавливать.

– Прекратить, – вдруг завопил старлей, – освободите дорогу!

– А вам не кажется, товарищ старший лейтенант, что трактор ворованный надо вернуть?

Говорю спокойно, но кто бы знал, как мне это спокойствие дается. А вот лейтенант, похоже, с катушек уже съехал.

– У меня приказ! А ну убирайся к…

Фраза лейтенанта завершается отборным матом, а мне в голову вдруг лезет фраза киношного опера:

– Это наша корова, и мы ее доим.

– Какая корова?! Да я тебя!

У-у-у, какие мы нервные, слюна во все стороны летит. А вот, если жить хочешь, то пистолет надо доставать быстрее. Пока старлей лапал кобуру, я, не очень торопясь, запустил руку в карман и вытащил конфискованную у Рамиля гранату. Лейтенант, наконец, добрался до рукоятки своего ТТ, а я отогнул усики и выдернул чеку. Когда я отбросил чеку в придорожную канаву, до нервного гаубичника дошло, что стоит мне разжать пальцы, и… Его рука замерла, так и не вытащив оружие до конца, а лоб под козырьком фуражки мгновенно покрылся мелкими бисеринками пота. Детские игры закончились, теперь все по-взрослому.

– Это наша корова, и мы ее доим.

До рож в кузове, наконец, дошло, что что-то идет не так. Гранату в моей руке они не видят – лейтенант закрывает. Двое спрыгивают с трактора и направляются к нам, поддержать своего командира. Сдвоенный щелчок винтовочного затвора прозвучал громче пистолетного выстрела. Я скосил глаза влево, ствол карабина красноармейца Ильдусова смотрел прямо в живот здоровяка ефрейтора, замершего в нескольких метрах от нас. У Рамиля вообще очень ограниченное понятие свои – чужие. Свои – это расчет, в котором он служит, батарея, полк, в конце концов. Этим круг своих ограничен, а гаубичники не из нашего полка, поэтому они чужие. А раз чужие, да еще на наш трактор посягнули, то для возвращения своего имущества все средства хороши, включая оружие. Тем более что одну несправедливость он сегодня уже пережил, но я – свой. А тут беспредел творят чужие.

– Ребята, да вы что?

– Замолчи, Катерина. Рамиль, что к трактору прицеплено?

Стоя прямо перед кабиной, я не вижу, что творится за кузовом СТЗ.

– Пушка.

– Отцепляйте!

Лейтенант медлит, решая, то ли вытащить пистолет, то ли засунуть его обратно в кобуру. Его взгляд прикован к зеленому цилиндру в моей руке.

– Считаю до четырех. Раз.

Указательный палец отпускает предохранительный рычаг.

– Два.

К указательному присоединяется средний.

– Три.

– Стой!

Старлей толкает пистолет обратно и поворачивается к своим артиллеристам.

– Отцепляйте, хрен с ним.

Правильно, лучше вернуть свежеуворованный трактор, чем погибнуть от гранаты, брошенной каким-то психом. Гаубичники неуверенно задвигались, косясь на направленный на них ствол, однако к своему оружию никто из них не потянулся.

– Быстрее!

Я делаю вид, что удерживать рычаг всего двумя пальцами мне очень тяжело.

– Шевелитесь, чтоб вас…

Конец фразы лейтенант заканчивает нецензурщиной, призванной подогнать подчиненных. Помогло, задвигались быстрее. Наконец, орудие отцепили от трактора.

– Петрович, в кузове что-нибудь есть?

– Два ящика со снарядами и барахло их.

– Выгружайте.

– Выгружайте, – повторяет лейтенант, – да побыстрее.

С разгрузкой управились минуты за три.

– Иди сюда, лейтенант.

Я отвожу старлея с дороги, освобождая проезд. СТЗ, стреляя выхлопом, проскакивает за мою спину.

– В кузов, быстро.

Катерина, Дементьев, а затем и Рамиль забираются в кузов. Из кузова Ильдусов опять направляет карабин в сторону расчета, стоящего у своей стадвадцатидвухмиллиметровой гаубицы, трех зеленых ящиков и прочего имущества.

– Держи, лейтенант.

Перехватив своей левой рукой правую руку лейтенанта, осторожно, так, чтобы не отскочил предохранительный рычаг, вкладываю гранату в потную ладонь. Пусть лучше думает, куда гранату девать, а не как с нами разобраться.

– Петрович, гони!

Пытаюсь запрыгнуть в кузов СТЗ уже на ходу. Винтовка, вещмешок и прочая амуниция чуть не утянули меня обратно. Рамиль с Сергеем подхватили и втащили в кузов. Только когда мы отъехали на приличное расстояние, позади бухнул негромкий взрыв ручной гранаты. Могли бы и быстрее догадаться просто выбросить ее подальше, граната-то наступательная, за пределами пятнадцати метров практически безопасна.

– Ну и как ты дошел до жизни такой?

– А-а, дойдешь тут с вами, – Петрович пристраивает к горловине бака жестяную воронку, – мало того что германцы, так еще и свои пристрелить грозятся.

– Это кто же тебя убить хотел?

– Хотел, не хотел, а грозился. Майор ихний. У них мехвод пацан совсем, молоко на губах не обсохло, главный фрикцион у трактора спалил. Вот они меня и остановили, как вы, встали на дороге – не пройти, не проехать. Ну я остановился. Майор мне – «гаубицу вези», а я ему – «у меня приказ зенитку забрать».

– А он?

– Он мне пистолет ко лбу приставил и говорит: «мне трактор и без водителя пригодится, мехвод у меня свой есть, хоть и говенный». Вот так утра с ними и кантуюсь. А до вас я всего метров триста-четыреста не доехал, гаубичная батарея к дороге ближе стояла.

– Понятно.

Петрович откидывает крышку двадцатилитрового бидона и осторожно льет керосин в бак, этого должно хватить до Новой Усмани. В разговор вступает Катерина:

– Товарищ сержант, а что с нами теперь будет?

– Все нормально будет. С чего ты взяла, что с нами что-то должно произойти?

– Так вы же лейтенанту угрожали, за это судить будут.

– И как я ему угрожал? Я хоть одно слово угрожающее произнес? Я потребовал наше имущество вернуть. Они и вернули, и даже не извинились.

– А граната?

– Что граната? Может, я вам, олухам, показывал, как с ней обращаться надо, а лейтенант только рядом стоял. Я же ему гранату потом и отдал. Какая здесь угроза?

Был бы старлей пехотинцем – хрен бы я ему гранату отдал, сам выкинул. Пехотинца гранатой в руке не напугаешь, для него это вещь привычная. А вот артиллеристу, тем более гаубичнику, гранату в руках держать приходится редко. Этот лейтенант, видать, с самого училища к ним не прикасался. Если его сначала припугнуть, а затем взрывоопасный предмет в руки дать, то вряд ли он быстро действовать начнет – все мысли его будут направлены на избежание взрыва. Небось, всем расчетом пальцы ему разгибали, чтобы гранату выбросить.

– А Рамиль в них из карабина целился.

– Рамиль, ты в них целился?

Ильдусов подхватывает мою мысль:

– Нет, командир, я карабин все время в руках держал, к плечу не вскидывал.

Чего там целиться, с пяти-то метров, тут и от бедра промазать трудно.

– А зарядил зачем?

– Так это… Показалось мне.

– Показалось… Красноармеец Ильдусов!

– Я!

– Объявляю вам выговор за неосторожное обращение с боевым оружием.

– Есть выговор, командир, – лыбится Рамиль.

– Вот видишь, Катерина, никто никому не угрожал. А приедем в полк, рапорт напишем. Не хрен чужие трактора воровать, да и за зенитку потерянную тоже отчитываться придется.

А гаубичники тихо сидеть будут. Что они могут написать? Под угрозой оружия забрали чужой трактор, а когда хозяева потребовали его вернуть – за оружие схватились, да применить не успели? Это все равно, что в прокуратуру с доносом на самого себя прийти. Вот если бы тракторный гоп-стоп удался, то через недельку оформили они технику как полагается, и все шито-крыто. На трактор повесили новые номера, Петровичу – новую красноармейскую книжку, или в старой соответствующую запись сделали. А у нас в полку он бы пропавшим без вести числился.

– Готово.

Петрович закручивает крышку топливного бака.

– Поехали.

Мы забираемся в кузов, и трактор, стреляя вонючим выхлопом дрянного керосина, везет нас на юго-восток. Восточная часть горизонта уже начинает темнеть.

Глава 10

– Написал?

Филаткин взял протянутый ему лист бумаги, прочитал, потом прочитал еще раз уже внимательней, вник, поморщился.

– Нормально.

Нормально? Да я на этот уголовно-бюрократический шедевр целый день убил! И не надо кривиться в ироничной усмешке – попробуйте сами написать хотя бы страницу перьевой ручкой, постоянно макая ее в чернильницу. А если учесть, что последние лет десять я ничего длиннее расшифровки своей подписи ручкой не писал, да и почерк у меня неразборчивый. Короче, за допотопную «Искру-1836» с примитивным «Лексиконом» я был готов левую руку отдать. Ну еще за принтер, даже матричный, и пусть он будет всего с девятью иголками, я и на это согласен. Впрочем, когда я испортил пятый лист дефицитной канцелярской бумаги, то пришел к выводу, что компьютер мне не поможет – розетки-то все равно нет. Разве что ноутбук, но и тот через несколько часов станет бесполезным.

Вздохнув, я за какой-нибудь час накрапал шестой лист, и всего-то с двумя маленькими кляксами, даже скорее кляксочками, ну совсем почти незаметными. Зато каждый, кто прочитал его, хотя бы по диагонали, должен был испытать непреодолимое желание вывести мерзавца майора в чистое поле, поставить лицом к стенке и пустить пулю в лоб, а второй патрон тут же потратить на подлеца старлея. А он «нормально», обидно даже.

– И что дальше, товарищ старший лейтенант?

Комбат аккуратно убрал мое творение в канцелярскую папку из серого картона, где уже лежали несколько других листков.

– Не знаю. Этот вопрос полковое начальство решать будет, а может и дивизионное. Свой рапорт я тоже написал.

– Разрешите идти?

– Идите.

Я вышел из землянки на земную поверхность, освещенную красноватым закатным солнцем. На северо-западе интенсивно грохотала артиллерия. Приказ начальника района ПВО о выводе зенитных артиллерийских частей из первой полосы обороны был на следующий день отменен грозным генерал-лейтенантом, прилетевшим из Москвы. Правда, к тому времени в артиллерийскую группу, предназначенную для поддержки наших обороняющихся частей, со всей дивизии с трудом наскребли два десятка более или менее исправных орудий среднего калибра. Из нашей батареи забрали, вместе с расчетом, единственное орудие, способное стрелять, второе намертво застряло в полковых артмастерских – не было нужных запчастей.

Эту группу разместили на левом берегу Воронежа у Отрожских мостов. Отсюда она поддерживала полк НКВД и ополченческий батальон, сдерживающие немцев на правом берегу. Как ни странно, милиционер оказался прав – к мостам немцы не прошли. Но этому в большей степени способствовали не героизм внутренних органов, и не стойкость мальчишек-ополченцев, и даже не огонь нашей артиллерийской группы, а атака спешно переброшенной к городу стрелковой дивизии. Дивизия отбила Подгорное, зацепилась за здания больницы и вышла к Сельскохозяйственному институту. На большее сил не хватило, но фрицы вынуждены были ослабить давление на мосты.

Встретили меня четыре пары настороженных глаз. Более привычные к перьевым ручкам, свои показания они написали намного быстрее.

– Ну что? Как там?

– Да ничего. На усмотрение полкового начальства.

– А с нами-то что будет?

– Поживем – увидим. Но в случае чего – валите все на меня. Я кашу заварил, мне и отвечать. Все, отбой. Завтра день тяжелый будет.

Следующий день действительно выдался тяжелым. В прямом смысле этого слова.

– И-и-и, взяли!

Один ящик – восемьдесят два килограмма. Из них на мою долю приходится сорок один, ровно половина. И каждый килограмм давит на позвоночник, пригибая к земле, точнее, даже не к земле, а доскам вагонного пола. Староват я уже стал для таких упражнений. Вторая половина массы гнет Серегу Дементьева, он и размером поменьше меня, и весом полегче, зато моложе.

– Осторожнее!

Между полом вагона и кузовом ЗиСа почти полуметровая щель – ближе к вагону грузовик не подогнать. Одну ногу в кузов, вторая остается в вагоне.

– Еще-е, взяли!

С размаху закидываем снарядный ящик поверх еще одного. Ящик с громким стуком занимает свое место в кузове. И хотя взрыватели в нем лежат отдельно от снарядов, а тротил флегматичная и весьма устойчивая к ударным воздействиям взрывчатка, все равно от такого грубого обращения со снарядами малость не по себе.

– Давай последний.

Мы с Серегой освобождаем место, и его занимают Рамиль с Сашкой. Вес красноармейца Ильдусова существенно меньше веса ящика, поэтому Коновалову приходится работать практически за двоих. Но он к такой работе привычен, когда надо, ящики ворочает в одиночку.

– И-и-и, р-р-раз!

Последний ящик с громким стуком занимает отведенное ему место в кузове трехтонки. Вдвоем они закрывают задний борт, лязгают запорами. Рамиль стучит по кабине.

– Трогай!

И успевает заскочить обратно в вагон еще до того, как машина отъезжает. Артиллерийская группа нашей дивизии расположилась между Придачей и Монастырщенкой. По одной батарее было выделено на прикрытие Чернавского и Вогрэсовского мостов. Сами мосты были взорваны еще три дня назад, а сунувшиеся на дамбу фрицы оставили на ней два подбитых танка и откатились обратно. Наши снаряды в основном идут туда. Отражая атаку немцев, а затем, поддерживая десант в правобережную часть города, наши зенитчики серьезно истощили свой боезапас, вот мы его и пополняем.

Сорок минут туда, сорок обратно, двадцать минут на разгрузку, итого больше полутора часов. Полтора часа законного отдыха. Если кто-то стреляет, то кто-то должен грузить, вот мы как «безлошадные» и грузим, а у кого есть орудия, те стреляют.

– У меня руки скоро вытянутся до земли, как у гориллы.

Серега сползает по стене на пол вагона, вытягивая ноги в запыленных кирзовых сапогах. Ему никто не отвечает – устали все смертельно, даже на разговоры сил нет. Работаем вчетвером, Катерину я сразу прогнал.

– Тут ты только грыжу себе заработаешь, а тебе еще рожать.

Обиделась. А чего на правду обижаться? Надорвется она здесь на этих ящиках, таких, как она, на один ящик четверых надо, только под ногами будут путаться…

– Командир, командир.

Я распахиваю глаза. Рамиль осторожно трясет меня за плечо. Вот черт, кажется, незаметно заснул.

– Командир, машина пришла.

Вскидываю к глазам левую руку и вижу, что прошло уже почти два часа. Остальные, похоже, тоже дрыхли и сейчас только поднимаются, потягиваются и приходят в себя. К распахнутой двери вагона уже подползает задний борт ЗиСа. Рамиль с Сашкой с грохотом откидывают борт, а мы с Дементьевым беремся за верхний ящик в штабеле.

– И-и-и, взяли!

Сорок один килограмм оттягивает руки и пригибает к доскам пола, тяжело пошел, второй должен пойти легче, а дальше опять будет становиться все тяжелее и тяжелее.

– Р-раз, два, взяли!

Сашка и Рамиль, в основном, конечно, Сашка, подхватывают следующий. Погрузка продолжается.

– Еще-е, взяли!

– Чем это от вас пахнет?

В темно-зеленых петлицах с красной окантовкой по одной «шпале» и эмблемы в виде щита с двумя перекрещенными за ним мечами. Такое впечатление, что спрашивающий сейчас достанет надушенный батистовый платочек и засунет в него свой носяру. Интересно, это неприязнь подследственного к следователю или извечный антагонизм между технической и гуманитарной интеллигенцией? Надушенного платочка у военного юриста не оказалось, пришлось ему и дальше нюхать распространяемое мною амбре. Аромат, конечно, не от Диора, а от Молотова. Хотя, насколько я знаю, сам Вячеслав Михайлович к его созданию никакого отношения не имеет. Но вот уже шестьдесят лет практически любая горючая жидкость, залитая в бутылки, носит его имя. Я к запаху уже принюхался и почти не замечаю его, а вот прокурорский морщится, непривычно ему. Ну ничего, потерпишь. Тогда на станции вонь куда как сильнее была, а все терпели. Мы уже завершали погрузку очередной машины, когда…

Ба-бах!!! Рвануло где-то совсем рядом, но от места взрыва нас отделяло несколько эшелонов, поэтому ударная волна ощущалась слабо. И сразу же над крышами вагонов взметнулось пламя и шапка густого маслянистого дыма белого цвета. Так могла гореть только какая-то химия. Рядом с нашим эшелоном стоит десяток цистерн, судя по всему, с бензином, дальше какой-то товарняк, надеюсь не со снарядами, а дальше полыхало пламя. Первым пришел в себя водитель ЗиСа – машина сорвалась с места и, громыхая незакрытым задним бортом, понеслась прочь от станции. Правильно, у него в кузове почти три тонны унитаров, а станция и так битком забита эшелонами со всякими огне-и взрывоопасными вещами.

– За мной!

Приземление на каменистую железнодорожную насыпь происходит довольно жестко, но на ногах удается удержаться. Подныриваю под сцепку между двумя цистернами, и сразу в нос бьет отвратительный запах горящей химии. Дернулся было пролезть под вагоны на другую сторону, но отшатнулся – с той стороны был просто огненный ад. Еще несколько минут и займется этот эшелон, а рядом цистерны, а дальше вагоны со снарядами.

– Отцепляйте цистерны!

Народу набежало уже прилично, в том числе и мои орлы, но вытолкать весь состав им не под силу, а единственный маневровый паровоз неисправен и стоит без пара.

– Расцепляйте цистерны по одной!

А они на автосцепке! Приходится сначала прижимать цистерны друг к другу. Какой-то старший лейтенант ломом раздвигает соединительные муфты и только потом удается откатить цистерну. Ее рама покрыта толстым слоем жирной гадости, состоящей из нефтепродуктов и осевшей на них пыли. Руки скользят, цистерна медленно набирает ход.

– Давай! Давай!

Бегом к следующей цистерне. Вонючий белый дым выворачивает наизнанку. Рядом со мной оказывается пехотинец с вещмешком и винтовкой за спиной, но без пилотки.

– Браток, не знаешь, что горит?

– Каэс, ее запах.

Горит целый вагон с бутылками КС, температура такая, что ближе десяти метров не подойти. Уже горят соседние вагоны, вот-вот загорится эшелон на соседнем пути.

– Давай! Давай!

Еще одна цистерна откатывается на безопасное расстояние. Вагон на соседнем пути уже горит, его пытаются тушить всем, что попадает под руку: водой, щебнем, железнодорожными тужурками и красноармейскими гимнастерками. Жар стягивает кожу.

– Давай! Давай!

Руки скользят по жирной гадости. Командир с двумя шпалами пытается командовать тушением пожара, но его мало кто слушает. Бегом обратно. На следующей цистерне слой гадости уже начинает плавиться и капать с рамы на пропитанную маслом землю. Оставаться на этой стороне невозможно, сматываюсь на противоположную.

Пожар захватывает новые вагоны, но и количество народу, принимающего участие в тушении, тоже растет, появились первые зачатки в организации. Страшно подумать, что будет, если пламя доберется до вагонов с боеприпасами. Откатываем товарные вагоны, КС успела прогореть, и дым становится черным, заодно и распространение пламени прекращается.

Короче, станцию отстояли, вагонов двадцать сгорело, не больше. Ожогов много было, но нашим повезло, обошлось, только запашок от нас шел… А еще меня волновал вопрос – чем руки отмыть? Смешно, сидеть у еще дымящихся углей в десятке метров от вагона со снарядами и думать о чистоте рук! Как все-таки странно человек устроен. Или это защитная реакция на пережитую смертельную опасность. Меня, например, только минут через двадцать-тридцать трясти начинает. Так что терпите, товарищ военюрист, разговор, как я понимаю, нам предстоит долгий.

За трехчасовой разговор этот носастый выел большую часть моего ума. У меня самого шнобель не из маленьких, но я же не сую его во все дырки, тем более если эти дырки в чужой голове. А этот сует, не стесняется. Никак не могу понять: то ли работа у него такая и он ее добросовестно выполняет, то ли у него природная склонность к этим делам. Нарвался бы я на него год назад – он бы меня точно расколол, но сейчас я в местных реалиях уже пообтерся, на бытовых мелочах меня хрен поймаешь. Да и бабушкины рассказы о довоенной ленинградской жизни неожиданно помогли. Как выяснилось, носатый прокурорский в Ленинграде успел побывать и по центральным улицам пройтись. Но я-то по ним много лет ходил, благо центр города за последние сто лет практически не изменился, только названия некоторых улиц поменялись.

А ведь я у него даже не обвиняемым, а вроде как потерпевшим по делу прохожу. Начальство дивизионное решило дать делу ход и обратилось в гарнизонную прокуратуру. В суматохе боев про существование этой организации все забыли, а она, оказывается, есть, и продолжает есть. И не только ест, но и дела расследует. Наше вот тоже, потому что вроде изменой Родине здесь не пахнет, так, одна часть у другой трактор отжала, почти бытовуха. Гаубичники в глухой отказ ушли, знать ничего не знают, ведать не ведают. Какой такой трактор-шмактор? Не на того, однако, напали.

– Повезло тебе, сержант, нашел я постового, который у вас документы проверял, не убили его, не ранили, и он вас вспомнил, времени немного прошло.

И не только милиционера он нашел, но и запись в журнале, куда записывали проходящую через мост технику. А там не только номер СТЗ, но и фамилия старлея осталась, теперь они не отвертятся. Но и наше слабое место он нашел – все ходил вокруг да около, как мы трактор обратно вернули? Но тут уже я уперся: встретили свой трактор на большой дороге, попросили вежливо его вернуть, и нам его отдали.

– Ну не верю я, что трактор вам просто так отдали! Не было такого на моей памяти, до стрельбы иной раз доходило.

– Так вы оружие наше проверьте, экспертизу проведите, мы из него последний раз стреляли пару месяцев назад.

– Экспертизу? Где я сейчас вам эксперта найду? Кстати, а почему так давно из личного оружия стреляли?

– Так мы же артиллеристы, у нас для стрельбы пушка есть. Точнее была.

– Скользкий вы тип, сержант.

– Я – скользкий?!

Праведное возмущение в моем исполнении получилось не очень, но для кабинета провинциальной прокуратуры, надеюсь, сойдет.

– Скользкий, – подтвердил свое мнение прокурорский, – и вся компания ваша тесная у меня на подозрении остается, чего-то вы все не договариваете. Один под деревенского дурачка косит, второй вообще чуть что – моя твоя не понимай, а сам, между прочим, семилетку закончил, хоть и национальную. Остальные двое комсомольскими билетами клянутся, что все так и было, а глаза прячут.

Я только руками развел, показания наши у него есть, а подозрения свои он к делу не пришьет, пускай ищет, носярой своим землю роет. Гаубичники вряд ли сознаются, тем более что за оружие первыми схватились.

– Ладно, свободен. Пока свободен.

Прокурорский многозначительно выделил голосом «пока». Ох, что-то не нравится мне эта его многозначительность, чую, дальше будет копать.

– Есть, свободен!

Уже на пороге меня догоняют последние слова прокурорского:

– Когда потребуетесь, я вас вызову.

Выскакиваю за порог прокуратуры и только тогда понимаю, как я устал, а ведь просто сидел и на вопросы отвечал. Лучше бы продолжал ящики разгружать – устаешь так же, а на душе спокойнее.

Два дня меня никто не трогал, а на третий опять вызвали в гарнизонную прокуратуру. Едва зайдя в кабинет носатого следователя, я понял – попал. Возле следовательского стола сидел старший лейтенант – артиллерист, у которого я и отнял трактор. Причем, судя по его позе и выражениям лиц обоих, пребывал он явно не в качестве обвиняемого. А если обвиняемый здесь не он, то кто? Я? Подозрения мои подтвердились очень быстро. Прокурорский быстро объявил, что проводится очная ставка между мной и старшим лейтенантом Ивановым, командиром огневого взвода.

– Итак, – почти торжественно начал следователь, – товарищ старший лейтенант, этот сержант под угрозой оружия отнял у вас тягач и сорвал выполнение поставленной задачи.

– Да, это он, – подтвердил артиллерист.

Вот с-сволочь! Внезапно на меня накатило такое же состояние, как тогда на дороге, только гранаты в кармане не было. Ничего, и без гранаты обойдусь. А прокурорский уже обратился ко мне:

– Вы подтверждаете показания старшего лейтенанта Иванова?

– А то, что трактор ворованный был, дела не меняет?

– Не меняет. Дело о хищении трактора закрыто.

– Как закрыто? – ахнул я.

– В связи с гибелью подозреваемого.

– Снаряд в энпэ попал, – вступил в разговор старлей, – погиб наш комдив.

Внезапно до меня дошло, что здесь происходит. За семьдесят лет в наших органах ничего не изменилось – им просто кого-то надо посадить. А поскольку майор удачно соскочил, то самым удобным кандидатом становлюсь я.

– Не подтверждаю. Я вежливо попросил товарища старшего лейтенанта вернуть технику, похищенную из нашей батареи. Он вернул. Ни к каким угрозам я не прибегал.

– Вы ставите под сомнение показания командира Красной армии? – наехал на меня прокурорский.

– Как я понимаю, здесь нет командиров и подчиненных, а есть равноправные участники следственных действий. Я правильно понимаю социалистическую законность?

– Правильно.

Деваться прокурорскому было некуда, пришлось подтвердить. Используя момент, я перешел в контрнаступление:

– Тогда товарищ старший лейтенант может расскажет, какие конкретно угрозы я высказывал в его адрес.

Здесь их слабое место, ничего угрожающего я не говорил, и оба расчета это подтвердят. Старлей замялся, вопросительно взглянул на носастого – спелись, сволочи.

– Ну же, товарищ старший лейтенант, скажите, как я вам угрожал?

– Гранатой. Ты вырвал чеку и начал пальцы разгибать, требуя отцепить орудие.

– Потрудитесь соблюдать уставные нормы обращения, товарищ старший лейтенант! Значит, гранатой? Без чеки? И куда же она потом делась?

– Ты сам мне ее отдал!

Старлей повысил тон, видимо, ощущение готовой к взрыву гранаты в руке оставило в его душе неизгладимые впечатления.

– Выходит, три дня назад товарищ старший лейтенант утверждал, что никакого трактора в глаза не видел, а, следовательно, никто у него ничего не отнимал. Сегодня он уже показывает, что я у него трактор все-таки отнял, да еще угрожая ему гранатой, которую ему же потом и отдал. И где здесь логика? Вам не кажется, товарищ военюрист третьего ранга, что товарищ старший лейтенант Иванов просто заврался, пытаясь избежать наказания за украденный в нашей части трактор?

– Да как ты… я тебя… Убью!

Дальше сплошной мат, старлей подорвался со своего стула и схватился за кобуру.

– Прекратить!

Прокурорский треснул кулаком по столу и, видя, что старлей продолжает хвататься за кобуру, завопил:

– Конвой!

В распахнувшуюся дверь влетели два лба, которые и утихомирили расходившегося гаубичника, когда он уже держал пистолет в руке. У него точно нервы не в порядке. Я, прикинувшись смирной овечкой, с места не сдвинулся, только лоб покрылся холодной испариной – нелегко мне далось это спокойствие. Мог ведь и в меня пальнуть, придурок.

– Прошу внести в протокол безобразную выходку товарища старшего лейтенанта и его угрозы в мой адрес.

– Да, да, конечно.

Прокурорский, не ожидавший такого исхода, был заметно разочарован. Конвой ведь, небось, для меня был приготовлен, а пришлось свидетелю руки крутить. В следующий раз будешь внимательней их подбирать, а не всяких неврастеников.

– Подождите в коридоре. Оба.

Ждать пришлось минут двадцать. Сидели под присмотром этих же конвоиров, ТТ старлею так и не отдали. Он бросал на меня злобные взгляды, но рот открыть не решился. Наконец, нас пригласили в кабинет.

– Распишитесь в протоколе. «С моих слов записано верно», и подпись.

Старший лейтенант черканул свою подпись не глядя, а я прочитал внимательно. Вроде все правильно, даже про угрозу упомянул, но как-то вскользь, умеют крючки прокурорские сформулировать так, что на хромой козе не подъедешь.

– Пока свободны.

Это он мне. Вот именно что пока. Только когда порог гарнизонной прокуратуры остался позади, меня начало колотить от нервного напряжения – посадят, как пить дать, если только к стенке не поставят.

Способность нормально соображать вернулась ко мне, только когда я к станции подходил. Итак, что у них против меня? Показания лейтенанта. Его слово против моего. Показания артиллеристов? Они почти ничего не видели. Свои? Их еще надо расколоть. В суде присяжных, да при хорошем адвокате… Вот только до присяжных еще больше полувека, да и адвоката не предвидится, а трибуналу и показаний лейтенанта плюс его архаровцев вполне может хватить. Да и на моих могут так нажать, что кто-нибудь не выдержит. Плохо все, очень плохо. Но про Рамиля и его карабин никто и не вспомнил, а вот это хорошо, может, и дальше не вспомнят. Не вспомнят, конечно, не вспомнят. Пока у них есть я.

– Ну что? Как? – встретили меня на станции. Волнуются.

– Да так.

Обрисовал им ситуацию. Приуныли.

– Ладно, еще побарахтаемся. Если сильно прижмут – валите на меня, не стесняйтесь. А пока попробуем отсюда свалить, авось пронесет. Я к комбату, засиделись мы в грузчиках.

Пронесет, не пронесет, а увеличенное расстояние работу прокурорскому осложнит, дело затормозится, а там и двести двадцать седьмой приказ подоспеет. Насколько я помню, до него еще неделя-другая. Что это дает? К стенке не поставят. А в штрафной роте, писали, можно выжить. Бывали случаи. Мечты, мечты.

– Да-а, заварилась каша. Надо было тихо сидеть.

Филаткин поднялся с нар. Землянка у него неглубокая – он почти доставал до потолка макушкой, а мне приходилось стоять согнувшись.

– Давай так. Завтра наше орудие из ремонта выходит, его сразу передают в артиллерийскую группу, а одно из их орудий отправляется в ремонт. Вот я и предложу передать орудие вместе с расчетом. С вашим расчетом. Думаю, командование возражать не будет.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант.

– Да не за что. Я вас не к теще на блины отправляю.

– Для нас сейчас чем ближе к фронту, тем безопаснее. Разрешите идти?

– Идите.

Сполохи сварки освещают фермы мостов, перекинутых через Воронеж. Сегодня вечером немцы подтянули тяжелую батарею и выпустили по мостам четыре десятка снарядов. Снаряд перебил один из элементов фермы, и движение по мосту прервалось. А через них постоянно шел поток грузов для частей, сражающихся на северной окраине города. Сейчас железнодорожники пытаются сварить поврежденные конструкции, но сполохи сварки вызывают усиление обстрела, немцы бьют, ориентируясь на них.

Вчера ночью, сразу как стемнело, трактор Петровича притащил наше отремонтированное орудие на позицию в пойме реки и забрал другое в ремонт. Прежде чем увезти пушку, Петрович выбрал момент и отвел меня в сторону.

– Меня опять на допрос дернули.

– Прокурорский?

– В том-то и дело, что нет. Энкавэдэшник какой-то мордатый, в петлицах шпала. Подписку с меня взял.

– О неразглашении?

– Ну да. А самое главное – он не случаем с трактором интересовался, а тем, как мы с тобой год назад встретились. Я все, как было, рассказал.

– Правильно сделал. Скрывать нам нечего.

Я попытался сохранить невозмутимую морду. Петровичу скрывать нечего, а мне есть. И очень даже много есть чего скрывать. Плохо, совсем плохо. Сколько веревочке ни виться…

В сполохах сварки поблескивал металл лежащей рядом со мной СВТ. А что? Вот же оно решение всех проблем! Сапог с правой ноги снять, затвор передернуть, ствол под челюсть и большим пальцем на спусковой крючок нажать. И все, никаких проблем. Вообще никаких. Я даже ощутил, как упирается в горло холодный стальной надульник. К черту! В холодных проблесках сварки винтовка показалась мне вытянувшейся ядовитой змеей, приготовившейся ужалить меня в бедро. Хрен тебе! Я поднялся с бруствера, стряхнул прилипшую землю и травинки со штанов. До рассвета еще почти четыре часа, а утро вечера мудренее.

– Командир, а, командир.

Кто-то осторожно тряс меня за плечо. С трудом разлепив глаза, я уставился на Рамиля.

– Чего тебе?

– Командир, комбат зовет.

– Зачем?

– Не знаю. Он не сказал.

Вот черт! Только заснул. Вообще-то сейчас утро, только что закончился завтрак, но этой ночью наш расчет был дежурным и сейчас мы имеем полное право отдыхать. И какого хрена ему могло понадобиться? Минут двадцать всего как разошлись. Однако делать нечего, надо идти. Вбил ноги в сапоги. Поизносились уже изрядно, надо бы где-то новые найти. Да где их найдешь, тем более такого размера? Затянул ремень, согнал складки за спину, натянул пилотку.

– Ладно, пошел я.

Рамиль выскользнул из землянки следом за мной.

– Подожди, командир. Когда комбат тебя звал, у него глаз больно нехороший был, – в голосе Рамиля проявился акцент, а это значит, что он волнуется, – он что-то нехорошее задумал.

– Спасибо за предупреждение. Черт не выдаст, комбат не съест.

Сколько время ни тяни, а идти все равно придется. В конце концов, лучше к комбату, чем к прокурорскому на допрос. Удачно денек начался. Надеюсь, вечер повеселее будет. Прошел огневую позицию батареи с шатающейся по ней фигурой часового и спрыгнул в окоп, ведущий в землянку комбата. Откинул брезент, заменяющий дверь.

– Разрешите, товарищ лейтенант?

Я сразу их увидел, и сразу понял, зачем они здесь. Только поэтому мне удалось сорвать захват первого и толкнуть его на второго. Воспользовавшись их заминкой, рванулся на выход. Зачем я побежал? Не знаю, действовал чисто рефлекторно. Бежать мне было все равно некуда. Не к немцам же, в конце концов. Впрочем, уйти мне и так не удалось. Кто-то из нападавших успел схватить меня за правую ногу, и я во весь рост растянулся в окопе за порогом. Не глядя, наугад, лягнул пространство левой и куда-то, судя по вскрику, попал. Нога освободилась, я успел встать на четвереньки, но тут на меня навалились сверху, видимо те, кто прятались снаружи землянки. Прижали к земле, до хруста в суставах, до дикой боли, лишающей всякой воли к сопротивлению, вывернули руки. Не сдержался.

– А-а-а!

Рот тут же заткнули кляпом, ловко это у них получилось. А вот руки вязали долго, пыхтели, путались, мешали друг другу в тесноте окопа. Наконец, справились.

– Воротник! Воротник!

Рывком подняли на ноги.

– М-м-м!

Опять не удержался и замычал от боли. Перед глазами блеснуло лезвие ножа, инстинктивно дернулся назад. Меня встряхнули.

– Стой, не дергайся, кабанюка.

Как выяснилось, схватившие меня просто хотели проверить наличие ампулы с ядом, зашитой в вороте гимнастерки. Идиоты, совсем мышей не ловят! Если бы у меня там что-то было – давно уже воспользовался, и не один раз. Только зря воротник испортили, заодно и петлицы ободрали, сволочи! Руки стянули так, что ни шевельнуть, ни двинуть.

– У-у, вражина!

– Отставить!

– Товарищ лейтенант, да он мне нос сломал!

– Отставить, Петров! Ты приказ помнишь? Без повреждений брать, поэтому потерпишь. Подумаешь, юшку ему пустили, в следующий раз подставляться не будешь.

Действие происходит за моей спиной, поэтому могу только предполагать, что там происходит. Видимо, получивший каблуком в нос решил отыграться на мне, а командир группы его одернул. Только приказ, о котором упомянул невидимый лейтенант, какой-то странный. Взять вражеского агента, тем более оказавшего сопротивление, и не намять ему бока?

– А вот это правильно, товарищ старший лейтенант, содержание приказов надо не только помнить, но и выполнять.

А это что за знаток уставов на мою голову выискался?

– Вытаскивайте его.

Меня вытащили из окопа так, что я опять замычал от боли, зато смог, наконец, увидеть участников действа. Так и есть, это группа из дивизионной или армейской разведки. Скорее дивизионной, в армейской разведке народ пошустрее должен быть и, как мне представляется, лучше подготовлен. Командир группы невысокий крепышок – старлей. А вот и Петров со своим расквашенным носом, и остальные четверо, что интересно, все без оружия, видимо, чтобы не было соблазна пустить его в ход.

– Грузите его. Да, и ремень снимите.

Однако распоряжался здесь не старший лейтенант, а какой-то хомяк со шпалой в петлицах, видимо, тот, что Петровича допрашивал. Как выяснилось при ближайшем рассмотрении, щекастый – лейтенант ГБ, он же великий знаток приказов и уставов. Кобура ТТ воинственно расстегнута, но готов поспорить на свою свободу, что он его с начала войны не чистил, а не стрелял из него и того дольше – типичная канцелярская крыса, точнее канцелярский хомяк. Невысокий, полненький, щекастый, исполненный важности, порученной ему миссии – вылитый хомячина. Про себя я его сразу окрестил: капитан-лейтенант. Пилотка слетела еще в окопе, с меня сняли ремень, выдернули из шаровар тренчик и потащили к чужой полуторке.

Посмотреть на мой торжественный отъезд собралась почти вся батарея, в том числе и наш отдыхающий расчет. Пока меня тащили, я успел повернуть голову и поймать взгляды Сашки и Рамиля, не помогло его предупреждение, не ожидал я такого исхода. Надеюсь, после того, что мы вместе пережили за последний месяц, они не поверят басням про меня. Не поверят в то, что я враг народа, предатель и агент гестапо. Почему-то их мнение очень важно для меня, хотя мы вряд ли когда-либо еще увидимся. А вот Петровича нигде не видно, куда-то запропастился.

Когда переваливали через борт, я больно приложился головой о доски кузова. Следом в кузов залезли два разведчика – конвоиры. Первый – здоровенный деревенский парень, курносый и голубоглазый. Второй, похоже, физкультурник из рабочих или студентов, у обоих в руках появились ППШ. Сапогами спихнули меня к заднему борту, хлопнула дверца кабины, взвыл мотор, машина дернулась и поехала, подпрыгивая на неровностях дороги. Поначалу ухабов было много и несколько раз мне не удавалось уберечь голову от встречи с жестким деревом. Но вот полуторка повернула налево, дорога стала ровнее, скорость больше, видимо, выехали на шоссе.

Мою попытку приподняться над бортом и посмотреть на дорогу физкультурник пресек толчком сапога.

– Лежи, гад!

Я рассчитывал, что за час-полтора доберемся до места, но мы едем уже часа три. Куда едем, мне не видно, но, судя по солнцу, куда-то на северо-восток. Похоже, проезжаем какой-то КПП. Машина останавливается, хлопают дверцы, над бортом появляется чья-то рожа, заглядывает в кузов.

– М-м-м-м!

Я энергично пытаюсь привлечь внимание к своему положению.

– Чего это он? – удивляется рожа.

– А черт его знает, – отвечает один из конвоиров, тот, что похож на деревенского.

– Да ты кляп вынь, – советует рожа.

– Товарищ лейтенант, – повышает голос физкультурник, – тут шпион что-то сказать хочет.

В кузов заглядывает капитан-лейтенант и разрешает вынуть кляп.

– Во-первых, я хочу пить, во-вторых, ссать…

– В штаны дуй, – ржет физкультурник.

– В-третьих, я уже почти задохнулся от этой чертовой тряпки.

Капитан-лейтенант напрягает свои хомячьи мозги, сверяя сложившуюся ситуацию с положениями отданного ему приказа.

– Ладно, – решает он, – выводи. Но смотри, дернешься.

Многозначительно расстегивает кобуру, конвоиры серьезнеют и перехватывают свои ППШ. Меня выволакивают из кузова. Упав у колеса полуторки, наслаждаюсь возможностью свободно дышать. Но долго разлеживаться мне не дают. Отводят на пару метров в стороны и развязывают руки.

– Ссы давай, только быстро.

Процесс контролируют капитан-лейтенант, оба конвоира, да еще и пара морд из стоящих на КПП. Внимательно следят за каждым движением, готовые вмешаться в любой момент. Мелькает мысль броситься бежать и тем самым избежать ожидающей меня участи. Останавливает понимание, что таким образом сбежать не получится – просто дадут очередь по ногам. С такого расстояния промазать труднее, чем попасть.

– Закончил?

Мне опять связывают руки, хомяк из ГБ лично проверяет надежность узлов. Только потом ко рту подносят флягу с теплой водой. Капитан-лейтенант вертит в руках кляп.

– Рот откроешь – воткну на место. Понял?

Я киваю. В некоторых ситуациях я очень даже понятливый, особенно когда есть возможность ехать дальше без тряпки во рту. А едем долго, не считая проверок документов, по дороге останавливались еще три раза, заправляли машину, отправляли свои естественные надобности и ехали дальше. Стерегли меня строго, особенно на остановках, ни малейшего шанса на побег не давали. Разговаривал со мной только капитан-лейтенант, конвоиры как воды в рот набрали. Уже в темноте приехали в приличных размеров городок, судя по донесшимся откуда-то свисткам паровозов, в нем и железнодорожная станция есть. Попетляв по узким старинным улочкам, полуторка останавливается у ворот в высоком заборе из красного кирпича. Поверх забора натянута колючая проволока, это все, что удается увидеть, лежа в кузове. Хлопает дверца, хомячина куда-то быстро ушел. Вернулся он минут через десять.

– Выводи.

Конвоиры уже привычно вытащили меня из кузова на землю. За забором находилось большое здание, построенное из того же кирпича, что и забор. Ряды небольших окошек забраны решетками из толстенных прутьев – тюрьма. Ворота нам, естественно, не открыли. Через дверь рядом с ними мы попадаем в своеобразный предбанник. Здесь разведчики сдают меня местному конвою и с явно видимым облегчением ретируются, вскоре доносится шум отъезжающей машины, они свою миссию выполнили. Местные конвоиры наконец-то снимают с моих рук веревки.

– Руки назад, голову вниз, по сторонам не смотреть! Открывай!

Лязгает стальная решетчатая дверь, и мы проходим вперед, в небольшой решетчатый тамбур.

– Закрывай.

Дверь с таким же лязгом закрывается за конвоиром.

– Открывай!

Снова лязг, и мы уже внутри. Место, куда меня приводят, является административным зданием. Возле одной из дверей останавливаемся.

– Лицом к стене!

Капитан-лейтенант исчезает за дверью, а мы с конвоем остаемся стоять в коридоре. Через некоторое время в дверь заскакивает здоровенный зверообразный мужик – местный надзиратель. Дверь он прикрывает неплотно, и до меня доносятся обрывки разговора, тем более что ни в громкости голоса, ни в выражениях собеседники не сдерживаются.

– Где? Где, твою маму об забор, я ему одиночную камеру найду? Где?

– На бороде! Приказ видел? Вот и выполняй!

Похоже, мой отважный хомячина вступил в схватку с местным начальством за предоставление мне отдельного жилища. Дальше только бу-бу-бу-бу, ничего не понять.

– Ох-хренел в сто восьмую?! Там блатные друг на друге сидят! Куда я их по всей тюрьме распихивать буду?

Похоже, предложение надзирателя было отвергнуто. И опять: бу-бу-бу-бу.

– Да хоть рожай! Через пять минут не родишь, – взвивается мой капитан-лейтенант, – я своему начальству доложу! Где телефон?

Его бы энергию да нашим чиновникам – все ветераны отдельное жилье давно получили, а то эти все ждут, пока проблема решится естественным путем. Бу-бу-бу-бу.

– Быстро разгоняй на хрен каэровцев из сто четырнадцатой и сажай туда этого долбаного шпиона!

Наконец-то договорились. Надзиратель выскакивает обратно, я успеваю поймать его злобный взгляд. Еще бы! Ради какого-то гуся отдельную камеру освобождать! И плевать ему на всякие приказы сверху, в своем блоке он и закон, и хозяин. Минут через двадцать – от неподвижного стояния у меня уже ноги затекли – надзиратель возвращается за мной.

– Руки за спину! Шевели копытами!

Прежде чем попасть в камеру, меня прогоняют через крайне неприятную процедуру – личный обыск или, проще говоря, шмон. Раздевают догола, прощупывают каждый шов на одежде и белье. Ничего, естественно, не находят, отбирают портянки – якобы я могу сплести из них веревку и повеситься в камере. Немытыми руками лезут сначала в рот, потом в… Хорошо хоть не наоборот. Пришла толстая баба, судя по грязному, когда-то белому халату, медик. Бросила брезгливый взгляд.

– Здоров.

Наконец, разрешают одеться.

– Руки за спину!

По металлическим узким лестницам поднимаемся на третий этаж. Звук шагов гулко носится в лестничном проеме, затянутом стальными сетками, о жизни заключенных здесь заботятся, точнее о невозможности из нее уйти. Кстати, как я понимаю, это не допр, а именно тюрьма, где уже осужденные ожидают отправки в лагеря, так называемая пересылка. Еще одна решетчатая дверь и надзиратель при ней.

– Открывай!

Надзиратель гремит ключами, и мы оказываемся в коридоре, освещенном тусклыми желтыми лампочками. В каждой стене ряд обитых железом дверей с глазками и кормушками, в которые заключенным передают пищу. Останавливаемся у двери с табличкой 114.

– Лицом к стене!

Грохот ключей, визг петель.

– Заходи!

Каменный мешок два с половиной на два метра, потолок высоко, под потолком одинокая лампочка на двенадцать вольт, повеситься на ней невозможно, а напряжение в сети полностью безопасное. Две пристегнутые к стенам койки, привинченный к полу узкий стол, сиденья у стола настолько узкие, что долго на них не усидишь. Забранное решеткой из толстенных железных прутьев оконце, параша в углу и все. Грохочет запираемая дверь. Надеюсь, что я тут ненадолго.

В камере стоит жуткая вонь. В спертом воздухе витают кислые запахи немытых тел, какой-то гнили и еще чего-то жутко неприятного, свой вклад вносит параша, почти заполненная предыдущими постояльцами. Исследования маленького оконца на предмет организации притока свежего воздуха показали полную бесперспективность данного мероприятия – крохотная форточка была намертво заколочена здоровенными гвоздями. Некоторое время бесцельно слонялся по камере. Внезапный арест и первое в жизни попадание в тюрьму выбили из колеи. Наконец по коридору, гремя ключами, прошел надзиратель.

– Отбой. Отбой.

У моей камеры притормозил, открыл кормушку.

– Отбой, койку отстегни. Подъем в семь.

Лязгнул запором и пошел дальше, а я завалился на жесткие доски, отшлифованные многочисленными спинами, лежавшими на них до меня. Еще минут двадцать поворочался на жестком ложе, пытаясь устроиться поудобнее, и, наконец, заснул.

– Подъем!

Спросонья я не сразу понял, чего от меня хотят. Вчерашний надзиратель энергично тряс меня за плечо.

– Подъем! На выход с вещами!

Какие у меня вещи? С трудом разлепив глаза, я сел на скрипучей шконке и уставился на ненавистного вертухая.

– Чего? Куда?

– Очухался? На выход. Вот с ними поедешь.

Рядом с ним стояли два молодца, одинаковых с… Нет, не с лица, у таких мордоворотов лица не может быть в принципе. Рост у обоих под два метра, морды лоснятся, кулачищи как пивные кружки, в глазах только мрачная решимость выполнить приказ хозяина. Любой ценой выполнить. Такие безоговорочно преданные, не рассуждающие типы всегда верно служат своему хозяину. Пока тот в силе. Стоит ему оступиться или, не дай бог, упасть, они тут же находят себе другого хозяина. И так же верно и преданно начинают рвать в клочья всех, на кого он укажет, включая прежнего хозяина.

Один из бугаев сделал шаг вперед, взял меня за шиворот и сдернул со шконки.

– Шевелись давай.

Начался обратный путь вниз по железным лестницам с затянутыми сеткой пролетами, длинным коридорам, перекрытым решетчатыми дверями. Впереди тюремщик, за ним мордоворот, которого я условно называю старшим, следом я, руки за спину, за моей спиной топает младший мордоворот. У каждой двери стоит надзиратель.

– Открывай!

Лязг открываемой двери.

– Закрывай.

Снова лязг, и наша четверка оказывается в коротком тамбуре, запертом с двух сторон.

– Открывай!

Еще один лязг, и мы в небольшом помещении, выход из которого через обычную дверь. Тюремный двор освещается несколькими желтого света фонарями. Недалеко от выхода стоит черная «эмка», меня ведут к ней. Старший открывает правую заднюю дверь.

– Залазь.

Младший придает мне ускорение тычком в спину. Устраиваюсь на узком диване и тут же оказываюсь зажат между этой сладкой парочкой. К моему изумлению, двери машины все-таки закрываются, но теснота такая, что ни рукой шевельнуть, ни ногой двинуть. Глаза мне тут же завязывают, даже не успеваю разглядеть, кто сидит за рулем. Машина проезжает несколько метров и останавливается. Металл с грохотом катится по металлу. Еще несколько метров вперед, остановка, грохот катящегося металла. Открывается дверца. Бу-бу-бу-бу – о чем говорят, разобрать не могу, и вдруг раздается четкое:

– Проезжайте!

Грохочет откатываемая створка ворот, и машина выезжает за пределы тюрьмы, поворачивает направо, неспешно ускоряется. В эти годы вообще весь транспорт никуда не торопится. Едем долго, «эмка» бодро бежит без остановок, покачиваясь на ямах, видимо, едем по шоссе. Интересно, куда? От неподвижного сидения в одной позе руки и ноги затекают и начинают болеть. Попытка шевельнуться закончилась жестким тычком под ребра и окриком.

– Сиди смирно!

А бугаи к такой ситуации, похоже, привычны – едут и не пищат. Но вот машина замедляется, начинает петлять по улицам, несколько раз останавливается. Такая езда длится уже минут тридцать. Значит, это не один из мелких городишек, которые мы проезжали до сих пор, а крупный город – конечная цель нашего путешествия. Я даже догадываюсь, как он называется.

Еще одна остановка, открывается дверца, и опять бу-бу-бу-бу. Машина проезжает еще пару сотен метров, останавливается, и оба мордоворота освобождают меня из своих объятий.

– Вылезай!

Мои конечности настолько затекли, что я даже вылезти самостоятельно не могу. Бугаи вынимают меня из салона и терпеливо ждут, пока я смогу передвигаться самостоятельно. Хлопает дверь, и с меня снимают повязку. Мы начинаем подниматься по какой-то лестнице. Судя по архитектуре, здание дореволюционное, в советские времена строили по-другому. Лестница узкая, явно не парадная, но на каждой площадке стоит энкавэдэшник. Старший мордоворот поднимается впереди, младший сопит за мной. Видимо, эту парочку охранники хорошо знают, во всяком случае, документы у них не проверяют. Еще одна дверь, и мы оказываемся в шикарном широком коридоре. Сводчатый потолок, темный паркетный пол, прикрытый толстой ковровой дорожкой. Дорожка глушит наши шаги. Метров через тридцать старший открывает роскошную деревянную дверь.

– Заходи.

Я захожу, и оба сопровождающих оказываются у меня за спиной. Это большая приемная большого начальника. В углу стоит стол, за ним восседает среднего роста неприметный мужичок. Кроме него и нас никого больше нет, да и откуда взяться посетителям – судя по темному окну, на дворе ночь.

– Проходите, ОН ждет.

Внезапно до меня доходит, кто этот он. Ноги прирастают к полу, никак не могу сделать первый шаг. Мордовороты и секретарь молча ждут, пока я справляюсь со своей слабостью. Шаг, второй, третий, на пятом тяну на себя тяжелую дверь, еще шаг, и я оказываюсь в полутьме главного кабинета страны. Навстречу из-за стола поднимается невысокий усатый человек в полувоенном френче с изрытым оспой лицом. Каноническая трубка отсутствует.

– Наконэц-то и ви почтили нас своим присутствием, товарищ инженер. Нэхорошо заставлять товарища Сталина так долго ждать, нэхорошо.

А вот и тигрино-желтые глаза, пробирающие мозг до самого дна.

– Да я, товарищ Сталин…

– Что ви? Ви просто воевали, а Родина ждет от вас совсэм другого. Но об этом после, сначала отмэтим нашу встречу. Я и поляну давно накрыл, и все остальные уже собрались, только вас нэ хватает.

Сталин толкнул какую-то деревянную панель, которая оказалась потайной дверью. Из проема хлынул яркий свет.

– Проходыте, нэ стесняйтэсь. Вас все ждут.

Я прошел и оказался в большом, хорошо освещенном зале. Посередине стоял большой длинный стол. Именно он привлек мое внимание в первую очередь, и было чем. Главенствовали два огромных, уже наполовину растерзанных осетра, вокруг теснились молочные поросята, некоторые почти полностью обглоданные. Стояли миски с черной и красной икрой. Буженина, балык, свежие овощи и заморские фрукты. А водка! А коньяк! Какие-то вина. И все в поражающих мозг количествах. Закралась мысль, что в наше время такого стола не бывает даже на белодомовском корпоративе.

Отойдя от первого шока, я пригляделся к сидящей за столом пестрой компании. Место во главе стола оставалось свободным, понятно для кого. Справа сидел известный персонаж в пенсне, около него суетился мелкий энкавэдэшный капитан. Слева от хозяйского места сидели комиссар с двумя шпалами и несколько, судя по кожаным курткам, летчиков. Кроме того, в компании удалось выделить пару танкистов в полковничьих званиях и мужичка лет сорока пяти в партикулярном костюме, очень похожего на завлаба третьесортного НИИ позднесоветских времен. Еще какие-то энкавэдэшники. Почему-то совсем не было артиллеристов. И кавалеристов тоже не было. И даже пехотинцев с моряками. В этом зале, среди суконных командирских кителей, коверкотовых гимнастерок, шпал в петлицах и комиссарских звезд на рукавах, моя «дезертирская» гимнастерка без ремня и с разодранным воротом смотрелась совсем неуместно.

– Проходыте, проходыте, – подтолкнул меня Сталин, – Лаврэнтий, освободи мэсто дорогому гостю.

Недолго думая, Берия прогнал вертлявого капитана в конец стола, но тот далеко не ушел. Воровато оглянувшись, выгнал «завлаба» с его места. Тот попытался возражать, но капитан ткнул его хитро сложенными пальцами в живот и пинком отправил вглубь зала. Еще раз убедившись, что его действия остались никем не замеченными, довольный капитан плюхнулся на честно завоеванный стул. Побежденный поднялся с четверенек и, что-то бурча под себе нос, побрел искать новое место.

Едва я присел за стол, как Сталин приказал:

– Штрафную дорогому гостю!

Злобно сверкнув стеклами пенсне, главный сталинский палач набухал мне граненый стакан водки с горкой.

– Пэй!

Я осторожно взял стакан в руку, водка перелилась через край, сбежала по стенкам, пролилась и закапала на укрывавший пол ковер.

– За победу! – громко, на весь зал провозгласил вождь.

– До дна, – мрачно процедил грозный нарком.

Вообще-то я человек почти не пьющий, в этом стакане моя полугодовая норма, но отказываться в такой ситуации нельзя. Кто-то, не помню кто, говорил мне, что водку из стакана надо пить так, как будто пьешь воду, главное, не поперхнуться. Водка обожгла пищевод. Стакан уже заканчивался, когда мое горло сделало непроизвольное глотательное движение. Тут же образовавшаяся адская смесь рванулась обратно…

…Кха, кха, кхе… Жесткая шконка давила на бок, все так же светила тусклая лампочка и воняла параша. Приснится же такое! Если бы мне приснилась голая женщина, то в моей ситуации это объяснимо, это нормально. Но когда снится товарищ Сталин, пусть даже и одетый, то, по-моему, пора к психиатру, если уже не поздно. На попытку перевернуться на другой бок шконка отреагировала жалобным стоном. Ладно, потерпишь, скоро меня отправят дальше, а тебя будут полировать другие спины. Поворочавшись еще минут двадцать, я опять заснул, и мне ничего больше не снилось.

Глава 11

– Подъем!

На этот раз от сна к бодрствованию я перешел очень быстро.

– Шконку пристегни к стене, – приказал в открытую кормушку надзиратель, – после подъема лежать запрещено. За нарушение режима – карцер.

Я уже понял исключительность своего положения, но решил не драконить местного вертухая, в его распоряжении наверняка имелась масса незнакомых мне способов отравить заключенному и без того нелегкую жизнь. Поэтому дисциплинированно встал, кровать пристегнул. И без того почти заполненную парашу довел до предела заполнения. Теперь можно только ходить, стоять или сидеть. Впрочем, я уже и так сижу, даже когда стою или хожу.

На завтрак выдали миску синюшной перловой каши на воде, кусок рассыпающегося в руках хлеба, страшно подумать, что в него намешали, и кружку мерзкой бурды, именуемой чаем. Даже мой оголодавший организм воспротивился проникновению всего этого добра внутрь. Нехотя поковырял кашу ложкой, ободрал глотку колючим хлебом и залил все чуть сладковатой бурдой. Противно.

– Ничего, это только сначала не идет, – ободрил меня арестант, забирающий обратно посуду через кормушку, – к вечеру добавки попросишь.

Ну, это вряд ли.

– Разговорчики, – прервал наше общение надзиратель, и уже мне: – Приготовься парашу выносить.

С парашей вышла заминка. Арестанты выносили ее вдвоем, одному мне полную емкость не поднять. Вертухай привел из другой камеры крайне недовольного типа мелкоуголовной наружности.

– Вот тебе напарник.

Тип попытался протестовать:

– Начальник, да я в натуре…

– Еще раз, сявка, пасть откроешь – в карцере сгною, – ласково пообещал вертухай.

Тип тут же заткнулся и злобно зыркнул на меня, как будто это я был виноват в его бедах.

– Ну, что замерз? Хватай и понесли.

Далеко уйти нам не удалось. Едва отошли от дверей камеры, как наткнулись на начальника тюрьмы. Вот принесла же его нелегкая!

– Тердыщенко! Мать твою, перемать, размать! Ты приказ, перемать, читал? Ты подпись под ним видел? Мать, мать, мать! Хочешь, чтобы я вместе с тобой белых медведей охранять поехал? Мать, мать, мать! Гони его обратно в камеру!

Его – это меня.

– Пошел.

Надзиратель по фамилии Тердыщенко придал мне ускорение, и я, едва удержавшись на ногах, опять оказался в камере. Минут через десять мелкий уголовник с другим напарником внесли парашу обратно. Данный процесс контролировал не только вертухай, но и сам товарищ начальник всей тюрьмы. Торжественная церемония завершилась, дверь в камеру закрылась, лязгнул запор. А я попытался сделать некоторые выводы из произошедшего.

Во-первых, рассчитывать на прогулку, положенную всем заключенным, бессмысленно. Во-вторых, судьбой моей скромной персоны озабочен кто-то, обладающий очень большой властью, причем именно в системе НКВД. То есть этот кто-то должен находиться в ранге комиссара госбезопасности как минимум. А если учесть, что его фамилия должна быть известна рядовому вертухаю из медвежьего угла Тердыщенко, то, скорее всего, это кто-то из замов наркома. А может, сам? Маловероятно. Тогда бы они еще живее бегали.

В-третьих… А что у нас в-третьих? Сплошные загадки. Если решили, что я немецкий агент, то чего они так со мной возятся? Если меня приняли за резидента немецкой или любой другой разведки, то понятно, почему мне обеспечивают такую изоляцию от внешнего мира. Но полный запрет на разговоры с кем бы то ни было все равно представляется перебором. Догадались о моем иновременном происхождении? Слишком фантастично. И почему тогда брала меня группа из дивизионной разведки, а не бравые ребята из осназа НКВД? Да и вообще, в моем аресте много непонятного. Привлекли дивизионную разведку, у которой такого опыта совсем нет. Их клиенты яд, зашитый в воротник мундира, не носят. Если бы у меня там действительно что-то было, то я мог несколько раз этим воспользоваться, а так только ворот зря разодрали. А дальше еще страньше становится. Контролировать действия группы прислали лейтенанта ГБ из Москвы. Причем прислали не скорохвата и даже не оперативника. Этот капитан-лейтенант всего лишь канцелярская крыса, пусть и со шпалой в петлицах, присланная проследить точность исполнения неведомого мне приказа. И все.

Так ничего и не решив, проскучал до обеда. На обед дали вонючую воду с кусочками подгнивших капустных листьев и рыбными костями. Кусок хлеба, похоже, с изрядной долей опилок или чего-то в этом роде. Опять чуть сладковатая бурда в жестяной кружке.

Съел приблизительно половину, хлеб хотел растянуть до вечера, но не удержался и слопал все почти сразу, как только захлопнулась кормушка на двери. Промаялся без дела до вечера. Вечером в камеру заявилась целая делегация: начальник тюрьмы, сопровождающий меня капитан-лейтенант, какой-то хрен с двумя кубарями в петлицах, видимо, местный опер, и надзиратель, почти точная копия уже сменившегося Тердыщенко.

– Жалобы имеются? – осведомился тюремщик.

– Нет, жалоб нет. Просьба есть. Раз уж прогулок нет, можно форточку открыть?

Начальник тюрьмы вопросительно посмотрел на капитан-лейтенанта, тот после секундной паузы кивнул.

– Хорошо, откроют. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

– Пойдемте, товарищи.

Делегация убралась. Раздававший пищу арестант усмехнулся, принимая обратно тщательно вычищенную миску, но заговорить уже не рискнул, похоже его жестко предупредили на этот счет. После ужина пришли надзиратель и столяр из тюремной обслуги, все сделали молча, даже между собой не переговаривались. Через пять минут воздух в камере стал свежее, вонь от параши уже не так доставала.

Расчет на скорую отправку не оправдался, видимо, этапы в нужном направлении уходили редко. К концу третьих суток пребывания в камере создалось впечатление, что про меня просто забыли. Не совсем, конечно. Положенную тюремную пайку я, как и все остальные заключенные, получал исправно, но и только. Все шесть дней просидел, как король на именинах, не выходя за порог, из людей видел только опостылевшие рожи Тердыщенко и его сменщика. Ну, еще пару-тройку арестантов, выносивших парашу из камеры. Подъем в семь, отбой в одиннадцать. На допросы не водили, поговорить не с кем, сильно раздражает постоянный тускло-желтый свет висящей под самым потолком лампочки. Пытался изучать настенное творчество бывших обитателей, но большинство надписей вроде «если не был, так будешь. Если был, не забудешь». Однообразно. Приноровился замирать, сидя на узкой доске в неудобной позе, и мысленно улетать в какие-нибудь приятные воспоминания, вроде так время идет быстрее. О том, что меня ждет, старался не думать.

К исходу шестых суток, незадолго до отбоя, в дверях лязгнул замок, заскрипели петли, в проеме нарисовался сменщик Тердыщенко.

– На выход, с вещами!

Дальше следует многократно повторенный и тюремщиками, и арестантами ритуал.

– Руки за спину! Лицом к стене!

Скрип закрываемой двери, грохот замка.

– Руки назад, голову вниз, по сторонам не смотреть.

Гулкие шаги по стальным лестницам, только не во сне, а наяву. Вещей у меня нет, но от шмона это не спасает. Отобрали все металлическое, даже пуговицы с гимнастерки срезали. Когда эта малоприятная процедура, наконец, заканчивается, мы опять оказываемся перед решетчатым тамбуром.

– Открывай! Закрывай! Открывай!

И мы выходим в тюремный двор. Вместо «эмки» – черный «воронок» на базе полуторки, автозак. Мой капитан-лейтенант тоже здесь присутствует. Кроме него есть молчаливый конвой и черная, захлебывающаяся злобным лаем, большая собака. Похоже, меня грузили последним – никого из своих попутчиков я не увидел. В кузове с трудом впихивают в крохотную клетушку, сидеть можно только скрючившись. В фургон забираются двое конвоиров, дверь захлопывается. Машина трогается, останавливается, проезжает еще несколько метров и опять останавливается, наконец, выезжает с тюремного двора. Дышать в клетушке нечем, я быстро начинаю задыхаться. К счастью, ехать недолго, минут десять. Открылась дверь.

– На выход.

И тут же:

– Первый пошел! Второй пошел! Третий…

Меня опять выпустили последним. С трудом выбрался из тесного закутка. Едва я спрыгнул на землю, как конвоиры толкнули к короткой шеренге людей, сидящих на корточках под электрическим фонарем. Тюремный конвой поголовно сдавал нас конвою железнодорожному. Заливалась злобным лаем собака, где-то вдалеке пыхтел паровоз. Начальник конвоя называл фамилию, заключенный тут же кричал номер статьи и срок. Перевозили группу «политиков», статья у всех была пятьдесят восьмая, а вот пункты, восьмой, одиннадцатый и четырнадцатый, ничего мне не говорили. Сроки были не маленькие, от пятнадцати до двадцати пяти. Уголовный кодекс этого времени к «социально близким» был очень снисходителен – по большей части им давали до пяти лет.

За этим ритуалом следовала команда «Пошел!», и заключенный исчезал в недрах столыпинского вагона. Шеренга быстро закончилась, остался только я. Фамилия у меня была, а вот статьи и срока еще не было, но обошлись и без фамилии. К начальнику конвоя подошел мой капитан-лейтенант, протянул какую-то бумагу. Тот повернулся к фонарю, прочитал и кивнул кому-то за моей спиной. Мне пинком придали ускорение.

– Пошел!

Преодолев короткую лестницу, я оказался в узком коридоре. С одной стороны забранные решетками купе, с другой зарешеченные окна с матовыми, непрозрачными стеклами. Вход в купе узкий, я в него еле протиснулся. Как и следовало ожидать, в купе оказываюсь один, дверь с лязгом закрывается. Окно в купе отсутствует, свет дают только тусклые лампочки под потолком. За решеткой появляется капитан-лейтенант.

– С другими заключенными общаться запрещено. Узнаю, что хоть слово сказал – дальше поедешь с кляпом. Понял?

– Да понял, понял.

Ох, добраться бы до твоей жирной шейки, отвернул бы головенку щекастую. Ненавижу! Хомяк, переваливаясь, уходит в другой конец вагона, плевать ему на мою ненависть… свистит паровоз, дергается вагон, лязгают буфера, поехали. Пока ехали, ничего интересного не произошло, разве что дважды выводили в туалет. Ехали недолго, меньше суток. Солнце еще отчаянно пыталось прорваться сквозь матовую муть грязных стекол, когда эшелон в очередной раз снизил скорость, залязгал буферами, зашипел контрпаром и встал. Надолго встал, приехали.

Захлопали двери, забегали конвоиры.

– На выход! Первый пошел, второй пошел, третий…

Дверь захлопывается, открывается следующая, процедура повторяется. Пауза, видимо, один «воронок» заполнили. Следует продолжение. Я, как всегда, иду последним.

– На выход! Пошел!

Приземлился неудачно, на четыре кости, замешкался поднимаясь. Огромная лохматая собачища едва не достала меня зубами, проводник удержал в последний момент. Я даже ощутил ее дыхание и поспешил присоединиться к остальным зека, сидящим на корточках перед вагоном. Опаньки! А это еще кто? Метрах в десяти стоял мой капитан-лейтенант, а рядом с ним еще какой-то военный. Нет, не военный – тоже энкавэдэшник, оба держали перед собой какие-то бумаги и, кажется, спорили. Не договорились, куда-то ушли. Не было их минут пятнадцать, остальных уже успели увести, остался я один.

Вернулись оба энкавэдэшника, предъявили начальнику караула бумагу, тот прочитал, расписался в одном из листов и взял под козырек. Второй сделал кому-то знак рукой, и в моем поле зрения появились два мордоворота, почти такие же, как из недавнего сна. Подхватили меня под руки и потащили к… Мне чуть не поплохело – тащили меня к черной «эмке». Хлопнули дверцы, и я оказался зажат между двумя бугаями. Рядом с водителем сел тот самый второй, успел заметить только одиночные ромбы в его петлицах – майор ГБ. Приличное по здешним меркам звание, в местной табели о рангах соответствует где-то полковнику, так как комбригов в сороковом году отменили. Еще успел заметить, что этот полковник-майор подозрительно молод для своего звания, и мне тут же завязали глаза.

Ехали около часа. Если предположить, что выгружали нас на подъездных путях Курского вокзала, то либо мы уехали на другой конец города, либо выехали за город. Значит, точно не в Кремль. А куда? Ближняя дача? Второй вариант более вероятен, нынешняя Москва пробок еще не знает. Остановка, скрипят створки ворот, машина куда-то въезжает. Когда меня выводят, то чувствую свежий воздух и вроде шум листвы. Лес или парк? Вошли в какое-то помещение, под ногами заскрипели доски пола. Поворот, метров десять скрипучего пола.

– Стой!

Щелчок замка. Меня поворачивают направо и чувствительно толкают в спину.

– Вперед.

Повязку с глаз снимают. Мы находимся в комнате размером где-то три на четыре. Беленый потолок, стены выкрашены масляной краской салатового цвета. Мордовороты тоже уходят, бухает обитая железом дверь. Я тут же приступаю к обследованию помещения. Это не камера, скорее, комната общежития, переделанная под камеру. По следам на полу можно без труда определить, где стояли вторая кровать и шкаф, которые сейчас отсутствуют. Решетка снаружи напоминает те, которые в девяностые ставили на окна первых этажей. Под потолком обычная лампочка, выключатель на стене внутри помещения, глазок и кормушка в двери отсутствуют. А это что? В выгородке обнаруживается эмалированная раковина с латунным краном. А из крана идет холодная вода! И даже мыло есть! И кровать заправлена, и постельное белье имеется! Что ха-ха? Я его полгода не видел.

Судя по всему, мне намекают на сотрудничество и это пряник. Может, еще пожрать что-нибудь приличное принесут. Кнутов у них намного больше, но и предъявят мне их, видимо, позже. Ладно, пока будем использовать предоставленные блага цивилизации. Есть вода, мыло, грязная форма и провонявшее белье, да и сам я тоже не благоухаю. Когда мордоворот, которого я условно окрестил младшим, принес мне аппетитно пахнущую кастрюльку с набором посуды, то застал меня в одних мокрых кальсонах, все остальное я развесил на спинках кровати.

– Ты… – мордоворот аж задыхается от возмущения.

– Что я? Я крана с водой с февраля не видел. А ты давай беги, докладывай. Эй, кастрюлю оставь!

Когда примчались оба мордоворота, я уже выскребал картошку с американской тушенкой со дна кастрюльки. Если бы влезла голова – вылизал, ничего вкуснее в жизни не ел. Старший мордоворот швырнул на кровать белый сверток.

– Надевай. Форму твоего размера не нашли.

Сверток оказался комплектом красноармейского белья, не нового, но чистого. Надел.

– На выход!

Вышел. Увели недалеко, соседняя дверь оказалась входом в душевую.

– Десять минут, – расщедрился старший.

Десять минут – целая вечность, но все равно не уложился. Вода в душе только холодная, обливался, пока в дверях не появилась морда.

– Заканчивай.

И когда я перекрыл воду, швырнули мне полотенце. Точно не тюрьма это, не тюрьма. Прием арестованных не отработан: ни шмона, ни санобработки. И вертухаев всего два, они же и пищу разносят. Через пять минут я уже оказался на вершине блаженства, то есть на кровати. Хотел проанализировать сегодняшний день, но не заметил, как провалился в сон.

Мордовороты подняли меня посреди ночи. Ну что за дурацкая привычка допросы ночью проводить? Нет, чтобы утром, на свежую голову, после завтрака – посидели, поговорили и разошлись довольные друг другом. А тут спросонья голова ничего не соображает.

– На выход.

– С вещами?

Шутка юмора не удалась, младший мордоворот отвесил мне подзатыльник.

– Поговори мне еще.

Натянул еще мокрую форму, сунул ноги в сапоги.

– Руки за спину, – поприветствовал меня старший.

– И вам не хворать, – ответил я.

Мое ослиное упрямство стоило мне второго звонкого леща от старшего, после которого я, наконец, заткнулся. Дальше шли молча. По дороге я еще раз убедился, что никакая это не тюрьма. Здание одноэтажное, система коридорная. В коридор выходили обыкновенные двери без глазков и кормушек, никаких надзирателей в коридоре не было. С каждой стороны коридора по шесть дверей, часть противоположного крыла закрыта перегородкой со стальной дверью. Скорее всего, это обыкновенная общага, одна из комнат которой превращена в мою камеру.

– Лицом к стене! – скомандовал старший мордоворот возле одной из дверей.

Я ткнулся лбом в стену, дверь открылась.

– Заходи.

За столом сидел и что-то писал вчерашний полковник-майор. Бугаи усадили меня на табурет, стоящий посреди кабинета, руки спереди сковали наручниками. Полковник оторвался от своей писанины.

– Свободны.

– Есть.

Мордовороты покинули кабинет, и мы остались один на один. Я никак не мог понять, кого он мне напоминает. Не вязался его возраст, да и весь образ с энкавэдэшной гимнастеркой и рубиновыми ромбами в петлицах. Слишком он для них молод. И вдруг понял – выпускника российского вуза, успешно отмазавшегося от армии и попавшего на работу в представительство крупной иностранной компании, вот на кого он похож. К сорока годам он достигнет должности старшей шестерки, а после сорока пяти компания полностью его выжмет и вышвырнет на помойку жизни. Сама же наймет другого свеженького выпускника с бьющими через край амбициями. Но сейчас он счастлив и горд собой: его ведь взяли на работу в известную иностранную компанию, а его бывшие одногруппники остались за бортом.

Полковник-майор вытащил бланк протокола допроса и снова взял ручку. Пошли стандартные вопросы: фамилия, имя, отчество. Однако уже на четвертом вопросе все и началось.

– Год рождения?

– Девяносто восьмой.

Полковник-майор пристально уставился на меня.

– А может, шестьдесят восьмой? Одна тысяча девятьсот. Ну, что замолк? Узнаешь?

Он выдвинул ящик стола, запустил туда руку и швырнул на стол блеснувший металлом браслет из нержавейки. На столе лежали мои кварцевые часы, на которые я выменял хлеб во время выхода из окружения под Брянском.

– Первый раз вижу.

– Хватит ваньку валять!

Полковник хлопнул ладонью по столу, аж чернильница подпрыгнула. Затем вытащил из папки листок бумаги и театральным жестом бросил его на стол.

– А вот колхозник, у которого вы на эти часы выменяли две буханки хлеба и шмат сала, хорошо вас запомнил. «Около сорока лет, высокий, здоровый такой, с большой лысиной, винтовка у него была самозарядная. Следовал он еще с двумя красноармейцами на тракторе с кузовом. К трактору была прицеплена закрытая брезентом пушка на четырех колесах. Еще помню, что тракториста они называли Петровичем…» А вот показания красноармейца Семяхина: «…во время ночевки в одной из деревень командир нашего расчета ушел вместе с хозяином дома. Вернулся он минут через десять с двумя буханками хлеба и куском сала. Этим мы и питались еще два дня…» Отрицать будешь?

Отрицать глупо, припер он меня, но признавать свою собственность тоже не хочется – до появления кварцевых часов еще лет тридцать. Пока я раздумываю, пауза затягивается.

– Между прочим, выпуск этой модели фирма начала только в две тысячи четвертом году.

Ну да, в две тысячи четвертом друзья на день рождения новую модель подарили. Мне бы за эту оговорку полковника ухватиться, но голова в этот момент была занята другим: признаваться или нет? Пока пялился на часы отметил, что они стоят – батарейка закончилась, а ведь по моим прикидкам ее должно было хватить еще года на полтора. Везде кидают.

Полковник-майор решает меня дожать.

– А эта вещичка была зашита в вашем вещмешке.

На стол брякнулась желтая цепочка с крестиком.

– Хорошо спрятали, при беглом обыске и не найдешь. Ваша? Или тоже отрицать будете?

– Не буду, мои вещи.

– Значит, подтверждаете год рождения?

– Подтверждаю. Мой год рождения одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

Полковник майор что-то интенсивно строчил в бланке протокола.

– Как вы попали в сорок первый год и чем здесь занимались?

– Как попал, не знаю. А чем занимался? Карьеру, блин, делал. Вот уже до сержанта дошел.

– Тоже мне, карьеру сделал – сержант, – фыркнул полковник-майор, оторвавшись от своей писанины, – не то что до мамлея, до страшного сержанта и то не дотянул.

Как только он это сказал, у меня в голове словно выключатель щелкнул и сразу стало все ясно и понятно, и арест мой странный, и этап, и обстановка местная, и оговорочка полковничья. Полсекунды я переваривал свое озарение, а потом откинулся на табурете, как в начальственном кресле, и нагло ухмыльнулся.

– От шпака слышу! Сам, небось, от армии по липовой справке откосил? Что у тебя там написано, энурез или плоскостопие? Или действительно к строевой не годен? И не хрен здесь ромбами своими липовыми светить!

Полковник приподнялся со стула, изумленно на меня глядя.

– Что-о?! Ты что, совсем ох-х…

Однако голос повышать я тоже умею.

– А может, ты вообще педик? У-у-у, пра-ативный…

Изумление сменилось яростью. Все, теперь шоу должно быть продолжено, отступать поздно – роль свою ромбоносец должен довести до конца. А я ему в этом помогу.

– Ну иди, иди ко мне, пра-ативный, я тебя приласка-аю…

Голос погнусавее и жест обидный с отогнутым средним пальцем – последний тест. Поймет или нет? Понял! Какой, однако, горячий молодой человек попался! Разве вас, молодых, толерантности и политкорректности не учили? Конечно, я его специально провоцировал, но такой быстрой и бурной реакции, признаться, не ожидал. Спасло меня то, что мой табурет стоял довольно далеко от стола полковника-майора. Пока он летел ко мне, я успел подготовиться и встретить его прямым, точнее прямыми, в челюсть. Почти попал, но набравший приличную скорость липовый энкавэдэшник долетел до цели и сбил меня с ног. Мы покатились к дальней стене. Когда дело дошло до борьбы в партере, преимущество в двадцать килограммов веса, опыт и лучшая техническая подготовка взяли верх над молодостью и яростным натиском. Секунд через двадцать я уже подмял полковника-майора под себя и вцепился обеими руками ему в горло. Занятие оказалось настолько увлекательным, что я едва услышал, как за моей спиной распахнулась дверь, и тут же потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то, не открывая глаз, попытался понять, где я нахожусь. Судя по всему, я лежу на кровати в своей импровизированной камере, обе руки наручниками пристегнуты к кровати, на затылке ощущается шишка, видимо, здоровенная. Сквозь чуть приоткрытые веки пробивался солнечный свет, долго же я провалялся без сознания. А в комнате есть кто-то еще помимо меня.

– Не притворяйтесь, что вы без сознания. У вас веки дрожат.

Таким наблюдательным оказался благообразный джентльмен лет пятидесяти. На русском языке он говорил абсолютно чисто без какого-либо акцента, но перед словом «джентльмен» почему-то сразу захотелось поставить прилагательное «английский». Во всяком случае, иностранщина из него не то чтобы прет, но чувствуется. Глаза я все-таки открыл.

– Кто вы такой? И что здесь происходит?

– Не слишком ли много вопросов в вашем положении? – усмехнулся джентльмен.

– А у вас в роду было много евреев, – заявил я.

– С чего вы взяли?

Похоже, мне таки удалось его слегка удивить.

– Отвечаете вопросом на вопрос. Так как мне вас называть?

– Можете называть меня сэр Джеймс.

Все-таки «сэр», в этом я был прав.

– Договорились, Гарри.

– Гарри так Гарри, – не стал спорить джентльмен, – и не пытайтесь меня вывести из себя. Второй раз ваш фокус не пройдет.

– Хорошо, не буду. Так что здесь все-таки происходит, и кто вы такие?

Гарри с интересом уставился на меня.

– Очень странно вы себя ведете: лежите пристегнутый наручниками к кровати и пытаетесь меня допросить, а все должно быть наоборот.

– А вы меня отстегните, тогда и поговорим.

– Не будем торопиться, сегодня ночью вы вели себя несколько… э-э, скажем так – неадекватно. Поэтому продолжим нашу беседу в этом положении. Итак, вы хотели знать, что здесь происходит? Все очень просто. Вы – межвременной заяц, а мы – межвременные контролеры. И мы вас поймали. Аналогия понятна?

– Понятна. Вот только штраф я платить не собираюсь.

– Это почему же? – заинтересовался Гарри.

– Есть один нюанс. Я – заяц поневоле, и если бы вы, контролеры хреновы, не шлялись по времени туда-сюда, я в такую ситуацию тоже не попал. Или я не прав?

Прав, прав. По вашей роже вижу, сэр Джеймс, он же Гарри, что прав.

– Догадались все-таки, – неожиданно быстро согласился Гарри, – да, при наших перемещениях во времени происходят спонтанные переходы, природу которых мы объяснить не можем. Вы просто оказались не в том месте и не в то время. Зашли бы в туалет минуты на две-три позже – гуляли бы по Европе, а не вшей здесь кормили.

– Ага. В следующий раз, прежде чем в туалет войти, разрешения у вас спрошу.

– Давайте отложим эту тему. Как я понимаю, у вас накопилась масса вопросов. Поэтому давайте так: сначала я отвечаю на ваши вопросы, потом вы на мои. Условие одно – не затрагивать технические подробности перемещений.

Странно, с чего бы это Гарри стал таким добреньким?

– Давайте попробуем. И первый вопрос: часто происходят такие спонтанные переходы?

– Неизвестно. Чаще всего перемещаются предметы, некоторые артефакты потом находят и долго гадают, откуда они взялись. Известны перемещения животных, но сколько их было, никто не знает. Дворняга двадцать первого века мало отличается от дворняги века двадцатого, а сказать она ничего не может.

– А люди?

– Крайне редко. Скажем так, все известные мне случаи можно пересчитать по пальцам двух рук. Поскольку я отвечаю за Россию, то есть за весь бывший эсэсэсээр, то в основном они произошли на территории нынешней Украины и Белоруссии.

– И что с ними сталось?

– Ничего. Все они были быстро пойманы и отправлены обратно в свое время. Для сохранения неизменности естественного хода событий мы заинтересованы в том, чтобы все они вернулись назад, живыми и здоровыми. Как физически, так и психически.

– Как их нашли, и сколько они продержались?

– От нескольких часов до пяти дней. А нашли их через энкавэдэ. Одни сами пришли, других задержали как подозрительных, одного достали из психбольницы.

– Через замнаркома, который у вас на подсосе сидит?

Брови Гарри удивленно поползли вверх.

– Как вы узнали?

– Догадался. Приказ о моем аресте уж больно грозный был. И что с ними дальше стало?

– Не могу ответить на ваш вопрос, они были возвращены в свое время, их дальнейшей судьбой мы не интересовались.

Врет или нет? Будем надеяться, что нет.

– А я на чем спалился?

– На особисте из запасного полка Брянского фронта. Он на вас запрос послал в Ленинград. Ответ об отсутствии компрометирующих сведений ходил долго и по известным причинам до адресата не дошел. Но сотрудник, который, в конце концов, вскрыл конверт, проявил бдительность, уж больно подозрительной была ваша личность. Гражданин непризывного возраста из Ленинграда был призван белорусским военкоматом, который через несколько дней оказался на оккупированной территории. Вас проверили по всем учетам, и оказалось, что такого человека не существует, то есть вас совсем нет, нигде. Решили, что вы немецкий шпион, начали искать, дело пошло по инстанциям, и в конце концов попало к нам. А мы проверили вашу личность по базам начала двадцать первого века и сразу нашли. Вы просто сдвинули свою биографию на семьдесят лет.

– Если придумать себе легенду и новое имя, то можно легко засыпаться на мелочах. Я же не профессиональный разведчик.

– Понятно. Но вы представьте, какой мы испытали шок, когда узнали, что уже почти год по этому времени шляется попаданец! Единственное, что нас успокаивало – вы не исчезли и после своего провала в прошлое. Значит, выжили и вернулись обратно. Вас начали искать с утроенным рвением, но вы слишком хорошо запутали следы.

– Ничего я не путал, в хаосе отступлений сорок первого все происходило естественным путем.

– Неважно. Вас почти нашли, но тут немцы прорвались к Воронежу, и все поиски стали невозможны.

– А как только я выбрался из этого пекла, меня сразу взяли. Группу из Москвы не стали посылать из соображений секретности?

– Да. Кто-нибудь из них мог проболтаться кому не надо о доставленном шпионе, да и забрать вас к себе было бы сложнее. А так – много исполнителей, каждый делает свой маленький кусочек работы, и никогда не будет интересоваться дальнейшей судьбой арестованного.

– А на последнем этапе вы перехватываете меня с помощью приказа вашего высокопоставленного энкавэдэшника.

– Совершенно верно. Согласитесь, все получилось как нельзя лучше.

– Соглашусь. А хомячина?

– ?!

– Лейтенант гэбэ, который меня сопровождал.

– Почему хомячина?

– Похож очень.

– Никогда его не видел. Этот будет молчать. Он хороший исполнитель, все, что ему поручено, выполнит наилучшим образом, но абсолютно безынициативен. А, получив новую должность, он про вас вообще забудет.

Со своей судьбой мне все стало ясно, было, правда, еще пару скользких тем, и я не удержался, спросил:

– Вы можете переместиться в любое время?

Гарри помедлил, но все-таки ответил:

– Нет, конечно, есть масса ограничений. Например, невозможно переместить вас в ваше объективное будущее, хотя бы в две тысячи двенадцатый год. Нельзя вернуться в прошлое после даты своего рождения и еще девять месяцев, то есть не получится встретиться с самим собой. Зато мы сможем вернуть вас в момент исчезновения. Никто ничего и не заметит.

– А как же субъективный год, который я прожил здесь?

Гарри только развел руками.

– Мы не боги.

– Понятно. Еще вопрос: мы с вами из одного времени?

– Нет, объективно мы живем на тридцать лет позже, но в две тысячи одиннадцатом я живу одновременно с вами. Надеюсь, вы не станете разыскивать меня с целью мести? Свой год вы назад уже не вернете, а я в этом году еще ни в чем не виноват и о путешествиях во времени знаю еще меньше вашего.

– Делать мне больше нечего, я не кровожаден. Скажите, а какого черта вам здесь вообще надо? Чего вы сами в этот сорок первый лезете и нас с собой тащите?

– Вы же такой догадливый, – ухмыльнулся Гарри, – вот и догадайтесь.

Хорошо, попробуем догадаться. В исторический процесс они не лезут, наоборот, блюдут неизменность существующей реальности. Изучают историю? Смешно. От Гарри просто прет прожженным дельцом, несмотря на аристократическую приставку «сэр», он бесплатно на историю работать не будет. А что есть в сорок первом, что имеет приличную цену и не влияет на ход истории?

– Брошенная военная техника? Неповрежденная, аутентичная техника, любой музей отвалит приличные бабки.

– Отвалит, – согласился Гарри, – и даже экспертизу проводить не будет.

Мне бы на этом остановиться, но меня уже понесло.

– А еще можно ценности, утерянные при эвакуации, прихватить, произведения искусства уничтоженные. Если с умом поработать, то много чего можно найти. Один Екатерининский дворец в Пушкине чего стоит! Кстати, не потому ли Янтарную комнату до сих пор найти не могут?

Если я думал смутить Гарри, то не на того напал.

– Мы делаем благородное дело, мы спасаем произведения искусства мирового значения…

– Я сейчас разрыдаюсь от умиления – произведения они спасают! Крысятничаете вы по углам мировой бойни. Мародеры! Гробокопатели! Не боитесь, что я по возвращении о вас все расскажу?

– Расскажете, расскажете. Только о чем? О том, что потомки изобрели машину времени и ценности, а также произведения искусства, погибшие в прошлом, таскают в будущее? Книжку об этом напишите, интервью на телевидении дайте, фильм, наконец, снимите. И понастойчивее, понастойчивее.

То, что советует Гарри – кратчайший путь в дурдом, но крыть было нечем. Тон Гарри стал ледяным, как арктический айсберг.

– У вас есть еще вопросы?

Вопросов больше не было.

– У меня все, спрашивайте.

Гарри прошел от кровати в дальний угол, вернулся, пристально рассматривал меня секунд десять и только потом заговорил.

– Все нормальные попаданцы сразу на товарища Сталина выйти пытаются или к Лаврентию Палычу на прием попасть. А вы? Образованный человек, инженер, более того, кандидат наук, а чем занимаетесь? Полтора года простым красноармейцем.

– Сержантом, – автоматически поправил я.

– Это несущественно. А в органы-то чего сразу не пошли?

– Зачем вам это знать?

– Я хочу знать, с кем имею дело, и что можно ожидать от других, попавших в схожие обстоятельства.

– Прийти в НКВД? Самому? Не имея никаких доказательств? Попал бы в психушку, в лагерь или к стенке поставили.

– Могли бы попытаться выйти сразу на политическое руководство страны. Над чем смеетесь?

– Анекдот вспомнил. Приходит к Сталину Поскребышев и говорит: к вам экстрасенс пришел, будущее предсказывает. Расстрелять, – приказывает Сталин, – шарлатан, знал бы свое будущее – не пришел.

– Смешно, – высказал свое мнение Гарри, – но в этом вы правы: Сталин либо не поверил бы вам, либо выжал как лимон и выбросил в помойную яму. Это только в вашей фантастике Сталин может плясать под чью-то дудку. В реальной жизни он всех заставляет плясать под свою.

Гарри взял паузу, прежде чем задать новый вопрос.

– Могли бы тогда попытаться выйти на военное руководство и подсказать ему путь выхода из катастрофы.

– Один, только один раз, дальше история пойдет по другому пути, и все мои знания уже ничего не будут стоить. К тому же возникают прежние проблемы – как на них выйти и кто мне поверит? Да и зачем подсказывать генералам ответ, если сами они задачу решить не могут, тут же ошибутся опять, а научить их решать такие задачи я не могу.

– Согласен, Ваши профессиональные знания не имеют здесь никакого значения, поскольку находятся за пределами военной области, но ведь у вас есть неплохой багаж исторических знаний, во всяком случае, он выше среднего. И вы ни разу, заметьте, ни разу не попытались использовать его для предотвращения хоть какой-либо катастрофы. Двадцать семь миллионов ваших соотечественников, погибших в этой войне, смотрят на вас, и вам всю жизнь придется жить с осознанием того, что вы могли спасти многих, но даже пальцем не шевельнули. Почему? Спасали свою жизнь, или как здесь говорят, шкуру? Почему тогда торчали на фронте, на передовой? Ведь могли уйти.

Я молчал. Не дождавшись ответа, Гарри продолжил сам:

– Тогда я вам скажу. Потому же, почему я не пытаюсь отговорить сэра Уинстона от Дарданелльской авантюры, а наши парни из американского отдела не предупреждают лузеров из Пёрл-Харбора о приближении японской эскадры. Мы тоже патриоты своей Родины, и, поверьте, нам очень хочется это сделать…

– Благими намерениями устлана дорога в ад.

– Вот именно! Потому что мы, как и вы, совсем не уверены в том, что мир, получившийся в результате нашего вмешательства, будет лучше прежнего.

Гарри сказал то, о чем я много думал, но даже сейчас не рискнул произнести вслух. Между тем он продолжал:

– Предположим, только предположим, что вы добрались до Сталина. Предположим, что Сталин внял вашим советам, что его генералы тут же научились бить врага с минимальными потерями и, скажем, в сорок третьем году эсэсэсэр дожал Германию. Вы можете гарантировать, что Сталин не попытается прихватить всю Европу целиком и не рискнет испробовать свои силы на англо-американском оселке? А если учесть скорое появление ядерного оружия у обеих сторон. Какие тогда потери понесет ваша страна?

– Страшно подумать.

Похоже, Гарри возбудился, он начал быстро ходить из угла в угол, он убеждал не только меня, но и себя.

– А вы подумайте, подумайте, хорошенько подумайте. А еще подумайте над тем, как кто-то может пробраться в просвещенный восемнадцатый век и в результате его действий вас не станет. Ваши родители, деды, бабки, дети никогда не родятся, а те, что были, исчезнут, растворятся в мировом континууме. Все, их нет! И вас тоже нет! Может, для страны он и сделал что-то полезное, но вас-то он, по сути, убил. Просто так убил, и не вас одного. Да, будут другие люди, может быть их будет больше, они будут лучше, но это будете не вы! С вашей точки зрения это справедливо?

– Только не надо расчесывать мне нервы и бить на жалость. А может, образуется какая-нибудь параллельная реальность?

– Полная чушь! Ерунда! Никаких параллельных реальностей нет и быть не может. Это плод воображения ваших фантастов. Есть единый исторический процесс, в котором переплетены судьбы миллиардов отдельных людей. И к самому процессу, и к людям надо относиться с максимальной осторожностью и оберегать от всяческих влияний извне.

– Все это так. Вы хорошо сказали, может, даже правильно, и я мог бы с вами согласиться, но есть в ваших рассуждениях один изъян.

– Это какой же?

Гарри замер и пристально уставился на меня.

– А такой же! Сидели бы вы в своем будущем на пятой точке ровно, и не пришлось никаких попаданцев по всем векам отлавливать и трястись, что они натворят что-нибудь не то! Я понимаю, на технологию перемещения потрачены огромные бабки, которые надо отбить, чем вы сейчас здесь и занимаетесь. И не вы один, и не только здесь. Но когда все затраты будут компенсированы, и даже когда они будут многократно компенсированы, вы так и будете шарить по мировой истории, выискивая, где и что плохо лежит. И рано или поздно доиграетесь.

Гарри подошел еще ближе.

– Вас невозможно убедить в необходимости сотрудничества. Хорошо, я предлагаю вам сделку. Вы откровенно рассказываете нам о своих похождениях здесь, мы отправляем вас обратно и подчищаем то, что вы успели тут натворить. Договорились?

– Как я понял, вы все равно должны отправить меня назад, так зачем мне с вами сотрудничать?

– Отправить должны, – наконец-то поймал меня Гарри, – но кто сказал, что это должно произойти завтра? Поживете здесь год-другой-третий, может, и не в таких комфортных условиях, а там посмотрим. Так что, договорились?

Крыть нечем, торчать здесь в компании Гарри, липового полковника и двух мордоворотов до скончания века сильно не хотелось.

– Черт с вами, договорились, Гарри.

– Джеймс, сэр Джеймс.

– Я и говорю, Гарри.

– Какой вы, однако, упрямый.

– Какой есть. Да, и снимите, наконец, с меня эти браслеты, они мне не идут, и тренчик верните – штаны спадают.

– И снимем, и вернем, не волнуйтесь. До… Э-э-э, беседу назначим на завтра в одиннадцать ноль-ноль. Конвой, надеюсь, вам больше не нужен?

– Дорогу найду.

– Ну, вот и хорошо. Надеюсь на ваше благоразумие. Сбежать отсюда нетрудно, но что вы будете делать дальше? Подумайте.

Он направился к выходу, но остановился на пороге.

– Скажите, а теперь, зная, что быстро вернетесь назад, вы пришли бы в энкавэдэ?

Я задумался.

– Не знаю. Может, пришел, может, нет. Но о том, что не пришел, я не жалею.

– Странный вы человек.

Гарри-Джеймс, не прощаясь, по-английски, вышел из камеры. Минуты через три притопал старший мордоворот, отстегнул мои руки, бросил на кровать ремешок и утопал, брякая снятыми с меня наручниками. Дверь оставил незапертой.

Как-то вдруг после всего этого разговора у меня естественные потребности проявились. Вбил я ноги в сапоги и рысью к двери. В коридоре наткнулся на младшего мордоворота.

– Туалет где?

– Там.

Младший ткнул пальцем в дверь напротив душевой. Я уже за ручку взялся, когда он бросил мне:

– За периметр выходить запрещено.

– Да пошел ты!

И я решительно распахнул дверь в сортир.

Когда ко мне вернулась способность нормально соображать, организм напомнил о других своих потребностях. Выкатившись в коридор, я поводил жалом по сторонам, но запахов, ведущих к местному пищеблоку, не учуял. Недолгую борьбу между гордостью и голодом желудок проиграл, и я направился обследовать здешнюю территорию.

А на улице вовсю жарило июльское солнце, да неподвижно висели в небе небольшие белые облачка. Снаружи здание покрыто штукатуркой и выкрашено в серый цвет, крыша из оцинкованного железа – зеленая. Похоже, покрасили после начала войны, чтобы не привлекать внимания немецкой авиации. Периметр, ограниченный забором из колючей проволоки, оказался невелик – квадрат со стороной около ста метров. Одни ворота с восточной стороны. Ведущая от них грунтовая дорога через полсотни метров скрывалась за поворотом в лесу. Кстати, лес был самый настоящий, дикий. И не подозревал, что в ближнем Подмосковье могут быть такие заросли.

А Гарри прав, сбежать отсюда легко – колючая проволока в один ряд не помеха. Правда, дыр в ней нет, но я уже приметил возле забора сук с развилкой. Приподнять им нижний ряд, поднырнуть под него и… И что дальше? Уйду я до первого постового, а там или в штрафную роту, или в лагерную пыль, или прямо к стенке. Бросив взгляд на деревья за периметром, я пнул рогатый сук, плюнул и отправился знакомиться с местными достопримечательностями.

К моему удивлению, кроме одноэтажной общаги и гаража на две машины никаких других зданий на территории не нашлось. Зато обнаружилась линия электропередач, выполненная на деревянных опорах, да еще и стальным проводом. Понятно, алюминий идет на самолеты, а на потери внимания обращают мало. Однако это означает, что никаких больших мощностей к данному объекту не подведено, так, несколько киловатт. То есть установки по перемещению во времени здесь, скорее всего, нет. А где есть? Дальнейшее исследование только добавило тумана. Объект этот построен явно в сталинские времена, но назначение его оставалось загадкой. Если здесь жили люди – судя по количеству комнат – около сорока человек, то чем они занимались? Никаких намеков на это не было.

За все время своих хождений я никого не встретил. Да и пока в своей камере сидел, никаких признаков нахождения людей в здании не слышал. Никто не храпел за стенкой, не ходил мимо в душ или туалет. То есть кроме Гарри, липового полковника и двух мордоворотов, похоже, никого здесь нет. Чем же тогда они здесь занимаются? Итак, попробуем систематизировать то, что есть. Присев на старый березовый пень, я погрузился в свои мысли.

Во-первых, и это главное, установки по перемещению здесь нет. Если они действительно таскают отсюда технику, а Гарри этого не отрицал с пеной у рта, то размер портала в длину и ширину должен измеряться в метрах. Такую установку здесь просто не спрятать – негде. И энергии для нее нет, да и по дороге, ведущей к этой базе, тяжелые танки явно не ездили. Как же они действуют? Вероятно, открывают портал из будущего, быстро выдергивают туда нужный объект и тут же его закрывают. Фантастично? Зато быстро, надежно и максимально безопасно. В чем тогда смысл существования этой базы? Чтобы что-то тащить, нужно знать, где это лежит. А для этого нужна связь с местными. Значит, главный – Гарри, липовый полковник – технический специалист, два мордоворота – охранники и обслуга в одном лице. Конечно, все это домыслы, но как рабочая версия пойдет.

Во-вторых, никакого государства за ними нет, не тот размах. А то, что я видел, больше походит на частную лавочку: минимальные затраты для получения результата. Государство так не действует, а эти экономят на всем. И кадровый голод у них. Даже для поиска такого шустрого попаданца, как я, использовали местные кадры, никого сверху сюда не прислали, у них просто нет специалистов-розыскников, а у любого государства они есть. Но в этом мне повезло: был бы здесь хоть один грамотный опер, я бы сейчас перед ним соловьем заливался, а не сидел на пенечке и птичек слушал.

Ну что же, первые выводы есть, пусть и не совсем однозначные, а недостающие сведения надо попытаться вытащить на завтрашней беседе. В отличие от допроса, она предполагает обоюдный обмен информацией. Меня они не боятся, поэтому могут что-нибудь важное сболтнуть. Я поднялся и направился обратно в общагу. Завтрак я провалялся без сознания, но прогулять обед не намеревался. О нем настойчиво напоминало урчание в голодном животе.

За время моего отсутствия внутри здания ничего не изменилось, в том числе отсутствовали всякие признаки приготовления пищи. Пришлось побарабанить кулаками по двери, ведущей в закрытое крыло. Минуты через две щелкнула задвижка и в проеме появилась морда старшего.

– Чего тебе?

– Чего, чего. Жрать давай!

Потратив пару секунд на прием и обработку запроса, морда выдала решение:

– Жди здесь.

И захлопнула дверь, едва не прищемив мне нос. Ждать пришлось минут пять.

– На держи.

Старший сунул мне в руки закрытый крышкой алюминиевый судок. Сверху поставил эмалированную кружку с чаем и брякнул вилку.

– Помыть не забудь.

И не дожидаясь ответа, закрыл дверь. В судке оказалась солидная порция серых макарон все с той же тушенкой. Уминая макароны, щедро сдобренные консервированным мясом, я пришел к выводу, что их здесь действительно не много. Готовят сами, все продукты длительного хранения: макароны, крупы, рыбные и мясные консервы. Разве что картошку дали в первый день, а вот свежего или хотя бы черствого хлеба я здесь ни разу не видел. Сидят они здесь тихо, лишний раз за периметр носа не высовывают, чтобы не светиться и лишнего внимания к себе не привлекать. А продукты им раз в две-три недели, а то и раз в месяц привозят. Прокормить четырех мужиков в военное время не просто, а их кто-то снабжает. Значит, есть у них связи с местным высоким начальством, есть. Не может не быть! А может, прямо оттуда продукты? Я поковырял макаронину вилкой. Нет, местное производство, точно местное. Допив весьма мусорный чай, я отправился мыть посуду.

Глава 12

Когда по моим прикидкам до полудня остался час, я открыл дверь кабинета, где меня допрашивали в прошлый раз. На этот раз полковник был в обычном сером костюме, наверняка производства треста «Москвошвея». Рубашка, галстучек по нынешней моде – просто образцовый совслужащий.

– Как шея? Не болит?

– Это вместо «здравствуйте»?

– Ну, типа да. Слушай, а чего ты педиков так не любишь? Был печальный опыт?

– А в глаз? – набычился полковник.

Однако он был мне нужен как источник информации, а потому я обострять я не стал.

– Ну ладно, ладно. Извини, не хотел обидеть. Предлагаю считать наш позавчерашний мордобой выпивкой на брудершафт и перейти на «ты». Идет?

– Едет. На ты так на ты.

– Как тебя зовут, мне знать без надобности, да и ты настоящее имя все равно не скажешь, поэтому я тебя продолжу полковником называть. Ну а обо мне ты и так знаешь больше, чем мне хочется.

– Полковником так полковником.

– Слушай, – я резко сменил тему, – а что ты заканчивал? МВТУ или МФТИ?

– Ни то, ни другое. МЭИ.

– О как, – оживился я, – почти коллеги. А здесь чего? На Родине прилично устроиться не мог?

– Здесь тоже вроде как Родина, – усмехнулся полковник, – а насчет там устроиться, кем? Дома электромонтером пойти, чтобы к полтиннику мастером назначили? А в Москве все приличные места на десять лет вперед расписаны, без связей никуда не возьмут.

– В аспирантуру не пробовал? Учился-то, небось, хорошо?

– Отличником был. Только еще три года на шее у родителей сидеть я не мог. Да и после защиты – десять лет ассистентом, тридцать доцентом и в гроб. А на кафедрах такое творится… Да ты и сам знаешь.

– Знаю, проходил. Ничего в этом мире не меняется. В общем, подошел к тебе неприметный господин и предложил поработать несколько лет почти по специальности за приличные бабки в почти экстремальных условиях, и ты согласился. Ты же для них идеальный кандидат: нищий провинциал без знакомств и связей в столице, при этом умный и с большими амбициями. Ну и как тут?

– Да ничего, тихо сейчас. Вот прошлым летом было жарко. С двадцать второго ни одного дня спокойно не сидели. А сейчас фронт на юге движется, там ничего особо ценного нет, да и техники брошенной мало.

– А вы на металлургических заводах пошуруйте, – предложил я, – там этой техники до дури и никакого влияния на исторический процесс две-три тысячи тонн металлолома не окажут.

– Так она же восстановлению не подлежит!

– Из трех не подлежащих восстановлению один собрать всегда можно. Это смотря кто восстанавливать будет. И еще запчасти останутся. Плюс безопасность. Это же не в немецком тылу шарить – отобрал нужные экземпляры, открыл портал и туда их. А с настоящими боевыми повреждениями музеи еще охотнее брать будут.

– А что? – задумался полковник. – Может и получиться.

Фразу про открытие портала он съел и не поморщился, будем считать это еще одним аргументом в пользу моей теории.

– Если получится, Джеймс эту идею присвоит, – предположил я.

При упоминании Джеймса полковник скривился, как будто кислый лимон разжевал.

– Присвоит, точно присвоит, – согласился он, – но мне тоже кое-что перепадет. Поэтому можно попробовать.

– Слушай, а ты не знаешь, почему этого рафинированного барыгу к вам сослали? Проштрафился?

– Не знаю. Когда я здесь появился, он уже был руководителем экспедиции.

Глядя на кислую физиономию полковника, я подумал: уж не сэр ли Джеймс причина столь острой нелюбви его к сексуальным меньшинствам. А что? Они там у себя в закрытых мужских школах всякое вытворяют. А с женским полом здесь полный голяк. Мог и начать приставать к полковнику.

– Понятно. Ну что? Начнем нашу беседу, пожалуй.

– Начнем.

На чем начали, на том и кончили. Часа через два я не выдержал.

– Не обижайся, полковник, но следак из тебя, как из дерьма бронебойная граната. Ну что ты меня на несовпадениях ловишь? Год назад дело было, многие мелочи из памяти выветрились. Жизнь у меня за это время была бурная и событиями насыщенная.

– Но мне же нужно выяснить…

– Тебе нужно выяснить три вещи. Первое – кому я проболтался о своем происхождении. Второе – кого я здесь убил. Третье – кого от смерти спас.

– Четвертое – кого ты здесь трахнул, – добавил полковник.

– А при чем тут моя половая жизнь?

– При том! Вдруг последствия были? Ты тут удовольствие получил, а нам что с последствиями делать? Не давить же их, в конце концов!

– Ну да. Если тех, кого я спас, еще можно убить, то что вы с убитыми мною делать будете? Воскрешать? А насчет последствий не волнуйся, не будет их.

– Что? Неужто за целый год никого?

– Никого. Это ты тут сидишь молодой, здоровый, сытый и в тепле. Вот тебя на баб и тянет. А в запасном полку на тыловой норме только ноги, того и гляди, окончательно протянешь. Постоянно хочется только одного – жрать. Хоть один раз нажраться до отвала и можно помирать. Никаких чувств не остается, только голод, а ты про баб. Да я бы тогда Клаву Шифер на банку тушенки махнул не глядя.

– Какую Клаву?

– Шифер. Была такая супер-пупер модель в мое время. Блондинка с ногами от ушей. Но это к делу уже не относится.

– А потом? После запасного полка?

– А там сплошная драмкомедия.

– Это как?

– Это когда негде и некого. Да и сил почти не остается: то стрельба, то чистка орудия, то разгрузка снарядов. А еще позиции запасные копать… Да мало ли, солдату дело всегда найдется. А уж как немцы навалились, так совсем не до баб стало.

– А я читал, что у некоторых в условиях постоянной опасности инстинкт продолжения рода только обостряется.

– Может, и обостряется, только не у меня. Темперамент не тот. Или возраст? А может, и то, и другое. Так что не волнуйся, полковник, младенцев тебе давить не придется.

– Это радует.

– Могу обрадовать еще больше. Насчет своего происхождения я тоже никому не проболтался.

– Точно не проболтался? – усомнился полковник.

– Точно. Если бы я проболтался, то вы меня не с огневой позиции, а из психушки вытаскивали.

– Остается два пункта: кого убил и кого спас, – подвел итог полковник.

– Ну, вот давай и разберем эти моменты. Я рассказываю эпизод, вы записываете и потом проверяете последствия. Кстати, на что вы пишете?

– Здесь микрофон, – полковник указал пальцем на настольную лампу, – а пишем сюда.

Он извлек из-под стола устройство, сильно напоминающее нетбук моего времени.

– Можно взглянуть? – Я заинтересовался компьютером.

– Ладно, взгляни, – разрешил полковник.

– А не боишься мне секреты будущего раскрывать? Может, наш разговор сейчас пишут?

– Кто? Сэр Джеймс? Он с этой техникой не в ладах, а уж… охранники тем более. Смотри, думаю, ничего принципиально нового не увидишь.

Действительно что-то очень напоминающее.

– Неужто виндоза?!

– Она самая. А ты ожидал операционную систему будущего увидеть? Смотри.

– А как же конкуренция? Свободный рынок операционных систем?

– Есть, все есть. И рынок есть, и конкуренты, копошащиеся у подошв великой Майкрософт, тоже есть.

– Ничего не меняется! Ну, хоть Билл Гейтс-то помер?

– Не так давно.

– Слава богу! Хоть одна хорошая новость.

Я потыкал пальцем экран. Получается. Если посидеть часок-другой-третий, то мог бы и сам разобраться, как эта хреновина работает.

– Какой у нее номер?

– Двенадцатый. Скоро четырнадцатый обещают.

– А мы только до седьмого дошли.

Программа записи нашего разговора заинтересовала меня намного больше. Похоже, она не только разговор наш пишет, но и сразу переводить его в текстовую форму может.

– Может, – подтвердил полковник.

– Ошибок много?

– Не более одного процента. Фирма гарантирует.

– Довели, стало быть. В наше время только начинали на эту тему экспериментировать.

– Ну что, продолжим? – полковник вернулся к нашей основной теме.

– Продолжим, – нехотя согласился я.

Рассказал я ему, как в горящем вагоне очнулся, как раненых помогал вытаскивать и как военинженеру подсказал людей в другую сторону отправить. Полковник только один вопрос задал:

– Но решение-то он принимал?

– Естественно. Он же военинженер первого ранга, считай, подполковник. А я кто? Штатский в трениках и майке.

Дальше я ему все как было рассказывал, только про женщину с детьми упоминать не стал. Почти дошли до встречи с окруженцами, и тут полковник меня удивил.

– Из показаний красноармейца Семяхина и штрафника Костромитина следует…

– Жив?!

– Кто?

– Костромитин, Сергей.

– Ну ты тупой! Как бы он мертвый показания давал? Жив, естественно.

– А за «тупого» можно и по морде получить, – наехал я на полковника.

Тот пошел на попятную.

– Ну ладно, ладно, извиняюсь.

– Мне извинения твои до одного места. Лучше скажи, как он в штрафники попал?

Полковник сунул нос в свои бумаги.

– Обыкновенно. Из плена почти сразу сбежал, зиму перекантовался в какой-то деревне там же на Брянщине, весной перешел линию фронта. Четыре месяца его продержали в фильтрационном лагере, потом присудили три месяца штрафного батальона.

– А дальше?

– Что дальше?

– Дальше с ним что было?

– Откуда я знаю? Мы же с ним в одном времени, я отсюда его будущее узнать не могу.

– Узнай! Я тебя очень прошу, узнай! Придумай что-нибудь! Ну, скажи, что клиент условия ставит, сотрудничать отказывается.

Не выдержав моего напора, полковник соглашается.

– Да ладно, ладно, узнаю. Попробую, по крайней мере. Но это будет не скоро. Запрос уйдет через два дня, ответ – еще через две недели.

А вот это уже интересно! Значит, постоянной связи с будущим у них нет, только периодическая, раз в две недели. Что из этого следует? Пока ничего конкретного. Но интересный факт, очень интересный.

– Я подожду, сколько надо подожду. Ну, так что там за показания?

– А-а, когда они тебя встретили, ты был в компании каких-то окруженцев. Кто такие?

– Обычные окруженцы. Я и был-то с ними меньше двух суток. Никого не убил, никого не спас. Просто вместе шли на восток.

Неожиданно полковник меняет тему:

– Скажи, а на чем мы засыпались?

– На мелочах. Возраст твой званию не соответствует, про две тысячи четвертый год ляпнул и в запале не заметил. Да и вообще ни вы, ни обстановка не соответствуете реалиям нынешнего времени. Вы другие, совсем другие, говорите не так, не так двигаетесь, глаза у вас другие. Неужели из прежних попаданцев так никто ничего и не заметил?

– В отличие от тебя, они слишком мало пробыли здесь, чтобы разобраться в нюансах поведения людей. К тому же их привозили из тюрем, а одного вообще из палаты психбольницы. Попав в чуть более человеческие условия, они плыли и были готовы на все, лишь бы не попасть обратно и вернуться назад, в свое время. А ты успел пробыть здесь год, адаптировался к местным условиям, в том числе бытовым, даже неделя в одиночке не смогла выбить тебя из колеи.

– А сколько всего их было?

– Пять. Нет, шесть. Точно шесть, ты – седьмой.

– И все из одного времени?

– Нет из разных. Большая часть из начала двадцать первого века, но двое были из самого конца двадцатого. Мы тоже место и время их появления анализировали. Время совпадает с открытием нашего портала, а вот место абсолютно непредсказуемо. Да, и еще один момент – они все находились в движении.

– То есть шли или ехали?

– Точно.

– И что с ними дальше было?

– Ничего, обратно отправили. Чего им здесь делать? Да и последствия их исчезновения из своего времени какие-никакие тоже могли быть.

– Кстати, на пересылке почти неделю в камере меня специально держали?

– Да, чтобы ты посговорчивее был. А как ты догадался, что я в армии не служил?

– Только не служивший в армии оболтус в возрасте двадцати пяти лет…

– Двадцати шести.

– Хорошо, только оболтус в возрасте двадцати шести лет может догадаться нацепить на себя полковничьи знаки различия. Насколько я помню, в эти годы столь успешную карьеру сделал только сын вождя. Ну, может, еще два или три человека. Хомячина на станции это тоже просек, потому и не хотел меня отдавать, несмотря на приказ и безупречные документы. И не отдавал, пока сам не позвонил своему начальству и не получил подтверждение подлинности приказа. Так?

– Так, – подтвердил мою догадку полковник.

До основной части моей эпопеи добрались уже после обеда. Пришлось признаться в том, что поворот к Рогачевским мостам – моя идея. Костромитин и Семяхин об этом упомянули. И про подбитые танки пришлось рассказать, это шило в мешке тем более не утаишь. Больше всего полковника интересовало: кто решение принимал и кто непосредственно стрелял. В конце этих эпизодов он подвел итог:

– Значит, решение остановиться и открыть огонь принял лейтенант?

– Он.

– И выстрел производил тоже он?

– Да. Я наводил, а выстрел производил заряжающий, то есть Костромитин.

– А вдвоем они могли стрелять?

– Вдвоем? По неподвижному танку вполне. Темп стрельбы, конечно, не тот будет, но могли.

– Этот танк меня больше всего беспокоит. Не должно вас там было быть, не должно.

– А второй танк? Который на днепровской переправе, там нас тоже быть не должно было.

– Там вы не одни были. По ходу дела, этому танку и так, и так конец. Не вы, так противотанкисты его бы все равно подбили. Ну, поехали дальше.

– Поехали, – согласился я.

Так, эпизод за эпизодом, к концу третьего дня я ему весь свой путь в этом времени и рассказал. Не врал. Ну, почти не врал. Работу местные товарищи проделали немалую, путь мой буквально по дням и километрам восстановили. А самое поганое, не знал я, что у полковника в папке, переданной ему из НКВД, и компьютере его есть. А потому и врать было опасно, но пару моментов я все-таки утаил – ни к чему этим контролерам самозваным такие подробности знать. Полковник парень нормальный, и язык общий мы с ним вроде бы нашли, но о том, что мы сейчас по разные стороны баррикад, я никогда не забывал.

Полковник с явным облегчением человека, сделавшего неприятную, но необходимую работу, собрал свои бумаги и выключил компьютер.

– Ну, вот и все, успели. Сейчас передам все материалы Джеймсу, а завтра утром он отправит их дальше. Ответ придет через две недели.

– А как они их проверять будут?

Этот вопрос меня очень интересовал.

– Не знаю, – признался полковник, – краем уха слышал, что есть у них носители с исторической информацией, сохраненной еще до всяких переходов во времени и защищенной от изменений даже в случае всяких хронокатаклизмов. Вот с ней, видимо, сверяться и будут. Если никаких расхождений с реальностью нет, значит, последствия твоих действий ничтожны.

– И после этого меня обратно отправят?

– Ну да.

Посмотрим, посмотрим. Значит, завтра утром у них плановое открытие межвременного перехода. Очень, очень интересно. Надо будет как-нибудь посмотреть. Ну хоть одним глазком.

Надеждам моим сбыться, однако, не удалось. Утром, выходя в туалет, я по привычке толкнул дверь моей камеры, но она не шелохнулась. Я толкнул сильнее – результат был прежним. Закрыта, догадался я и, уже окончательно проснувшись, забарабанил по ней кулаками.

– Эй, откройте! Выпустите человека!

Спустя пару минут лязгнул запор и в камеру заглянул старший мордоворот.

– Чего орешь?

– Мне в туалет надо.

– Сейчас.

Дверь закрылась, опять лязгнул запор. Вскоре старший вернулся и, открыв дверь, сунул мне в руки эмалированное ведро.

– Сюда ссы. К обеду выпустим.

И свалил. Я плюхнулся обратно на кровать. С-с-сволочи! Поубивал бы гадов! Деваться было некуда, пришлось валяться дальше. Сначала хотел выплеснуть содержимое ведра в морду первому, кто откроет дверь, но потом остыл. Часа через два мысли мои вернулись к причине заточения. Сколько они портал открытым держать будут? Несколько минут, скорее всего, но не несколько часов. А чего они меня так надолго заперли? Нет, они не только сам переход мне показывать не хотят, но и что-то еще. А что? Начал перебирать варианты. Нет, все не то. А что, если… Так, так, вот это уже хоть на что-то похоже.

Итак, еще раз. Допустим, сперли они здесь из музея картинку известного художника. Перетащили к себе и выставили на аукцион или частному коллекционеру предложили. А покупатель захочет экспертизу провести. Обязательно захочет, это не бронетехнику в музеи толкать, здесь контроль на высоком уровне. Предположим, достоверно известно, что творил автор картины четыреста лет назад. А экспертиза покажет, что холсту от силы триста. Так как последние сто лет он преодолел одним прыжком и субъективно ему на сто лет меньше, чем должно было быть. Картину объявят подделкой более позднего времени. Может, за нее и дадут приличные деньги, старый холст как-никак, но уже не те, что за шедевр всемирно известного мастера.

А уж золото инков и вовсе не продать, если они пятьсот лет назад исчезли, а металлографический анализ показывает, что плавили это золотишко лет десять назад. И что тогда делать? Прихватить сокровище и спрятать его в том же времени в надежном месте. Значит, укр… добыли, перетащили к себе, оценили добычу, отправили обратно и закопали в том же времени. А потом в своем откопали. Или достали. С золотом подобный фокус пройдет, но не с холстами старых голландцев – им климат определенный нужен, иначе никакая реставрация после ста лет в земле им не поможет. А что, если это здание и есть одно из таких хранилищ? Места мало? Но я видел только часть первого этажа. А может, есть еще специально оборудованный подвал. Но обследовать здание мне не дадут, если только не перебить охрану.

Перебить. Легко сказать. Что-нибудь колюще-режущее или ударно-дробящее можно достать и здесь, но пустить его в ход. На войне все убивают по-разному. Кто-то с ножом в зубах ночью через нейтралку ползет. Кто-то ловит мышастого цвета фигурки в прорезь прицела своей трехлинейки. Кому-то командуют азимут и прицел, а за спусковой шнур дергает другой человек. А кто-то сидит в десятках километров от фронта и стрелочки на карте рисует, но тоже убивает. И не в пример больше, чем трое первых вместе взятых. Из пушки стрелять это одно, а взять и воткнуть нож в человека, который твоей жизни непосредственно не угрожает, я, пожалуй, не смогу. Нет, не смогу.

Ну, чего разнылся? Они тебе кто? Враги. В кутузку на неделю посадили, сейчас взаперти держат. Посадили, но не убили же. Сейчас кормят, домой отправить обещают. Обещают, это точно. Стоп. Действовать надо, исходя из каких-то целей, а не из сиюсекундного любопытства. А какая у меня цель? Вернуться обратно? Тогда надо сидеть тихо и не совать свой нос в их дела. Явить всему миру правду? Всему явно не удастся, а учитывая тесные связи этих ребят с верхушкой местного НКВД, может, и не всему тоже не удастся. Ладно, будем посмотреть. Пока сидим тихо, собираем информацию и ждем, чем закончится моя проверка. Приняв решение, я, наконец, успокоился, а минут через двадцать и вовсе заснул.

Желудок разбудил меня точно к обеду. Гремя ведром, я с недовольной рожей выполз в коридор. Пусто. Пока я спал, хозяева закончили свои темные делишки и отперли дверь в мое узилище. На обратном пути из туалета удачно натолкнулся на полковника.

– Ну, что? Все концы попрятали или еще нет?

Полковник попытался прошмыгнуть мимо, но я перекрыл ему дорогу.

– Слушай, потомок, а тебе здесь работать не противно?

Совесть у парня где-то, видимо, осталась, смотреть мне прямо в глаза он не мог.

– Бывает, – признался он, – и нередко. Но ты не думай, я не только за деньги, хотя и за деньги тоже. Это же все жутко интересно.

– Понятно. И долго тебе здесь еще коптить?

– Четыре года. Точнее, четыре с небольшим, а там контракт заканчивается.

Это тоже понятно. Контракт у парня до конца сорок шестого, как раз к концу растаскивания немецких трофеев. Дальше им здесь делать нечего. Но кто-то должен эту пещеру Али-бабы охранять. Потому что, если в каком-нибудь восьмидесятом или девяностом году кто-нибудь случайно на нее наткнется, то все их усилия пойдут прахом. Мало того что в своем времени они ни хрена не получат, так и спецслужбы того времени могут зашевелиться, узнав о находке большого количества произведений искусства, «уничтоженных» много лет назад. Поэтому объект этот они должны контролировать все сто лет, надежно контролировать без всяких случайностей. Но выполнять эту задачу, скорее всего, будут местные.

– Заканчивается! А обед еще не закончился? – я перевел разговор на другую тему.

– Да оставили тебе, не волнуйся.

– Я бы посмотрел, как ты волновался после месяца на тыловой норме. Ладно, иди, сбрасывай переработанный ленд-лиз в сталинский унитаз.

Полковник скрылся за дверью туалета, а я пошел наверстывать упущенное. Ведь завтрак мне принести тоже никто не догадался, а просить их не стал – я тоже гордый. После обеда, делая вид, что просто гуляю, я еще раз обшарил всю территорию, но ничего интересного не нашел. Вечером, лежа на гремящей панцирной сетке, наконец, включил голову. Если хранилище действительно существует, то в нем нужно поддерживать определенный микроклимат. Там должны быть более или менее постоянные температура и влажность. Как этого достичь? Ответ прост – кондиционер. Скорее, два, на случай поломки одного. А может, и три. Но компрессор кондиционера механизм достаточно шумный, его можно услышать. Не факт. Хорошую звукоизоляцию поставить, и на естественном шумовом фоне ни одно человеческое ухо не услышит. Электроэнергия? Тоже не годится. Кабель можно легко спрятать, да и лазить по коммуникациям мне никто не позволит. Но сейчас днем температура далеко за двадцать, тепло с кондея надо куда-то сбрасывать, значит, должна быть вентиляция. А вентиляция – это трубы, причем трубы приличного диаметра, их в стену не спрячешь. А на этом здании только одна труба, из котельной.

Следующее утро я начал с изучения системы отопления здания. Котельная притулилась с жилого края здания, того, где держали меня. Снаружи дверь закрыта на амбарный замок, мне с таким не справиться. Облом? Еще нет. С тыльной стороны обнаружился люк, через который в котельную ссыпали уголь. Створки люка закрыты на хлипкий примитивный замочек от честных людей. Осталось найти обрезок стальной проволоки, и через пять минут я, стараясь не сильно испачкаться, проник внутрь. На мою удачу, уголь на зиму хозяева завезти не успели.

Солнечный свет проникал в помещение через маленькие грязные окошки, отбрасывая на пол и стены причудливые изломанные тени. Посредине стоял грязный угловатый котел. Сейчас он был холодным и безжизненным, только поблескивал водомерными стеклами и какими-то приборами. Полчаса поисков ничего не дали, никаких лишних труб найти не удалось. Спрятали в дымоходе котла? Нет, не может быть. Там высокие температуры, сажа, его чистить должны, в конце концов.

Я выбрался наружу, защелкнул замок и осмотрел себя. Если хочу, чтобы мои похождения остались незамеченными, то нужно немедленно устроить постирушку. Я уже направился к входу, когда взгляд мой упал на гараж. Гараж! Над крышей гаража торчала короткая труба. Если стоять рядом с гаражом, то ее не увидишь – край крыши закрывает, видно только с приличного расстояния. На мой взгляд, труба слишком широкая для естественной вентиляции небольшого помещения. Я рысью обогнул здание, подкрался к гаражу с тыльной стороны. Повезло. За гаражом валялся зеленый ящик приличных размеров. Поставив его «на попа», я легко дотянулся до края крыши. Подпрыгнул, скребя по кирпичу стены коленями, а по грязному гудрону локтями, вскарабкался на плоскую крышу. Сразу кинулся к трубе, прикрытой сверху широким колпаком. Есть ли в ней другие трубы, не видно. Я просунул руку в щель между колпаком и трубой и чуть не взвыл от радости. Есть! Есть явно ощутимый поток воздуха, причем более теплого, чем окружающий.

Спуститься с крыши оказалось труднее, чем забраться. Три с лишним метра высоты. Для моей неподготовленной к таким прыжкам тушки риск повредить себе что-нибудь слишком велик. Пришлось лечь на крышу и осторожно сползти с нее задом, заодно собирая всю накопившуюся грязь. Хотел зацепиться за край и только потом спрыгнуть, но пальцы соскользнули, и я сначала чувствительно отбил себе пятки, а потом приложился задом. Хорошо хоть упал на траву, где не было камней и не торчали корни деревьев. Едва я вошел в жилое здание, как черт вынес навстречу младшего мордоворота.

– Где это ты так изгваздался?

– Шел по лесу, споткнулся, упал в лужу.

Пока он осмысливал информацию, просочился мимо, направляясь к себе в камеру. Дождей несколько дней не было, летнее солнце все лужи давно высушило.

Итак, хранилище для ценностей все-таки есть. Ну ладно, ладно. Еще неизвестно, что именно там находится, но подземный бункер под зданием точно имеется. Теперь надо уточнить место расположения самого объекта, а для этого придется идти за периметр. Хорошо, предположим, узнаю я место, а дальше что делать? Нет пока ответа. И что с хозяевами здешними делать, непонятно. Черт, вода жесткая, холодная, мыло мылится плохо. Да и какое это мыло? Вонючее, по консистенции больше похоже на комок глины. Из чего только его делают?

И чего я, в самом деле, на них взъелся? Ну, тырят ребята по-тихому антиквариат с золотишком. Кому от этого плохо? Мне. Мне от этого плохо. Но если оставить личное, то есть еще два момента. Во-первых, когда-нибудь они точно доиграются. Что-то не то сопрут, кто-то не туда попадет и пропадет, вот и здравствуй, хронокатаклизм мирового масштаба. Не страшно? Это потому что никто этого еще не переживал, но сами хрономародеры такого события не исключают и всеми силами стараются не допустить. Во-вторых, вызывает серьезные возражения сам способ добычи ценностей. Ну не приходят же они в музей и не предлагают бабушкам-вахтершам указать наиболее ценные экспонаты на вынос, так как через пятнадцать минут начнется пожар и все равно все сгорит. И не прямо из огня они картинки выхватывают в последний момент. Нет, охрану музея надо нейтрализовать до начала пожара и до того, как она начнет стрелять. Или, скажем, перехватили они «золотой» галеон. И что? Предложат испанским идальго помочь в переноске особо ценного груза на свой корабль, объяснив, что завтрашний шторм их посудина не переживет вместе со всем экипажем? Боюсь, что матросики не поймут и начнут палить в добродетелей из всего, что есть под рукой. А дотянутся, так и в рукопашную полезут. За золото, за свое золото. Его так просто не отдают, проще всего забрать у трупа.

Я продолжал драить шершавую хэбэшку вонючим обмылком. Нет, надо их остановить. Но как? Как? Самому мне в будущее путь заказан, машины времени здесь нет. Захватить хранилище и потребовать прекратить шляться по времени? Ну да, так они меня и послушали! Могут просто не открыть портал, и останусь я тут, под крылом товарища Сталина, до скончания века. Ну, вроде грязь отстиралась. Я скрутил гимнастерку жгутом и начал отжимать грязную мыльную воду. Руки красные, как гусиные лапы. Струя воды опять потекла на обмундирование, смывая мыло. Взять бы кого-нибудь из этих деятелей, скрутить, как гимнастерку, и выжать информацию, будто мыльную воду. Так, с верхом, будем считать, закончили. А пока информации мало – действовать рано, поэтому ждем. Ждем и смотрим по сторонам, слушаем, анализируем и делаем выводы. В раковину, под струю ледяной воды плюхнулись шаровары. Начало августа на дворе, солнце, жара, а вода холодная, будто с ледника течет. Но ледника поблизости нет и в ближайшие три месяца не будет, значит, артезианская.

Нижняя нитка колючки приподнялась заранее подготовленной рогаткой. Однако маловато будет. Тут же подобранный сук решил проблему. Кряхтя, осторожно пролез под проволокой между двумя сучьями, не услышав, к великой радости, треска рвущейся материи. Прихватив обе палки, я тщательно скрыл следы выхода за периметр. В общем, лес оказался вполне проходимым, обычный среднерусский лес, лиственный. Сначала я двинулся параллельно дороге, ведущей от ворот. Метров через сто она вывела меня на другую грунтовку, наезженную гораздо основательнее. Осмотревшись, я повернул налево в направлении, как думал, Москвы. Через пятьсот метров дорогу по диагонали пересекла лесная просека, вполне прилично расчищенная от кустов.

А еще через двести метров мне пришлось срочно нырять в кусты. Через минуту мимо меня пропылила полуторка с двумя здоровенными баллонами за кабиной. Нет, это не баллоны, а газогенератор. Такой автомобиль мне удалось увидеть впервые, из-за пожароопасности газогенератора въезд на территорию складов ГСМ и боеприпасов таким машинам был категорически запрещен, поэтому в армии они не использовались. К тому же мощность мотора и тяговые возможности грузовика тоже существенно снижались по сравнению с бензиновым вариантом. В кузове сидели какие-то бабки абсолютно деревенского вида, виднелись разноцветные узлы. Видимо, это и есть местный рейсовый транспорт, только ходил он не до райцентра, а непосредственно до столицы. Значит, двигаюсь я в правильном направлении.

Однако далеко продвинуться мне не удалось. Еще через километр лес начал снижаться и редеть, а потом вдруг разошелся по сторонам и сменился полями по обе стороны дороги. На открытое место я высовываться не рискнул, хотя название видневшейся вдалеке деревеньки мне бы очень пригодилось. Но подобраться ближе не было никакой возможности – ближе чем на полкилометра лес к домам не подходил. К тому же в таком виде, без ремня и пилотки, мне с местными лучше не встречаться – за дезертира примут, а бдительность здесь должна быть на высоком уровне, столица рядом. Потоптавшись пару минут, я повернул обратно, лимит времени у меня не бесконечный, межвременные засланцы могут обнаружить мое отсутствие и начать поиски.

На следующий день я повторил выход, добрался до грунтовки, но в этот раз повернул направо, надеясь добраться до другого населенного пункта и узнать его название. И на этом пути меня ждала неудача. Деревня обнаружилась километра через два, но подойти достаточно близко, чтобы прочитать название на дорожном указателе, не удалось. Здешние крестьяне повырубали леса и распахали освободившиеся земли если не при Иване Грозном, то уж при Петре наверняка. Пришлось возвращаться ни с чем.

А третий раз, плюнув на дороги, ломанулся прямо через лес в противоположную от ворот сторону, стараясь выдерживать направление по солнцу. Приблизительно через час я понял, что элементарно заблудился. Остановившись, прислушался и сквозь шум листвы услышал, как мне показалось, шум проезжавшей машины. Минут через десять я вышел к довольно оживленному, по местным меркам, шоссе. Это означало, что каждые три-пять минут по нему в ту или другую сторону проезжала машина. Среди них попался даже сто первый ЗиС. Большой, черный и вальяжный, он прокатил мимо, покачиваясь на мягких рессорах и поблескивая хромом бампером, стеклом фар и салона.

Попытка пройти вдоль дороги быстро завершилась – приходилось постоянно прятаться от проезжавших машин, да и время уже начало поджимать. Пришлось возвращаться. Естественно, мимо нужного объекта я промахнулся, вышел к грунтовке и свернул не в ту сторону. В довершение всех неудач чуть не попался на глаза велосипедистке. Буквально в последний момент я заметил ее и успел упасть в придорожный кювет, ветки кустов, растущих со стороны леса, прикрыли меня от взгляда девушки. На боку у нее висела большая черная сумка, видимо, я повстречался с местной почтальоншей.

Короче, проходил я часа четыре, а то и больше. Под проволокой пролез благополучно, спрятал средства преодоления периметра, но на подходе к дому столкнулся с младшим мордоворотом.

– Ты это где шлялся?

– И это вместо «здравствуйте»? Культурные люди сначала здороваются.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я спрашиваю: ты где был?

– Да так, гулял. Лес, птички, грибочки, ягодки. Опять же воздух свежий, для здоровья полезный.

Младший наконец понял, что я над ним издеваюсь, и набычился.

– А ты помнишь, что тебе за периметр выходить запрещали?

– А ты помнишь, куда я тебя с твоим запретом послал?

– Ах ты!

От ручищи мордоворота я увернулся и вскинул кулаки, готовясь отразить следующую атаку. Справиться с таким амбалом я не надеялся, но отступать было поздно. Поединок, впрочем, не состоялся. Младший извлек из кармана ТТ и демонстративно передернул затвор.

– А ну пошел!

Ствол пистолета дернулся в направлении входа.

– Не рискнешь.

– А ты попробуй.

Я посмотрел ему в глаза, и пробовать как-то расхотелось. Не убьет, конечно, но ляжку прострелить может вполне, а это очень больно.

– Ладно, твоя взяла.

Направляясь к двери, я слышал за спиной его сопение. Запор на двери моей камеры лязгнул, отрезая меня от солнца, свежего воздуха и свободы. Прямо в сапогах я плюхнулся на кровать. Допрыгался! И так ничего толком не узнал, а теперь уж подавно не получится. Долго досадовать на себя не удалось, запор опять лязгнул, и на пороге возник сам Джеймс-Гарри в сопровождении младшего.

– Вы меня разочаровали.

– А вы и не барышня, чтобы я вас очаровывал.

– Хорошо, скажем так, вы злоупотребили моим доверием.

– Подумаешь, за периметр вышел! С кем я там мог общаться? С медведями?

– Здесь нет медведей, – выдал справку Гарри, – и вы отсутствовали не меньше двух часов. Поэтому я вынужден принять меры.

И ушел. А я остался. Похоже, все одиннадцать оставшихся дней придется мне провести под замком, точнее, под запором.

Так и получилось. За десять дней отдохнул, отоспался, отъелся, морда опять округлилась, вроде даже животик наметился. Дальше туалета не выпускали, ничего нового узнать не удалось, реального плана дальнейших действий не было, да и не удалось бы ничего предпринять – следили за мной строго. Короче, полный провал по всем направлениям, оставалось только покориться судьбе. Во второй половине решающего одиннадцатого дня в мою камеру заглянул старший мордоворот.

– На выход.

Зачем на выход? Могли бы и сами сюда прийти и на месте приговор объявить. Однако делать нечего, пришлось идти. Старший привел меня в ту же импровизированную комнату для допросов. Там меня ждал только один полковник, и рожа у него была подозрительно довольной, так и захотелось по ней съездить, но руки мне сковали за спиной, учли предыдущий опыт.

– Ну, как отдохнули? – не без ехидства поинтересовался полковник.

– Вашими молитвами, – ответил я, – ты лучше скажи, про Сергея что-нибудь узнал?

Он как-то сразу скис.

– Узнал.

Я только один вопрос задал:

– Когда?

– Да сядь ты. Поздно уже. Четыре дня назад.

Вот и все, в душе образовалась пустота, даже дальнейшая судьба стала мне безразлична. Пауза затягивалась. Первым решился нарушить молчание полковник.

– Зато с твоим делом все в порядке – никаких отклонений, даже в малейшей степени, от естественного хода истории не обнаружилось.

Он зашуршал бумагами на своем столе, нашел нужную.

– Вот. «Вероятность хронокатаклизмов вследствие пребывания фигуранта в прошлом с сорок первого по сорок второй исчезающе мала».

Закончив цитировать документ, посмотрел на меня.

– Так что, как говорится, в свое время с чистой совестью.

– Подожди, подожди. Это что же выходит: я тут больше года проторчал, четыре танка подбил, жизнью рисковал, и все зря? В грязи по самые… по самые… по колено! Вшей кормил! А в результате? Что был, что не был, никакой разницы?

Полковник-майор пожал плечами.

– Выходит, зря, к вашему счастью. А насчет последствий не обольщайся, ты сделал не больше, чем любой другой сержант на твоем месте.

– И к вашему тоже, а то бы еще не один год за мной хвосты подчищали.

– Это так, – согласился полковник, на какое-то время в нем вдруг прорезался простой парень, его вдруг потянуло на откровенность, и он опять съехал на «ты». – А знаешь, у нас тут случай в прошлом году был. Нашли мы танк, редкий, кавэ два из первых серийных. Он во время марша сломался, экипаж его бросил, а там ремонта на десять минут. Проверили, нигде он больше не всплывал, ни в каких сводках или документах не упоминался. Место глухое, неприметное, короче, идеальный вариант. Решили мы его прихватить, открыли портал, подогнали технику, все как обычно, тащим, а он ни с места. Как будто к земле прирос!

– Там же пятьдесят тонн, а то и больше.

– Пятьдесят две у экранированного, – уточнил полковник, – но наша техника даже на «королевский тигр» рассчитана, а в нем почти семьдесят тонн! Короче, и так, и сяк его, стоит будто приклеенный! Ну просто мистика какая-то! Тут гаврики откуда-то нарисовались из окруженцев. Мы решили в сторонке переждать, пока они уберутся, а эти забрались в танк и давай там чего-то орудовать. Затем немецкая колонна подошла. Из танка пальнули, из колонны ответили, но колонна тыловая, ничего серьезного в ней не было, только броню кавэ поцарапать могли. Короче, расстреляли окруженцы боекомплект и ушли, правда, не все, а немцам тоже не сильно досталось. Артиллеристы окруженцы оказались хреновые.

– А с танком что?

– Да ничего, немцы взорвали. Ни себе, ни людям, сволочи! Еще и фотографировали долго. Я эту фотку видел потом с подписью «прямое попадание авиабомбы крупного калибра в русский танк».

– А как же он нигде не всплывал? – удивился я.

– Так он же целый был! Мы целый и искали, а после взрыва я его сразу узнал.

Полковник вдруг наклонился ко мне и понизил голос:

– У меня иногда такое ощущение, будто сверху за нами кто-то постоянно наблюдает. По мелочам пошалить разрешает, а чуть что существенное зацепим, так сразу по рукам получаем. Не то что ход истории, судьбу отдельного человека изменить не дает, как с этим танком. Вот и тебе он ничего значительного сделать не позволил. Мы же об этом ничего не знаем! Так, шарим в темноте на ощупь.

– Некоторые кнопки научились нажимать, а как программа работает, не представляете.

– Вроде того, – согласился полковник и добавил: – «История не знает сослагательного наклонения», не помню, кто сказал. Мы эту истину на своей шкуре частенько чувствуем.

На некоторое время мы замолчали, я обдумывал услышанное. Потом первым нарушил тишину, переведя разговор на другую тему.

– Ну, и что дальше?

– Дальше тебя обратно отправят.

– И когда меня обратно?

– Как сэр Джеймс решит. Но думаю, завтра утром. Чего тянуть?

– Логично.

Вот и поговорили. Я встал со стула.

– Прощай, потомок.

– И тебе счастливо добраться.

Ушел я не оглядываясь. В коридоре меня встретил старший, довел до камеры, снял наручники и лязгнул запором. Вечером принесли ужин – гречку с основательно надоевшей тушенкой и алюминиевую кружку с чаем. Сегодня чай оказался неожиданно приличным, обычно давали какую-то сладковатую бурду. Допив чай, я хотел поставить кружку на стол, но пальцы не смогли ее удержать, и она с громким звяканьем упала на пол. Руки и ноги перестали подчиняться, в голове еще успела мелькнуть мысль: что-то подмешали, сволочи.

Эпилог

– Мужчина! Мужчина! Вы живы? С вами все в порядке?

Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной проводницу.

– Да не тряси ты меня! И так тошно. Вроде живой я.

Мозги, наконец, включились, и я понял, что лежу на полу в туалете вагона. Хорошо хоть туалеты теперь в поездах более или менее чистые и пол сухой, не то что в советские времена.

– Вам, может, помощь нужна? Врача позвать? Среди пассажиров, может, кто-нибудь найдется.

– Не надо врача.

Я, пытаясь встать, обнаружил, что тюбик с пастой и зубная щетка по-прежнему зажаты у меня в руке. Попытка удалась, я утвердился на ногах и осторожно нащупал на затылке здоровенную шишку. Пробурчал себе под нос:

– Били аккуратно, но сильно.

– Что, что? – забеспокоилась проводница.

– Все в порядке, это я о своем. А что произошло? Почему тормозили так резко?

– Да я и сама толком не знаю. Начальник поезда не говорит ничего. Ой, пойду я, там еще пассажиры с полок попадали, может, помочь кому надо.

Держась за стенку, я выбрался из туалета в коридор. На левой руке обнаружились часы. Мои, в этом можно не сомневаться, и все так же стоят. А ты думал, они тебе батарейку поменяют? Спортивные штанишки на мне были очень похожи на мои, но не мои. Это точно. Свои я бросил в запасном полку в Брянске, и были они в состоянии, не подлежащем никакому восстановлению. Как и туфли, которые я бросил в Паричах. Стоп! А был ли Брянск? Были ли Паричи? Были! Достаточно на руки взглянуть. Месяц, проведенный в камере и в гостях у хрономародеров, не смог превратить руки артиллериста в руки кабинетного сидельца. А в весе я, похоже, почти не потерял, откормили напоследок до прежних кондиций. Ни кошелька, ни паспорта в кармане тоже не было. Впрочем, невелика потеря. Паспорт можно восстановить, деньги со счета в банке тоже никуда не делись. А два кило сожженных евро? Хрен с ними, не последними были, еще заработаю.

Я добрался до своего купе, где был встречен растревоженными соседями. Один из них тоже навернулся с полки, но отделался ушибом и парой синяков. Тут же последовал вопрос:

– Не знаете, что случилось?

– Понятия не имею. Сам головой приложился, вон какую шишку получил.

Мне равнодушно посочувствовали и оставили в покое, чего я и добивался. Достал телефон, убедился, что с ним все в порядке. Поезд дернулся и начал набирать ход. Ну вот все и закончилось, через час, наконец, будем в Бресте, только мне туда уже не надо. Я равнодушно смотрел в окно, заново переживая происшедшее со мной. Между тем за окном поплыли пригороды, пора. Пассажиры засуетились в ожидании остановки. Переодевшись и подхватив сумку, вышел на перрон. Напоследок спросил у проводницы:

– А что все-таки случилось?

– Да чертовщина какая-то. Машинист с помощником увидели перед собой концевые огни другого пассажирского поезда. Экстренно затормозили, а огни пропали. Ладно бы одному привиделось, а тут сразу обоим.

– Действительно чертовщина.

Согласился я и направился к выходу в город. Выбравшись из толпы пассажиров, я достал телефон, нашел в списке контактов нужное имя и ткнул кнопку вызова.

– Алло, Михалыч. Тут у меня происшествие…

Закончив разговор, я присел на скамейку, поставил сумку рядом. Торопиться было некуда, заявление об утере паспорта в местную полицию накатать всегда успею. Вопрос был в другом: что дальше делать? Прав был Гарри-Джеймс – такому никто не поверит. А что, если. Как он там говорил: «хоть книгу напишите». А что? Вот возьму и напишу! Поверят? Вряд ли. Но хоть прочитают.

Гвардии зенитчик

Вроде здесь. Деревья нависали над узкой грунтовой дорогой, образуя почти полную арку, их ветки оставляли свободными всего чуть больше двух метров свободного пространства. Моему почти пятиметровому седану с его пятнадцатью сантиметрами под защитой картера и базой два восемьдесят такие дорожки категорически противопоказаны. Да и металлик с боков ветками поцарапать можно. Ну да что делать? Раньше надо было думать, сейчас за джипом бежать поздно. Я включил правый «поворотник» и плавно добавил газ. Опа! «Кирпич». Так и прав можно лишиться. Однако для фабричного знака, изготовленного в соответствии со всеми ГОСТами, этот слишком блеклый, да и цвет малость не тот, если приглядеться. К тому же гаишников на таких всеми забытых грунтовках отродясь не водилось. Поэтому – вперед, и я решительно повернул руль.

Дорога оказалась во вполне приличном состоянии, во всяком случае, машина ни разу не чиркнула по ней днищем. Видимо, по ней все-таки регулярно ездили и не только на джипах. Деревья расступались перед капотом, жесткая подвеска потряхивала кузов на попадавшихся под колеса ямах. Дорога плавно изгибалась и просматривалась только метров на тридцать-сорок. Она или не она? Почти за семьдесят лет многое могло измениться, но, похоже, она. Через сотню метров путь преградили ворота, справа от них притулилась будка охраны. Машину я поставил так, чтобы номера автомобиля от ворот не просматривались, выключил зажигание и дальше отправился пешком.

Навстречу из будки вышел мордатый парень лет двадцати пяти. В черной куртке с неизменной желтой надписью «ОХРАНА» и гладкоствольным карабином на базе «калашникова».

– Ты что, знак на въезде не видел?

– Извините, никакого знака я не заметил. А база строительных материалов здесь?

Охранник окатил меня презрительным взглядом. Костюмчик на мне серенький, брюшко под ним, рубашечка беленькая, галстучек. Короче, типичный лох, срубивший бабла по воле случая и сейчас возводящий загородное гнездышко.

– Нет здесь никакой базы. Давай сдавай назад.

– Но как же, – я включил дурака на полную мощность, – мне сказали именно здесь.

– Ты откуда ехал? Со стороны Москвы?

– Да, оттуда.

– Тогда ты до нее двух километров не доехал, – смилостивился воротный страж, – с этой дороги направо поворачивай, а там слева увидишь, не промахнешься.

– Спасибо. Большое спасибо. До свидания.

Охранник по-английски вернулся в свою конуру, а я поспешил к машине. Стрелки приборов описали почти полный круг и вернулись назад, только тахометр показал обороты холостого хода. Развернуться не получится. Пришлось все сто метров медленно ползти задним ходом. И так же задом осторожно выползать на асфальт. Только направо я поворачивать не стал, все, что мне надо, и так уже увидел. Его перекрасили и покрыли красной металлочерепицей, ему вставили пластиковые стеклопакеты, а колючую проволоку на заборе заменили зеленой «рабицей». И ворота уже другие, и будки охраны раньше не было. Но я его узнал, сразу узнал. Они ушли отсюда, но за объектом продолжает кто-то приглядывает, судя по всему, из своих, из местных.

Стрелка спидометра подобралась к сотне, и я включил круиз-контроль. Серая лента асфальта стелилась под колеса, сыто урчал мотор, еле слышно шуршали покрышки, а из динамиков голос неизвестной певицы на английском языке пел о любви. Минут через пять будет кольцевая, полчаса вокруг столицы, проползти через Химки и вырваться на простор Ленинградки. Сейчас самое начало рабочего дня и все торопятся из области в город, а мне в противоположную сторону, поэтому надолго застрять не должен. А там семь-восемь часов, и я дома. Непонятно только, зачем я вообще сюда поехал. Нашел? Посмотрел? Что дальше? Давно пора забыть эту историю и жить дальше. Забыть? Нога резко надавила на педаль, стрелка тахометра метнулась вправо, и машина рванулась вперед, наращивая скорость. Нет, ничего я забывать не собираюсь.

Глава 1

Хорошая все-таки штука – гугловские карты, особенно наложенные на снимки из космоса. За месяц после возвращения оттуда я просмотрел весь свой путь в сорок первом. Многое, конечно, изменилось. Например, на месте наплавного моста через Дон сейчас высится над водой современный железобетонный, тень от него на снимке позволяет прикинуть высоту. И от огневых позиций батареи ничего не осталось, всю местность занимают распаханные поля и выросшие в последнее время дома то ли дачного поселка, то ли садоводства. Но многое, очень многое осталось, мосты, вот, железнодорожные на прежнем месте, ни на метр не сдвинулись.

Карту Московской области к югу от МКАД я рассматривал особенно тщательно. К счастью, лесов в ближнем Подмосковье осталось не так много, поэтому в течение трех минут я нашел дорогу между двумя деревнями, пересеченную лесной просекой. Правда, никакого объекта в лесу и ведущей к нему грунтовки я на спутниковом снимке не увидел. Но это мало меня смутило – части, в которой я проходил срочную, тоже ни на одном снимке нет, а там объект площадь на два порядка большую занимает, да и строений побольше будет, не то что дом и гараж, затерянные среди деревьев. Короче, надо поехать и проверить на месте. Вот и поехал, как только выдалась пара свободных дней.

Осталось только решить, что делать дальше. Взять базу штурмом и открыть межвременные закрома? Уй-й! Ёо-о!

– Ты где права купил, козел?!

Еле успел нажать на тормоз, избегая столкновения с «фокусом», внезапно метнувшимся из правого ряда в левый. Идущая за мной «девятина» чуть не устроила мне приключение на задний бампер, но тоже успела оттормозиться. Водитель «форда» проигнорировал мое мнение о нем, еще прибавил газу, рванул через сплошную полосу и успел втиснуться перед впереди идущей «маздой», под рев клаксона летящей навстречу фуры. Камикадзе. Чувствую – его КамАЗ уже в пути, такие долго не живут. Ладно, хватит, надо самому на дорогу смотреть, а то и свой грузовик проспишь.

К полуночи, уже где-то под Тверью я почувствовал, что за один присест мне обратную дорогу не одолеть. Дальше тянуть становилось просто опасно – глаза слипались. К счастью, подвернулась придорожная гостиница. За кровать в номере с удобствами в коридоре и охраняемую стоянку с меня взяли полторы тысячи. Как только голова коснулась подушки, я вырубился намертво и проспал до десяти часов следующего дня.

Домой вернулся уже в два часа после полудня. Поставил машину в гараж и уже закрывал ворота, когда все началось.

– Добрый день.

За моей спиной стоял белобрысый парень лет двадцати пяти. Еще пару секунд назад его там не было, он возник словно ниоткуда. Прежде чем ответить, я пригляделся к нему внимательнее. Среднего роста, худощавый, жилистый, лицо без особых примет. Нет, не двадцать пять, ему скорее тридцать. Тридцать, тридцать… В голове вдруг запульсировал сигнал тревоги. Тридцать! Неужели?!

– И вам не хворать. Чего надо?

– А вы не очень любезны.

– А кто вы такой, чтобы я с вами любезничал?

– Догадались, – натянуто улыбнулся блондин, продемонстрировав белоснежные зубы, – да, я оттуда.

По-русски говорит не совсем чисто, есть небольшой акцент. Я почему-то решил, что он из Прибалтики. Опыт общения с прибалтами у меня невелик, но, судя по растянутым гласным, парень оттуда. Про себя я так его и окрестил – прибалт.

– Так зачем я вам понадобился? Месяц назад мы вроде разошлись без взаимных претензий.

– Да, это так. Но через некоторое время после вашего возвращения там возник небольшой хронокатаклизм.

– Возник и возник. Я-то тут при чем?

– Наши ученые считают, что есть связь между вашим пребыванием там и этим небольшим катаклизмом. Поэтому я предлагаю вам еще раз, с нашим участием, проанализировать ваше поведение там.

Там. Он даже не называет вещи своими именами.

– А я считаю до трех, и проваливай отсюда!

Прибалт парень резкий, тренированный, другого на такое задание и не послали бы, но гаражи просматриваются несколькими видеокамерами, вряд ли они решатся на силовой захват на глазах у гаражной охраны. До отделения милиции отсюда метров триста, и, получив вызов, пэпээсники приедут буквально через три-четыре минуты. И если начнут выяснять личности участников драки, то у прибалта могут начаться проблемы. А я уже прикидывал, к кому обратиться, чтобы избавиться от нежеланного гостя, не прибегая к помощи официальных структур.

– Наш разговор еще не окончен, – не то пообещал, не то пригрозил прибалт.

И тут я сделал ошибку. Решив, что в данный момент они действовать не рискнут, я повернулся к нему спиной. Хотел продемонстрировать, что общаться с ним больше не намерен. Продемонстрировал! Прибалт просто вырубил меня! Еще до того, как померкло сознание, я успел почувствовать, что меня подхватили, не давая упасть на землю.

Когда я очнулся, то чуть не завыл от тоски – уж больно знакомым оказалось помещение, в нем я уже провел почти три недели, причем не по своей воле, и покинул только месяц назад. Если считать по субъективному времени. Да и по объективному тоже. Выглянув в окно, я увидел на некоторых деревьях пожелтевшие листья. Значит, здесь тоже прошел месяц, и сейчас середина сентября. Костюм на мне остался прежний, только карманы основательно почистили, даже всю мелочь выгребли, уроды. Сунув ноги в туфли, стоявшие около кровати, я пошел к раковине, открыл кран и сунул голову под струю холодной воды. Шум в ней немного стих, видимо, вкатили мне какую-то гадость, и ее действие еще не закончилось. Да и в мышцах чувствовалась некая вялость. Толкнул дверь, убедился, что она закрыта снаружи, и отправился обратно на кровать.

Когда за мной пришли, я уже окончательно оправился и чувствовал себя неплохо. Лязгнул запор, и на пороге появилась сладкая парочка: прибалт и младший мордоворот.

– Очухался? – поинтересовался младший.

– Руки, – потребовал прибалт.

На моих руках защелкнулись красивые блестящие браслеты.

– Давай на выход.

На выходе меня подтолкнули вправо, но я уперся.

– Сначала в туалет.

– Пусть идет, – разрешил прибалт, – присмотри за ним.

Младший недовольно засопел, но возражать не осмелился. Поперся за мной даже в кабинку.

– Может, еще достанешь и подержишь?

– Давай ссы.

Я с удовольствием избавился от той гадости, которую почки успели перекачать из организма в мочевой пузырь. Не торопясь вымыл руки и под бдительным присмотром младшего отправился в кабинет на допрос. Прибалт уже ждал там. Меня усадили на табурет перед монументальным столом.

– Может, сзади сковать? – предложил мордоворот. – Он парень прыткий.

– Не стоит, – усмехнулся прибалт, – с ним я справлюсь.

– Ну, тогда я пошел?

– Иди, – разрешил прибалт.

– У меня есть основания полагать, что в прошлый раз вы были с нами не совсем откровенны. Ничего не хотите сказать по этому поводу?

– Ничего.

– Сэр Джеймс предупреждал меня, что к сотрудничеству вы не склонны, но у меня есть для вас аргумент.

И тут он совершил ошибку – повернулся ко мне спиной и начал открывать стоящий у стены сейф. Достать его через стол я не мог, но все стоящее на столе было мне вполне доступно, а центральное место занимал антикварный письменный прибор из бронзы. Чернильница, как оказалось, пустая, но и без содержимого весьма увесистая, закончила свой полет, соприкоснувшись с белобрысым коротко стриженным затылком. Звук удара был глухой, костяной, с полутора метров промахнуться непросто, даже скованными руками. Секундой позже раздался более громкий стук падения чернильницы на пол, а еще чуть позже в соприкосновение с досками пола пришла голова прибалта. Я замер. Тишина. Никто не топал по коридору, не стучал каблуками, не спешил распахивать дверь и врываться на помощь.

Ключ! Наручники защелкивал прибалт, значит, и ключ должен быть у него. Нужный предмет отыскался в правом кармане брюк. Даже имея ключ, снять браслеты не так просто, минуты три провозился, пока освободил сначала одну руку, затем вторую. Проверил у лежащего пульс, вроде есть, но под головой уже начало растекаться кровавое пятно. Извини, братан, вызвал бы я тебе «скорую», но дела, дела, да и телефона под рукой нет. А сейф-то он закрыть не успел. Ну-ка, что у нас тут за аргумент? Коробка с десятком ампул и упаковка одноразовых шприцев. Это и есть какая-нибудь «сыворотка правды»? Небось больших денег стоит.

Хрусь. Под каблуком осталась мокрая кучка мелких стекол. Так, что тут у нас еще? Папки, папки, еще папки. Ноутбук, видимо, тот, который мне демонстрировал полковник. Пачки денег, довольно много. Но деньги мне сейчас ни к чему, мне нужно оружие. Хоть какой-нибудь ствол, хоть капсюльный. Ничего. Может, у прибалта есть? Когда я ощупывал его карманы, он слабо застонал. Жив – это хорошо, а оружия нет – это плохо. Остается стол. С ходу рванул ручку среднего ящика. Ухватистая рукоятка легла в руку как влитая, мой размерчик! Ничем не прикрытый ствол, большой наклон рукоятки, пуговки сверху. Я его сразу узнал – «парабеллум». Теперь прорвемся!

Вряд ли кто-то держит в столе пистолет с досланным в ствол патроном. Тем более что у «люгера», насколько я помню, ударно-спусковой механизм одинарного действия. Я потянул пуговки назад и вверх. Поначалу затвор пошел легко, но, отойдя назад миллиметров на пятнадцать, застопорился. Вторая попытка также не принесла успеха. В вырезе рамки было видно, что в стволе патрона нет. Тупорылый патрончик был виден где-то внизу, в магазине. Дальнейшее изучение незнакомого оружия я решил провести без патронов в нем. Кнопка защелки магазина нашлась там, где и должна быть – на левой стороне пистолета в задней части спусковой скобы. После нажатия на кнопку магазин выскочил из рукоятки. Полный. Раз, два, три… восемь. Второго магазина ни в среднем ящике стола, ни в других не нашлось. Ладно, обойдемся тем, что есть.

Третья попытка оттянуть затвор также потерпела фиаско. Сквозь открывшееся окно пистолет был виден насквозь. Я подергал спусковой крючок, он ходил свободно, с небольшим усилием. Пимпа с левой стороны в задней части рамки, скорее всего, и есть предохранитель. Перевел его из нижнего положения в верхнее и нажал на спуск, ничего не изменилось. А если. В этот раз затвор дошел до конца и вернулся назад без всяких препятствий. Нажатие на спуск привело к звонкому щелчку внутри пистолета. Понятно, предохранитель не только разобщает спусковой крючок с шепталом, но и блокирует затвор. Интересно. Еще раз. Сдвоенный щелчок затвора, предохранитель вниз – спусковой крючок упирается в заднюю часть скобы без всякого эффекта. Предохранитель вверх, звонко щелкает ударник. Разобрался, наконец. Магазин досылается в рукоятку хлопком ладони. Кляк-кланц – патрон в стволе.

Стоп, стоп, можно не спешить, вряд ли прибалт планировал закончить допрос за двадцать минут, а в сейфе наверняка найдется масса интересного. Деньги, например. Хватанув одну из пачек, я удивился. В прошлый раз мне попадались коричневатые рубли с шахтером, зеленоватые трешки с пехотинцем и серые пятерки с летчиком. В чужих руках я видел зеленовато-серые банкноты достоинством в один червонец и красные три червонца с задумчиво-напряженными взорами дедушки Ленина. А сейчас я держал в руке пачку серовато-голубых купюр, с которых за мной напряженно наблюдал все тот же Ленин. Каждая бумажка достоинством десять червонцев или, проще говоря, сто рублей. С моими сержантскими семнадцатью с полтиной такие мне не попадались. В одной – мое жалованье почти за полгода, а вся пачка, выходит, за полвека вперед. А пачек здесь… Одна, две, три, четыре. Плюс пара пачек красных тридцаток, еще червонцы. В первом приближении больше пятидесяти тысяч. Кажется, я и здесь становлюсь состоятельным человеком.

Деньги всех проблем не решают, но помочь выжить могут. Деньги – это еда, это одежда, новые документы, наконец. Стоп. В нижнем отделении стального ящика стоит объемистый кожаный портфель. Пустой. Пока так везет – надо прорываться отсюда. Решительно сгреб все деньги в портфель. Это что? Какие-то пустые бланки, но уже с подписью и печатью, беру. Папки. На одной из них я заметил свою фамилию, открыл. Ё-мое! Да это же мое дело! И паспорт мой здесь, и водительское удостоверение, свидетельство о регистрации машины, талон техосмотра, ключи от машины, от квартиры, от гаража, деньги 1997 года. Все здесь! Протоколы наших бесед с полковником, еще бумаги. А это что? Красноармейская книжка без фотографии, зато с моей фамилией. Сунул папку в портфель. Туда же запихал ноутбук. Портфель закрылся с трудом. Тяжелый, зараза! Как бы ручка не оторвалась. Пистолет в правую руку, патрон уже в стволе, предохранитель поднят. Я взялся за ручку двери, ведущей в коридор.

Стоп, в сорок втором году появиться на улице без головного убора все равно, что в наше время без штанов – внимание окружающих гарантировано. Однако ни кепки, ни шляпы мне не попалось, зато конфисковал у прибалта едва начатую пачку сигарет, пригодится в качестве антисобакина. Ну, все, пора. Я осторожно выглянул в коридор. Никого. Осторожно прокрался к входной двери, прислушался, вроде тихо. Толкнул дверь и сделал шаг наружу. На этом шаге мое везение закончилось – к входу направлялся младший мордоворот. На полсекунды мы замерли от неожиданности встречи. Правая рука младшего дернулась к карману шаровар.

– Стой!

Идиот! Ну зачем он за оружие схватился? У меня-то пистолет в руке, патрон дослан и предохранитель поднят. Бах! Бугай с воем покатился по земле, пытаясь зажать рану в левом бедре и напрочь забыв о своем оружии. Надеюсь, бедренную артерию пуля не задела. Однако мне пора, я рванул к забору. Спрятанные мною палки так и лежали на прежнем месте. Подпер ими нижний ряд проволоки и вылез наружу, следом вытащил тяжеленный портфель. По лесу я ломился, как напуганный лось, выскочил на дорогу и побежал в сторону Москвы. Метров через триста остановился, потоптался, сделал шаг на середину грунтовки, затем шаг назад и сиганул через кювет обратно в лес. На беглый взгляд все выглядело так, как будто я остановил машину и уехал на ней, благо свежие следы шин на дороге были.

Присыпав дорожку отхода табаком, выпотрошенным из сигарет прибалта, я направился через лес обратно, надеясь выйти на шоссе с другой стороны леса. По дороге я попытался продумать сложившуюся ситуацию. Из-за выстрела мой побег обнаружили сразу, это минус. Но в погоню они сразу не пойдут, на объекте их осталось человека три-четыре, и у них на руках двое раненых, оба тяжелые. Значит, свяжутся со своим высоким покровителем. А что сможет предпринять тот? Лес здешний невелик, но полтора-два десятка квадратных километров занимает, а также имеет выход к нескольким населенным пунктам. Качественно прочесать такую местность – одного полка мало, да и не будут они войсковую операцию проводить, слишком многих придется задействовать и ставить в известность. Значит, пришлют на объект группу с розыскной собакой. Откуда приедет группа? С Лубянки? Далеко и долго, опять же начнут задавать неудобные вопросы. Могут прислать из местной милиции, это быстрее, и любопытство милиционеров проще прикрыть. Будем надеяться, что местная собачка окажется не таким профессионалом, как ее лубянская коллега.

Мне показалось, что я услышал шум мотора. Розыскники приехали? Нет, слишком рано. Скорее, раненых в больницу повезли на «эмке». Минут через двадцать впереди, среди веток, наметился просвет. Проскочив через дорогу, я опять углубился в лес и через некоторое время вышел к реке. На берегу я немного отдохнул, заодно разобрал ноутбук, разбил об дерево остатки и выбросил их в реку. Таскать его с собой ни к чему, вид у него уж очень нездешний, да и тяжеленный, зараза. Надорвав пачку рублей, переложил несколько банкнот в карман. Попытался куда-нибудь пристроить пистолет. Вот для чего не предназначен «парабеллум», так это для скрытого ношения. Тяжеленная железяка оттягивала карманы, выдавая свое присутствие. Попытка пристроить его за поясом также не принесла успеха – то ствол торчит, то рукоятка. В конце концов, сунул его в портфель вместо ноутбука.

Еще через пару часов я вышел к большому поселку. Судя по свисткам паровозов, где-то здесь была железнодорожная станция. Я решительно направился к центру. Там я и отыскал то, что мне нужно – одноэтажное здание с большой надписью «ПРОМТОВАРЫ».

– Одежда по карточкам.

Отстояв короткую очередь, я удостоился внимания продавщицы в отделе готовой одежды.

– Здравствуйте. А шляпы тоже по карточкам? Мою ветер унес.

– Размер?

– Пятьдесят восьмой.

Порывшись в стопке шляп, продавщица протянула мне серую, из мягкого фетра, обвитую лентой.

– Зеркало там.

По размеру шляпа подошла, но вид у меня в ней абсолютно дурацкий. С другой стороны, костюмчик, галстучек, шляпа и объемистый портфель, общий вид малость помятый – типичный командировочный совслужащий. Мне бы рост поменьше, и в толпе я затеряюсь на раз.

– Беру. Сколько стоит?

Продавщица взглянула на бирку.

– Двадцать два тридцать. Касса там.

И я отправился пробивать чек. Выйдя из магазина, я осмотрелся и направил свои стопы в сторону железной дороги. Здесь наверняка ходят пригородные электрички, точнее, пригородные поезда на паровозной тяге.

До станции я не дошел, по дороге попался мне местный рынок, точнее, рыночек. В ближайших к дороге рядах основными товарами были махорка, картошка и соленые огурцы. Стакан махорки стоил десять рублей, во столько же обходился килограмм картошки, соленые огурцы того же веса колхозники продавали за двадцать. Даже не продавали, гораздо чаще просто меняли на вещи. Мне, привыкшему к копеечным ценам военторга, здешние требования показались весьма завышенными, а пачки денег в портфеле сразу упали в цене. И это только осень сорок второго, военная инфляция еще не успела набрать обороты.

Потолкавшись в продовольственных рядах, я добрался до вещевых. Здесь продавцы откровенно скучали, покупателей было мало, да и те больше смотрели и приценивались, чем действительно хоть что-нибудь брали. Моя начальственно-командировочная фигура привлекла внимание, продавцы носом почуяли возможную прибыль, но меня их тряпки не интересовали. Я подкатил к небритому дядьке на костылях, примостившемуся у самого края рядов. Перед дядькой лежала далеко не новая гимнастерка с черными петлицами и перекрещенными «мослами».

– Твоя?

– Моя.

– Продаешь?

– Не. Так сижу.

– Сколько?

– На красненькой сойдемся. А тебе-то зачем? Да и размер не твой.

Дядька был действительно помельче меня, но не сильно.

– Ничего, должна налезть. Значит, тридцать?

Дядька кивнул. Красная купюра исчезла с прилавка в мгновение ока, видимо, я переплатил. С другой стороны, зачем мне три стакана махорки? Я же не курю.

– Слушай, дядя, ты не знаешь, где можно комнату снять?

– Так у меня можно, я один живу.

– А жена?

– Да кому я с одной ногой нужен.

Да, в сорок втором бабы еще могли разбрасываться мужиками, пусть даже и одноногими. Через пару лет в дефиците будут всякие: кривые, однорукие, одноногие.

– Цена вопроса?

– Так это, – замялся дядька, – мне много не надо, может, бутылочку возьмешь?

Водки у продавцов я не видел, но из-под полы ею наверняка торговали, надо только знать, к кому подойти.

– Сам возьми. Деньги я дам. Сколько надо?

– Три сотни.

Однако! И это притом, что государственная цена пол-литровой бутылки всего одиннадцать сорок. Прихватив три серо-голубых бумажки, дядька резво заскакал вглубь рынка. Вернулся он заметно повеселевшим минут через пять, я уже начал думать, что дядька просто слинял, но тут он прискакал. Кроме поллитры у него был небольшой пакет из газеты.

– Пошли. Гуляем сегодня!

– Далеко идти?

– Да нет, совсем рядом.

Мы выбрались с рынка и пошли по той же улице, которая привела меня сюда.

– Тебя как зовут?

– Колян.

Я тоже представился.

– Где же ты ногу оставил, Николай?

Дядька сразу помрачнел.

– Под Ростовом. Весной еще.

– Дивизионная? Полковая?

– Пэтэо. Позицию нашу засекли и минометами… Ну вот и пришли.

Дядька направился к подъезду двухэтажного деревянного дома, похоже, еще дореволюционной постройки.

Жил Николай в небольшой комнате большой коммунальной квартиры. Комната была почти пустой, все, что представляло хоть какую-нибудь ценность, было продано или обменено на водку. Наше появление было встречено соседями в духе «опять привел неизвестно кого». Дядя Коля огрызнулся, и мы убрались в его комнатушку. Хотя какой он дядя, ему еще и тридцати нет, а выглядит лет на двадцать старше. Одинокий инвалид попросту спивался и спился бы окончательно, если бы не дороговизна водки и почти полное отсутствие денег. На вопрос о размере пенсии он только обреченно махнул рукой.

Сейчас Николай храпел на старом, протертом до дыр диване. Я только обозначил свое участие, и почти все содержимое бутылки досталось ему. Закусывали солеными огурцами, принесенными в пакете из старой газеты. Убедившись, что хозяин на некоторое время полностью отключился от проблем этого мира, я решил разобрать содержимое портфеля.

Первым делом достал «парабеллум», нехорошо носить взведенный пистолет, пусть и поставленный на предохранитель. На надежность люгеровского предохранителя никто не жаловался, но боевая пружина устает. Сначала вытащил магазин. Кляк-кланц, и по полу покатился бочкообразный золотистый патрон. Клик – щелкнул ударник. Подобрал с пола патрон и попытался вставить его обратно в магазин. Хренасе пружинка! Пришлось приложить нешуточное усилие, прежде чем патрон встал на место. Один, два, три… Ладно, чего их считать, и так ясно, что осталось семь.

Закончив с пистолетом, я начал разбирать бумаги в свете и без того слабенькой лампочки, да еще и горевшей в полнакала. Напряжение у них тут ни к черту, но хорошо, что вообще есть. Все вещи и документы, относящиеся к двадцать первому веку, сразу отложил в сторону – в ближайшее время они мне вряд ли понадобятся.

Оставшиеся документы заинтересовали меня сильнее. Оказалось, что я стал обладателем нескольких незаполненных бланков командирских удостоверений и красноармейских книжек, зато уже с поставленными печатями и штампами воинских частей. Думаю, что бланки подлинные, либо изготовлены с учетом достижений полиграфии двадцать первого века. Так что без тщательной экспертизы уличить меня будет невозможно. Жаль, что ни одного гражданского паспорта мне не досталось. А может, это и к лучшему – подделать записи в паспорте намного труднее, чем в красноармейской книжке. Поэтому придется мне опять форму надевать, тем более что гимнастерка у меня уже есть, осталось только добыть остальное обмундирование. Что еще? Справка Паричского военкомата о моем призыве в РККА. Отложил в сторону, еще может пригодиться. Оставшиеся бумаги оказались бланками командировочных и отпускных удостоверений, продовольственных аттестатов и справок о ранении. Короче, полный шпионский набор, с которым можно продержаться некоторое время. А мне и не надо держаться долго.

Деньги пусть лежат, а вот папкой со своим делом я занялся. Сверху лежало что-то вроде листка по учету кадров с моей фотографией десятилетней, приблизительно, давности. Не иначе из паспортного стола взяли. Я достал паспорт и сравнил. Ну, точно! Что у нас дальше: родился, учился, работал… Ничего интересного, это я о себе и так знаю. Смятая бумага полетела на пол. Моя здешняя автобиография, собственноручно написанная в запасном полку, видимо, вытащили из личного дела. На пол. Ого, а это что? Характеристика, написанная командиром батареи старшим лейтенантом Филаткиным. Так, так, интересно. Что тут у нас: «образование… в РККА с…». Не то, а вот: «В исполнении служебных обязанностей настойчив, энергичен, инициативен. Требователен к себе и своим подчиненным. Дисциплинирован». И дальше: «Политически грамотный, морально устойчив». Ну, еще бы! А вот и вывод: «занимаемой должности соответствует». Короче, сразу орден с закруткой на спине. Характеристика полетела на пол к остальным бумагам.

А вот и то, с чего все началось – запрос особиста из запасного полка Брянского фронта. У-у-у, сволочь! Я выместил свою злобу на ни в чем не повинной бумажке. Следующий лист тоже не порадовал. Первое, что бросилось в глаза – резолюция в правом верхнем углу, написанная косым малоразборчивым почерком. Напряг зрение. Что-то вроде: малоконкретно, поручить агенту собрать дополнительный материал и подпись «нач. особ. отд. л-т ГБ» фамилию хрен разберешь, то ли Костылев, то ли Кошелев. Сама бумага являлась рапортом младшего сержанта медицинской службы Вороновой О. Л. Вот сучка! Некоторые мои промахи, оговорки и незнание реалий этой жизни мужики списывали на старорежимное интеллигентское воспитание, а эта стерва прозрачно намекнула на мое возможное эмигрантское прошлое и шпионское настоящее. А я-то считал, что уже пообтерся и от местных жителей ничем не отличаюсь. Фактов у нее, конечно, не было, поэтому особист и не стал сразу меры принимать, а там и фрицы подоспели, всем не до меня стало.

Дальше пошли ответы на запросы еще одного лейтенанта, на этот раз из ГУГБ. «Не был… не зарегистрирован… не значился… не числился…», короче, не существовал. Дальше пошли записи, протоколами их назвать нельзя, наших бесед с полковником, тоже ничего интересного. Куча бумаг на полу быстро росла, надо было принимать какие-то меры. Осмотрев комнату дяди Коли, я обнаружил дверцу печной топки прямо в стене. В топке оставалась зола, видимо, еще с весны. Бумаги с пола запихал в печку, а спичек-то у меня и нет. Надо было прихватить зажигалку у прибалта, да не подумал вовремя. А ведь Николай тоже курит. Беглый обыск карманов спящего хозяина принес зажигалку, сделанную из винтовочной гильзы. Остатков паров бензина хватило на то, чтобы сероватая канцелярская бумага занялась язычками желтого пламени. Однако весь дым полез обратно в комнату. Торопливо захлопнул топку и начал искать заслонку печной трубы, та нашлась под самым потолком. Через несколько минут пламя жадно пожирало подсовываемые ему листы. Минут через двадцать все усилия местных сыщиков и межвременных засланцев вылетели в трубу. То, что осталось, я убрал обратно в изрядно похудевший портфель. Однако и самому пора на боковую.

Утром Николай мучился от похмелья. Еще бы! Считай, целую поллитру в одну харю выпил! Поскольку я решил задержаться у него на несколько дней – пусть утихнет первый ажиотаж моих поисков и искатели решат, что субъект проскочил мимо их раскинутых сетей, пришлось бежать за лекарством для больного.

– На базаре найди Юрчика, – простонал дядя Коля, – скажи, для меня, он подешевле продаст.

Портфель я прихватил с собой, не дай бог, хозяин из чистого любопытства сунет в него нос. Для начала я хотел посмотреть обстановку на станции, но меня спугнул шлявшийся по перрону милиционер, пришлось сделать вид, что я просто мимо проходил, и отступить обратно к рынку. Юрчика я нашел быстро – буквально первый же продавец, к которому я обратился, указал мне на ничем не приметного малорослого типа, торчавшего за прилавком, с которого он стаканами продавал махорку. Не случись второй революции, он бы наверняка был мелким лавочником, но и в Советском Союзе нашел себе занятие по душе, только масштаб был еще меньше.

– Здравствуй, Юрчик. Привет тебе от дяди Коли.

– От какого еще дяди? – насторожился спекулянт.

– От Николая, вчера вон за тем прилавком гимнастерку продавал.

– А-а, от Коляна! Ну так бы сразу и говорил! А сам-то он где?

– Болеет. У тебя же небось вчера брал. Сегодня лекарство требуется.

– Понятно, – ухмыльнулся Юрчик. – Поллитра?

– Не, это он вечером опять будет пьяный, а завтра утром – больной. Чекушку давай.

Пятнадцать червонцев исчезли в кармане продавца, а бутылочка, извлеченная из-под прилавка, перекочевала ко мне в портфель.

– Слушай, Юрчик, а базар у вас всегда такой мелкий?

– По субботам побольше народа бывает, – ответил спекулянт и понизил голос: – А тебе продать что-нибудь надо или достать?

– Да ничего особенного, сапоги нужны приличные, кожаные.

Юрчик перегнулся через прилавок, оценивая размер моей обуви.

– Трудно будет. Такие здоровые редко бывают.

– А ты постарайся, в накладе не останешься. Если что-то будет, я у Коляна квартирую.

– Ну, лады.

На этом мы расстались с местным олигархом. Я еще полчаса побродил по рынку, купил командирский ремень со звездой. На обратном пути зашел в промтоварный магазин и купил две ручки с набором перьев разных номеров и две бутылки с чернилами: синими и фиолетовыми.

Лекарству Колян обрадовался, хотел выдуть всю чекушку разом, но я ограничил его аппетит третью граненого стакана. Похмелившись, он «сгонял» и отоварил продовольственные карточки, и мы перекусили прямо на коммунальной кухне. А потом Николай опять прежнюю песню завел.

– Ну дай чекушку, не обижай инвалида.

Давать очень не хотелось, больно смотреть, как человек спивается, но уж очень мне нужно было в его документы взглянуть. Скрепя сердце отдал. Когда он дошел до нужной кондиции, я задал интересующий меня вопрос:

– Коль, а документы у тебя есть?

– Есть, как не быть.

– А где?

– Там.

Николай махнул в сторону шкафа, который по причине больших размеров и соответствующей массы не мог быть вытащен из комнаты и пропит. На верхней полке нашлась чистая тряпка, в которую были завернуты паспорт, военный и профсоюзный билеты, а также проходное свидетельство, вещевой и продовольственный аттестаты, справка о ранении. Поразило низкое качество полиграфии и небрежность заполнения документов. Во время срочной службы мне один раз пришлось заполнять журнал наработки списываемого бензоагрегата за десять лет. Тогда я подделал почерк и подписи четырех офицеров, отвечавших за него в разное время. Комиссия ничего не заметила, как и отсутствие нагара в выхлопной трубе, и заводскую смазку на двигателе. Теперь у меня экзамен посерьезнее будет.

Начал со справки о ранении, используя справку дяди Коли в качестве образца. На имеющемся у меня бланке стояла печать эвакогоспиталя № 1662, знать бы еще, где это. В графе «диагноз ранения» написал коротко – контузия. Так как никаких шрамов на теле у меня не было, только на душе, но их в справке не укажешь. Дату поставил тем днем, когда меня арестовали. На месте подписи начальника госпиталя поставил размашистую закорючку. Потом сменил ручку, чернила, почерк и взялся за аттестаты. Проходное свидетельство меня не заинтересовало, а с отпускным билетом пришлось импровизировать. Еще раз сменил перо и чернила. Выписал себе билет в Шиловский районный военкомат Рязанской области. Посмотрел, сравнил с Колиными – что-то не то. Сложил, чуть помял – все равно не то. Надо будет несколько дней потаскать их в кармане, чтобы потерлись и обмялись. А в остальном очень даже похоже. Добавил к ним свою красноармейскую книжку. Конечно, серьезной конторе, вроде СМЕРШа, эта липа на один зуб, но для обычного патруля прокатит. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

В субботу базар увеличился в размерах и порадовал представленным ассортиментом. Мне удалось купить новые шаровары моего размера и выгоревшую на солнце пилотку со звездой. Отыскал и солдатский сидор, а также массу мелочей, необходимых в повседневном быту, уж с этой стороной жизни я был хорошо знаком. На все про все потратил почти три сотни. Единственное, чего найти не удалось, так это сапоги. А куда можно идти без сапог? Юрчик, на которого я возлагал большие надежды, только руками развел.

– Нет ничего. Размер у тебя уж больно здоровый.

Увидев мою расстроенную морду, смог только посоветовать:

– Иди по той улице. Через два квартала увидишь будку сапожника. Не говори, что я послал, мы с ним в контрах, но может что-нибудь и найдет.

Забыв поблагодарить торговца, я помчался в указанном им направлении. Сапожник призыву явно не подлежал – возраст у него был вполне уважаемый. Когда моя фигура нависла над ним, он даже не поднял глаз. Не торопясь он приколачивал накат на ботинки явно военного происхождения. Я деликатно покашлял – никакой реакции, пришлось ждать, пока он закончит. Наконец, дед закончил и обратил на меня свое внимание.

– Что надо?

– Сапоги.

Дед оценил размер моей лапы.

– Только на заказ, материал – твой.

Дело зашло в тупик. Конечно, можно рискнуть и поехать в гражданке, имея в качестве документов только «парабеллум», но боюсь, что так я далеко не уеду, да и патронов осталось всего семь штук. А ехать в военной форме и без сапог было немыслимо.

– Слушай, дед, поищи какие-нибудь. Очень надо.

– Очень надо, говоришь, – дед исчез в своей будке, – ну, тогда держи, внучек.

К моим ногам шлепнулся сначала один сапог, чуть спустя – второй. Я поднял оба и критически их осмотрел. На ногу они, конечно, налезут, но в остальном…

– Да они же каши просят!

– Не хочешь – не бери. Сам взял только ради голенищ. А подметки я тебе пришью, но без гарантии.

Пришлось согласиться в надежде, что доберусь до мест с более широким размерным рядом обуви и там подберу себе другие.

– Завтра приходи.

И дед начал надевать на «лапу» хорошие хромовые сапоги, вот только размер у них был сорок второй, не больше.

Ранним утром в понедельник я выскользнул из комнатушки дяди Коли, давшей мне приют на эти дни, уже в новом обличье – сержанта зенитного артиллерийского полка, находящегося в отпуске по ранению. Правда, треугольнички в петлицы я не нашел, зато документы у меня были почти настоящие, а красноармейская книжка так и совсем подлинная. Смущала туго натянутая на плечи и живот, явно с чужого плеча, гимнастерка да сапоги, которые могли развалиться при малейшем зацепе об какое-нибудь препятствие. Все документы и ключи, относящиеся к следующему веку, я еще вчера закопал в ближайшем лесу под приметным деревом. Не знаю, доведется ли еще ими воспользоваться, но с помощью стеклянной банки и куска газоновской камеры я соорудил вполне герметичный контейнер. По крайней мере, несколько лет в условиях полной гидроизоляции и небольших перепадов температуры они пролежат. Я даже батарейки из брелока сигнализации вынул.

На станции купил билет на первый поезд в Москву и, смешавшись с толпой пассажиров, прошел на платформу. Дежуривший на ней милиционер никакого интереса к пассажирам не проявил. И ко мне в том числе. Поезд подошел минуты через три, и я нырнул в вагон, заполненный жителями Подмосковья, спешащими в столицу к началу рабочего дня. Место мне досталось только в тамбуре. Сидор пришлось снять и держать в руках перед собой – у меня там много ценных вещей, для чужих глаз не предназначенных.

Поезд останавливался на пригородных платформах, в вагон вливались новые люди, становилось все теснее. Пару раз мне наступили на ногу, раза три пихнули локтем в бок, дышать становилось все труднее, воздух, врывавшийся в тамбур, был с изрядной примесью паровозного дыма. Мои мучения закончились приблизительно через час – зашипев контрпаром паровоза, поезд, лязгая буферами, остановился у платформы Павелецкого вокзала. Толпа вынесла меня из вагона, дотащила до здания вокзала и выплюнула, устремившись к выходам в город. А я остался, мой правый сапог не выдержал перегрузок в толпе и разошелся по шву у подметки. Не зря дед-сапожник отказался давать гарантию на свою работу – старые, стоптанные сапоги дышали на ладан.

– Что, авария?

Пока я оценивал размер катастрофы, не заметил, как ко мне подошел уже пожилой милиционер в синей гимнастерке и синих же галифе с голубыми лампасами.

– Да-а, – протянул я, лихорадочно соображая, как построить разговор дальше, – приехал, называется.

– А далеко тебе?

– Не близко. В Рязанскую область, в отпуске я по ранению, – пояснил я и, предупреждая следующий вопрос, спросил на опережение сам: – А где здесь сапог починить можно?

– Починить? – милиционер сам оценил размер ущерба. – Нет, ремонт тут не поможет. Новые надо искать.

– Да где их найдешь?! – расстроился я. – Слушай, а рынок поблизости есть какой-нибудь?

– Есть, Даниловский.

– А добраться туда как?

– Добраться-то легко, только цены там…

– Ничего, авось какую-нибудь рухлядь сторгую.

– Ну-ну, – усмехнулся милиционер, – тогда слушай. С площади повернешь налево, дойдешь по Садовому до Пятницкой, там метров триста-четыреста. Сядешь на третий номер трамвая, а в трамвае спросишь у кондуктора, где выходить.

– Спасибо, браток, – я подхватил свой мешок, намереваясь направиться к выходу.

– Да не спеши ты, рынок еще закрыт. Часа через три ступай, а пока, вон, в зале ожидания посиди, утром ваши армейские патрули больно зверствуют, в такой форме враз в комендатуру загребут, а днем их поменьше будет.

– Спасибо за совет, – еще раз поблагодарил я и захромал к входу в вокзал.

В зале ожидания я пристроился к большой компании юных сержантов с голубыми петлицами. Как я понял из их разговоров – недавний выпуск авиационного училища, будущие пилоты «черной смерти» или, проще говоря, «горбатых». Вид у всех был если не боевой, то, по крайней мере, задиристый, но у многих уж больно молодой, никак не тянули они на восемнадцать лет. А может, мне просто показалось, привык к акселератам конца двадцатого века, некоторые, помню, уже в четырнадцать бриться начинали.

Но тут мое внимание привлек рассказ одного из сержантов, невысокого, но крепенького паренька в лихо сдвинутой набок пилотке с голубым кантом.

– Мы на спортивной площадке физо занимались всем отделением. Кто солнышко крутит, кто на брусьях, кто на кольцах. И тут подходит мужик в кожаной куртке, запрыгивает на турник и пытается выход силой сделать. Но ничего у него не получается, так он на перекладине и повис. Ну Мишка подходит к нему, хлопает так по плечу и говорит: «Слазь, корова».

– А мужик чего? – перебил рассказчика кто-то из самых нетерпеливых.

– Спрыгнул с турника, зыркнул на нас и ушел, а мы ржем! Вот, а вечером собирают нас всем училищем в актовом зале и объявляют: «Сейчас, товарищи, перед вами выступит Герой Советского Союза, прославленный штурман, генерал-майор авиации Александр Васильевич Беляков». И выходит на сцену тот самый мужик в кожаной куртке. Все аплодируют, а у нас душа в пятках. Ведь при входе в актовый зал на мраморных досках три биографии выбиты: Чкалов, Байдуков и Беляков.

– А дальше что?

– Да ничего, после выступления всем отделением извиняться ходили, но он мужик не злой оказался – простил. Так что нас никак не наказали.

Разговор пилотов перескочил на другие темы, и я отвлекся, погрузившись в собственные мысли. К действительности меня вернул тот самый рассказчик, извинявшийся перед Беляковым.

– Слышь, папаша, эй, артиллерия.

– А? Что?

– Я говорю, табачком не богат, папаша?

– Нет, не курю, да и тебе, сынок, не советую, – еще раз вглядевшись в его лицо, я не удержался и спросил: – А лет-то тебе сколько? Восемнадцать-то хоть есть?

– На днях будет.

– А как же ты в армию попал? Доброволец?

– Да не совсем… Призвали нас, – летчик продолжил значительно тише: – А потом собрали в училище и сказали: «Пишите заявления, что вы добровольцы», ну мы и написали.

Смутная тревога тронула мое сердце, где-то я уже слышал эту историю, да и про Белякова вроде тоже. Я еще раз пристально посмотрел на летчика. Да нет, не может быть, мистика какая-то. Но тут его окликнули:

– Нос, пошли покурим, я махорки достал!

Нос! Точно Нос! Носов его фамилия! Знакомый отца, только было ему тогда уже около шестидесяти. Ничего не подозревающий сержант уже направился к выходу, а ведь я многое мог ему рассказать. Он еще успеет получить младшего лейтенанта, но приблизительно через полгода его штурмовик будет сбит. Стрелок погибнет, а сам он попадет в плен. Потом бежит из лагеря и до сорок четвертого будет командовать диверсионной группой в белорусской партизанской бригаде. Я даже помню численность его группы – шестьдесят четыре человека, потому что он часто рассказывал, как в праздники получал тридцать два литра самогона – по пол-литра на душу. После соединения бригады с частями Красной армии он снова сядет за штурвал «Ила», будет еще неоднократно сбит, домой на него придет пять похоронок, но войну он закончит в Берлине. А умрет в середине девяностых, пять раз обманув смерть за три с половиной военных года.

Я поднялся, забросил сидор на плечо и пошкандыбал к выходу – уж больно велико было искушение. Но я ничего ему не скажу, у него и так все будет хорошо. Сколько же у него будет внуков? Четыре? Нет, кажется, три.

Осмотревшись на площади, я влился в поток москвичей, спешащих по своим делам. Минут через десять добрался до пересекающей Садовое кольцо Пятницкой улицы, еще минут через двадцать пришел красно-желтый вагон с серой крышей и тремя дверями. Странно, мне казалось, что до войны все трамваи были с двумя дверями: в заднюю пассажиры только входили, из передней выходили. Но были, оказывается, и такие. В трамвай я влез, держа в руках сидор, с традиционным вопросом приезжего в незнакомый город:

– А сколько стоит проезд?

Плата была за одну остановку десять копеек и пять копеек дополнительно за каждый следующий участок. Но для каждого маршрута была установлена фиксированная плата за проезд всей линии. Маршрут № 3, один из самых протяженных, был, конечно, и самым дорогостоящим – пятьдесят пять копеек.

– А до Даниловского рынка, сколько будет?

– Двадцать пять.

Получив мелочь, кондукторша оторвала билет от рулонов, висевших у нее на ремне коричневой сумки. Переведя стоимость поездки в количество остановок, я продвинулся ближе к середине вагона. Заскрежетали, закрывающиеся двери, вагон тронулся. На ходу трамвай сильно дребезжал и раскачивался, похоже, дефекты конструкции усугубились недостатками военной эксплуатации, но все-таки он ехал. Еще минут через десять мы доползли до нужной остановки, и я вновь оказался на улице.

Вокзальный милиционер был прав – рановато приехал, торговля еще только разворачивалась. Впрочем, торопиться было некуда, и я отправился на рынок. Вскоре я, как показалось, уловил ритм движения этого, беспорядочного на первый взгляд, сборища людей. Они четко делились на три категории. Первая, самая большая – покупатели. Эти ходили, толкались, приценивались, короче, постоянно были в движении и что-то делали. Вторая категория – продавцы. Эти никуда не ходили. Они стояли за прилавками, торговались, переговаривались друг с другом, в общем, тоже были при деле. Третья категория была представлена мужчинами, большинство из которых явно было призывного возраста. Эти ничего не продавали и не покупали, даже не приценивались, они наблюдали. Стояли, смотрели, потом вдруг без видимой причины срывались с места и исчезали в толпе, чтобы снова возникнуть в другом месте и так же бесцельно стоять, наблюдая за окружающей толкотней. Видимо, это был мелкоуголовный криминалитет, пасущийся при любом рынке в любое время.

Но это даже не рынок, на рынке все-таки торгуют, а здесь по большей части проходил натуральный обмен. Меняли вещи на еду и еду на водку, спичечный коробок махорки стоил пять рублей, и это при том, что средняя зарплата не превышала пятисот. Поразили выставленные на продажу огромные пятнадцатилитровые бутыли с чернилами. Неужели их кто-то покупает?

Понаблюдав за продавцами, я присмотрел себе мелкого барыгу, явно краденым торгует, но такой в МУР стучать не побежит, а если и побежит, то не сразу.

– Добрый день.

Барыга прицельным взглядом просканировал мою тушку.

– А с чего ты взял, что он добрый?

– С того, что если договоримся, то будет добрым.

– Чего надо? – заинтересовался торгаш.

– Для начала шмотку толкнуть.

Я вытащил из мешка свой костюм. Барыга профессионально рассмотрел швы, пощупал ткань.

– Не наш.

– Английский.

Вообще-то, на самом деле, финский, но барыге это знать ни к чему, а все ярлычки «made in Finland» я предусмотрительно спорол.

– Новый почти, бери – не пожалеешь.

Деловой молча продолжил обследование брюк. Наконец он вынес вердикт:

– Пятьсот.

– Давай назад, я пошел.

Отдавать вещь ему явно не хотелось.

– Размер неходовой. Шестьсот.

– Косарь, ниже не опущусь, новый же почти.

– Семьсот, неизвестно, где ты его взял.

– Девятьсот, мой костюм, если хочешь – надену.

– Восемьсот, последнее слово!

– Договорились!

Судя по довольной ухмылке, которую не смог сдержать торгаш, меня опять здорово объегорили. Однако, спрятав костюм, деньги отдавать он не спешил.

– А что для конца?

– Сапоги нужны хорошие, кожаные, командирские. С размером проблема.

Барыга прикинул мой размер и сразу зарядил:

– Кусок.

– Может, сначала товар посмотрим?

– Посмотрим, – засуетился барыга, – обязательно посмотрим. А чем платить будешь?

– А что сегодня в ходу?

– Иголки для швейных машин, стекла для керосиновых ламп, кремни для зажигалок, спирт, – и понизив голос: – Если есть маслята – возьму.

– Грибы-то тебе зачем?

– Грибы?! Ну ты даешь, деревня! Все, все, молчу. Пошли товар посмотрим.

Сдуру я поперся с ним, как бычок на бойню. Подозрения у меня возникли, только когда мы вышли за территорию рынка. Барыга направился к какой-то подворотне, а я чуть приотстал и, скинув с плеча мешок, начал распутывать узел. Подворотня оказалась тупиком, но это было заметно не сразу, а только когда углубишься шагов на десять. Сзади возникли две тени, но моя правая рука уже была внутри мешка. Зашедшие сзади притормозили, рука в мешке могла означать все что угодно, от солдатской финки до трофейного «парабеллума» или заначенной от начальства гранаты. Я просто разжал пальцы, мешок упал на землю, а пистолет остался в руке. Кляк-кланц. Едва затихло второе «кланц», как в подворотне мы остались вдвоем.

– Стоять!

Барыга моментально влип спиной в стену, уставившись на черный зрачок пистолетного дула.

– Ты чо, козел, рамсы попутал?

– Ошибочка вышла, кореш. Кто ж знал, что ты фартовый?

– Гони лавэ.

– Да ты чо, в натуре?

– В натуре – кум в прокуратуре. Лавэ гони, или совсем зажмуриться решил?

Барыга трясущимися руками начал тащить из карманов банкноты.

– Давай! – Торгаш, не спуская глаз с оружия, протянул деньги. – Пшел!

Повинуясь движению ствола, барыга порскнул к выходу. Я запихал деньги в карман, поставил пистолет на предохранитель и сунул его в правый карман шаровар. Подхватил мешок и, завязывая его на ходу, захромал к выходу. Выйдя, направился налево в сторону Садового кольца, но пройти успел всего шагов пять – по противоположной стороне улицы шел патруль. Первая мысль была – метнуться назад и переждать в подворотне, которую я только что покинул, но было уже поздно – меня заметили, и патруль двинулся мне навстречу. А бегать я сейчас не могу – с мешком, да еще и в разорванном сапоге.

– Ваши документы!

– П-пожалуйста, товарищ лейтенант.

Я подпустил легкое заикание, отрабатывая диагноз, указанный в справке. Ох, не переиграть бы!

– Почему заикаетесь?

– П-последствия контузии, в справке н-написано.

Лейтенант пристально разглядывал мою справку о ранении. Совсем еще молодой, видно, только из училища. Кроме него в патруле еще трое курсантов. Один моего роста, второй чуть ниже, третий совсем коротышка. За плечами СВТ с примкнутым штыком, в петлицах буквы «МКПУ». Да это же кремлевские курсанты! Лейтенант перешел к отпускному билету.

– Почему не по форме одеты, товарищ сержант?

– У к-каптерщика в госпитале д-другого ничего не б-было.

Лицо лейтенанта отражало напряженную работу мысли. Если сейчас решит тащить меня в комендатуру, то прыгаю вправо и назад, выхватываю пистолет, одновременно снимая его с предохранителя. Стоят они компактной группой, у лейтенанта ТТ в кобуре, курсанты пока со своими винтовками развернутся… Ну не стрелять же в них, в конце концов! С другой стороны, привести в комендатуру контуженого воина, пусть и не по форме одетого, тоже не айс. Восполнять недостатки придется за счет запасов комендатуры, за что местные комендачи лейтенанту спасибо не скажут. Да и возиться с контуженым тоже никому не захочется.

– Приведите в порядок форму одежды.

Лейтенант протянул мне книжку с вложенными в нее справкой и отпускным.

– Д-да где же я с-сапоги и п-петлицы возьму?

Лейтенант посмотрел на меня, как на всю голову контуженного.

– В военторге.

Я еле догадался вскинуть руку к виску, отдавая честь уходящему патрулю.

При каждом шаге пистолет чувствительно бил по бедру, и у меня создавалось впечатление, что все встречные подозрительно косятся на мой правый карман. Казалось, «парабеллум» вот-вот прожжет хэбэшку и с лязгом грохнется на тротуар. Убрать его в сидор не было никакой возможности – кругом люди. На обратном пути мне подсказали сесть на шестнадцатый маршрут трамвая, который должен был довезти меня практически до центрального магазина военторга. К счастью, нужный трамвай появился быстро. На этот раз вагон был обычный, с двумя дверями. Я залез в заднюю дверь, отдал кондукторше полтинник, получил билет, прошел в середину вагона и постарался встать так, чтобы никто не задел случайно мой правый бок. Ехать мне было долго.

Вагон дребезжал и вибрировал, раскачивался на поворотах, в электроприводе периодически появлялись какие-то резонансы. Люди чинно продвигались вперед, к выходу, кондукторша громко собирала плату за проезд. В трамвае мне не грозила встреча с милицией или патрулем. На некоторое время я мог почувствовать себя в безопасности, только оружие в правом кармане шаровар не давало расслабиться.

– Извините, товарищ, военторг на какой остановке выходить?

– Через одну, – не поворачивая головы, ответил совслужащий в коричневой шляпе.

– Спасибо.

Я продвинулся еще чуть вперед и, когда в окне вагона показалось пятиэтажное здание в стиле модерн с витринами на первом этаже и высоченными окнами со второго по четвертый, сошел с дребезжащей площадки на твердую землю. Пройдя через тяжелые деревянные двери, вошел в большой зал, вытянувшийся вверх сразу на три этажа. Народа в здании было немного, по большей части, естественно, военные, но попадались и плащи с пиджаками. Поначалу я решил, что причиной малолюдности является раннее время, но уже позже понял – цены в универмаге были отсекающими. В карманах у меня было всего две сотни плюс сколько-то мне сунул барыга в подворотне. Хватит или нет? Я уже представил, как перед кассой буду тащить из сидора денежные пачки. Интересно, кого вызовут – милицию или комендантский патруль?

– Гражданочка, где здесь сапоги можно купить?

– Там.

Стоявшая за прилавком дородная девица лет двадцати пяти махнула рукой вглубь зала и поджала губки бантиком – догадываюсь, чем я ей не понравился. С продавцом в отделе обуви мне повезло больше – он оказался мужчиной. Посмотрел на мой раззявивший пасть правый сапог и сказал:

– Что-нибудь подходящего размера мы найдем, но цены у нас…

– Найдите, я вас очень прошу, найдите, а с деньгами решим.

Пока продавец ходил на склад, я плюхнулся на табуретку, предназначенную для примеряющих обувь. Сидор поставил рядом, ослабил узел и, наблюдая за покупателями и продавцами, начал выбирать момент, чтобы переложить пистолет в мешок, благо видеокамер еще можно не опасаться. Вроде подходящий момент настал, я уже сунул руку в карман, но тут вернулся продавец с парой яловых сапог гигантского размера. Хорошо хоть новые портянки я намотал сегодня утром, а то запашок бы сейчас пошел.

– Кажется, даже немного великоваты.

Я встал, осторожно сделал пару шагов, прислушиваясь к ощущениям от новой обуви.

– Берите, – посоветовал продавец, – зима скоро, толстые портянки намотаете или на шерстяной носок. Да и нет других.

– Хорошо, возьму. Сколько?

– Четыреста.

И это, напоминаю, при средней зарплате пятьсот. Но и не рыночная тысяча. Я полез в левый карман. Хренасе! Барыга мне сунул почти две тысячи, а я-то хотел с него свои восемь сотен стрясти. Но не искать же его, чтобы сдачу отдать. Я подхватил с пола сидор.

– Где здесь у вас касса?

– Туда. А со старыми что делать?

– Я могу попросить вас их выбросить?

– Конечно. Пойдемте.

Все-таки вежливые люди попадаются и в системе советской торговли. Хотя в центральном универмаге военторга и подбор кадров должен быть соответствующим. Расплатившись, я еще пошлялся по большому магазину. До молла двадцать первого века, конечно, далеко, но по теперешним меркам очень даже прилично. Купил себе новые петлицы и несколько артиллерийских эмблем на лапках, пригодятся. На одном из этажей набрел на продовольственный отдел, но там не было ничего интересного, купил кулек изюма.

Уже почти на выходе мой взгляд упал на висевшую в витрине шинель. Вроде мой размерчик. Сейчас еще тепло, но через месяц будет середина октября, и температура может запросто упасть ниже нуля, тогда в одной гимнастерочке мне придется кисло. И я подкатил к продавщице с перманентом, обесцвеченным перекисью водорода.

– Это же для старших командиров!

– Так я тоже командир, только младший. У меня и документы есть.

– Да что вы мне тут суете?! Я же сказала – не положено.

Да-а, похоже, насчет отбора вежливых кадров я поторопился.

– Но послушайте…

– Нет, это вы меня послушайте…

В самый разгар нашей дискуссии к нам подкатился седой еврейчик лет шестидесяти.

– Анечка, что за шум?

– Вот он скандалит. Шинель продать требует, а шинель-то командирская.

– Здравствуйте, я администратор, – обратился ко мне подошедший, – сейчас все решим. Анечка, сколько она у нас в витрине висит?

– Года два. Вроде.

– Так и продайте ее товарищу красноармейцу, а то она тут еще два года висеть будет.

Минут через десять я вышел на улицу с новой шинелью и хорошим настроением, даже пистолет в кармане доставлял меньше беспокойства. Сунул в рот несколько изюмин и направился к трамвайной остановке, надо еще как-то добраться до площади трех вокзалов.

Глава 2

Эшелон, лязгая буферами, начал гасить и без того невеликую скорость. В темноте проплыл единственный огонек в окне станционного здания. Шипение контрпара, последний грохот, увязший во тьме ночи, и осталось только негромкое чух-чух, чух-чух, доносящееся от головы состава.

– Прощай, красавица!

Красавица, которая, встав в вагонной двери, перекрывала ее наглухо, молча захлопнула эту самую дверь. Ну да, если бы я был проводником общего вагона товарно-пассажирского поезда Москва-Самара, то тоже, наверно, ненавидел всех пассажиров, поднимающих меня среди ночи ради того, чтобы выйти на каком-нибудь глухом полустанке. Расточаемые мною комплименты отлетели от раздраженной проводницы, как пулеметная очередь от танковой брони, и я остался висеть на узкой грязной лестнице общего вагона. Сколько до земли, в темноте не видно, но прыгать все равно придется. Примерился и… Уй-й-й! Взметнулись полы шинели, платформы как таковой не оказалось, поэтому приземление получилось достаточно жестким. Сидор, утяжеленный пистолетом, пачками денег и двумя бутылками водки, больно стукнул по спине.

Вот и добрался. Точнее, почти добрался – от районного центра до родной деревни Сашки Коновалова еще почти полсотни километров и их тоже предстоит преодолеть. Как преодолеть? Не знаю, надеюсь на какую-нибудь оказию. А пока надо найти место, где можно приклонить голову хотя бы до утра. Я с надеждой посмотрел на единственное освещенное окно. Огонек тусклый и какой-то мерцающий. Явно не электрическая лампочка и даже не керосиновая, скорее, лампион, сделанный из аптечного пузырька. Не очень далеко впереди замигал красный огонек. Паровоз зашипел, дал гудок, лязг буферов прокатился от головы к хвосту поезда, и вагоны начали медленно, но неуклонно набирать скорость. Красные огни последнего вагона уплыли в ночную темень.

– Ой! Напугал!

Я и сам почти испугался, настолько неожиданной была встреча. В руке у женщины был керосиновый фонарь с красным стеклом – это она давала отправление поезду.

– Неужто я такой страшный? Зато добрый.

– Да кто вас в темноте разберет, страшный или добрый. А к нам сюда зачем?

– В отпуск по ранению. Тридцать суток дали на поправку здоровья. А вы дежурная по станции?

– Дежурная, – подтвердила женщина.

– Зал ожидания у вас есть? Мне бы до утра где-нибудь переждать.

– А дальше тебе куда?

Я сказал название Сашкиной деревни.

– Далеко, – посочувствовала дежурная. – Ладно, пошли, у меня в каморке до утра посидишь. Там и теплее, чем в зале, и мне веселее будет.

Мы пришли в небольшой домик. Здесь, в неверном свете лампиона, отбрасывающем резкие тени, я смог ее немного разглядеть: низенькая, полная, навскидку лет сорок пять – пятьдесят, а может, и меньше. Война сильно старит женщин.

– Раздевайся. Сейчас чайку заварим.

Сама она сняла черную железнодорожную шинель и фуражку с, должно быть, красным верхом. Я повесил свою понтовую шинель на крючок рядом с ее шинелью. Затянул ремень и подсел поближе к буржуйке, на которую дежурная поставила закопченный чайник. Кроме печки, в комнатке стояли стол, пара табуретов и топчан, на котором дежурные по станции коротали время в перерывах между приемом и отправкой эшелонов.

– В каких чинах будешь? – поинтересовалась женщина.

– Сержант.

– Артиллерист?

– Зенитчик.

– Ты первый, кто оттуда пришел с руками и ногами. Народу-то много позабирали, а обратно только бумажки похоронные идут, да пара калек вернулись.

– Я тоже временно, через месяц обратно. А твой воюет?

– Нет, слава богу, по возрасту уже не гож. А младшенький на фронте, танкистом воюет. Старшему – бронь железнодорожную дали, сейчас в Рязани паровозы ремонтирует.

Так за разговорами я узнал местные новости, которых было немного. И что до конечной цели моего путешествия добраться будет нелегко. А тут и чайник закипел. Вместо чая заваривали какие-то листья, я так и не понял какие.

– Только сахара совсем нет, – предупредила дежурная.

– Подождите, – подхватился я, – у меня изюм есть.

Я достал из кармана шинели пакетик, купленный еще в Москве. И мы стали пить кипяток с запахом неизвестного мне растения, закусывая его мягким изюмом.

– Сержант, уголечку не принесешь? Мне его, проклятого, тяжело таскать.

Казалось бы, безобидная просьба меня насторожила. За время моего отсутствия любопытная баба могла сунуть нос в мой мешок, а там на то, чтобы участковому стукануть, с запасом хватит. Забрать сидор с собой? Еще хуже. У обычного красноармейца ничего ценного быть не может, и причин не выпускать из рук свое имущество тоже нет. Надо придумать какой-то благовидный предлог, чтобы отмазаться от этого почетного задания. А пока потянем время.

– Где уголь-то брать?

– Сбоку от вокзала котельная, возле нее куча лежит.

– Не воруют?

– Не без этого.

Я подошел к мятому ведру и заглянул внутрь. На дне еще оставалась угольная мелочь, почти штыб. Набрал совком и забросил в печку.

– Хватит еще. Вот товарняк на Рязань пойдет, вместе и выйдем.

Сама проболталась, что скоро состав товарный должен пройти.

Пока она состав встречать-провожать будет, я угля успею набрать и в каморку вернуться. Посидели еще, поговорили. Женщина время от времени поглядывала на стоящий на столе будильник. Наконец, поднялась.

– Пора.

Я тоже подорвался, как галантный кавалер, подал женщине шинель, натянул свою. Она взяла фонарь, я подхватил ведро с совком. Интересная, кстати, конструкция у этой керосинки. С двух сторон открыто стоят красный и желтый светофильтры, с третьей стороны – зеленый, прикрытый заслонкой, своего рода защита от дурака. С четвертой стороны дверца, через которую внутрь вставляется керосиновая горелка.

– Пошли.

Я галантно пропустил дежурную вперед, рысью рванул к котельной, торопливо нагреб ведро крупнокускового угля. Это когда перейдут на комбайновую добычу угля, он пойдет мелким, такой и по конвейеру транспортировать проще. А пока основным инструментом является отбойный молоток, максимум врубовая машина, и возят его под землей вагонетками, уголь идет крупный. Мало влезло, нагреб мелочи с горкой и рысью обратно. Успел вернуться намного раньше нее, подкинул топливо в печку.

Когда дежурная вернулась, я уже делал вид, что дремал, завалившись прямо на пол, завернувшись в свою щегольскую шинель и подложив под голову сидор. Войдя, женщина задержалась около меня, потом прошла дальше, я еще слышал, как заскрипел топчан, а потом действительно провалился в сон.

– Вставай! Слышь, сержант, вставай.

Дежурная трясла меня за плечо.

– Вставай, скоро сменщица моя придет.

Я разлепил глаза, за окном серел еще не поздний осенний рассвет.

– Встаю, встаю.

От долгого лежания на жестком полу в одной позе тело затекло. Я тяжело поднялся, разминая мышцы.

– Спасибо за ночлег, хозяюшка. А чего сменщицу боишься? Муж ревновать будет?

– Скорее уж отругает за то, что раненого солдатика на улицу выгнала.

– Ну тогда чайком на дорогу напоишь? Изюм у меня еще остался.

Горячая вода, пусть и на пустой желудок, окончательно разбудила. Когда я вышел на небольшую площадь перед вокзалом, было почти светло. Куда идти? Постоял, подумал. Не хотелось задерживаться в поселке надолго. Вряд ли здесь есть воинские части, но райотдел милиции, безусловно, имеется и можно нарваться на бдительного милиционера. Однако голодное урчание в животе решительно опротестовало намерение немедленно двинуться в путь, и я решил задержаться.

В дневном свете поселок оказался совсем не маленьким. Побродив по просыпающимся улицам и порасспросив местных, я понял – удовлетворить мою насущную потребность тут просто негде – не позволяют неразвитость местного сектора общественного питания и товарно-денежных отношений. Проще говоря, на весь райцентр ни одной столовой и рынок только по субботам, а сегодня понедельник – тяжелый день. Хлеб и прочее продовольствие в магазинах только по карточкам, которых у меня не было.

Да и в целом этот поселок, стоящий на одной из основных железных дорог страны, производил тягостное впечатление, была в его облике какая-то безнадега. Вообще, Рязанской области с географией не повезло, в том смысле, что она была достаточно далеко, чтобы не пользоваться благами близости к столице, но недостаточно далеко, чтобы иметь возможность откосить от всех поборов центральной власти. Причем налоги с окрестных населенных пунктов Москва брала не только деньгами, но и людьми. Своего пика этот процесс достиг в девяностые-нулевые. Из всех областных центров, находящихся в трех-шести часах езды по железной дороге, все, кто хоть что-то мог руками или головой, уезжали в Москву. Оставались старики, дети и те, кому в столице ловить нечего. В свою очередь, областные центры тянули людей из районных. А те, естественно, из деревень. Только к тому времени в деревнях народу не так много осталось. Сейчас же этот гигантский насос по выкачиванию жизненных сил только начинал работать, но влияние его уже сказывалось. Плюс война.

Насколько помню, человек может не есть три дня, сил он при этом не теряет. Сейчас, конечно, не июль сорок первого, а конец сентября сорок второго, но пятьдесят километров за два дня я одолеть должен. А по дороге, глядишь, купить что-нибудь получится, тем более что две универсальные валютные единицы у меня есть. Вообще-то я предполагал отметить мой приезд с Сашкиным отцом, но голод не тетка, и я пришел к выводу, что одну из них вполне можно пустить на обмен. Жалко, фляги нет, не догадался купить. Под голодное урчание в животе я зашагал по глинистой грунтовой дороге, ведущей через поля к желто-красному осеннему лесу.

Солнце, иногда пробивающееся сквозь низкие свинцовые облака, подобралось к зениту. По моим прикидкам я уже отмахал километров пятнадцать, но скорость моя понемногу падала. За месяц натертые раньше мозоли успели смягчиться, а тут еще новые сапоги и длительный пеший марш. Пришлось выбрать место почище, снять сапог, размотать портянку и проколоть надувшийся пузырь самой толстой иглой, какая только нашлась за отворотом пилотки. Так я далеко не уйду, попутного транспорта не предвидится, даже неизвестно, сколько до ближайшего жилища. Да-а, ситуация. Но тут судьба улыбнулась мне вместе с осенним солнышком, появившимся в очередном разрыве облаков. До моих ушей донесся скрип тележных колес. Я начал торопливо наматывать портянку, но до появления на дороге гужевого транспорта не успел.

– Добрый день, дед.

– Здорово, служба.

– Подвезешь? А то мой транспорт больше не тянет.

– Что ж ты так?

– Да вот, разнежился в госпитале, отвык.

– Ну залазь.

Я вместе со своим мешком взобрался на деревянный борт, низкорослая лошаденка, понукаемая дедом, дернула телегу, и та заскрипела дальше.

– Далеко путь держишь? – поинтересовался дед.

Я назвал деревню.

– Верст десять не доедем.

– И то дело. А колодец у вас в деревне есть?

– Есть, – ответил дед. – А тебе зачем?

– Может, пустишь воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде.

– Х-ха! Ладно, пущу переночевать. А вот скажи мне…

Дед оказался въедливым: интересовался положением на фронте, международными событиями, прогнозами на окончание войны. А мне особенно болтать не стоило, поэтому старался отвечать покороче и не очень определенно. Дед недовольно кряхтел и продолжал расспросы. Так под разговоры, когда уже начало темнеть, добрались до дедовой деревни.

– Давай ужин, старая, – скомандовал дед вышедшей на крыльцо старушке, – гость у нас!

Пока дед распрягал, кормил и поил лошадку, ужин был готов – чугунок с картошкой «в мундире» и домашний хлеб. Мне стало неудобно, и я полез в свой мешок, вытащил одну из двух поллитровок, предназначенных для налаживания контакта с Сашкиным отцом, и выставил ее на стол.

– Казенная!

Дед подхватил бутылку, похлопал по ней рукой и вернул на стол.

– Давай стопки и это… яишню жарь, – раскомандовался обрадованный старик.

И мы пили водку, закусывая ее хлебом и яичницей прямо со сковородки… основательно выпившего деда потянуло на воспоминания о молодости.

– Я так раньше орел был, ой орел! В самом Питербурхе служил!

– В гвардии? – удивился я.

Роста дед был явно не гвардейского.

– Нет, ростом в гвардию не вышел, – смутился он, но тут же выправился: – Сто сорок пятый пехотный Новочеркасский Императора Александра III полк! Ой, жизнь была, ой жизнь! Их благородие, господин штабс-капитан. Во!

Дед продемонстрировал мне сухонький, но еще крепенький кулачок.

– А как в город выйдешь… И смех, и грех.

Дед пьяненько захихикал.

– Я вот тебе анекдот расскажу. Вышли два солдатика в город, приняли в трактире, как положено. Ну и приперло их по малой нужде. А где? Кругом дома каменные, люди ходят. А один из них совсем неграмотный был, а второй-то грамоту чуть разбирал. Идут они, место ищут. Видят – на доме вывеска «институт». Второй читает «ни ссы тут» и первому говорит: «идем дальше, здесь нельзя». Идут, видят другую вывеску «таможня», второй читает «там можня». Ну и справили нужду солдатики-то!

Дед зашелся смехом. Незатейливый, однако, юмор был у предков.

– У этого анекдота продолжение есть.

– Это какое же? – заинтересовался старик.

– А такое. Делают солдатики свое дело. Первый второго и спрашивает: «Почему я писаю слышно, а ты писаешь не слышно»? А второй ему и отвечает: «Так ты писаешь на панель, а я сзади тебе на шинель»!

– На шинель!

Подвыпивший дед смеялся так, что чуть не свалился с табурета. А откуда я этот анекдот знаю? Дед рассказывал. Живучий оказался анекдот, но в пору всеобщей грамотности уже неактуальный.

– Хватит вам, – вмешалась молчавшая до этого момента хозяйка, – спать пора, ночь на дворе.

Утром я проснулся со страшной головной болью, и погода здесь, похоже, ни при чем. На меня алкоголь вообще плохо действуют, а вчера мы с дедом раздавили поллитру на двоих. Утром наступила жестокая расплата. Пришлось старику отпаивать меня капустным рассолом. Капусту мы съели позже, когда голова немного пришла в норму и начала соображать. В результате я покинул гостеприимный дом не утром, как рассчитывал, а после полудня, когда кукушка в старинных ходиках прокуковала двенадцать раз. Пеший марш по грунтовой дороге пошел на пользу здоровью. Легкий ветерок выдул остатки алкоголя из мозга, и к конечной цели путешествия я пришел два часа спустя прямо как огурчик, такой же зеленый и небритый.

Деревенька была невелика, дорога, по которой я пришел, рассекала ее на две почти равные части. Дома – потемневшие от времени бревенчатые пятистенки, со стороны улицы заборы слеплены из подручных материалов, видно, что живут небогато. А вот людей на улице не наблюдалось. Подойдя ближе, я увидел в одном из дворов бабку, кормившую курей. Я подошел к забору, подождал, пока она закончит свое дело, и только тогда окликнул.

– Бог в помощь, бабушка.

– Ой! Напугал! И тебе не хворать, сынок. Зачем пожаловал?

– Коноваловых ищу. Не подскажешь, бабушка, где их дом?

– А который тебе нужен? Иван или Андрей?

О том, что Коноваловых в деревне может быть несколько, я не подумал, а какое имя у Сашкиного отца, не знал. Пришлось выкручиваться.

– У которого младший сын Сашка сейчас зенитчиком служит.

– А-а-а. Это тебе к Ивану нужно. От меня третий дом налево.

– Спасибо, бабушка.

Я уже сделал пару шагов в указанном направлении, но тут она меня окликнула:

– Постой, сынок.

Я обернулся.

– Так на него это… Похоронка на него пришла.

Казалось, земля ушла у меня из-под ног. Если бы не забор, за который я ухватился, то, наверное, упал. Я смог только прохрипеть:

– Когда?

– Да уж недели две как. Что с тобой, милок? Постой, я тебе водички принесу.

– Не надо.

Я сумел справиться с секундной слабостью и на ватных ногах пошел по улице. В душе теплилась надежда, что бабка ошиблась, что это не тот Сашка, которого я вытащил из трибунала и которого не сдал иновременщикам. Я был полностью уверен в том, что именно он причина хронокатаклизма, грозящего будущему. Поэтому я и искал его, чтобы предупредить о грозящей опасности. И что? Все зря? Нет, не может быть. Это не он. Сейчас я доберусь до указанного мне дома и все выяснится. Сейчас. От сильного толчка калитка распахнулась, и я решительно направился к крыльцу.

На стук никто не вышел. Я постучал сильнее – никакого эффекта. Толкнул дверь – она оказалась не заперта – и вошел без приглашения. Вторую дверь, ведущую непосредственно в дом, открыл без стука.

– Есть кто-нибудь?

Не ожидавшая моего появления женщина испуганно вскрикнула, но я ее не сразу заметил. Взгляд мой был прикован к красному углу дома, где рядом с иконой висела фотография молодого парня в гимнастерке с черными петлицами и скрещенными «мослами» пушечных стволов. Судя по всему, фотография была сделана прошлой зимой и прислана родителям из запасного полка. С нее на меня смотрел красноармеец Коновалов Александр Иванович. Только фотография эта была в черной траурной рамке. Помимо воли у меня сорвалось:

– Ну здравствуй, Саша.

«Ваш сын красноармеец Коновалов Александр Иванович. Уроженец Рязанской области, Шиловского р-на, дер…». Я оторвался от небольшого желтоватого куска бумаги – все совпадает. «в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявил геройство и мужество, был убит». Убит. Не умер от ран, не пропал без вести. От огневой позиции батареи до правого берега Воронежа расстояние было приличное. Вряд ли это была пуля, скорее всего, под артиллерийский обстрел попали. Или под минометный? Нет, даже для миномета далековато. Хотя все может быть. «Похоронен в г. Воронеж, б.м. №…» Черт! Номер братской могилы написан неразборчиво, то ли 036, то ли 038. «Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии (Приказ НКО СССР № 220-41 г.)». Подпись «Шиловский райвоенком, капитан административной службы…». Подпись, как всегда, неразборчива.

Дочитав до конца, я опустил похоронку и взглянул на сидевшего передо мной постаревшего лет на тридцать Сашку. Отец и сын были очень похожи. Иван Коновалов, такой же невысокий, квадратный, белобрысый и голубоглазый.

– Все совпадает. Значит, все-таки он.

Коновалов-старший только горестно кивнул, его жена, мать Сашки, украдкой провела рукой по щеке, стирая непрошеную слезу. Дата! Я опять впился глазами в бумажку. Где? А, вот! Выходит, через день после моего ухода из этого времени. С высокой вероятностью можно предположить, что Гарри и компания здесь не засветились. Просто не успели бы. Выходит, действительно фрицы постарались. Интересно, остальные пережили тот налет, или еще кто-нибудь погиб? Я аккуратно положил извещение на выскобленный добела стол и поднялся.

– Извините, что раны ваши разбередил, не знал я. Еще раз извините, пойду я, пожалуй.

Я хотел было сделать шаг к двери, но тут женщина вцепилась в рукав шинели.

– Да куда же вы?! Вам же отпуск выписали в наш район! К тому же Саша вас приглашал, оставайтесь. Куда вам идти?

Насчет приглашения я почти не соврал, Сашка и в самом деле приглашал меня к себе, только после войны. А идти мне и в самом деле некуда.

– Оставайся, – пробасил Коновалов-старший. – Завтра сорок дней будет. Надо помянуть сына.

Насчет остаться мысль хорошая. Деревенька в рязанской глухомани – идеальное место для того, чтобы отсидеться, осмотреться, обдумать и без спешки принять решение, как быть дальше. И искать меня здесь никто не будет.

– Спасибо за приглашение… Извините, не знаю вашего имени.

– Анна.

– А по батюшке?

– Сергеевна.

– Спасибо за приглашение, Анна Сергеевна, остаюсь. А о моем питании не беспокойтесь – будет в райцентре базарный день, тогда там провизию и куплю. Деньги у меня есть.

Иван хлопнул ладонью по столу.

– Насчет «купим», это ты брось. В деревне живем, ты нас сильно не объешь. Аня, – обратился он к жене, – давай ужин. А ты, будь добр, расскажи, как сынок наш служил, как Родину защищал.

Я ничего не видел, не слышал, не ощущал запахов, а попытка определить, где верх, где низ закончилась крахом, видимо, тело мое пребывало в невесомости. Осталась только боль, жуткая головная боль. Это же надо так надраться второй раз за три дня. И где? На поминках друга, боевого товарища. Нет, в первый раз были только цветочки – всего одна поллитра заводской водки на двоих, а вчера не помню, сколько вонючего, ничем не очищенного самогона. Господи, из чего они его только гонят! Не иначе из коровьего навоза. Мыслительный процесс вызвал сильнейший приступ головной боли, и я постарался отключить головной мозг. Попытка не удалась – боль стала чуть тише, но только чуть.

Через некоторое время я попытался включить внешние рецепторы. Сначала включилось осязание. Со стороны груди и живота чувствовалось легкое покалывание. Поскольку со спины ничего подобного не наблюдалось, то я сделал вывод, что лежу на животе спиной вверх. Анализ ощущений показал, что лежу я на чем-то мягком и одновременно колючем. После очередного приступа боли появилось обоняние. Запах был хороший, приятный, ассоциировался с детством. Запах сухой травы и… Да это же сеновал! Не самое худшее место, вполне мог бы очнуться на жестком полу в луже собственной блевотины. Момента, когда вырубился, в памяти не сохранилось, но сам я сюда прийти не мог, значит, принесли те, кто оказался покрепче или меньше пил. Да там же все мужики были пенсионного возраста, да и пили они не меньше моего. Ах да! Еще участковый был – хорек язвенный, но он, насколько помню, упал под стол еще раньше меня.

– Эй, ты тут живой?

О, и слух заработал, но в ответ я смог только промычать что-то нечленораздельное. А открыть глаза так и не удалось.

– Жив все-таки.

По голосу я узнал Сашкиного батю.

– Ну и тяжеленный ты, еле сюда дотащил.

Ну здоров! Он же наравне со мной на грудь принимал, но я валяюсь в абсолютно небоеспособном состоянии, а он, похоже, ни в одном глазу. Да еще вчера меня на себе таскал. Вот что значит природное здоровье плюс хорошая экология и отсутствие генномодифицированных продуктов в рационе.

– Может, тебе водички принести?

– М-м-м…

– Тогда рассольчика.

– У-гу.

Коновалов старший ушел, а я все-таки разлепил глаза. Судя по пробивавшемуся сквозь крохотное стекло свету, давно уже был день. Потом, наконец, сумел приподняться и на четвереньках дополз до двери, там сел привалившись к стене. Перемещение на пару метров отняло последние силы. Так меня и застал Иван, пришедший с большой эмалированной кружкой.

– Пей.

Насыщенная солью жидкость смыла всю мерзость изо рта и покатилась по пищеводу в желудок.

– Ну, как?

Я с трудом оторвался от кружки.

– Ноально.

– Встать можешь?

– Неа.

– Давай помогу.

Вдвоем мы доковыляли до горницы, которая уже избавилась от следов вчерашних поминок, и хозяин уложил меня на лавку.

Хозяйки, к счастью, не было в доме, но когда она вернется, то я от стыда сгорю.

– Ладно, отдыхай. В субботу я у бригадира лошадь возьму, в райцентр съездим. Я на базар, а ты зарегистрируешься.

– Где?!

– В военкомате. Ты же участковому обещал.

Участковый! И здесь меня советская власть достала! А мешок мой где? Там же… Хотел вскочить с лавки, но руки потеряли опору, и я рухнул обратно.

– А сидор мой где?

– Там, где и был, под лавкой. Да вот он.

Хозяин наклонился и вытащил мой мешок.

– Никуда не делся. У нас в деревне ворья отродясь не водилось.

Я успокоенно откинулся на спину.

– Ну вот и хорошо. В субботу съездим.

Времени до субботы у меня еще хватало.

Все-таки наше поколение здорово избаловано средствами передвижения – любая точка Европы находится в пределах четырехчасового перелета. За это же время можно долететь до Новосибирска, а если набраться терпения на десять часов, то можно оказаться на восточном побережье США или Канады. Или, например, что такое пятьдесят километров? На машине да по хорошей дороге чуть больше получаса. Или чуть меньше часа на междугородном автобусе. Или полтора-два часа на рейсовом. Красота. Даже если дорога проходима весьма условно, то можно воспользоваться джипом или, в крайнем случае, вездеходом. Все равно время в пути будет измеряться часами. Как-то раз в весеннюю распутицу наш ГТТ прополз двадцать километров за два с половиной часа там, где дороги не было вообще, только тяжелая, раскисшая глина.

Если же ваше транспортное средство тащит не пара сотен лошадей, а только одна, да и та весьма мелкая, то преодоление расстояния в полсотни километров это уже настоящее путешествие. На машине тысячу километров можно преодолеть часов за десять-двенадцать. Гужевому транспорту на то же расстояние потребуется как бы ни месяц. Крейсерская скорость крестьянской телеги пять-шесть километров в час, зато по проходимости уступает разве что тому же ГТТ. Но лошадка не человек. Это человек может сжать зубы, напрячь силы и преодолеть нужное расстояние за день. Если очень надо, то он может повторить такой же переход на следующий день. А животное надо кормить, поить, в конце концов, ему отдых требуется.

– Еще пяток километров, и на месте будем. Н-но, зараза!

Иван батогом добавил прыти сбавившей ход лошаденке. Я ее понимаю – на телеге, кроме двух не самых легких мужиков, лежали еще и несколько мешков с зерном и овощами, предназначенными для продажи. Плюс торба с овсом для лошади и мой сидор, оставлять его в деревне я не отважился, хотя и с ним путешествовать – риск немалый. Не то чтобы в хозяйстве Коноваловых наблюдался большой излишек продовольствия, но натуральным это хозяйство давно перестало быть, а потому ему требовалось такие вещи, как соль, спички, кое-какую мануфактуру, закупать извне. Вот и вынуждена была несчастная лошадка везти в райцентр часть урожая с личного огорода колхозника. Но до райцентра еще далеко. Пять километров, в которые Иван оценил остаток пути, остались до села, где мы должны были переночевать у кого-то из его знакомых, чтобы с утра совершить рывок к конечной цели.

Село оказалось довольно большим. В центре обшарпанная церковь, лишенная креста и колоколов. Несколько одноэтажных кирпичных домов явно дореволюционной постройки, в которых сейчас расположились сельсовет, правление колхоза, школа и, как пояснил Иван, фельдшерско-акушерский пункт. Даже электричество в селе было. Искомый нами дом располагался почти на выезде из села, к счастью, в нужную нам сторону. Неразвитость местных информационных коммуникаций не позволила заранее предупредить хозяев о нашем визите. Тем не менее встретили нас очень радушно. Хозяин, внешне очень похожий на Коновалова-старшего, только повыше и не такой квадратно-могучий, после крепких объятий пробасил жене:

– Сгоноши на стол, гости дорогие к нам пожаловали.

Дом оказался таким же, как и у Ивана, пятистенком, может, чуть больше. А вот народа в нем жило не в пример больше. У Коноваловых старший сын уже отделился, а младшие до войны семьями обзавестись не успели. Вот и остался отец вдвоем с женой. Здесь же помимо хозяев жила сноха с двумя детьми и младшая дочка, еще не вышедшая замуж. Буквально через полчаса, пока мужики не торопясь распрягали и обихаживали лошадь, попутно делясь последними новостями, ужин был готов, и вскоре за столом прозвучал первый тост: за встречу. Пили тот же мутный и вонючий самогон. Как мне объяснили, гнали его все же из сахарной свеклы, но когда я попытался рассказать им о методах очистки этого продукта, то был сурово отбрит хозяином:

– Ты, городской, нас уму-разуму не учи. Раньше-то он у нас как слеза был, а сейчас ни марганцовки, ни угля активированного взять негде. А молоко на это дело тратить жалко, лучше я его детишкам отдам.

После такой отповеди я старался больше молчать, а пить, помня о последствиях, меньше. Долго посидеть не удалось, часа через два тусклая лампочка, освещавшая горницу, мигнув пару раз, погасла окончательно, и народ начал размещаться на ночлег, тем более что вставать нам завтра задолго до рассвета.

Начавшийся затемно путь продолжился в предрассветных сумерках и завершился на въезде в райцентр, когда было уже совсем светло. Здесь наши дороги разошлись.

– Во-он военкомат, – Иван указал мне на нужное здание.

– Я постараюсь быстрее.

– Не торопись, товара много, быстро не распродать.

Я спрыгнул с телеги, стащил с нее свой вещмешок и, разминая затекшие от долгого сидения ноги, зашагал к военкомату. Лошадка потащила облегченную телегу в сторону местного рынка. Несмотря на ранний час и выходной день, военкомат работал, война все-таки. А вот желающих попасть на прием никого, кроме меня, не нашлось, поэтому я через несколько минут предстал перед худым лейтенантом лет сорока. Почему он не на фронте воюет, а бумажки в тыловом военкомате перекладывает, можно было не спрашивать – его болезненная худоба и нездоровый цвет кожи говорили сами за себя. Приняв мои бумаги, лейтенант несколько минут изучал их, потом записал какие-то данные в толстый гроссбух и шлепнул на обратную сторону отпускного билета большой штамп, куда вписал дату проведения медицинской комиссии.

– Можете идти, – лейтенант подал мне документы, – комиссия через тридцать дней.

Протягивая руку с бумагами, он поморщился, как от боли, видимо, дела его совсем плохи.

– Есть!

Положив документы в нагрудный карман гимнастерки, я с облегчением покинул данное учреждение. Формальности, чтобы не навлечь неприятности со стороны представителей власти, были соблюдены, но что делать дальше, я пока не решил. Послонявшись некоторое время по грязным немощеным улицам, я вышел-таки к местному рынку и разыскал Ивана, устроившего торговлю прямо с телеги.

– Как дела?

– А-а-а.

Значит, ничего стоящего на обмен пока не предложили. Оно и понятно, здесь не город, огороды есть практически у всех жителей райцентра, а горожан, приезжающих обменять вещи на продукты, здесь бывает немного – не каждый решится на такое путешествие. Ситуацию могли бы исправить перекупщики, скупив товар у местных крестьян и отвезя его в областной центр, а то и в саму столицу. Но в военное время подобные операции крайне рискованны: можно запросто загреметь в лагерь, а то и к стенке встать. До крышевания подобных делишек местная милиция еще не додумалась, это произойдет позже, намного позже.

– Слушай, походи по рынку, посмотри иголку для швейной машинки.

На просьбу Ивана ответил согласием, сидеть просто так быстро надоело, и я рад был походить, поглазеть. «Зингер» с ножным приводом, еще дореволюционный, стоял в хозяйской спальне. Швейная машинка была символом достатка крестьянской семьи. Шустрые агенты компании успели столько своего товара распродать в России, что отдельные экземпляры в сельских домах встречаются до сих пор, причем по большей части вполне работоспособные. А что? Агрегат надежный, практически вечный, его только смазывать нужно вовремя. Слабое место его – это ломающиеся иголки и капризные шпульки.

Нужный товар отыскался в дальнем углу. Торговал им неприметный дедок в драповом пальто, явно ему великоватом, и серой кепке, надвинутой на самые глаза. Не став ввязываться в торговлю сам, я решил сходить за Иваном, он местные цены лучше меня знает. Когда я вернулся, около коноваловской телеги стояла женщина с двумя детьми. Товарообмен явно подходил к концу, крестьянин получил какой-то сверток, женщина взвалила на плечо тяжелый мешок.

– Отрез сторговал, – поделился радостной новостью Иван, – Аннушка себе юбку сошьет, а может, и мне на штаны хватит. А ты иглы нашел?

– Нашел.

Я объяснил ему, где найти искомое.

– Посторожи телегу.

Иван метнулся в указанном направлении, а я все смотрел вслед отошедшей женщине. Невольно в памяти всплыла другая – тоже с двумя детьми, но в другом «городском» платье и с дамской сумочкой. Может, они и есть причина хронокатаклизма? Последовали моему совету, уехали из Ленинграда до начала блокады и остались в живых? Очень даже может быть. На дальнейшие события я не очень обращал внимание. Появился хозяин, прихватил с телеги мешок и опять исчез. Опять появился. Подходили другие люди, присматривались, торговались, что-то брали. После полудня телега опустела.

– Ну что, обратно поехали?

– Езжай один, я здесь на некоторое время задержусь.

– А как же…

– Доберусь как-нибудь, ты за меня не волнуйся, дела у меня тут образовались. Извини.

И я, закинув на плечо сидор, зашагал в сторону железнодорожной станции.

– Эй, открывай давай! Слышь! Вы там спите все или уже сдохли!

Скорый поезд Самара-Москва стоит здесь всего три минуты, а я уже две с половиной из них обиваю кулаки о запертую дверь вагона. Наконец, когда моя мысль уже металась между желанием попробовать счастья у двери следующего вагона и боязнью в последний момент оставить начатое, раздался сухой щелчок и дверь распахнулась.

– Здравствуй, красавица, опять я к тебе.

«Красавица» сдала назад, освобождая проход.

– Шлындают тут всякие туда-сюда.

Едва я повис на поручнях, как со стороны паровоза раздался гудок и по составу прокатился лязг буферов.

– В вагоне мест нет, – порадовала меня проводница.

– Тогда, может, к себе в купе пустишь?

– Еще чего?!

Ну ладно, ладно. Не очень-то и хотелось. Я протиснулся в проход, ведущий внутрь вагона, а женщина осталась закрывать дверь под неторопливый, пока еще, перестук колесных пар. Мест в вагоне действительно не было. Люди сидели на всем, на чем можно было, на полках, чемоданах, узлах, каких-то котомках, на верхних полках лежали по двое. И как только не падали на разгонах и торможениях? Я пробирался по узкому проходу, уворачиваясь от свисающих с полок ног, пару раз наступил кому-то на ноги, услышав про себя и своих родственников массу интересного. В конце концов, нагло сдвинув в сторону замухрышистого солдатика, втиснул свой сидор на пол и уселся на него. Разбуженный неожиданным вторжением в его сон военный попытался возмутиться, но я молча сунул ему под нос кулак, и он заткнулся.

Сверху над головой висели чьи-то грязные ботинки, через человека слева храпел какой-то мужик, а брошенный в вагонную атмосферу топор взлетел бы к потолку. Но я сильно не огорчался – через пару часов будет Рязань и часть пассажиров выйдет. Правда, тут же в вагон набьются новые, но за те минуты, пока будет происходить смена, всегда есть шанс занять места получше, может, даже забраться на верхнюю полку. Я поерзал на мешке, устраиваясь удобнее, чем вызвал недовольное бурчание соседа справа. За время, прошедшее с момента нашего расставания с Иваном, сидор существенно облегчился. «Парабеллум», чистые бланки и большую часть денег я спрятал в лесочке, недалеко от райцентра, решив, что таскать это хозяйство с собой слишком опасно.

Большие сомнения были по поводу документов. С одной стороны, я нахожусь как бы в законном, ну, почти законном, отпуске по ранению, и никто не лишал меня права свободного передвижения по стране. С другой стороны, время все-таки военное, и с реализацией своих прав у призванного в Красную армию гражданина могут возникнуть проблемы. Но я решил рискнуть и не стал выписывать себе новые документы, хотя чистые бланки и были. Кстати, я буквально носом пропахал эти бланки в поисках пресловутых спецпомарок. Либо их там не было, либо у меня что-то со зрением, хотя до сих пор я на него не жаловался. В любом случае, если они там есть, то Гарри и компания должны снабжаться своим высоким покровителем вполне свежими бланками документов со всеми необходимыми атрибутами.

Как я и предполагал, во время стоянки в Рязани удалось занять сидячее место на нижней полке. Для лежачего на верхней я оказался слишком велик и недостаточно расторопен, но был доволен и достигнутым. После того как вновь вошедшие расселись, утихли вагонные склоки и скандалы, пассажиры погрузились в дорожный сон, у кого-то тяжелый и тревожный, у кого-то чуткий, а у некоторых счастливчиков спокойный и безмятежный.

– Держи его!

Еще до того, как открыть глаза, я крепче вцепился руками в лежащий у меня на коленях сидор. Мимо меня мелькнула чья-то тень, но я почти автоматически выбросил вперед правую ногу, и тень с грохотом растянулась на полу.

– Уй! Ё-о-о-о!

Что-то больно ударило меня по голени, и я окончательно проснулся. «Тень» вскочила на четвереньки и, пока пассажиры соседнего купе хлопали ушами, с низкого старта скрылась за дверями нерабочего тамбура, а возле моей ноги остался стоять фибровый чемодан с металлическими уголками и блестящими застежками.

– Чемодан! Мой чемодан!

Какая-то тетка ухитрилась с лету проскочить проход и, буквально упав, вцепилась в свой чемодан. Не повезло сегодня майданщику. Под сочувственный гомон пассажиров тетка убралась обратно, даже спасибо не сказав, а я остался потирать ушибленную ногу. Вагон, взбудораженный происшествием, понемногу утих и опять погрузился в сон. Я тоже задремал, забыв о боли в ноге. Скоро будет Москва, где мне предстоит пересадка на поезд, идущий на север.

В Москве я надолго не задержался, всего-то и дел было: перейти через площадь, под которой еще отсутствовал длинный загаженный переход, купить билет и дождаться поезда на Ярославль. На вокзале послушал утреннюю сводку Совинформбюро: «В течение ночи наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло». Немецкое наступление уже выдыхается. Кое-где они еще рвутся вперед, но их последние потуги успеха уже не приносят. Немецкая группировка на юге, по сути, разделена на две части: кавказскую и сталинградскую. А между ними сотни километров безлюдной и безводной степи.

«В районе Сталинграда продолжались упорные бои. Гвардейская миномётная часть под командованием товарища Дорофеева обстреляла скопление противника и истребила более двухсот немецких солдат и офицеров». Очень интересно, «товарища Дорофеева». У него что, звания нет? «На другом участке бойцы под командованием младшего лейтенанта Матыца отбили три атаки немцев и уничтожили четыре танка и до роты пехоты противника». Да-а, когда наши пойдут вперед, когда в сводках начнут звучать названия освобожденных областных центров, тогда же Левитан озвучит названия соединений и объединений, принявших участие в этих боях, фамилии генералов и маршалов. А сейчас и небольшой успех взвода или роты под командованием младшего лейтенанта, сумевшего удержать свою позицию, считают достойным прославить на всю страну. Ничего, ничего, осталось всего полтора месяца, а там и на нашей улице будет праздник.

Толпа устремилась на перрон, и я поспешил влиться в нее, чтобы успеть захватить место на нижней полке, а если повезет, то и верхнюю целиком. Не повезло. Но и на нижней тоже можно ехать, только во время сна ноги сильно затекают. До Ярославля поезд полз двенадцать часов, от Ярославля до Вологды еще почти десять, но все-таки доехали, а вот дальше возникли проблемы.

– В ближайшие сутки поездов на Архангельск не будет. Следующий!

Военный в черной шинели с двумя рядами блестящих пуговиц не солоно хлебавши отошел от окошка кассы. Следующим был я, но драконить кассиршу тем же вопросом не стал и отошел вслед за моряком. Судя по фуражке с крабом и кобуре на двух ремешках – средний командир, а что означают две полоски на рукаве, верхняя уже, нижняя шире, я не знал. Кстати, кобура болтается так, что никакого пистолета в ней явно нет.

– Разрешите обратиться, товарищ…

– Лейтенант, – подсказал флотский, видя мое затруднение.

– Вам в Архангельск срочно надо?

– Срочно. А в чем дело?

Видимо, к месту службы торопится.

– Мне тоже в Архангельск. Может, на товарном попробуем?

– Давайте попробуем, – согласился лейтенант.

Но стоило нам направиться к выходу из вокзала, как на пути нарисовалась неопределенного возраста женщина с двумя котомками.

– Товарищи, – заторопилась она, – товарищи военные, возьмите меня с собой. Мне к мужу надо в Вельск.

– Да мы еще и сами не знаем, как поедем. К тому же товарняк – это даже не общий вагон, это намного хуже, – пытаюсь отговориться я.

Но женщина продолжает настаивать.

– Хорошо, – сдается лейтенант, – поехали.

Мне эта идея не показалась здравой, но спорить со старшим по званию, хоть и значительно моложе по возрасту, я не стал.

– Давайте помогу.

Я взял у женщины одну из котомок, вторую взял лейтенант.

Уехать нам удалось только в открытом сверху порожнем полувагоне. Сидели мы, прижавшись к его передней стенке – туда меньше задувал холодный поток встречного воздуха, а на ходу долетали только отдельные капли холодных осенних дождей. Лейтенанта звали Андреем. Училище он закончил два года назад и только добился перевода с Тихоокеанского флота на Северный. Очень волновался: успеет ли прибыть вовремя к новому месту службы, и на какой корабль получит назначение. Поскольку основные силы Северного флота базировались в районе Мурманска, то я с высокой вероятностью предположил, что вместо стремительной «семерки» или хотя бы «новика» ждет его провонявший треской рыболовецкий траулер с парадным ходом десять узлов, вооруженный парой сорокапяток в морском варианте и дюжиной глубинных бомб.

– Скорее всего, – согласился лейтенант, – но и на такой калоше можно воевать.

– Можно, – не стал спорить я, – но на эсминце все же лучше. А еще лучше на крейсере. Только где его взять?

Лейтенант только вздохнул.

Женщина оказалась моей землячкой, ленинградкой. Когда я сдуру ляпнул «Ну как там?», она разрыдалась. Пришлось нам с Андреем ее успокаивать, внезапно она заговорила, выкладывая незнакомым попутчикам свою историю. Выяснилось, что она с маленькой дочерью и свекровью пережила самую страшную блокадную зиму. Выжили только благодаря брату мужа – военному, полк которого стоял в Красных казармах. Раз в неделю он приходил к ним, преодолев пешком шесть километров, приносил что-нибудь сэкономленное от своего командирского пайка. Все, что можно было съесть – съели, все, что имело хоть какую-то ценность – обменяли на еду. Но выжили, а многие из соседей – нет.

– Я ведь за месяц до войны с Кушелевского хлебозавода уволилась, – все сокрушалась она. – Весной совсем плохо стало – их часть на фронт отправили, он только один раз и смог вырваться, принес лошадиную кость с остатками мяса. Совсем уже умирали, но тут нас эвакуировали. Везли в машинах, лед трещит, вода до самого кузова доходит…

Женщина опять разрыдалась. Несколько человек умерли во время дороги через озеро, буквально чуть-чуть не дотянув до большой земли, где их ждали тепло и пища. Эвакуированных блокадников расселили тут же – в деревнях Ленинградской области. Ей повезло – она устроилась работать на молокозавод. Работникам разрешали забирать так называемый «обрат» – остатки молочного сырья после производства сливочного масла, на нем и держались. За лето окрепли и набрались сил, вот женщина и рискнула навестить мужа, строящего Северную железную дорогу в направлении на Воркуту. Я думал, что он там по договору работает, оказалось, по приговору.

– Муж у меня каэровец, – призналась она.

– Это кто? – заинтересовался лейтенант.

– Контрреволюционер. Статья пятьдесят восемь десять, десять лет и дали в тридцать седьмом.

На момент ареста ее муж проходил службу в Красной армии. Часть его дислоцировалась в КаУРе, буквально в полутора десятках километров от дома. Два раза в месяц он получал увольнение и мог бывать с семьей. До конца службы оставалось уже меньше полугода, да где-то что-то не то ляпнул, кто-то донес, и закрутилось. Жена у него была тогда на восьмом месяце беременности, дочка родилась уже после приговора. А она его ждет и на свидание едет, думает, что через пять с половиной лет отпустят. Наивная. Почти все в сорок седьмом будут осуждены повторно и выйдут из лагерей очень нескоро. А тем, кто выйдет, проживание разрешат только за сто первым километром.

Между тем поезд не торопясь пробирался на север, подолгу стоял на станциях и полустанках, ожидая прохождения встречных эшелонов. На станциях мы мокли и бегали за кипятком, постоянно оглядываясь – боялись отстать от поезда. Морженга, Вожега, Коноша. В Коноше мы помогли женщине выбраться из вагона, дальше наши пути расходились. Ей на Воркутинское направление, а наш эшелон шел до самого Архангельска.

На станцию Бакарица наш эшелон прибыл утром, и мы, замерзшие и промокшие, покинули, наконец, наше столь некомфортабельное пристанище. Станция располагалась на левом берегу Двины выше самого Архангельска. Здесь же находился и крупный порт, принимавший грузы, поступающие в СССР по ленд-лизу. Сначала мы долго шли по путям, ныряли под вагоны, перелазили через тормозные площадки. Справа тянулись какие-то бесконечные заборы, пакгаузы, станционные здания. Несколько раз мимо нас, обдавая паром и закладывая уши гудками, проезжали маневровые паровозы, толкающие или тянущие вагоны. Станция и порт жили своей жизнью круглосуточно.

В город переправились на древнем пароходике. Меня поразила мощная ширь реки, заставленная длинным рядом судов, ждущих разгрузки, и испещренная большим количеством речной мелочи, снующей вдоль и поперек русла. На правом берегу наши с лейтенантом пути разошлись, он направился в штаб Беломорской военной флотилии.

– Удачи тебе, лейтенант, – пожелал я ему на прощание.

Моя же задача была намного сложнее: отыскать в незнакомом, к тому же совсем немаленьком городе женщину по одному только имени и отчеству. Решить эту задачу самостоятельно я не надеялся, поэтому попытался прибегнуть к помощи официальных органов. Выяснив у первого встречного адрес городского отдела милиции, я направился прямиком туда. Если Вера Мефодьевна воспользовалась моим советом и приехала сюда, то непременно должна была зарегистрироваться по новому адресу. Шел осторожно – в городе полно военных, штаб округа находится здесь же, на патруль можно нарваться в любой момент. Город в основном деревянный одно-и двухэтажный.

В милиции, после того как меня пофутболили по кабинетам, я пристал к ведавшему паспортными столами капитану. Того хватило минут на десять.

– Ну как я тебе ее найду? Фамилии нет, год рождения только приблизительно. Ты представляешь, какое после начала войны перемещение людей произошло?

– Представляю, товарищ капитан, потому и прошу – помогите.

– Ну как ты мог фамилию забыть? Имя помнишь, отчество помнишь, имена детей тоже помнишь. А фамилию забыл?

– Забыл, товарищ капитан. Контузия. У меня и справка есть.

– Да видел я уже твою справку! Хорошо, жди.

Капитан начал обзванивать районные отделы. Судя по его разговорам, перспектива поиска гражданки по таким данным у его подчиненных восторга не вызвала. Однако часа через два результат появился. Капитан, разговаривая по телефону, что-то писал на клочке бумаги, потом протянул его мне.

– Вот. Смирнова Вера Мефодьевна, пятнадцатого года рождения. Сын Александр тридцать шестого и дочь Людмила тридцать девятого. Она?

– Она, товарищ капитан! Точно она.

– Ну, тогда иди. Адрес там есть.

Пользуясь капитанскими подсказками, я минут через двадцать оказался на улице, застроенной небольшими двухэтажными домами. Стуча каблуками по деревянному тротуару, я уже продумывал, как провести разговор с Верой, но тут в домах возник разрыв. В этом месте большая воронка практически поглотила один из домов, от второго осталась только часть обугленной стены. Я еще раз сверился с адресом на бумажке, и сердце ухнуло вниз. От нужного мне дома осталась только часть фундамента. Сойдя с тротуара, я приблизился к воронке. Относительно свежая, от одного до трех месяцев. Края еще не успели оплыть, на дне стоит грязная вода. Тут я споткнулся и чуть не упал. Не поленился, выковырял из земли предмет, о который споткнулся. С трудом узнал в этой железяке стабилизатор немецкой авиабомбы. Судя по размерам воронки – пятисотка. У тех, кто находился в доме, шансов на спасение не было Неужели все? Или могли спастись? Может, в этот момент они находились за пределами дома? Обратный путь я проделал в два раза быстрее. Выслушав меня, капитан опять взялся за телефонную трубку. На этот раз поиск закончился минут через десять.

– Никто не выжил. Двух месяцев не прошло, не успели документы переоформить, на живых времени не хватает.

– И никакой надежды?

Капитан отрицательно покачал головой.

– Трупов их никто, конечно, не видел, но они были в доме, все трое, это точно. И не только они…

Прочь отсюда! Судьба словно издевалась надо мной, второй раз отнимая у меня надежду, найти, предупредить, как-то помочь. Они избежали ужасов первой блокадной зимы, но остановить немецкую фугаску было не в моих силах, как и снаряд, оборвавший Сашкину жизнь. Все напрасно, все зря. На душу давило осознание собственного бессилия. Я – песчинка, гонимая ветром судьбы, полный ноль, который ничего не решает и ничего не может. Ноги сами несли меня в направлении пристани, здесь меня больше ничего не держало. И не только в городе, но и в СССР середины осени сорок второго. Кто здесь меня помнит? Петрович, Дементьев, Рамиль, Катерина. Все? Ну, может, еще Филаткин. Кто я для них? Враг народа, шпион и диверсант. Они в это не верят? Пусть так, в любом случае встреча с ними ничем хорошим закончиться не может, ни для них, ни для меня. А потому – прочь, быстрее прочь отсюда.

Уй! Едва успел нырнуть в проход между двумя домами, избегая встречи с группой из троих в серых шинелях. Патруль, не патруль, а нарываться все равно не стоит. Эта встреча несколько отрезвила меня, голова заработала чуть лучше. Бежать, надо бежать отсюда. Куда? Лучше всего обратно в свое время. Но как? После всего, что я натворил на их базе, договориться с хрономародерами невозможно. Заставить вернуть меня силой? Заставлялка не выросла. И вряд ли когда-либо достигнет нужных размеров. Нет у меня рычагов воздействия на них. А они меня ищут и будут искать до тех пор, пока не найдут. Поэтому уходить придется здесь. И не просто уходить, а уходить, обрубив все концы. Воображение услужливо нарисовало стоящую на прямой наводке зенитку, всаживающую осколочную гранату прямо в окно одноэтажного дома с зеленой крышей. Ну как-то так.

Порыв холодного ветра раздул полы шинели, напомнив о близости студеного океана. Невольно вспомнилась тень вертолета, скользящая по темно-синей безбрежной поверхности. К черту воспоминания! Я осторожно выглянул из-за угла, осматривая подходы к переправе. Около пристани болтался патруль. Красные повязки на рукавах шинели, винтовки с примкнутыми штыками. Когда плыли в город, его не было, дуракам везет. Выждав, когда патруль отойдет в сторону, и прикрываясь потоком людей, прибывших с левого берега, я проскользнул на паром. Спокойно, спокойно, у меня есть еще время. Можно вернуться в Рязанскую деревню, обстоятельно обдумать сложившуюся ситуацию и принять решение. Пусть ошибочное, но свое собственное. Сойдя с парома, я двинулся на звуки свистков маневровых паровозов.

Глава 3

– Поставьте ноги одну за другой по одной линии, раскиньте руки в стороны, закройте глаза. Очень хорошо. Указательным пальцем правой руки дотроньтесь до кончика носа. Отлично. Теперь сделайте то же самое указательным пальцем левой руки. Великолепно.

– Глаза открыть уже можно?

– Да, да, конечно. И встать можете, как вам удобно.

Я открыл глаза, старикашка с козлиной бородкой, одетый в белый халат, что-то писал с энергией, не присущей его возрасту. Недаром говорят, что единственный врач, который считает, что у вас все в порядке, работает в военкомате. Откройте рот, закройте рот. Дышите, не дышите. Годен. Следующий. Доктор, а опять дышать можно? По этому принципу всех остальных врачей медицинской комиссии я прошел в общей сложности минут за двадцать, а этот нервный патолог, наверняка начинавший еще в земской больнице, пытал меня уже не меньше получаса. Стучал блестящим молоточком по локтям и коленям, щекотал разные места гусиным пером, задавал массу разнообразных вопросов. На мой взгляд, большая часть из них была абсолютно идиотской. Особенно его интересовало: не били ли меня чем-нибудь тяжелым по голове в детстве, и не было ли у меня черепно-мозговых травм в последнее время. В конце концов, я не выдержал.

– Доктор, у меня что-то не в порядке?

– Нет, нет, все реакции у вас в норме. И вестибулярный аппарат хороший. Но это и странно, ведь у вас контузия была всего два месяца назад, а сейчас я никаких последствий найти не могу.

– Так и хорошо, что без последствий обошлось. Выходит, к строевой я годен.

– Да, да, конечно. Я сейчас все напишу.

И он опять уткнулся в свои бумажки. Трудно найти последствия того, чего не было. А мне лишнее внимание к своей персоне абсолютно ни к чему. За две недели деревенского сидения я так никакого окончательного решения и не принял. Куда ни кинь – всюду клин. Спрятаться в тылу не получится: ни легенды, ни надежных документов, да и навыков агентурных тоже нет. За границу уйти? Опять же куда? Китай, Монголия, Иран и Афганистан меня не интересовали. Вся Западная и почти вся Восточная Европа оккупированы гитлеровцами, и путь туда мне заказан. Можно попытаться пробраться на одно из судов, идущих в Великобританию или США. Однако вероятность удачного исхода такой попытки стремилась к нулю. К тому же обнаружение русского дезертира на союзном судне вряд ли бы вызвало восторг у его команды. В лучшем случае выдадут обратно, а в худшем – могут и за борт выкинуть, ребята там суровые. Да и не лежала душа к загранице. Я и в своем времени мог туда уехать, но остался и ни разу об этом не пожалел.

Где лучше всего спрятать лист? Правильно, в лесу. А военного? Ну, конечно, в армии. А там, глядишь, и подвернется возможность сменить документы или скрыться в дыре поглубже. Поэтому, когда настала обозначенная в отпускном билете дата проведения медицинской комиссии, я в положенное время прибыл к дверям райвоенкомата. Учитывая, что большая часть моего личного дела обнаружилась в папке, прихваченной из сейфа, и была потом уничтожена, разоблачения я не очень опасался. Хрономародеры должны были подчистить следы моего пребывания здесь, и на запрос в архив или по месту прежней службы ответ должен быть: личное дело утрачено. Вот и бродил я между врачей, обрастая их резолюциями о своем здоровье, пока не нарвался на въедливого невропатолога, но и он уже свое дело заканчивал.

После медкомиссии я получил возможность одеться и подпер стенку в ожидании своей дальнейшей судьбы. Вместе со мной в коридоре стояли десятка полтора мальчишек и пара мужиков моего примерно возраста – то, что наскреб район к очередному призыву. Очередь двигалась быстро, на каждого военком тратил минуты три-четыре, не больше. Как я заметил, отсрочки от призыва никто не получил. Из-за задержки у невропатолога в кабинет военкома я попал последним. Кроме капитана административной службы, в кабинете находился один из врачей, видимо, председатель комиссии. Едва взглянув на меня, военком уставился в мои бумаги.

– Сержант, командир орудия, зенитчик, к строевой годен.

Капитан посмотрел на врача, тот кивнул, подтверждая прочитанное. Военком взял ручку, макнул перо в чернильницу и что-то начал писать. Наконец обратил внимание на меня.

– Вы будете направлены в запасной зенитный полк. Но сначала поможете сопроводить команду призывников в ее запасной полк. Команда будет сформирована через четыре дня. В военкомат прибыть двадцать седьмого числа к девяти ноль ноль. Все ясно?

– Так точно, товарищ капитан! Разрешите идти?

– Идите.

Капитан отдал мне отпускной билет, действительный еще четыре дня.

– Р-равняйсь! Смирно! Александров!

– Я!

– Афиногенов!

– Я!

– Барабанов!

– Я!

Стоящий передо мной строй по большей части курнос, лопоух и недокормлен. Ничего удивительного – двадцать четвертый год рождения. На их долю выпали голодные годы начала тридцатых и последний военный год в тылу, когда поесть досыта удавалось далеко не всегда. А ведь именно этим пацанам, ничем не похожим на сказочных богатырей, предстоит в ближайшее время ломать хребет гитлеровской военной машине. Сейчас на дворе не сорок первый год, а конец сорок второго. Сегодня утром сообщили, что наше наступление под Сталинградом успешно продолжается. Сводка пестрела цифрами убитых, пленных, захваченных трофеев.

– Калинин!

– Я!

– Ларин!

– Я!

– Микифоров!

– Я!

А морозец-то сегодня приличный! Минус пять, не меньше. А может, и все десять, вон как за уши щиплет. Призывникам хорошо – они одеты уже по-зимнему, мамлей тоже в зимней форме, в шапке-ушанке, хотя шинель у него пожиже моей будет. Я же по-прежнему в натянутой на уши летней пилоточке и хэбэ. Туловище хоть шинель спасает, а ноги – толстые шерстяные носки, подарок Сашкиной матери. Вот голову бы надо чем-то прикрыть, но нечем. Можно, конечно, найти какую-нибудь гражданскую шапку, только тогда образу бравого сержанта будет нанесен непоправимый урон. Приходится терпеть.

– Шебанов!

– Я!

– Шиловский!

– Я!

– Эрастов!

– Я!

Перекличка закончена. Все на месте, что, в общем-то, было ясно с самого начала, но порядок есть порядок. Теперь надо доложить старшему команды. Поворот направо, шаг вперед, правая рука взлетает к пилотке.

– Товарищ младший лейтенант, сборная команда номер тридцать шесть в количестве сорока человек построена.

Старший команды – младший лейтенант Иванов всего на год старше призывников, только-только из училища, ускоренный выпуск. Полушаг вправо, поворот. Лейтенант делает шаг вперед.

– Здравствуйте, товарищи призывники!

Те отвечают вразнобой, ничего, еще научатся.

– Вольно!

Строй расслабился и как-то оплыл.

– Разбейте команду на отделения, – это лейтенант уже мне, – назначьте командиров и ведите на станцию. Я догоню, надо у военкома кое-какие документы оформить.

И ушел. Надо так надо. В отделении должно быть двенадцать человек, но сорок на двенадцать не делится, поэтому пусть будет по десять. Первые десять – первое отделение, вторые – второе, ну и так далее.

– Командиров отделений выберете сами, через минуту жду фамилии.

В минуту, конечно, не уложились, но начальство себе выбрали.

– В колонну по два становись! Шаго-ом, марш!

Скрипя ранним снегом, колонна двинулась в путь. На выходе с военкоматовского двора призывников ожидала толпа родственников, в основном женщин. Все понимали, что многих из этого строя родные провожают навсегда.

Так, сопровождаемые еще одной, преимущественно женской командой, дошли до станции. Лейтенант, кстати, нас так и не догнал. Ладно, обойдемся пока без него.

– На месте, стой! Раз, два! Нале-во! Из строя не выходить, я сейчас.

Я уже заметил красный головной убор дежурного по станции и метнулся в его направлении. О, старая знакомая!

– Здрасьте. Для тридцать шестой команды какой транспорт предполагается?

– Уже обратно?

– Уже.

– Вон в тупике теплушка стоит, туда и грузитесь.

– Спасибо.

Лопоухий строй, сопровождаемый хвостом из родственников, остановился около указанного вагона. Я сунул нос внутрь. Буржуйка с выведенной в окно трубой есть, как и деревянные нары, видимо, для перевозки людей теплушка используется регулярно. О топливе, конечно, никто не позаботился, да и загажен вагон изрядно, и стекла в окошках под крышей отсутствуют.

– Афиногенов!

– Я! – откликнулся демократически избранный командир первого отделения. Этот, на взгляд, пошустрее остальных будет.

– Берешь свое отделение и ищешь на станции топливо. Любое, дрова или уголь. Видишь трубу котельной?

– Вижу.

– Не вижу, а так точно. Там сбоку куча угля есть. Только аккуратно.

– А…

– В чем угодно. Хоть в шапках таскайте, хоть в карманах. Сколько ехать – неизвестно, и если не хотите приехать в пункт назначения в состоянии леденцов – работайте шустрее. На все про все – тридцать минут.

– Есть!

Афиногенов убежал вместе со своим отделением.

– Остальные! Выгребаем из вагона всю мерзость, затыкаем дыры, щели. Картон или фанеру для окон найдите.

Тридцать человек для такой задачи это явный перебор, хватило бы и трех, но надо же всех чем-то занять. А что ты хотел? Ты теперь в армии, сынок! В самый разгар этого действа нарисовался младший лейтенант с каким-то железнодорожником.

– Что вы себе позволяете, товарищ сержант?!

– Что позволяю? – мой дурак моментально включился на полную мощность.

– Вы приказали призывникам воровать уголь!

– Не воровать, товарищ младший лейтенант, а обеспечить теплушку топливом, если хотим избежать обморожений во время пути.

– Да ваши архаровцы от котельной весь уголь растащили! – влез со своими комментариями железнодорожник.

– Не архаровцы, а будущие бойцы Красной армии, выбирайте выражения, товарищ! Они, между прочим, на войну едут, вас защищать. А вам для них двух пудов угля жалко? Да в этой куче тонны три, не меньше.

– Я за этот уголь ответственность несу, в случае чего, с меня и спрос будет, – пробурчал железнодорожник, но уже без прежнего запала. – Сейчас маневровый подойдет, прицепим вас к тому эшелону. Эшелон отправляется через двадцать пять минут.

И ушел. Лейтенант недовольно зыркнул на меня, но вслух ничего не сказал. Полез руководить работой призывников, внося в общий бардак свою лепту. Нет, в данном случае трое справились бы с уборкой вагона и затыканием щелей гораздо быстрее тридцати. Через двадцать минут наша теплушка была прицеплена к эшелону, ждущему только зеленого сигнала семафора для отправления. Лейтенант загнал всех призывников в вагон и сам проводил последнюю перекличку. Я остался сидеть у открытой двери, родственники толпились у вагона, стремясь заглянуть внутрь, еще раз увидеть своих сыновей, внуков, братьев. Засвистел паровоз, зашипел пар. Какая-то женщина сунула мне в руки узелок.

– Вы уж там присмотрите за моим Сереженькой.

Я уже открыл рот, чтобы объяснить ей, что командиром ее сына я не буду, я только… Теплушка дернулась, лязгнули буфера, перекрывая остальные звуки, взвыли женщины. Они еще некоторое время шли за набиравшим ход вагоном, из открытой двери махали им и что-то кричали едущие на фронт мальчишки. Я не выдержал этого зрелища и отошел вглубь вагона, узелок так и остался у меня в руках.

– Дверь закрой!

Это товарищ младший лейтенант Иванов командный голос вырабатывает. К власти своей он еще не привык, время от времени косится на свои петлицы с одинокими кубарями, а в кобуре – тряпка. Зачем молодые командиры это делают? Я понимаю, перед девками форсить, но ведь здесь-то женского пола не наблюдается, и все прекрасно знают, что пистолета в кобуре нет. Ну нет и нет, носи пустую, а лучше совсем сними. Нет, запихают, что под руку попадется, и ходят, оттопырив зад. Смешно, честное слово.

Парнишка в драной телогрейке и заячьем треухе вздрогнул от неожиданного окрика и, едва не выронив закопченный чайник, торопливо задвинул дверь в теплушку. Нет, в чем-то лейтенант, конечно, прав, в теплушке и так не жарко, мягко говоря, и долго держать открытой дверь не следует, но зачем же так орать? Мог бы и нормальным голосом сказать, постоянным криком командирский авторитет не зарабатывают. Только задроченный за время курсантства, а затем внезапно получивший немалую власть мамлей этого не понимает. Поначалу хотел я ему пару слов сказать, да передумал – не поймет он сейчас, одни уставы в голове. Такого, похоже, только могила исправит. А до могилы ему совсем недалеко. Насколько помню, свежеиспеченный взводный на фронте воевал чуть больше недели. А этот, если от своих замашек в кратчайшие сроки не избавится, и до недели может не дотянуть. Или это он себя так ставит, чтобы в запасном полку подольше застрять, а там, глядишь, и в постоянный состав попасть можно. Ладно, не мое это дело. Я с ними только до ворот части.

Эшелон не литерный, обычный товарный. Поэтому ползем медленно, подолгу стоим на станциях, полустанках и разъездах. Отстать от эшелона можно элементарно – поезд начинал двигаться без предупреждения. Точнее, больше стоим, чем едем. Общий курс – на Москву, куда дальше – неизвестно, Иванов знает, конечно, но молчит как рыба об лед. На остановках призывники по очереди бегают за кипятком. Чайник только один, кто-то из родителей пожертвовал сыну ценную посуду. В чайник входит около трех литров, которых для сорока человек явно не хватает. Приходится бегать несколько раз, другой посуды для выполнения этой задачи нет, а кипяток, даже пустой, единственный способ согреться на стоянке. В вагоне все равно осталось слишком много не заткнутых щелей, и на ходу все тепло из него быстро выдувается. Некоторые пытались греться домашними запасами, которые сердобольные родственники успели всучить призывникам во время следования на станцию, но у местной самогонки есть один недостаток, делающий ее абсолютно непригодной для скрытого употребления – запах. По этому признаку все запасы были быстро изъяты товарищем младшим лейтенантом. Меня он тоже к этому делу привлек, но я отнесся к нему без энтузиазма. Не люблю я рыться в чужих мешках и торбах, даже по приказу свыше. Все найденное было решительно уничтожено Ивановым. Уничтожено, в смысле вылито, а не то, что вы подумали.

– И мне плесни.

Вообще-то мне уже наливали из предыдущего чайника, но так приятно согреть озябшие пальцы об эмалированную кружку, а потом размять ими задубевшие уши. Когда вода немного остынет, ее можно выпить, кайфуя от ощущения катящейся вниз организма теплой волны. В узелке оказалось несколько картофелин, сваренных «в мундире», и луковица. Картофелины я чистил, и некоторое время держал над кружкой с кипятком. Они становились мокрыми от конденсата, но немного согревались.

К вечеру температура снаружи упала еще на пяток градусов. Иванов сидит на нарах в глубине вагона. Мерзнет, но к обсевшим буржуйку призывникам не присоединяется, держит с подчиненными дистанцию. Вместе с тем, я вижу, что он тоже прислушивается к тем фронтовым байкам, которые я травлю раскрывшим рот пацанам.

– Пока танк едет – он не очень опасен. На ходу у наводчика поле зрения трясется так, что он ни хрена не видит. Из пушки стрелять он на ходу не будет, все равно не попадет. Курсовой и башенный пулеметы в белый свет палят, как в копейку. Да и вообще, из танка мало что видно. Но когда он прямо на тебя прет, то выглядит все страшно: гусеницы лязгают, пулеметы строчат, и он все ближе, ближе, ближе… Бывают не выдерживают, бегут. Только от танка все равно не убежишь.

Я сделал небольшую паузу, чтобы слушатели прониклись. Ишь замерли, ушки топориками. Ну слушайте, слушайте, авось когда-нибудь и пригодится.

– Вот когда танк короткую остановку сделал, тогда смотри в оба. Если ты круглый ствол видишь – ныряй в окоп, особенно если рядом с тобой наш пулемет расположен. Танк в него целится и тебе тоже достаться может.

Я еще хотел поведать благодарным слушателям, как надо во время отражения атаки вражескую пехоту от танков отсекать, хотя сам об этом только понаслышке знаю, но тут меня прервал Иванов.

– Отставить р-разговорчики! Скоро в Рязань прибудем, там на продовольственном пункте организовано питание личного состава, следующего в эшелонах. Порядок приема пищи следующий.

Приятно все-таки, когда о тебе заботятся, даже когда забота ограничивается черпаком жиденького супчика из горохового концентрата, скудной порцией синюшной перловки и горячей, чуть сладковатой бурдой в эмалированной кружке, именуемой чаем. А что вы хотите? Здравствуй, третья тыловая норма довольствия. От деревянных столов пованивает хлоркой, призывники подчищают алюминиевые тарелки, звеня по ним алюминиевыми ложками, на гражданке сейчас тоже голодно. Говорят, есть шестая летная норма, по которой в день положено чуть ли не полкилограмма мяса. Эту норму получает только командный состав ВВС, да и то не весь, а по специальному списку. Но так ли это, никто достоверно не знает, норма секретная, и ни самой нормы, ни списка лично никто не видел.

Ночью прибываем в Москву. На какой-то сортировочной станции наш вагон прицепляют к другому эшелону, и он, к нашему удивлению, отправляется на восток. За стенами теплушки проплывают знакомые еще по той жизни двойные названия. Павловский Посад, Орехово-Зуево, и я догадываюсь, куда направляется наша сборная команда. Во Владимире нас еще раз накормили, а вечером следующего дня мы выгрузились на станции до боли знакомого города. Всего-то год прошел, даже чуть меньше, с той поры, как мы в такой же темноте стащили с платформы нашу пушку, а где сейчас Епифанов? А Петрович? Живы или нет? Будем надеяться, что живы.

– Станови-ись!

Младший лейтенант Иванов проходит вдоль строя, еще раз пересчитывая призывников.

– Напра-во! Шаго-ом марш!

Приблизительно через час за нашей неровной колонной закрылись стальные ворота с красными звездами на створках. Иванов хотел пройти на территорию части с шиком, и как только колонна начала втягиваться в ворота, подал команду «Смирно!». Зачем он это сделал? Кроме наряда по КПП оценить его старания было некому. Однако он не учел полное отсутствие строевой подготовки у призывников и снег под ногами. Кто-то, неправильно поняв команду, застыл, на него наткнулся задний… В результате строй смешался, и в ворота мы проскочили, по сути, толпой.

Запасной зенап располагался в тех же казармах, поэтому буквально через пять минут после прощания с командой призывников я уже предстал перед дежурным по полку старлеем. Все начальство и канцелярия уже убыли, разбираться со мной было некому, и дежурный, повертев в руках мое предписание, пристроил меня на ночь в казарму хозроты.

– Подъем!

Как только я разлепил глаза и осознал, где нахожусь, мне стало муторно. Вставать не хотелось, но и дальше валяться было невозможно. Едва я успел натянуть гимнастерку, как пришел моих габаритов мужик с четырьмя треугольниками в петлицах и матюгами выгнал личный состав на зарядку. Впрочем, не всех, некоторые его мат проигнорировали. Ничего удивительного – здесь были личные водители комполка и начштаба, штабные писари и прочая шушера, над которой власть старшины была весьма условной.

После руко-и ногомашества на небольшом морозце, оправки и приборки рота строем убыла в столовую, а я остался – на довольствие меня еще не поставили. Переждав утреннее построение в казарме под бодрое урчание в животе, я прибыл в штаб полка и предстал перед нестроевого вида капитаном из строевого отдела. Посмотрев мои документы, он даже удивился:

– Второй раз к нам?

– Второй.

– А в постоянном составе остаться не хотите? Будете призывников учить. А то ведь возраст у вас уже…

Нормальный у меня возраст для конца сорок второго года, скоро все мои одногодки в армии окажутся. А капитанское предложение очень даже заманчивое. Есть, конечно, минусы в виде тыловой нормы, строевой подготовки и стен военного городка, но все они искупались отсутствием свиста немецких снарядов над головой.

– Я согласен, товарищ капитан.

– Вот и отлично. Направляю вас в батарею капитана Гаврилова.

Капитан как-то пристально посмотрел на меня, будто ожидая моего согласия или, наоборот, возражений. Даже если бы он действительно поинтересовался моим мнением, то мне было все равно. В прошлый раз, как уже подготовленный кадр, я быстро попал в батарею, сформированную для отправки на фронт, учебные дела меня не касались, и о командирах учебных батарей я ничего не знал, а фамилию своего нового комбата слышал впервые. Есть у меня такая особенность – пропускать мимо ушей и глаз то, что меня и ближайшего окружения не касается. Выждав несколько секунд, капитан макнул перо в чернильницу и начал заполнять бумаги.

– Дежурный по батарее на выход!

Мое появление в казарме не осталось незамеченным. «На тумбочке» замер лопоухий курносый дневальный, двухэтажные деревянные нары, в проходах грубо сколоченные табуреты, вымазанные зеленой краской, все выровнено – чувствуется порядок. Кроме наряда в казарме ни души, пирамиды для винтовок и вешалки для шинелей пустуют – личный состав на занятиях.

– Постоянно к нам? Это хорошо, сержантов у нас не хватает, из наряда в наряд только и летаем. Теперь полегче будет. А комбат у себя, вон дверь в его каморку.

Дежурный по батарее указал на дверь, выкрашенную в салатовый цвет, такой же, как и стены. Я еще успел удивиться тому, что в учебной батарее нехватка сержантов. Младших командиров готовят здесь же, в полковой школе, поэтому всегда есть возможность отобрать лучшие кадры. Или кто-то по залету на фронт загремел? Я взялся за ручку двери.

– Разрешите войти, товарищ капитан!

Гаврилов мне понравился с первого взгляда. Для своего звания, пожалуй, даже слишком молод или просто молодо выглядит. Лицо открытое, располагающее, взгляд прямой, как у человека, которому нечего скрывать. Сам чуть ниже среднего роста, в талии перетянут командирским ремнем так, что кобура с пистолетом практически не отвисает. В капитанской каморке кроме стола и табурета есть еще узкий, жесткий даже на вид топчан, застеленный синим одеялом. На время беседы комбат предложил мне табурет, сам сел на топчан. Расспрашивал меня долго, обстоятельно, особенно интересовался участием в боевых действиях, припомнил и стрельбу по разведчику без команды.

– Правильно тогда Дронникова поперли! – Комбат рубанул воздух ладонью правой руки.

– Заряжающих готовить сможете?

Это он, видимо, мои габариты оценил, но возраст его смущает. Все-таки восемнадцатикилограммовые снаряды мне предстоит ворочать.

– Смогу, товарищ капитан.

Гаврилов что-то начал писать карандашом на листке, вырванном из блокнота. Закончив, встал, давая понять, что разговор окончен, и протянул записку мне.

– Второе орудие, второй взвод. Ступайте к старшине, получите зимнее обмундирование, на довольствие вас с обеда поставим, а после обеда приступайте к своим обязанностям.

– Есть, товарищ капитан.

Поворот кругом с поднятой к виску ладонью я постарался сделать как можно четче – надо же произвести на новое начальство хорошее впечатление. На вопрос, где найти старшину, дежурный указал в конец казармы.

– Там, в каптерке, – и, понизив голос так, чтобы не слышал дневальный, добавил: – Ты поосторожнее с ним.

Я промолчал, ожидая продолжения, но его не последовало. Ладно, примем к сведению.

– Шинелька у тебя хорошая, а водку пьешь?

Старшина Остапчук мне сразу не понравился. Мой ровесник, может, чуть моложе, не богатырь, брюшко солидное. На свою должность явно попал с гражданки, не чувствуется в нем сверхсрочник. Мне почему-то сразу захотелось назвать его завмагом, а он еще и знакомство с новым подчиненным начал с такого вопроса.

– Нет, товарищ старшина.

Старшина развалившись сидел на стуле. На стуле! А комбату самодельный табурет подсунул. И как только этого кадра Гаврилов терпит? Но порядок в казарме он поддерживать умеет, да и в каптерке все на своих местах, все по линеечке.

– Тю-ю-ю, – разочарованно протянул Остапчук. – Как же ты у нас служить будешь?

– Так по тыловой норме водка только по праздникам.

Старшина сочувственно посмотрел на меня как на полного идиота.

– Ладно, давай тебе обмундирование подберем. Пятьдесят шестой?

– Пятьдесят шестой, – подтвердил я.

– И где я его тебе найду?

Нашел. Нагрузив меня новой гимнастеркой, шароварами, шапкой, рукавицами, новыми зимними портянками и массой других очень нужных красноармейцу вещей, он подвел меня к нарам у прохода.

– Вот твое место. В тринадцать ноль-ноль – построение. Шоб был как штык, форма – с иголочки.

– Есть!

– Не есть, а за винтовкой пошли.

На складе мне вручили длинную, тяжелую трехлинейку с четырехгранным штыком уже без заводской смазки.

– Пристреляна?

– А как же.

Оружейник и мысли не допускал, что может быть по-другому, хотя за пристрелку личного оружия он по должности не отвечает. И он, и я расписались, где надо. Не миновала и меня эта чаша, придется поучить «стебель, гребень, рукоятка». Заметив мою гримасу, Остапчук поинтересовался:

– Что не так?

– У меня до этого СВТ была.

– Интеллехенция, – одним словом старшина высказал все свое презрение к чуждому классу, – ничего, научишься.

Да научусь, конечно, не сложнее АКМа будет. Трехлинейку я и раньше в руках держал, но только держал, стрелять не приходилось. Пристроив винтовку в пирамиду на указанное старшиной место, я занялся обмундированием. Закончил как раз к обеду, старье сдал старшине на ветошь и второй срок.

Стуча сапогами и гремя оружием, розовощекая от легкого мороза и попадания в теплое помещение, в казарму ворвалась вернувшаяся с занятий батарея.

– Оружие в пирамиды! Построение через десять минут! – надрывался кто-то из взводных лейтенантов.

Десять минут на оправку всей батарее, строго у них тут! Ловя на себе частью удивленные, частью настороженные взгляды, я тоже начал надевать шинель. Мои будущие подчиненные тоже где-то здесь, они догадываются, что нового сержанта прислали на место их прежнего командира. Нам еще предстоит знакомство и притирка друг к другу, а пока они смотрят, изучают и пытаются догадаться, чего им от меня ждать. Я тоже присматриваюсь к людям. На здешнем пайке живот не нарастишь, но и доходяг тоже не видно, хотя запавшие глаза, обострившиеся носы и выпирающие скулы почти у всех. А вот просто пышущий здоровьем розовощекий сержантик. Интересно, на каких харчах он такую ряшку наел?

– Станови-ись!

Грохот сапог по доскам пола, суета. В конце строя я нахожу семерку красноармейцев с «чистыми» петлицами.

– Подвинься.

Мосластый парень сдвигает своего соседа вправо, тот своего и так далее. Я встаю на освободившееся место.

– Р-равняйсь! Смирно!

О, сам комбат пожаловал.

– Товарищ капитан…

Приняв доклад, Гаврилов вызвал меня из строя и представил батарее. Так расписал, что орден можно давать не глядя. Они меня теперь знают, а я их еще нет. Очень неуютно стоять под расстрелом семи десятков пар глаз. Хорошо хоть правый фланг строя с моего места видно неважно. Наконец, представление заканчивается.

– Встать в строй!

– Есть встать в строй!

– Батарея, напра-во! На выход бего-ом марш!

Вместе со всеми я стучу сапогами по каменным ступеням, ведущим на выход из казармы. Теперь все по распорядку, все бегом. А что ты хотел? Ты теперь в армии, папаша!

– Коротким – коли!

Штыком, раз! Штыком, два! Прикладом, н-на! Надо пробежать полсотни метров, ткнуть штыком два чучела и треснуть прикладом по третьему. При этом нужно что-нибудь орать. И не просто орать, а с выражением, со злостью. Еще два десятка метров с криком «Ура!», и финиш. Просто? В общем, да. Но за каждым твоим движением бдительно следят – чуть что не так и…

– Выпад резче, локоть выше! На исходную!

И так до тех пор, пока въедливый лейтенант не признает твое выполнение упражнения удовлетворительным. Чучела сделаны из толстых прутьев или досок – штык может запросто застрять. Прикладом нужно бить так, чтобы дерево трещало. А вокруг еще три десятка гавриков бегают, орут, штыками размахивают, падают, повторяют все сначала. И так два часа в день, то строевая, то рукопашный бой. Ну на кой зенитчикам такая подготовка? Лучше бы матчасть зенитной артиллерии учили.

Трёхлинейная винтовка Мосина образца 1891/1930 года. Вес 4,5 кг, длина – 166 см, в том числе штык – 43 см. Начальная скорость пули – 870 метров в секунду, скорострельность – 10 выстрелов в минуту. Это я уже наизусть вызубрил. А винтовочка мне досталась новая, выпуска 1942 года. От довоенной она отличается паршивой лакировкой деревянных частей, это даже на глаз хорошо видно. Оно и понятно – с завода оружие попадет прямо в бой, а не на склад, поэтому возиться с тройной лакировкой и сушкой между ними никто не станет. Зато ствол без дефектов, что более важно. Кстати, я из винтовки еще ни разу не стрелял, что способствует минимизации усилий при ежедневной чистке оружия. Вечерняя чистка – это один из немногих моментов, когда можно посидеть, отдохнуть и расслабиться. Вынул затвор, прошелся по и без того зеркально чистому стволу слегка смоченным в масле ершиком, протер тряпочкой затвор и сиди, делай вид, что чисткой занят.

– Локоть, локоть выше!

Это взводный орет мне, что-то я размечтался. Штыком, раз! Прикладом, хренак!

– Ура-а-а!!!

Бежавший за мной сибиряк Колька Ерофеев, тот самый мосластый парень, поскользнулся, замахиваясь прикладом, и загремел на плац, вызвав гневно-матерную тираду взводного. Парень хоть и не быстро соображает, зато от работы не отлынивает. Из него хороший заряжающий выйдет – кость крепкая, а мясо еще нарастет. Если он жив останется, конечно.

– Станови-ись!

Наконец-то все закончилось. Идем в казарму, оставляем в пирамидах винтовки, оттуда нас ведут строем в столовую. Запевала выводит:

Небо голубое да над землей родимой

Затянуло тучей грозовой.

За родные земли да за страну любимую

Выходи, зенитчик, на смертельный бой.

Батарея дружно подхватывает припев:

В бой за Родину, в бой за Сталина!

Воин, бей без промаха врага.

С неба чистого гниль фашистскую

Мы сметем потоками огня!

И почему я на гражданке с песней в столовую не ходил? Аккурат к концу песни мы подходим к столовой. Минутное ожидание, и наконец-то:

– Справа в колонну по двое заходи!

Красноармейцы подходят к столам с двух сторон. По команде поворачиваются лицом друг к другу. На столах уже бачки с супом на восемь человек, алюминиевые миски, нарезан хлеб. Ложка у каждого с собой. Вилки и ножи не полагались. Звучит команда – приступить к приёму пищи. По этой команде бачковой, каждый день новый, разливает похлебку по мискам. Суп разливается «по черпаку», каждому был положен один черпак. Мне – два. Почему? Гаврилов официально выбил мне двойную норму, как имеющему рост выше ста восьмидесяти сантиметров. В моем положении лишний черпак супа многое значит.

То, что остается на дне бачка, достается самому бачковому, все зорко следят, чтобы он не слил сверху воду, оставив на дне гущу. Тут же кухонный наряд приносил второе – макароны, тушеную капусту с горохом, пюре на воде. На третье – чай. На весь процесс приема пищи – десять минут. Успел, не успел, доел, не доел – шагом марш! Дожевывая на ходу, красноармейцы бегом устремляются к выходу, на очереди следующая батарея.

Кормили нас не плохо, а очень плохо. Нет, даже на третьей тыловой можно жить, но всё, что нам положено по этой норме, прежде чем превратиться в «разносолы» на красноармейском столе, проходило «утряску» и «усушку» в руках бессовестных пэфээсников и частично попадало на городские базары. Мы же жили впроголодь. Конечно, до голодных обмороков не доходило, и мясо с червями мы не ели, потому что совсем его не видели. Но кухонный наряд утверждал, что в суп кое-что попадало. Куда только оно потом девалось?

Хотя… Вот взять, например, сержанта Ивченко из первого взвода. Того самого, мордатого. Уж он-то явно от голода не страдает, но где и что он жрет, я не пойму. Ивченко ходит в любимчиках у старшины, после поверки личного состава он каждый вечер минут на тридцать-сорок, а то и на час, ныряет в каптерку. Чем они там занимаются, никто не знает. Сам «завмаг» на людях появляется нечасто, бывает, что и целыми днями его не видно. Свои должностные обязанности он почти целиком взвалил на своего протеже. Именно сержант гоняет всех на зарядку, распределяет наряды, следит за порядком в казарме и оружейных пирамидах, проводит поверку и даже ежедневно проверяет личный состав на педикулез по форме двадцать. Каждое воскресенье он ходит в увольнение. Увольнительные ему достает Остапчук. Сам же занимается хозяйственными работами и гоняет внутренний наряд, чтобы служба им медом не казалась.

Кроме учебы и несения внутреннего наряда, учебные батареи нашего запасного полка дежурят у орудий, установленных для защиты железнодорожного моста через Волгу и Окского моста. По уровню подготовки личного состава наш полк считается лучшим среди всех зенапов недавно образованного корпусного района ПВО. В начале ноября немецкие бомбардировщики несколько раз бомбили промышленные предприятия города. Досталось химическому заводу им. Свердлова, заводу № 2 «Нефтегаз», артиллерийскому заводу № 92 им. Сталина. В корпусном районе числится больше двухсот орудий и целая истребительная авиадивизия, даже посты ВНОС стали работать лучше. Но вся сила не смогла остановить небольшие группы немецких самолетов, летающих по ночам, даже сбить никого не удалось. Правда, и точность немецкой бомбежки тоже оставляет желать лучшего. Ночная темнота и маскировка промышленных объектов тоже играют свою роль. Корпуса ГАЗа затянуты маскировочной сеткой, а посередине проходит черная полоса, имитирующая асфальтированную дорогу. С конца ноября немцы над Горьким появляться перестали. Видимо, бои под Сталинградом и окружение шестой армии оттянули на себя все силы вражеской авиации. Противник утратил интерес к Горьковскому промышленному району, даже высотные разведчики перестали появляться.

А еще мы ходим в караулы и в самом городке, и на железнодорожной станции. Меня назначают либо разводящим, либо помощником начальника караула. В последнем случае по Уставу караульной службы в ночное время полагалось не менее двух раз проверять правильность несения службы часовыми. В тот раз, кроме эшелонов с воинскими грузами, стоял на путях гражданский товарный эшелон. Проверять посты мы пошли вдвоем с одним из караульных. Молоденький красноармеец оказался весьма глазастым – издалека заметил щель в одном из вагонов.

– Товарищ сержант, вагон открыт!

– Где?

– Да вон.

Но я уже и сам заметил темную полосу между дверью и стенкой.

– За мной.

На ходу я стащил с плеча винтовку с уже примкнутым штыком. В этот момент от вагона метнулись две тени – наше приближение не осталось незамеченным.

– Стой! Стой, стрелять буду!

– Стрелять?

Мой напарник уже встал на колено, направив ствол на бегущие тени.

– Давай!

Бах! Промазал! Тени нырнули под вагон и исчезли. Поднялся переполох, народу набежало… Воры оставили только следы на снегу. К счастью, они только вскрыли вагон, перевозящий мануфактуру, но мы их спугнули, унести они ничего не успели. Вагон заново опломбировали, а на следующий день после смены с караула комбат объявил нам благодарность. И тут же заметил:

– А почему вы нашивку за ранение не носите?

– Да как-то.

– Стесняетесь? Нечего вам стесняться. Вы же за Родину кровь проливали, этим гордиться надо. Вы должны служить примером храбрости для нового пополнения.

Не мог же я ему сказать, что вся моя кровь осталась при мне и справку о ранении я сам себе написал.

– У меня в книжке соответствующей записи нет, – попытался отмазаться я.

– Нет? Давайте ее сюда, это мы быстро исправим.

Пришлось пришить над правым нагрудным карманом узкую золотистую полоску.

– Заряжай!

Красноармеец Ерофеев подхватывает патрон у пятого номера и досылает его в патронник. При этом первый и четвертый номера продолжают крутить свои маховики, и казенная часть ствола перемещается по углу и по азимуту, находясь в почти вертикальном положении. Это самое трудное упражнение для заряжающего, его выполнению обучают в самом конце, перед отправкой в боевую часть. Кланц – лязгает затвор, запечатывая снаряд в стволе. Очень хорошо – ни недосыла, ни заклинивания.

– Огонь!

Выполнение команды заканчивается щелчком ударника, снаряд-то учебный. В батарее я появился, когда обучение очередной партии новобранцев уже подходит к концу. Они уже почти все умеют, и скоро их ждут боевые части.

– Разряжай!

Колька открывает затвор и не успевает подхватить патрон. Унитар ткнулся дном гильзы в снег и, падая, едва не врезал мне по ноге, еле отскочить успел.

– Ну, ты… Долбодятел хренов! Откуда у тебя руки растут?!

Колькина физиономия выражает полное раскаяние, но безнаказанным это дело оставлять нельзя.

– Два наряда вне очереди!

– Есть два наряда!

– Следующий.

Огребший два наряда Ерофеев отходит в сторону, его место следующий красноармеец.

– Заряжай!

Кланц.

– Огонь!

Щелк.

– Разряжай!

На этот раз заряжающий ловит снаряд безукоризненно.

Задержавшись в парке, я возвращался в казарму. До построения на обед еще минут десять, и можно было не торопиться. Возле клуба стоит полуторка, водитель сидит на подножке, курит, наблюдая, как полковой киномеханик таскает внутрь тяжелые цилиндрические коробки. Кино, по сути, единственное развлечение, доступное в запасном полку красноармейцам и сержантам. Не удержавшись, интересуюсь:

– Что привез?

– «Трактористов».

– Опять?

Фильм о сельскохозяйственно-производственной жизни с демонстрацией тяжелых тракторов «Сталинец» и легких танков БТ лично мне уже надоел. Другим, думаю, тоже. Но кто-то неведомый выделяет полковому клубу одни и те же фильмы, а хочется чего-нибудь новенького.

– А ты что хотел?

Я быстро перебираю в памяти названия довоенных фильмов. Не то, не то, это тоже смотреть не хочется.

– А «Сердца четырех» есть?

– Какие сердца?

– Четырех. Неужели не слышал?

– Нет, – уходит в отказ киномеханик. – А что за фильм? Что-то из новенького?

Странно, очень странно. Я же точно помню, что комедия, где на фоне дачной жизни в образцовых советских граждан влюблялись идеальные советские девушки, был снят еще до войны. В общем-то, конечно, ничего особенного – обычная сталинская сказка. Но именно по этим сказкам будут потом судить о довоенной жизни советских граждан. Все ее трудности и страхи забудутся, а эти фильмы останутся. И еще, на таких сеансах можно посмеяться над немудреными шутками и комедийно-бытовыми ситуациями, полюбоваться красотой актрисы Серовой и поглазеть на молоденькую Целиковскую. Однако из сложившейся ситуации надо как-то выкручиваться.

– Да слышал, перед самой войной съемки закончили, а в прокат, видно, выпустить не успели.

Похоже, это действительно так. Выпускать такой фильм на экраны после начала войны я бы, наверное, тоже не стал.

– А из актрис кто снимался? – продолжает интересоваться механик, женский вопрос его тоже волнует.

– Серова и вроде Целиковская.

– Да-а, наверное, действительно хороший фильм.

Ну если оценивать по этому критерию, то и правда хороший. Однако надо же так проколоться.

– Ладно, таскай свои коробки.

– А помочь не хочешь?

– Нет, не хочу, у каждого свой груз.

Мне сегодня уже пришлось унитары потаскать, наломался. И я поспешил скрыться за углом, направляясь в казарму.

20 декабря мне дали увольнение в город с девяти до двадцати одного часа. Событие это было тем более неожиданным, что вечером я должен был заступить в караул, но заявившийся на вечернюю поверку «завмаг» неожиданно все переиграл. Вместо меня помначкара пошел Ивченко, а обычно предназначавшуюся ему увольнительную Остапчук отдал мне. Эх, жаль, Ивченко стоял далеко от меня на правом фланге батареи и рожу его в этот момент я увидеть не мог, но, подозреваю, она была далеко не радостной. После того как была подана команда «Разойдись!», Ивченко бросил на меня неприязненный взгляд, как будто все произошедшее было моей инициативой, и подскочил к старшине. Полминуты от них исходило шипение рассерженных котов, слов было не разобрать, после чего они скрылись в каптерке. Сержант вышел быстро, минут через пять, видимо, старшина нашел аргументы для его успокоения. В мою сторону даже не глянул.

Неожиданно свалившаяся на мою голову увольнительная большой радости не доставила, да и идти в городе мне некуда и не к кому. Хотя от возможности покинуть стены военного городка и на несколько часов ощутить себя относительно свободным человеком откажется только полный дурак. А еще я ломал голову – к чему бы все это? Чернила, которыми было вписано мое имя, отличались от чернил гавриловской подписи. Значит, Остапчук имеет запас уже подписанных бланков, которым распоряжается сам. И что это значит? Старшина решил стравить меня с Ивченко? Но я ему дорогу вроде не перебегал. Или тут какие-то другие причины? Уснул, так и не придя ни к каким выводам.

Город встретил меня легким морозцем, скрипучим снегом, двухэтажными домами на центральных улицах, длинными утренними очередями спешащих отоварить карточки и угловатыми краснокирпичными башнями кремля. Побродив по нагорной части города, наткнулся на небольшой рынок. За кирпич черного хлеба, после небольшого торга, отдал сто сорок рублей. Деньги у меня еще были, «лениных» достоинством три и десять червонцев брать с собой не рискнул. Прихватил с собой только червонцы и остаток «летунов» с «пехотинцами» и «шахтерами», всего чуть меньше двух тысяч. По военному времени сумма приличная, но не запредельная, а по меркам черного рынка так и совсем пустяки. Если даже и накроют, больших подозрений такие деньги вызвать не должны, авось отмажусь.

Нет, есть, конечно, люди, которые буквально через час-другой заводят себе знакомых в абсолютно чужом городе, вливаются в какие-то компании и неплохо проводят время. У меня так не получается. На улицах знакомиться я не умею, с людьми схожусь трудно, вот и болтаюсь в одиночестве по заснеженным улицам. Мороз хоть и небольшой, но после нескольких часов, проведенных на открытом воздухе, все-таки хочется попасть в теплое помещение. А куда пойти? В кино? Так, небось, тех же «Трактористов» крутят. Город двадцать первого века предоставляет случайному гостю гораздо больше возможностей развлечься. Можно посидеть в кафе или ресторане, получить доступ к интернету, в конце концов, просто потолкаться в торговом центре. Заодно и согреться.

А время уже подходило к обеду. Желудок дал о себе знать в положенный час, и я понемногу дощипал остаток буханки.

– Товарищ военный, лишний билетик не купите?

Я обернулся. Вот это встреча! Передо мной стояла бравая предводительница женской штурмовой команды из городской общественной бани. Я постарался удержать морду ящиком, но она меня узнала.

– Что, военный, так в тылу и ошиваешься?

– Это кто в тылу ошивается? – абсолютно искренне возмутился я. – Да я под Воронежем немецкие танки останавливал! Я… Я ранен был, сюда опять из госпиталя попал. Да я… А ты…

Попытка рвануть ворот шинели и продемонстрировать нашивку за ранение была заранее обречена на неудачу, но и возмущенной тирады хватило – женщина поверила.

– Ну извини, – смутилась она. – Кто же знал, что ты герой?

– Герой, не герой, а от фрицев не бегал.

Тут я приврал, побегать тоже пришлось. Чтобы не затрагивать эту тему дальше, я перешел в наступление:

– Так что там насчет лишнего билета? Кавалер не пришел?

– Подруга. Здесь встретиться договорились, кино вот-вот начнется, а ее нет. Три рубля тоже деньги не лишние.

– Беру.

Я выудил из кармана несколько мелких купюр и вручил женщине «пехотинца», став взамен обладателем зеленоватой полоски бумаги.

– А что хоть показывают?

– «Волгу-Волгу».

Эту комедию с Ильинским и Орловой я видел неоднократно, но отступать было поздно. В зал мы попали уже после начала сеанса, но сам фильм еще не шел – крутили документальную хронику из Сталинграда. Оперативно сработал сталинский агитпроп.

– А ты к нам надолго? – поинтересовалась женщина.

– Это уж не мне решать, а начальству. Может, задержусь, а может, завтра туда отправят.

Я кивнул на экран, где камера крупным планом демонстрировала заметенные снегом трупы в серых шинелях. Начался фильм, и некоторое время мы сидели молча. Зал не то чтобы полный, но народу хватает. Некоторые парочки, воспользовавшись темнотой зале, перестали обращать внимание на экран. Прямо перед нами совсем еще пацан облапил такую же зеленую девицу и неумело изображал страстный поцелуй.

Сеанс уже дошел до середины, и парусник начал догонять доисторический пароход с колесом в заднице, как вдруг под мой правый локоть медленно, но настойчиво начала внедряться чья-то рука. Я бросил взгляд на женщину, она смотрела прямо на экран. Чужая рука добралась до конца. Я рискнул накрыть ее своей левой и слегка сжал. И тут же уловил легкое ответное пожатие. Путь открыт? А, была не была! Женщина «поплыла» чуть ли не с первых же секунд поцелуя. Год назад она на мужиков кидалась с совсем другими намерениями, а тут вероятность перевода отношений в горизонтальную плоскость стремительно приближалась к единице.

– Эй, эй, ты что делаешь? – возмутилась совесть. – Может, у нее муж на фронте?

– Отвали, – огрызнулся основной инстинкт, почуявший близость поживы. – Если муж и есть, то шансов вернуться у него ноль. А если и вернется, то жена хоть квалификацию не потеряет. Хе-хе.

– Постойте, постойте, нельзя же так, – вмешался разум, – а вдруг она забеременеет? Возможно, тогда вся мировая история пойдет насмарку…

– Ничего, перепишут, – донеслось откуда-то из-под пряжки брючного ремня, – не в первый раз.

Отбросив доводы разума и совести, я предался предварительным плотским радостям с практически незнакомой женщиной, но тут опять вмешался мозг.

– Ну и куда ты ее поведешь? В гостиницу – нельзя, комнату снять – нереально, на свежем воздухе – погодные условия не располагают. Ну что, съел?

Ситуация действительно складывалась комическая: вроде есть кого, есть чем, на близость женского тела организм отреагировал как надо, несмотря на постоянное недоедание, но негде! Оторвавшись от женщины, я задал вопрос, в котором таилась последняя надежда на благоприятный исход:

– Может, к тебе?

Тут же выяснилось, что в ее четырнадцатиметровой комнате кроме нее живут мать, сестра и трое детишек. Город был переполнен беженцами, каждый квадратный метр жилой площади был на счету. Птица обломинго расправила крылья и распустила хвост. Тащить ее в антисанитарные условия какого-нибудь чердака или подвала я не рискнул. Тогда я задал еще один вопрос:

– А как тебя зовут?

Женщину звали Ольгой. Работает на ГАЗе контролером ОТК. Муж работал там же, имел заводскую бронь, но осенью прошлого года ушел на фронт добровольцем и буквально сразу же сгинул где-то в Вяземском котле.

– Написали, без вести пропал.

Остался ребенок, мальчик. В этом году пошел в первый класс. На глаза у нее навернулись слезы, и приставать к ней в таком состоянии я уже не рискнул. Однако она довольно быстро успокоилась и шепотом поведала мне, что одной ей трудно. Основной инстинкт ехидно прокомментировал полную неразвитость индустрии помощи одиноким женщинам в Советском Союзе сороковых годов. Крутить романы на работе или по месту жительства она не хотела, да и опасалась злых языков соседок и сослуживиц, в подавляющем большинстве таких же соломенных и реальных вдов.

– Да и мужиков нормальных вокруг мало, – посетовала она.

Я сочувственно согласился. Между тем в голове завелась мыслишка: а подружка-то была? Была, по крайней мере, Ольга так утверждала, и действительно не пришла.

На экране пошли титры, народ потянулся из зала, мы тоже поднялись. Я предложил ее проводить, она согласилась. Так, под ручку мы прошли почти полгорода по хрустящему снежку, уже начинало темнеть. На улице, застроенной двухэтажными деревянными домишками, Ольга остановилась.

– Ты меня дальше не провожай.

– Соседок боишься?

– Боюсь.

Я притянул женщину к себе. Сопротивлялась она всего пару секунд, после обмякла и обвила руками мою шею. Однако бесконечно это длиться не могло, пришлось объятия разжимать.

– Мы еще увидимся?

Ольга ненадолго задумалась и продиктовала телефон.

– Это подружкин. Ее Аней зовут. Будет возможность – позвони, она все мне передаст, а я что-нибудь придумаю.

И ушла. Проводив ее взглядом, я медленно побрел обратно. Потом вспомнил, что есть шанс успеть на ужин, и добавил оборотов. По пути мне пришло в голову, что это ее «а я что-нибудь придумаю» прозвучало довольно многообещающе. Чем черт не шутит! Короче, КПП я проскочил в довольно приподнятом настроении, даже в столовую с батареей прийти успел.

Глава 4

Начало дня не предвещало никаких происшествий, но буквально сразу после утреннего развода в батарее начался натуральный кипеж. Сначала появились наши батарейцы, снятые с караула. От них мы узнали, что сегодня ночью кто-то опять вскрыл вагон, на этот раз удачно, и утащил два десятка ящиков с американской тушенкой. Консервы вынесли через дыру в заборе, возле которой воров ждала машина, затерявшаяся потом в ночном городе. Сделано все было настолько тихо и незаметно, что никто из часовых и не почесался. Пломба была аккуратно срезана, а потом так же аккуратно пристроена обратно. Пропажу обнаружили только утром – сопровождающий груз перед отправкой эшелона проверил пломбы на вагонах. Он-то и поднял тревогу. Приехала милиция, нашли следы, дыру в заборе, отпечатки протектора грузовика. Если бы не бдительность железнодорожника, то эшелон ушел бы на следующую станцию, а там, поди, найди, где пропало продовольствие.

Всем понятно, что сработали местные уголовники, и делом этим занималась милиция, но воры не меньше получаса незамеченными орудовали на станции, вынося тяжелые ящики. Получалось, они отлично знали, что сам вагон и путь выноса часовыми не просматривались. Кроме того, они знали время смены и, возможно, время проверки постов. А тут уже попахивало сообщником среди караульных. Всех подозреваемых допрашивал полковой особист. Я даже тайком перекрестился, что эту ночь спал в казарме, а не караулил станцию – встреча с органами в мои планы и так не входила, а уж в качестве подозреваемого и подавно.

Однако рано я обрадовался, на следующий день на допрос дернули и меня, правда, в качестве свидетеля, милиция связала два ограбления: вчерашнее и неудавшееся недельной давности. Но помочь местным сыщикам в поимке злоумышленников я не смог.

– Опознать? Нет, не смогу. Далеко было, и освещение плохое, только силуэты и видели.

– Ладно, идите. Если что-то вспомните…

– Обязательно сообщу, товарищ политрук!

Я с огромным облегчением выкатился за дверь кабинета и только в коридоре позволил себе немного расслабиться. Остальных на допросы таскали еще неделю, особист давил, стращал, Ивченко даже три дня просидел на гауптвахте и вернулся злой как черт, но так ничего и не выяснилось. Понемногу дело заглохло, все успокоилось, народ облегченно вздохнул и начал готовиться к встрече Нового года. Я тоже начал размышлять, как опять выбраться в город и продолжить столь перспективное знакомство, но в один из вечеров меня некстати занесло в туалет после отбоя.

Когда я вошел, Ивченко стоял возле открытой форточки. Ничего необычного в этом не было, некоторые втихаря, а Ивченко практически открыто, курили в туалете, что было строжайше запрещено. Вот только папиросы у него в руке не было, мне показалось, что за мгновение до моего прихода он что-то выбросил в окно. Ну выбросил и выбросил, не мое это дело. Обернувшись и увидев меня, сержант ухмыльнулся, приоткрыл рот, вроде хотел что-то сказать, но закрыл рот обратно и, слегка пошатываясь, вышел. Когда он проходил мимо меня, я почуял свежий выхлоп. Во, обнаглел! Бухали они в каптерке со старшиной. Видимо, Новый год досрочно встречать начали.

На этом бы все и закончилось, но на следующее утро судьбе было угодно загнать меня на расчистку снега с тыльной стороны казармы. Вгоняя в сугроб фанерную, обитую жестью лопату, я вывернул из снега золотистую банку емкостью приблизительно пол-литра. Посредине банки крупными буквами было написано «Pork хрен пойму meat». Я поднял голову – прямо надо мной, на втором этаже поблескивало стеклом окно туалета нашей батареи.

– Что это у вас, товарищ сержант?

– Да так, ничего.

Я с трудом затолкал банку в карман шинели.

– Ну что замер, Ерофеев? – накинулся я на не в меру любопытного подчиненного. – Греби больше, кидай дальше. До обеда все должно быть расчищено.

И сам взялся за лопату, но снег уже кидал чисто механически, раздумывая над тем, что предпринять. Или ничего не предпринимать? Первый порыв – рвануть на полусогнутых в известный кабинет за справедливостью – уже прошел. А что? Выкинуть эту проклятую банку и забыть. И спокойно жить дальше. Нет, не выход, долго сосуществовать с этой сволочью на территории, ограниченной казармой, я не смогу, рано или поздно все равно схлестнемся. Пустая банка давила на бедро при каждом движении, постоянно напоминая о своем существовании и подгоняя в принятии решения.

– Валиев, куда ты кучу навалил? Военный сугроб должен ровненьким быть, как по линеечке. Подравнять немедленно!

Или все же к особисту? Но все мое естество восстало против такого решения. Стукачом я никогда не был и не буду. Да и не видел я ничего хорошего от этих товарищей в форме политсостава, одни гадости. И тут же завелась мыслишка: может, это другая банка? Ну да, ее Ивченко на трудовые доходы купил! Смешно. Нет, ситуация ясная. У «завмага» есть связь с местным криминалитетом. Скорее всего, ворованное через них толкает. А Ивченко выполняет функцию связного между старшиной и уголовниками, поэтому каждую неделю и ходит в город. Но много в родной части не наворуешь, вот они и придумали новый бизнес с потрошением вагонов на станции. Сдали схему постов, время смены часовых и стали ждать прибыли. Но в первый раз им обгадил малину один помначкар, не вовремя попершийся с проверкой постов, и тогда они поставили в караул своего человека, надеясь, что воровство обнаружится не сразу. Но тут вмешался случай в лице бдительного железнодорожника, заметившего нарушенную пломбу.

Однако куш они взяли неплохой – по ценам местного рынка два десятка ящиков «второго фронта» – это ого-го. За добычу им пришлось расплачиваться потрепанными нервами, особенно сержанту Ивченко, он был под серьезным подозрением, но доказать ничего не смогли. Вот он вчера нервы и лечил, а закусывали добытым. Во наворотил! Но вроде логично. Хотя чего-то в этой схеме не хватает.

Короче, если я сейчас подниму шум, то могу оказаться крайним. Если старшина и Ивченко не полные идиоты, то хранить ворованное в каптерке они не будут. Принесли вчера одну банку и тут же ее слопали. А кроме меня, никто больше в руках сержанта ее не видел. Отпечатки пальцев? А он скажет, что это я его угостил. Никто, конечно, не поверит, но если другие банки не найдутся, то я могу стать крайним. А в том, что они найдутся, я сильно сомневался. И тут мне в голову пришла мысль.

– Валиев!

– Я!

– Остаешься старшим. Я скоро вернусь.

Идя напрямую к Гаврилову, я, конечно, нарушал субординацию – к комбату мы должны были обращаться только через взводных, и за этим следили строго. Но случай был экстренный, а комбат, в принципе, мог разобраться с этими гадами своей властью – просто отправить с очередной командой на фронт, а там, глядишь, немецкая пуля и свершит правосудие. Кстати, очередная команда отправлялась из полка буквально завтра днем. С этими мыслями я возник на пороге комбатовской каморки.

– Разрешите войти, товарищ капитан!

Гаврилов поднял на меня удивленный взгляд.

– Входите. Что у вас?

Я плотно прикрыл дверь и с трудом извлек банку на свет.

– Что это?

– Сержант Ивченко вчера в окно выбросил, а я сегодня нашел.

Капитану хватило буквально секунды, чтобы оценить ситуацию.

– Кто-нибудь еще видел, как вы ее нашли?

Я его понимаю, всплывет история – капитану тоже мало не покажется, точно из запасного полка на фронт попрут.

– Не знаю. Может, кто и видел.

Гаврилов пару раз пересек свою каморку, хотя что там пересекать – два шага туда и два обратно. Остановился передо мной, постоял, размышляя, наконец, вскинул голову – ростом он существенно ниже меня – и произнес.

– Спасибо вам. С этой сволочью я разберусь. Обязательно разберусь, но мне надо подумать. А сейчас идите.

– Есть!

Гаврилов мужик правильный и командир настоящий, недолго этим гадам осталось в тылу сидеть. Полный радужных надежд, я выкатился в помещение казармы и поспешил к своим архаровцам – их только оставь без присмотра, сразу сугроб вдоль дорожки кривой выйдет.

До конца дня ничего не случилось. И следующее утро прошло как обычно: подъем, зарядка, приборка, построение, завтрак, развод. Около десяти, во время занятий в парке, за мной пришли старшина и Ивченко. По их рожам я сразу понял, чего не хватало в моей схеме – крыши. А крышевал всю эту компанию наш бравый капитан, образцовый командир и душевный человек. До последнего момента не думал про него плохо, а купил-то он меня всего лишь за лишний черпак супа и ложку каши. Козел! Урод морально-нравственный!

– Пошли с нами, – приказал Остапчук.

– Куда?

От неожиданности я решил, что меня просто грохнут, и начал лихорадочно перебирать варианты использования подручных предметов в качестве оружия, в карманах у меня не было даже перочинного ножа. Увы, но ничего подходящего поблизости не было. Однако Ивченко, более молодой и менее выдержанный, рассеял мои страхи.

– На фронт поедешь, – хохотнул он, – с сегодняшней партией.

До меня, наконец, дошло, что на глазах у многочисленных свидетелей убивать меня никто не будет. Да и зачем им лишнее дело на себя вешать? Достаточно просто сплавить меня из полка подальше, что и сделал комбат, включив меня в команду, отправляемую в боевую часть.

– А пока имущество сдай, – добавил старшина, – да быстрее, давай шевелись. Или от страха в штаны наделал?

– Свои проверь, – огрызнулся я. – Пошли, получишь свое барахло обратно.

Я решительно двинулся прямо на них. Не успевший убраться с дороги Ивченко отлетел в сторону, задетый моим плечом, и едва удержался на ногах.

– Чего хлебальники раззявили, – обрушился он на невольных свидетелей произошедшего, – а ну за работу! Матчасть учите!

Я быстрым шагом направлялся к казарме, оба обормота сопели за моей спиной. Страха не было, была обида и злость. Надо же было так ошибиться в человеке!

Процедура сдачи вещевого имущества заняла минут двадцать, еще полчаса оформляли документы. К одиннадцати я стоял в строю среди абсолютно незнакомых мне красноармейцев. За спиной висел «сидор», с которым я здесь появился, винтовку тоже пришлось сдать, «там дадут». Об этом я нисколько не жалел – зенитный полк еще не передовая и вряд ли мне в ближайшее время потребуется личное оружие. Незнакомый капитан начал перекличку, назвал и мою фамилию, я привычно откликнулся, продолжая считать про себя количество людей. Счет остановился на девяносто пятой фамилии.

– На-пра-во! Шаго-ом марш!

Колонна «по четыре», скрипя снегом, вышла через распахнутые ворота. Шли молча, я воспользовался последней возможностью рассмотреть город. Почему-то я был уверен, что больше сюда не вернусь, по крайней мере, в этом времени.

На станции нас уже ждал эшелон, нашей команде выделили три теплушки. Назначенный старшим по вагону младший лейтенант с набитой тряпками кобурой, еще раз пересчитал нас по головам. Началась погрузка. Едва я успел плюхнуться на нижний уровень деревянных нар поближе к печке, как кто-то тронул меня за руку.

– Товарищ сержант, а можно рядом с вами?

– Можно Машку за… – привычно начал я. – Ерофеев? А ты здесь как?

Автоматически считая фамилии, я упустил знакомые, и мне казалось, что из батареи сюда направили меня одного.

– Меня прямо с наряда сняли и сюда. Тут незнакомые все, а я как вас увидел – обрадовался. Можно, я и дальше с вами?

– Ну это уже не мне решать, а начальству. А из наших никого больше не видел?

– Валиева. Но он в другой вагон попал.

– Понятно.

Всех, стало быть, спихнул из батареи капитан. Ну и хрен с ним! Может, там, на фронте, воздух чище будет, а здесь что-то сильно пованивает. Дверь вагона с лязгом закрылась. Сразу наступил полумрак, теплее не стало, зато перестало дуть. Кто-то напихал в печку бумаги и поджег, отсветы пламени заплясали на деревянных стенкам.

– Товарищ младший лейтенант, – поинтересовался я, – а вы совсем с нами или туда и обратно?

– Совсем.

Лейтенант попытался добавить в голос нижних тонов для солидности, но сорвался на мальчишеский фальцет. Детский сад.

– А куда нас, не знаете?

– Это секретная информация.

Чувствую – врет, сам ни хрена не знает, но мальчишеский гонор не позволяет в этом признаться. Ну и ладно, приедем – увидим.

Новый год приходилось встречать в разных условиях и обстоятельствах: за тысячи километров от дома и цивилизации в вахтовом вагончике, два раза в казарме, раз пять в ресторанах разной степени приличности, несколько раз всухую, но никогда на колесах. Накануне нам выдали сахар, немного, граммов пятьдесят. Его ссыпали в карманы, в кисеты, бумажные кулечки, тут же меняли на хлеб и табак. Новый год в промороженной теплушке с раскаленной почти докрасна буржуйкой мы встретили послащенным кипятком с куском черного хлеба. Терпеть не могу говорить тосты, но тут меня прорвало – когда минутная стрелка на часах лейтенанта почти совпала с часовой, я встал и, перекрыв шум, потребовал внимания.

– За новый одна тысяча девятьсот сорок третий год. Год, когда мы сломаем, наконец, хребет фашистского зверя. За Победу!

Народ радостно загремел кружками, все хотели чокнуться со мной. Кипяток был в самый раз: недостаточно горячий, чтобы обжечься, но хранящий много драгоценного тепла, проникающего прямо внутрь организма. Снаружи горохом сыпанули несколько выстрелов, пауза, и опять: бах, бах, бах. Лейтенант метнулся к двери.

– Не суетитесь, товарищ лейтенант, это славяне новому году салютуют.

Однако молодости не свойственно прислушиваться к советам старших и более опытных товарищей. Ошибки предков они предпочитают изучать на собственном опыте.

– А может, нападение? Надо выяснить. Вы – за старшего.

Спрыгнул на насыпь и побежал в голову эшелона.

– Колька, дверь закрой, – попросил я Ерофеева.

И мы продолжили праздновать. Минут через десять в дверь теплушки постучали. Сидевшие около двери красноармейцы открыли ее и втащили замерзшего лейтенанта обратно, тот смущенно проскользнул на свое место. Хоть и пацан, но, по крайней мере, не трус. Я бы три раза подумал, стоит ли бежать разбираться со стрельбой, когда тебя этот вопрос прямо не касается, а в кобуре вместо оружия – тряпки.

Между тем мы пятые сутки ползем на юг. С учетом происходящих на фронте событий я с вероятностью девяносто девять процентов могу указать конечную точку нашего путешествия – Сталинград. Сейчас активно действует воздушный мост, доставляющий грузы окруженным фрицам. Видимо, в ближайшее время придется пострелять по немецким транспортникам.

В Саратове уже почувствовалась близость фронта, к нашему эшелону прицепили две платформы с зенитными автоматами. Подозреваю, что в случае налета немецкой авиации толку от них будет немного, но хоть будет, чем фрицев пугнуть. Зато народ сразу подтянулся, посерьезнел, подавляющее большинство в зону боевых действий попадало впервые. Однако до Сталинграда мы не доехали. Второго января нас выгрузили на небольшой станции в паре сотен километров от города. От самой станции мало что осталось – бомбили ее много. Кругом занесенные снегом воронки, насыпь и рельсы хранят следы многочисленных ремонтов, от станционных зданий не осталось даже стен, только возвышающиеся над общим уровнем снега сугробы указывают на места, где они когда-то стояли.

Едва мы выгрузились, эшелон ушел обратно, а нас пешим порядком, по хорошо утоптанной предыдущими колоннами дороге, отправили куда-то на юго-запад, если ориентироваться по солнцу. Ночевать пришлось прямо в открытой степи. Точнее, когда-то здесь был хутор, но от него остались только пара закопченных труб да разрытые сугробы на месте домов, где наши предшественники разыскивали топливо для костров. Ночевать на морозе у костра – жуткое дело. Спереди уже пованивает паленым шинельным сукном, а со спины пробирает мороз. Надо периодически поворачиваться. Не дай бог заснуть, можно и не проснуться, товарищи периодически толкают друг друга. Если задремать и потерять над собой контроль, то можно упасть вперед – прямо в раскаленные угли.

Утром голодные, не выспавшиеся и замерзшие, мы тронулись в путь и к полудню едва доползли до более крупного населенного пункта, станицы или поселка. Здесь были уцелевшие дома, но народу в них набилось… Внутри холодно – топить нечем, но хоть от ветра защита есть. Спать можно только сидя, ноги вытянуть невозможно. Я пристроил вещмешок под спину и расположился почти полулежа. Рядом со мной пристроился Ерофеев.

– Надолго нас сюда?

– Думаю, нет. По частям быстро распихают, чего зря такую ораву кормить.

Однако со сроками я ошибся, как и с будущим местом службы – не судьба мне была послужить в Сталинградском корпусном районе ПВО. Продажная девка фортуна выписала очередной пируэт, в результате которого жизнь моя сильно изменилась, не могу сказать, что к лучшему.

Личный состав района ПВО и так процентов на пятьдесят был женским. Но потери зенитных частей Сталинградского, Юго-Западного и Донского фронтов в операциях ноября-декабря сорок второго года вынудили начальство еще раз прочесать состав частей ПВО на предмет высвобождения мужского контингента. Естественно, пополнение, которое еще не успели распределить по частям, попало под эту гребенку в первую очередь. К нам зачастили «покупатели» из отдельных дивизионов и полков зенитной артиллерии.

В занимаемых нами домах стало свободнее, раз в день стали кормить горячей пищей, если добавить отсутствие налетов авиации и полезных занятий, то стало даже скучновато. На престарелого сержанта никто из приезжавших позариться не спешил, разбирали более молодых. Но все когда-нибудь заканчивается, выходя из нашего пристанища, я столкнулся с незнакомым лейтенантом.

– Кто такой?

Я представился.

– Командир орудия? Это хорошо. А не хочешь послужить в нашем полку МЗА?

Наверное, он ожидал, что я бодро соглашусь «Так точно, товарищ лейтенант!», но я только плечами пожал, мне было все равно где. А лейтенанта я понимаю, они только что окружили Паулюса, надавали по сусалам Манштейну, пребывали в радостной эйфории и были готовы гнать фрицев дальше. Вот только я его оптимизма, по понятным причинам, не разделял. Лейтенант пригляделся ко мне внимательнее.

– Уже повоевал? Когда? Где?

– Днепр, Брянск, Елец, Воронеж.

– Понятно. Ну так что? Готов Родине в МЗА послужить?

– Можно и в МЗА.

– Не можно, а «есть, товарищ лейтенант».

– Есть, товарищ лейтенант!

– Вот так-то лучше. Через десять минут жду у штаба.

Штабом громко именовалась канцелярия, ведавшая прибывающими и убывающими, располагавшаяся в одном из уцелевших домов в центре поселка.

– И меня возьмите, товарищ лейтенант!

Колька то ли услышал, то ли почуял, что меня куда-то вербуют.

– А ты кто?

– Красноармеец Ерофеев!

– Заряжающий, – пояснил я. – С запасного полка вместе.

– Заряжающий тоже сгодится, – согласился лейтенант, – значит, оба через десять минут у штаба.

– Есть, у штаба!

Лейтенант ушел. Колька удивленно взглянул на меня.

– Чего это он по избам ходит? Обычно по бумагам набирают.

– Людей себе подбирает, – ответил я, – для своего же подразделения. Вот и смотрит, кого брать. Ладно, пошли собираться.

У «штаба» стоял вымазанный белой краской тентованный грузовик, похожий на уменьшенный «студебеккер» без второго заднего моста. Возле грузовика притопывали, пытаясь согреться, еще шестеро таких же, как мы. Из дома вышел красноармеец и направился к машине.

– Что за агрегат? – поинтересовался я, кивнув на ранее не виданный грузовик.

– «Шевроле», девяносто три лошадиные силы, все мосты ведущие.

Сказано это было с нескрываемой гордостью за каждую лошадиную силу, как будто машина эта была собственноручно создана водителем от рамы до последней гайки. Я еще хотел расспросить его про машину, но тут появился лейтенант.

– Станови-ись!

Мы после некоторой заминки построились. Я оказался на правом фланге.

– Я – лейтенант Угрюмов. Ваша дальнейшая служба будет проходить под моим командованием.

Большой радости по этому поводу никто не выказал. После короткой переклички мы погрузились в кузов. Хлопнула дверца кабины. Что меня удивило – двигатель завелся от обычного стартера. Наши машины заводились только кривым. На ходу под тент малость поддувает, тусклый свет проникает внутрь сквозь щели. Холодно. Все попрятали руки, нахохлились, стараясь не растерять имеющееся тепло, на разговоры не тянуло. Машина едет не торопясь, на глаз километров тридцать – тридцать пять в час, а когда и меньше. В вечерних сумерках добрались до затерянного в заснеженной степи хутора.

– Переночуем здесь, – принял решение лейтенант.

Нам достался крайний дом, стоящий у дороги на запад. Все население хутора состояло из нескольких дедов, дюжины бабок и нескольких ребятишек. Все остальные в возрасте от десяти до шестидесяти лет обоего пола отсутствовали напрочь.

– Кто сам ушел, а кого герман угнал, – пояснила хозяйка дома, щеголявшая в зеленой шинели неизвестной армии.

Шинель для старухи была длинновата, полы буквально волочились по земле, что придавало бабке довольно комичный вид. Остановка военных на хуторе была праздником для местного населения. Немецкие войска и их союзники, отступавшие через хутор, дочиста выгребли все содержимое кладовок и погребов хуторян, обрекая их на голодную смерть. Кое-что у них, видимо, сохранилось, надежно спрятанное от мародеров разных национальностей, но случая подкормиться от солдатского котла они не упустили. Набив живот сухпаем, который после третьей тыловой нормы шел просто на ура, и, запив ужин кипятком с кусочком рафинада вприкуску, я уже намеревался завалиться на боковую, но тут малая нужда погнала меня на улицу.

На крыльце приплясывал часовой, хлопая себя по бокам – к ночи мороз сполз явно ниже двадцати градусов, на скрип открывающейся за спиной двери он даже не отреагировал. С ходу я передумал бежать в и без меня загаженный, насквозь промороженный сортир, сугроб за углом вполне подойдет для моей цели. Стоило мне завернуть за угол, как привычный скрип снега под ногами сменился странным хрустом. Ощущение такое, будто наступил на едва присыпанную снегом щебенку. От удивления я запустил руку в снег. Нет, не щебенка – гильзы. Судя по закраине, наши. Ё-мое, да их тут даже не сотни – тысячи! И все на небольшом пятачке. Судя по всему, около этого угла стоял «максим» и бил по дороге, ведущей от хутора на запад. И было это не очень давно, гильзы едва присыпаны снегом. Почему «максим»? Да потому, что ни ДС, ни тем более ДП такого количества патронов за короткое время переработать не смогут. Только старый надежный станкач с водяным охлаждением ствола способен на такое, да и выброс гильз характерный – вперед. А почему за короткое время? Да если бы бой был как-то растянут по времени, то пулеметчики позицию поменяли, а они с одного места выпустили пять или шесть лент. Но кто мог наступать на хутор за последние две недели? Немцы контратаковали? Обследование стены за россыпью гильз показало, что никаких следов от пуль или осколков на ней нет. И что получается? Недели две назад здесь стоял наш станковый пулемет, который буквально за несколько минут выпустил тысячу, а то и две, патронов в западном направлении. В ответ же не прилетело ни одной пули, ни одного снаряда или мины. Странно, очень странно. Сделав свое дело в сугроб, я заспешил обратно в дом. Внутри наткнулся на хозяйку.

– Бабулька, а кто у вас тут недавно возле дома воевал?

– Свят, свят, свят…

Крестясь, бабка шмыгнула в сторону, демонстрируя полное нежелание продолжать разговор на данную тему. Ну и ладно. Какое мне дело, кто тут в кого стрелял?

На следующий день подняли нас еще до рассвета, лейтенант торопился догнать ушедший вперед полк. После команды «По машинам!», еще не до конца проснувшись, я забрался под тент нашего «шевроле», притулился спиной к борту и, натянув поглубже ушанку, попытался добрать то, что не доспал. Не получилось, задние колеса у «шевроле» двойные, при движении машину в колее болтает сильно.

От хутора дорога сразу нырнула вниз, а затем начался длинный пологий подъем – тягун. Сидевший у заднего борта Колька толкнул меня локтем в бок.

– Смотрите, товарищ сержант!

Я нехотя разлепил глаза, взглянул в направлении Колькиной рукавицы. Ну и что? Еще не до конца рассвело, и видимость была довольно паршивая. Бугры какие-то зеленые на обочине, почти занесенные снегом. И тут я увидел лицо. Бледное, перекошенное ужасом мертвое лицо проплыло буквально в паре метров от меня. Вместе с осознанием того, что все обочины завалены трупами в зеленых шинелях, куда-то в живот вполз липкий, ледяной страх. Десятки, нет, сотни и сотни, замерших и замерзших в самых разных позах покойников лежали на расстоянии всего метра от меня. Румыны или итальянцы? А может, венгры? Но точно не немцы, их серые шинели я хорошо помню. Привлеченные восклицанием, зашевелились остальные, пытаясь рассмотреть, что же там интересного нашлось за задним бортом грузовика.

– Всем сидеть на своих местах! Отвернуться! Отвернуться, я сказал!

Парни молодые, совсем еще зеленые, насмотрятся на такие ужасы, и у самых впечатлительных еще и крыша поедет. Да и свой страх я постарался загнать поглубже. А обочины из трупов все тянулись и тянулись, надсадно выл на высоких оборотах мотор грузовика. А водителю с лейтенантом в кабине каково? У них-то обзор получше нашего будет. Невольно пришла мысль, что не всех убитых убрали с дороги, некоторые наверняка остались под колесами машин.

Звук мотора стал ниже и не таким громким – подъем закончился. Вместе с подъемом закончились и страшные обочины, дальше шли обычные сугробы. И тут у меня сложилась вся картина. Авангард одного из наших кавалерийских корпусов нагнал отступавшую колонну гитлеровских сателлитов, как только она прошла через хутор. Кавалеристы сняли с вьюка «максим», установили его около угла крайней хаты, и те, кто не успел перевалить через гребень, защищавший от пуль, навсегда остались в промороженной степи. Бежать они могли только по дороге, снега вокруг намело столько, что шаг в сторону и проваливаешься на глубину где-то между коленом и поясом. А тех, кого не убили пули, прикончил первый же ночной мороз.

Мне не было их жалко. В конце концов, никто их сюда не звал, и конец их был закономерен для врагов, пришедших на нашу землю. Но бойня была жуткая. У пулеметчиков должны быть железные нервы. Или очень сильная ненависть. Интересно, что они сделали, когда цели закончились и пулемет выплюнул последнюю ленту? Деловито открутили крышку кожуха и добавили снега в кипящую воду? Или торопливо закурили, высекая огонь из «катюши» и стараясь унять дрожь в руках? А еще кому-то пришлось растаскивать трупы, освобождая дорогу… Бр-р-р. Не то от холода, не то от увиденного меня пробила дрожь, как будто я сам только что убрал руки с рукояток «максима». А смог бы я так же? Наверное, нет. А может, да? Пока не попадешь в конкретную ситуацию, не узнаешь. Бр-р-р. Я постарался не думать об увиденном, но стоило прикрыть глаза, как начинали плыть мимо зеленые, заметенные снегом шинели и белые, замерзшие лица.

Полдня ехали по «выжженной земле». Отступая, немцы сожгли все, что могло дать хоть какое-то укрытие от мороза и непогоды преследующим их советским войскам. Вдоль дороги часто попадаются трупы, чаще немцы и их союзники, реже – наши. Никто их не собирает и не хоронит. Вид насквозь промерзших, страшных восковых кукол действует угнетающе. Поэтому едем молча, да и вой автомобильного движка общению тоже не способствует.

Через Дон переправились по мосту около Калача. Перед мостом машину проверяют. Документы смотрят только у лейтенанта и водителя, к нам в кузов просто заглядывают и пересчитывают по головам. Про захват этого моста передовым отрядом наших танкистов я читал когда-то давно, еще мальчишкой, теперь пришлось увидеть его воочию. Темнеет в январе рано, и лейтенант принимает решение – на ночь остановиться в городе. Калач, по местным меркам, крупный и важный населенный пункт, а значит, в нем есть не только комендатура, где можно попасть на «губу», но и пункт питания для проходящих и проезжающих войск, где могут накормить чем-нибудь горяченьким.

Город носит следы скоротечного, но ожесточенного боя. Сопротивлялись фрицы отчаянно, в городе находились большие склады военного имущества, с которых снабжалась вся шестая армия. После недолгих скитаний по улицам пункт питания мы нашли. Там нам плеснули в котелки жидкого, зато горячего супчика. Похлебав, на ночлег устроились в одном из домов с выбитыми окнами, остальные были забиты под завязку. Нашли небольшое помещение без окон, туда все и набились. Водитель забрался в кабину и что-то там шуровал. У грузовика выставили часового с шоферским карабином, установили порядок смены. Вряд ли в округе остались немцы, кроме мертвых и пленных, но из наших славян, мимо брошенного без присмотра грузовика, редко кто спокойно пройдет, вот и приходится кому-нибудь торчать на морозе.

Наличие буквально под боком огромного количества бесхозного имущества не давало мне покоя. За время пребывания здесь я научился ценить мелкие бытовые вещи, без которых обходиться очень трудно. Однако одному идти было стремно, да и возможную реакцию начальства на такие действия не помешает узнать. Я подошел к водительской дверце и постучал.

– Здорово, земляк.

– Привет, коли не шутишь.

– На какое имя откликаешься? – спросил я.

– Николай.

Я тоже назвался.

– Ну будем знакомы.

Сдернув рукавицу, я пожал крепкую промасленную ладонь. Решив не разводить политесы, сразу взял быка за рога.

– Я слышал, в городе большие немецкие склады есть. Может, навестим? Ты как?

– Я тоже слышал, – кивнул Николай. – Можно и навестить.

– А лейтенант? Отпустит?

– Не, молодой еще, от устава ни на шаг.

– А если ущучит, не сдаст?

– Не сдаст, мужик он нормальный, нарядами отделаемся.

– Тогда через час, как все угомонятся.

– Идет, – согласился с моим предложением Николай.

Склады на окраине нашли быстро, безоблачное небо и лунный свет играли на нашей стороне. Огромные, никем не охраняемые штабеля ящиков скрывали снаряды, минометные и противотанковые мины, патроны. Все продовольствие и вещевое имущество давно было растащено без нас. Остались только плетенные из соломы караульные боты, надеваемые поверх сапог.

– Может, хоть их возьмем? – я крутил в руках пару ботов. – Все в кузове ехать теплее будет.

– Брось, – отверг мою идею шофер, – засмеют, позора потом не оберешься.

– Логично.

Я швырнул боты обратно в кучу.

– А это что?

Большая, на ощупь грязноватая тряпка оказалась чем-то типа ветровки, но без застежки, одеваться она должна через голову. Материя плотная, должно быть непродуваемая, пригодится. Николай тоже пощупал мою находку.

– Фрицевская.

– А ты тут нашу ожидал найти? Если почистить, то пойдет.

– Ты только осторожнее в ней щеголяй, – посоветовал водитель.

А ведь он прав – носить вражескую форму почти на передовой занятие небезопасное. Да и реакция будущих сослуживцев может быть отрицательной, того же лейтенанта, например. Однако просто выбросить находку тоже жалко. Решил, ладно, может, у местных на хлеб или картошку сменяю.

Обратно мы вернулись почти с пустыми руками. В темноте я отыскал и растолкал Ерофеева.

– А? Что? На пост?

– Тс-с.

Я зажал ему рот.

– Лейтенант нас не искал?

– А? Нет, спали все.

– Ну вот и хорошо.

Прижавшись друг к другу, мы заснули и спали, пока меня, а затем и его не разбудили сменить часового у машины.

Утром Угрюмов заметил мою обнову – в вещмешок она не влезла, пришлось приспособить ее сверху.

– Это что такое?

– Да вот… нашел.

Лейтенант рассмотрел находку.

– Блуза немецкого горного стрелка. Хорошая вещь.

Да я уже сам оценил и понял, что хорошая. Снаружи обычный «фельдграу», подкладка – белая. Можно носить и так, и так – камуфляж на все случаи. На груди большой карман с клапаном, разделенный на три отделения. Можно носить запасные магазины, они же в случае чего послужат защитой. Капюшон и рукава на завязках, чтобы не продувало и снег не попадал, еще одна завязка на талии. Сзади клапан-хвост. Его можно продеть между ног и застегнуть спереди, тогда блуза превращается в подобие комбинезона. На шинели этот фокус не пройдет, но поверх телогрейки или гимнастерки – вполне.

– Что-то мне такие не попадаются, – заметил Угрюмов.

Я тут же напрягся, но лейтенант тему дальше развивать не стал, ну и ладно. Из этого разговора я понял, что непосредственное начальство ничего против ношения таких трофеев не имеет. Заодно решил расспросить нового знакомца о будущем командовании.

– Комбат? Нормальный, с пониманием, – ответил водитель, – батареей командует недавно, даже старшего еще получить не успел. Главное – не трус.

– Что, и трусы среди комбатов попадаются?

– А то! В третьей батарее как стрельба начинается, так комбат сразу в укрытие – шасть.

– Не может быть, – усомнился я.

– Может, очень даже может. Так бежит, что пятки в жопу втыкаются. Приедем, ты этот цирк сам увидишь.

– Кто ж его тогда в комбатах держит?

– Комполка. На пару зашибают.

– Да-а, весело у вас.

– А мы не жалуемся. Машины вот новые получили. Ленд-лиз.

Дальнейший разговор пришлось прервать, так как лейтенант скомандовал «По машинам!», хотя машина была всего одна.

К цели нашего путешествия добрались поздним вечером, почти ночью. Нас с ходу запихнули в полуземлянку, перекрытую плащ-палатками. Температура в ней от наружной отличалась не сильно, но пять-шесть градусов в положительную сторону – уже неплохо. Плюс отсутствие ветра.

Утром я смог, наконец, рассмотреть место, где мы оказались. Тыловые части расположились в большой станице, а мы их прикрывали с воздуха побатарейно. Полк был четырехбатарейного состава. Кроме батарей МЗА, в полку была зенитно-пулеметная рота, имевшая шестнадцать ДШК на зенитных станках, перевозившихся на тех же «шевроле». В общем, от зенитного дивизиона начала войны полк отличался не сильно, но за счет мощных полноприводных грузовиков был гораздо мобильнее.

Утро выдалось солнечным и морозным, зато безветренным. А на солнце и мороз переносится гораздо легче. Особенно когда прибывает полевая кухня с горячим завтраком. В котле та же перловка, но ее дают намного больше, чем в тылу, – можно полностью набить брюхо, даже остается. Орудия батареи стоят «по квадрату» со стороной метров в пятьдесят. Долбить котлованы в мерзлой земле никто не стал, просто разгребли сугробы до грунта и нагребли полуметровые снежные брустверы. Не защита, а только видимость, но начальству виднее. К тому же, если вырыть котлован полностью, то орудие просто утонет в сугробе. Колесные ходы прикрыты белыми полотнищами, на стволах закреплены белые же зонтики, прикрывающие прицел и верхнюю часть орудия, а также белые чехлы, прикрывающие сам ствол, только пламегаситель сверху торчит. Такую маскировку я видел впервые.

Долго любоваться на окружающие пейзажи мне не дали. Сначала последовали бумажные формальности. Потом нас переодели – вместо шинелей и сапог выдали ватные штаны, фуфайки и валенки. Затем получали личное оружие, мне опять досталась длинная трехлинейка со штыком. Судя по внешнему виду, повидала она немало, но затвор ходил с нормальным усилием, ствол был в хорошем состоянии. Личным оружием зенитчики пользуются крайне редко.

– Это до первого боя, – подсказал старшина, выдававший оружие, – а там карабин себе подберешь или ППШ.

На это я, собственно, и надеялся. Полк МЗА – это не стационарный полк ПВО страны, переезжать с места на место придется намного больше, а разворачиваться с длиннющей винтовкой в тесном кузове не очень удобно.

После этого с пополнением решил познакомиться командир батареи. Лейтенант Александров от своих взводных отличался только белым командирским полушубком. Такой же двадцатилетний парень с румянцем на щеках, только повоевать успел чуть больше. Тут же нас распределили по расчетам. Меня определили в первый расчет второго взвода, Колька немедленно напросился вместе со мной. Комбат повернулся к взводному-два Угрюмову.

– Смотри, как подчиненные за своего командира держатся, должно быть, хороший сержант нам достался.

Я не хороший, я обыкновенный, такой, как все. И для красноармейца Кольки Ерофеева я такое же зло, как практически любой другой начальник. Но я свое зло, привычное, и менять меня на нового командира, от которого не знаешь, что ждать, и под которого придется заново подстраиваться, он не хочет. Однако вслух я это, конечно, не сказал. А дальше взор комбата обратился на меня. Ростом он не вышел, поэтому пришлось ему смотреть снизу вверх.

– А ты, сержант, новое орудие сможешь освоить?

– Смогу, товарищ лейтенант. Пятьдесят два ка освоил, а это не сложнее будет.

С тридцатисемимиллиметровым автоматом 61-К я уже был немного знаком. Очень давно нам о нем рассказывали как о музейном экспонате, даже кое-что показали. Не скажу, что он мне совсем не понравился, но не было в нем грозной силы 52-К, и приземистой мощи С-60 тоже не было, как и конструктивного изящества «рогатки». Обычный зенитный автомат конца тридцатых – начала сороковых: ни приводов наведения, ни даже принимающих приборов. Все на глаз: наводи и стреляй. Автоматику копирного типа с вертикальным затвором я в свое время изучал на «Шилке» и ЗУшке, а построительный прицел с двумя коллиматорами на С-60. Поэтому никаких сомнений в моем голосе не было.

– Тогда держи, – комбат протянул мне книжку на сотню, приблизительно, страниц в потрепанной мягкой обложке, – экзамен приму через неделю.

– Есть через неделю.

Комбат ушел, а взводный остался.

– Ну что, пошли с расчетами знакомиться?

Я сунул книжку за отворот ватника, и мы гуськом потянулись вслед за лейтенантом по тропинке, ведущей к огневым позициям. Второй взвод занимал дальнюю от станицы сторону квадрата. Когда взводный появился над снежным бруствером, расчет находился на своих местах в полной готовности открыть огонь – сегодня наш взвод был дежурным. Команду «смирно» никто подавать и не подумал, но сидевший на месте правого наводчика красноармеец все же доложил:

– Происшествий нет, противник не появлялся, товарищ лейтенант.

Причем именно в таком порядке: сначала происшествия, потом противник.

– Не появлялся, и ладно, – ответил Угрюмов. – Вот вам новый командир и пополнение.

Расчет одобрительно загудел: пополнение – это хорошо, объем работ прежний, а рабочих рук прибавляется. Лейтенант представил меня и добавил:

– Воевать начал еще летом сорок первого.

Воевать – громко сказано, позднее хлебнуть, конечно, пришлось, но уважения и заинтересованности во взглядах расчета прибавилось. Еще весной сорок второго я несколько раз был свидетелем, как успевшие понюхать пороху в ноябре или даже декабре сорок первого свысока бросали тем, кто начал воевать уже после первого января: «Ты, салага, настоящей войны уже не видел. Вот в сорок первом, тогда да…».

– Командуйте, сержант, – сказал Угрюмов и ушел, уведя с собой пополнение для второго расчета.

А я остался командовать. Спустившись с бруствера, я обернулся.

– Спускайся, Николай, знакомиться будем. И ты тоже спускайся. Как тебя?

– Вася. Рохлин.

– Спускайся, Вася Рохлин.

Я повернулся к «старичкам».

– Меня вам назвали, а вас как величать?

Первым назвался наводчик с правого сиденья:

– Ефрейтор Аникушин, Александр. Первый номер.

Лет тридцати. Нет, скорее, тридцати пяти. Выдающимися физическими кондициями не отличается: невысокий, худой, причем от природы, а не от недоедания. Взгляд голубых глаз цепкий, внимательный. Мужик не так прост, как кажется. До меня именно он тут командовал, но по каким-то причинам батарейное начальство предпочло найти сержанта на стороне, а не повысить ефрейтора в звании и должности. Надо будет этот вопрос выяснить.

Второй наводчик назвался красноармейцем Мазаевым.

– Тебя, небось, дедом Мазаем кличут.

– Или просто дедом, – улыбнулся второй номер.

Парень простой, но, похоже, малость шебутной. За таким глаз да глаз нужен. Похожие друг на друга установщики прицела действительно оказались двоюродными братьями Максимовыми. Третий номер – установщик дальности и скорости представился Иваном, четвертый – установщик угла и курса Андреем. Про себя я их сразу окрестил «кузенами». Удивил пятый номер – заряжающий, он оказался литовцем Миколасом Станкусом. До этого момента я литовцев в Красной армии не встречал, а они, оказывается, есть. Среднего роста, смуглый, худощавый, но жилистый. Такие запросто могут подтянуться на перекладине сто раз или целый час вставлять тяжелые обоймы в магазин зенитки.

– Меня все Николаем называют.

– Николаем так Николаем, – согласился я. – Это тоже Николай, только Ерофеев. Из Сибири. А это, как вы уже знаете, Вася Рохлин. Откуда будешь, Вася?

– Из Вологды.

– Понятно. Красноармейцев Ерофеева и Рохлина мы определяем в подносчики патронов. Работа несложная, но ответственная.

Расчет заулыбался.

– Берете в ящике обойму, несете к орудию и отдаете ее заряжающему. Понятно?

– Понятно.

– Тогда потренируемся.

Минут через десять оба новоиспеченных подносчика уже научились не мешать друг другу у ящиков и не сталкиваться при пробежках от ровика к орудию и обратно.

– Нормально? – поинтересовался я мнением первого номера.

– Сойдет, – согласился ефрейтор Аникушин.

– Тогда подносчикам – перекур. Вы дальше дежурство тащите, а я пока умную книжку почитаю. Если что-то непонятно будет…

– Спрашивай, сержант. Э-э-эх!

Наводчик крутанул маховики и уехал от меня вместе с платформой. Хоть и яркое солнце в бездонном голубом небе, а на дворе не май месяц – долго без движения на холодном железе не высидишь. Поэтому для себя я выбрал деревянный укупорочный ящик с осколочно-трассирующими гранатами. Помню, в свое время с боевыми снарядами мы обращались с величайшей осторожностью. Но на войне обращение со всевозможными взрывоопасными игрушками становится повседневной обыденностью, чувство опасности притупляется. Вот и сейчас сижу я практически на нескольких килограммах взрывчатки с уже вставленными взрывателями, и ничего, хорошо сижу, спокойно, книжку читаю.

Начал с обложки. «37-мм автоматическая зенитная пушка обр. 1939 г. Краткое описание». Ну и, как положено, вверху «Главное артиллерийское управление Красной армии», внизу – «Воениздат НКО СССР», еще ниже «1942». Свеженькое издание, но уже довольно потрепанное, видимо, пользовались часто. Ладно, идем дальше. Назначение. Ну это понятно. Основные данные. Калибр… начальная скорость… вес снаряда… Цифры откладываю в памяти, они должны отпечататься в ней намертво, чтобы в любое время суток, в любом состоянии, чтобы от зубов. А вот это интересно: «Темп стрельбы – 160–180 выстрелов в минуту», а ниже «Практическая скорострельность – 160–180 выстрелов в минуту». Темп стрельбы совпадает с практической скорострельностью! Может, конечно, в течение одной минуты и совпадает, но вряд ли больше – даже если такой темп выдержит заряжающий, то не выдержит ствол. Я с сомнением посмотрел на ствол вверенного орудия. После шестиметрового ствола восьмидесятипятимиллиметровки он казался каким-то ненадежно тонким. Быстрая смена ствола, как у «рогатки», конструкцией пушки предусмотрена, но запасного ствола я на позиции не заметил.

Я опять уткнулся в книжку. Горизонтальный обстрел… вертикальный обстрел. В конце шли данные прицела. Что интересно, наклонная дальность совпадала с дальностью С-60. На этой дистанции исчерпывались возможности человеческого зрения, со станцией орудийной наводки возможности более мощной системы увеличивались еще на пару километров. Дойдя до конца главы, я еще раз повторил основные ТТХ пушки, потом еще раз, затем закрыл глаза и воспроизвел их по памяти. Открыв глаза, успел поймать усмешку первого номера.

– Ефрейтор Аникушин!

– Я! – бодро отозвался первый номер.

– Назовите основные данные тридцатисемимиллиметровой автоматической зенитной пушки образца тридцать девятого года.

Данные он отбарабанил, не ошибившись ни в одной цифре.

– Все так могут?

По отведенным взглядам понятно, что не все.

– Отлично, ефрейтор, только вам надо за воздухом следить, а не за командиром.

– Не боись, командир, не проглядим супостата.

И опять уехал на другую сторону огневой позиции, а я продолжил изучение. В общем, ничего нового в конструкции я не нашел. Удивило только отсутствие предохранительных устройств, но их заменяли механизмы взаимной замкнутости и замороченная схема подачи патронов из магазина в казенник. Тоже, в принципе, понятно – вытащить из обоймы фланцевую гильзу и подать ее в ствол не так-то просто. Вот была бы она бесфланцевой… Хотя на С-60 система подачи патрона с фланцевой гильзой реализована проще и, как мне кажется, надежнее, но там и затвор поршневой.

Так часа за три, когда уже начало темнеть, дошел до конца книжки. Описание было дополнено очень прилично выполненными эскизами, разрезами и чертежами отдельных деталей и узлов, поэтому в теории я все понял. Завтра, когда будет дежурить первый взвод, можно будет посмотреть все на практике, даже пушку частично разобрать, хотя за дополнительные занятия на таком свежем воздухе мне расчет спасибо не скажет. Но мне учиться надо, и новоявленных подносчиков, кстати, тоже учить. Неприятно поразила таблица возможных задержек почти на три страницы мелким шрифтом и перечень неисправностей пушки при стрельбе на пять с половиной страниц обычного шрифта. Подавляющее большинство неисправностей требовало частичной разборки пушки.

Вечером личному составу выдали «наркомовские» сто граммов. Зачем солдатам выдают водку? Чтобы легче переносить морозы? Мнение распространенное, но ошибочное – летом-то ее тоже продолжают выдавать. Водку выдают для аппетита, чтобы солдат мог месяцами есть кашу на воде с каким-нибудь хлопковым маслом в лучшем случае, а чаще и без него. На отсутствие аппетита я не жаловался, а на морозе с водкой шутки плохи – разливающееся по организму тепло обманчиво и может привести к серьезным последствиям, и тому я знаю немало прецедентов. Поэтому от положенной мне порции отказался в пользу расчета, чем вызвал удивленно-радостную реакцию. С одной стороны, дополнительные пятнадцать-двадцать граммов радуют, с другой стороны, отказ здорового мужика от положенной порции водки удивляет, даже настораживает.

Разговор с Аникушиным я не стал откладывать в долгий ящик. После ужина я отозвал его в сторону.

– Тебя вне строя как называть? Александром?

– Можно Александром, можно Иванычем, только не Шуриком. Не люблю.

Тогда я прямо спросил:

– Как дальше служить будем, Иваныч?

– А чего? Нормально будем служить.

– Ну ты дурака-то не включай. Сам понимаешь, о чем я – в расчете может быть только один командир.

– Вот ты и командуй, а я лучше у прицела посижу. Я в начальство не рвусь, оно мне надо за все художества огребать? То, что ты из интеллигенции, я уже понял. С технической частью у тебя проблем не будет, главное, чтобы ты трусом не оказался. Да и штучки интеллигентские у нас тоже не пройдут…

– Тогда будем считать, что мы поняли друг друга. А что касается трусости, то бой покажет, кто есть кто.

Ефрейтор уже собрался уходить, но я его остановил:

– А прежний командир куда девался?

– Пара «худых» по батарее прошлась. Командир с одним подносчиком зажмурились, второго – в госпиталь. Второму расчету больше досталось, там четверо выбыли.

– Понятно. А ты за что сидел, Иваныч?

Делая вывод по одному только слову, я здорово рисковал ошибиться, но попал в точку.

– Та-а, было дело, – развивать эту тему дальше он явно не собирался.

На матерого уголовника Аникушин никак не тянул, да и не наденет блатной форму ни при каких условиях, а от чего в нашей стране нельзя зарекаться, общеизвестно. Поэтому я дальше копать тоже не стал, и мы разошлись. Надо было решить еще одну проблему – котелок и ложку помыть. Легко? А вы попробуйте на двадцатиградусном морозе.

Глава 5

В противоположность первому дню, второй выдался пасмурным. Вместе с облаками пришло тепло, температура поднялась до минус пяти-семи по Цельсию, но снегопада не было. Низкая облачность предполагала нелетную погоду, и мы, с разрешения лейтенанта Угрюмова, частично разобрали орудие. Точнее, сняли с люльки магазин с досылателем, чтобы новички, и я в том числе, разобрались в работе механизмов подачи. Мы уже закончили и даже начали сборку.

– Куда? Куда ты его пихаешь? – горячился руководящий сборкой Аникушин. – Смотри, чтобы ролики в пазы вошли!

Проклятые ролики никак не хотели входить туда, куда нужно. Вася Рохлин пыхтел, сопел, но делу это не помогало. В конце концов, я не выдержал и, отстранив Васю, сам вставил лоток досылателя в магазин.

– Так?

– Так, – подтвердил первый номер.

– Воздух!!!

Двухмоторный «юнкерс» неожиданно вывалился из облаков где-то в километре от нас, прямо над станицей. Прижатый облачностью к самой земле, он, ревя моторами, шел на высоте всего семьдесят-восемьдесят метров.

Не ожидавший появления самолета дежурный взвод промедлил с открытием огня, да и курсовой угол был невыгодный – где-то девяносто градусов. Красные трассеры выпущенных снарядов, хорошо видимые на фоне серых облаков, прошли за хвостом «юнкерса» и метров на двадцать ниже. Но, удачно пройдя мимо нашей батареи, немец выскочил прямо на третью. Там успело открыть огонь только одно орудие, но буквально первый же снаряд попал в кабину, убив или ранив летчиков. Вспышка взрыва была видна довольно отчетливо. Еще один снаряд попал в хвостовую часть фюзеляжа, но, видимо, серьезных повреждений не нанес – самолет продолжил полет с пологим снижением, плюхнулся на брюхо в паре километров от станицы и сгорел, лишив женскую часть штабного контингента парашютного шелка, а мужскую – трофейных пистолетов.

– Разведчик, – предположил кто-то из кузенов.

– Похоже, – согласился я. – Быстро собираем магазин. Сейчас начальства набежит, могут и к нам заглянуть, а у нас орудие не боеготово.

Какие к нам, в принципе, могут быть претензии? Огонь не открыли? Так мы сегодня и не дежурили. И разрешение на разборку от непосредственного начальника получено. Но не пытайтесь объяснить это разгоряченному дяде со шпалами в петлицах. Поэтому сборка была выполнена гораздо быстрее разборки. Однако обойму в магазин вставлять не стали и рукоять первого заряжания не тронули – появление второго разведчика за один день маловероятно, а держать пружину досылателя сжатой не стоило.

К нам начальство, к счастью, не заглянуло, все поздравляли комбата-три и открывший огонь расчет. Буквально через пару часов стали известны подробности. Первым на появление «юнкерса» среагировал именно комбат: с воплем «Ложись!!!» он нырнул в сугроб и вылез из него, только когда стих грохот выстрелов и рев моторов.

Самолет шел прямо на батарею. У расчета было где-то восемь секунд на то, чтобы довернуть ствол в нужном направлении, дослать патрон и нажать обе педали спускового механизма. Для хорошо тренированного расчета – масса времени, большую часть которого они, видимо, потратили на осознание происходящего. Поэтому огонь открыли, когда самолет был почти над батареей, и он сам буквально влетел в очередь зенитного автомата. 37-мм осколочно-трассирующая граната при взрыве дает 25–30 осколков массой более восьми граммов и до сотни более мелких. Летчикам хватило.

Комбат потом гоголем расхаживал перед полковым начальством, выпячивая грудь, небось дырку для ордена уже провертел. «Это я левее ноль-десять скомандовал!» Какие ноль-десять? Самолет шел прямо на батарею, то есть «курсом ноль». Полный придурок.

Между тем от устройства орудия мы понемногу перешли к приемам стрельбы.

– Это в среднекалиберной ПУАЗО за вас думает, а у нас все на глаз, – поучал меня Аникушин, – скорость, курсовой угол, угол пикирования. Разве что дальность по дальномеру определят. А вообще, результат больше от наводчиков зависит.

– Это понятно. Ты лучше скажи, какие команды при стрельбе подают?

– По основному способу…

– Стоп. А какие еще бывают?

– С рассеиванием, по пикирующим самолетам, по штурмовой авиации, по парашютному десанту, заградительный, ну и по наземным целям, – перечислил способы стрельбы ефрейтор.

– С рассеиванием поясни.

– На первом орудии ставят скорость плюс десять метров, на четвертом – минус десять, на втором и третьем, то есть нашем, скорость остается без изменений.

Понятно. Первое бьет перед целью, второе и третье по цели, четвертое позади, авось кто-нибудь попадет.

– А заградительным?

– По команде «заградительным» я относительно указанного ориентира поворачиваю ствол на один оборот маховика влево. После каждой очереди я вращаю маховик вправо на четверть оборота. После пятой очереди стрельбу прекращаем и ждем следующей команды.

– Уяснил. Давай к командам вернемся.

– А остальные способы?

– Остальные я и так знаю.

Они и в самом деле ничем от способов стрельбы из С-60 не отличались, только там основной был со станцией орудийной наводки.

– Ну-ну. Первым делом тебе скомандуют цель, потом способ стрельбы, если ничего не скажут, значит, основной.

– Понял.

– Дальше идет тип снаряда, скорость, дальность в гектометрах, длина очереди. Уяснил?

– Уяснил.

– Ты все это повторяешь и следишь за нашими действиями. Как все готово будет, правую поднимаешь и громко орешь «Третье готово!». После чего тебе скомандуют «Огонь!». Ну это мы и сами услышим, дальше слушай поправки и нам их погромче ори, а то при стрельбе от грохота хрен чего услышишь, да и в азарт многие впадают.

– Понял, не дурак. А теперь давайте малость потренируемся. Орудие к бою!

Такого исхода расчет, расслабленно наблюдавший за обучением незнайки-командира, явно не ожидал и с выполнением команды промедлил.

– Быстрей, быстрей, черепахи беременные! По самолету над первым! Осколочным! Скорость сто десять!

Расчет наконец-то занял свои места, ствол начал движение, затрещали установки прицела.

– Двадцать пять! Короткими!

Сначала лязгнула рукоять первого заряжания, потом вставляемые в магазин обоймы.

– Готово! – доложили наводчики.

– Отбой! Разряжай!

– Тренируетесь?

– Так точно, товарищ лейтенант!

За всей суетой появления Угрюмова никто не заметил.

– Да не ори ты так, не на плацу, – осадил мое рвение лейтенант. – Это правильно, похоже, недолго нам осталось в резерве сидеть. Устройство орудия изучили?

– Так точно! Теперь с командами при стрельбе разбираемся.

– Вижу. Ты Аникушина слушай, он мужик грамотный, в полку со дня формирования. Если бы не тот случай…

Лейтенант бросил выразительный взгляд на первого номера, тот отвел глаза.

– Если вопросы будут.

– Да пока нет, товарищ лейтенант, сами справляемся.

– Продолжайте.

Взводный ушел, а я накинулся на заряжающего:

– Станкус, команду «разряжай» никто не отменял.

Однако меня сильно заинтересовало, что же такого произошло, что Аникушин лейтенанту в глаза смотреть не может. Поначалу расчет отнекивался, но еще до ужина мне удалось их разговорить. Дело оказалось в обычном российском разгильдяйстве, точнее, в данном случае в российско-литовском. Произошло это еще в конце прошлого года. Полк расположился в только что освобожденной станице. Выделенный расчету дом оказался пустым, хозяева куда-то исчезли. Впрочем, куда они исчезли, можно было догадаться, так как в доме нашлась масса признаков совсем недавнего квартирования в нем немецких офицеров. В шкафу висела серая шинель с витыми погонами. На погонах было по одной квадратной «звездочке». Тут же на полке лежала черно-серая фуражка с высоко заломленной тульей. Почему немец бросил свое имущество, было понятно – жиденькая шинель, рассчитанная на среднеевропейскую зиму, мало чем могла помочь своему владельцу в донской степи, да еще и в конце декабря. Наверняка он нашел себе что-нибудь более существенное.

Если бы обнаруживший шинель Дед Мазай просто закрыл дверцы шкафа, то дальнейших событий не произошло бы, но он как на грех заинтересовался.

– Это что же за чин такой?

Более грамотный Аникушин бросил взгляд на погоны.

– Оберст-лейтенант.

– Лейтенант… – разочаровался Мазаев.

– Не лейтенант, – поправил его ефрейтор, – а оберст-лейтенант. Подполковник по-нашему.

– Подполковник? Ну это другое дело.

Дед, взяв шинель за плечи, вытащил ее из шкафа и растянул, прикидывая размер.

– Слышь, Николай, а она же как на тебя сшитая.

– Скажешь тоже! – отмахнулся заряжающий.

– Да не, точно говорю – твой размер. Ну-ка примерь.

– Да чтобы я фрицевскую шинель надел… – возмутился комсомолец Станкус.

Но Мазаева тут же поддержали кузены.

– Давай примерь, чего ты упираешься?

– Хоть немного подполковником побудешь.

– Ефрейтора по стойке «смирно» поставишь, – заржали оба.

– А что? И поставлю.

Станкус начал стягивать свой ватник.

– Делать вам не хрен, – высказал свое мнение Аникушин, но прямо запрещать ничего не стал.

Шинель и в самом деле была как на заряжающего сшита. Станкус начал застегивать пуговицы, Дед тут же напялил ему на голову фуражку.

– Ну ты вылитый фриц!

– Где ваш ком…

Закончить фразу вошедший в дом зампотех полка не успел, нос к носу столкнулся с немецким офицером. Все замерли, немая сцена. Как это ни странно, первым начал действовать именно зампотех – стал лапать себя правой рукой за задницу в поисках несуществующей кобуры с ТТ. Был он мужик вполне нормальный, но, как и большинство штабных, имел болезненное пристрастие к трофеям, особенно к пистолетам. Буквально пару дней назад он раздобыл офицерский «вальтер» и начал носить его по-немецки – слева на животе. Он и сейчас там висел, но от волнения зампотех по привычке полез к правому бедру. Станкус попытался объяснить, кто он такой, но испугался заряжающий ничуть не меньше зампотеха, поэтому объяснять начал на литовском, что только активизировало поиски пистолета.

– Товарищ капитан, это же мы!

Дед Мазай буквально повис на руке зампотеха.

– Это же заряжающий наш, Станкус! А шинель мы в доме нашли!

До зампотеха, наконец, дошло, что он не во вражеском тылу, а вокруг все свои.

– Ах вы!

Капитан стряхнул Мазаева со своей руки и пулей вылетел за дверь.

– Снимай шинель! Быстро! – завопил Аникушин.

Но было уже поздно. Карьера ефрейтора Аникушина была безнадежно погублена, по крайней мере, в этом полку. Комбату придержали третий «кубарь» до исправления морально-политического облика подчиненных. Короче, досталось всем. И по комсомольской линии в том числе.

Следующий день принес массу неприятностей, началось все с раннего утра. Когда мы, продирая глаза, выползли из нашей импровизированной полуземлянки, то обнаружили, что позиции батареи и поле вокруг засыпаны листками желтоватой бумаги, размером меньше половины обычного листа. Я нагнулся к ближайшему. «КРАСНОАРМЕЙЦЫ, КОМАНДИРЫ! Вам грозят, если вы перебежите к немцам, то ваши жены, дети и все родные будут сосланы в концентрационные лагеря или уничтожены…». И когда только фрицы успели? Выходит, проспали мы ночью самолет, но и фрицы промахнулись – сыпанули листовки не на станицу, а в поле и на нашу позицию. В конце традиционный пропуск и призыв «Не забудьте взять с собой шинели и котелки!». Ага, счас-с. Уже бежим. Неужели еще остались наивные олухи? Или эти бумажки из старых запасов?

– Бумаги-то сколько пропадает, – посетовал Дед Мазай.

– Ну ты еще попробуй подбери, – предостерег его Аникушин.

– Да что я, совсем дурной?

Однако видно, что бумаги ему действительно жалко, с ней в полку напряженка, а нормальных папирос, тем более сигарет, многие с начала войны не видели. Фрицы же, сволочи, напечатали свои листовки на курительной бумаге, размером как раз для самокрутки.

– Вон уже комполка едет, – заметил один из Максимовых.

По-моему, это Андрей, пока еще я их путаю в одинаковых ватных костюмах и шапках с опущенными ушами. Андрей вроде повыше родственника. В указанном им направлении скакал по полю «виллис». По амплитуде скачков было видно, что пассажиры машины очень торопятся и водитель гонит без оглядки на долговечность рессор и амортизаторов. «Виллис» влетел на позицию, и к нему поспешили три фигуры в белых полушубках. Мне показалось, что вылезший из джипа командир на комполка как-то не тянет. Аникушин подтвердил мои сомнения:

– Особист.

– И как он?

– Да ничего вроде. Пакостей никому не делал.

Прибывший старший лейтенант организовал сбор вражеских листовок силами доверенных партийных и комсомольских кадров батареи. От нашего расчета в их число вошли оба кузена. Еще до завтрака сбор был закончен. Особист действительно оказался нормальным парнем. По крайней мере, с воплями «Не смотреть!» и «Не читать!» среди собирающих не метался. Взял собранное и уехал, понимая, что за фрицевский промах личный состав батареи ответственности не несет.

Дальнейшие события показали, что рано мы расслабились. Ближе к полудню появился тот же «виллис». Но ехал он намного медленнее, явно не торопясь. Наш взвод был дежурным, и дальнейшие события мы наблюдали со стороны, сидя и стоя у орудия, пока не добрались и до нас. Из машины выбрались трое.

– Командир и замполит, – прокомментировал Мазаев.

– А третий? – заинтересовался я.

– Адъютант.

На более вытоптанной площадке, изображавшей плац, построили первый взвод. До нас долетали только некоторые звуки, но ничего хорошего они не предвещали. Так и оказалось. Первый взвод разбежался по позициям, командир полка в сопровождении замполита, адъютанта, комбата и обоих взводных начал обход. На каждой позиции задерживался минут на десять, пришла и наша очередь.

– Где карточка огня? – потребовал комполка, не дослушав мой доклад.

Протягивая карточку, я заметил страдальческие выражения на лицах комбата и взводных, видимо, эта процедура повторялась уже не в первый раз.

– Это карточка?! Это карточка?! Это говно, а не карточка!

Смятая бумага полетела под ноги, а сверху на нее опустился командирский сапог.

– Переделать!!!

У меня даже уши заложило. В принципе, карточка, составленная еще до меня Аникушиным, была так себе – всего два ориентира. Первым был крайний дом, а вторым огневая позиция третьей батареи в километре от нашей. А где еще ориентиров набрать на ровной, как стол, заснеженной степи? У всех такие же были.

– Вот ты, – палец командира нацелился на кузена Ивана, – доложи мне общие обязанности военнослужащего.

Не имевший довоенного опыта Иван малость запинался, но в целом, на мой взгляд, ответил вполне пристойно. Комполка погонял остальных на знание обязанностей и ТТХ пушки, меня почему-то не тронул. Как и ожидалось, Вася Рохлин и Ерофеев «поплыли» конкретно. Командирское лицо перекосило.

– Почему ни хрена не знают?! – обрушился он на комбата.

– Так они в батарее всего третий день…

Попытка Александрова оправдаться, казалось, еще больше разозлила комполка.

– Откройте нижний люк!

Сунувшись в люк, он на несколько секунд застыл, выискивая недостатки.

– Почему смазка густая? Ударят морозы, задержки при стрельбе начнутся! Александров!

– Я!

– Лишить водки и этот расчет!

Дальше нецензурно. А мы, похоже, не первые. Позже выяснилось, что первый расчет лишили водки за пятнышко ржавчины на какой-то второстепенной детали, второй за слишком густую смазку на обоймах. И не последние – вся делегация направилась к четвертому орудию. Судя по жестикуляции персонажей, вся процедура повторилась. Приблизительно через час, оставив всю батарею без водки на три дня, комполка убыл восвояси, оставив нас устранять выявленные недостатки. Первым делом мне предстояло решить, где взять бумагу на новую карточку и где найти новые ориентиры в этом огромном ровном сугробе. Аникушин был прав – теперь это мои заботы.

– Теперь комбату третий «кубарь» долго не дадут, – задумчиво проводив взглядом «виллис», заметил Дед Мазай.

– Ничего, – отмахнулся я, – вместе с погонами третью звездочку получит.

– Погоны, погоны, – пробурчал Аникушин. – Ты сам-то хоть раз их видел, эти погоны? Разговоры одни.

Приказ о введении новой формы и погон вызвал гораздо меньший ажиотаж, чем я ожидал. Молодежь их не застала и отнеслась к приказу довольно равнодушно, других забот хватало. Старики… Похоже, я в батарее единственный, кто погоны видел. И не раз, даже сам носил, но ефрейтору об этом знать не надо. И остальному расчету тоже. Понятие «офицер», кстати, тоже реабилитировали только с приставкой «советский», теперь можно произнести это, ни от кого не таясь. Но я поймал себя на мысли, что «красный командир» пролетает легко, а на «советском офицере» я спотыкаюсь. Досамоконтролировался.

– А знаешь, командир, что комбат-три учудил? – не унимался Мазаев.

Не знаю. Есть у меня такая особенность – все слухи я узнаю последним, если вообще узнаю. На мне же они и заканчиваются. Потому что, во-первых, я не люблю пересказывать, во-вторых, пересказывать их уже некому, все и так знают.

– Давай выкладывай.

– На следующий день после сбитого «юнкерса» вызывает он к себе обоих взводных и говорит им: «Я сегодня всю ночь не спал. Думал, думал и надумал вам обоим по трое суточек ареста дать».

– За что? – удивился я.

– Вот и они спрашивают: «За что, товарищ старший лейтенант?», а он им: «Чтобы ушки топориком держали».

– Вот…

У расчета уши встали «топориками» от потока неизвестных, но интуитивно понятных русских слов. Виноват, не сдержался. Но поймите мое возмущение – носит же земля такое чмо, а система позволяет этой сволочи людьми командовать. И не в глубоком тылу, а почти на передовой, где этот гад десятки человек погубить может.

– Ну ты могёшь, командир, – выговорил Аникушин, когда я остановился.

– Могу, еще и не так могу, только вы постарайтесь, чтобы я свои возможности на вас не демонстрировал. А сейчас давайте взаимозаменяемость отработаем. Рохлин!

– Я!

– Третий номер! Ерофеев – четвертый!

– Есть! Есть!

– К бою! По самолету над первым…

После ужина ко мне подошел Аникушин с вопросом:

– Как на сухую спать ночью будем?

– А что, есть мысли по этому поводу?

– Есть, но надо отлучиться.

В самоход намылился мой первый номер, но если он действительно что-нибудь «для сугреву» принесет, то…

– Ладно, иди, от взводного я прикрою.

– Один не справлюсь. Мне бы еще Станкуса и Максимовых с собой взять надо.

– Это чего ты задумал? – Удивлению моему не было предела.

– Если получится – увидишь. Ну отпусти, командир.

Коллективный самоход – это уже не шутка, но, с другой стороны, вероятность попасться минимальная, а хоть немножко погреться хочется. Дров в округе нет. Дома на дрова разбирать, естественно, никто не даст. Унитары, в отличие от среднекалиберных батарей, здесь распатронивать не принято, да и пороха в них мало. А хитрый ефрейтор, видимо, что-то нашел.

– Ладно идите, только.

– Одна нога здесь, другая – там.

И исчез. Приблизительно через час оставшиеся стали свидетелями небывалого зрелища: увязая в сугробах, четыре человека тащили по полю здоровенный. Крест! Да, да. Метров шесть, с какой-то надписью по-немецки.

– С немецкого кладбища стащили? – догадался я.

– Ага. Его танком в первый же день свалили, да забыли. Потом крест снегом занесло, еле откопали.

Где только фрицы такую здоровую лесину взяли? Наверно, специально откуда-то привезли. Опыт устройства земляных печей у меня уже был. В стене полуземлянки выдолбили нишу, сверху пробили дымоход. Остальные, кроме часовых, вроде бы спали, но весть о том, что третий расчет раздобыл дрова, разнеслась по батарее молниеносно, вместе со стуком топора. Пришлось делиться. Наконец, в нашей печке затрещал огонь. Промерзшая земля начала оттаивать, а выступающая вода – испаряться. Атмосфера в полуземлянке как в парилке. У других расчетов та же история. Утром на морозе влажная одежда дубеет и становится колом. Товарищам офицерам проще – у них полушубки. Комбат построил батарею и подал команду.

– Бего-ом, марш!

Сразу теплее стало, размялись и даже запыхались. Здорово спасает горячая каша на завтрак, только съесть ее нужно как можно быстрее, пока не остыла.

День прошел в тренировках, но провести стрельбы боевыми не разрешили, вся надежда на «старичков». К ночи подготовились лучше – натащили соломы и настелили дополнительный слой на землю, парило уже меньше. На третью ночь стало еще суше, а на четвертую… На четвертую дрова закончились, зато выдача водки была возобновлена.

А еще через два дня температура упала ниже минус сорока. Все забились в землянки, даже часовых снаружи не оставили. Дышать можно только верхней частью легких и очень осторожно, стоит вдохнуть глубже, и дыхание сразу перехватывает. Даже в валенках нужно постоянно шевелить пальцами ног, поддерживая кровообращение, иначе через несколько минут они начинают неметь. Пока мы, скрючившись, сидим в землянке, самочувствие вроде более или менее нормальное, только надо постоянно шевелить пальцами, потирать нос. Трудно заставить себя шевелиться, но без движения сидеть долго нельзя – охватывает душевная и физическая апатия, совершенно не хочется двигаться, и постепенно, отключаясь от окружающего мира, ты засыпаешь.

Засыпать надолго нельзя – можно не проснуться. Периодически тебя толкают, и, проснувшись, ты, преодолевая инертность, начинаешь двигаться сам, задевая локтями и ногами соседей. Народ просыпается, бурчит, шевелится и постепенно опять впадает в сон. Удивительно, но к утру обошлось без обморожений. Только возникла новая проблема: кухня не прибыла, а сухой паек превратился в камень. Хлеб, консервы, концентраты – все замерзло, дров в округе нет, разогреть пищу не на чем. Зато всем дали водки на пустой желудок. Канонада затихла – обеим сторонам сейчас не до боевых действий, надо сначала выжить на холоде.

На солнце мороз переносится намного легче, но все равно, пятнадцать-двадцать минут на открытом воздухе и надо прятаться в полуземлянку, где от дыхания сидящих в ней людей температура воздуха градусов на десять выше и нет ветра. Так и сидели до самого вечера. Только когда совсем припирало, выбегали буквально на пару минут, чтобы отлить и юркнуть обратно. К следующей ночи потеплело, если так можно сказать, до минус тридцати, а утренние минус двадцать воспринимаются почти как оттепель.

А потом нам устроили баню. В большую палатку поставили специальную печь, которая служила источником горячей воды. В ней же можно прожарить верхнюю одежду, а белье выдали чистое. Впрочем, вшей и так почти нет, не выживают они в таких условиях, в отличие от людей. На пол настелили слой соломы, но вода в промерзшую землю не уходит, в палатке ее набралось по щиколотку, на такие мелочи никто не обращает внимания. Затягивая ремень на ватнике, я выбрался на морозный воздух. Хмуро-сосредоточенный ефрейтор Аникушин уже стоял снаружи, затягиваясь самокруткой.

– Чего такой смурной? – удивился я.

– А чего радоваться? Скоро вперед пойдем.

– Думаешь?

– А чего тут думать? Коли начальство на баню расщедрилось, значит, наступление скоро.

Настроение сразу упало. Отступать мне уже приходилось и оборону держать тоже приходилось, а вот наступать еще нет. Не то чтобы я испугался, нет. Не испугался, наверное, потому, что в наступлении ни разу не участвовал. И ежу понятно: лучше встречать противника сидя в глубоком окопе, чем самому переть на его позицию. Хотя мы все-таки не пехота и даже не полковая или противотанковая артиллерия, по потерям и близко к ним не стоим, но в наступлении шанс сойтись с немцами накоротке и нарваться на неприятности намного выше.

Ефрейтор дотянул самокрутку до конца, обжег пальцы и, ругнувшись, бросил ее в снег, придавив сверху валенком.

– Ладно, пошли. Черт не выдаст, свинья не съест.

И мы потопали к огневой позиции.

На ужин привезли рисовую кашу с консервированной американской колбасой. Много каши, повар валил ее в котелки не скупясь. После этого даже у самых упертых скептиков исчезли все сомнения – не сегодня, так завтра вперед.

С утра в батарее начался бардак. Простояв на месте почти три недели, батарея как-то обустроила свой тыловой быт, который сейчас безжалостно ломался.

– О готовности к маршу доложить в девять ноль-ноль, – приказал лейтенант Угрюмов.

И началось… Перевели орудие в походное положение, вытащили из ровика укупорочные ящики с патронами, прервались на завтрак. Только поели, приехали «шевроле», один из них остановился у нашей позиции. Из кабины выбрался крепенький краснощекий мужичонка.

– Здоров, Степаныч, – приветствовал его Аникушин.

– Здорово, здорово, – пробурчал водитель, откидывая задний борт. – Грузите, что ли.

Погрузили. Закрыли борт, задернули тент. Тут же нашлась масса имущества у старшины. Погрузили и его. Потом нам подкинули радиста вместе с радиостанцией. Аппарат меня заинтересовал.

– Что за рация?

– Шесть пэка – трет бока или малая политотдельская, – засмеялся радист.

– Далеко берет?

– Километров десять, если телефоном. Ключом вдвое дальше.

Полное несоответствие массы аппаратуры и дальности связи.

Место в кабине занял взводный, а мне пришлось забраться вместе с расчетом и радистом в кузов. Наконец, взвыл мотор, и машина тронулась, пристраиваясь к куцей колонне первого взвода.

Надсадно воет мотор «шевроле», за задним бортом прыгает на ухабах замотанная в брезент пушка. Еще дальше поблескивает стеклами кабина следующего грузовика. Скоро начнет темнеть, а мы, проехав за день больше полутора сотен километров, еще не добрались до конечной цели. Все уже знают, что полк наш придали танковому корпусу. Включить в состав корпусов полки малокалиберной зенитной артиллерии вынудила необходимость прикрывать танковые колонны на марше. Конечно, для этой цели больше подошли бы зенитные самоходные установки, но до конца войны никаких ЗСУ наша промышленность не выпускала. Было только то, что поставляли союзники, плюс еще трофеи.

Добрались уже затемно. Батарею развернули в чистом поле. Позиция – квадрат со стороной метров в сто. Разгребли снег и начали долбить мерзлый грунт. Для орудия я выбрал небольшую впадину, там, где снега было больше. Логика простая: чем толще снег, тем меньше промерзает грунт. Так и оказалось – на глубине в полтора штыка земля пошла мягче. К полуночи огневая позиция и оба ровика были готовы. Не на полную глубину, конечно, но все-таки. Измученный расчет свалился в перекрытый плащ-палаткой свежевырытый окоп, чтобы моментально забыться тяжелым сном.

Корпус располагался в небольшом рабочем поселке, с двух сторон облепившем железнодорожную станцию. Станция не узловая, но довольно большая – с десяток запасных путей и ветки к предприятиям в самом поселке. И поселок, и станция сильно разрушены, следы недавних ожесточенных боев видны повсюду. Говорят, что граница с Украиной начинается сразу за поселком и две наших батареи уже находятся на территории другой республики, еще не превратившейся из союзной в суверенную.

После январских боев в нашем, теперь уже нашем, танковом корпусе осталось всего полтора десятка исправных танков, да и те требовали замены двигателей и переборки ходовой части. За месяц, который корпус провел в резерве фронта, количество танков в нем превысило полторы сотни в трех танковых бригадах, из них шестьдесят процентов приходится на Т-34, остальные – Т-70. Мотострелковую бригаду довели почти до штатной численности, правда, бронетранспортеров у них нет ни одного, только грузовики – американские «шевроле» и «студебеккеры». Мотострелков, кстати, гоняют по-черному прямо у нас на глазах. Ничего удивительного – на восемьдесят процентов бригада укомплектована призывниками, спешно набранными на только что освобожденной территории.

Еще в корпусе есть мотоциклетный батальон, танко-и авторемонтные части. Наш полк прибыл к месту сосредоточения корпуса предпоследним, теперь ждали только отдельный разведывательный батальон с тремя десятками бронемашин.

– По пикировщику! Огонь!

– Огонь!

Грохочут орудия, звенят выброшенные гильзы, красные трассеры исчезают в голубом небе, и через несколько секунд доносятся до наших ушей негромкие хлопки самоликвидаторов. Мы здесь стоим уже неделю, и начальство, наконец, разрешило учебную стрельбу боевыми снарядами. Темп стрельбы действительно невелик, при желании наводчики легко могут отсекать отдельные выстрелы и без режима одиночного огня. И патрон, и экстрагированная гильза проходят большое расстояние, поэтому цикл выстрела получается довольно длинным.

– Ну как, Вася?

Подносчик снарядов, похоже, малость обалдел от грохота выстрелов. Трясет головой и ковыряет пальцем в ухе, пытаясь восстановить слух.

– А ничего. Прежняя-то пушка тоже громко бабахала. А уж эта…

– Ничего, Вася, привыкнешь.

Привыкнет, конечно, куда денется. Между тем в воздухе ощутимо запахло весной. Солнце днем заметно пригревает, и температура переваливает через ноль. Снег заметно осел и начал подтаивать. Даже не верится, что всего десять дней назад мы буквально загибались от сорокаградусного мороза, а три дня тому позицию полностью засыпало крупными хлопьями снега. Пришлось браться за лопаты и расчищать все заново, а сейчас на дне котлована среди снега хлюпает водичка. В этой жиже мы и топчемся.

– И-и-и, р-раз! И-и-и, два!

Вот чем хорош ствол 61-К, так это тем, что он заметно короче и в два с лишним раза меньше по калибру, чем у восьмидесятипятимиллиметровки. Поэтому чистить его намного быстрее и легче. Пока трое банят и пыжуют ствол, остальные успевают собрать стреляные гильзы и уложить их в ящики, набить обоймы новыми патронами.

– И-и-и, р-раз! И-и-и, два!

Пыж вываливается из ствола.

– Шабаш.

Чистоту пыжа я признаю достаточной, и расчет, расслабившись, начинает приводить позицию в полный порядок, убирая грязную ветошь, выравнивая укупорочные ящики и натягивая на орудие белые маскировочные чехлы.

– Слышь, командир, а когда нам сапоги дадут? – интересуется Аникушин.

Остальные тоже заинтересовались, вопрос достаточно животрепещущий, валенки, которые спасали нас от обморожений еще недавно, сейчас уже абсолютно не годятся – мокнут.

– Завтра обещали.

– Завтра? Тогда нормально, ночь мы еще переживем.

Ночь мы пережили. После завтрака валенки нам действительно сменили на сапоги. Но на этом хорошие новости закончились. После полудня началась какая-то суета, которая вскоре прервалась четким приказом «Готовиться к маршу!». Часам к трем мы уже знали, что корпус передан в распоряжение штаба общевойсковой армии и предназначен для развития наступления к Днепру. Вообще дела наши идут хорошо, объявили, что освобождены Ростов, Изюм, Курск, Харьков, Белгород. Вот только помнится мне, что последние два города придется освобождать еще раз уже после Курской битвы, а это значит… Это многое может значить, но о событиях февраля-марта сорок третьего я не знаю ничего. Вообще ничего, белое пятно. Сталинград помню, Курскую дугу помню, а что было между ними, не представляю. Вроде перед Курском было долгое затишье. Тогда куда мы лезем сейчас? Ладно, приедем – увидим.

Марш начался в восемнадцать часов, когда уже стемнело. Впереди, по двум маршрутам, идут две танковые бригады. За ними еще одна танковая и мотострелковая. Дальше растянулись тыловые колонны, которые мы должны прикрывать от атак с воздуха. В танковых бригадах есть свои зенитные батареи. Шли всю ночь и весь день не останавливаясь. Сначала прошли сто километров, потом еще сто, потом еще. В конце третьей сотни, ближе к вечеру появились немецкие самолеты.

– Воздух!!! «Мессеры»!!!

– К бою!

Я первым прыгаю с борта, разбрызгивая на дороге снежную кашу. Где они?! Есть! С головы колонны заходят, но хоть низкое солнце не слепит.

– По штурмовой, огонь!

Однако не все делается так быстро. Для того чтобы открыть огонь, даже с колес, требуется около полуминуты. Но вот лязгает обойма, вставляемая в магазин.

– Огонь!

Грохот наших очередей сливается с перестуком авиационных пушек. Успели! Фрицы шарахаются от наших трассеров и для повторного захода выбирают хвост колонны, где зениток нет.

– Дальность сорок! – вопит дальномерщик.

– Дальность сорок!

Повторяя это число, я понимаю, что это фактически за пределами прицельной дальности. Но не смотреть же безучастно, как «мессеры» разносят замыкающие машины и расстреливают беззащитных солдат.

– Огонь!

Ствол орудия лишь немного приподнят над горизонтом, а трассеры почти параллельно земле несутся в хвост колонны. Один из «худых» на выходе из пике задымил, скользнул вдоль колонны, упал в поле и взорвался. Попадания снаряда никто не видел, но если в единицу времени выпускать определенное количество снарядов на единицу площади, то есть вероятность, что на один из них кто-нибудь нарвется.

– Есть! Есть, один! Огонь!

Однако стрелять уже не в кого – после падения одного «мессера» остальные резко утратили энтузиазм и ушли. Комбат подскакивает к Угрюмову, что-то ему говорит, и тот бегом срывается в хвост колонны.

– За подтверждением побежал, – догадывается Дед Мазай.

– Назад бы успел, – волнуется один из кузенов.

Мы набиваем патронами опустевшие обоймы и запихиваем укупорочные ящики обратно в кузов.

– Приготовиться к началу движения!

Команда быстро проносится вдоль колонны, мы забираемся в кузов. Появляется наш взводный.

– Ну, как?

Лейтенант победно демонстрирует бумажку.

– Порядок! Там какой-то капитан пытался доказать, что это его ремонтники из пулемета «мессер» свалили!

– И как?

– Да свои же его и послали. По рации сообщили – наш снаряд попал, многие видели.

За сорок часов корпус прошел триста километров. Это если по прямой. С учетом дорожных изгибов набегает все четыре сотни. Немецкая авиация нас беспокоила мало, и потери от нее невелики, но наших в воздухе не видно совсем. Аэродром в степи еще надо построить, а немцы летают со своих баз в районе Днепропетровска и Запорожья. Говорят, там даже полосы бетонированные.

Наш полк добрался до цели к середине ночи, отставшие тылы тянулись до самого утра. Утром немцы приветствовали нас артобстрелом. Видимо, обнаружили прибытие корпуса.

Обрабатывали нас недолго – минут пятнадцать. Но эти минуты тянутся бесконечно, и кажется, что с момента падения первого снаряда и последующего за ним истошного крика «Ложи-и-ись!!!» прошли уже часы. Точнее, фрицы обрабатывали артиллерией не нашу батарею, а расположение танкистов, которых мы должны были прикрывать, но некоторые недолеты попадали и на нашу позицию. Причем калибр был солидный – миллиметров сто пятьдесят, не меньше. Чем больше калибр, тем сильнее растягивается время артобстрела, а интервалы между взрывами кажутся бесконечностью. При каждом взрыве земля вздрагивала, то сильнее, то слабее, иногда сверху летели комья мерзлой, еще не оттаявшей, земли. Бах! Бах! Ба-бах!!! Этот совсем рядом. Куда же ты, фриц, прицел опустил? Где будет следующий, ближе или дальше? Ну, где же ты? Чего тянешь? Ну давай, давай, не томи. Только подальше, подальше… Бах! Пронесло!

После последнего разрыва я для верности выждал минуты три и только после этого высунулся из окопа. Более молодые и, соответственно, более нетерпеливые уже повылезали из своих укрытий. Один, два, три… Где Дед?

– Дед, ты где?

– Да здесь я, живой, – откликнулся рядовой Мазаев, вылезая из ровика, который уже покинули все остальные.

Пушка вроде не пострадала, расчет в сборе, но чего-то не хватает. Я еще раз осмотрел огневую позицию батареи. Комбат, взводный первого взвода. А наш где?

– Дед, это хорошо, что ты живой. Глянь, как там наш лейтенант.

Мазаев направился к окопчику, в котором во время обстрела укрывался лейтенант Угрюмов, а я стал исследовать орудие в поисках незаметных на первый взгляд повреждений, тем не менее могущих привести к отказу в самый неподходящий момент. От поисков меня отвлек странный звук. Я обернулся и застыл: Дед, согнувшись, травил из себя сегодняшний завтрак. Мучимый нехорошими предчувствиями, я поторопился к нему. Заглянул в окопчик, и меня тут же вывернуло, как и Деда – зрелище было не для слабонервных. Взводный не успел пригнуться, так и сидел, привалившись к стенке окопа. Крупный осколок начисто снес ему верхнюю часть головы, которая исчезла неведомо куда. Кровищи. При этом нижняя челюсть вместе с языком осталась на месте. Жуткое зрелище.

Привлеченный нашим столь странным поведением народ начал подтягиваться ближе. Некоторые, едва взглянув, торопливо покидали скопившуюся толпу, некоторые бежали, зажимая рот, у остальных нервы оказались покрепче.

– Ну что встали? – это комбат подошел. – Ты, ты и ты. Достаньте лейтенанта.

«Добровольцы», не сильно торопясь, принялись за дело. Остальные быстро рассосались, найдя неотложные дела на огневых позициях своих орудий. Ну и я тоже задерживаться не стал.

Лейтенанта похоронили в воронке от немецкого снаряда. Подровняли воняющую сгоревшим тротилом землю, положили туда тело с замотанным в пропитанную кровью мешковину остатком головы и засыпали комьями земли вперемешку со снегом. Сверху воткнули традиционную доску, и треснул жиденький винтовочный залп – взвод отдал последние почести своему командиру.

Весной грунт подтает, и холмик оплывет, а к осени, скорее всего, от него уже и следа не останется – все скроет пожухлая степная трава. Только покосившаяся зеленая доска от патронного ящика со сделанной химическим карандашом надписью будет напоминать об этом скорбном месте. А через некоторое время исчезнет и она. Лет через десять сгинут в траве наши неглубокие позиции, через тридцать-сорок и воронки от снарядов. Останется только в похоронке весьма неточное указание на место захоронения, по которому ничего нельзя будет найти в широкой степи.

Больше нас не обстреливали. Комбат сказал, что фрицы просто выпустили по нам тот боезапас, который не могли увезти с собой, и драпанули. Похоже на правду – канонада существенно отдалилась и притихла, но не исчезла совсем. После обеда меня вызвал комбат.

– Принимай взвод, пока не пришлют нового лейтенанта.

– Есть принять взвод!

Собственно, принимать особенно нечего, да и не у кого. Два орудия, шестнадцать человек личного состава, вместе со мной, возимый бэка и два комплекта ЗИПа. Все в наличии – тридцатисемимиллиметровые патроны у местного населения спросом не пользуются, как и принадлежности к орудиям. Да и мало его в округе, населения этого.

Больше всего меня беспокоил второй расчет – там из восьми человек четыре новобранца. Правда, наводчики, заряжающий и командир из ветеранов, если так можно назвать пацанов, повоевавших пару месяцев. А еще командир второго орудия сержант Илизаров… Нет, как командир орудия он вполне на своем месте, и пока служит всего лишь ретранслятором команд расчету, вреда от него не будет. Но самостоятельную задачу ему поручать нельзя – уж больно правильный и излишне горячий. Известный лозунг Эренбурга понимает слишком буквально. Выдержки может не хватить, сам погибнет и людей погубит, он именно из таких. Со временем, может, и пройдет, но пока его надо в узде держать. У Угрюмова это хорошо получалось. А у меня получится? Тем более что мы с ним в одинаковом звании.

Долго предаваться психологическим изыскам мне не пришлось, к вечеру новый марш. На этот раз он был недолгим, километров на двадцать – двадцать пять в направлении на юго-запад. Сквозь звук мотора прорывалась артиллерийская канонада, значит, до фронта километров десять, может, пятнадцать, но не больше. Не обошлось и без происшествий. Во время одной из остановок рядом с нами оказался брошенный «опель-блитц». Дед Мазай не утерпел, полез трофеи собирать, хотя и так было видно, что машину основательно выпотрошили задолго до нас. Однако Дед вылез оттуда с довольной рожей.

– Что нашел? – поинтересовался я.

– Вот.

Дед продемонстрировал мне круглую металлическую коробочку.

– Зачем она тебе?

– Табак хранить буду.

Дед начал ковырять коробку, пытаясь ее открыть. Когда я уже отворачивался, то мне показалось, что я услышал негромкий щелчок.

– Ты что творишь?!

Подошедший Аникушин выхватил коробочку у Мазаева и бросил ее в овраг. Грохнул взрыв. Тут же примчался комбат, как будто специально где-то рядом поджидал.

– Что это было?

– Граната, – пояснил Аникушин, – наступательная. Румынская. Или венгерская.

– Три наряда вне очереди! – отреагировал Александров. – А вам, товарищ сержант, выговор.

И ушел еще до того, как ефрейтор успел открыть рот. После ухода лейтенанта Аникушин дал Деду смачный подзатыльник.

– Из-за тебя всё, паразитина! Наряды за меня отработаешь.

– Ну и отработаю, – пробурчал Мазаев, поднимая шапку из мокрой снежной каши. – Чего сразу драться?

До рассвета пытались ковырять не оттаявшую землю лопатами. Бесполезно. Тут же заливает талой водой. Плюнули и оставили орудия прямо на грунте. Все равно скоро вперед.

Дороги развезло окончательно. Танки ушли вперед, а мы остались. Где-то там впереди грохочет, то чуть сильнее, то постепенно затихая и отдаляясь. День и ночь мы простояли на месте, потом вместе со штабом и тыловыми частями продвинулись немного на юг и замерли еще на два дня. Наметился кризис с подвозом горючего и боеприпасов, да и с кормежкой тоже, сидим на сухом пайке.

Утром меня и командира первого взвода вызвал комбат.

– Корпус ведет бой за важный опорный пункт. Противник сопротивляется отчаянно, его поддерживает авиация с аэродромов Днепропетровска, бригадная батарея… Короче, можно считать, что ее нет. Получен приказ выдвинуться вот сюда. – Карандаш лейтенанта уперся в точку на карте.

Направление на юго-запад, километров пятнадцать-двадцать. А это что? Днепр? До него еще километров тридцать пять – сорок. Далековато забрались, не нравится мне это.

– Готовность к маршу через час. Порядок следования в походной колонне…

Одна часть моего сознания слушает лейтенанта, запоминает и прикидывает, как лучше организовать марш взвода. Вторая же истошно вопит: «Стой! Не иди туда! Туда нельзя!» Я смотрю на лица обоих лейтенантов: молодые, чуть уставшие парни, которые делают свою привычную работу. Опасную, тяжелую, но работу. Боже мой! Они же ничего не знают! Еще не поздно их остановить. Одно дело, когда ты сидишь в окопе, ждешь вражеского удара и твердо знаешь, что уходить отсюда нельзя. Ни при каких обстоятельствах нельзя, кроме прямого приказа сверху. И совсем другое, когда не надо никуда идти, надо просто остаться на месте, и все будут живы. И я в том числе.

– Вопросы?

– Нет вопросов, товарищ лейтенант.

– Выполняйте.

– Есть!

– Есть!

Пропустив первого взводного, я выхожу из палатки и иду к позициям взвода. Надо довести задачу до бойцов и подготовиться к маршу. Там тоже люди, и их нужно прикрыть от атак с воздуха.

Дорога нырнула в небольшую лощину, у правой обочины замер немецкий полугусеничный тягач. Потом она пошла чуть вверх, вывела в открытое поле и тут же опять нырнула в небольшую ложбину. И было-то того открытого места полсотни метров, не больше. Первая машина уже почти достигла середины поля, вторая еще только начала выбираться из низинки. Бах! Снаряд попал первой машине в двигатель. Засада!

– К бою!

Бах! Еще одно попадание в переднюю машину.

Я распахнул дверцу кабины, готовясь выпрыгнуть. Степаныч вдавил педаль тормоза до упора, «шевроле» встал почти мгновенно, благо скорость была невелика. Едва не приложившись головой о лобовое стекло, я попытался выскочить, но выдергивание из кабины длинной винтовки заняло пару лишних секунд. Бах! Второму «шевроле» прилетело куда-то в район кабины. Застучали немецкие винтовки. Бах! Опять досталось первой машине. Из кузова второй машины горохом сыпались уцелевшие. Бах! Еще один немецкий снаряд прервал этот процесс, расшвыряв людей как тряпичных кукол. Похоже, комбату хана, и всем остальным тоже. Хотя вроде кто-то у второй машины шевелится, но это те, кому удалось выбраться из кузова. Стреляли справа, и калибр был невелик, скорее всего, это пятидесятимиллиметровый пак.

Расчеты, матерясь, уже сдернули чехлы, готовясь открыть огонь прямо с колес. Но стрелять было не в кого – гребень скрывал противника от нас. И нас от противника тоже, если бы не он, то противотанковая пушка, а судя по темпу стрельбы, она у немцев всего одна, спалила батарею еще до того, как мы успели развернуться. Щелкнули взведенные затворы, лязгнули вставляемые в магазины обоймы – взвод к бою готов. Но толку от этого никакого – деваться нам все равно некуда. Вперед хода нет, немцы это нам наглядно продемонстрировали. Назад? Полноприводные грузовики без орудий вполне могут развернуться на этой дороге, но позади тоже открытое место. Фрицы позволили нам втянуться в лощинку и, как только первый взвод выехал из нее, уничтожили его, захлопнув ловушку.

Тут мне на глаза попался радист. Связь! У нас же радиостанция есть! Сейчас свяжемся со штабом полка, и кого-нибудь пришлют к нам на помощь.

– Радист! Со штабом связаться сможешь?

– Попробую. Уехали недалеко, должна достать.

– Ты не пробуй, ты свяжись. Колька, хватай винтовку и дуй на гребень, смотри, чтобы фрицы к нам незаметно не подобрались.

В горящей машине часто хлопали патроны, красные трассеры разлетались в разные стороны, то и дело рвались снаряды, но общей детонации не было – калибр не тот. А вторая машина не горит, и раненых надо вытаскивать.

– Третьи и четвертые номера, подносчики, за мной! Илизаров, если фрицы полезут, открывай огонь самостоятельно.

– Есть!

Пригибаясь, бежим к переднему грузовику. До него метров семьдесят. За тридцать метров приходится шлепнуться в снег и дальше ползти, здорово мешает винтовка, но не бросать же ее в такой обстановке. Навстречу нам также ползком, прикрываясь складкой местности, двое тащат третьего. Встречаемся метрах в пятнадцати от заднего колеса орудия.

– Еще кто-нибудь там есть?

– Нет. Нас двое осталось, да вот, Пятаков, тяжелый.

Отвечает только один, второй, азиатской наружности, с залитой кровью правой стороной лица, молчит.

– Тащите его дальше. И товарища своего перевязать не забудь.

А я решаю вытащить пушку, она вроде не пострадала. Самое опасное – снять сцепку с крюка. Для этого надо приподняться где-то на метр и откинуть защелку. Остальные в этот момент должны толкнуть орудие вперед, а затем после поднятия сцепки назад. На всю операцию нужно секунд пять, но на эти секунды надо вылезти из укрытия. А если фрицы из пушки пальнут… Я смотрю на лежащих у орудия сослуживцев. Нет, похоже, лучше самому. Подползаю к крюку, выжидаю секунд десять и, быстро подхватившись, пытаюсь откинуть защелку. Она идет туго, а время летит быстро. Немецкая пуля с резким хрустом врезается в борт грузовика. Падаю обратно. Дзинь, пи-иу! Еще одна попадает в сцепку и с визгом рикошетирует. Метко бьют, сволочи! «А пулемета-то у них нет», – вертится в голове.

– Мужики, давай вперед. Толкай!

Толкать лежа не очень удобно, но вот колеса чуть шевельнулись. Ложусь на спину и двумя ногами толкаю сцепку вверх. Есть, поднялась! Несколько пуль дырявят брезент орудия, рикошетируют от металла или просто пролетают мимо. Немецкая пушка молчит, а пулемета у них точно нет.

– Давай назад!

Назад, под горку, орудие идет легче. Убедившись в бесполезности своей стрельбы, фрицы затихают. Через несколько минут можно приподняться, а у первого грузовика встать в полный рост.

– Есть связь, сержант!

Прежде чем взять гарнитуру, спрашиваю:

– Кто?

– Комполка, – шепчет связист.

А чего шептать? Пока тангента не нажата, нас никто не услышит, радиостанция-то симплексная. Прижимаю черный эбонитовый наушник к уху, а тангенту нажать не успеваю.

– Александров! Александров, ты чего молчишь! Прием!

– Товарищ майор, лейтенант Александров убит. Прием.

– А ты кто такой? – удивляется наушник.

Я представляюсь.

– А этот, как его? Взводный где?

– Тоже убит. Товарищ майор, батарея попала в засаду в районе Водяного. Точнее сказать не могу, карта у комбата осталась. Потери: восемнадцать убитых, двое раненых, один тяжело, одно орудие, две машины. Прошу помощи.

Всего в двух машинах было двадцать один человек: два расчета по восемь, комбат, взводный, дальномерщик, два водителя. Выжило трое. Что-то сейчас комполка скажет, боюсь, что неласковое.

– Где противник?

– За гребнем. От нас метров триста-четыреста. Одно орудие с пехотным прикрытием.

– Одно орудие? – переспрашивает наушник. – Значит так, слушай приказ! Выкатить орудия на гребень и длинными очередями снести там все на…

Несколько мгновений я не могу ничего понять. Зачем на гребень лезть? Это фрицы нас оттуда моментально снесут. Какими длинными очередями? И тут до меня доходит – да он же пьяный! С трудом удержался от того, чтобы швырнуть гарнитуру связисту. Отдал аккуратно, незачем имущество портить, может, еще пригодится.

– Выруби эту шарманку на хрен!

Выкручиваться придется самим.

– Ерофеев, как там фрицы?

– Пока тихо сидят.

Надо бы самому взглянуть. Вытаскиваю из грузовика трофейную блузу, выворачиваю белой стороной вверх и натягиваю на ватник. Теперь на белом фоне не так выделяться буду. Но тут меня опять позвал связист.

– Кто?

– Замполит.

Час от часу не легче, сейчас еще этот политику партии мне разъяснять будет.

– На связи, товарищ майор. Прием.

– Что дальше делать думаешь, сынок?

От такого обращения я малость обалдел, по возрасту я вроде даже постарше его буду. Потом до меня дошло, что из всех полковых сержантов только я один бугай на пятом десятке, а большинство остальных вполне замполиту в сыновья годятся. Однако время идет, надо принимать решение.

– Дождусь темноты и по одному выведу орудия назад в безопасное место. Прием.

– Дождись и выведи. Только не назад, а вперед. Назад тебе сейчас лучше не возвращаться, поверь мне.

– Понял, товарищ майор. Связь кончаю.

– Удачи тебе, сынок.

Гарнитуру я вернул связисту, а сам направился к Ерофееву. Подползаю к Кольке и пытаюсь, глядя в бинокль, отыскать фрицевскую позицию. Полевой бинокль шестикратного увеличения с сеткой на линзах, в латунном корпусе, выкрашенном черной краской, на коричневом кожаном ремешке, достался мне от Угрюмова. Шарю взглядом по небольшим снежным холмикам и ничего не вижу.

– Колька, ты их видишь?

– Вижу.

– Где?

– Во-он бугорок…

– Какой бугорок? Их здесь до черта.

– Вон, с кустиком.

Бугорок с торчащими из снега прутьями я отыскал, а фрицев нет.

– И где?

– Чуть левее…

Наконец до меня доходит, что темное пятно – это дульный тормоз. Дальше виден выкрашенный белой краской ствол, а вон и край щита торчит. Хорошо замаскировались, гады. И никакого движения. И пулемета у них нет.

Скатываюсь вниз и подхожу к Аникушину с Илизаровым.

– Ну что? Будем темноты ждать?

– Зачем? – удивляет меня ефрейтор. – Фрицы, думаю, уже сбежали.

– ?!

– Сам посуди. По второму грузовику они какими стреляли?

– Бронебойными.

– Вот. А почему бронебойными?

– У них осколочные закончились! – догадался я.

Смотрю на брошенный немецкий тягач, и вся картина сразу складывается. Тягач сломался, расчет откатил пушку с дороги, дождался первой же русской колонны, которой на свою беду оказалась наша батарея, и выпустил по ней все, что у него осталось. Будь у них еще хоть один снаряд, орудие мы бы просто так не откатили. А они свою задачу выполнили и ушли, минут десять тому, попробуй догони.

– Проверить надо.

– Надо, – соглашается Аникушин.

– Кто пойдет?

Может, не все немцы ушли. И патроны винтовочные у них наверняка остались.

– Я пойду, – вызывается Илизаров.

Берет свой ППШ и, проваливаясь, медленно идет по заснеженному полю. Все напряженно следят за его фигурой. Сто метров, еще сто. На третьей сотне становится ясно, что фрицев и след простыл.

– Приготовиться к маршу!

Расчеты переводят орудия в походное положение, убирают снаряды в кузов. Уцелевшую пушку первого взвода цепляем к первой машине. Надеюсь, у «шевроле» хватит лошадиных сил утащить сразу две. Возвращается Илизаров.

– Прицел и замок сняли. Потом по балочке ушли. Я им гранату в казенник сунул, в ствол не влезла.

– По машинам!

А раненый из первого взвода – Пятаков, умер. Его, как других погибших из первого взвода, мы так и не похоронили. Не было времени, поставленную задачу надо выполнять.

Глава 6

В тот день до цели мы так и не добрались. Со вторым орудием скорость движения упала до десяти-пятнадцати километров в час. Полный привод не спасал, приходилось выбираться и выталкивать автопоезд из очередной снежно-ледяной лужи. А потом «шевроле» встал. Причем довольно удачно – прямо посреди населенного пункта. Степаныч со вторым водителем, матерясь, начали ковыряться в моторе, подсвечивая себе переноской.

– Надолго?

– Похоже, да.

Температура чуть ниже нуля, а ветер сырой, пронизывающий. На железе выступает вода, чтобы через минуту превратиться в ледяную корку. Упаси господи, в такую погоду с металлом дело иметь, не завидую я нашим шоферам.

– Может, помочь?

– Лучше иди, не мешай.

Постояв возле них еще минуты три и убедившись, что быстро возобновить движение не получится, я подошел к заднему борту.

– Слазь, славяне. Ночевать здесь будем.

Укрывавшийся от ветра под тентом народ посыпался на землю, точнее, на снег. Орудия и неисправный автомобиль откатили к ближайшему дому. Второй «шевроле» съехал с дороги сам.

– Эй, есть кто живой?

Аникушин забарабанил кулаками в дверь. Минуты через три-четыре дверь открылась и на пороге появился лысый дедок, кутавшийся в какое-то тряпье.

– Здорово, дед. Еще кто-нибудь на хуторе есть?

– Из военных?

– Ну не гражданских же! Естественно, военных.

– Не, никого. Вы одни.

– А переночевать пустишь?

Дед молча посторонился, пропуская нас в дом, особенной радости от появления постояльцев он не выразил. Настроение его несколько улучшилось, когда солдаты поделились сухим пайком с ним, с его старухой и тремя детишками, судя по возрасту – внучатами. Где их родители, я спрашивать не стал.

Все уже стали понемногу засыпать, когда по улице не спеша прогрохотало что-то гусеничное. Никто даже не дернулся, только поворчали, что «мазута уснуть не дает». Лязг гусениц затих у нашей машины, потом дизель взревел, танк чуть продвинулся вперед и заглох – танкисты тоже решили переночевать здесь. Видимо, отставший танк из той же бригады, в которую направлялись мы. Когда вернулись водители, я уже не услышал, забылся в тяжелом сне.

Разбудил меня рев танкового дизеля. И не меня одного. Приподнявшись, Аникушин взглянул в окно. Тьма уже отступила, пора и нам вставать, но я оттягивал последние мгновения перед неизбежным подъемом. Танк залязгал гусеницами, и вдруг… Бах! Выстрел из пушки! Все замерли. Буквально тут же донесся звук, как будто кто-то ударил по земле гигантской кувалдой. Именно так бьет по мерзлой земле бронебойная «болванка».

– Немцы!!!

Сонное царство тут же сменилось лихорадочной суетой.

– Степаныч, машина готова?!

– Готова!

– Заводи! Батарея к бою!

Мы выскочили из дома в несколько секунд, благо спали не раздеваясь. Из-за крайнего дома показалась корма «тридцатьчетверки», замерла. Бах! И тут же дернулась назад. Ответный снаряд, выбив из угла дома какие-то палки, прошел впритирку с танковой башней. Хороший у фрицев наводчик. Счастливо избежавший попадания танк развернулся, объехал дом и высунулся с другой стороны. Я тоже обежал наш дом и высунулся из-за угла, чтобы оценить обстановку. Три немецкие самоходки пятились задом от хутора. Именно с ними и перестреливалась «тридцатьчетверка», но в постепенно разгоняемой рассветом мгле, меняющей силуэты и расстояния, обе стороны пока мазали. Чуть дальше виднелось что-то еще: то ли грузовики, то ли бронетранспортеры, не разобрать.

Бах! Выстрелила танковая пушка. Трассер достал одну из «штуг», и она замерла. Банг! Немецкий снаряд срикошетировал от лобовой брони нашего танка, когда он уже двинулся назад. Рывком проскочив несколько метров и укрывшись за домом, танк замер. Дизель продолжал молотить на холостых оборотах, но сам танк оставался неподвижным. Я подбежал к танку, вскарабкался на броню и постучал по башенному люку.

– Эй, танкеры, вы там живы?

Снаряд броню не пробил, но даже в этом случае приложить их должно было очень хорошо. Секунд пятнадцать ничего происходило, потом дизель заглох, люк откинулся, и в нем показалась чумазая голова в черном ребристом шлеме.

– Га?!

Говорил танкист неестественно громко, почти кричал. Я тоже почти кричал, чтобы он меня услышал.

– Живы, говорю?

– Ага!

– Ты уходить отсюда будешь?

– Ни, тут воювати буду. Солярки майже зовсим немае.

Понятно, идея прицепить третью пушку к танку потерпела фиаско.

– А снаряды?

– Трохи е.

– С бригадой связаться пробовал?

– Нема звязку.

– Ладно, понял.

Я спрыгнул с танка и побежал к своим, там меня уже ждали.

– Ну, что? – поинтересовался Илизаров.

– Три «артштурма». То ли третьи, то ли четвертые, не разобрал, «свинорылые». Около роты мотопехоты. Одну самоходку фрицы потеряли, остальные отошли. Похоже, передовой отряд. Танкисты остаются, у них в баках почти сухо. Связи с бригадой нет.

– Сейчас остальные подтянутся, – предположил Аникушин, – артиллерию подвезут и…

– Ты лучше скажи, что делать будем? – прервал его я.

– Я остаюсь, – неожиданно заявил Илизаров. – Возьму двух добровольцев и третью пушку, с ней вы все равно далеко не уйдете. А вы уходите, мы с танкистами их здесь придержим.

Признаться, я испытал облегчение. Решение бросить одно из орудий и спасать остальные было первым, которое пришло в голову. Но за оставленную без боя пушку по головке не погладят, значит, кто-то должен остаться с ней.

– Где встать думаешь?

– Там, за сараем.

– Где???

Длинный сарай непонятного назначения находился за пределами хутора на другой стороне глубокого оврага. Этот же овраг ограничивал маневр немецкого левого фланга, а обход справа вынуждал их сделать приличный крюк и приводил к большой потере времени. К тому же именно в том направлении находилась наша бригада, до которой мы так и не смогли добраться. Учитывая господство в воздухе немецкой авиации, не знать о ней немцы не могли. Поэтому наиболее вероятным направлением второй атаки было такое же, как и первой. Собрав против одной «тридцатьчетверки» пять-шесть своих самоходок, немцы могли рассчитывать на ее быстрое уничтожение. С пятисот метров все может решить одно попадание, второй раз танкистам вряд ли так повезет. А мы им помочь мало чем могли – для сорок третьего года бронепробиваемость снарядов 61-К была явно недостаточной. По крайней мере, «штурмгешютц» нам в лоб не взять. Выбранная Илизаровым позиция позволяла обстрелять немецкую бронетехнику в борт, причем под углом почти в девяносто градусов, тут у нас был шанс.

– За сараем, – повторил Илизаров.

Говорил он спокойно, как будто речь шла о выборе места для воскресного пикника. Эту спокойную решимость я за ним и раньше замечал, но его неожиданно проявившаяся готовность в любой момент, без каких-либо внешних эмоций, пойти хоть на смерть, хоть к черту в зубы пугала и восхищала одновременно. Так как было у этой позиции два существенных недостатка: по оврагу немецкая пехота могла незамеченной подойти вплотную, а двести метров чистого поля до первых строений хутора не оставляли шансов дойти до них живыми.

– Хорошо, – согласился я, хотя Илизарову мое согласие было до лампочки, он уже все решил сам. – Минут десять-пятнадцать-двадцать у нас еще есть. Пушку откатите вручную, нечего фрицев грузовиком дразнить. Снарядов сколько возьмешь?

– Два ящика бронебойных, два осколочных. Думаю, хватит.

– Ищи добровольцев и действуй. Я с танкерами договорюсь, вы начнете, они вас поддержат. Аникушин, готовь остальных к маршу.

Я второй раз подбежал к танку и взобрался на него. На этот раз башенный люк был открыт, а один из танкистов лежал у угла дома – наблюдал за немцами.

– Эй!

– Га?! – откликнулся командир танка.

– Тебя как звать?

– Мыкола.

– Слушай, Мыкола, мы во-он там, за сараем сейчас пушку поставим. Как немцы на полкилометра подойдут, она им во фланг начнет, а как они к ней повернутся – ты сразу подключайся.

– Зрозумив, не дурний.

Я уже собрался спрыгнуть с танка, но тут танкист остановил меня:

– Стий. Я тоби адресу напишу. Як Фастив звильнят, ти моим батькам повидомь, що син их, лейтенант Кулиш, в бою впав… Ну ти зрозумив.

Лейтенант! А я с ним как…

– Понял, товарищ лейтенант, пишите.

Пока он карябал строчки карандашом по мятой бумажке, захватанной грязными пальцами, я посмотрел, как идут дела у наших. Грузовики уже развернулись, и расчеты цепляли к ним орудия. Третьего видно не было – скрылось за строениями.

– Тримай.

Лейтенант протянул мне бумажку. Я, не читая, аккуратно сложил ее и положил в нагрудный карман гимнастерки.

– Прощай, лейтенант.

– Удачи тоби.

Едва я добежал до переднего «шевроле» и вскочил на подножку, наша куцая колонна тронулась. На окраине хутора притормозили. Из кузова достали ящики со снарядами и потащили их к сараю. Стоя у грузовика, я хорошо видел, как опустилась на грунт пушка, и неузнаваемые с такого расстояния артиллеристы начали снимать с нее брезент. Видел, как подтащившие к орудию ящики со снарядами задержались на несколько секунд, видимо, прощаясь, и быстро рванули обратно.

Когда они пробегали мимо меня, я пытался определить, кого не хватает, кто остался у спрятанной за сараем пушкой. Не получилось. Внутри меня вдруг что-то произошло, ощущение было таким, будто распрямилась мощная пружина, разом сбросившая сжимавший ее тяжкий груз. На душе вдруг стало легко и свободно. Я понял, что произошло – ушел страх, я больше ничего не боялся. Последним бежал Аникушин.

– Поехали!

Он хотел проскочить мимо меня к заднему грузовику, но я прихватил его за плечо.

– Не спеши. На, держи, – я сунул ему в руки снятый с шеи бинокль, – тебе он нужнее будет.

– Чего?

– Того. Я остаюсь. Молчи, – оборвал я его, заметив, что хочет открыть рот, – молчи и слушай. Ты дорогу обратно помнишь?

– Помню.

– Забудь ее. На главные дороги не суйся. Уходи второстепенными на Лозовую. И никто с тебя не спросит, некому будет спрашивать. А спросят – вали все на меня. Скажи, что я приказал. Ты все понял?

– Да ничего я не понял. Какого…

– Времени для дискуссий нет. Не понял так не понял. Главное, до Лозовой доберись. Хочешь, я тебе письменный приказ напишу?

– Твоим приказом только в сор…

Ба-бах! Гаубичный снаряд лег близким недолетом перед хутором. Немецкая артиллерия начала пристрелку.

– Все, давай!

Я толкнул ефрейтора к переднему грузовику.

– Стой! На, возьми. Командир танка просил родителям сообщить после освобождения Фастова. Адрес и фамилия там должны быть. Давай бегом, фрицы ждать не.

Ба-бах! Перелет. Я дождался, когда мимо меня проедет второй грузовик со скачущей на неровностях пушкой, и, загребая ногами снежное месиво, побежал к сараю, поддергивая съезжающую с плеча винтовку.

Илизаров из-за угла наблюдал за немцами. Уцелевший из первого взвода, тот, что вытаскивал раненого Пятакова, я никак не мог вспомнить его фамилию, и первый номер из расчета Илизарова, худенький, похожий на подростка красноармеец Денисов, торопливо набивали обоймы патронами. Мое появление у орудия встретили без удивления, Илизаров спросил только:

– А ты зачем?

– Затем же, зачем и вы. Должен же вам кто-то патроны подносить.

С этой позиции подбитый «артштурм» был хорошо виден. Внешне машина не имела никаких повреждений, люки были закрыты, но с первого взгляда было понятно, что машина мертвая. И машина, и экипаж. Я взял пустую обойму, вытащил из ящика черноголовый патрон и занялся делом.

Тем временем артобстрел хутора прекратился, выпустив десятка два снарядов, немецкая артиллерия замолчала. За танкистов я не волновался, их танку страшно только прямое попадание или совсем уже близкое накрытие, а вероятность такого случая при этой плотности огня нулевая. Хотя всякое бывает.

– К бою! – скомандовал Илизаров, и расчет занял свои места.

Пауза затягивалась.

– Чего-то фрицы время тянут. Глянь за угол, – обратился он ко мне, – когда пойдут – предупредишь. И смотри, вдруг пехота по оврагу подберется.

Я хотел взять винтовку, но Илизаров протянул мне свой ППШ. От угла в овраг вел довольно крутой спуск, натоптанный хуторянами, добиравшимися сюда пешком. После вчерашней оттепели его прихватило морозцем. Я уже собирался выглянуть за угол…

– Граната!!!

Инстинкт бросил меня на землю, и я, не удержавшись на краю спуска, съехал на дно оврага. Граната рванула в тот момент, когда я достиг нижней точки. Бах! Подхватившись, я рванул наверх. А там уже зачастил ППШ Денисова, застучали винтовки. Я уже достиг половины склона, как. Бах! Бах! Еще две гранаты. Не удержавшись, я съехал на животе обратно. Наверху стало тихо. Неужели все? Стараясь не шуметь, я медленно взвел затвор ППШ и взял на прицел край склона – первого, кто высунется, срежу, и будь, что будет. В плен попасть я не боялся – озверевшие после Сталинграда фрицы, что из СС, что из вермахта, в этих боях в плен никого не брали.

Сверху дважды коротко простучал МП и бухнула винтовка. Раненых добивают или просто страхуются. Подумав, я сдвинулся правее под крутой склон.

– Гыр-гыр-гыр-быр.

Пш-ш-шш, пш-ш-ш-ш, – ушли в небо две зеленые ракеты. Похоже, это и было сигналом к началу атаки – шум нескольких моторов я услышал довольно отчетливо. Наша возня у сарая не осталась незамеченной, и прежде чем переть в лоб, фрицы решили подстраховаться с фланга. Умные, сволочи!

– Быр-гыр-гыр-быр.

И у сарая все стихло. Неужели ушли? Поставив автомат на предохранитель, я начал осторожно ползти вверх по склону. Через минуту я получил возможность выглянуть из оврага. Илизаров так и остался сидеть в кресле второго номера, остальных не видно, остались с другой стороны орудия. А немцы? Вот они! Семеро. Пригибаясь, крадутся к хутору. У одного пулемет, остальные с винтовками. Нет, вон у среднего МП в руках, со спины плохо видно, еще у одного винтовка за спиной, а в руках, похоже, автомат Денисова. На всех почти такие же белые анораки, как и на мне, только у меня штаны черные, ватные, а у них такие же белые, как и блузы.

Стрелять из такого неустойчивого положения я не рискнул, отдача могла сбросить обратно на дно. Подполз к орудию, пристроился за колесом, снял ППШ с предохранителя, перекинул целик на двести метров и взял на прицел пулеметчика, решил, что он самый опасный. Немцы уже прошли еще полсотни метров, опасности сзади они не ждали, ведь здесь они все подчистили. Палец лег на спуск, и тут меня как молнией пронзило. Танкисты! Они ведь ничего не знают и будут ждать нашего огня. Подпустят фрицев слишком близко и… Что делать? Что делать? Голова была ясная, и мысли летели, обгоняя друг друга, но решения не находилось – одному из пушки не выстрелить.

Идиот! Неужели все так просто! Подползаю к ногам Илизарова. Так и есть, Денисов и заряжающий лежат около орудия. Труп заряжающего сильно обезображен – попал под разрыв гранаты, снег вокруг покраснел. Его карабином и моей винтовкой фрицы побрезговали, только сняли затворы. А орудие не тронули – зачем трофей портить? Прикрываясь орудием, я и стащил сержанта с сиденья. Труп еще не успел окоченеть. Еще пять минут назад он был живым, все они были живы, а сейчас остался только я. Нащупал в кармане индпакет, рванул зубами упаковку и начал бинтом приматывать педаль к платформе. Пружина у педали тугая, получается не сразу. Так, теперь магазин. Первая обойма вставлена, но патрон не дослан. А фрицы уже скрылись за домами.

Поворачиваю рукоятку первого заряжания и вставляю в магазин вторую обойму бронебойных. Теперь проверить установки прицела. Дальность – шестьсот, скорость – пять, курсовой угол – девяносто. Так и есть, мужики выставили их заранее.

А вот и «артштурмы». Одна, две… пять. Теперь надо действовать быстро. Плюхаюсь в кресло Илизарова и подвожу прицел под гусеницы ближайшей самоходки. До нее метров четыреста. Нет, пожалуй, четыреста пятьдесят. На корме «артштурма» привязаны какие-то ящики. Теперь обратно на правую сторону, в кресло первого номера. Навожу прицел на передний срез силуэта. Черт! То ли пушка стоит криво, то ли местность снижается – прицел задирается. Однако исправлять наводку уже поздно. Дожидаюсь, пока прицел окажется на середине силуэта, и сам себе командую:

– Огонь!

Г-г-гах! Попал! Две характерных вспышки трассеров явно указывают на это. Хоть и первый раз стреляю, но при таком темпе стрельбы трехпатронную очередь мне удается отсечь без труда. Перевожу прицел чуть левее. Г-г-гах! Выше! А меня заметили – самоходка начинает поворачивать в мою сторону. Про танк они, конечно, помнят, но, когда тебе в борт лупят бронебойными, рефлекс заставляет повернуться к опасности наиболее защищенной стороной. Навожу орудие на следующую. Здесь прицел оказывается заниженным. Плевать! Г-г-гах! Есть попадание! Вспышка трассера возникает в кормовой части, и самоходка, споткнувшись, замирает. Все, десятый снаряд остался на линии досылания, но пока в магазине не окажется следующая обойма, выстрела не будет.

И тут ко мне вернулся страх. Зенитный визир – это не прицел прямой наводки. У него отсутствует увеличение, зато он имеет широкое поле зрения, чтобы наводчики не теряли из вида скоростную и маневренную воздушную цель, и быстро переносили огонь с одной цели на другую. А еще визир делает изображение четче и как бы рельефнее. Вот я и увидел впервые то, о чем рассказывал пацанам-призывникам в вагоне – направленный на меня круглый ствол пушки. С четырехсот метров увидел. Четко и рельефно.

В следующее мгновение «артштурм» дергается и полсекунды спустя взрывается – сдетонировал боезапас. Танкисты! Секунду спустя до меня докатывается грохот взрыва. Однако уничтоженная самоходка не единственная, кто обратил на меня внимание. Все, хватит испытывать судьбу! Целую секунду я потратил на то, чтобы прихватить из-под колеса ППШ, и эта секунда чуть не стоила мне жизни. Едва успеваю «рыбкой» уйти по обледеневшему спуску, как сзади гремит взрыв. Чувствую сильный удар в правое бедро, тут же глохну, а скатившись вниз, чувствую, как по ноге потекло что-то липкое и горячее. До кучи приходит мысль, что ППШ я на предохранитель не поставил, а затвор-то был взведен.

Ч-черт, больно-то как! На ногу пока не смотрел. К виду чужой крови как-то привык, а вот к своей… Стиснув зубы, нащупал второй индивидуальный пакет, краем сознания похвалив себя за то, что в свое время его захомячил. Стоп. Надо сначала ногу перетянуть, кровь остановить. Оставил пакет в кармане и снял с себя поясной ремень. Осторожно перевернулся на спину, опираясь на руку сел, и замер – штанина была абсолютно целой. Ни дырочки, ни пятнышка крови. Тронул бедро – больно. Видимо, приложило куском мерзлой земли или льда. Ну да, снаряд-то при взрыве осколки в основном вперед бросает, а я позади него оказался. И ведь было полное ощущение, что кровь по ноге течет. Все-таки иногда хреново хорошее воображение иметь!

Валить, валить надо отсюда, пока фрицы не вернулись. Снял с ремня подсумки с винтовочными обоймами, оставил только флягу – лишняя тяжесть мне сейчас ни к чему – и вернул ремень на место. Перевернулся на живот, встал на четвереньки. Подтянул к себе автомат, поставил, наконец, ППШ на предохранитель и, опираясь на него, встал на левое колено. Левой рукой оперся на колено, правой на ствол автомата. Собрался с духом. Рывок! Боль прострелила мозг, но удержался, удержался, балансируя на левой ноге и автомате одновременно, не упал. А дальше? Мелькнула мысль бросить ППШ к чертовой матери, опереться на него нельзя, слишком короткий, а таскать с собой лишнюю тяжесть… Вместо этого максимально подтянул под себя правую ногу и, оттолкнувшись от земли автоматом, выпрямился, прихватив оружие за ствол. Аж в глазах потемнело, а из-под шапки хлынул холодный пот.

Несколько секунд постоял, приходя в себя. Оружие повесил на шею, тяжелый, зараза! Натянул капюшон на голову. Обзор ухудшился, но теперь есть шанс на расстоянии сойти за какого-нибудь раненого фрица, от которого я сейчас отличаюсь только черными штанами. А ППШ? Ну и что? Прихватили же они автомат Денисова, вот и у меня «трофейный». Может, они мне еще и помощь окажут? Ага. Пусть только поближе подойдут, сволочи, а там я и сам им помогу. Так помогу, что им никакая помощь больше никогда не потребуется. Диск у ППШ полный. Ну пусть Илизаров не до конца его набил, но на шесть десятков патронов я могу рассчитывать. Если одиночными, то на три-пять минут хватит.

Я прислушался, стрельба наверху уже стихла, доносился только шум моторов немецкой техники. При таком превосходстве немцев продержаться долго танкисты в принципе не могли. Надеюсь, что кто-нибудь из них все-таки выжил. Остальным – вечная память. Все, пора, пока обо мне не вспомнили. Правую руку на приклад, левую на кожух ствола, так лучше балансировать. Зубы сжал, на правую ногу чуть оперся, левой – р-раз, правую подтянул. Левой – р-раз, правую подтянул. Левой, правой, левой, правой. Снег, проклятый, почистить не догадались. Левой, правой, левой, правой. Йо-о-о-у! Кочку под снегом не заметил. Не могли асфальт положить. Куда только местный губернатор смотрит? Левой, правой, левой, правой.

Первую сотню метров преодолел минут за десять, а вымотался, как после десятикилометрового кросса. Здесь фрицы поднялись наверх, вон их следы. Оглянуться не было сил. Постоял? Отдохнул? Вперед! Первые шаги дались с большим трудом, а потом вроде притерпелся к боли. Левой, правой, левой, правой. Прошедшее здесь отделение фрицев протоптало дорожку, которой я и воспользовался. Никто меня не преследовал. Со второго захода мне удалось преодолеть еще метров триста, а может, и больше. Здесь я окончательно лишился сил и привалился спиной к крутому склону. Вроде стоишь, а вроде и нет, даже левую ногу удалось расслабить. Снял с ППШ тяжелый кругляш, выключил предохранитель, нажал на спуск – автомат послушно лязгнул затвором – и вернул диск на место. Глотнул воды из фляги, она показалась мне ледяной. Так и провел минут тридцать, а может, сорок.

Отрыв от земли прошел намного проще, чем предыдущий, значит, ничего серьезного – просто ушиб. Сейчас бы отлежаться, компрессик холодный приложить… Р-раз, два, левой, правой. Постепенно втянулся, скорость увеличилась, но тут я понял, что овраг ведет не туда, куда мне надо – на северо-запад, а мне нужно на северо-восток. Однако вылезть наверх не рискнул, немцы могли быть где-то рядом. Так и шел, пока овраг не закончился. Дальше была еще скованная льдом речка. Повернул направо и, прикрываясь обрывистым берегом, двинулся почти в нужном направлении.

Следующие два километра я преодолевал около часа, вполне приличная, с учетом моего состояния и состояния дороги, скорость. Дальше речка поворачивала куда-то к югу, но были видны мостик через нее и проходящая через него дорога. За мостом чернел брошенный грузовик. Подумав, что по полю мне все равно далеко не уйти, я решил воспользоваться дорогой. Грузовиком оказался наш ЗиС, судя по ржавчине, разукомплектованности и занесенности снегом, стоящий здесь еще с сорок первого года. Значит, это не та дорога, по которой мы ехали, – там никаких грузовиков у моста не было. Или был, да я в темноте не заметил?

Едва отойдя от грузовика, я осознал свою ошибку – со спины послышался шум моторов. Придурок! Кто же днем по дорогам ходит? Днем по ним фрицы ездят, а ночью они спят, вот тогда и надо высовываться. Торопливо дошкандыбав до ЗиСа, быстро забился в щель, ограниченную снегом снизу и кузовом сверху. Спрятался почти весь, дальше не пустила рама. Колонна приближалась. В щель между рамой и кузовом я отлично видел идущую впереди «тройку» и голову танкиста, торчащую из люка командирской башенки. Что меня удивило – немец был в черной пилотке, с надетыми поверх нее здоровенными наушниками. Да, да, не в шлеме, а именно в пилотке, да еще и зимой! У них в танке что, нет ни единого угла, о который можно треснуться головой?

Танк прорычал мимо, обдав меня вонью сгоревшего бензина. А дальше пошли другие танки, еще танки, бронетранспортеры, полугусеничные артиллерийские тягачи, грузовики, цистерны с горючим, в конце опять танки. Они проходили буквально в четырех-пяти метрах от меня. Долго проходили. Одних танков я насчитал почти три десятка – танковый батальон, хоть и неполный. Когда колонна прошла, решил остаться на месте – в любой момент могла появиться другая, а иных укрытий впереди не было. Возвращаться назад, и терять с таким трудом пройденные метры было жутко обидно. До вечера мимо меня прошли еще три колонны. Одна артиллерийская часть со стопятимиллиметровыми гаубицами и две тыловые колонны, сопровождаемые броневиками.

Когда стемнело, я выжидал еще около двух часов. На большее терпения не хватило – голод и жажда гнали меня вперед, ничего съестного у меня с собой изначально не было, а воды во фляге буквально на дне, и кончилась она до обидного быстро. Казалось бы, снега вокруг навалом, речка рядом, а попробуй добудь водички через толстый, намороженный за зиму слой льда, не имея никаких инструментов.

Убедившись, что с наступлением темноты движение прекратилось, я двинулся по дороге. Отдых пошел ноге на пользу, и двигался я уже довольно бодро. Через полкилометра меня догнал шум моторов. Еще одна колонна! Оглянувшись, я увидел плавающий по дороге тусклый свет фар. Перевалившись через снежный гребень у дороги, замер. Фары со светомаскировочными заслонками дают очень маленькое пятно света на самой дороге, поэтому был хороший шанс, что лежащего на обочине человека в маскировочном анораке не заметят, а если и заметят, то примут за труп. Колонна приближалась, вой моторов становился все громче. Я натянул капюшон на голову, а когда первая машина поравнялась со мной, нервы не выдержали, и я взвел затвор, рискуя выдать себя движением. К моему счастью, по сторонам немцы не смотрели, а предписанная уставом дистанция не позволяла увидеть меня водителю следующей машины. Так и лежал, пока не проехали все, благо колонна была небольшая.

Когда затих мотор последней машины, я, предварительно оглядевшись, выбрался обратно на дорогу, снял затвор автомата с боевого взвода и плюнул вслед фрицам.

– Разъездились тут, сволочи!

Дул влажный пронизывающий ветер. Если бы не трофейная накидка, он выдул бы из меня остатки тепла, и я окончательно дал дуба. А так завязал шнурки на рукавах, капюшоне и талии, и шагай себе. Несмотря на ночь и отсутствие луны, полной темноты не было. Видимо, лунный свет пробивался все-таки сквозь облачность, да и не успевший почернеть снег тоже накидывал с десяток дополнительных люксов. В этом неверном освещении темное пятно с левой стороны дороги я увидел, только когда приблизился к нему метров на сорок. При ближайшем рассмотрении это оказался легкий вездеход, видимо «виллис». Точнее сказать было нельзя – машина была разворочена прямым попаданием фугасного снаряда приличного калибра. «Четверка» сработала, или тот же «артштурм», решил я. Судя по положению машины, для ехавших в ней встреча с немцами была неожиданной, а гибель мгновенной.

Я уже хотел бы продолжить путь дальше, но заметил лежащий за машиной труп. Погибший в своем белом командирском полушубке был почти незаметен на фоне снега. Выдали его чернеющие на белом сапоги. Лезть через снежный бруствер не хотелось, но мысль, что у погибшего командира может быть фляга с водой, а то и водкой, послужила причиной к действию. Фляги у убитого не оказалось. На ремне была кобура ТТ, через плечо – командирская сумка. Спина разворочена крупным осколком. Видимо, успел выскочить, но тут же получил осколок в спину. Умер не сразу – успел перебраться через снежный вал, где и остался лежать, пока я его не нашел.

Пошарил в сумке, какие-то бумаги, тряпка, вроде мыло, пачка сигарет. Красиво жил командир по местным меркам, сигареты курил, а пачки галет в сумку положить не догадался. Обидно. Надо бы документы прихватить, может, удастся сообщить родственникам. Перевернул труп и полез за отворот полушубка. Ух ты! Воротник гимнастерки – стойка. Просунул руку дальше, так и есть – погоны. Откуда же ты тут взялся такой красивый в форме нового образца? В штабе корпуса все еще старую форму донашивают, даже сам комкор. Это я точно знаю. Значит, эти были из штаба армии или фронта. Скорее фронта, а может, чем черт не шутит, и из Москвы. Это объясняет и наличие сигарет, которых в нашем полку отродясь не было. Удостоверение оказалось в левом нагрудном кармане. Сумку тоже решил взять с собой – вдруг там что-нибудь важное, при дневном свете посмотрю – решу.

Вытащил из кобуры ТТ, а из ТТ – магазин. Хотел взять с собой, но передумал – от ППШ толку больше при том же патроне. Правда заранее неизвестно, удастся ли доснарядить диск, но будем надеяться, что удастся. Пистолет улетел в сугроб. Выщелкнул патроны из магазина ТТ и отправил его на противоположную сторону дороги. Спустя минуту туда же отправился запасной магазин, также лишенный всех патронов. Ни себе, ни людям. Зато разжился шестнадцатью дополнительными патронами. С сумкой пришлось повозиться, мало того что она висела на ремне, так еще имела и плечевой ремень. Удостоверение убитого командира положил в сумку, повесил ее на плечо под анорак, перевалился через снежный вал и зашагал дальше.

В ту ночь я преодолел километров десять-двенадцать, точно сказать не могу. Устал смертельно, и когда на дороге появился второй по счету хутор, решил остановиться на дневку именно здесь. Идти дальше не мог, и жрать хотелось уж больно сильно. Если повезет, то, может, и удастся отлежаться здесь пару дней. Долго прислушивался к ночной темноте хутора, но она встречала меня полной тишиной. Немцы народ дисциплинированный, на ночь обязательно часовых выставят, парный патруль по улице пустят. Солдаты обязательно нашумят, они не призраки – бесшумно двигаться не умеют, амуниция обязательно звякнет. Окончательно убедился в отсутствии немцев, когда где-то залился лаем хуторской кабысдох. Меня почуял? Нет, вряд ли, за время оккупации у него на людей с оружием должна выработаться совсем другая реакция – сидеть и не высовываться. А этот жив, значит, сию собачью мудрость знает прекрасно. А раз лает, значит, немцев на хуторе нет, те бы его за помеху ночному сну в ту же секунду сократили.

Первый дом встретил меня пустыми глазницами окон и криво висящей на одной петле входной дверью, он оказался нежилым. Во второй дом я соваться не стал. Заходить туда – шаг вполне очевидный не только для меня, но и немцев, которые будут разыскивать окруженцев таких же, как я. Поэтому добрался до крайнего дома с восточной стороны хутора, взвел затвор ППШ и негромко постучал в окно, состоящее из трех почти целых кусков стекла. Поначалу никакой реакции. Постучал еще раз, потом еще. Минут через семь скрипнула входная дверь, и на пороге появился, как я смог разобрать в темноте, сухонький дедок в чем-то темном и белеющих из-под верхней одежды кальсонах.

– Здорово, дед. Немцы на хуторе есть?

– Не, никого нету. Наши вчера еще до полудня убёгли, а германцы не задерживаясь проехали. Вот когда тыловики ихние нагрянут, тогда да.

– А ты откуда знаешь?

– Так ведь не в первый раз. Полтора года назад точно так же было. Сначала одни прошли, потом другие приехали. И окруженцы, вроде тебя, тоже месяц еще ходили, в окна стучали, а германцы тыловые их отлавливали.

Похоже, опытный мне попался дедок. И разговорчивый.

– А дверь ночью на стук открывать не боишься?

– На такой не боюсь. Когда так стучат – помощи просить будут. Вот когда в дверь прикладами колотят и выломать ее грозятся, вот тогда да, страшно.

– А мне поможешь?

Дед покосился на ствол автомата.

– Чем смогу.

– Я ногу зашиб, хожу плохо, мне бы дня два-три отлежаться…

– Не, не, не. В дом не пущу. Германцы нагрянут, и тебя, и меня со старухой, и сноху с внучатами, всех повесят. Ты чуть дальше пройди, там амбар ничейный, в нем схоронись. Туда никто не ходит. А я тебе сейчас чего поесть соображу. Голодный, небось?

– Голодный, с позавчерашнего вечера не ел. А дом на окраине по этой причине пустой?

– По этой. Да и не только он, – даже в темноте было заметно, как дед помрачнел. – И людишки на хуторе тоже разные есть. Ладно, жди.

Дед исчез в доме, закрыв, но не заперев дверь. Вернулся быстро, как будто все у него было готово заранее. А может, и вправду заранее подготовился к таким визитам.

Дверь скрипнула, и на пороге появился дед с нашим армейским котелком.

– На, ешь. И вот еще.

Дел сунул мне полбуханки черного хлеба. Хлеб был явно заводской, а не домашней выпечки.

– А это откуда? – спросил я, набивая рот хлебом и цедя через край котелка еще не остывшую болтушку на ржаной муке.

– Хлебопекарня у нас стояла. А как германцы на дороге появились, они еле утечь успели. Все побросали: и готовый хлеб, и то, что в печи, и тесто. А мы разобрали по домам.

– Вояки хреновы.

Мы уже который день на сухарях сидим, а где-то, оказывается, хлебопекарни работают. Куда только их продукция девается?

– Да какие там вояки, – не поддержал меня дед, – наполовину бабы, наполовину нестроевщина, чуть меня помоложе, и лейтенант мордатый. Вот и все войско.

– Слушай, дед, а две машины с пушками на прицепе вчера утром через ваш хутор не проезжали? Пушки на четырех колесах…

– Нет, не проезжали, – дед на секунду задумался, вспоминая. – Точно не проезжали.

Значит, это не та дорога. Или батарее не удалось проскочить. Хотелось бы думать, что первое.

– А водички во флягу не нальешь, лучше горячей.

– Ради тебя одного греть не стану, но чугунок в печи еще не остыл вроде.

На этот раз дед отсутствовал дольше, когда он вернулся, я уже прикончил и хлеб, и болтушку.

– На, держи, – дед протянул мне теплую флягу, которую я тут же спрятал между телогрейкой и гимнастеркой в качестве грелки. – А хлеб весь слопал? Так и знал. Надо было на день что-нибудь оставить. Вот, возьми и радуйся, что у меня сейчас много.

Дед отдал мне еще полбуханки.

– Как тебя зовут-то, дед?

– Евграфычем. Ступай в амбар, следующей ночью я тебе еще чего принесу.

– Спасибо, Евграфыч.

– Бывай, солдат.

Старик забрал котелок, закрыл дверь и лязгнул запором. А я вспомнил, что на радостях, да увидев жратву, автомат даже на предохранитель не поставил.

Минут через пять моего хода я вышел к указанному дедом амбару. Из двух створок ворот уцелела только одна. А в остальном настоящая ловушка: выход только один, стены достаточно еще прочные, чтобы смочь их выломать. Можно попробовать поискать другой выход через чердак, но не в моем состоянии. Однако дневать в снегу и под открытым небом было выше моих сил, здесь хоть от ветра есть защита и старая солома на полу. Я зарылся в кучу прелой соломы. От фляги под ватником разливалось приятное тепло, желудок был полон. Незаметно я провалился в сон.

Разбудил меня шум моторов. Мгновенно очнувшись от сна, какой уж тут сон, я подполз к воротам и осторожно выглянул наружу. Через хутор тянулась колонна немецкой артиллерийской части. Выскакивать из амбара было поздно, передние тягачи уже выходили с моей стороны, и оставалось до них не больше сотни метров. Я бросил взгляд на дорогу и внизу живота мгновенно образовался кусок льда. Евграфыч был прав – в амбар никто из хуторян действительно не заглядывал. До меня. А сейчас от дороги к воротам по снегу тянулась четкая цепочка следов. Моих следов.

Передний тягач, рыча и лязгая, неотвратимо приближался к месту, где я свернул с дороги. Пятьдесят метров, двадцать, десять. Я подтащил к себе ППШ, оттянул затвор и поставил переводчик на автоматический огонь. Как только остановятся – начну первым. Тягач доехал до моих следов, чуть притормозил и… Перевалив через дорожную колдобину, поддал газу. То же самое проделали и остальные. И плевать было фрицам на какие-то там следы, ведущие в старый амбар.

Когда последний тягач отъехал на пару сотен метров, я отвинтил крышку фляги и залпом выдул сразу половину. Потом стер со лба выступивший пот и попытался осмыслить произошедшее. Во-первых, надо быть осторожнее и продумывать каждый шаг, любую мелочь. Во-вторых, передвижение немцев по своим тылам явление абсолютно естественное, и видеть мне их придется, очевидно, неоднократно. Поэтому при каждом их появлении не надо хвататься за автомат, пока нет непосредственной опасности обнаружения. Кстати. Щелк, кланц, диск на место. Что там третье? Ах да, артиллерийский дивизион для моей поимки останавливаться не станет, даже если меня заметят. У него другие задачи, более важные, чем поимка одного русского в своих тылах.

Чтобы успокоиться, решил разобрать доставшуюся мне сумку. Вытянул ремешок и открыл. Так, что тут у нас? Компас? Хорошо. Перочинный нож? Отлично! С шилом, с отверткой, даже с ножницами! И непременный штопор сбоку прилепился. Карта! Я торопливо развернул лист. Оперативная обстановка на девятнадцатое февраля к сегодняшнему дню уже безнадежно устарела – слишком многое изменилось. Затем нашел на карте свое нынешнее место и место вчерашнего боя. Надо было правее брать. А так получалось, что вместо северо-востока двинул почти строго на север. Ладно, теперь при наличии карты ориентироваться будет проще.

Из внутренностей сумки я извлек невзрачные серые корочки. НКВД-СССР УДОСТОВЕРЕНИЕ. Та-ак, интересно. Открываем. Это не то, ага, вот. Оперуполномоченный особ. отд. Откуда? ЮЗФ. И что бы здесь делал оперуполномоченный особого отдела, да еще из штаба Юго-Западного фронта? А вот и ответ – командировочное предписание. Что-то номер части больно знакомый, где-то я его уже видел. Да это же штаб нашего корпуса! Но если он приехал в штаб, то как его сюда занесло? Получается, что ехал он не в штаб, а уже из штаба в сторону фронта. Ехал, ехал, а навстречу немецкие танки.

Водитель бьет по тормозам, сидящий справа впереди успевает выпрыгнуть, водителю мешает рулевая колонка, а у сидящих сзади шансов спастись и вовсе нет. Ладно, эту загадку мне все равно не разгадать. Отложил документы в сторону и продолжил обследование сумки.

Треугольнички с номером полевой почты. Личные письма. Совать в них нос не стал, отложил к документам. Запустил руку в сумку, нащупал какую-то тряпку и потащил ее наружу. Но раньше тряпки из нее вывалилась зеленая сигаретная пачка с иностранной надписью. Я прямо подскочил. Но после внимательного рассмотрения, надписей в черной рамочке «Минздрав предупреждает…» или «Smoking kills» не обнаружилось. Да и весь дизайн пачки был достаточно старомодным, относящимся скорее к первой половине двадцатого века, то есть вполне современным. Черным в оранжевом круге было написано «LUCKY STRIKE», ниже и мельче «It’s toasted». Союзнички, ленд-лиз. Пачка была нераспечатанной. Видимо, попала к особисту случайно и для особого же случая он ее хранил.

Тряпкой оказалось вафельное полотенце. Кроме него нашлись круглая коробка с зубным порошком, целлулоидная мыльница с обмылком, расческа, зубная щетка, опасная бритва, маленький стаканчик, чашечка для взбивания пены и помазок. Мыльно-рыльные я решил оставить себе, а документы и письма надо бы передать куда надо, не то погибший так и будет пропавшим без вести числиться. И те, кто с ним ехал тоже. С другой стороны, таскать с собой такую телегу. Позже придумаю что-нибудь. Я запихал все, кроме писем и документов, обратно в сумку. Надо бы ногу посмотреть.

Осмотр ничего нового не принес. Огромный иссиня-черный синяк, по краям просто синий с желтоватым ободком. Лечение: покой и теплые компрессы. Где их только взять? Зря мерз, снимая штаны и сапог с правой ноги. Едва успел сапог натянуть, как опять послышался шум моторов. На этот раз немцы задержались на хуторе. Из открытых ворот было видно, как фигуры в мышастых шинелях несколько раз мелькнули во дворах крайних домов, в том числе и во дворе Евграфыча. Через полчаса, по моим внутренним часам, колонна вытянулась из хутора. Штаб какой-то в сопровождении тяжелых броневиков. По крайней мере, колонна состояла в основном из автобусов, легковушек и утыканных антеннами грузовиков. Ее проезд я воспринял спокойнее и за автомат уже не хватался.

Когда стемнело, пришел Евграфыч, принес воды, той же болтушки на ржаной муке и хлеба, на сей раз уже домашней выпечки, заводской, похоже, закончился.

– Ну как ты тут?

– Да ничего, нормально. Фрицы вот только нервируют.

– Привыкай. Мы под ними полтора года прожили. Только порадовались – свои пришли, а они опять драпать. И долго нам еще терпеть, спрашивается?

Дедок вопросительно уставился на меня.

– До осени, – ляпнул я и тут же понял, что надо как-то выкручиваться. – В крайнем случае до зимы.

– И с чего это ты взял, что до осени?

К этому вопросу я был готов.

– С того. Летом фрицы навалятся, нас отожмут, осенью мы им накостыляем, зимой погоним. Так что к следующей зиме освободим вас от супостата.

– А сейчас у нас на дворе что?

– Конец февраля, – осторожно ответил я, чуя подвох.

– Стало быть, зима?

– Зима, – я понял, куда клонит дед. – Но это временные трудности…

– Временные? Ага…

Пока возникла пауза, я решил перевести разговор на другую тему.

– Что немцы на хуторе делали?

– Как всегда, куры, яйки, млеко.

– Нашли?

– Ага, щ-щас.

За полтора года хуторяне оккупационные порядки изучили на отлично, потому что двоечники в этой школе долго не жили, поэтому беглый обыск, учиненный проезжавшими штабистами, никаких результатов дать не мог по определению.

– Значит, тайник надежный у тебя есть? – полувопросительно, полуутвердительно произнес я.

– А что? – насторожился Евграфыч.

– Документы спрятать надо. Сможешь?

– Какие документы?

– Офицера убитого.

– Офицера?

– Евграфыч, ты часом не еврей? Что ты мне все вопросы задаешь? Ты мне прямо скажи: спрячешь или нет? И не зыркай на меня так, офицерские звания в Красной армии еще в январе ввели.

– Брешешь?!

– Собаки брешут, а тебе, считай, приказ верховного главнокомандующего довожу.

– Не может быть!

– Может, может. Ну так спрячешь? Когда наши окончательно придут, власть советская установится, ты их в военкомат, нет, лучше в милицию отнеси, скажи – погиб. Пусть родственникам сообщат. Отсюда километров десять, «виллис» – это автомобиль такой, прямым попаданием разбило. Офицер этот выпрыгнуть успел, да далеко не ушел, там и помер. А начнут неудобные вопросы задавать – вали все на меня.

– Ладно, давай.

– Вот, удостоверение, командировочное, личные письма. А сумку я себе возьму, мне она сейчас нужнее, чем ему. Да, вот еще, сигареты, импортные.

– Импортные?

– Ну не наши, американские.

– Мериканские…

Дед пытался рассмотреть пачку в слабом лунном свете. Пока он рассматривал, я быстро добивал им принесенное.

– Давай посуду, пошел я.

Евграфыч потопал обратно к хутору, а смотрел ему вслед и думал: ради абсолютно незнакомого человека этот старик рискует собой, своей женой, снохой, внуками. А смог бы я так? Не знаю. Если честно, то, скорее всего, нет. А его внуки, если выживут, еще долго будут писать утвердительный ответ в графе «находился на оккупированной территории?».

Ночь и следующий день прошли спокойно, немцы больше не появлялись, и я расслабился. Даже некоторое удовольствие начал получать от возможности просто лежать и ничего не делать. Правда температура в помещении болтается около нуля, а под спиной не мягкий диван, а куча старой соломы и вместо телевизора настежь распахнутые ворота, в которых ничего не меняется. Зато воздух свежий и. Нет, кроме постоянного пребывания на свежем воздухе, других положительных сторон своего положения я не нашел. Как ни крути, а вскоре предстоит мне марш на несколько десятков, а то и сотню-другую километров, в одиночку, с больной ногой, да еще по территории, где большая часть встречных хочет меня убить или взять в плен. А пока есть возможность просто поваляться, и я ею пользуюсь вовсю.

Когда стемнело, меня навестил Евграфыч и, глядя, как я набиваю желудок, сказал:

– Уходить тебе надо. Самое позднее – следующей ночью.

– Чего так?

– Чую, скоро тыловые германцы придут, тогда поздно будет.

Причин не доверять чутью старика у меня не было, и я согласился.

– Завтра так завтра.

– Я тебе харчей на дорогу соберу, – пообещал Евграфыч и ушел.

Жизнь внесла свои коррективы в мои планы – покинуть свое убежище мне пришлось несколько раньше и налегке. Не совсем, точнее, налегке, один только ППШ на пять с лишним кило тянет, но без обещанного продовольствия и с наполовину пустой флягой. Или наполовину полной, это как смотреть. До темноты оставалась еще пара часов, когда в амбар влетел Евграфыч.

– Беги, паря, немцы!

– Далеко?

– Кум сказал, уже к хутору подходят.

Схватив автомат и сумку, я выскочил наружу. Выскочил это, конечно, громко сказано – правая нога еще существенно ограничивала мою подвижность. Старик уже направлялся к дороге. Для своего возраста он двигался довольно шустро или был моложе, чем казалось мне.

– Прощай, Евграфыч! Спасибо за всё!

Старик только рукой махнул. Я завернул за угол, теперь со стороны хутора меня не увидеть. Как смог подготовился – повесил сумку на плечевой ремень под анорак и завязал все завязки на нем. Если идти по снегу, то получится очень медленно и первый же, кто посмотрит в мою сторону, наверняка меня заметит. И тогда я пополз. Медленно, проваливаясь в снег и стараясь уберечь оружие. Полз, оглядывался, отдыхал и снова полз. Не могу сказать, сколько прошло времени, я потерял ему счет, но уже начинало смеркаться, когда, оглянувшись, я увидел на белом фоне четыре темно-серые, почти черные фигурки, направлявшиеся к заброшенному амбару. Фрицы все-таки решили обследовать его.

Я отполз чуть в сторону, за небольшой снежный холмик, скрывавший меня визуально и дававший иллюзию защиты от пуль. Судя по тому, как они шли, оружие держали в руках, в полной готовности пустить его в дело. Скрылись из виду и через пару минут появились парами с разных сторон амбара. Остановились. Заметили мои следы? Да, заметили, сложно не заметить, хотя уже заметно стемнело. Одна пара двинулась по моим следам. Я за холмиком в своем анораке малозаметен на снегу, а они в своих шинелях представляют собой хорошую мишень. Надо только подпустить их поближе, тогда большая прицельная дальность стрельбы их «маузеров» растеряет преимущество перед автоматическим огнем ППШ.

Однако фрицы не торопились. Первая пара прошла совсем чуть-чуть, остановилась и… повернула обратно. Как же я их понимаю! И не только понимаю, но и полностью разделяю их позицию: не стоит ловить одиночного русского в наступающей темноте, топая по колено в снегу, когда твои камрады уже сидят по избам и готовятся приступить к ужину. Тем более что вместо русского вполне можно поймать пулю. Да и фрицы эти не из боевых частей, обозники, а может, вообще какие-нибудь «хиви». Нет, тем оружия вроде не давали. Дождавшись полной темноты, я выбрался на дорогу и повернул направо, к своим.

Глава 7

– Артиллерист?

– Зенитчик.

– Сержант, командир орудия?

– Так точно, товарищ капитан.

Дурацкая у этого капитана привычка вопросы задавать, держа в руках документы, в которых все синим и фиолетовым по белому написано. Товарищ капитан повернулся к товарищу майору.

– Ну что?

Товарищу майору, похоже, было все равно. Невооруженным глазом было видно, что он смертельно устал и разбираться с еще одним гавриком ему совсем неохота. Капитан-то из молодых, да ранних, вон какой борзый, подметки на ходу режет. А майор в своем звании давно переходил, явно мой ровесник. От длительного недосыпания и недоедания его щеки, покрытые рыжеватой недельной щетиной, провалились, а скулы, наоборот, вылезли, кожа на лице бледная, пергаментная. Еще недавно он был то ли замкомандира, то ли начальником штаба стрелкового полка, а сейчас на его рано поседевшую голову свалилось три сотни таких же, как и я, окруженцев. И всех их надо вести к линии фронта, кормить, укрывать от немцев. Из этих трехсот почти полсотни раненых, точнее раненых больше, но таковыми считаются только те, кто не может самостоятельно передвигаться, их везут на повозках санроты. Остальные идут сами, с оружием и в строю.

После поспешного бегства из амбара, я три дня болтался по немецким тылам на полуторном питании. То есть за три дня поесть удалось целых два раза. К концу третьего дня я набрел на компанию тыловиков и всех их взял в плен. Обнаружил я их по дыму костра, который они разожгли в неглубокой балке, чтобы приготовить ужин. Даже караульного не выставили, что позволило мне незаметно подобраться к ним буквально на десять метров. До тех пор, пока я с криком «руки вверх!» не появился на краю склона, никто и ухом не повел, настолько все увлеченно следили за булькающим в котле варевом. Потом я их, конечно, отпустил за долю малую. Точнее, не столь уж малую – один слопал почти половину содержимого котла, в котором ужин готовился на девять человек.

Тыловики оказались мужики не злые, а мой набег их несильно разорил, перед тем как бросить свое хозяйство, они основательно набили свои мешки консервами и концентратами. Еще пару дней я шел вместе с ними. У них было продовольствие, у меня карта. Потом мы наткнулись на остатки стрелкового полка с прибившимися к нему санитарной ротой и несколькими мелкими группами окруженцев. Еще пару дней нас не трогали, только опустошили вещмешки тыловиков в пользу раненых, а мы опять оказались на голодном пайке. Когда идешь один, то можно подкормиться где-нибудь у местного населения, а такой оравой ходить по хуторам бесполезно, да и опасно. Мелкие же группы фуражиров много не принесут, да и сами могут нарваться на немцев.

Спасает нас то, что у немцев здесь мало пехоты, точнее, обычной пехоты совсем нет. Есть панцергренадеры, танки, самоходки, буксируемые пушки есть, а пехоты нет. Поэтому немцы не могут перекрыть не только промежутки между дорогами, но и большинство второстепенных дорог. Они контролируют основные трассы, перекрестки, передвигаются по ним днем. А ночью на второстепенных дорогах как из-под земли возникает другая армия, которая идет за передовыми частями немцев, стараясь оторваться от идущих сзади пехотных дивизий немцев. Сейчас это напоминает гонку хромых с одноногими. Снег окончательно сошел, дороги превратились в грязевое месиво, колесная техника встала намертво. Идут только люди, лошади и танки.

В этот день мы встали на дневку в небольшой балке. Отсюда хорошо слышна канонада – фронт уже близко. Возглавлявшие нашу группу майор и капитан стали готовить ее к прорыву. Старались задействовать всех кого можно. Пришла и моя очередь.

Майор пожал плечами.

– Какая разница, больше все равно некого.

Капитан повернулся ко мне.

– Значит так, сейчас пойдешь в санроту, найдешь старшину Захарчука и получишь у него миномет…

– Миномет?!

– Да, миномет. Что непонятно?

– Да я даже рядом с минометом ни разу не стоял.

– Ничего, – отрезал капитан, – разберешься. Еще возьмешь у старшины два десятка мин. Он же выделит тебе второго номера. Когда все получишь, бегом сюда, поставим тебе задачу. Все, иди.

Капитан протянул мне мою красноармейскую книжку.

– Есть!

Забрав книжку, я отправился искать неведомого Захарчука. Добравшись до повозок санитарной роты, нужного мне старшину я вычислил мгновенно, наверно потому, что другого старшины в роте не было.

– Старшина Захарчук?

– Я старшина. А ты кто?

– Я за минометом.

– За минометом? – в голосе Захарчука прорезалось явное облегчение. – Ну пошли.

Он подошел к одной из повозок, я за ним, и откинул брезент.

– Забирай.

Я, признаться, ожидал увидеть что-то солидное, вроде «подноса», а лежащий в телеге миномет оказался ротным, пятидесятимиллиметровым, да еще и импортным, то есть трофейным. Разглядев закрепленную на стволе ручку, явно предназначенную для переноски миномета в сборе, я, ухватившись за нее, выдернул оружие из телеги и поставил на землю. Да-а, невелик, но тяжел, десятка на полтора килограммов потянет.

– И мины не забудь, – напомнил старшина, указывая на лежащие в той же повозке два ящика.

– Мне еще второго номера обещали, – напомнил я.

Старшина поморщился, как от зубной боли – отдавать мне кого-либо из своих подчиненных ему явно не хотелось. Я буквально читал в глазах его желание отправить меня за напарником туда, откуда я пришел, но связываться с пославшим меня сюда капитаном он не рискнул. Несколько секунд длилась напряженная работа старшинской мысли, завершившаяся грозным окриком:

– Витька, иди сюда!

Я взглянул на своего нового напарника. Невысок ростом, лопоух, больше похож на подростка, по недоразумению одетого в не по росту длинную шинель, полы которой он даже не догадался обрезать.

– А поздоровее никого нет? Ему еще ящики с минами таскать…

– Бери, что дают. Я тебе людей не рожу. И за ранеными тоже кто-то должен ходить.

С этим спорить было трудно – несколько десятков не могущих передвигаться самостоятельно лежали прямо передо мной. К счастью, за те дни, что я здесь, никто не умер. Видимо, находившиеся в критическом состоянии умерли раньше, а те, кто остался, имели хорошие шансы снова встать на ноги. Главное – довезти.

– Ладно, давай своего Витьку.

– Витька, хватай ящики и ступай за…

– Сержантом, – подсказал я.

– Ступай за сержантом, поступаешь в его распоряжение.

Автомат я повесил на спину, закинул миномет на плечо и посмотрел, как мой второй номер пытается стащить с повозки одновременно два укупорочных ящика с минами. Понаблюдав за ним секунд десять, я не выдержал. Придерживая ствол миномета левой рукой, правой прихватил один из ящиков и зашагал в направлении нашего импровизированного штаба. Витька стащил, наконец, с повозки оставшийся ящик и побежал за мной. За спиной у него болтался тощий «сидор». Оружия же не было совсем, даже подсумки на ремне отсутствовали.

Миномет – пятнадцать кило, ящик с минами – десять, скорее, даже больше, ППШ – пять с копейками. Даже если командирскую сумку не учитывать, а там тоже явно больше килограмма набирается, то все равно выходит тридцать с хвостиком. Староват я уже с таким грузом бегать, поэтому к штабу мы добирались не спеша. Увидев нашу парочку, майор даже поморщился, как и старшина Захарчук буквально пять минут назад. Капитан же, напротив, оживился.

– Сейчас я приказ напишу, передадите командиру роты, этому, как его. Евстигнееву.

– Евстифееву, – поправил майор. – Слушай, сержант, сегодня ночью мы пойдем на прорыв. Наши отошли за Северский Донец, поэтому реку нам придется форсировать. Лед на реке еще крепкий, но берега крутые, особенно правый, поэтому с обозом придется повозиться. Слева от выбранного места переправы – высотка, на ней сидят немцы, сколько – неизвестно. Высоту эту нужно взять и удержать до утра. Или пока все не переправятся. Не возьмем высотку – повозки с ранеными не пройдут. А поддержать роту, кроме твоего миномета, нечем. Ну, ты понял.

– Понял, товарищ майор.

– Держи приказ, – капитан протянул мне листок, вырванный из блокнота. – Рота в ста метрах впереди по оврагу.

– Разрешите идти?

– Идите, – разрешил майор.

Метров через сто мы действительно нашли группу из двух десятков мужиков в черных ватниках. Снег почти везде сошел, а там, где еще лежал – почернел. Теперь наша пехота, в ватниках и шинелях, уже не так бросалась в глаза на черно-сером фоне освободившейся от снега земли. Свой анорак, кстати, я просто вывернул на другую сторону и продолжил носить поверх ватника.

– Кто здесь ротный Евстифеев?

Один из мужиков молча указал на другого, сидевшего чуть поодаль. От своих подчиненных ротный отличался автоматом и биноклем, который я не сразу заметил. В остальном тот же ватник, «сидор» и шапка-ушанка, даже сумки командирской у него не было. И зарос он здорово – борода почти лопатой. Я за десять дней тоже ни разу не брился, но моя щетина с его бородищей ни в какое сравнение не шла.

– Вам приказ из штаба.

– Давай.

Я невольно подумал, что он сейчас приказ по слогам разбирать начнет, уж больно вид у него был, как бы это сказать, малообразованный. Но Евстифеев потратил на чтение буквально пять секунд и поднял на меня глаза.

– Значит, поддерживать будешь?

– Буду. Высотку приказано взять.

– Раз приказано, значит, возьмем. А ты отдыхай пока, до вечера еще далеко.

– Есть отдыхать! Пошли, Витек.

Ротный, глядя на нас, только покачал головой. Расположились мы метров через пять от ротного, выбрав площадку поровнее. Здесь я решил изучить абсолютно незнакомую матчасть. Пока мы располагались, я заметил, что ротный подозвал к себе двух таких же заросших мужиков, о чем-то с ними пошептался, бинокль перекочевал к одному из них, и парочка исчезла, перебравшись через край оврага.

Когда-то давно я читал, что ротные и батальонные минометы создавались по схеме незамкнутого треугольника. Или разомкнутого? Не помню точно. А у стоявшего передо мной вся конструкция была смонтирована на прямоугольной опорной плите. Причем конструкция не из простых, тут разобраться придется.

Первым делом я выделил простейший прицел для наводки на видимую цель. А если покрутить рукоятку справа от ствола, то он перемещается по горизонтали. Угол перемещения – градусов по двадцать в каждую сторону. Стоп, здесь же шкала есть. Даже две. И одна смещена относительно другой. А зачем? Та-ак, цена деления каждой шкалы ноль двадцать, а всего выходит шесть больших делений угломера, по три на сторону. Смещение шкал позволяет производить наводку с точностью до ноль десяти. Понятно.

А что у нас с вертикальной наводкой? Под стволом проходит трубка, на ней ряд отверстий. Если нажать на защелку, то можно сдвинуть втулку до следующего отверстия на трубке. Это механизм грубой наводки. А точной? Недолгий поиск привел меня к муфте, одним концом закрепленной на рамке миномета, вторым концом на втулке под стволом. А если покрутить? Двигается. Хитро придумано! На самом деле все просто, а сразу и не догадаешься. А почему стрелка на этом секторе сместилась? Да это же дальность! Мог бы сразу догадаться. Шкала от нуля до пятисот, значит, максимальная дальность стрельбы – пятьсот метров.

Будем считать, что с наводкой разобрались. А это что за ручки? И эта пимпа на казенной части зачем? Да-а, наворотили фрицы! Сначала нажал на рычажок. Тот поддался нехотя, чувствуется сопротивление пружины. Щелк! Что это было? Я отпустил рычаг, и он послушно вернулся вперед. Еще раз на себя. Щелк! Да это же что-то вроде ударно-спускового механизма! Можно опустить мину в ствол, уточнить наводку, и только потом выстрелить. К чему такие сложности?

А это, похоже, шаровой уровень. Если есть уровень, то миномет можно как-то горизонтировать. Только как? Уж не этими ли ручками по бокам от ствола. Ручки можно вращать вперед-назад, а можно вправо-влево. Разобраться с этими ручками у меня получилось не сразу. Пузырек воздуха никак не хотел занимать центральное положение. Оказывается, ручками надо действовать синхронно: пузырек отклонился назад – обе рукоятки вращать влево, пузырек отклонился вперед – обе рукоятки вращать вправо, пузырек уклонился вправо – обе рукоятки вращать наружу, пузырек уклонился влево – обе рукоятки вращать внутрь. Ну и площадка под опорной плитой изначально должна быть ровной. Когда поймешь – ничего сложного, а попробуй, пойми!

Ну, вроде все, разобрался. Разобрался? А мины?

– Витек, дай-ка ящик. Только осторожно.

Укупорка раскрылась пополам, с каждой стороны по пять красноватых мин, в головной части которых поблескивали металлом взрыватели. Прихватив мину за хвостовик, осторожно вытащил ее из ящика. В хвостовой части виден капсюль. Опускаешь мину в ствол, нажимаешь… А если там есть стрельба с самонакалыванием? Надо будет при первом опускании мины в ствол быть готовым к выстрелу. Никаких предохранительных устройств на взрывателе я не обнаружил, как ни старался. Не было их и все! Калибр-то невелик, всего пятьдесят миллиметров. Значит, взрыватель самый примитивный. А чем проще взрыватель, тем он капризней. Одно неловкое движение и.

Я еще более осторожно вернул килограммовую, приблизительно, мину обратно в укупорку. Фу-ух. Разобрался. Надо бы и напарника обучить.

– Витек, ты с техникой как? Никак? Понятно, тогда мины будешь подавать. Смотри сюда. Из ящика вот так, за хвост достал и осторожно мне в руки отдал. Смотри не урони и вот этой блестящей штучкой ничего не задень. Понял? Вот и хорошо.

Если у парня с техникой плохо, то смысла не вижу тратить время на его обучение, тем более что мин всего два десятка, а ночь наверняка предстоит бессонная. Растянувшись на еще не просохшей прошлогодней траве, я понемногу начал дремать, а потом и вовсе заснул.

Растолкал меня Витек. Не без труда разлепив глаза, я увидел, что уже начало темнеть, а рота явно готовилась к движению. Поднялся ротный Евстифеев, закинул на плечо автомат.

– Ну что, мужики, пошли?

Два десятка мужиков в черных ватниках, составлявшие костяк роты, встали и пошли, молча. Следом за ними потянулись еще несколько человек разного возраста, в основном в шинелях. Потом к роте присоединились два бронебойщика со своим здоровенным ружьем.

Я уже пристроил миномет на загривке и хотел подхватить ящик с минами, но меня опередил один из пехотинцев.

– Степан Иванович сказал вам помочь.

– Степан Иванович? Это кто?

– Ротный наш.

Первый раз слышу, чтобы солдаты ротного командира по имени-отчеству называли.

– А ты давно его знаешь?

– Давно, сколько себя помню. Он у нас в леспромхозе до войны бухгалтером был.

– И многие тут из вашего леспромхоза?

– Не. Раньше больше было, да побило многих.

Не завидую я ротному, если до конца войны доживет и обратно в свой леспромхоз вернется. Это сколько же народу его попросит «расскажи, Степан Иванович, как мой сын смерть свою принял». Или муж, или внук. Да какая разница кто! Главное, каждому спросившему ответить придется, и за каждого.

Всего нас было десятка три. Кроме ПТР и нашего миномета, в роте был один «дегтярев» и пара ППШ, не считая моего. Прошли мы около километра, остановились в небольшой ложбине, где нас ждали двое, ушедшие с места прежней стоянки еще днем. Отсюда открывался хороший вид на высотку, которую нам предстояло атаковать. Между нами и ней лежало метров семьсот, а может, и восемьсот абсолютно открытого поля. Как я понял, остановились мы надолго, по крайней мере, до темноты. Я и сам не представлял, как можно днем, такими силами атаковать засевших на высоте фрицев через открытое поле? Да немцам одного пулемета хватит, чтобы нас всех выкосить.

Темнота наступила хоть глаз выколи. Прошел еще час, а мы все продолжали сидеть на прежнем месте. Я уже дергаться начал, но тут вдоль сидящих на земле прошелестело «пошли». Сердце екнуло, переборов секундную слабость, я торопливо подхватил миномет. Хорошо хоть темно, никто не заметил. Дерн сменился грязищей. Видимо, здесь раньше было поле, а сейчас грязь килограммами налипала на сапоги, затрудняя и без того нелегкую задачу. Перед этой грязью отступило даже ожидание того, что фрицы вот-вот нас обнаружат и откроют огонь. Я плохо представлял, сколько мы прошли, сколько осталось и как стрелять по высоте, если я ее не вижу.

Между тем местность вроде бы начала подниматься, грязь отступила, и идти стало легче. А вскоре мы явно пошли вверх по склону. Неужели добрались без боя? Может, немцы отсюда сами ушли? Тут сзади раздался какой-то шум и сдавленный писк. Я обернулся, похоже, Витек куда-то провалился.

– Куда прешь?

Идущий последним пехотинец вытащил Витька из ямы, в которую я тоже не провалился каким-то чудом – прошел мимо и не заметил.

– Т-там есть кто-то, – прошептал Витек, – я н-на него наступил.

Где-то сквозь плотные облака проглянула луна, и стало самую малость светлее. Я пригляделся к обнаруженной яме. Да это не яма, это окоп, даже не окоп, а пулеметное гнездо. На дне действительно лежат два немца, точнее два трупа. У одного, похоже, горло перехвачено, что называется, от уха до уха, пулемет исчез.

– Ты что, фрицев дохлых не видел?

– В-видел.

– Раз видел – хватай ящик и пошли. И так от наших отстали.

Витек подхватил ящик, и мы пошли к вершине высотки догонять ушедшую вперед роту. Можно считать, что высота нами взята. Не зря ротный отправил сюда двоих наблюдателей. Те выявили немецкий секрет на высотке, а потом в темноте бесшумно ликвидировали его. Не могу только понять: как они ухитрились в такой темноте найти фрицев, бесшумно к ним подобраться и убить так, что никто и пикнуть не успел.

Рота окапывалась, торопливо вгрызаясь в землю штыками малых пехотных лопаток. Те, кому шанцевого инструмента не хватило, выгребали вскопанную землю. У кого были – касками, у кого не было – руками. Евстифеев лично указал позиции для двух пулеметов, нашего и трофейного, бронебойщикам и нам. Мы оказались чуть позади и, соответственно, выше нашей жидкой цепи. Лопатку мне одолжил сам ротный, увидев, что нам с Витьком, язык не поворачивается назвать его Виктором, копать просто нечем. Прошло уже три или четыре часа, как мы заняли высоту, я потерял счет времени, но чувствовалось, что вот-вот начнется: либо немцы обнаружат пропажу своего поста, либо заметят прорыв основной группы за Донец. Слышались только скрежет лопат по грунту, глухие удары, шебуршание и негромкий мат.

Теоретически я помнил, что сначала отрывается окоп для стрельбы лежа, потом он углубляется для стрельбы с колена, а затем доводится до глубины, когда из него можно стрелять стоя. Однако я решил сразу рыть окоп для стрельбы с колена. Время у нас было, но под слоем дерна обнаружился твердый слой промерзшей земли, и тратить силы на лишний объем грунта не хотелось. Лопатка мне досталась необычная – клепаной конструкции и с обжимным кольцом. Сейчас я яростно рубил едва поддающийся лезвию грунт, а Витек выгребал его наверх, буквально руками насыпая бруствер. Если немцы начнут кидать по высоте мины, а они рано или поздно начнут, то нам будет важен каждый сантиметр глубины.

Выстрел треснул сухо, негромко и непривычно. Все замерли, будто надеясь, что тишина поглотит его и снова воцарится над ночной тьмой. Не вышло. Затрещали новые выстрелы. Пш-ш-ш – ушла вверх немецкая осветительная ракета, освещая часть горизонта мертвенно-белым фосфорным светом. И тут же застучал, зачастил, торопясь выплюнуть боезапас, пулемет. Что-то бухнуло, пулемет споткнулся, не доведя очереди до конца, но перестрелка после этого только усиливалась, перейдя в какофонию, из которой изредка можно было вычленить партии отдельных стволов. Над полем повисли не только немецкие ракеты, но и желтоватые – наши. В разные стороны полетели красивые цепочки трассеров. От нас до места боя было около километра. Похоже, наши пошли на прорыв и вляпались.

– Копайте, копайте, – по голосу я узнал ротного, – может, и у нас сейчас начнется.

Началось. Вдоль невидимого во тьме берега взлетели в воздух разноцветные сигнальные ракеты. Видимо, немецкие посты обозначали себя и показывали, что еще живы. С нашей высоты, естественно, никаких сигналов не было. У немцев здесь нет сплошной линии обороны, им для этого элементарно не хватало пехоты, отставшей в первые дни наступления и никак не могущей догнать по ранней распутице ушедшие вперед механизированные части. Поэтому вдоль реки у них только ряд опорных пунктов и секреты, вроде того, который был уничтожен нашей ротой на этой высотке.

Та-та-та-та. Это уже по нам, несколько пуль цвиркнуло где-то над головой, но на них никто не обратил внимания. Для осветительной ракеты далеко, а попасть в кого-либо в полной темноте, да еще на таком расстоянии в принципе невозможно. Фрицы просто давили на психику, показывая, что наш маневр уже обнаружен. Ответом обстрелу было усиленное сопение, участившиеся удары лопат да более громкий мат.

Между тем бой на юго-востоке затих, дойдя до дежурной перестрелки. Ракеты взлетали с большими интервалами, а не поминутно.

– Как думаешь, прорвались наши? – спросил Витек, пытаясь заглянуть за гребень высоты, туда, где недавно кипел бой.

– Конечно, прорвались! Если бы не прорвались, они бы здесь пошли. А раз их нет, значит, точно прорвались. Ты не назад глазей, а землю давай греби! Вон ее сколько уже скопилось.

Если бы уверенность в моем голосе соответствовала уверенности в душе… Мы уже углубились сантиметров на шестьдесят, а местами и на семьдесят. Я все надеялся, что мерзлый грунт сейчас кончится и пойдет более податливый. Но пока мои надежды не сбылись, и я продолжил остервенело долбить грунт стальным лезвием малой пехотной лопатки.

К утру мы уже зарылись на глубину больше метра, точнее, на две длины лопатки плюс еще один штык. Для нас с Витьком, миномета и двух ящиков получилось тесновато, но, как говорится, чем богаты. Ротный прошел вдоль цепи наших ячеек.

– Все, шабаш, мужики, отдыхайте.

Я подровнял бруствер и опустился на ящик, привалившись спиной к стенке окопа.

– Витек, у тебя пожрать чего есть?

Тот покачал головой. Понятно. Я закрыл глаза, постарался не думать о еде и, кажется, задремал. Разбудил меня толчок напарника. Я еще глаза не успел разлепить, как услышал его шепот:

– Сержант, а, сержант, немцы идут.

– А чего шепчешь, боишься, что услышат?

Перестрелка с обеих сторон стихла, и наверху почти царила тишина. Почти, потому что, если прислушаться, то в рассветных сумерках можно услышать вой моторов и вроде лязг гусениц. Неужели танки? В животе неприятно заныло. Если это действительно так, то с высотки нас смахнут за считанные минуты. Одним ПТР много не навоюешь, а противотанковых гранат я ни у кого не видел – тяжелые, заразы, чтобы их в окружении постоянно с собой таскать. Или это слуховые галлюцинации, и воображение дорисовывает собственные страхи?

Стало еще чуть светлее, и вражеская колонна внезапно появилась вся сразу, как будто кто-то поднял вверх гигантский туманный занавес. Мне показалось, что разрядилась сгустившаяся было над высотой напряженность – только грузовики и бронетранспортеры, еще повоюем. У окопчика бронебойщиков остановился ротный.

– Если бронетранспортеры на поле не полезут, даже не высовывайтесь!

Евстифеев направился к нам.

– Подпустим на триста метров, огонь открывайте сразу после пулеметчиков. Главное – первый наскок сбить, прижать к земле, второй раз быстро не поднимутся.

Логично, с патронами в роте негусто, самый большой боезапас у трофейного пулемета, поэтому открывать огонь на дальней дистанции нельзя из экономии боеприпасов.

И побежал дальше, к пулеметному гнезду на правом фланге. Минуты тянулись мучительно медленно, а немцы атаковать не торопились. Колонна остановилась на расстоянии больше километра. Отдельных фигур было не разобрать, только общее шевеление. Но вот в воздухе раздался до зубной боли знакомый свист.

– Ложись!!!

И тут же. Бах, бах, бах, ба-бах! Мы с Витьком едва успели нырнуть в окоп. За ночь стенки окопа оттаяли и начали оплывать, на дне хлюпала вода. Бах, ба-бах, бах, бах! Минометы у фрицев батальонные, с нашим не сравнить. Бах, бах, бах, бах! Уже чуть дальше. Обстрел был не очень интенсивным, да и продолжался недолго, минут десять. А может, и того меньше – в эти минуты время течет совсем по-другому. Едва обстрел прекратился, приполз ротный.

– Как вы тут?

– В порядке.

– Ну и хорошо. Минут через десять-пятнадцать опять обстреляют, потом полезут.

– Потери большие? – поинтересовался я.

– Не, все целы.

А мне почему-то показалось, что рота должна чуть ли не половину потерять. Должно быть, давно я в такой переплет не попадал.

– А чего они сразу-то не лезут? – интересуется Витек.

– На вшивость нас проверяют. Может, мы без боя уйдем.

– Как это так? – удивляюсь я.

– А так. Фриц, он ведь тоже человек, и умирать ему тоже не хочется. Они же знают, что нас здесь мало, и догадываются, что патронов кот наплакал, вот и щупают – авось слабину дадим и сами уйдем. Вот были бы у них танки, тогда бы они нас без разговоров в землю закатали. Ладно, готовьтесь, скоро начнут.

– Кстати, а долго нам тут еще сидеть? – поинтересовался я. – Майор говорил, что только до утра, а уже вроде совсем утро.

– Не знаю, что он там тебе говорил, а в бумаге четко написано «до получения приказа».

– А если приказа вообще не будет?

– Значит, не будет, – отрезал ротный и уполз.

Сурово. Я сунул лопатку в руки Витьку.

– Копай давай. Чую, это не последний обстрел, который нам в этом окопчике придется пережить.

Или кому-то не пережить. Но этого я вслух произносить уже не стал. Угол подъема ствола сразу выставил на триста метров. Подумал и винт горизонтальной наводки закрутил до предела влево, решив вести обстрел слева направо. В принципе, разницы нет – слева направо или справа налево, но так как-то привычнее. Закончив с минометом, открыл ящик и начал еще раз проверять мины. Бах, бах, бах, бах! Прав был ротный, началось! Торопливо захлопнул укупорку, чтобы не попала земля. Витек присел рядом со мной на свежевскопанную землю.

– В первый раз? – кричу.

Солдатик кивает. Вижу, что ему страшно. У меня и самого поджилки трясутся, но вида стараюсь не показывать. Наверное, к этому невозможно привыкнуть. Бах, бах, бах, ба-бах! Последняя мина ложится очень близко к нашему окопчику. Наше счастье, что гаубиц у немцев нет. Они эту высотку за несколько минут расковыряли. А мина, выпущенная из батальонного миномета, оставляет воронку глубиной где-то в полметра и в диаметре метра полтора. По сути, страшно только прямое попадание в окоп, но с километра в маленькую стрелковую ячейку еще нужно попасть.

Вот если бы у нас было время и нормальные лопаты, то мы выкопали траншею полного профиля на обратном скате высоты и пережидали обстрел там. При наличии же некоторого количества строевого леса можно сделать землянки хотя бы в два наката. Такое перекрытие мина не пробьет даже при прямом попадании. Бах, бабах, бах, бах! Ох, что-то я размечтался. Ни времени, ни лопат, ни леса у нас нет, да и мерзлая земля ударным темпам земляных работ не способствует. Поэтому и пережидаем обстрел в индивидуальных окопчиках глубиной метра полтора, максимум.

Обстрел на этот раз еще менее интенсивный, но более продолжительный – под его прикрытием немецкие пехотинцы выдвигаются через поле. Знали бы они, сколько у нас патронов на винтовку – шли бы в полный рост и мины зря не тратили. Я уже начинаю беспокоиться – судя по времени, фрицы уже должны подойти близко, а команды на открытие огня все нет. Может, ротного убили и команду подать некому? Выбрав паузу между двумя разрывами, высовываюсь из-за бруствера и едва успеваю нырнуть обратно. Над головой свистят осколки. Немецкая цепь еще достаточно далеко, идти им приходится по той же грязи, что и нам прошедшей ночью, а потому скорость у них невелика.

Но вот я скорее ощущаю, чем слышу: «К бою!».

– К бою, Витек!

С этого момента все страхи и сомнения как бы отходят на задний план. Рывок! Миномет становится на подготовленную площадку. Навожу ствол на левый фланг немецкой цепи и черенком лопатки осаживаю опорную плиту. Горизонтировать некогда.

– Мину!

Мне в ладонь тычется холодный яйцеобразный корпус. Хорошо слышно, как мина идет вниз по стволу и блямкает о казенную часть. Выстрела нет. Тяну рычажок. Ках!

– Мину!

В полете мина находится секунд пять, за это время успеваю опустить в ствол следующую. Неслышный и нестрашный на вид разрыв вспухает метрах в двадцати позади группы немцев. Перелет! Или они слишком приблизились, или я миномет криво поставил. Торопливо кручу муфту, поднимая ствол. Ках!

– Мину!

Уже лучше, доворачиваю ствол вправо. Что ни говори, а для пехоты страшнее пулемета зверя нет. К этому времени фрицы в основном роют носами землю, на короткие перебежки в направлении высотки отваживаются немногие. Особенно свирепствует трофейный МГ на правом фланге, к нему патронов больше всего, покойные пулеметчики позаботились. Ках!

– Мину!

Еще правее ноль-сорок. К минометному обстрелу высотки добавляется пулеметный. Ках!

– Мину!

Еще правее, стараюсь навести ствол на тех, кто мне кажется пулеметным расчетом. Ках!

– Мину!

Пулеметная очередь выбивает землю из бруствера, заставляя невольно нырнуть в окоп под надежное прикрытие земли. Засекли, сволочи!

– Мину! Мину, твою перемать!

Одного взгляда вниз достаточно, чтобы понять – напарника у меня больше нет. Шапка слетела с головы, а во лбу как бы открылся третий глаз, из которого стекает алая струйка крови. Ох, не вовремя ты высунулся. Вытаскиваю из лежащей на коленях руки килограммовое стальное яйцо с ребристым хвостовиком и опускаю его в ствол. Ках! Бой продолжается.

Нагнуться, вытащить мину из укупорки, выпрямиться, опустить мину в ствол, поправить горизонтальную наводку, вращая винт, и вертикальную, подкручивая муфту, потянуть за рычаг… Ках! Миномет выплевывает очередной «подарок» своим бывшим хозяевам. На весь цикл уходит секунд десять-двенадцать. При этом надо еще отслеживать места падения выпущенных мин. Пули то и дело выбивают землю из бруствера, но в этой гонке нет времени обращать на них внимание. Муфта поворачивается до упора, немцы приблизились уже метров на двести. Приходится передвинуть втулку на следующее отверстие в трубке и выкрутить муфту обратно.

Резкий выстрел бронебойки прорывается сквозь звуки боя. Пока возился с механизмами наводки, не заметил, что два бронетранспортера выползли на поле и, подобравшись на полкилометра, начали поливать высотку из своих МГ. Видя отсутствие нашей артиллерии, немецкий командир решил поддержать своих пехотинцев. Но это забота бронебойщиков, а я навожу визир на самых шустрых. Ках! Ках! Выпрямившись в очередной раз, вижу, что немцы попятились. Теперь их пулеметы прикрывают отход, продолжая давить нашу оборону. В запале выпускаю две последние мины по пульсирующему пулеметному пламени. Все, удержались. Для ППШ уже слишком далеко, и я в изнеможении опускаюсь на дно окопа рядом с Витьком. Стрельба наверху понемногу стихает.

Сколько все это длилось? От команды «к бою» прошло, наверное, минут пять-шесть. В пределе десять, а Витька уже нет. Я протягиваю руку и закрываю ему глаза. Над окопом нависает борода ротного.

– Живы?

– Не все. Помоги-ка…

Евстифеев тянет сверху, я берусь за ноги, и мы вытаскиваем труп из окопчика. Черт, с виду маленький, а такой тяжелый. Или это я с голодухи ослабел?

– Куда его?

– Тащи на обратный скат. Фрицев выкинем, а наших в их окопе сложим.

Прежде, чем опустить Витька на дно бывшего пулеметного гнезда, обшариваю его карманы в поисках документов. Ничего, кроме обычных солдатских мелочей. Красноармейской книжки у парня нет. Зато находится смертный медальон. Внутри пластмассового футляра лежит чистая, незаполненная бумажка. Карандашом пишу имя: Виктор. Все, ни фамилии, ни года рождения, ни адреса. Возвращаю медальон обратно владельцу и осторожно, как будто он может что-то почувствовать, опускаю его вниз. Рядом, а потом и сверху ложатся другие погибшие, всего шесть человек. Пули и осколки собрали свой урожай. Я направляюсь обратно к окопу, но меня перехватывает ротный.

– Мины еще есть?

– Нет, все выпустил, до последней железки.

– Что дальше делать думаешь?

– Окапываться.

– Это правильно, – одобряет мое намерение Евстифеев, – но есть другое дело – раненых нужно вынести.

– Я же не саниструктор.

– Санинструктора у нас уже неделю нет. Ты пойми, там ходячих нет, а я никого больше послать не могу, каждый боец на счету. Ты мужик здоровый, по одному постепенно утащишь.

Перед высоткой лежат десятка три трупов, почти сливающихся с серой грязью поля. Только по каскам и можно их пересчитать. Еще дальше замер один из бронетранспортеров, второй успел уползти.

– Где раненые?

– Пошли, покажу.

Раненых оказывается трое, все тяжелые. У одного голова обмотана окровавленными бинтами, пытаюсь нащупать у него пульс, не получается. У второго пулей разворочено плечо, похоже, задет сустав. Третий…

– Осколок скулу срезал, – поясняет Евстифеев.

Кого выносить первым?

– Финогенова бери, – видя мое сомнение, ротный указывает на третьего.

Логично. Раненный в голову – непонятно жив или мертв, второй останется инвалидом, это даже мне очевидно. А у третьего еще есть шанс встать в строй. А лицо. В конце концов, люди со всякими лицами живут, а после войны еще и завидным женихом считаться будет. Вешаю автомат на спину.

– Ну, давай!

Закидываю левую руку раненого себе на шею, прихватываю своей левой, правой беру его за талию и встаю вместе с ним. Финогенов стонет от боли.

– Потерпи, солдат. Давай: левой, правой, левой, правой.

Стараюсь всю его тяжесть принять на себя, но мы еле двигаемся.

Нет, так дело не пойдет.

– Подожди.

Перевешиваю автомат на шею и беру раненого на «мельницу». Встаю.

– Терпимо?

Тот что-то мычит, но вроде как терпимо. По крайней мере, от боли на каждом шагу не стонет. Интересно, парень-то явно крупнее Витька будет, но того мы вместе с ротным еле тащили, а Финогенова я один пру, и ничего. Или это чисто субъективное – труп всегда тяжелее кажется, чем живой человек?

Однако через пару сотен метров я в этом уже не был так уверен. В Финогенове верных семьдесят килограммов будет, а дорожка еще та. Хоть и стараюсь я в грязь не лезть, выбирать места посуше, но не всегда это удается. Грязь липнет к сапогам, уменьшая и без того невеликую скорость. ППШ качается на шее и на каждом шагу стукает диском по груди. Вроде и не сильно, но так раздражает. Раз, два, левой, правой. Вспомнив начало своей трудовой карьеры, стараюсь не думать о давящей на плечи тяжести и втянуться в монотонный ритм шагов. Раз, два, левой, правой. Вроде помогает.

А вот и берег. Нахожу спуск, по которому съезжали на лед реки повозки. Берег истоптан и заезжен множеством следов, убитых нигде не видно, значит прошли. Только бы не упасть, только бы не поскользнуться. Осторожно балансируя, спускаюсь на лед. Сверху он уже подтаял, под ногами хлюпает вода, а снизу лед. Скользко. Расставляю ноги пошире и иду мелкими шагами. С левого берега мне уже спешит помощь.

– Отпускай.

Тяжесть сваливается с моих плеч, раненого за моей спиной принимают двое пехотинцев.

Вдоль берега вырыта траншея. Глубокая, даже мне достаточно лишь немного пригнуться, чтобы полностью скрыться в ней, местные могут ходить не пригибаясь. Здесь нас встречает местное начальство.

– Кто такой?

Я протягиваю молоденькому младшему лейтенанту свою изрядно замусоленную красноармейскую книжку.

– Ротный меня послал раненого вынести. У вас санинструктор есть?

– Нет санинструктора. У меня на почти полкилометра двадцать активных штыков есть. Неси на сборный пункт.

– Помощника дадите?

– Дам. Он и дорогу знает.

Сборный пункт в виде большой брезентовой палатки с красным крестом в белом круге расположился в неглубокой балке. Пехотинец исчезает, едва мы опускаем Финогенова на землю у входа.

– Есть кто живой?

Только я сунул нос внутрь, как тут же отпрянул обратно – лучше на свежем воздухе, чем такой атмосферой дышать. На мой крик из палатки выбрался невысокий субъект в некогда белом халате поверх шинели.

– Чего тебе?

– Раненого принимай.

– Откуда? – засуетился субъект.

– С того берега.

– Не наш, стало быть.

– Как это не наш? – удивился я.

– Не из нашей части, – объяснил медик. – Фамилия?

– Финогенов.

– Какой полк?

Хоть бы спросил, куда ранен.

– Откуда я знаю? Документы посмотри. Ладно, пошел я, меня другие раненые ждут.

– Стой. Оружие давай.

– Какое оружие?

– Его оружие. Раненых положено с оружием выносить.

Об этом я как-то не подумал.

– Второго принесу вместе с двумя винтовками.

– Без оружия раненого не могу принять, – уперся этот мелкий хрен в халате.

Вот гад!

– Что, так здесь и бросишь?

Мелкий пожимает плечами.

– Без оружия принять не могу. У меня приказ.

Вот заладил. А ведь может и бросить, у него приказ. Не нравится он мне. Решение приходит само собой – я стягиваю с шеи автомат. Не то чтобы жаба душит – на фильтре все равно отберут, но как-то привык я к его не очень удобной тяжести. А сейчас мне еще придется идти назад с пустыми руками.

– На, подавись. Второго принесу с винтовками – вернешь.

Хмырь цапнул автомат.

– Помоги занести.

Внутри – местный филиал ада. Дышал только ртом и по сторонам старался не смотреть. Упаси Господи сюда попасть! Наружу выскочил, чистого воздуха глотнул и побрел обратно. Пока иду, надо хоть немного отдохнуть, иначе второго за один заход не донесу.

Навстречу мне идут люди, заросшие, изможденные – окруженцы. Теперь становится понятно, зачем рота до сих пор сидит на той высотке – держит коридор. На типа в трофейной блузе, зачем-то идущего без оружия на правый берег, только бросают подозрительные взгляды, остановить никто не пытается. Вскарабкиваюсь по скользкому спуску на правый берег и пытаюсь оценить обстановку. Слева вяло постреливают, а справа, куда мне надо, пока тишина, вот и хорошо.

На прежнем месте меня ждет только один раненый, тот, который в плечо. Видимо, второй умер, и его уже унесли. А вот и их оружие – три винтовки лежат совсем рядом, да я в первый раз просто не обратил на них внимания, раззява.

– Ну ты как, жив?

Парень в сознании и, похоже, ему очень больно, но ничего обезболивающего я ему предложить не могу.

– Потерпи еще немного, сейчас пойдем.

Две винтовки вешаю себе на шею и поднимаю раненого себе на плечи тем же приемом. Он вскрикивает и замолкает, наверное, сознание потерял.

– Держись, скоро придем.

Скоро – это я для самоуспокоения. Ну, поехали, раз, два, левой, правой. Возросший груз оружия на шее несколько компенсируется меньшей массой раненого на плечах. А если еще и ППШ на себя навесить? Черт с ним, главное – дойти. Раз, два, левой, правой. Каждый шаг сопровождается деревянно-металлическим соприкосновением висящих на шее винтовок. Тяжело, однако, а прошел-то всего метров полтораста, двести, в лучшем случае.

Ба-бах! Воздушная волна толкает меня в спину. Перелет. Бах, бах, бах. Осторожно оборачиваюсь. Над высоткой опадает земля, поднятая последним взрывом – начался второй акт. Калибр солидный, видимо, сто пять мэмэ. Танковых моторов слышно не было, но при такой поддержке и пехота справится. Раз, два, левой, правой, пытаюсь увеличить скорость, но липкая грязь под сапогами делает тщетными мои потуги. Пару раз чуть не навернулся, едва удержался на ногах.

За моей спиной раздается десятка три взрывов, затем резко вспыхивает ружейно-пулеметная перестрелка. Еще минуты через три начинают хлопать гранаты. А я иду. Медленно, очень медленно приближается спасительный берег. На переправе никого не видно – кто мог, ушел на левый берег. Звуки боя за моей спиной стихают. Быстрее надо, еще быстрее. Вот-вот, фрицы перевалят через гребень, и окажусь перед ними как на ладони. Между лопатками начинает чесаться, неужели в ожидании пули? Раз, два, левой, правой.

С правого берега открывает огонь наша дивизионная артиллерия – калибр не такой солидный, как у немцев, и стреляют реже, боеприпасы экономят. Не выдержав, оглядываюсь. Снаряды рвутся на скате, обращенном к нашим позициям. Неужели все? Нет, не все. Замечаю, что несколько человек выскользнули из-под обстрела и, пригибаясь, перебежками, двигаются в мою сторону. Падают, поднимаются и снова бегут. Мне тоже пора, только бежать, в отличие от них, я не могу. Раз, два, левой, правой.

Они догнали меня у самого спуска на речной лед. Всего трое. Мне казалось, что с высотки успело отступить больше, до берега добрались не все.

– Помогите…

Двое пехотинцев принимают раненого с моих плеч. Третий ранен сам и в этом действии не участвует. Прежде чем спуститься, оглядываюсь в последний раз. Нас не преследуют, разрывы снарядов по-прежнему пятнают склон, выбрасывая вверх фонтаны земли и черные шапки сгоревшей взрывчатки.

Перебравшись по льду на левый берег, взбираемся по откосу и оказываемся в уже знакомой мне траншее. Здесь наша компания уменьшается на одного человека – уцелевшего на правом берегу пехотинца младший лейтенант явочным порядком зачисляет в свою роту. А наш путь опять лежит дальше – на сборный пункт. Тяжелораненого несем на импровизированных носилках, сделанных из двух винтовок – пригодились-таки, и шинели. Я иду первым, поскольку уже знаю дорогу. Носилки получились короткие, раненый на них полусидит, опираясь на мою спину. Пока мы его тащили, он потерял сознание. Второй носильщик тоже ранен, к счастью, легко – голова его обмотана уже успевшим испачкаться бинтом, сквозь который проступает алое пятно свежей крови. Замыкает процессию третий раненый. Ему, судя по замотанной бинтом руке, досталось серьезнее, постепенно он отстает.

Обстановка в знакомом овраге кардинально изменилась – около палатки стоят три повозки, запряженные лошадьми. Ездовые выносят из палатки раненых и укладывают на подстеленную в телеги солому. Руководит этим процессом невысокий командир с тонким, почти женским голосом.

– Принимайте еще троих.

Мы осторожно опускаем наши эрзац-носилки на землю, отставший раненый тоже спускается в овраг. Командир оборачивается к нам, и я понимаю, что это действительно женщина. В петлицах два кубаря и «хитер как змий и выпить не дурак».

– Откуда?

– Все оттуда же.

Военфельдшер не стала продолжать расспросы, а приказала ездовым положить нашего раненого на одну из телег. Я же начал вытаскивать винтовки из рукавов шинели. Винтовки пытаются зацепиться мушками за шинельное сукно и подкладку, приходится повозиться. Наконец, я выпрямляюсь, держа в каждой руке по стволу. Пришедших со мной уже увели внутрь палатки, да и обоз с ранеными вот-вот тронется в путь. Хмыря, забравшего мой автомат, что-то не видно.

– Ирина Семеновна, Ирина Семеновна, там еще один без оружия…

Легок на помине. Прежде, чем женщина успевает ответить, я делаю шаг вперед.

– Вот его винтовка. И автомат мой верни, я вторую принес.

– Так я его уже оприходовал…

Нет, ну мало меня кидали? Одним разом больше, одним меньше – какая разница? Надо бы плюнуть этому гаду в рожу и пойти дальше, но от столь наглого и бесцеремонного развода я зверею.

– Верни оружие, сволочь!

Я делаю шаг вперед и пытаюсь схватить мелкого за ворот шинели, но он уворачивается и успевает юркнуть за свое начальство.

– В чем дело? – удивляется начальница.

– Я раненого принес без оружия, так этот хмырь отказался его принимать. Я ему свой автомат оставил, сказал, что винтовку потом принесу, а он мне пэпэша вернет.

– Объедков, верни автомат, – принимает решение начальство.

На мой взгляд, вполне справедливое.

– Я же его оприходовал!

Объедков, дали же предки фамилию, продолжает ерепениться. Зря он так. Щелк! Затвор выбрасывает в грязь стреляную гильзу. Убедившись, что в магазине есть еще один патрон, толкаю рукоятку вперед до упора и поворачиваю вправо.

– Сейчас я тебя самого оприходую!

Хмырь, взвизгнув, опять прячется за свое начальство. Я пытаюсь обойти женщину сбоку, но длинный ствол винтовки не позволяет сделать это достаточно быстро, и он опять ускользает.

– Прекратите! – голос женщины срывается. – Объедков…

Вот это да! Нет, слыхал я матерщину и похлеще, но чтобы такое срывалось с губ вполне интеллигентной с виду женщины, военного медика. Санитар, или кто он там, срывается с места, как спринтер на чемпионате мира, гнев начальства пугает его сильнее моей пули. Нырнув в палатку, он буквально через три секунды выскакивает обратно с автоматом в руках.

– Давай сюда.

Убедившись, что это действительно тот автомат, сую в руки Объедкову винтовку.

– Разрядить не забудь. Вторая – вон лежит, подбери.

Прихватив обе трехлинейки, хмырь скрывается в палатке, обоз трогается с места. Мне тоже пора. Поправив на плече привычную тяжесть и сделав два шага, я замираю. А куда, собственно, идти?

Глава 8

– Старшиной батареи пойдешь?

– Нет, товарищ старший лейтенант, не пойду.

– Ну и дурак.

Сам знаю, что дурак. Был бы умным – сидел бы в генеральном штабе, а не в этой дыре. Или вообще в эту историю не вляпался.

На фильтре меня недолго мариновали – таких, как я, туда прибывали каждый день десятки и сотни. Многие без оружия, а некоторые и без документов, с ними разбирались основательнее. Моя красноармейская книжка, даже без фотографии, никаких подозрений не вызвала, и уже через неделю я оказался в таком же зенапе, только гвардейского танкового корпуса. Гвардейцам повезло чуть больше – они хоть и вышли из окружения почти без техники, но более или менее организованно. А мои прежние сослуживцы, насколько мне известно, еще ходили где-то по немецким тылам – в фильтрационном лагере никого из нашего корпуса я не встретил. А автомат все-таки отобрали.

Дела наши на фронте шли неважно. Левый берег Донца удалось удержать, но Харьков скоро должен пасть, а там, насколько помню, и до Белгорода дойдет. Но знал я и другое: это контрнаступление – лебединая песня панцерваффе. У них еще будут Курская дуга, Житомир, Арденны и Балатон, но больше ни разу им не удастся сотворить еще один котел, подобный тому, из которого только что выбрался.

– А может, все-таки согласишься? – настаивает комбат.

Батарея, в которую я попал, материальной частью укомплектована наполовину, а личным составом приблизительно на треть от штата. Проще говоря, на две пушки приходилось полтора расчета. При этом – два командира орудия, два комвзвода и один комбат, поэтому еще один сержант там был совсем не нужен. Старшина же сгинул в окружении вместе с поваром, полевой кухней и клячей, которая эту кухню возила.

– Место хорошее. Второй раз предлагать не буду.

А кто говорит, что плохое? Фактически – четвертый человек в батарее, при водке, продовольствии и прочих материальных благах. Плюс свобода перемещения и близость к прочим полковым «придуркам». На огневой позиции надо появляться один-два раза в день вместе с кухней. Правда во время боев придется гоняться на лошади за батареей, передвигающейся на машинах, и обязательно ее находить, ведь с полной кухней патрули обратно не пропустят. А байку про расстрел старшины, вывернувшего содержимое котлов на дорогу, я уже слышал. Или это не байка была?

А тут меня еще вши заели, нахватался за время круиза по немецким тылам. Ну и проявил я инициативу. Нашел двухсотлитровую бочку из-под бензина, с помощью топора и кувалды ликвидировал «верхнее днище» и вместе с другими батарейцами вкопал ее на склоне оврага. Вырыли под ней печку, развели огонь, налили воды и можно мыться. Вода, правда, первое время бензином пованивала, а потом – ничего, нормальная стала. Белье поменяли, обмундирование отдали в прожарку. Когда старое исподнее кидали в огонь – треск стоял. Так от сопутствующей живности почти избавились. Начальство заметило, вот теперь и настаивает.

– Ну хотя бы временно, получим новые орудия – опять станешь командиром.

Это мы уже тоже проходили, нет у нас ничего более постоянного, чем временное. Тут только согласись, хрен потом слезешь.

– У меня, товарищ старший лейтенант, на такие должности – аллергия. Разрешите, я расчет и орудие в прежней должности подожду.

– Черт с тобой, жди, – комбат разочарованно машет рукой.

– Разрешите идти?

– Иди. Стой.

Я оборачиваюсь.

– Тряпку немецкую сними и выброси, а то, как тебя вижу, так рука сама к кобуре тянется.

– Есть снять!

Снять, конечно, сниму, хотя ночи еще холодные, да и днем ветер бывает довольно промозглый, а выбрасывать не стану. Выстираю и постараюсь сохранить, может, еще пригодится, хотя бы ближайшей осенью.

Корпус занял оборону по левому берегу Северского Донца, растянувшись на пятнадцать километров от Малиновки до Шелудьковки. Точнее, держат оборону только мотострелковая бригада, приданный корпусу разведбат и то, что удалось наскрести по тылам, включая автоматчиков и минометчиков. Танковые бригады и штаб корпуса вывели за сто километров от фронта, аж в Купянск. А жизнь продолжалась. Выбравшиеся из окружения и понемногу отходящие от напряжения предыдущих боев люди снова почувствовали себя живыми. Этому, правда, не способствовали погода и кормежка.

В ночь на 18 марта нас разбудил грохот артиллерии. Выскочив из землянок, мы увидели на северо-востоке сполохи взрывов и зарево осветительных ракет. Первая мысль – немцы прорвались. Расчеты заняли свои места и приготовились открыть огонь по наземным целям. Никакой растерянности и уж тем более паники не было, не сорок первый на дворе. Те, кто прошел Сталинград, бегать отучились. Между тем грохот артиллерийских разрывов не приближался, хотя и не ослабевал. Комбат Гогелашвили связался со штабом полка.

– Наши на правый берег пошли, – сообщил он, – это наша артиллерия их поддерживает.

Утром выяснилось следующее: четыре дня назад противостоящую нам танковую дивизию СС сменила пехотная дивизия, прибывшая из Франции и восточного фронта еще не нюхавшая. В корпусе набрали две сотни добровольцев, сутки готовили операцию и этой ночью переправились на правый берег. Атака началась без артподготовки, но благодаря этому была настолько неожиданной, что немцы побежали. Наши продвинулись почти на километр до линии железной дороги, еще три часа отбивали контратаки немцев и к утру вернулись назад, приведя с собой два десятка пленных.

С конца марта зарядили проливные дожди, и боевые действия практически прекратились. Вода стоит на огневых позициях, вода хлюпает в ровиках, ее постоянно приходится вычерпывать из землянок. А обсушиться негде – все уцелевшие дома и так под завязку забиты либо гражданскими, либо военными. Дрова в округе есть, но свежесрубленные лесины горят плохо, тепла почти не дают, только дымят. Зато и по специальности работать не приходится – в такую погоду никто не летает, ни наши, ни фрицы. К тому же развезло не только взлетные полосы, но и дороги, то есть бензин и бомбы на аэродром доставить почти невозможно.

В один из таких тоскливых и мокрых дней меня вызвал к себе комбат.

– У тебя какое образование?

– Верхнее.

Гогелашвили шутку не оценил.

– Документы есть?

Пришлось еще раз выкладывать свою легенду.

– Хватит, и так понятно, – прервал меня комбат. – Пойдешь в штаб полка писарем. Временно, до получения новой техники. Это – приказ.

Последнюю фразу он успел вставить еще до того, как я успел открыть рот.

– Есть в штаб.

– Собирайся, машина будет через час. В штабе найдешь пээнша капитана Руденко, поступаешь в его распоряжение. Все, иди.

Штаб полка расположился в нескольких уцелевших домах на окраине маленького поселка. После недолгих поисков я добрался до нужного капитана – смуглого брюнета, судя по характерным ухваткам и выражениям, родом он был из Одессы.

– Вже прибыл? Ступай до старшины Лившица, он тебе место в землянке определит, и пулей обратно, дел невпроворот.

Не успел я выйти, как был остановлен капитаном:

– Постой. Это шо, все твои бебехи?

Из вещей у меня действительно были только командирская сумка, доставшаяся мне в наследство от особиста, и скатка с трофейной блузой.

Моя штабная карьера едва не потерпела фиаско буквально в первый же день – я еле-еле мог писать перьевой ручкой, постоянно макая ее в чернильницу. Пришлось вспомнить времена, когда никто еще не слышал таких слов, как «компьютер», «плоттер» и «автокад», а все чертежи выполнялись тушью на обычном ватмане. Тушь – это не карандаш, в случае ошибки никакой ластик не поможет, разве что лезвие «Нева» от безопасной бритвы, да и то далеко не всегда. Получается иссушающе медленно, зато кра-аси-иво-о! Первый раз, взяв в руки написанный мною рапорт, Руденко поинтересовался:

– Это у тебя почерк такой?

– Это не почерк, это чертежный шрифт. Мне так писать привычней.

За это и оставили. Потом у меня прорезался талант к списанию различного имущества, утраченного в ходе боевых действий и выхода из окружения. А утратили много… Начальник штаба, читая мои акты и рапорты, хмыкал, крякал, изумленно поднимал брови и, вздыхая, в конце концов, подмахивал, оставляя закорючку между своими званием и фамилией, аккуратно выписанными чертежным шрифтом.

Впервые за два года я попал в полковой штаб. Какого-либо антагонизма между «огневиками» и «штабными» я не замечал, по крайней мере, в нашем зенитном полку. Все хорошо понимали, что и штабную работу надо кому-то делать. За то короткое время, что я провел в стенах штаба, мне, естественно, не удалось понять всех принципов его функционирования. Они были очень сложны, а многие скрыты от постороннего глаза. Да и особого желания проводить подобные исследования не было – как ни крути, а я здесь человек абсолютно посторонний, к тому же временный. Но кое-что за его обитателей – как сказал бы одессит Руденко – я узнал.

Командир полка. До войны командовал зенитным дивизионом. За два военных года из капитанов в майоры – невелик взлет, зато не упал. В герои не лезет, но и труса не празднует, во время зимнего наступления в штабе не сидел – передвигался вместе с передовыми батареями. И во время немецкого контрнаступления полк сумел вытащить. Почти сумел, но у других потери были значительно больше.

А вот с замом командира все ясно с первой встречи – хам, матерщинник и пьяница. Никогда не мог понять, почему система позволяет существовать таким типам? А они не только существуют, но и вполне комфортно себя чувствуют. Зачем его держат при штабе? Толку от него никакого, по нему же штрафбат плачет! Но, видимо, есть какие-то скрытые от моего глаза связи и подпорки, не позволяющие ему упасть.

О начальнике штаба сказать почти нечего – тих и незаметен. Но штаб функционирует, бумаги пишутся, сводки идут наверх вовремя, значит, на своем месте сидит. А вот его помощник и мой нынешний начальник Руденко явно не на своем. Какая основная работа у ПНШ? Правильно, сводки писать. Наступление, отступление, в своем тылу или в окружении, а вечерняя сводка должна уйти наверх без задержек. Горячему одесскому парню вся эта бумажная возня поперек горла. Ему бы шашку, коня и… Ну хоть батарею, пусть даже зенитную. А здесь он или сопьется, или окончательно потухнет и мимикрирует под общую штабную массу.

Замполит. Этот из кадровых политруков. Карьеры не сделал, по возрасту кабы не старше меня будет, а до сих пор майор. С первого взгляда показался мужиком неглупым и невредным, видимо, так и есть, но в один день услышал я от него такую фразу: «Плохо мы воевали. У мотострелков потери почти семьдесят процентов, а у нас почти ничего». Выходит, он результаты боевых действий по потерям оценивает. Странная позиция.

Нынешние штабные офицеры вышли из комбатов сорок первого – сорок второго и их жизненная позиция: мы повоевали, пусть теперь молодежь воюет. Они уже получили звания, должности, ордена. После Сталинграда перед ними замаячила возможность дожить до победы, и они этот шанс старательно используют, взваливая опасную работу на комбатов и взводных. Сами под снаряды и бомбы без крайней необходимости стараются не соваться, предпочитая посылать других. На этом общем фоне, как я уже сказал, выделяется комполка – он идет вперед с огневиками.

Еще один штабной работник, которого я не мог обойти своим вниманием – это, конечно, особист. Предыдущие встречи с его коллегами показали мне, что лучше им на глаза не попадаться даже обладателям безупречной анкеты, а мне и подавно. Этим я старательно и занимался, но за самим старшим лейтенантом приглядывал. К моему удивлению, вполне нормальный оказался парень. Доносы ни на кого не строчил, дела липовые не шил. Как и положено, была у него своя агентура в батареях, но до серьезных мер дела он старался не доводить, предпочитая предупредить потенциального штрафника, чем тащить его в трибунал. Однако каким бы прекрасным человеком ни был наш полковой «молчи-молчи», я прекрасно понимал, что стоит появиться в моей легенде хоть крохотной трещинке, и он раскрутит меня по полной программе.

Еще пара человек, с которыми мне пришлось познакомиться ближе, это старшина Лившиц и писарь строевого отдела Семаков. Старшина занимался продовольственным снабжением. Поговаривали, что что-то он с продуктами химичит, но за руку его никто не поймал, а когда тылы подтянулись, кормить стали значительно лучше. Расположение старшины я заслужил, починив пишущую машинку «Москва». Еще в студенческие годы был у меня «Ундервуд» то ли 1894, то ли 1896 года, переделанный на русские литеры уже в годы советской власти. Изношенный механизм хоть и работал, но постоянно требовал мелкого ремонта, с которым я справлялся своими силами. Поэтому, как только появилась возможность, древний агрегат был заменен «Москвой» тридцатых годов, почти такой же, какая стояла в штабе. В принципе, штабная машинка была исправна, и даже не изношена, но сильно загрязнена. Грязь и тормозила лентопротяжный механизм. После чистки – старшина даже спирт для этой цели добыл – и смазки все заработало.

Если с Лившицем я могу общаться нормально, то с моим соседом по нарам снизу писарем Семаковым не получается. Странная у него манера общения – вроде с тобой разговаривает, на вопросы отвечает, а смотрит сквозь тебя, будто ты дух какой-то бесплотный. Потом я понял почему – такие, как я, у него в списках проходят десятками и сотнями, повзводно и побатарейно. Сегодня он фамилии в список прибывших записал, а завтра те же фамилии в списки убывших, кого в наркомздрав, а кого и в наркомзем. Вот и старается он за фамилиями людей не видеть. Мы для него просто наборы букв в списках, сегодня в одном, завтра в другом. А взгляд этот, видимо, просто защитная реакция организма – если за каждого переживать, то и свихнуться недолго.

К концу марта линия фронта стабилизировалась, и где-то наверху было принято решение вывести наш корпус в резерв Ставки. Данное мероприятие предусматривало передислокацию всех частей в район Миллерово, то есть еще полторы сотни километров на восток. Поскольку бумажный вал уже схлынул, то Руденко нашел мне новое занятие.

– Поедешь с лейтенантом Шепелиным на место новой дислокации – квартирьерами будете. Постарайтесь прихватить что-нибудь приличное для штаба. Лейтенант еще зеленый, подскажи ему, если что.

Зеленый – это не то слово, молоко на губах у младшего лейтенанта Шепелина еще не обсохло. Как только я его увидел, то сразу спросил:

– Сколько вам лет, товарищ лейтенант?

– Восемнадцать.

А выглядит еще моложе. В полк прибыл только после училища, назначения получить не успел. До этого, кроме десятилетки, ничего не видел. Надо бы на такое задание капитана посылать как минимум, а лучше майора. Нет, лучше полковника, но полковников у нас в штабе нет. А с этим пацаном любой горлопан с лишним кубарем или звездочкой отожмет у нас все, что мы успеем прихватизировать в этом неведомом Миллерово. Надеюсь, хоть населенный пункт приличных размеров и зданий на все штабы хватит. Лившиц выдал нам сухпай на неделю, погрузились мы в видавшую виды полуторку продовольственной службы и, объезжая старые и свежие воронки, поехали на восток.

Без груза грузовичок здорово козлит. Пытаюсь задремать, но очередная колдобина возвращает меня обратно в реальность трясучего и прыгающего кузова, а также нудно воющего мотора. Сколько мы так ехали, сказать не могу, но окончательно я пришел в себя от того, что тряска и вой мотора прекратились. Выглянув из-за кабины, я увидел, что мы стоим в чистом поле на развилке, мотор молотил на холостых оборотах. Направо уходила грунтовка, окончательно добитая гусеницами какой-то бронетехники, налево – вполне приличное, по фронтовым меркам, шоссе.

– Чего стоим, кого ждем? – поинтересовался я у сидящих в кабине.

Лейтенант сидел, уткнувшись в карту, разложенную на коленях. Ответил водитель, высунув голову в свое окно:

– Думаем, куда ехать. Направо – короче, налево – дорога лучше.

– Налево, – тут же принял решение я. – Короткая дорога не всегда самая быстрая. У тебя не «шевроле», на полуторке мы на ней быстро увязнем, а вдвоем с товарищем лейтенантом ее не вытолкать.

Видимо, проявив неуважение к вверенному агрегату, я чувствительно задел душу нашего водителя.

– Кто бы говорил! Вон ты кабан, какой здоровый, и без лейтенанта управишься.

– А вот я сейчас как дам кому-то сапогом по наглой морде…

Я привстал, делая вид, что собираюсь реализовать свою угрозу.

Голова моего оппонента поспешно скрылась в кабине. Я уже собирался с удовлетворением плюхнуться обратно, но в следующую секунду уже колотил кулаком по кабине.

– Воздух!!!

Из кабины опять показался шофер.

– Чего?

– Того! Воздух! Давай на обочину!

Скрежетнув торопливо втыкаемой передачей, полуторка прыгнула вперед и замерла на обочине. Прихватив мешки с сухпаем, я выпрыгнул на дорогу и крикнул водителю:

– Открывай борта!

– Зачем? – удивился лейтенант.

Более опытный шофер меня сразу понял. Мальчики у Геринга дотошные, если заметили что-то – обязательно вернутся, чтобы проверить. Мы же попробуем сымитировать брошенный автомобиль. На открытом месте от пары «худых» все равно не уйти, а расстреливать брошенную машину у них азарта не будет. Главное – не начать метаться, когда они по машине садить начнут.

Заметят или нет? Заметят или нет? Заметят. Заметили! Две точки в небе сначала замирают, а потом начинают почти незаметно расти в размерах.

– Бежим!

Отбежав на сотню метров, мы плюхаемся в кювет и роем носами землю. Поднять голову я рискнул, только когда прервался треск пулеметной очереди. Первый «мессер», звеня двигателем, вышел из пологого пике, второй оставался выше и в атаке не участвовал, видимо, следил за небом и контролировал результаты штурмовки первого.

– Ушли? – поднял голову Шепелин.

– Лежите, товарищ лейтенант, может, еще на второй заход пойдут.

Не пошли. Уходили они на запад, значит, шли с охоты, выработав горючее. Выждав минут пять, возвращаемся к машине. Одна из пуль пробила заднюю стенку кабины и диван пассажира, из дырки торчат клочья какого-то материала. Еще пару дыр я обнаруживаю в кузове.

– Хорошо, что он снаряды пожалел – так легко бы не отделались.

– Главное бензобак и скаты целы, – подводит итог водитель. – Ну что, поехали?

До Миллерово добрались засветло. Во время зимних боев город был сильно разрушен, но железнодорожная станция уже заработала. По этой причине корпус сюда и перебрасывают, а леса вокруг дают возможность укрыть не только танковый корпус, но и целую армию. Пока лейтенант решал вопросы в комендатуре, я подошел к нашему водителю, представившемуся Кузьмичом.

– Табачком угостишь?

– Ты же вроде не куришь?

– Да я не себе.

– А кому?

Я кивнул на пожилого солдата, пристроившегося в углу двора с железной «лапой», и пояснил:

– Для начала разговора.

– Тогда держи.

Кузьмич хотел отсыпать табак в газетный обрывок, но я прихватил весь кисет.

– Не боись, верну.

Выбрав момент, когда сапожник закончил прибивать каблук, я подошел к нему.

– Покурим?

– Угощаешь?

Я вытащил водительский кисет. Сапожник отсыпал табака и свернул себе самокрутку.

– А сам?

– Да я не курю.

– Чего тогда надо?

– Поговорить.

– Ну поговори…

Когда лейтенант вышел из комендатуры, я уже знал весь расклад по местному жилфонду.

– Сколько в городе зданий, пригодных для размещения штаба полкового уровня? Вот именно! И почти все они уже заняты либо военными, либо гражданскими. Тыловики, железнодорожники, комендачи те же самые, горком с райкомом. Кого выгонять будем? А что начнется, когда сюда остальные прибудут? Штаб корпуса со всеми службами – раз, четыре бригадных штаба – два, разведчики – три. У них хоть и батальон, но ребята они шустрые и у начальства в фаворе, наверняка нас ототрут. А потом усиление начнет прибывать: артиллеристы, минометчики, саперы, ну и еще по мелочи. Друг на друге сидеть придется. Так что, даже если сейчас и прихватим какое-нибудь здание, то завтра же нас оттуда с треском выпрут.

– И что ты предлагаешь? – интересуется лейтенант.

– Зимой тут один танковый корпус уже пополнялся. Как сюда ехали, слева от дороги, танковая бригада стояла, они там землянок понарыли. Место хорошее, уже подсохло, лес строевой рядом и речка, с водой проблем не будет. Землянки, конечно, ерундовые, но на первое время сойдут. Их и прихватим, пока остальные расчухают, полк уже подтянется. А остальные пусть за здания в городе дерутся. Все равно их, в конце концов, по окрестным лесам разгонят.

Лейтенант впал в раздумья. Недавнему курсанту приходится, пожалуй, впервые принимать решение как командиру.

– Место для ночлега нам в комендатуре уже выделили. Поэтому ночуем здесь, а завтра с утра поедем землянки смотреть.

– Надо будет насчет бани узнать, если повезет, сегодня помоемся, – предложил я.

– Кисет верни, – напомнил Кузьмич.

Пожалуй, впервые за последние несколько месяцев у меня появилась масса свободного времени. Ночью еще подмораживает, но днем температура устойчиво держится выше нуля. Земля вокруг подсохла, и я, развалившись на прошлогодней траве, наблюдаю за Кузьмичом, помешивающим супчик в котелке, подвешенном над костром, – сухпай уже надоел.

– Ты соли не многовато сыпанул?

– Не учи ученого, – отбривает меня Кузьмич.

Переворачиваюсь на спину. Хорошо! Небо синее, чистое – ни облачка, ни самолета. Несмотря на хорошее настроение, мысли невольно скатываются на мое нынешнее положение. Приход в военкомат был последним самостоятельным решением. Дальше жизнь гнала меня, не давая головы поднять, а сейчас появилась возможность о будущем поразмыслить.

Здравых идей по путям возвращения назад у меня так и не возникло. В полный рост встала перспектива остаться здесь навсегда. А основной вопрос пребывания здесь – это выживание. Попробуем классифицировать угрозы для моей драгоценной жизни.

Во-первых, немцы. Самые опасные противники, которые прихлопнут меня при первой же возможности, но охотятся они не конкретно за мной, а за всеми, кто одет в красноармейскую форму. Решение проблемы: держаться от них подальше, что в моем теперешнем положении невозможно, и голову под пули не подставлять, что далеко не всегда выполнимо. Окончательно справиться с фрицами позволит только их безоговорочная капитуляция, но до девятого мая еще нужно дожить.

Во-вторых, хрономародеры. Враги последовательные и упорные. Эти будут искать до конца – само мое существование в этом времени является для них угрозой – и найдут. Рано или поздно найдут, возможности у них большие, в этом я уже убедился. Пока, надеюсь, удалось сбить их со следа, но против системы мне долго не продержаться. Пассивное ожидание здесь не годится, надо что-то предпринимать. А что? Пока не знаю, будем думать, нужен какой-то финт.

В-третьих, все окружающие. Они страшны своей многочисленностью. Пока все мои оговорки и ошибки поведения находятся в пределах допустимого разброса, обусловленного старорежимным воспитанием и образованием. Но стоит только расслабиться, ляпнуть что-нибудь не то или сделать что-нибудь не так, и предстоит мне встреча со славным парнем из особого отдела, который на деле может оказаться не таким уж и славным. Интересно, просто напишут или сразу начнут руки крутить? Без разницы, держим ушки топориками, фильтруем базар, и авось пронесет.

Итак, подведем итоги. Против двух угроз вполне применима пассивная стратегия выживания, против третьей тоже. Какое-то время. Какое? Прежний мой полк попал в окружение, и штабные бумаги, надеюсь, там и сгинули. Если какие следы и остались, то я там числюсь пропавшим без вести. Пока все утрясется, пока выявят возможные места моего пребывания, пока Москва запросит… От двух до четырех месяцев у меня есть, а дальше придется что-то предпринимать. Что? Хороший вопрос.

Первый вариант – накинуть очередную петлю, сбив погоню со следа и выиграв некоторое время. Но сколько можно так бегать? Рано или поздно все равно попадешься. Пока оставим как вариант и перейдем к следующему – активному противодействию. Самое лучшее – прибегнуть к помощи организации не менее мощной, чем гоняющаяся за мной. В принципе, можно обратиться по двум адресам: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину» и «Москва.

Лубянка. Гражданину Берии». А еще? Можно еще попробовать «Москва. Ставка. Маршалу Жукову» или «Москва. Генштаб. Генералу Василевскому». Нет, не годится, тогда уже сразу можно «Москва. Мавзолей. Дедушке Ленину». Хотя его-то как раз из Москвы вывезли куда-то в Сибирь.

В любом случае, к кому бы ни пришлось обращаться, потребуются весомые аргументы. А что я могу предъявить? Даты. Вспоминаем даты. Ближайшая – 5 июля 1943 года. А что это даст? Направления немецких ударов наши определили правильно, конечную дату тоже узнали заранее. Большого значения мои «предсказания» иметь не будут. Что у нас было дальше? Из ближайшего вспоминаются «Багратион», «Кутузов» и осеннее наступление на левобережной Украине. Из более дальнего – Корсунь-Шевченковская, Яссо-Кишиневская и Висло-Одерская. Ах да, еще окружение под Минском. Во всех этих случаях я могу назвать время с точностью до времени года и участвующие в них силы плюс-минус фронт. А какие еще есть даты, кроме 9 мая? День окончательного снятия блокады. Что-то как-то грустно стало.

Стоп, рано вешать нос, есть же еще направления развития техники. Уж тут-то я развернусь! С чего начнем? Тяжелые танки! Что у меня есть в голове по тяжелым танкам? Наклонная броня, торсионная подвеска, дизель… Все уже было. Сверхмощная пушка? ИС-2 со стодвадцатидвухмиллиметровкой к концу года появится. Активная броня! Да, точно, она самая! Хотя, конечно, ее еще тоже до ума доводить надо. Негусто, но хоть что-то.

Идем дальше. Авиация. Да не просто авиация, а реактивная авиация! Что я знаю про реактивную авиацию? Да ни хрена я про нее не знаю! Вроде там проблема не столько конструкций, сколько технологий. И пока немецкие движки вместе с документацией к нашим не попадут, ничего путного из этого не выйдет. Да, еще англичане нам что-то после войны толкнули. Так что до конца войны все равно ничего практически полезного не появится. Скорее, даже вредное предложение, поскольку отвлечет ресурсы от основного направления. Ладно, забыли.

Атомная бомба? Ну, конечно! Хотя работы над ней и так уже идут, и мое дилетантское вмешательство тут ничего не даст. Вот сделают американцы свою бомбу, наши у них конструкцию стянут, технологию усовершенствуют… Пока же и у американцев особо тянуть нечего, а из моей головы тем более. Хрен с ней, с этой бомбой!

Автомат Калашникова? Давайте не будем мешать Михаилу Тимофеевичу. Со временем он опыта наберется, технологии соответствующие подтянутся, и он сам прекрасно со всем справится. Ждать недолго осталось. А промежуточный патрон не далее, как в этом году уже появится. Профан я в военном деле, и не надо туда соваться.

А что у нас с технологиями двойного назначения? Полупроводниковая электроника? Эмиттер, коллектор, база, исток, сток, затвор. Схему полевого транзистора я, конечно, нарисую, но без технологий получения сверхчистых материалов с заданными свойствами… Обидно. И что в итоге? Почти пусто. Точнее, совсем почти пусто. И грустно. Слишком велик временной и технологический разрыв – там, где я привык обходиться компьютерной мышью, местные пускают в ход зубило или кувалду. В этом отношении мне гораздо проще общаться с потомками – все-таки не так уж и далеко они от нас ушли. По крайней мере, ничего принципиально нового я не заметил.

А еще надо как-то передать информацию наверх, минуя промежуточные инстанции, и при этом желательно остаться незаметным самому. А как это сделать? Письмо написать? Так ведь до адресата не дойдет, а какой-нибудь секретарь, вскрывший письмо, решит, что это бред сумасшедшего, и в лучшем случае выбросит в мусор. А в худшем. Разве что найдется человек, который сможет передать информацию лично. А где его найти? Не к полковому же особисту идти. Хотя он парень нормальный – сразу в трибунал не потащит, для начала отправит на психиатрическую экспертизу.

К каким-либо определенным решениям я не пришел, только настроение окончательно испортилось, и весеннее солнце уже не радовало. Кузьмич снял котелок с костра.

– Суп готов. Зови лейтенанта.

– Тебе надо, ты и зови, – огрызнулся я.

У тебя суп, а у меня глобальные научно-технические проблемы не решаются. Придется пока занять позицию залетевшей гимназистки в надежде, что все рассосется само собой. И думать. И искать решение.

Неделю полк обустраивался на новом месте. А куда торопиться? Подновили старые и выкопали новые землянки, оборудовали огневые позиции, а там и пополнение начало прибывать. Мотивировав необходимостью обучать вновь прибывших, я из штаба сбежал. Руденко не стал удерживать, ему и самому там тошно.

Пополнение к нам прибыло еще то. Никакой возможности отбора не было – приходилось брать, что дают. Дали пацанов двадцать четвертого – двадцать пятого годов рождения, едва достигших восемнадцати лет, и старичков под пятьдесят, повоевавших еще в Первую мировую. Поскольку орудия еще не было, то дали мне в расчет двоих: Коробовкина и Казакина. Первый успел повоевать под командованием генерала Лохвицкого в составе Русского экспедиционного корпуса во Франции и чудом вернулся обратно в Россию только в двадцатом году. Второй, несмотря на возраст, удивил всех четкостью и какой-то небрежной лихостью выполнения строевых приемов с оружием. Где его так натаскали, не рассказывал, наверное, где-нибудь в гвардии служил.

Обоих моих подчиненных в запасном полку почти ничему не научили, придется учить заново. В наводчики они не годятся – зрение уже не то. В заряжающие? Там двигаться надо быстро, да и обоймы с пятью снарядами тоже не пушинки. Определил их в установщики прицела. К моему удивлению, не шибко грамотные «деды» эту науку освоили очень быстро.

– Не учась и лаптя не сплетешь, – прокомментировал мое удивление их успехами Коробовкин, отныне третий номер еще не существующего расчета. – Ты, главное, кричи громче, а уж цифирь мы выставим, как надо.

Осталось только дождаться прибытия нового орудия и остальных номеров расчета.

Заодно присмотрелся и к своим командирам. Командир первого взвода лейтенант Топчев – пацан пацаном, да и к водке излишнее пристрастие имеет. Поскольку корпус вывели в тыл и раздача «наркомовской» нормы прекратилась, приходится ему у местных самогонку изыскивать. Пока еще на службе это не сильно сказывается, но если так и дальше пойдет, то погубит парня пьянство. Хотя у него гораздо больше шансов погибнуть от немецкой пули или осколка. Второй взводный – лейтенант Сладков. Этот на пару лет постарше, до войны успел закончить два курса в институте. Он гораздо серьезнее и основательнее, да и технику, как мне кажется, знает лучше. Решил, что постараюсь попасть во второй взвод.

Оба взводных, как и большинство остальных солдат в батарее, войну начали с наступления под Сталинградом. Об этих событиях они и рассказывали вновь прибывшим, так как вспоминать об этом победном наступлении было куда приятнее, чем о событиях конца февраля. Особенно запомнился такой эпизод, рассказанный Сладковым.

– Однажды заблудились мы в степи. Стемнело уже, звезд не видно, ориентиров никаких, куда дальше ехать, не знаем. Заметили в поле огромную скирду соломы, решили около нее переночевать. Только расположились, луна выглянула. И в свете луны видим, как прямо к нам по гребню балки идет колонна, человек сто пятьдесят. Кто такие – непонятно. Выкатили мы пушки из-за скирды и отправили навстречу пятерых. Договорились – если это немцы, то они красную ракету пустят, и мы огонь откроем. Колонна все ближе и ближе, и ни ракеты, ни стрельбы. Подходят. Впереди наши, а за ними румыны в высоких таких шапках. Это они, оказывается, сдаваться шли, так мы их в тыл даже без конвоя отправили.

Среди слушателей пробежали смешки, а лейтенант продолжил:

– Сейчас смешно, а тогда не до смеха было. Их втрое больше, чем нас – в темноте смяли бы, и пушки не помогли. Ночью же такой мороз ударил, что каждые двадцать минут друг друга будили. А утром, когда рассвело, мы уже к движению готовились, на скирде вдруг появляются двое. Винтовки над головой подняли и что-то нам кричат. Оказалось, тоже румыны, и тоже сдаться решили. Одного понять не могу, как они на эту высоченную скирду взобраться сумели?

Собравшийся народ тут же принялся рассказывать и по ходу обсуждать другие невероятные случаи, произошедшие с ними уже на фронте или еще до войны. А лейтенант обратился ко мне:

– Поедем машины для батареи принимать. Завтра утром будь готов.

– Всегда готов, – автоматически ответил я. – А что нам дадут?

– Обещали «шевроле».

Это хорошо. С самого формирования автопарк корпуса и приданных частей практически не пополнялся, а потери были большие. И если в автотранспортную роту с корпусного обменного пункта кое-что попадало, то бригады и остальные части получали технику по одному принципу: что урвал – твое. А так как чаще урвать удавалось у противника, чем у собственных тыловиков, то в расположении было множество трофейной техники: «блитцы», MANы, иногда попадались даже дизельные «мерседесы», итальянские «фиаты» и французские «ситроены». Конечно, не обошлось и без отечественной техники – ЗиСы и полуторки также имелись в значительном количестве.

Снабжение такого разношерстного автостада было настоящей головной болью. Если на наши автомашины запчасти можно было достать, а для трофейной техники снять с брошенной фрицами при отступлении, то для американской не было ничего. Говорили, что американцы запчасти нам поставляют, но куда они потом исчезают? «Шевроле» и «студебеккеры» – машины, конечно, хорошие, но и они время от времени ломаются, особенно на наших фронтовых дорогах. А найти на них какую-нибудь железяку можно, только сняв ее с другой такой же машины. Самое худшее состояние дел было с шинами. Заокеанской размерности девять на шестнадцать ни наша промышленность не выпускала, ни немецкая.

Утром следующего дня мы с лейтенантом прибыли в Миллерово на железнодорожную станцию. Полным ходом шла разгрузка прибывшего эшелона. А машин там было! А народу вокруг! Первым делом танкисты и мотострелки расхватали трехосные «студебеккеры», потом всевозможные штабные прибрали к рукам «виллисы» и «доджи» три четверти. Зенитчиков допустили к шапочному разбору.

– Хватайте два крайних, – говорю на ухо лейтенанту.

– А почему именно их? – удивляется Сладков.

– Да какая разница? С виду они все одинаковые, а разбираться времени нет. Оформляйте бумаги, товарищ лейтенант, а то, пока думать будем, ничего не останется.

Взводный ушел быстрым шагом, а я остался, чтобы придержать конкурентов и присмотреться к водителям. Обоим наверняка нет еще и двадцати, на фронте явно впервые. Миллерово еще не фронт, но уже преддверие оного. Я к ним подошел, ситуацию объяснил и рассказал, как сказочно им повезет, если они к нам в полк попадут. Буквально тут же мы уже втроем отбивали попытку старлея-танкоремонтника оттягать одну из машин под подвижную ремонтную мастерскую, которая у них на двух полуторках передвигается. Первая с деревянной будкой для ремонтников, вторая с токарным станком в чем-то вроде КУНГа. Потом пришел Сладков, потряс перед носом наглого старлея какими-то бумагами и скомандовал:

– По машинам!

Лейтенант с одним водителем сел в первую машину, я с другим во вторую. Поехали. На выезде со станции у лейтенанта проверяют документы, и мы, вырулив на дорогу, держим путь в расположение полка.

– Как звать? – интересуюсь у водителя.

– Андрей. Красноармеец Копытов, – быстро поправляется он.

– За рулем давно?

– Четыре месяца.

Оно и видно, что четыре. Машина идет неровно, рыскает. Передняя машина идет гораздо ровнее и увереннее, видимо, водитель там опытнее или машину лучше освоил. А мы то отстаем, то почти упираемся своим радиатором в задний борт впередиидущему. Водитель то выкручивает мотор до истошного воя, забывая переключиться на повышенную передачу, то едва не глохнет, когда приходится сбросить скорость. Передачи, чаще всего, втыкаются со второй попытки со скрежетом, при этом Копытов отвлекается от дороги и смотрит, куда двигать рычаг. Такого издевательства над новой машиной я пережить не смог.

– Тормози. Вылазь. Ручник затяни!

Пробравшись на мягкий диван с левой стороны, впервые оцениваю иномарку с места водителя. Обзор вперед из-за покатого капота очень хороший. Назад… В высоко задранные круглые зеркальца почти ничего не видно, так выполнения перестроений на скорости далеко за сотню и не предполагается. Баранка огромная, тонкая, в центре пимпа звукового сигнала. На приборной панели бросается в глаза спидометр, вокруг него указатели количества топлива, зарядки аккумулятора, температуры воды и масла. Обороты двигателя контролируются исключительно по его звуку, точнее по вою.

Газ напольный, сцепление и тормоз торчат из наклонного пола, между ними проходит рулевой вал. Тормоз сильно выдается вперед, переносить на него ногу будет трудно. Пробую педали. Сцепление оказывается не таким тугим, как ожидал, а тормоз почти сразу встает колом, новая машина, колодки еще не притерлись. Еще раз бросаю взгляд на схему включения передач, раздатки и демультипликатора, закрепленную над лобовым стеклом. Ну, поехали!

Ручник отпустить. Сцепление, первая включилась почти без скрежета. Чуть добавляю газа и начинаю отпускать сцепление. Момент включения чувствуется довольно четко, еще газу. Тронуться получилось плавно, еще газ. На руле никакой околонулевой зоны или реактивного действия, но машина идет почти ровно, подруливания требуются минимальные. И чего Копытов такие пируэты на дороге выписывал? Звук мотора уже настойчиво лезет в уши. Пора вторую? Как там было на «газоне»? Сцепление, газ отпустить, нейтраль, сцепление отпустить, пауза, сцепление выжать, вторая вошла как по маслу, сцепление отпустить, газу добавить. Двадцать лет за рулем! И хоть все они прошли на легковушках, но и древний пятьдесят первый тоже не забылся, руки и ноги сами помнят.

А спидометр-то здесь в милях. Скорость подбирается к двадцати. Третья? С третьей получается не так чисто, но получается с первой попытки. Задний борт переднего «шевроле» начинает стремительно приближаться. Вроде только что был еле виден, а сейчас настойчиво лезет под мой капот. На самом деле скорость километров пятьдесят в час, а то и меньше, но спокойствия это не добавляет. Ну и тормоз! Выручают только зубастые покрышки. Хотя на наших ЗиСах с их только задними тормозами должно быть еще веселее, но все равно – тормозить нужно заранее. Теперь на пониженную. Сцепление, газ отпустить, нейтраль, сцепление отпустить, подгазовать, сцепление выжать, вторая, сцепление отпустить. Задний борт передней машины медленно начинает уплывать вперед. Хватит гонок, и я, стараясь держать постоянную скорость и дистанцию, плетусь за машиной лейтенанта.

Из кабины я вылез с мокрой спиной. Вроде и ехать недалеко, и, в теории, ничего особенно сложного в работе рычагом несинхронизированной коробки нет, главное – правильно подбирать время паузы и нажатие на педаль газа. На деле все оказывается намного сложнее: из контрольных приборов только спидометр и собственные уши, малейшая ошибка вызывает недовольный скрежет шестерен, а еще за дорогой надо следить. Ближе к концу пути я, наконец, приноровился к повадкам «шевроле» и ошибок почти не делал. Зато понял, почему так ценили шоферскую профессию в эти годы, да и долгое время после войны. Опять оказавшись на земле, я задал Андрею Копытову только один вопрос:

– Как ты только ее до сих пор не угробил?

Оказалось, что он на «шевроле» практически не ездил. После трехмесячных курсов, где учебным автомобилем была полуторка, полсотни новоявленных водителей привезли в Орджоникидзе, а там… На широком поле стояло несколько тысяч новеньких американских грузовиков. Эти машины доставлялись в Иран по морю. Оттуда их своим ходом перегоняли в СССР женские автобатальоны. Не все машины выдерживали прикосновение нежных девичьих рук и путешествие через горные перевалы. Неисправные машины тут же разукомплектовывались, да так и оставались стоять никому уже не нужные.

Здесь новичков присоединили к приблизительно такой же по численности группе водителей под командованием старшего лейтенанта из автороты корпуса, также прибывших за новыми машинами. Через несколько дней прибыл очередной караван из Ирана. Полученные машины перегнали на станцию, погрузили на платформы и привезли в Миллерово. Погрузку и выгрузку осуществили опытные водители, новичкам достался только перегон машин до станции.

– Слышали, товарищ лейтенант?

– Слышал, – подтвердил подошедший Сладков. – Доучивать придется.

Доучивать. Скорее заново учить и не одного шофера.

Буквально на следующий день время сорвалось с привязи и понеслось, события посыпались одно за другим. Сначала прибыла техника, потом пополнение из запасного полка. Пушка нам досталась не новая, из ремонта. Этому факту я скорее обрадовался, чем огорчился. Дело в том, что до конца 1942 года наши 61-К изготавливались по единому эталону тридцать девятого года. С начала 1943 заводам изготовителям разрешили вносить конструктивные и технологические изменения, удешевляющие и упрощающие производство, но, естественно, не влияющие на технические характеристики и надежность орудия. Однако проверять на собственной шкуре, что там наупрощали, мне как-то не хотелось.

При приемке я облазил орудие от колес повозки до пламегасителя. Ничего криминального не нашел. От предыдущих боев остались несколько тщательно закрашенных вмятин. Со временем краска в этих местах отойдет, ничего, заново подкрасим. Ствол и тормоз отката новые, пружины также заменены, механизмы наводки работают плавно, без рывков и заеданий. Автоматика работает исправно, а выверку прицела и сами сделаем. Кстати, о самих.

– Р-равняйсь! Смир-рно!

В строю шесть человек, второго подносчика не дали. Двое уже знакомы, с остальными сейчас познакомимся. Я пристально вглядываюсь в лица замерших солдат. На правом фланге стоит невысокий ефрейтор с нашивкой за ранение, уже успел повоевать. Мой взгляд встречает с едва заметной усмешкой, дескать, смотри, смотри, много высмотришь. Дальше среднего роста парнишка с едва заметным пушком над губой, старательно тянется, смотрит чуть поверх нового начальства. Красноармейцы Коробовкин и Казакин, взглядом на них не задерживаюсь. Пятый.

– Как фамилия?

– Красноармеец Бикбаев.

– Откуда родом?

– Из Казахстана, товарищ сержант.

Лет двадцати пяти – тридцати, по-русски говорит правильно, почти без акцента. Чувствуется образование.

– До войны кем работал?

– Учителем.

– Воевал?

– Еще нет.

Кроме ефрейтора, остальные, похоже, тоже «еще нет». Последним в строю стоит худющий парень, а ему, между прочим, предстоит за двоих тяжелые, пятиснарядные обоймы таскать.

– Вольно.

– Что это вы нас так разглядываете, товарищ сержант, или не нравимся? – не удержался от вопроса ефрейтор.

– Вы не девка, чтобы нравиться. Кстати, представляться надо, товарищ ефрейтор.

Тот слегка скривил уголок рта, как бы говоря, где он видал мои уставные заморочки.

– Ефрейтор Ложкин!

– Так вот, ефрейтор Ложкин, если с сорок первого брать, то вы у меня… да, пятый расчет.

– Так и вы у меня не первый командир, – лыбится ефрейтор.

– Главное, чтобы не последний, – парирую я.

– Хотите сказать, я сам скоро командиром стану?

Нашелся альфа-самец на мою лысину. Однако придется ставить на место.

– Станешь. Когда-нибудь. А пока, – повышаю голос, чтобы слышали все, – для повышения образования ефрейтора Ложкина и развития его командирских навыков проведем проверку нулевой линии прицеливания стрельбой по щиту. Командуйте, товарищ ефрейтор.

– Чего командовать?

– Проверкой командуйте.

Я и сам об этой проверке недавно узнал, но еще ни разу не пробовал. Из нынешних зенитчиков про этот способ мало кто знает, обычно ограничиваются проверкой нулевой линии по удаленной точке. Не дай бог, опозорюсь, но отступать уже поздно.

– Тогда бери красноармейцев Бикбаева и. Как тебя?

– Красноармеец Тимофеев, – откликается подносчик.

– И Тимофеева. Через час жду вас с дощатым щитом размером два на полтора метра.

– А где доски взять?

– Вопрос неправильный. Я должен был услышать: «Есть! Разрешите выполнять?» На что вам отвечаю: разрешаю. Через час жду обратно, время пошло.

Здесь для пущего эффекта надо демонстративно взглянуть на часы, но собственным хронометром я так и не обзавелся. Поэтому просто поворачиваюсь к остальным.

– А сейчас проверим, чему вас научили в запасном полку. Начнем с проверки прицела и выверки его по удаленной точке.

Ложкин все еще мнется, не знает, где ему доски взять. Я бы мог подсказать, но не хрен было нарываться.

– Так, Ложкин, ты все еще здесь? Через час щита не будет – отправлю яму под батарейный сортир копать, а то все кусты вокруг загадили, двух шагов от расположения не отойти!

Кстати, хорошая мысль. Надо будет старшине подкинуть, надоело как по минному полю ходить, чуть зазевался и… Не смертельно, конечно, но очень неприятно. Только это как-то аккуратно надо сказать, чтобы самому реализовывать не пришлось.

– Бикбаев, Тимофеев, за мной, – начинает действовать отличный солдат и, наконец, убирается в сторону дороги.

Правильно сообразил, там стоит брошенный «опель-блитц» с развороченным мотором, но кузов уцелел, его борта на щит вполне пойдут. Только я бы к старшине зашел и инструмент взял – голыми руками с кузовом не справиться. Ничего, в следующий раз умнее будет.

– Огонь!

Гах! Гах! Четвертый и пятый трассеры бронебойных снарядов исчезают в сером прямоугольнике щита, установленного в сотне метров от огневой позиции.

– Ну как? – интересуется Сладков, тоже пришел посмотреть на новый способ.

– Отлично, – я отрываю от глаз бинокль и возвращаю его лейтенанту, – в самый центр.

Сама проверка несложная, только требует тщательности и аккуратности, да и результат дает чуть лучше, чем прежние способы. На прицеле выставили нулевые установки, выпустили по щиту три снаряда, нашли среднюю точку пробоин и провели через нее вертикальную линию. На этой линии отмеряем шестьдесят миллиметров вверх – это точка, в которую направлен ствол. Проводим через эту точку горизонтальную линию – линию ствола. Вправо откладываем пятьсот восемьдесят миллиметров, влево – пятьсот девяносто пять, на столько разнесены правый и левый коллиматоры от оси ствола. Теперь поднимаемся в этих точках еще двадцать четыре сантиметра и находим точки, в которые должны быть направлены перекрестья коллиматоров. Регулируем их, закрепляем и выпускаем два проверочных снаряда.

Взводный подходит к щиту, рассматривает пробоины.

– Хорошо, очень хорошо. Ну что, к бою готовы?

– Готовы, товарищ лейтенант.

На самом деле к бою готова только пушка, а с расчетом еще работать и работать. Тем более что одного из наводчиков нам на следующий день придется лишиться.

– На завтрашний день ефрейтор Ложкин поступает в распоряжение старшины для оборудования батарейного отхожего места…

– За что? – не выдерживает наказанный.

– Во-первых, за задержку с доставкой щита, – тут моя совесть чиста, я дал ему час, за который вполне можно было успеть справиться, а они провозились как минимум полтора, а может, и все два. – Во-вторых, за то, что перебили старшего по званию и должности. В-третьих, кто, если не вы? В-четвертых… Ладно, хватит и трех причин. Понятно?

– А когда это вы успели со старшиной договориться? – не унимается ефрейтор.

– Пока вы со щитом возились. В том, что в срок вы не уложитесь, у меня сомнений не было – сразу инструмент надо было брать, а не гонять за ним Тимофеева.

Вообще-то за время отсутствия Ложкина с командой я успел не только со старшиной договориться, но и «подорваться». Точнее, сначала «подорвался», а потом договорился – надоело!

– Да вы не расстраивайтесь так, товарищ ефрейтор, не одному вам на этом ответственном участке трудиться придется. От каждого расчета выделяется по одному человеку, вы – старший. За сутки должны справиться. Заодно и навыки командирские разовьете.

Последнее сорвалось с языка непроизвольно, не хотел я этого говорить, но какой-то черт дернул меня за язык. Ефрейтор Ложкин – не самый худший представитель хомо зенитикус, это я уже успел заметить. Технику знает, с людьми ладит, а то, что амбиции у парня чуть повышенные, так молодой еще. Но, что сказано, то сказано, назад не вернешь.

– А сейчас приступаем к чистке ствола и механизмов автоматики.

Все-таки у нового способа проверки нулевой линии есть свои недостатки.

Глава 9

– По танку. Бронебойными. Скорость пять. Четыре.

Четыре – это дальность в гектометрах. С такого расстояния лязг гусениц и рев мотора слышны отчетливо. Невольно я командую тише, как будто танкисты могут меня услышать.

– Есть цель, – докладывает Ложкин.

Неужели они нас действительно не видят? Хотя со стороны наша пушка выглядит сейчас как большой куст – столько веток мы привязали к станку, что расчет еле помещается, а заряжающий Бикбаев едва может развернуться.

– Огонь! – командует Сладков.

– Огонь!

Теперь голос можно не сдерживать, танк приблизился на ожидаемое расстояние и подставил борт.

– Трасса прошла за кормой танка, – дает вводную лейтенант.

– Полтанка влево, дальность три, – тут же реагирую я.

Тридцатьчетверка разворачивается, плюясь с кормы черным выхлопом и разбрасывая с гусениц донской чернозем. Механик-водитель добавляет оборотов и, выдав назад еще более плотную черную завесу, танк движется на исходную. В связи с приближением немецкого наступления под Курском нас на танки натаскивают почти так же интенсивно, как на самолеты. Вот и сейчас учимся стрелять не по воображаемому, а вполне реальному танку. Впрочем, танкистов, мотострелков, разведчиков гоняют не меньше нашего.

– Хорошо, – подводит итог взводный, – пока всё.

– Матчасть в исходное, – добавляю я.

Приближается время обеда, поэтому команда выполняется с особым рвением.

– Командир, а кухня-то нас сегодня найдет? – интересуется Коробовкин.

– А черт ее знает.

Может и не найти. Или не искать. Тогда придется начинать вторую часть учений с бурчащим от голода животом.

– Вон, комсорг идет, – замечает Ложкин. – У него спроси.

После упразднения политруков их обязанности частично возложили на комсорга и парторга батареи. Вот они и бегают, беседы проводят, боевой дух нам поднимают. На сей раз оказалось, что комсорг пришел по мою душу.

– Послезавтра состоится совещание по обмену опытом и упорядочению возрастных взаимоотношений, – сообщил он. – От нашей батареи решено направить вас.

Я в первый момент возмутиться хотел – успел я застать такого рода собрания позднесоветской поры, ничего путного на них не происходило, докладывали, отчитывались, переливали из пустого в порожнее. Сидишь, зеваешь, аж скулы сводит, боишься заснуть и думаешь, когда же, наконец, все это закончится, а они все говорят, говорят, говорят…

Но первый порыв мне удалось сдержать, а по здравому размышлению, может, и стоит туда съездить – вдруг что полезное услышу. Опять же, появляется возможность обстановку сменить, что в округе происходит посмотреть. Одним из самых трудных моментов армейской службы является отсутствие новых впечатлений. Месяцами один день сменяется другим, точно таким же, все возможные места пребывания изучены, а отлучиться нет никакой возможности, люди вокруг – одни и те же. Тогда любая возможность вырваться из замкнутого круга становится желанной, даже если для этого надо будет весь день копать или тяжеленные ящики грузить. Или на скучном собрании сидеть. Да и согласия моего никто спросить не удосужился.

Под эту поездку я выцарапал у старшины новую форму.

– Ну как я буду на корпусном собрании нашу батарею в этом рванье представлять?

С обмундированием действительно беда. Штабные уже переоделись в форму нового образца с погонами. Красноармейцы и младшие офицеры в основном продолжают донашивать старую. Кто-то прицепил погоны к старой гимнастерке довоенного образца с отложным воротником, так и ходит. Зеленые пуговицы к полевым погонам и петлицам никто в глаза не видел. Пытались красить пуговицы зеленой краской, но масляная краска на латуни держится плохо, отлетает.

– Нет у меня новой формы, да еще и твоего размера – упирается старшина. – Видишь, в чем сам хожу.

Естественно, не может же он сам переодеться в новую форму, когда комбат и взводные ходят в старой.

– Так совсем нет или нет моего размера? – настойчиво уточняю я.

После получасовых препирательств, сопровождавшихся призывами к совести и напоминанием, кто ему идею с сортиром подкинул и руководителя работ выделил, старшина все-таки сдался.

– Тяжелый ты человек – вот вынь тебе все и положь, совсем без понятия. Ладно, пошли, может, что и найдем.

Нашли. И размер подошел, только гимнастерка оказалась офицерской. От солдатской она отличалась прорезными карманами с клапанами. Этот факт меня обрадовал, так как положить документы солдату или сержанту было просто некуда. Теоретически для этого предусматривался задний карман штанов, но постоянно носить документы на заднице… Китель образца шестьдесят восьмого года с его внутренними нагрудными и прорезными боковыми карманами был гораздо удобнее.

Вместе с гимнастеркой мне досталась пара пятиугольных погон с красным артиллерийским кантом. Погоны крепятся на гимнастерку с помощью продольной лямки, пришитой в нижней части погона. Лямка продевается в поперечную нашивку на плече гимнастерки и пристегивается к пуговице, пришитой у воротника. Верхний конец погона пристегивается к этой же пуговице. Но прежде чем пристегнуть погоны, надо привести их в соответствие своему званию. Это же сколько лет прошло, когда я последний раз пришивал к погонам лычки из красной тесьмы! Чуть слеза не прошибла. У нас в части эту тесьму называли галуном, оказалось, правильное ее название – басон. Галун – та же тесьма, но сделанная из металлизированной нити. В годы моей службы галун уже попал под запрет, и некоторые сержанты, рискнувшие блеснуть неуставными лычками, потеряли их навсегда.

Теперь бы надо доработать форму – ушить гимнастерку и галифе, но этими правилами я пренебрегаю. Во-первых, к таким изыскам солдатской моды я всегда был равнодушен, и тратить время на это бесполезное, по сути, занятие мне не хочется. Во-вторых, на том же собрании будет много старших офицеров и светиться в неуставной форме может быть небезопасно.

– Красавец, – оценил результат моих стараний старшина, – хоть сейчас в рамочку вставляй.

– Только не в черную, – парировал я.

Мое появление в батарее вызвало фурор немногим меньший, чем появление на городской улице конца восьмидесятых десантника в парадном камуфляже. Даже взводный пришел посмотреть.

– Готов к собранию?

– Готов, товарищ лейтенант.

На следующий день возле штаба полка собрались шестеро красноармейцев и сержантов – все существенно за сорок, и два младших лейтенанта – оба, судя по внешности, не дотягивали до двадцати. Пофыркивая мотором, к штабу подкатила полуторка и, пискнув тормозами, остановилась.

– Привет, Кузьмич, – приветствовал я знакомого водителя.

– О, привет. Как жизнь? Лезь в кабину, поговорим по дороге.

Ехать недалеко, но за несколько минут Кузьмич вываливает на меня все полковые новости, которые, как обычно, прошли мимо меня.

– Подожди, – прерываю я словоохотливого шофера. – Это кто такие?

Навстречу идет колонна «студебеккеров» с прицепленными к ним, закутанными в брезент орудиями на четырехколесных повозках.

– ИПТАП, – поясняет Кузьмич, – недавно прибыли.

А я-то подумал, что это тоже зенитчики. Нет, с одной стороны, восьмидесятипятимиллиметровая зенитка может остановить любой немецкий танк, даже «тигр» или «пантеру», с расстояния почти километр. С другой же стороны, на поле боя 52-К, после первого же выстрела, не цель, а мечта вражеского наводчика – с того же километра хрен промажешь. И позицию без тягача уже не сменить, пятитонную пушку с огневой позиции на руках не выкатить, поэтому, где встал – там и стой. До самого конца, а уж каким этот конец будет…

На окраине поселка мне на глаза попались несколько странных танков. Длинные, узкие, гусеницы полностью охватывают корпус, подвеска состоит из десятка маленьких одиночных катков, ленивцы вынесены далеко вперед и получается, что механик-водитель находится в эдаком открытом сверху тоннеле и может видеть только узенький сектор прямо перед собой. Первая ассоциация, которую вызывает вид данной бронетехники – крокодил. Довершает это сооружение скромных размеров прямоугольная башня с чуть скругленными гранями. Из передней вертикальной стенки торчит короткий, относительно общей длины танка, ствол пушки с цилиндрическим утолщением на конце. На дульный тормоз оно похоже мало, да и длина ствола не предполагает высокой начальной скорости снаряда.

– А это что за звери? – указываю Кузьмичу на вызвавшую удивление технику.

– «Черчилли», – равнодушно бросает водитель, – из тяжелого танкового полка.

Похоже, он на них уже насмотрелся. Оно и понятно – почти каждый день в Миллерово за продовольствием мотается. Я же про них только слышал, а о появлении в корпусе даже не знал, увидеть же пришлось впервые. Значит, корпус усилили тяжелыми танками, это хорошо, конечно, но против немецкого зверинца этот английский «красавец» слабоват будет. Интересно, а что еще приготовило наше командование к этой торжественной встрече?

– А кто еще на усиление нам прибыл?

– Разведчики. Вон их броневичок скачет.

Навстречу, подскакивая на дорожных ухабах, пылит кургузый, угловатый бронеавтомобиль с маленькой башенкой. БА-64.

– Еще самоходчики, – продолжает Кузьмич.

– Какие?

Самоходная артиллерия только начала появляться на фронте, кого же прислали к нам: СУ-76 или, может, СУ-85?

– Здоровые, – отвечает, – пушка, по-моему, сто пятьдесят два мэмэ.

– СУ-152? «Зверобои»?

Я тут же прикусываю язык, насколько мне помнится, «зверобоями» они стали уже после Курской дуги, а до нее еще больше месяца. Водитель на мою оговорку внимания не обращает.

– Наверное, они. Но здоровые дуры.

Судя по той скорости, с какой корпус накачали новыми танками, пополнением и приданными, по новым штатам, частями – немецкого наступления ждали уже к середине мая и были к нему готовы.

– Это хорошо, что здоровые. Слышал, что фрицы для нас приготовили?

– А то!

Про это только глухой не слышал. Уязвимые места «тигра» мне скоро сниться начнут. Но о «тигре» известно все: внешний вид, калибр орудия, толщина брони. С ними наши танкисты уже встречались в февральских боях, а захваченные под Ленинградом даже успели расстрелять на полигоне. Про «пантеру» и «фердинанда» все только слышали. На мой взгляд, «пантера» – не самая большая удача немецких конструкторов. Вместо линейного танка, который задумывался как противовес Т-34, получили тяжелую противотанковую самоходку с пушкой во вращающейся башне, сложную и дорогую в производстве, а на начальном этапе применения еще и ненадежную. Однако толстая лобовая броня, установленная под большими углами наклона, длинноствольная пушка с высокой начальной скоростью снаряда и, как всегда, отличная немецкая оптика делают ее очень опасным истребителем танков. Да и не только танков.

– Приехали, – информирует всех Кузьмич.

Я с трудом выбираюсь из тесной кабины, остальные выпрыгивают из кузова, выбивают осевшую на форме пыль. Народу собралось… Полтысячи, никак не меньше. Помещения нужного размера в разрушенном войной Миллерово, естественно, не нашлось. Поэтому вместо кресел – зеленая весенняя травка, вместо потолка – синее майское небо с редкими белыми пушинками облаков и почти полетнему жаркое солнце. Стол для президиума, однако, присутствует. За ним поблескивают золотом погон несколько старших офицеров, но генералов не видно, только полковники.

Началось. Мы оказались довольно далеко от трибуны. Никакой звукоусиливающей аппаратуры не предполагалось, слова выступающих доносились до нас с пятого на десятое. Как я понял, выступающие отчитывались об успехах, достигнутых в обучении молодого пополнения, некоторые позволяли себе легкую критику в адрес своих сослуживцев. Старшина танковой роты рассказал о небрежном отношении танкистов к личному оружию, потом предался воспоминаниям, как он берег свою винтовку во время гражданской, в конце заверил командование, что немедленно устранит все недостатки по прибытии в часть. А чем, интересно, он до этого занимался? Недостатки коллекционировал.

Следующим выступил какой-то водитель, нудно критиковавший какого-то Кувшинова, не берегущего вверенную ему машину. Я прислушался.

– Когда бы он ни поехал в рейс, без помощи бригады слесарей он не вернется в роту. А происходит это потому, что он машину не бережет и ее не обслуживает. Совершенно по-другому работает красноармеец Лучин. Машину он получил из капитального ремонта и вот уже второй год на ней возит разные грузы, и не было случая, чтобы она отказала в работе. Шофер любит и бережет свою машину пуще ока. Вот с него и надо брать пример.

Следующим на трибуне появился младший сержант-азиат. Не очень складно рассказал о том, как он уважает старших и командование, в конце попросил присылать им в часть газеты на узбекском языке. После этого мое намерение тихо отсидеться в сторонке с треском рухнуло – неужели по делу никто не скажет? Выдрав из блокнота листок, я написал в президиум записку с просьбой предоставить слово и передал ее по рядам, а сам начал прокручивать в голове свое будущее выступление. К моему удивлению, вызвали меня буквально минут через двадцать, видимо, выступающего от зенитчиков не назначили, поэтому решили дать слово мне.

– Товарищи, от лица воинов-зенитчиков хочу заверить вас, что все свои знания, весь свой опыт мы передадим прибывшему пополнению и в предстоящих боевых действиях не позволим фашистским стервятникам безнаказанно бомбить части нашего корпуса на марше и в бою.

Краем глаза замечаю, что полковник, сидящий в президиуме ближе всех ко мне началом моего выступления доволен, а некоторые из танкистов передо мной скрывают иронические усмешки – в последних боях они от вражеской авиации получили по полной программе, поэтому скептицизм их мне вполне понятен. Пора переходить к основной части.

– Однако, товарищи, в обучении молодежи есть ряд трудностей и в их решении нам хотелось бы получить помощь от вышестоящего командования.

Ловлю на себе вопросительный взгляд полковника, но останавливаться уже поздно.

– Вот, например, по нормативу на замену ствола отводится сорок пять секунд и менять его должны два человека, а мы втроем в норматив уложиться никак не можем. А почему? Да потому что пополнение нынешнее – мальчишки. Последние два года почти никто из них досыта не ел, у них просто сил не хватает. Их бы сейчас подкормить надо, но служба ПФС внимания этому не уделяет, местные ресурсы для этого не использует, ждет только – что к ней с корпусных складов поступит. Я понимаю, что третья тыловая норма, но почему в котле то суп пересоленный, то каша подгорелая? Ведь больших усилий исправление этих недостатков не требует. Или вот такой случай. Выезжает батарея на учения за пределы расположения полка, и все, считай без обеда остались – кухня батарею найти не может, а ведь мы всего-то на три-четыре километра уехали. Или посылают людей за каким-нибудь имуществом, пока до станции доедут, очереди своей дождутся, погрузят-разгрузят, назад приедут – день прошел. И все опять голодные, сухой паек у пэфээсников не допросишься.

Полковник что-то интенсивно строчит в своем блокноте. Зато мои слова вызывают негромкий одобрительный гул среди сидящих, видимо, не только у нас такие проблемы. Но пора закругляться, и так уже лишнего наговорил.

– Вот я и прошу командование корпуса оказать помощь в исправлении этих недостатков. Спасибо за внимание, товарищи.

Как только я плюхаюсь обратно на свое место, тут же получаю одобрительный тычок от незнакомого артиллериста, сидящего справа от меня.

– Молодец, правильно сказал, теперь, может, хоть немного почешутся. Видел, как замполит в своей книжке черкал? Как из пулемета строчил.

– Это он новый начальник политодела?

– А ты не знал?

– Да откуда? Мы из своего угла, считай, не вылазим.

Замечаю у соседа на левом рукаве ромбовидную черную нашивку с красной окантовкой и перекрещенными пушечными стволами.

– А ты – противотанкист? «Прощай, Родина»?

– Противотанкист, – подтверждает сосед. – Только зря ты так, «прощай, Родина», «длинный ствол – короткая жизнь», чего только про нас ни придумали! А мы себя смертниками не считаем. Нет, текучесть кадров у нас, конечно, большая, но это только во время боев. А так, ведь танковые атаки не каждый день бывают – перерывы между боями месяц-два, а то и больше, неделями на передовой не сидим. Поэтому в стрелковой роте потери в среднем как бы не больше будут.

Ну вот, обидел человека. Не хотел, но все равно обидел. Собрание вскоре закончилось, и нас отвезли обратно. Какие действия совершил начальник политотдела, я так и не узнал, но кормить стали лучше буквально со следующего дня.

В конце мая корпусу вручили гвардейское знамя. На вручение прилетел какой-то важный генерал из Москвы, три дня драили технику и приводили в порядок форму – вдруг и к нам заглянет. Не заглянул. Ну и ладно. Полк тоже получил гвардейское знамя. Как ни готовились, а строй получился довольно разношерстным – кто-то уже получил новую форму, кто-то пришил погоны к гимнастерке старого образца, споров петлицы. Офицеры – кто в пилотках, а кто в довоенных фуражках, новых фуражек еще в глаза никто не видел.

Ровно в двенадцать часов прозвучала команда:

– Под Знамя, смирно!

Строй замер. Вынесли знамя и зачитали приказ о преобразовании полка в гвардейский. Во время зачитывания легкий ветерок подхватил тяжелое алое полотнище, знамя развернулось. В левом углу красная звезда с серпом и молотом, правее надпись «Смерть немецким захватчикам», а внизу новый гвардейский номер полка. Командир полка преклонил колено и поцеловал край знамени, короткая команда и на колено опускается весь полк, звучат слова гвардейской клятвы.

– Получая это гвардейское Знамя, поклянемся, товарищи…

– Клянемся! – разносится по поляне ответ полка.

Даже меня – старого циника, что называется, пробрало. Помнится, на присяге, которую я приносил, как гражданин уже не существующей там и еще существующей здесь страны, волновался меньше. А тут засвербило где-то в переносице и вместе со всеми я повторяю:

– Клянемся! Клянемся! Клянемся!

Потом было прохождение полка торжественным маршем и построение в батареях с вручением правительственных наград. Наград было много. Все «старики» получили медали «За оборону Сталинграда», хотя в самой-то обороне они и не участвовали, а боевые действия начали только 19 ноября. Сладкова наградили орденом Красной Звезды за достоверно сбитый взводом «юнкерс». К моему удивлению, таким же орденом наградили Ложкина, одновременно присвоив ему младшего сержанта. Мне объявили благодарность за отличную подготовку расчета за столь короткий срок. Не то чтобы завидно, я вообще по натуре не завистлив, но все же, все же, все же, все же… Даже гвардейские значки новичкам не дали – сказали, что сначала надо подтвердить звание гвардейца в бою.

Затем был праздничный обед с наваристым борщом и макаронами по-флотски. И концерт! Настоящий концерт с приезжими артистами! У двух «шевроле» откинули один боковой и задние борта, подогнали вплотную задом друг к другу на ровной площадке – вот и вся сцена. В качестве занавеса использовали обычные армейские плащ-палатки на шестах. По поляне расставили пустые укупорочные ящики из-под снарядов и растащили бревна, оставшиеся после строительства землянок. Зрители собирались заранее, стараясь занять места получше.

Тут нам не повезло – все приличные места оказались уже заняты. Снарядные ящики первого ряда никто не занимал, они предназначались для полкового начальства. Пришлось пристраиваться справа от импровизированной сцены и располагаться прямо на земле. Слева от меня пристроился командир второго орудия сержант Помогайло, еще дальше разместились наши расчеты. Ложкин, уже со второй лычкой на погонах, как всегда, устроился подальше от меня.

– Лейтенант идет, – замечает кто-то из наших взводных дедов. – С барышней.

Взвод дружно крутит головами в поисках невиданного раньше зрелища. Я тоже нахожу взглядом. Сладков в новенькой форме с погонами, слева на груди поблескивает рубиновыми лучами свежеполученный орден и серебрится медаль. Рядом, действительно, барышня – связистка из штаба полка. Идут рядом, даже за руки не держатся, но любому сразу понятно, что вместе.

– Давайте к нам, товарищ лейтенант, – приподнимается со своего места Помогайло.

Лейтенант как-то неопределенно машет рукой и проходит со своей пассией дальше. Понятно, сейчас ему хочется побыть «наедине» со своей девушкой, если так можно сказать про почти весь полк, собравшийся на этом поле в ожидании приезда артистов.

Наконец, появились офицеры с рельсами на погонах – комполка, замполит, начальник штаба и их замы, значит, ждать осталось недолго. Примета не подвела, не прошло и пяти минут, как подвывая изношенным мотором и нещадно дымя выхлопом, приполз раздолбанный автобус. Судя по разлапистым крыльям и решетке радиатора, довоенное изделие завода имени Сталина. Первыми из дверей автобуса выпорхнули две девушки. Первая чуть постарше, лет двадцати пяти, вторая около двадцати. Симпатичные. В красивых, видимо, концертных платьях. Девушки были моментально окружены местными ухажерами и потерялись из виду в этой толпе. Но вот группа двинулась к грузовикам и из автобуса вылезли двое мужчин. Один высокий шатен в светло-сером костюме, второй ниже среднего роста брюнет, похоже, кавказец. Следом за ними осторожно вылез еще один мужчина, лет сорока, с футляром аккордеона на плече – аккомпаниатор.

Артисты исчезли за плащ-палатками, замполит разогнал по местам добровольных помощников и через несколько минут концерт начался. Аккордеонист играл, обе девушки и высокий шатен пели, чернявый кавказец оказался чтецом-декламатором. Музыкальный репертуар был мне хорошо знаком: «Синий платочек», «Давай закурим», «Жди меня», «Катюша», «Землянка» и, конечно, «Три танкиста». В перерывах между песнями чтец читал стихи Симонова, Суркова, Твардовского. Вел концерт наш полковой комсорг.

Не могу сказать, что люблю стихи, скорее, наоборот. Песни слушал с удовольствием, а еще на певиц глазел. Хороши, а в своих, подчеркивающих фигуру, платьях, они казались мне, да и не мне одному, существами уж если не с другой планеты, то из другого времени точно. Но вот, в очередной комсорг объявил чтеца с армянской фамилией. Провожая взглядом уходящих со сцены певиц, я прохлопал начало его выступления. И вдруг…

…прожорливых отвергни

И не давай им сладостей своих!

Насильников, осмелившихся дерзко

Тебя, родная почва, попирать,

Встречай везде ты жгучею крапивой.

Было в этих стихах что-то знакомое, но автора я никак не мог узнать. Не выдержав, пихнул локтем Помогайло.

– Чьи стихи?

– Якись Шекспир, – ответил потомок запорожских казаков.

Точно Шекспир! Но откуда эти строки? Я не великий знаток творчества Шекспира, но некоторые его вещи слышал, в переводе, конечно. А чтец между тем продолжал:

Когда ж они нагнутся, чтоб сорвать

С груди твоей цветок, то умоляю,

Спрячь под цветком ты лютую змею,

И пусть она врагов нам ненавистных

Уничтожает смертоносным ядом!

Строки хорошо ложились на всеобщее настроение, а голос продолжал нестись над притихшими людьми:

Да, земляки, деремся молодцами,

Но не окончен бой,

И держатся еще враги на поле…

Я аплодировал вместе со всеми, не жалея ладоней. Декламатор долго раскланивался, потом комсорг объявил об окончании концерта. Автобус с артистами уехал, праздник закончился, а нас ждали сначала тыловые будни, а потом… Но думать об этом не хотелось, казалось, что до этого еще далеко. Казалось, что у меня еще есть время.

Из резерва ставки корпус был передан в состав Степного фронта. Пришлось покинуть насиженное место под Миллерово и в очередной раз разрушать налаженный солдатский быт. При подготовке к маршу я увидел, как наши водители заправляют машины из двухсотлитровых бочек. Подгоняют полуторку со стоящими в кузове металлическими бочками. Откроют бочку, дольют туда какую-то дурно пахнущую жидкость, размешают. Затем опускают в бочку шланг, подсосут и другой конец шланга в бак «шевроле». Вообще-то положено перекачивать топливо ручным насосом, но где его взять? А атмосферное давление всегда под рукой.

Заинтересовала меня жидкость, которую водители в бензин добавляли.

– Присадка для повышения октанового числа, – важно ответили мне, – тоже из Америки присылают.

Действительно, октановое число советского бензина не превышало шестидесяти шести. Американский же мотор имеет повышенную степень сжатия и требует октанового числа не ниже семидесяти, а еще лучше семьдесят два. Вот и повышают его дополнительными присадками.

– А раньше чего не лили?

– Раньше с армейского склада специальный бензин получали – этилированный, а в этот раз нам обычный дали вместе с присадкой и сказали сколько лить.

– И что это за гадость? – интересуюсь. – Уж больно вонь от нее противная.

– А хрен ее знает, – отвечают. – Что дали, то и льем. Иди, не мешай. Видишь – заняты.

Я перестал приставать с вопросами к нашей шоферне и пошел по своим делам, как до меня дошло – да это же тетраэтилсвинец! Да, да, тот самый тетраэтилсвинец, который у нас лет десять, как окончательно запретили, так как любой катализатор свинцовая эта гадость за считаные часы приканчивала. Я про него уже и забывать стал. Стоп! Это же яд сильнейший, а они его в рот тащат! При подсосе, бывало, часть бензина попадала шоферу в рот, и он потом долго отплевывался. Подумав, я вернулся обратно – предупредить решил.

– Слышь, мужики, вы бы с этим бензином этилированным поосторожнее. Присадка эта очень ядовитая, отравиться запросто можно.

Моя забота об их здоровье только развеселила этих рыцарей «кривого стартера».

– Я уже двенадцать лет за баранкой, и еще ни разу не слышал, чтобы от этого кто-то помер, – лихо отбрил меня, под дружный смех остальных, самый уважаемый водила.

Похоже, мой авторитет среди этой братии, слегка приподнявшийся после перегона «шевроле» от станции, стремительно покатился к нулевой отметке. Вон, даже Копытов, за рулем без году неделя, в передачах едва разобраться успел, право и лево до сих пор путает, деревня, а туда же – ржет вместе со всеми. Обидно. Ну я и врезал им ниже пояса.

– Вот придете после войны домой, на жен своих залезете и… – Тут я взял паузу.

– Что «и»? – не выдержал самый молодой – Копытов.

– И все. Вот тогда и вспомните мои слова, и то, что не хрен всякую отраву в рот тащить, а химию эту лучше в противогазе разливать и перчатками резиновыми пользоваться.

Старший водитель громче всех вопил, что по мужской части у него все в порядке, и детей у него трое, и жена довольна была. И не только жена. Но я уже не слушал, гордо удаляясь к своему расчету. Еще один случай прищемить нос местным «шумахерам» выпал на следующий день. Если наше орудие возил новый «шевроле», то второе орудие взвода – ветеран, прошедший с батареей все перипетии прошедшей зимы. Естественно, аккумулятор на нем сдох. Плотность упала, заряд не держит. После некоторых мытарств аккумулятор для него добыли, наш, советский. Старый, еще американский, аккумулятор сняли, а дальше стоп. Дело в том, что на наших машинах плюс батареи шел на массу, а минус в цепь. У американских же все было наоборот: минус на массу, плюс в цепь. Водилы собрали консилиум. Я тоже не выдержал, присоединился, и выслушал мнения собравшихся. Мне эта проблема показалась надуманной.

– Да какая разница, чей аккумулятор? Направление тока для внешней цепи важно. Ставьте так, как у американцев стояло.

За свое столь категоричное высказывание я был с позором изгнан, хоть и был в своем мнении не одинок. Через пару часов Копытов вернулся в расположение расчета.

– Поставили?

– Поставили.

– И что?

– Да-а. Ничего.

– Стартер спалили или аккумулятор?

– Аккумулятор.

Раздолбаи. Однако к новому месту дислокации полк прибыл быстро и в полном составе. Без мелких происшествий, вроде этого, естественно, не обошлось, но в целом марш прошел на удивление гладко. За пару месяцев водители опыта набрались, дороги подсохли, да и организация марша была на гораздо более высоком уровне.

Степной фронт – это еще не настоящий фронт, но уже фронтовой тыл. Над нами начали появляться немецкие самолеты-разведчики. И не только разведчики. У нового командира корпуса выявилась «самолетобоязнь». Судя по рассказам бойцов, принимавших участие в февральско-мартовском наступлении, асы Геринга тогда здорово порезвились над боевыми порядками и тылами корпуса и во время наступления, и во время отхода. Фрицы тогда летали с бетонированных аэродромов Запорожья и Днепропетровска, а наша авиация осталась далеко в тылу на раскисших весной грунтовых полосах. Да и зенитная артиллерия сидела на голодном пайке. Память о прежних боях выразилась в приказе: одну из батарей выделять для прикрытия штаба корпуса.

Жизнедеятельность штаба корпуса мне пришлось наблюдать впервые. Штаб это целый поселок: землянки, землянки, укрытия для техники, окопы, маскировочные сети, огневые позиции дежурной зенитной батареи. И население в сотни человек. Штабные, вспомогательные, тыловые и приданные подразделения: батальон связи, саперный и разведывательный батальоны, автотранспортная рота, две ремонтных мастерских, полевой хлебозавод, почтовая станция и даже авиазвено связи. Тут же всевозможные ординарцы, порученцы, канцелярская и хозяйственная сошка. И все это постоянно живет, движется, суетится. Поначалу за всем этим даже интересно было наблюдать, потом – надоело.

– Ты, глянь, глянь какая.

Тимофеев незаметно, как ему кажется, указывается первому номеру на проходящую мимо связистку. Я осматриваю небо – ни самолета, ни облачка. Редкое по нынешним временам явление. Войск в округе много, буквально из-под каждого куста ствол торчит. Если не гаубичный, то пушечный или танковый. Или, как наш – зенитный. Немцы пытаются с воздуха нащупать все это хозяйство и, если обнаруживают, то бомбят. Точнее, пытаются. Сейчас не сорок первый, и не сорок второй, и даже не начало сорок третьего – в воздухе идут ожесточеннейшие бои. Наших больше, фрицы – опытнее, но времена, когда их самолеты безнаказанно гонялись за каждой полуторкой, безвозвратно прошли. Иногда, когда появляется возможность, стреляем и мы.

Перевожу взгляд на уже удаляющуюся связистку – так себе, ничего особенного, по крайней мере, со спины, может, с лица – королева. Нет, лучше принцесса. О, лейтенант идет.

– Отставить связистку, за воздухом следим.

Расчет тоже обнаружил взводного и дружно задрал головы, демонстрируя начальству бдительность и служебное рвение.

– Как тут у вас? – интересуется подошедший Сладков.

– Как у всех – тишина.

Сегодня особенно ответственный день – из Москвы прилетело большое начальство и сейчас они, вместе с начальством корпусным, уехали наблюдать за показательными учениями танковой и мотострелковой бригады.

– Когда вернутся? – я киваю в сторону штабных землянок.

– Да кто его знает?

Понятно, значит, меняться будем затемно, когда начальство уже уедет. Пока оно здесь, ни о какой смене речи идти не может. Надеюсь, что хоть кухню из полка прислать догадаются. Скорее бы вернуться в состав действующей армии.

– Товарищ лейтенант, не знаете, надолго мы здесь?

– Похоже, нет. Скоро нас ближе к фронту передвинут.

Я тоже так думаю. Поначалу штабные довольно резво на новом месте обустраивались, но потом интерес к этому делу резко пропал, значит, надолго здесь задерживаться не собираются. Сдадим сегодня проверку, и вперед.

Так и оказалось. В конце первой декады июня за шесть часов ночного марша наш полк вместе со всем корпусом оказался на сто двадцать километров севернее Курска. Насколько я представлял начертание линии фронта, место новой дислокации не предполагало наше участие в будущей битве. Теоретически, конечно, в течение одной ночи корпус мог бы совершить обратный марш. Но зачем тогда было срывать его с места? Похоже, сил у Красной армии достаточно не только для отражения контрнаступления под Курском, но и для наступления на других направлениях. Вполне логично после того, как фрицы увязнут в нашей обороне и потеряют значительную часть своих танков, нанести удары по флангам. Наш корпус, похоже, нацеливают на Орел.

Уже на следующее утро все знали, что корпус передали в состав Брянского фронта. Брянский фронт, в отличие от Степного, действующий, а не резервный. То есть отныне мы в составе действующей армии. Что это значит? Правильно, прощай третья тыловая норма. В котле появился приварок. Это радовало, а вот необходимость заново обустраиваться на новом месте радости не доставляла. Опять копаем, копаем, копаем… Все глубже и глубже зарываясь в землю.

На новом месте в первую же ночь довелось нам наблюдать странное явление. Около двух часов ночи в стороне фронта вдруг возникли желтоватые сполохи, а через некоторое время донеслось странное уханье. Продолжалось все это недолго, меньше минуты. Затем все стихло, а через несколько минут загремела артиллерия. Похоже, сначала немецкая, потом – наша. Еще минут через двадцать все стихло. А под утро опять повторилось, но уже в другом месте – дальше от нашей позиции. Следующая ночь прошла по тому же сценарию. На вопрос «Что это было?», командиры наши ответить толком ничего не смогли. И только после третьей ночи странное природное явление получило объяснение.

– Работают кочующие установки гвардейских минометов, – разъяснил всем комбат.

– Это «катюши», что ли? – поинтересовался кто-то из присутствующих.

– Они самые, – подтвердил Гогелашвили. – Психологическое воздействие на противника оказывают.

Теперь все понятно: одиночная установка подъезжает к линии фронта, дает залп и тут же сматывается. Обиженные фрицы открывают ответный артиллерийский огонь по месту, откуда велась стрельба. Наши отвечают… Я о таком применении «катюш» услышал впервые. Обычно они стреляют по площадям и не меньше чем дивизионом. А тут они просто фрицам спать мешают. Можно подумать, что нашим солдатам этот ночной концерт вместо колыбельной. Но приказ есть приказ, вот и палят каждую ночь.

5 июля началось под Курском, а у нас пока тишина. Восьмого числа корпус подняли по тревоге, думали, что перебросят на Курскую дугу, но после короткого ночного марша мы оказались в полосе обороны другой армии, где началась подготовка к наступлению на Орел. Передний край здесь проходит по реке Зуша. Немцы тут стоят больше года, окопаться успели весьма основательно. Окопы полного профиля, дзоты, позиции для противотанковой артиллерии и минометов, подготовленные для круговой обороны, колючая проволока в три, а где и в шесть колов, минные поля… За первой полосой обороны – вторая. За второй – эшелонированная в глубину система опорных пунктов с проволочными заграждениями, минными полями и противотанковыми орудиями.

Все началось одиннадцатого числа. После короткой артподготовки несколько рот начали переправу через Зушу. Немцы без труда сорвали эту попытку, целью которой было выявление системы артиллерийского и минометного огня противника. Основное наступление началось на следующий день. К сорок третьему году Красная армия выработала свой рецепт преодоления столь сильной полевой обороны фрицев – двести с лишним артиллерийских и минометных стволов на километр фронта. При этом всё, что имело калибр меньше пятидесяти миллиметров, в расчет просто не бралось. Если бы не эшелонирование артиллерийских позиций по глубине, то пушки стояли бы вплотную – колесо к колесу.

Канонада длилась ровно три часа и завершилась залпом «катюш». Их вой на какое-то время перекрыл грохот орудий, казалось, что после такого огня там никто и ничто не сможет уцелеть. Затем, под прикрытием артиллерийского огня, переправу начала пехота. Планировалось, что наш корпус введут в бой к вечеру первого дня, после прорыва второй полосы обороны, но дело застопорилось. Во-первых, фрицы оборонялись упорно, не везде их оборону удалось подавить полностью, местами они даже пытались контратаковать. Во-вторых, из понтонных мостов, планируемых для переправы корпуса на правый берег Зуши, удалось навести только два. Тех, кто должен был переправляться по отсутствующему мосту, перенаправили на два имеющихся. В-третьих, зарядили проливные дожди, дороги развезло, к вечеру вода в Зуше начала прибывать. Броды, предполагавшиеся для переправы, использовать стало невозможно. Движение на мостах застопорилось, все графики полетели к черту.

Около девяти вечера наша батарея, пристроившись в хвост колонне противотанкового дивизиона, переползла через колышущуюся под массой техники переправу и, преодолевая дорожную грязь и ночную тьму начала движение к рубежу развертывания корпуса. Танковые, мотострелковая бригады, противотанковый и наш, зенитный, полки ушли вперед, артиллерия и тылы застряли на левом берегу. Больше стояли, чем шли – к утру прошли километров шесть, может семь. С рассветом небо прояснилось, дождь стал реже.

А потом начался ад…

Глава 10

– Справа еще трое заходят!

Голос срывается на визг. Прошло всего минут пять с той поры, как кто-то первым заметил черные точки на сером фоне облаков и закричал «Воздух!!!», а кажется, что не меньше часа. Две девятки «лаптежников» подошли с запада, почти задевая низко висящую облачность, и начали валиться в пике. Батарея едва успела развернуться. Комбат только успел крикнуть:

– Огонь по пикировщикам!

Дальность и углы выставлять некогда, главное было успеть открыть огонь.

– Готово! – кричит Бикбаев.

– Огонь!

Орудие заходится непрерывной очередью, затыкаясь только на время подачи следующей обоймы. Стрелять приходится на очень невыгодном курсовом угле, и дальность приличная – самолет находится в зоне действенного огня всего несколько секунд, а потом приходится переносить огонь на следующий. Я пытаюсь корректировать огонь по трассе, но в грохоте выстрелов и взрывов падающих бомб наводчики моих команд почти не слышат. Очередная трасса проходит перед летящей вниз «штукой».

– Выше! Выше бери!

Но «юнкерс» словно заколдованный проходит между трассами и, сбросив бомбу, начинает выравниваться. Больше всего достается противотанкистам. Хоть у них и 52-К, но в противотанковом варианте, да и вести огонь по воздушным целям они, похоже, не умеют.

Во всяком случае, даже не пытаются. Танкам крупнокалиберные фугаски не очень страшны, разве что прямое попадание, а на нас фрицы внимания не обращают. Сейчас у них другие цели, поэтому потерь у нас пока нет. Низкая облачность прижимает самолеты к земле, подняться на привычные два – два с половиной километра и круто спикировать вниз они не могут, поэтому вынуждены бомбить с пологого пикирования, что несколько снижает точность.

Снаряды в обоймах первых выстрелов уже подходят к концу, да и ствол перегретый надо бы сменить, но справа заходит очередная тройка.

– Дальность двадцать!

Казакин меняет установку прицела, ствол поворачивается в направлении новой цели и приопускается вниз.

– Огонь!

Г-г-гах! Гильзоотвод выплевывает очередную пятерку гильз. Орудие на пару секунд замолкает и оживает только тогда, когда заряжающий вставляет в магазин новую обойму. Г-г-гах! Опять пауза. Г-г-гах! Последний «лаптежник», издевательски вильнув хвостом, выходит из пике и набирает высоту.

– Отбой.

Лежащий вокруг дороги народ еще только начал поднимать головы, осознавая, что в этот раз все уже закончилось, пора вставать на ноги, помогать раненым, собирать убитых и убирать с дороги разбитую технику. В этот момент из облаков вываливается еще одна шестерка самолетов. Я уже открыл рот, но вовремя остановился, опознав своих.

– Спохватились, соколы, – ворчит Корбовкин. – Где только раньше были?

Я молчу. Прежние графики движения сорваны, система обнаружения, даже в качестве постов ВНОС, отсутствует, а реакция на вызов авиационного представителя требует времени. «Яки» рванулись на перехват «лаптежников», с ходу завалили одного, остальные поспешили укрыться в облачности. Дымный хвост коснулся земли за пределами прямой видимости.

– Ложкин, Бикбаев, Тимофеев, тащите запасной ствол.

Пока они ходят за стволом, мы с Коробовкиным открываем люки люльки, потом он снимает лапки экстрактора, а я, отвинтив две гайки, снимаю стопор ствола. После этого поворачиваю ствол на девяносто градусов, и заряжающий с подносчиком вынимают еще горячий ствол из горловины люльки. Затем ставим на место сменный ствол и переводим пушку в походное положение.

Минут через сорок техника опять стягивается к дороге, и колонна начинает движение. Наша батарея только успела проехать, а точнее перемесить грязь на протяжении полукилометра, как опять:

– Воздух!!!

Звено «фоккеров» заходило на нашу колонну в пологом пикировании. Подскочив, я забарабанил кулаком по кабине.

– Сворачивай!

Пока съезжали с дороги, пока разворачивались… Первая пара обстреляла колонну и ушла безнаказанно, пара ДШК из зенпульроты, шедшие где-то впереди, ничего не смогли сделать. Десантники попрятались за танками, которым двадцатимиллиметровые пушки «фоккеров» не страшны. Вторая пара чуть отстала, вот ее ведущий и получил по полной программе. Первый снаряд буквально отшибает консоль крыла и тут же еще один попадает в центроплан. Самолет моментально вспыхивает – от тридцатисемимиллиметрового осколочно-фугасного никакая авиационная броня не спасет, никакое протектирование баков не поможет.

– Го-ори-и-ит!!!

Я почему-то уверен, что второй снаряд, попавший во фрица, – наш. Оранжево-черный огненный болид с грохотом врезается в землю и тут же исчезает во вспышке взрыва. Второй «фоккер», видимо, потрясенный внезапной гибелью ведущего, дает короткую очередь по колонне и, проскочив над дорогой, быстро набирает высоту. Вслед ему трещит несколько очередей, но это уже на пределе дальности. Этот «сто девяностый» чертовски быстр, куда там «лаптежнику». Взводный уже готов дать команду «Отбой», но тут немец, вместо того чтобы свалить вместе с первой парой, разворачивается и идет на второй заход.

– Осколочным! Скорость сто пятьдесят! Семь! Непрерывным. Огонь!

Второй заход немца встречают дружно, даже некоторые десантники палят из своих ручников и карабинов. Фриц не остается в долгу, отвечая из всех шести стволов. Но главную партию играем все-таки мы, зенитчики – взрыв снаряда под двигателем был виден четко. Потянув за собой жирный черный хвост дыма, «фока», используя набранную при пикировании скорость, постарался набрать высоту, преследуемый пунктирами пулеметных трасс и трассерами наших снарядов. Достигнув верхней точки, самолет на мгновение замер и от него отделился сначала один предмет, а когда «фоккер» уже начал валиться на крыло – второй. Буквально тут же над вторым раскрылся белый купол парашюта. Самолет, падая, намного опережает пилота и, ударившись о землю, взрывается.

– Е-есть!!! Ура-а-а!!!

Глоток никто из расчета не жалел. Еще десять секунд назад грозный и смертельно опасный враг был повержен. Над колонной в двух местах поднимается черный дым, буквально в сотне метров от нас горит полуторка-санитарка, именно она стала последней целью сбитого фрица. Причем это уже второй за последние две минуты. Между тем ветер начал сносить летчика обратно к дороге. Поднявшиеся с земли десантники, задрав головы, как завороженные следили за этим полетом. Но вот какой-то солдатик вскинул к плечу винтовку, с затвором, однако, справился не сразу.

– Не стрелять! Не стрелять!

Какой-то офицер кинулся в гущу десантников, хватаясь за стволы винтовок.

– Не стрелять! Живым взять!

Какое там, выстрелы сыпанули горохом, чуть позже к ним присоединился «дегтярь», потом второй. Даже было видно, как вздрагивало тело летчика от попадающих в него пуль. Люди мстили за погибших в «санитарке» и за свой, только что испытанный страх. Почти неуязвимый враг вдруг оказался на расстоянии прицельной дальности их оружия. Парашюту тоже досталось, и последние полсотни метров тело пролетело со все возрастающей скоростью падения. Выстрелы смолкли, и труп шмякнулся на землю в полной тишине. Только трещала горевшая «санитарка», около нее суетились люди, но спасли кого или нет было непонятно.

– Пошли, посмотрим, – предложил я, указывая в сторону гаснущего парашюта.

– Зачем? – удивился Ложкин. – После такой стрельбы от него там немного осталось.

– Документы заберем, – поддержал меня Сладков. – Для подтверждения сбитого. Первый с концами сгорел, еще надо будет на него у танкистов подтверждение взять.

Сладков двинулся первым, я за ним, следом увязался и Ложкин. К моему удивлению, труп оказался хоть и основательно продырявленным, но в общем целым, а голова в сеточке и ушастых наушниках совсем не пострадала. При жизни летчик, видимо, походил на поросенка с выставки достижений какого-нибудь швабского свинского хозяйства, был такой же молодой, розовый, гладкий и упитанный. Смерть обескровила и исказила его лицо.

– Ишь, боров какой, – высказал свои впечатления Ложкин. – И чего на второй заход пошел? Ведь видел же, чем все это для первого закончилось.

– За ведущего мстил, – предположил я.

– Или с перепугу не понимал, куда лезет, – выдвинул свою версию лейтенант. – Совсем пацан еще.

– По «санитарке» этот пацан бил весьма прицельно и настойчиво.

– Черт, пистолет покорежили!

Своего пистолета у взводного до сих пор не было, и эта попытка обзавестись личным оружием также не удалась. Лейтенант расстегнул комбинезон и, покопавшись, вытащил сильно запачканный кровью зольдбух летчика. Раскрыл.

– Лейтенант фон… Дальше все кровью все заляпано. Барон, наверное. Или граф.

– Ага, белая кровь, голубая кость.

– Не любишь ты, сержант, аристократию, – заметил Сладков.

– Аристократов не люблю, – поправил я. – Особенно немецких. Особенно из люфтваффе. А вот с какой-нибудь немецкой аристократкой, может, и доведется полюбиться, если доживу. А что? Знаешь, лейтенант, немецкие аристократки – самые страстные женщины.

– А ты откуда знаешь?

– Знающие люди говорили. Вот дойдешь до первого немецкого замка, дверь распахни, но сразу не входи, сначала из ППШ очередь в потолок дай, а уж затем и сам появляйся. Вот тогда и увидишь, как немецкая баронесса или графиня русского мужика хочет. Так хочет, что аж вся трясется.

– Дурацкие у тебя шутки, сержант, – насупился взводный.

Старый анекдот попал на неблагоприятную почву – Сладков продолжает гулять со своей связисткой. Держась за ручку. Сомневаюсь, что они хоть раз поцеловались.

– Ладно, пошли, – командует лейтенант, – скоро движение начнется. Чего на этого подсвинка освежеванного любоваться?

Сладков с Ложкиным пошли обратно к дороге, я чуть задержался. Когда они уже не могли меня слышать, я пробормотал себе под нос:

– Может, и шутка. А, может, объективная реальность? Поди, знай.

Может, еще и узнаю. Чем черт не шутит? Хотя что-то мне подсказывает, что до Германии я так и не доберусь.

Пушка прицеплена к грузовику, расчет забирается в кузов. Танк сдвигает еще дымящуюся, несмотря на противно моросящий мелкий дождь, полуторку в кювет. Дорога свободна. Надсадно воя двигателем, «шевроле» выползает на дорогу. Остаются позади сложенные на обочине тела тех, кому не повезло, позже ими займется похоронная команда. «Тридцатьчетверка», видимо уклоняясь от одной бомбы, носом съехала свежую в воронку от другой, и сейчас ее пытаются вытащить другим танком. Дело не ладится, и мат танкистов перекрывает звук танковых дизелей, работающих на холостом ходу.

Пауза между налетами длилась столько, сколько потребовалось «штукам», чтобы вернуться на аэродром, дозаправиться, подвесить бомбы и долететь до нас.

– Воздух!!!

Пушка плюхается на грунт, успели. «Юнкерсы» опять подходят на высоте около километра и опять двумя девятками. Я начинаю догадываться, что это новая тактика, а не погодные условия. Раньше «штуки» бомбили точечные объекты: мосты, переправы, огневые позиции батарей и опорные пункты пехоты. Здесь нужна высокая точность, поэтому они пикировали с высоты два с половиной-три километра под углом семьдесят-девяносто градусов, бомбы сбрасывали на высоте семьсот-тысяча метров. Сейчас их перенацелили на танковые колонны. Танк – маленькая и очень трудная цель для пикировщика. «Лаптежники» подходят к цели на высоте семьсот-тысяча двести метров, так их труднее обнаружить и истребителям, и наземным наблюдателям. Пикируют под углом двадцать-пятьдесят градусов, бомбы сбрасывают с высоты сто-триста метров.

– Осколочным! Скорость сто двадцать! Двадцать пять! Длинными! Огонь!

Однако есть и отличия от прошлого раза – первое звено «штук» явно выбрало своей целью нашу батарею. Как ни крути, а летчик, сидящий в кабине самолета, не оператор беспилотного аппарата. Он рискует не только машиной, но и своей жизнью. Попав под плотный огонь целой батареи, передний «лаптежник» явно преждевременно и со слишком большой высоты сбрасывает свой груз и лезет вверх. Его ведомые повторяют ошибку командира, зато все уходят без потерь. Гогелашвили приказывает перенести огонь на следующее звено, но я невольно продолжаю отслеживать полет трех бомб крупного калибра. Проведя несколько секунд в свободном полете, бомбы вдруг распадаются и в воздухе повисают три серых облака. Эти облака стремительно летят к земле, и земля вдруг вспухает множеством мелких взрывов.

Часть этих взрывов пришлась совсем близко к позиции первого взвода, но оба его орудия продолжают вести огонь.

– Осколочным! Скорость сто двадцать пять! Двадцать! Длинными! Огонь!

И мы переносим огонь на следующее звено. Эти несут свой обычный груз: двухсотпятидесятикилограммовая фугаска и четыре бомбы по пятьдесят.

– Непрерывным! Огонь!

Орудия захлебываются злобным лаем, но очередной фриц таки опять уходит невредимым. И ведь много-то «лаптежнику» не надо – всего один снаряд, и все. «Юнкерс-87» машина, конечно, крепкая, но, как правило, попадания одного тридцатисемимиллиметрового снаряда ей вполне хватает для того, чтобы изобразить погребальный костер для своего экипажа. С первым «фоккером» нам сильно повезло, второй нарвался на наши снаряды вполне закономерно. А в эти чертовы «юнкерсы» никак не попасть. Но хоть отбомбиться прицельно мы им не дали. Почти не дали. На краю ржаного поля, рядом со здоровенной воронкой, лежит на боку наш легкий танк. Еще дальше виден Т-34, полностью уничтоженный прямым попаданием. Да и боекомплект, похоже, сдетонировал. Вокруг сплошные поля, танкам укрыться негде. Да и некогда укрываться, поставленную задачу надо выполнять. Если так дальше пойдет…

– Товарищ лейтенант, вы не знаете, что это немцы по нам бросали?

– А, это… Эсдэ один в пятисоткилограммовых авиационных контейнерах, – отвечает Сладков. – Раньше никогда с ними не сталкивался?

– Нет, в первый раз.

– Эти бомбы очень похожи на немецкие пятидесятимиллиметровые мины, – поясняет лейтенант. – Каждая весит один килограмм, в контейнер их входит около четырехсот. После сбрасывания контейнер раскрывается, ну а дальше ты видел.

– Да лучше бы не видел! Как там, кстати, первый взвод?

Первый взвод отделался на удивление легко: двое легкораненых, один из них остался в строю, пробитый скат и посеченный мелкими осколками кузов «шевроле». Хотя, если бы тот фриц контейнер сбросил чуть позже и курс взял чуть левее… Да, видать, дрогнула рука у фрица. Не железные они все-таки, не железные. Тоже жить хотят.

А потом был еще один налет. И еще. Наших же соколов с неба как ветром сдуло. Только башни-гайки «тридцатьчетверок», американские грузовики да погоны на плечах напоминали, что на дворе июль сорок третьего, а не сорок первого года. Я понимаю, что наше направление не единственное и у авиации хватает других задач, но попробуй объясни это пехотинцу, в десятый раз за день роющему носом дрожащую от взрывов бомб землю. Или зенитчику, лихорадочно меняющему раскаленный ствол орудия в паузе между заходами двух звеньев «лаптежников».

К двенадцати часам передовые части корпуса выбили немцев из какой-то деревеньки и собрались двинуться дальше, но тут немцы подтянули к месту прорыва танковую дивизию и сами перешли в контрнаступление. Как говорил один известный персонаж: «Дивизия – во! Правда, не цельная». Но от этого немцы дерутся не менее яростно. Вместо решительного прорыва и стремительного продвижения вглубь вражеской обороны с выходом на оперативный простор, завязался встречный бой с большими потерями, как для нас, так и для фрицев. И еще одно отличие. В сорок первом от таких налетов наши части боеспособность потеряли бы почти полностью, по крайней мере, наступать под такими интенсивными ударами авиации уж точно не смогли, а сегодня, хоть и медленно, но идем, идем вперед.

В этих боях немецкая штурмовая авиация работала прямо по полю боя, в глазах уже рябило от этих «юнкерсов» и «фоккеров». Отбомбившись или отстрелявшись, последний немецкий самолет выпускал, перед уходом, красную ракету. По этому сигналу тут же начинали атаку танки и пехота. Пару раз я уже решал, что пора вскрывать укупорки с бронебойными, но до стрельбы по наземным целям так и не дошло, зато в воздухе этого добра хватало. Ближе к вечеру пожаловали очередные незваные гости.

– С тыла заходят!

Обычно немцы пикировали со своей стороны фронта и, освободившись от бомбового груза, шли на второй заход, пуская в ход пушки и пулеметы. Еще дважды они выбирали целью нашу батарею, но нам пока везло – все машины были на ходу, все орудия продолжали вести огонь. Обернувшись на крик, я увидел черные точки, которые быстро росли в размерах, постепенно превращаясь в хорошо знакомые силуэты. Установки прицела менять некогда.

– По пикировщикам! Длинными!

Орудие развернулось на сто восемьдесят градусов, ствол дернулся чуть выше.

– Огонь!

Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Зачастили зенитки. Трассеры, казалось как-то неторопливо, потянулись к «юнкерсам». Самолеты прошли буквально в трех сотнях метров от нашей позиции, и я с удивлением увидел, что бомб на внешней подвеске у них нет. Зато из двух контейнеров, подвешенных под крыльями рядом со стойками шасси, торчали длинные стволы приличного, должно быть, калибра. Перейдя в планирование под небольшим углом, «штуки» начали обстреливать танки, норовя зайти с кормы и всадить снаряд сверху в решетку моторного отделения. Танки маневрировали, уклоняясь, и с первого захода фрицы результата не добились.

На втором заходе один из наших трассеров коснулся корня крыла самолета, сверкнула яркая вспышка, и «юнкерс», перевернувшись через крыло, с грохотом воткнулся в землю. Рванул авиационный бензин, черно-оранжевый шар взметнулся в небо, постепенно переходя в столб черного дыма. Однако и у нас один из танков застыл неподвижно. Один – один.

Этот налет был последним, поле боя укутывала спасительная темнота.

– Отбой!

Я опустился на землю там, где стоял, привалившись мокрой от пота спиной к колесу орудия. Шевелиться не хотелось, совсем. Как и думать. Наступило полное опустошение. Остальные последовали моему примеру, только наводчики остались сидеть в своих креслах.

– Повоевали, – высказался кто-то из наших «дедов».

– А что? – откликнулся Ложкин. – Три достоверно сбитых за один день. Комбат может себе еще одну дырку крутить.

– И себе не забудь. Или фрицев попроси, они тебе точно дырку провертят, – я не удержался и подколол младшего сержанта.

Подошел взводный. Тоже на ногах еле держится. Вот вроде и обоймы со снарядами мы не таскали, и даже маховики наводки не крутили, а вымотались, будто вагоны с цементом без перекуров разгружали. Видимо, сказывается нервное напряжение.

– Как дела? Сиди, сиди, – махнул рукой Сладков на мою попытку встать.

– Все в порядке, товарищ лейтенант. Потерь нет, орудие исправно. Сейчас отдохнем и приведем его в порядок.

При этих словах по расчету прокатилось нездоровое бурчание. Казалось, что никакая сила не сможет оторвать от земли и заставить ворочать банником. Но это только казалось, минут через десять придут в норму, и мы все сделаем.

– Только снарядов осталось всего полтора ящика.

– Снаряды скоро должны привезти.

Значит, кроме чистки еще и разгрузка тяжеленных укупорочных ящиков предстоит. Я мысленно застонал.

– Товарищ лейтенант, а кухня когда будет? – интересуется Тимофеев.

– Не знаю, – пожимает плечами Сладков. – Тылы отстали, сами видели, что творилось. Ладно, отдыхайте, я – к комбату.

Он ушел, а мы остались изгонять из себя накопившуюся за трудный день усталость. День закончился, но впереди был еще вечер, потом ночь. А потом будет еще один день, и еще… Если будет…

Короткая июльская ночь пролетела незаметно. Кажется, только закрыл глаза, а тебя уже пихают в бок.

– Подъем.

Когда с трудом удается разлепить глаза, небо на востоке едва начинает светлеть. Плеснув на глаза воды и размазав ее по своей небритой морде, начинаю понемногу соображать, чего от меня хотят. Хотели, в принципе, то же самое, что и вчера. Насильно запихнули в живот завтрак и, когда уже полностью рассвело, грузимся в машины. Пропускаем вперед танковую колонну – судя по номерам на башнях, в бой пошел второй эшелон – и пристраиваемся к ней в хвост. Впереди грохочет артподготовка, грохочет недолго, около получаса. В воздухе проплывает большая группа наших бомбардировщиков, самолетов тридцать, целый полк. А потом все повторяется: «юнкерсы», «фоккеры» и опять «мессеры», «фоккеры», «юнкерсы». В отличие от вчерашнего дня, наши колонны с воздуха прикрыты истребителями. Видимо, кому-то из авиационных командиров ночью накрутили хвост. Но наши летают группами по четыре-шесть самолетов, а немцев налетает по тридцать-сорок, поэтому толку от такого прикрытия немного. Да и от нас, если честно, тоже.

К полудню ситуация меняется, немцы в небе практически исчезают, а наших наоборот прибавляется. Над головой проплывают шестерки и девятки штурмовиков. Штурмуют передний край и ближний немецкий тыл. После их атаки гремит артиллерия и под прикрытием дымовой завесы наши танки врываются в небольшой населенный пункт. На улицах поселка вскипает ожесточенный бой, а мы получаем передышку.

– Если так дальше пойдет, за неделю стволы расстреляем.

Ложкин, Бикбаев и Коробовкин снимают горячий ствол, держа его руками в асбестовых рукавицах.

– Ты еще проживи эту неделю-то, – отвечает второму номеру установщик дальности.

Мы все невольно косимся в сторону КП, где лежит тело батарейного радиста. Во время последнего налета пара «фоккеров» прошлась из пушек по батарее. Радист упал на землю, и двадцатимиллиметровый снаряд под острым углом попал ему в спину. Рана страшная. До сих пор никак не могу привыкнуть к виду изуродованных и обгоревших трупов. Пока есть немного времени, надо будет похоронить, а то в любой момент может прийти приказ двигаться дальше.

Однако бой в населенном пункте продолжается до самого вечера. Но и наступление темноты не приносит передышки – наступление продолжается ночью. Продвинувшись еще на пару километров, танки и мотострелки завязывают бой за какой-то хутор. Вместе с ними перемещаемся и мы, но поскольку работы у нас не предвиделось, батарее разрешили отдыхать. Хлопнув по сто граммов, мы засыпаем мертвецким сном, еще один день прожит. Знал бы я, чем закончится следующий день! Но, увы, я, пусть и приблизительно, мог сказать, что будет со страной следующие семьдесят лет. А вот что будет со мной через двадцать четыре часа, мне не было дано знать.

Погода улучшилась, но для нас, зенитчиков, это означает, что работы только прибавится. На этот раз позиция нам досталась посреди ржаного поля. Тяжелые колосья образуют почти ровную золотистую поверхность с промятыми следами наших машин и черными язвами огневых позиций. Времени у нас было немного, закопаться успели неглубоко, но хоть что-то.

Над нами, высоко в небе проплывает девятка «пешек». Красиво идут. Еще выше видны точки истребителей прикрытия, однако их тип без оптики не разобрать. По этой девятке откуда-то из-за линии фронта открывают огонь немецкие «ахт-ахт». Черные пятна разрывов начинают пятнать небо вокруг самолетов, но они продолжают свой, кажется, неспешный полет, не обращая на них никакого внимания. Видимо, по дальности прицел был взят неверно. А вот вокруг нас посыпались осколки немецких снарядов. Никого не задело, но комбат дал команду надеть каски.

Коробовкин разминает в руках один из колосьев, осторожно сдувает с ладони шелуху, оставляя зерна.

– Поспел уже колос-то, убирать пора, а то скоро осыпаться начнет.

– Некому убирать, – отвечает ему Ложкин, – а сейчас фрицы налетят, бомб набросают, может и загореться еще.

– Не. Не загорится, – вклиниваюсь я, – дожди трое суток шли, влажное все.

Над позицией повисает тишина, все прислушиваются к гремящей на западе канонаде. Мы уже знаем, что это немцы пытаются отбить хутор, ночью занятый нашими. От нас до места боя всего пару километров, а сейчас, скорее, уже меньше, и мы можем различить отдельные нюансы боя. Вот грохочут разрывы тяжелых снарядов – немецкая артиллерия поддерживает наступление своих. А вот звонко захлопали танковые пушки, за хутором поднимаются черные столбы дыма. К танковым присоединяются еще более мощные, до боли знакомые, хлопки – это бьют 52-К, в дело вступили противотанкисты. Черных столбов становится больше.

Мимо нас, в обход хутора, вытягивается танковая колонна. «Тридцатьчетверки», в конце уже знакомые крокодилы-«черчилли».

– Что-то фрицы сегодня задерживаются, – глядя на проходящую колонну, высказывается второй номер.

Словно в ответ на его слова с КП батареи доносится «К бою!».

– Накаркал! – окрысился я прежде, чем сам заорал, дублируя команду: – К бою!

Уже заметив в воздухе растущие черные точки, по манере захода на цель понял – «фоккеры». И уже автоматически выдал:

– Осколочным! Скорость сто пятьдесят! Тридцать!

Точки начинают обрастать крыльями и хвостами.

– Длинными! Огонь!

Эта группа атакует наши танки на поле боя. Грохота много, толку мало – все фрицы убираются восвояси целыми. Расстояние в два километра великовато для стрельбы по скоростным «фоккерам». После этого налета наступает пауза. Фрицы, не выдержав нашего контрудара, откатываются.

Ближе к полудню в батарею прибывает капитан Руденко с приказом следовать дальше за наступающими танками. «Тягачи на батарею!», и наша колонна вытягивается на запад. На месте недавнего боя еще дымятся подбитые танки, наши и немецкие. Впереди показывается еще один населенный пункт, колонна догоняет марширующую впереди пехоту и тут в очередной раз «Воздух!»

Немцев много, десятка три, «юнкерсы» и «фоккеры». Впервые вижу такое смешение разных типов в одной группе, видимо с авиацией у немцев совсем туго, вот и бросают против нас все, что смогут собрать. Пехота, шедшая впереди, стремительно исчезает с дороги, стараясь укрыться в небольших балках, а мы с ходу разворачиваемся для открытия огня.

– Осколочным! Скорость сто двадцать! Тридцать! Длинными! Огонь!

Первый «юнкерс», ведущий, получает снаряд в брюхо и пылающим факелом рушится вниз еще до того, как успевает войти в пике. Остальных потеря ведущего не смущает, поодиночке и тройками они упорно идут вниз, навстречу нашим трассерам, сбрасывают бомбы. «Фоккеры» добавляют нам пулеметно-пушечным огнем.

– Выше! Выше!

Внезапно орудие замолкает.

– Ложкина ранили!

Наводчик сидит в кресле, навалившись на маховики наводки и пытаясь зажать рану в бедре. Шальная пуля с пикировщика или штурмовика, судя по кровотечению – рана серьезная.

– Санитар! Санитар, сюда быстро!

Вместе с Коробовкиным стаскиваю наводчика с кресла. Сую прицельному индивидуальный пакет.

– Перевяжи его!

А сам плюхаюсь в жесткое стальное кресло, под которым растеклась небольшая лужа крови. Выглядываю поверх визира, выискивая цель. Вижу, как еще один «восемьдесят седьмой» рушится вниз явно не по своей воле. На подходе еще один.

– Давай по этому!

Первый номер кивает, сплюснутый фюзеляж и изломанные крылья с лаптями обтекателей появляются в визире. Еще пара движений маховиками, есть цель. «Огонь!» – командую самому себе, нажимая педаль огня. Пушка послушно заходится длинной очередью до окончания патронов в магазине. Мимо! Лязг вставляемой в магазин обоймы. Еще раз! Г-г-г-гах! Опять мимо! «Юнкерс», выходя из пике, выскакивает из поля зрения визира. Выискиваю следующего. Огонь! Мимо! Черт, выше надо брать! Выше! Сколько раз сам видел, как трасса, загибаясь, проходит под самолетом, а наводчику кажется, что трассеры летят в цель, так как вершина их полета проходит через силуэт. Стоило самому оказаться в кресле, как все из головы вылетело.

Когда в визире появляется следующая цель, беру прицел на одно деление выше.

– Огонь!

И буквально секунду спустя:

– Е-е-е-с-сть!

Вспышка взрыва в корне крыла, и «юнкерс» переворотом через это крыло выносит из визира. Этот мой, точно мой! Наш, точнее.

Однако радоваться некогда. Г-г-г-гах! Г-г-г-гах! Гремит орудие. Ловлю в прицел очередной самолет. Черт! Почему молчат остальные? Есть цель, огонь. Г-г-гах! Короткая очередь – и пушка затыкается. Удар по педали огня, но орудие продолжает молчать.

– Бикбаев! Бикбаев, перемать твою!

– Командир, снаряды кончились!

Я отрываю взгляд от черных точек в небе и поворачиваюсь к Бикбаеву.

– Как кончились? Совсем все?

– Совсем.

Один снаряд на линии досылания, конечно, остался, но, пока в магазин не будет вставлена следующая обойма, нельзя выпустить даже его. Взгляд скользит по заваленной гильзами огневой позиции, последние минуты просто некогда было их убирать, по раскрытым укупорочным ящикам. Что делать-то? Впервые орудие осталось полностью без боеприпасов.

– Может, у Помогайло что-то осталось? – подсказывает Бикбаев. – Они до последнего стреляли.

– Я сейчас.

Выскакиваю из окопа и рысью на соседнюю позицию. Уже отбежав на полсотни метров, соображаю, что надо было взять Тимофеева с собой. Даже если у Гришки что-то и осталось, пусть даже бронебойные, то мне одному целый ящик не утащить. Ну вот и огневая второго орудия.

– Грицко, снаряды есть?!

– Есть.

Сержант Помогайло указывает на казенник своего орудия. Из магазина торчат две обоймы, первая – явно неполная, всего снарядов семь-восемь.

– И все?

– Все, – подтверждает Помогайло.

– А дальше чем воевать будем?

– А бис его знает. Пусть комбат об этом думает.

Я уже хотел отправиться обратно, но тут с КП раздалось «Воздух!» – к нам приближалась очередная группа немецких самолетов. Пока еще они были россыпью точек, но судя по строю, это были пикировщики, «штуки». Плохо, очень плохо, сейчас мы не то что кого-то прикрыть, сами отбиться не можем.

Приближается такой нарастающий, тяжелый гул «лаптежников», идущих тройками. Не долетая до нас, они перестраиваются друг за другом и начинают пикировать. Во время пикирования немецкие летчики практически не пользовались сиренами. Конечно, на находящихся под бомбежкой она оказывает серьезное психологическое воздействие, нагоняя страху. Но ведь летчик-то и сам не изолирован от ее воздействия. К тому же сидит он не в пример ближе к ней. «Юнкерсы» буквально гонялись за укрывшейся в неглубоких балках пехотой. Причем хорошо было видно, как от них отрываются бомбы и на земле встают черные кусты взрывов.

Последний же фриц явно нацелился на нашу батарею. Видел, гад, что мы молчим, и понял – здесь можно отбомбиться безнаказанно. Я уже хотел рвануть обратно, но Помогайло поймал меня за рукав.

– Стой! Куда? Все равно не успеешь.

И уже своим:

– Осколочным! Скорость сто двадцать! Пятнадцать! Огонь!

Все правильно, бить надо, пока он не начал пикировать. Пушка коротко рявкнула и споткнулась. Струя трассеров прошла ниже и чуть впереди самолета. И тогда, пожалуй, впервые во время налета я услышал:

– Ложись!

Казалось, что бомбы летят прямо на меня. Ба-бах! Бах! Бах! Бах! Бах! И гул удаляющегося самолета. Тряхнуло хорошо, в ушах стоял какой-то шум, и я не сразу оторвал голову от земли. Первый взгляд в сторону своей огневой – на месте, где стояло орудие, только вывороченная, дымящаяся земля. Первое, что пришло в голову – надо было Тимофеева с собой взять. Пока эта мысль билась в голове, ноги сами несли меня к воронке. Полутонка рванула совсем рядом с орудием, расчет просто исчез без следа, а пушка превратилась в груду искореженного металла, из которой торчал ствол, буквально скрученный в штопор чудовищной фантазией взрыва. Ложкина санинструктор оттащил в сторону, но и им досталось: санинструктор погиб, наводчику оторвало обе ноги, но он был жив и в сознании, кричал и просил застрелить его.

Сколько я простоял так – не помню. Возле моих ног лежала подметка американского ботинка. Это Тимофеева, только у него были такие. А ведь я мог спасти его! Мог, стоило только догадаться взять его с собой. Около Ложкина суетились люди, пытались перевязать, но он постепенно затих. Окружавшие его поднялись и стянули головные уборы. Я тоже последовал их примеру, не стать уже младшему сержанту Ложкину командиром орудия.

Ко мне подбежал Руденко.

– Жив?! Гогелашвили и Сладков ранены, надо срочно доставить их в санбат!

Я механически кивнул.

– Да очнись ты! Бери свой «шевроле» и вези раненых в санбат! Первый, какой найдешь. Потом найдешь тылы полка, загрузишься снарядами и пулей обратно. Понял?!

– Так точно, товарищ капитан! Только где тылы искать?

– А черт его знает! Связи нет, эфир помехами забит. Попробуй на старом месте. Если передислоцировались, то там спросишь или по следам найдешь. Все, выполняй!

– Есть.

Руденко протянул мне спасительную соломинку – новую цель на ближайшие часы. Грузно, загребая траву пропыленными сапогами, я побежал к машине.

– Андрюха, заводи! Раненых в санбат повезем!

Двигатель взвыл, едва я втиснулся в кабину.

– А как же мужики? А пушка?

– Нет больше никого. Прямое попадание.

Первая потеря друзей производит на молодого парня гнетущее впечатление. Машина уваливается влево, я перехватываю руль, направляя «шевроле» к импровизированному КП.

– Ты что, заснул?! На дорогу смотри, а то людей подавишь!

Машина останавливается у группы стоящих батарейцев. В кузов грузят раненых офицеров.

– Вот тебе накладные на снаряды, – Руденко сует мне пару сложенных пополам листков серой канцелярской бумаги, – остальное сам знаешь.

– Так точно! – Накладные отправляются в нагрудный карман гимнастерки.

– Давай. Сам знаешь, какое у нас положение, постарайся обернуться быстрее.

– Есть.

Вскидываю правую ладонь к виску.

– Андрюха, у первого же регулировщика тормозни, я – в кузов!

У Сладкова рана не очень серьезная – осколок зацепил лучевую кость левой руки, перерезав проходящие по запястью вены. Со своей перебинтованной рукой он похож на неудавшегося самоубийцу. Его вовремя перевязали, он в сознании. Комбату досталось серьезнее – осколок бомбы вырвал часть бицепса правой руки, он потерял много крови и сейчас лежит в забытьи. Лицо серое, осунувшееся.

– Все будет нормально, товарищ лейтенант, скоро в медсанбат приедем.

Это я пытаюсь подбодрить взводного, а у самого на душе неспокойно – знать бы еще, где этот санбат располагается. Пяток километров машина пролетает на максимально возможной скорости. Трясет пустой грузовик изрядно, приходится придерживать Гогелашвили, чтобы его не швыряло по кузову. Наконец, «шевроле» сбрасывает скорость, сползает на обочину и замирает. Я высовываюсь из-под тента, есть регулировщик!

На кадрах кинохроники в качестве военных регулировщиков выступают молодые улыбчивые девицы с ППШ за спиной, лихо размахивающие флажками, да еще успевающими козырнуть проезжающим начальникам. В реальности это чаще всего усатые дядьки предпенсионного возраста. К одному такому усачу я сейчас и бросаюсь.

– Где ближайший медсанбат?

Глянув на мою перекошенную физиономию, дядька флажком указывает на дорогу, ведущую на северо-восток.

– Там. Километра два будет.

Действительно, проехав два километра, мы находим медсанбат одной из стрелковых дивизий, куда и сдаем обоих раненых. Сдаем уставшему мужику в перепачканном грязью и кровью, некогда белом халате. Комбата сразу уносят в операционную.

– До свидания, товарищ лейтенант, – я прощаюсь со Сладковым, – надеюсь, скоро увидимся.

– Я вернусь, обязательно вернусь, – обещает взводный.

Он остается, а я бегом возвращаюсь к машине.

– Поехали, Андрюха. Знаешь, где склад боепитания был?

– Ага.

– Не ага, а так точно, – автоматически поправляю водителя. – Вот туда и поехали. И жми на полную, батарея без снарядов сидит.

Копытов жмет, и спустя час мы находим нужный нам склад, он, к нашему счастью, с места не сдвинулся.

– Куда вам столько? – удивляется начальник склада, которому я вручаю накладные. – А почему подпись Руденко? Гогелашвили где?

– Ранен комбат, в медсанбате. Руденко батарею принял. А мы все выпустили, до последней железки.

Укупорочные ящики стоят прямо на земле. Начальник склада отмеряет штабель, отсчитывая количество ящиков.

– Вот до сих – все ваше. Грузите. Помощников я сейчас пришлю.

Пересчитывать некогда. Да и смысла мухлевать с тридцатисемимиллиметровыми патронами нет, на сторону их не толкнешь. Помощники, однако, не торопятся, мы успеваем закинуть в кузов четыре тяжеленных ящика, прежде чем появляется четверка солдатиков с ефрейтором во главе. Да и работают складские воины без огонька, на мои подгоняющие команды вяло огрызаются. Наконец, минут через сорок после начала погрузки наш грузовик начинает обратный путь. Грузоподъемность «шевроле» две с половиной тонны, мы загрузили почти четыре. Рессоры чуть в обратную сторону не выгнулись, мотор с натужным воем тянет перегруженную машину.

До батареи остается совсем немного, когда Копытов, бросив взгляд в левое окно кабины, говорит мне:

– Танки.

Спокойно говорит, без испуга. Да и я за последнее время настолько привык, что танки могут быть только своими, что далеко не сразу обращаю внимание на слова водителя. Только приглядевшись, различаю угловатые башни и набалдашник дульного тормоза у переднего танка.

– Сворачивай! Немцы!

Копытов крутит руль и одновременно жмет на тормоз. Перегруженная машина едва не съезжает в кювет. Со скрежетом врубается задняя передача. Поздно! Пока мы ехали им наперерез, немцы не стреляли, а стоило предпринять попытку уйти, как передний танк остановился и повел стволом орудия.

– Прыгай!

Обычно процесс покидания кабины «шевроле» занимает у меня довольно приличное время, габариты больше среднестатистических, да и возраст уже не тот. Но в этот раз я катапультировался за секунду. После прыжка на ногах не удержался и кубарем полетел в кювет. На втором перевороте меня догнала ударная волна: ударила по ушам, дыхнула раскаленным. Докатившись до конца, я тут же подхватился. Кабина грузовика пылала, тент горел, вот-вот займутся ящики в кузове. Благо сам кузов стальной.

– Андрюха! Копытов!

А в ответ только треск пламени. Не повезло сегодня парню. Дальше лежать у горящей машины смысла не было, скоро начнут хлопать патроны в ящиках, трассеры полетят куда попало. Я огляделся, кругом чистое поле, ни сбежать, ни укрыться. Тогда, стараясь не высовываться, я на четвереньках рванул по кювету обратно. Успел таким образом преодолеть полторы сотни метров, когда передо мной на дорогу выбрался немецкий танк.

Из люка торчала голова танкиста в черной пилотке, перехваченной большими наушниками. Он не мог не заметить меня, с его места кювет никакого укрытия не давал. Я замер. От танка не убежишь, да и гоняться никто не станет, срежут одной короткой очередью. Танк взревел мотором, скрежетнул гусеницами и проехал мимо, обдав вонью выхлопа. Немец скользнул по мне равнодушным взглядом. Он посмотрел на меня как на насекомое, которое можно походя раздавить, но незачем, к тому же лень делать лишнее движение. Чуть дальше на дорогу выполз еще один танк. Еще один танкист, взглянув на меня, мы даже встретились с ним взглядом, проехал мимо. Где-то в груди заныло, неужели пронесет?

Рано радовался. Как только вслед за танками на дорогу выполз гробообразный бронетранспортер, сердце тут же сжалось – это за мной. Так и оказалось. Съехав на обочину, бронетранспортер замер напротив моей лежки. Поверх борта на меня скалились фрицевские рожи. Так близко я их видел только мертвых или пленных, а эти живые, здоровые и, в отличие от меня, с оружием. Лежать дальше показалось мне бессмысленным. Я встал и выбрался на дорогу, где меня уже ждали четверо в касках и камуфляжных блузах.

Один, видимо, офицер, что-то приказал второму. Второй щелкнул каблуками, ткнул стволом своего МП в направлении моего живота и что-то гавкнул. Ремень требует снять, дошло до меня. На, подавись. Ремень с флягой и подсумками забрал третий фриц с маузеровским карабином. Второй еще раз ткнул в меня стволом и забрал снятую мной командирскую сумку. Сумку он передал офицеру. Тот сунул в нее нос, ничего интересного не нашел и что-то напомнил второму. Тот вернулся ко мне и вытащил из нагрудного кармана документы, проверил остальные карманы. Офицер заглянул в них, полистал, сунул в сумку. Достав карандаш и блокнот, он начал что-то писать, остальные ждали. Только один, четвертый, самый молодой из всех, не спускал с меня глаз и черного дула своего маузера.

Дописав, офицер подозвал к себе четвертого фрица, что-то ему сказал, тот вытянулся, щелкнув каблуками. Офицер передал ему мою сумку и вырванный из блокнота листок, третий протянул мой ремень со всем содержимым. После чего эта троица погрузилась в бронетранспортер и уехала, а мы вдвоем остались.

Все произошло настолько быстро и в то же время буднично, что до меня только сейчас стало доходить – я в плену! Я даже рук не поднимал, но это ничего не меняет. Бежать, надо бежать, как можно быстрее!

– Форвертс!

Ствол карабина дернулся, указывая мне направление на югозапад. Немец еще зеленый, видимо, в панцергренадеры попал сразу после их фрицевской учебки. Добраться бы только до него, да, видно, не получится. Солдатик держится настороженно, соблюдает дистанцию, ствол постоянно смотрит на меня, палец на спусковом крючке.

– Форвертс!

Еще громче и требовательней. А ведь может и пальнуть. Хрен с тобой, пошли. Но только дай мне шанс: отвлекись, отвернись, расслабься.

То ли фриц мне попался плохо внушаемый, то ли из меня экстрасенс хреновый, но за всю дорогу он бдительности не потерял, а шли мы больше часа. Несколько раз я оглядывался, и опять встречался с настороженным взглядом и черным зрачком маузеровского дула. Фриц начинал нервничать, гавкать что-то угрожающее, я отворачивался и шел дальше. В одном месте, где кустарник близко подступал к дороге, я уже совсем было решился сигануть через кювет и рвануть под прикрытием веток, да черт принес встречную автоколонну. Фриц согнал меня на обочину, а когда колонна прошла, утроил бдительность. Нет, не мой сегодня день, не мой. А вскоре показалась деревня – цель нашего похода.

Деревенька носила следы недавнего ожесточенного боя. Похоже, наши оставили ее совсем недавно. На окраине нас остановили немцы в серых, мышастых мундирах. Мой конвоир предъявил свою бумажку, и нас отвели к одной из немногих уцелевших изб. Меня продержали во дворе минут десять, потом на крыльцо вышел мордатый унтер.

– Ком.

И я оказался в небольшой комнате с низким потолком перед двумя офицерами, сидящими за столом из струганых досок. Тот, что помладше, лейтенант, держал в руках мою красноармейскую книжку. На столе был разложен мой хабар, в котором уже основательно успели покопаться. Однако краткое описание 37-мм автоматической зенитной пушки обр. 1939 г. и пара старых карточек огня интереса у них не вызвали. Других бумаг в сумке не было.

– Фамилия, звание, должность, номер полка.

Вопросы задавал тот, что постарше, капитан. А лейтенант переводил их с немецкого на ломаный русский. Но, в общем, я его понимал. Не мог, и до сих пор не могу понять, почему все допрашивающие любят задавать вопросы, ответы на которые есть в лежащих перед ними документах? На нестыковках ловят? Чтобы, если кто-то забудет год своего рождения, радостно закричать: «Попался, шпион недобитый». Ну так я своей принадлежности к Красной армии и не скрывал. Закончив с анкетными данными, капитан перешел к главному.

– Где находится твоя батарея?

– Не знаю. Нас за снарядами послали, а когда мы вернулись, батареи на прежнем месте уже не было. Мы попытались найти ее самостоятельно, но напоролись на ваши танки.

Возникла пауза, пока лейтенант переводил мой ответ капитану. Дослушав до конца, капитан еле заметно кивнул, и мордатый унтер хорошо отработанным движением дал мне в ухо. Хорошо дал. Не удержавшись на ногах, я загремел в угол.

– Ауфштейн!

Я поднялся, голова гудела.

– Где находится твоя батарея?

– Мы за снарядами ездили, а когда вернулись…

На этот раз я улетел в тот же угол еще до того, как капитан дослушал перевод. Пока выбирался, капитан расспрашивал моего конвоира. Тот, вытянувшись, отвечал. Капитан удовлетворенно кивнул и опять задал вопрос лейтенанту, тот перевел.

– Почему на тебе офицерская гимнастерка?

Дофорсился, идиот!

– Такую выдали, да и документы в ней носить удоб…

На ногах я удержался, но во рту появился привкус крови. Осторожно провел языком по зубам, вроде все на месте.

– Врешь! Ты – офицер! Скажи свое звание!

– У вас же документы в руках и погоны у меня сержантские. Когда бы я их сменить успел?

Как только я ввернул про погоны, мордатый унтер, повинуясь жесту лейтенанта, сорвал их с меня и швырнул куда-то в угол. Офицеры о чем-то посовещались, еще немного помурыжили меня, но уже без азарта и больше не били. Наконец прозвучало:

– Энтфанен.

Унтер обратился к капитану, тот, подумав пару секунд, кивнул. Унтер взял со стола мою фляжку, а также круглую жестяную коробку с зубным порошком и мыло, вытащенные из сумки. Сунул все это добро мне и толкнул к выходу.

– Коммен.

Во дворе меня отвели к бревенчатому сараю. Стоявший у входа часовой открыл дверь. В вечерних сумерках я успел заметить, что в сарае было еще несколько наших пленных. Унтер втолкнул меня внутрь, дверь со скрипом закрылась. Наступила почти полная тьма, свет пробивался только в щель над дверью. Встретила меня полная тишина, и тогда я поздоровался:

– Здорово, мужики.

– Вода есть? – вместо приветствия поинтересовался справа снизу хриплый бас.

– Есть.

Угадав в темноте протянутую руку, я сунул в нее флягу. Бас отвинтил крышку, забулькал, потом пустил флягу по кругу.

– С полудня без воды здесь сидим, – пояснил бас. – А ты кто такой?

– Сержант, зенитчик.

– Откуда?

Я назвал номер корпуса.

– А сюда как попал?

– За снарядами поехали, на обратном пути на немецкие танки нарвались. Я успел выпрыгнуть, а шофер нет.

– Повезло, – констатировал бас. – Допрашивали?

– Было.

– Сильно били?

Гул в голове почти прошел, но левое ухо болело сильно, зубы вроде не шатались.

– Почти не били. Так, для порядка.

– Садись, – предложил бас, и когда я сел, опершись спиной на бревенчатую стену, представился: – Ефрейтор Хватов, триста тридцать шестой стрелковый полк.

Я тоже назвался. Глаза понемногу привыкли к темноте, и я смог различить, что в небольшом помещении кроме меня и Хватова находилось еще двое, но они почему-то в разговоре участия не принимали. Ефрейтор вернул мне почти пустую флягу, и я вылил в горло остатки воды.

– Ты здесь надолго обосноваться собрался или как? – спросил Хватов.

– Не, не нравится мне у Гитлера на харчах, – признался я.

– Как уходить собираешься?

– Пока не знаю. Если бы я из плена по три раза на день бегал, то знал. А так как я здесь впервые, то надо подумать.

Я пощупал дощатый пол под собой.

– Пол разобрать не пробовали?

– Пробовал уже – бесполезно. Прибит на совесть, без инструмента не справиться. И часовой услышать может.

– А потолок?

– То же самое.

Да-а, ситуация. Снаружи дверь заперта на щеколду, изнутри не открыть, да и часовой клювом щелкать вряд ли будет. Дождаться, когда утром принесут пожрать, если принесут, и напасть на часового? Из области фантастики. И фрицев во дворе днем будет немало. Остается только одно.

– Уходить надо, когда дальше погонят. Выбрать момент, и в кусты.

– Да нет здесь кустов, – высказался ефрейтор, – одни поля вокруг.

– Да это я уже заметил, – насупился я. – Были бы хоть какие кусты, я бы сейчас в своей батарее кашу лопал, а не в этом сарае с вами загорал. Кстати, а они почему молчат?

– Да они из Средней Азии, по-русски ни бельмеса.

Вот и попробуй сбеги в такой компании. Хотя ефрейтор вроде нормальный парень.

– Ладно, утро вечера мудренее. Может, наши вернутся. Фрицев немного прорвалось: танков десятка полтора, панцергренадеров батальон, да и тот явно не полный, скорее на пару рот потянет. Наш корпус этим не остановить.

– Твои бы слова да… Ладно, завтра увидим. А пока давай спать, завтра силы могут понадобиться.

Я с ефрейтором Хватовым мысленно согласился, сполз по стене ниже, пристроил голову на бревне нижнего венца и под голодное урчание в животе постарался заснуть. Самый длинный день в моей жизни закончился. Я потерял товарищей, свободу, пусть относительную. Немцы сорвали с меня погоны и набили морду. Остались только кусок мыла, жестянка с зубным порошком, пустая фляга и надежда. Она, как известно, умирает последней. И она всегда будет со мной, пока я жив.

Глава 11

Фрицы открыли дверь в сарай и выгнали нас на улицу еще затемно. Во дворе происходила какая-то нездоровая суета. Вчерашний мордатый унтер приказал встать возле стены сарая и приставил к нам второго часового. Наблюдая за бегающими по двору фрицами, я вдруг понял – да они же драпать собираются! Видимо, удержать эту деревеньку они не надеялись или по каким-то своим тактическим соображениям не считали нужным. Негромко прошипел стоящему рядом ефрейтору:

– Пока темно, можно попытаться.

Тот еле заметно кивнул. Прозвучала гортанная команда, суета начала стихать, на улице формировалась колонна. Опять появился унтер-офицер, и часовые погнали нас в хвост колонны. Особенно доставалось обоим азиатам, мне даже жалко их стало. Они готовы были выполнять команды немцев, но никак не могли понять, чего от них хотят. Охранники злились и пускали в ход приклады карабинов.

Наконец, построились и пошли. Из деревни вышли, когда небо на востоке уже начинало светлеть. Я поймал вопросительный взгляд Хватова, огляделся, оценивая обстановку, и отрицательно качнул головой. Впереди около батальона фрицев, позади еще где-то взвод, по бокам двое бдительных охранников. Слишком много лишних глаз и стволов. Тут даже темнота не станет спасением, да и темнота уже весьма относительная, скорее рассветные сумерки.

Когда мы прошли несколько километров, колонна остановилась, а нас четверых погнали дальше. Конвоировали двое солдат и унтер-офицер. К своим конвойным обязанностям они относились не просто добросовестно, а еще и проявляли служебное рвение, даже попытки перекинуться парой слов пресекали своим лаем, сволочи, а когда я не внял, получил по спине прикладом тяжеленного маузера. Хорошо хоть хребет успел убрать, но теперь каждое движение правой рукой причиняло боль, и я заткнулся.

Километров через пятнадцать мы оказались на территории какой-то тыловой немецкой части. Здесь посадили в машину, и «опель-блитц» довез нас до лагеря военнопленных. Высадили перед опутанными колючей проволокой воротами. Одна створка ворот распахнулась, и мы оказались внутри. Здесь конвой передал нас лагерной охране. Нас еще раз обыскали, отобрали все личные вещи, хотя отбирать уже было практически нечего, все найденные при нас бумаги тут же сожгли. Пройдя процедуру регистрации, я уже знал, что мы находимся на территории так называемого дулага – лагеря для временного содержания военнопленных, где происходила первичная сортировка: офицеров отделяли от солдат и сержантов, больных от здоровых. Впрочем, тяжелораненые и те, кто не мог самостоятельно передвигаться, сюда просто не попадали. Первичный отстрел по этому признаку производился солдатами передовых частей вермахта при взятии в плен и конвоирами во время пеших маршей.

Оказавшись, наконец, на территории лагеря, мы осмотрелись и Хватов высказал наше общее мнение:

– Вот это влипли.

Лагерь небольшой, примерно на полтысячи человек. Колючая проволока в два ряда, по углам вышки с прожекторами и пулеметами. В центре бывший скотный двор, превращенный в барак для военнопленных, у ворот П-образное сооружение с обрывками веревок. Охрану несут десятка три местных полицаев и немного немцев. Но и такая охрана для лагеря была избыточна, он был практически пуст. Видимо, немцы очистили лагеря, в ожидании притока пленных после окружения наших войск под Курском. Но с окружением, как и с пленными, вышел у них большой облом, и сегодня, вместо сотенных колонн, ворота лагеря пропустили жалкую группу из четырех человек, даже вторую створку открывать было незачем.

Кроме нас по лагерю бродили еще около полусотни обросших, грязных и голодных людей. А над всем этим витала атмосфера страха, безнадеги и человеческих испражнений. Страх был обоюдным, пустота лагеря говорила сама за себя. И пусть сюда еще не доносился грохот фронтовой канонады, но даже тем, кто не имел мозгов, а только глаза и уши, уже было понятно: падение Орла – вопрос двух-трех недель. Полицаи, охранявшие лагерь, тряслись, что немцы бросят их здесь, пленные понимали, что если их вовремя не вывезут, то живыми Красной армии тоже не сдадут.

– Что дальше делать будем? – вопросительно уставился на меня ефрейтор.

– Не знаю, – ответил я. – Пока не знаю.

До меня уже дошло, что мы совершили трагическую ошибку: бежать нужно было сразу. Сразу, как только представится хоть малейшая возможность. Или кончать с собой, будущее нам ничего хорошего не сулило. О, этот инстинкт самосохранения! Древний, великий и могучий. Именно он не позволяет ткнуть под челюсть ствол оружия и нажать на спуск, пока есть такая возможность. Или броситься на врагов, схватив за ствол автомат с опустевшим магазином. Есть, конечно, и такие, но большинство выбирает жизнь. А тут еще и разум начинает действовать на мозг: «Неужели твоя жизнь стоит дешевле маузеровского патрона? Подними руки и останешься жив. А потом, как представится возможность, сбежишь. Выйдешь к своим, опять возьмешь оружие в руки и… Это трупы никаких шансов не имеют, а у тебя он есть, есть, есть…»

Большинство думает именно так или приблизительно так. Кроме тех, конечно, кто сдается в плен осознанно и добровольно. Вот только мало кто представляет, что система конвоирования и охраны военнопленных у немцев хорошо отлажена и вырваться из ее лап удается немногим. И чем дольше ты находишься в плену, тем меньше шансов обрести свободу. А если вывезут в Германию, то бежать оттуда практически невозможно. Голодом, холодом, побоями и издевательствами доведут до скотского состояния, когда ни о чем кроме наполнения своего брюха и думать не сможешь. Сохранить в таких условиях человеческое достоинство трудно, очень трудно. Вздрогнул, как представил, что нас ждет.

– Ладно, пошли в барак, осмотримся.

В бараке нам навстречу шагнул грязный небритый тип одетый, несмотря на теплую июльскую погоду, в длинную не по росту шинель.

– Вы где в плен попали, товарищи? Как на фронте дела?

Видимо, опознал в нас новичков, недавно попавших в плен.

– Отвали.

Не ожидавший толчка тип не удержался на ногах, и я шагнул в освободившийся проход. За мной, оглядываясь на упавшего, двинулся Хватов, следом подтянулись еще два попутчика, они так и старались держаться неподалеку от нас.

– Ты чего?

Я уже выбрал более или менее приличное место на верхнем этаже трехъярусных нар и готовился на него влезть.

– Того.

Запрыгнув на нары, я вытянулся. Наконец, можно отдохнуть. Сапоги решил не снимать, если украдут, тогда точно конец.

– Это – транзитный лагерь, тут люди долго не задерживаются. Здесь офицеров, комиссаров, евреев и цыган выявляют. А еще слишком говорливых и к побегу склонных. Тут всяких стукачей, провокаторов и всякой швали должно быть выше крыши. А этот хрен по бараку ходит и только еще красным флагом не размахивает. С чего бы это?

– А-а.

– Два. Язык на привязи держи и болтай поменьше, особенно с такими. Этим хорошо, к ним приставать бесполезно, – я взглянул в сторону устраивающихся на ночлег азиатов.

Утром полицаи внесли в барак бак с водой, к которому тут же кинулись люди. Что успел выпить, то твое, второго бака за весь день не будет. О том, чтобы умыться, и речи не шло. Дважды в день дали по черпаку жиденького супчика с кусочком хлеба, который рассыпался, стоило к нему прикоснуться, но мы не потеряли ни крошки.

Еще трижды к нам подкатывали какие-то подозрительные личности. Один искал земляков, второй пытался разглагольствовать о судьбах России, третий – опять пытался выяснить обстановку на фронте. Я таких посылал с ходу. Хватов больше отмалчивался, но на пристававших зыркал недобро. Мы еще не успели ослабеть на такой кормежке, габаритами я существенно превосходил всех, да и ефрейтор тоже был парень нехилый, связываться с нами не рисковали. А вот вчерашний тип в шинели куда-то исчез.

Однако лагерная машина по сортировке пленных продолжала работать. Пусть со скрипом, по инерции, но продолжала. Через некоторое время после раздачи пищи к нам подошел полицай из лагерной охраны.

– Вы, оба, бегом на допрос к господину зондерфюреру!

Полицай повел нас к лагерным воротам. Справа от входа располагалось что-то вроде контрольно-пропускного пункта, через который можно было попасть на территорию лагеря, минуя ворота. К КПП была пристроена караулка. Кухня и основная казарма охраны располагались неподалеку от ворот, но за территорией лагеря. Полицай подвел нас к одной из дверей, на несколько секунд исчез за ней, выйдя, ткнул в меня пальцем.

– Ты – первый.

Оказалось, что «господин зондерфюрер» – это уполномоченный местного гестапо в лагере. Русский язык он знал довольно хорошо, во всяком случае, обходился без переводчика. Пленных в лагере было немного, вновь прибывших всего четверо, поэтому торопиться гестаповцу было некуда. Беседа протекала в таком ключе: хозяин кабинета сидел на столе, свесив одну ногу, в правой руке он держал отполированную до блеска палку, похлопывая ею по ладони левой руки. На другом конце палки видны были бурые пятна.

– Ты комиссар?

– Нет, я командир орудия, сержант. Документы же перед вами лежат.

На документах он сидел, но это было неважно.

– Бывший командир, – поправил меня гестаповец.

– Бывший, – согласился я, против этого не попрешь.

– Тогда ты – еврей.

– С моей-то фамилией? Да и не похож я на еврея.

– Значит, ты – скрытый еврей.

– Нет, я не еврей. Насколько мне известно, среди моих родственников не было евреев.

А если и были, то незачем твоей гестаповской морде об этом знать. Зондерфюрер, помурыжив меня еще некоторое время, решил сменить пластинку.

– Кто вчера агитировал пленных в бараке.

– Никто не агитировал.

– Врешь! Не хочешь говорить правду?

– Я и говорю правду, никто никого не агитировал.

И так еще минут двадцать. Он явно пытался вывести меня из себя, чтобы я сорвался, ляпнул что-нибудь не то и дал ему основание пустить в ход привычный инструмент. Но я держался. В конце концов, ему этот спектакль надоел, и он подвел итог нашей «беседы»:

– Ты – хитрый скрытый еврей, который не хочет сотрудничать с немецким командованием. За это ты будешь наказан. Дежурный!

В комнату ввалился полицай, дежуривший в пропускном пункте. Щелкнул каблуками и вытянулся, прижав ладони к бедрам и чуть согнув руки в локтях. Как его фрицы выдрессировали! Настоящий цирк. А стоечка-то характерная, не врет наш советский кинематограф.

– В бункер, – отдал распоряжение зондерфюрер, ткнув в меня своим жезлом.

Когда меня выводили, Хватов все еще подпирал стену возле двери, мы успели перекинуться с ним взглядами. Бункером оказался холодный погреб, располагавшийся под сторожкой. В бункер вела узкая, крутая лестница. Полицай подождал, пока я спущусь вниз, и закрыл дверь, отсекая дневной свет. Попытался найти хоть что-нибудь, на что можно присесть. Не нашел. Пришлось садиться на холодный земляной пол. Я уже настроился на долгое одиночество, но из дальнего угла неожиданно прозвучал хриплый с присвистом голос:

– А тебя сюда за что?

– Да так, ни за что.

– Осторожный.

Человек, видимо, хотел рассмеяться, но закашлялся. Прокашлявшись, продолжил:

– Без толку это всё. Отсюда есть два выхода: в лес, на расстрел, и в город, в тюрьму. Оттуда тоже никто еще не возвращался.

Это не карцер, как я считал вначале, а камера смертников! И только тут до меня дошло, что именно я совершил. Забыл, что здесь нет суда присяжных, адвоката и прокурора. Зондерфюрер сам может решить, кому жить, а кому умирать. Посылая его провокаторов по известному адресу, мы только разозлили гестаповца и подписали себе смертный приговор. Надо было присесть с каким-нибудь из них, поговорить за жизнь, между делом поругать советскую власть, недобрым словом помянуть товарища Сталина, глядишь, и пронесло бы.

– А ты здесь давно?

– В лагере-то? Второй месяц. Лейтенант не хотел идти, как чувствовал. Начальство настояло, «язык» уж очень нужен был. Вот и пошли. И нарвались…

Собеседник опять закашлялся.

– Сильно били?

– Сильно. Только мне уже все равно, не жилец я.

Этому я поверил, по одному голосу было понятно – не врет.

– А сюда как попал?

– Бежать пытался.

Вот это сюрприз! Я, осматривая периметр лагеря, не нашел никаких лазеек, а он, выходит, придумал, как открыть путь на волю. Впрочем, не стоит недооценивать парня, наверняка он из полковой или дивизионной разведки, значит, какая-никакая подготовка у него должна быть. И опыт. Однако ответ на мой вопрос разочаровал – разведчик не придумал ничего лучше, как напасть на полицая, дежурившего на пропускном пункте, и попытаться завладеть его винтовкой. А дальше как будет судьбе угодно. Попытка эта завершилась в бункере. Перед тем как бросить сюда, разведчика избили до полусмерти, и теперь он потихоньку угасал.

– А я скрытый еврей, – решил, наконец, представиться и я, – отказывающийся сотрудничать. Думаю, скоро еще одного приведут.

– Тоже еврея?

– Хрен его знает, чего там у этого зондерфюрера для отчетности не хватает.

Приблизительно через час дверь открылась, и в погреб спустился мой недавний знакомый – ефрейтор Хватов.

– Тебе что пришили? – приветствовал его я.

– Большевистскую агитацию.

– Понятно. Из меня еврея лепят, а… Тебя как величать, разведчик?

– Родители Виктором назвали.

– Виктор на рывок неудачно пошел, а все равно в одной яме лежать будем.

С помощью старожила бункера ввел Хватова в курс дела.

– А ты вроде и смерти не боишься?

– Боюсь, – признался я.

– Чего тогда такой спокойный?

– Да поздно уже дергаться. Пока к стенке не поставили, можно спокойно сидеть, а как поставят.

Так, перебрасываясь словами и фразами, мы просидели некоторое время. Даже мои биологические часы не могли мне подсказать, что сейчас снаружи: день или ночь? Тьма и тишина не давали никаких временных ориентиров. Мною овладела какая-то апатия – будь, что будет. Однако, когда заскрипела открываемая дверь и косое пятно света упало на пол погреба, сердце мое екнуло, а дыхание перехватило. Но оказалось, что нам принесли по кружке воды и кусочку хлеба, по большей части состоящего из опилок. Хватова полицаи припахали на вынос ведра, служившего парашей. Потом нас оставили в покое до утра.

Утром процедура повторилась. Мы уже подумали, что доживем до следующего вечера, но когда дверь распахнулась, сверху донеслось:

– А ну давай на выход! И этого с собой захватите.

Я встал. Руки и ноги сделались будто деревянными, а сердце бухало, как паровой молот. С Виктором вышла заминка, вытащить его по крутой узкой лестнице мы не могли, не рассчитана она была на такое. Один из полицаев, видимо, старший, принял решение:

– Оставьте его. Я здесь сам управлюсь, а ты этих за барак отведи.

– Прощай, разведчик.

Хватов тоже что-то хотел сказать, но обрушившийся сверху мат перекрыл все звуки. Едва мы выбрались, как старший из полицаев нырнул вниз, направив ствол винтовки перед собой.

– Чего встали?! – набросился на нас второй. – Давай на выход.

Едва за нами закрылась дверь, как раздался негромкий, приглушенный стенами хлопок. В лагере между тем творилось что-то непонятное. Всех обитателей, кто мог передвигаться на ногах, согнали в толпу перед воротами. Народу явно прибавилось, видимо, вчера вечером или сегодня утром прибыла еще одна партия пленных. Немцев тоже стало заметно больше. Пулеметы с вышек настороженно глядели вниз. Толпа шумела, заливались лаем собаки, выкрикивались команды на русском и немецком языках. После тишины бункера эта какофония оглушала.

– Идите туда.

Полицай подтолкнул нас к бараку, но едва мы прошли с десяток шагов, как сзади раздалось:

– Стойте!

Я не выдержал, обернулся. Полицай, воровато оглядевшись, неожиданно подтолкнул нас к толпе. Хватов, не поняв, попытался открыть рот, но я, схватив его за рукав гимнастерки, буквально затащил в людскую массу. Полицай закинул винтовку на плечо и исчез из виду.

– Чего это он?

– Того. Он нам только что жизнь спас.

Из барака вытаскивали тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, и уносили куда-то за угол. Прозвучала усиленная жестяным рупором команда на немецком, и охрана начала выгонять толпу из лагеря, формируя по ходу неровную, пошатывающуюся колонну.

Охранялась наша колонна очень хорошо. Одних только фрицев десятка три, плюс полицаи, плюс собаки. На едущей в конце колонны телеге я заметил пулемет и при нем пару фрицев. И все это на две неполных сотни истощенных пленных. Видимо, немцы всерьез опасались массового побега пленных.

– Слышишь?

Я прислушался, но кроме топота сотен ног по грунтовке да поскрипывания тележных колес ничего не услышал. Ну еще собачки гавкали.

– Нет, ничего не слышу.

– Да ты прислушайся.

Я прислушался. Ничего. Разве что… Стоп! Это же артиллерия! Наша?! Да хоть бы и немецкая! На каком расстоянии слышна канонада? Километров тридцать? Сорок? Значит, наши где-то прорвались, и теперь стало понятно, откуда вся эта суета. Шедший справа от нас заросший рыжей щетиной дядька в гимнастерке довоенного образца тоже навострил уши и неожиданно в полный голос сказал:

– Я тоже слышу. Наши.

Несколько человек спереди обернулись на его слова, тоже начали прислушиваться. По колонне в обе стороны от нас покатилась шумовая волна. Люди оборачивались назад, движение колонны начало сбиваться. Конвоиры почуяли неладное, с двух сторон кинулись к пленным, щедро раздавая пинки и удары. Вслед за хозяевами заливаясь лаем рванулись собаки.

– Шнель! Шнель! Быстро! Быстро!

Кто-то из фрицев засадил поверх голов очередь на полмагазина. Они хотели заставить нас двигаться бегом, но истощенные, обессилевшие люди не могли двигаться быстро. Однако волну возбуждения немцы сбили. Скорость движения начала понемногу замедляться, и вот мы уже опять медленно бредем по дороге. И канонада была уже не слышна, а может, и правда артиллерия затихла. Солнце, обгоняя нашу колонну, понемногу заходило слева.

Часа через три мы добрели до железнодорожной станции. Там нас уже ждали вагоны с опутанными колючей проволокой окошками. Изнутри вагоны никак не были оборудованы. Затрудняюсь сказать, сколько человек загнали в один вагон, но лежать или даже сидеть на полу всем одновременно было невозможно. С грохотом закрылись вагонные двери, лязгнул запор. Засвистел паровоз, поехали.

Брянск, Унеча, Гомель, Жлобин. На крупных станциях нас выводили из вагонов, давали по черпаку баланды, в которой плавали несколько крупинок и капустные ошметки. В это время вагоны тщательно обыскивали в поисках предметов, которыми можно было сломать доски пола и сбежать. В среднем такие остановки случались один или два раза в сутки. Слуцк, Барановичи, Волковыск. Где-то в этих местах мне пришлось обретаться летом сорок первого года, а теперь меня везли обратно. Мы уже поняли, что приближаемся к польской границе, но является ли Польша конечной точкой нашей поездки?

Остановились в Белостоке, затем справа мелькнула Варшава, и мы поняли, что нас везут куда-то в южную Германию. До польской столицы за окошком проплывали крытые соломой бревенчатые избушки, после – чистенькие кирпичные домики с черепичными крышами. Европа, мать ее! На какой-то польской станции наш эшелон остановился у платформы с маленьким вокзалом. По платформе гуляли люди, доносился женский смех, с другой стороны, постукивая молотком, прошел польский железнодорожник. Кроме паровозного дыма и испарений масла теплый вечерний ветер заносил в вагон запах травы, а где-то далеко еле слышно звучала музыка. Все это было совсем рядом за тонким слоем дерева, но как же далеко от нас все это было!

На седьмой день поезд замер, двери распахнулись, и конвой выгнал нас из вагонов. Фахверковые домики с островерхими крышами, узенькие улочки. Вот я и в Германии. Доехал-таки, но этому факту почему-то не радуюсь. Средневековый немецкий городок производил впечатление декорации к какой-нибудь опере. В качестве массовки группа важных немецких господ и одна пожилая дама. Позже мы узнали, что это окрестные землевладельцы прибыли, чтобы присмотреть себе новых работников, точнее новых рабов. Наш же путь лежал в опутанные колючей проволокой грязные казармы на окраине городка.

По прибытии всех пленных раздели, одежду забрали на дезинфекцию, а нас, сунув в руки по крохотному кусочку мыла, загнали в душевую. Из кранов текла только холодная вода, но мы и такой были рады. После помывки – санобработка: всех обрили наголо, места, где были волосы, засыпали каким-то жгучим порошком, завшивленных отделили от общей массы. Стригший нас пленный тихо спросил:

– Откуда?

Ему также тихо ответили одним словом:

– Орел.

Одежду нам вернули, а вот с обувью вышло иначе. Все более или менее приличное забрали. Пленным предоставили возможность выбрать себе что-либо подходящее из лежащей во дворе кучи деревянных колодок, именуемых «сабо». В этих колодках можно ходить, можно работать, а бегать нельзя. Как же я радовался, когда нашел свои разбитые кирзачи! Это был мой шанс, и я не намеревался его упускать. Благодаря нестандартному размеру, а также общей потертости и ушатанности они никого не заинтересовали.

Затем на каждого заполнили зеленую карточку. Указали рост, цвет волос и глаз. Долго расспрашивали фамилии родственников, места их рождения – выискивали людей с частью еврейской и цыганской крови, сумевших просочиться через фильтры дулагов. Интересовались довоенной профессией. Назвался техником, решил, что козырять здесь высшим образованием глупо, лучше слиться с общей массой. В конце всех сфотографировали в фас и профиль, сняли отпечатки пальцев и выдали металлические прямоугольные таблички со скругленными углами. Таблички разделены вдоль прямоугольной перфорацией, в верхней и нижней части выбит пятизначный номер пленного и номер лагеря. У меня табличке стояли забитые буквы «Fr», рядом выбито «SU» и номер. Видимо, изначально табличка предназначалась для французского военнопленного, а досталась мне. Табличку полагалось постоянно носить на шее. В случае смерти табличку разломят пополам, верхнюю часть похоронят вместе с умершим, а нижнюю приколют к зеленой карточке и отправят в архив.

Наружную охрану лагеря несли немцы, внутри царили русские и украинские полицаи. И голод. Кормили баландой из недоваренной капусты, а хлеб давали красный от добавленной в него свеклы. Практически все в лагере страдали поносами. Но мы уже знали, что нам повезло. Раньше людей набивали в вагоны так, что они могли только стоять, в дороге почти не кормили и, когда двери открывали, они не могли выйти из вагонов самостоятельно. Многие, не выдержав такой поездки, умирали, но так и оставались стоять среди живых.

С весны 43-го ситуация изменилась. Потери немцев росли, рабочих рук не хватало, пленных стало намного меньше, и они вынуждены были пойти на улучшение их положения: стали чуть лучше кормить, ввели санобработку, начали борьбу со вшами, хотя общий курс на истребление пленных не изменился – пленный жил, только пока мог работать. В лагере же и формировались рабочие команды. Удачей считалось попасть к бауэру или на сахарный завод. Работа на воздухе, при продовольствии, но за кражу какой-нибудь брюквы или сахарной свеклы били, могли и до смерти забить. Худшим вариантом были шахты или подземные заводы. Там люди месяцами не видели солнца, а за саботаж – вешали. И совсем печальной была участь тех, кто отправлялся на строительство секретных сооружений – эту тайну они должны были унести с собой.

– Я все узнал, – шептал мне Хватов, когда пленные, наконец, расползлись по баракам и угнездились на нарах, – тут до Франции всего полторы сотни километров.

Франция. Франция это хорошо. Вот только, насколько я помню историю, южную часть Франции немцы уже оккупировали, а на севере маки будут тихо сидеть до июня следующего года. Это я ефрейтору и высказал.

– А кто тебя ждет в этой Франции? Те же немцы. Да и французы местные твоему появлению вряд ли обрадуются. Нет, Франция это не вариант.

– И что ты предлагаешь?

То, что обратно к нашим не светит добраться, мы понимали. Между нами лежали сотни километров германской территории, где любой встречный тут же нас выдаст. Генерал-губернаторство, где сам черт ногу сломит, разбираясь в политической ориентации различных вооруженных групп. Но, подозреваю, что русских военнопленных далеко не все из них жалуют. Плюс оккупированная территория Белоруссии до самого Днепра или даже дальше. А вот…

– Швейцария должна быть неподалеку.

– Так ведь границу фрицы, должно быть, крепко стерегут.

– А ты думал? Но из всех путей этот – наиболее реальный. Надо будет только подготовиться: информацию собрать, хлеба подкопить. Тогда можно и…

С этими мыслями мы заснули.

Следующий день принес разочарование: швейцарский маршрут у местных беглецов пользовался огромным успехом. Надо сказать, что смельчаков, рискнувших отправиться в такое путешествие, было немного. До Швейцарии было всего две сотни километров, но граница проходила по горам и через озеро Бодензее. И очень хорошо охранялась. Поэтому пересечь ее удавалось не многим. Тех, кого не дострелили немецкие пограничники, привозили в лагерь и казнили здесь или публично отправляли в лагерь смерти. Хотя неделю назад пара наших соотечественников «подорвали» с одного из сахарных заводов, и немцы до сих пор молчали об их судьбе, что наводило на мысль – беглецам удалось добраться до своей цели, по крайней мере, их до сих пор не поймали. Кто-то из доброхотов даже поделился с Хватовым технологией побега.

– Надо украсть велосипеды, доехать до озера, – шепотом, но от этого не менее горячо доказывал мне ефрейтор, – а потом обмотаться велосипедными камерами и переплыть его.

– Тебе что, в рукопашной мозги отшибли? Ты до хрена у немцев великов видел? Они у немцев не на каждом углу стоят, – сомневался я, – а их еще стырить надо суметь. Во-вторых, на обычных дорожных велосипедах по горам не поскачешь. И в-третьих, озеро горное, глубоководное, вода должна быть холодная. Это тебе не на сочинском пляже в середине августа перед девками выпендриваться. Даже если не брать в расчет пограничные катера, ты выдержишь заплыв на несколько километров в ледяной воде?

Мой не в меру горячий оппонент только пожал плечами.

– Не ссы, прорвемся.

– А вот я не уверен. Поэтому не гони волну, давай еще репу почешем, а потом будем решать. Пока же информации недостаточно. К тому же сначала надо выбраться из лагеря, а это тоже непросто.

Однако буквально на следующий день судьба повернулась к нам своим парадным фасадом и помогла сделать первый шаг к свободе, более того, она даже сократила дистанцию до нее. С утра меня Хватова и еще троих счастливчиков вывели из лагеря под конвоем двух солдат, привели на станцию и запихнули в товарный вагон. Через несколько часов нас выгрузили на небольшой станции. Неподалеку от железнодорожного полотна стоял сборный барак, огражденный колючей проволокой, в него нас и отвели.

Два десятка старожилов быстро разъяснили нам местные реалии. Жили они здесь практически автономно, работали на фирму, занимающуюся ремонтом железнодорожных путей. Рабочий день по десять-двенадцать часов, невзирая на погоду. Работа тяжелая, но и кормят значительно лучше, чем в лагере. Даже ежемесячно платили зарплату от фирмы – по десятку-другому пфеннигов, причем платили по-разному: кто плохо работал – получал меньше, за этим следил мастер. Но самое главное было то, что сбежать из-под такой охраны не составляло никакого труда, а до швейцарской границы «всего» около ста двадцати километров. Осталось только продумать, как преодолеть эти самые километры, особенно последний.

Изнутри барак был разделен перегородкой. С одной стороны перегородки обитали мы, с другой – четыре солдата и унтер-офицер. Солдаты здесь назывались вахманами – солдатами, несущими вахту. На двери с нашей стороны надпись на немецком «Не входить», мы и не входили. На окнах железные решетки и деревянные ставни. Вдоль стен стоят двухэтажные железные койки. На койках лежат бумажные тюфяки, набитые соломой. Койка застлана старым байковым одеялом, используемым в качестве постельного белья. Второе одеяло служит собственно одеялом. Посреди комнаты стоит буржуйка. Обстановку дополняли длинные деревянные столы и скамьи. На ночь барак запирался, а во двор выпускали сторожевую собаку.

Подняли нас в шесть утра. Двое пленных с одним вахманом отправились за завтраком, который готовил для нас ближайший «гастхаус». Остальные наводили порядок в бараке. В пределах огороженного периметра находились уборная и комната для умывания – «вашераум». На крыше этого сооружения стоял бак, в который насосом из речки подавалась вода. Утром там можно было умыться, а вечером даже постирать одежду. Потом завтрак из миски баланды и половины хлебца. Хлебцы эти пекли в том же гастхаусе, на день двоим полагался один такой хлебец.

Если до места работы было недалеко, то гоняли пешком, если далеко – везли в товарном вагоне. Двое, заявившие, что они больны, могли оставаться в бараке. «Болели» пленные по очереди, давая отдых наиболее обессилевшим. Нередко наша команда делилась на более мелкие группы, которые работали под охраной одного-двух вахманов. Еще большее удивление вызвал тот факт, что вместе с нами работали гастарбайтеры из других стран: поляки, чехи, румыны, даже один итальянец. Причем многие из них приехали на работу в Германию еще до войны, да так и остались работать на частную немецкую фирму. После войны, когда страны Восточной Европы окажутся за «железным занавесом», сбудутся ночные кошмары всех нацистов, и их место займут турки и арабы. Экономика Германии всегда нуждается в дешевой рабочей силе.

Работа начиналась и заканчивалась по свистку мастера, пожилого фрица, носившего в петлице значок с шестеренкой и свастикой. Мастер был сух и требователен со всеми, и с пленными, и с гастарбайтерами. Никому не доверяя, проверял уплотнение щебенки под шпалами ударом острой кирки. Мастера побаивались, поскольку по его жалобе запросто могли отправить обратно в лагерь, чего никому не хотелось. Помощником мастера называли молодого здоровенного немца, не попавшего в армию только по причине умственной отсталости. Но он был немец, поэтому, несмотря на тупость, считался помощником мастера. Пленных он люто ненавидел, постоянно нас задирал и, если бы ему дали в руки оружие, то не сомневаюсь, первым делом он перестрелял всех нас.

Работа наша заключалась в ремонте железнодорожных путей и насыпи. Мы таскали тяжелые, пропитанные шпалы, грузили и разгружали гранитную щебенку. Наиболее тяжело было переносить железными цангами стальные рельсы. Неподалеку, где-нибудь на возвышенности располагался «зихерпост» – старый немец-железнодорожник с рожком. При приближении поезда он дул в свой рожок, по этому сигналу мы прекращали работу и убирались с насыпи.

По возвращении в барак нас обыскивали, но не очень тщательно, поэтому пленные всегда протаскивали в барак относительно свежую газету, выброшенную из проходящего поезда. Если отбросить пропагандистскую шелуху, то немецкая пресса довольно точно давала положение на фронте, а среди пленных один, носивший кличку «Саратовский», неплохо говорил по-немецки и мог читать. До войны он жил среди поволжских немцев, там и научился. В плену, работая наравне со всеми, он выполнял функции переводчика, а мы благодаря ему были в курсе текущих дел.

Между тем к концу третьего дня у меня уже сложились первоначальные наметки плана побега. Их я изложил Хватову, когда вечером после работы мы уединились в уборной.

– Надо напроситься пойти с вахманом за завтраком. Тут даже хлеб копить не надо, получим сразу на двадцать пять человек, двоим до швейцарской границы должно хватить.

Правда, мы оставляли без дневной хлебной пайки своих товарищей, но я надеялся, что они нас поймут, хотя, возможно, и не все. Если в этом пункте ефрейтор был со мной согласен, то дальше начинались расхождения: я хотел уйти по-тихому и вахмана не трогать, Хватов жаждал его крови.

– Винтовка нам пригодится, в случае чего – бой примем.

– Толку от той винтовки, – возражал я. – Вахманы полный боекомплект с собой не таскают, судя по количеству подсумков, всего четыре-шесть обойм. Много ты с двумя десятками патронов навоюешь?

– Сколько смогу, все мои будут.

– Вот именно. Если без крови уйдем, то немцы, может, и искать нас не будут. Понадеются на пограничников или на местных. А если вахмана замочим, то тогда наверняка получим на хвост погоню с собачками, прочесывания местности и прочую прелесть. А оно нам надо?

Какую прочую я не знал, но на кровожадного ефрейтора мои доводы, похоже, подействовали. Второй трудностью была одежда. Для работы нам выдали форму из запасов армий, оккупированных немцами стран, перекрашенную в жуткий сине-зеленый цвет с надписями белой краской «SU», сделанными на правом колене, левой части груди, правой лопатке и пилотке. Затеряться в таком наряде было невозможно, я предложил надеть под нее нашу красноармейскую форму, оставшуюся еще с фронта.

Для отрыва от погони предполагалось использовать немецкий же железнодорожный транспорт. На нужном нам направлении был крутой поворот, где поезда двигались с минимальной скоростью. Вполне реально было на ходу незаметно забраться на тормозную площадку или на платформу. До следующей станции, где поезд мог остановиться, километров двадцать. Хорошее расстояние, чтобы сбить возможную погоню со следа и нарастить отрыв. Дальше был абсолютный туман. Карты, компаса и прочего у нас не было, но и расстояние, которое требовалось пройти, также невелико. В крайнем случае по солнцу или звездам сориентируемся. Идти будем по ночам. Но как преодолевать границу, я даже не представлял. О системе охраны не было ни малейшего представления, о схеме расположения постов можно было только мечтать. Причем стрелять в нас могли начать как на немецкой стороне, так и на швейцарской. Оставалось рисковать и надеяться на наш русский «авось».

Начало четвертого дня не предвещало ничего плохого. На работу нас отвели на ближайшую станцию, ремонтировали запасные пути. С одной стороны нас охраняли вахманы во главе с унтером, с другой стоял немецкий воинский эшелон. Судя по направлению, какую-то пехотную часть перебрасывали из Франции на восточный фронт, где они, видимо, еще не успели побывать. Представляете, целый эшелон непуганых фрицев. Как истинные арийцы они поначалу пялились на нас, тыкали пальцами и обменивались между собой мнениями. Потом пришли к выводу, что эти русские не такие уж и страшные, начали гоготать и кидать в нас всяким мусором. В конце концов, какой-то шутник запустил в нас куском щебенки. Метил в пленных, а попал в помощника мастера. Тот во всю глотку обругал придурка, солдаты ответили, завязалась перепалка, прерванная подошедшим офицером. Офицер разогнал солдат по вагонам и сделал внушение унтеру из нашей охраны. Хотя тот-то был ни при чем – он охранял пленных, а мы в этой словесной дуэли не участвовали, фрицы разбирались между собой.

К унтер-офицеру прибежал солдат, остававшийся в бараке. Там у немцев стоял телефон, по которому с ними связывалось лагерное начальство. Фриц что-то докладывал унтеру, тот недовольно морщился. В конце концов, он принял какое-то решение, и солдат, козырнув, рысью рванул обратно в барак. На этот разговор я почти не обратил внимания, но во время перекура ко мне подсел Саратовский.

– Унтер с вахманом о тебе говорили.

– Что говорили? – насторожился я.

– Приказано немедленно доставить тебя в лагерь.

Сирена моей внутренней тревоги истошно взвыла. В любом случае возвращение обратно не сулило мне ничего хорошего.

– Унтер хотел отложить до завтра, – продолжил Саратовский, – но солдат сказал, что приказано именно немедленно. Поезд в нужном направлении будет вечером, после окончания работы.

И ушел. Все это я тут же вывалил Хватову:

– Что делать будешь?

– Уходить. Прямо сейчас, как только представится возможность.

А возможность все не представлялась. Военный эшелон ушел, только когда мастер, посмотрев на часы, достал свисток, сигнализирующий о конце работы. Гастарбайтеры начали собирать инструмент, а вахманы сгонять нас в колонну.

– Я их отвлеку, действуй, – шепнул мне ефрейтор.

Колонна уже двинулась, но тут сзади раздался какой-то шум и тут же немецкая ругань. Я обернулся – Хватов упал и сделал вид, что не может быстро подняться. Строй смешался, и вахман начал поднимать упавшего пинками. В этот момент по стоявшему справа эшелону прокатился железный лязг, вагоны дернулись и колеса начали свое пока еще медленное вращение. Взгляд вперед – идущий впереди вахман не обратил на происшествие внимания и сейчас был обращен ко мне спиной. Десяток метров пролетел еще до того, как я осознал, что именно делаю. Шестым чувством понял – это мой единственный шанс. На треть секунды задержался и нырнул между двумя скатами. Грохот колес на стыках оглушил меня, но сквозь него я все-таки услышал, как бахнул выстрел и дзинькнула по металлу пуля. Этот звук придал мне дополнительной прыти, и я вылетел с другой стороны состава.

Тут же нырнул под состав, стоящий на следующем пути. Еще один. К моему счастью, ни одного воинского эшелона среди них не оказалось. Четвертый состав также начал набирать ход и шел с уже довольно приличной скоростью. Я рванул параллельно ему, стараясь уравнять скорости. Страх и жажда свободы придали мне сил. Какой-то пожилой фриц в черной форме едва успел убраться с моей дороги, мне сейчас было не до него. Левой рукой удалось зацепиться за поручень тормозной площадки, но скорость была уже очень велика. В каком-то отчаянном прыжке удалось добросить до поручня правую руку, и я повис на нем, поджав ноги. Каменистая насыпь проносилась в каких-то сантиметрах от подошв моих сапог.

Долго провисеть в таком положении мне не удастся – руки начинали быстро слабеть. Пришлось рискнуть, оттолкнуться от насыпи ногами. Ноги сильно рвануло влево, но я был к этому готов, успел закинуть правую руку сантиметров на двадцать выше, подтянул левую, потом засучил ногами и сумел закинуть правую на нижнюю ступеньку. Минуты три повисел, отдыхая в таком положении, затем, опираясь на ногу, подтянулся по поручню выше, утвердился на ступеньке обеими ногами и полностью выполз, наконец, на тормозную площадку, где мне удалось упасть и отдышаться.

Свобода! Весьма условная, полная опасностей, но свобода! Ближайшие минуты мне не грозили пуля вахмана или зубы конвойной собаки. А дальше? Дальше будет видно. Сорвал с шеи и вышвырнул прямоугольную табличку с лагерным номером – возвращаться назад я не собирался при любом исходе. Хорошо, что на паровозе нет рации, а до мобильных телефонов еще полвека впереди. Но немецкий железнодорожник видел, в какой поезд я влез, и на следующей станции состав остановят и обыщут, поэтому долго кататься нельзя. Надо прыгать. А куда? Судя по солнцу, эшелон идет на запад, во Францию. Значит, мне налево и дальше на юг к озеру Бодензее. Знать бы еще, где оно находится.

Спрыгнул я хорошо, ободранные ладони – мелочь, главное, что руки и ноги целые, даже двигаются. Ну я и двинул. Хотел пройти по руслу попавшегося на пути ручья, но он оказался неожиданно глубоким, да еще и с неровным дном. Вымок, воды в сапоги набрал, а ушел недалеко. Пришлось выбираться на берег, выливать воду из сапог, отжимать мокрые штаны. Только время потерял, а вода в сапогах продолжала хлюпать.

Уже в сумерках я наткнулся на немецкие огороды. Все-таки август – самый благоприятный месяц для побегов: ночи еще достаточно теплые, урожай созревает, зеленая листва дает укрытие от посторонних глаз. Правда, в моем «камуфляже» даже среди сине-зеленых водорослей не скрыться, зато с питанием проблем не предвидится, даже выбор есть. Я с ходу отверг все корнеплоды, помыть негде, почистить нечем, а я еще не настолько оголодал, чтобы лопать их вместе с землей. С бобовыми возиться тоже было не с руки. Что оставалось? Огурцы или помидоры найти не удалось, но капусты было… Выбрал четыре кочана, самые большие. Срезать было нечем, пришлось выдергивать. Снял куртку, положил на нее добычу, застегнул пуговицы, завязал рукава, получилась вполне приличная торба.

Наследил, конечно, а что делать? Голод оказался сильнее. Пиршество устроил в ближайшем лесу. Ободрал верхние листья и захрумкал теми, что были ниже. Кочерыжка твердая, зараза! Выбросил. Слопал еще один, больше не влезло. Передохнул, взял два оставшихся кочана, нашел на небе Полярную звезду и отправился в противоположную сторону, по крайней мере, мне казалось, что я иду именно на юг. Вообще-то я планировал идти всю ночь, но тяжелый рабочий день и последующие события измотали меня. Через час-полтора я начал спотыкаться, и один раз чуть не выколол себе глаз каким-то сучком. Решив, что с утра наверстаю упущенное, я свернулся под кустом, накрылся кителем и провалился в сон без сновидений.

Следующим утром меня разбудил собачий лай. Лай! Собаки! Мысли о том, что это не за мной или охотники дикого кабана гоняют, мою голову даже не посетили. Бросив ворованную капусту, я стремительно рванул в сторону, противоположную от приближающейся погони. Только сейчас я понял, что «холодное дыхание смерти» это не только образное выражение. Несмотря на теплое солнечное утро, по моей спине струями стекал холодный пот, а остатки волос на голове стояли дыбом. Плюнув на запутывание следов, я ломился по благоустроенному немецкому лесу, стараясь оторваться от погони. Страх безостановочно гнал меня вперед, придавая дополнительные силы, когда, казалось, что следующий шаг станет последним. Неизвестно, чего я боялся больше: карабинов охранников или клыков конвойных собак. На первых порах мне удавалось удерживать дистанцию до погони, но уже через полчаса собачий лай начал приближаться. Все-таки охранники находились в лучшей физической форме, да и возраст мой к участию в марафонских забегах не располагал. А собачки, встав на свежий след, заливались вовсю. Именно собаки, как минимум две, а то и больше.

Впереди между деревьев показался просвет. Выскочив на большую поляну, я наддал из последних сил, плюнув на рвущиеся легкие и колющую боль в правом боку. Там за спиной смерть, а я жить хочу! Жить! Жить! Жить! Земля встретила меня мягкой травой и давно забытым летним запахом. И птички поют. И совсем все было хорошо, если бы не заливистый собачий лай. Жадно хватая ртом воздух, я приподнялся на руках, но ноги отказались повиноваться окончательно, и я рухнул обратно лицом в траву.

Крохотный черный муравей деловито карабкался по зеленой травинке, и плевать ему было на мои проблемы. То, что сейчас меня будут долго и мучительно убивать, его абсолютно не интересовало. Мне вдруг захотелось стать вот этой маленькой черной букашкой, деловито спешащей по своим насекомьим делам. И пусть заскулят потерявшие след собаки, пусть в поисках моих исчезнувших следов роют носом землю их проводники. Пусть бесцельно прочесывают свой немецкий лес вахманы. А я буду тихо сидеть на своей травинке, маленький, черный, безмозглый.

Нет, у муравья тоже хватает врагов, и век его неизмеримо короче людского, но никому в голову не придет травить его собаками, расстреливать, травить газом, затягивать на шее петлю. Да у него и шеи-то нет. И вообще, людям он не интересен. Как и я. Все, мне кранты. Как говорится, финита ля комедия. Я поставил свою жизнь на этот рывок и проиграл, пришла пора платить по счетам. Представляю, что может сделать с обессилевшим человеком одна немецкая овчарка, а тут их как минимум две. Пришло почти физическое ощущение, как собачьи зубы сжимаются на моей плоти, прикрытой тоненьким слоем драного хэбэ. Некоторые из тех, кому удалось бежать из плена, оставили потомкам свои воспоминания. Те, чей побег закончился неудачей, мемуаров, естественно, не написали. Мне, видно, тоже уже не суждено. Но я ни о чем не жалел – лучше так, чем медленно загибаться на лагерном пайке, вкалывая на благо Третьего рейха.

Я лег на левый бок, свернулся «калачиком», голову прижал к коленям, а предплечьем правой руки прикрыл шею. Интересно, то, что останется после собачек, на месте пристрелят или притащат обратно в лагерь, и там повесят в назидание остальным?

Глава 12

Время шло, секунды текли, собачий лай приближался, приближался и неожиданно приближаться перестал. Было слышно, как проводники удерживают своих подопечных и стараются их успокоить. Где-то через полминуты я рискнул выглянуть из-за своих коленей. Собак действительно было две, одна черная, другая с рыжиной. Некрупные, но очень злобные овчарки продолжали рваться с поводков и лаять. Один из двух проводников в обычной мышастой форме даже стегнул своего подопечного концом поводка. Собака взвизгнула, обиженно взглянула на хозяина, лаять не перестала, но прыти поубавила.

Но меня больше поразили другие персонажи. Человек десять, все лет двадцати – двадцати пяти, здоровые, мордатые, в ранее никогда мной не виданном мешковатом камуфляже. Все стояли метрах в пяти от меня, оружие в руках, но ни один ствол на меня направлен не был. Да и незачем им на меня оружие направлять, видно было: опытные, уверенные в себе вояки. Даже один на один и без оружия я бы не рискнул против них выйти. Но больше всего меня удивило, что они стояли молча. Просто стояли, переминались с ноги на ногу, но кроме собачьего лая не было никаких звуков. Не хватали меня, не тащили, молча стояли и чего-то ждали. И ожидание это затягивалось.

Поняв, что на растерзание собакам меня немедленно отдавать не будут, я рискнул сесть. Овчарки тут же громко запротестовали, а «камуфляжные» на мои действия никак не отреагировали, даже не шелохнулись. Киборги какие-то. У одного я заметил торчащую из-за спины антенну радиостанции. Одна из собак пошла на хитрость: сделала вид, что успокоилась и рваться перестала. Но стоило проводнику расслабиться – тут же рванула ко мне, проводник дернул поводок, собачьи зубы не дотянулись до меня где-то на метр. Один из «камуфляжных» взглянул на проводника, и тот, что-то пробормотав, оттащил овчарку подальше, то же самое сделал второй.

С одной стороны, задержка давала мне лишние минуты жизни, с другой, эта неопределенность начинала угнетать. Но вот оживился радист, даже наушники левой рукой прижал к уху. Поднес ко рту гарнитуру, которую держал в правой и рявкнул:

– Яволь!

Что-то доложил старшему из «камуфляжных». Тот выслушал, кивнул и отдал короткую команду. «Камуфляжные» задвигались, подтянулись, изобразили на лицах служебное рвение. Нет, все-таки не роботы, а солдаты, пусть и покруче обычных. Однако их поведение указывало на скорое прибытие неведомого начальства. И оно прибыло. Сначала послышался шум мотора. Где-то за деревьями проходила невидимая с этой поляны дорога. Затем с этой стороны на поляну вышли трое.

Передний, лет тридцати. Черная с серебряным форма, фуражка с высокой тульей, надраенные до зеркального блеска сапоги. Воплощенные воля и подавление. По траве печатает шаг, как по брусчатке Унтер ден Линден. Вот только росточка бы ему добавить, сантиметров десять-пятнадцать. Как той белокурой бестии, почтительно отстающей на полшага справа от своего высокого по должности, но низкорослого начальства. На бестии такая же камуфляжная форма, как и на догнавших меня солдатах. Третий шел сзади, и я никак не мог разглядеть его. Только когда они приблизились на полсотни метров, я увидел, что третий это благообразный седой джентльмен лет пятидесяти в элегантном сером костюме.

Когда троица приблизилась, старший из «камуфляжных», он один был вооружен только пистолетом, завопил «Хайль Гитлер!» и вскинул правую руку в нацистском приветствии. Остальные замерли навытяжку. С другой стороны белокурая бестия также замер и вытянул руку. Черномундирный приветствовал собравшихся неторопливым взмахом правой полусогнутой руки. Прервав доклад подчиненного, он шагнул ко мне, окинул презрительным взглядом, как ушатом ледяной воды окатил, и повернулся к подошедшему джентльмену, тот едва заметно кивнул, узнал-таки. Я не знал, что мне делать: то ли продолжать сидеть, то ли кинуться на черномундирного, в надежде, что подчиненные в страхе за своего начальника просто пристрелят меня. Эсэсовец что-то скомандовал.

– Яволь, герр штандартенфюрер! – вытянулся белокурая бестия и продублировал приказ «камуфляжным».

Те подхватили меня под руки и потащили к дороге. Я попытался дернуться, да куда там! Троица двинулась за нами, к ним на почтительном расстоянии пристроились остальные, проводники с собачками успели куда-то исчезнуть – они больше не требовались. Машин оказалось две. Одна легковая, я не смог определить ее марку, и грузовик с трехлучевой звездой. Эсэсовцы запихнули меня и сами забрались в кузов. Весь путь я проделал с завязанными глазами. Ехали долго, но вот машина, сбросив скорость, запетляла по улицам населенного пункта. Остановилась, тронулась, опять остановилась, сдала задом, пискнула тормозами. Меня вытащили из кузова, ввели в здание, пахнущее хлоркой и еще какой-то медициной. Провели по коридору и втолкнули в какое-то помещение. Здесь повязку сняли.

Помещение оказалось душевой. Вместе со мной в душевую ввалились двое охранников с оружием. Один из эсэсовцев начал что-то говорить мне, но я больше ориентировался на жесты: мне приказывали снять одежду и вымыться. Нигде не встречал, чтобы душ входил в обязательную процедуру перед расстрелом, могли бы и вообще не возиться, а просто отправить в лагерь. Но раз хотят видеть меня чистым, значит, я зачем-то им нужен, значит, еще поживем. Но что это будет за жизнь? Вещи я хотел повесить на крючок, но эсэсовец указал в угол – кидай туда. Неприятно, когда на тебя голого пристально пялятся два мужика. Понимаю, они не по своей инициативе, у них приказ, но все равно противно. А тут еще нарисовалась средних лет немка в сером платье с белым передником – принесла полотенце и белье, подчеркнуто смотрела только перед собой, сквозь присутствующих.

Вымывшись и вытеревшись, я натянул принесенное белье. Новое, немецкое. Дальше по коридору. В коридоре никого, только стук солдатских ботинок по дощатому полу. Лестница на второй этаж, опять коридор, дверь, ничем не выделяющаяся на фоне остальных. За дверью меня уже ждали.

– Не могу сказать, что рад вас видеть.

– Взаимно, Гарри. А где этот ваш штандартенфюрер?

– Уехал обратно в Берлин.

– Большая шишка?

– Не очень. Но работает в центральном аппарате. А в сорок пятом будет отвечать за эвакуацию музейных ценностей.

– Понятно. И чем вы его купили?

– Как обычно, жизнью после войны, – усмехнулся сэр Джеймс.

После этой усмешки мне почему-то показалось, что скромный домик в Аргентине на берегу океана штандартенфюреру все же не светит. Кому он будет нужен после войны?

– А собственная судьба вас не интересует? – продолжил Гарри.

– Очень даже интересует, но если бы вам нужен был мой труп, то не стали бы тащить меня сюда, а пристрелили на месте. Кстати, где мы находимся?

– Госпиталь ваффен-СС. Для всех вы важный русский пленный, числящийся за шестым департаментом РСХА.

Действительно, помещение, в котором мы находились, напоминало больничную палату: белые стены, покрашенные масляной краской, металлическая кровать, тумбочка, стул. Но на окне решетка, а дверь запирается снаружи. В коридоре же осталась пара лбов в эсэсовском камуфляже. Если бы они ушли, то их топот я услышал.

– А шестой департамент это…

– Разведка. Здесь вас немного подлечат, приведут в форму, а потом мы отправим вас обратно.

– Как обратно?!

– А вы бы хотели остаться здесь навсегда?

– Нет, не хочу.

– Вот и радуйтесь!

Гарри сорвался, до сих пор он старался держать марку невозмутимого английского джентльмена, но тут его понесло. Он забегал по палате, выдавая малосвязные реплики.

– Я целый год гоняюсь за тобой, и каждый раз стоит мне только приблизиться, как ты исчезаешь! Ты гвоздь в моем ботинке, заноза в заднице! И на все это я потратил год! Год своей жизни! И все только ради того, чтобы вышвырнуть тебя обратно, здорового и невредимого!

Гарри немного успокоился и постарался вернуться к прежней роли. Выждав паузу, я спросил:

– Так что все-таки происходит? И что с тем хронокатаклизмом, из-за которого меня сюда притащили?

– Ничего. Растворился, рассосался сам по себе. Яйцеголовые выдвинули теорию, что вы являетесь неким источником, действия которого дестабилизируют систему. Более того, последствия ваших действий сохраняются до тех пор, пока вы находитесь в системе. Стоит вас убрать, и система сама их нивелирует.

– А ваше присутствие в этом времени к дестабилизации не приводит?

– Нет, не приводит. Мне такие случаи не известны. Мы действуем осторожно и продуманно, ни во что не вмешиваясь. Во всяком случае, направо и налево из пушек не палим, как некоторые. Да и не навечно мы здесь, когда эта война закончится – уйдем.

– Но источник дестабилизации можно убрать и по-другому.

– Это был бы наихудший вариант. Есть теория, что если вы умерли бы здесь, то стали частью информационного поля этой системы и все накопленные изменения тоже остались здесь, и неизвестно, чем они отозвались в будущем. Поэтому вас просто отправят обратно. Кстати, вы не замечали, что система сама сохраняет вам жизнь? В теории вы не можете умереть до своего рождения. Сколько раз вы попадали в переделки, из которых, казалось, не было выхода, но выбирались живым и здоровым? Рядом с вами гибли молодые и более опытные бойцы, а у вас ни царапины?

Я вспомнил: расчет Илизарова, Витек, попадание бомбы в огневую позицию, с которой я отлучился за полминуты до этого, чудесное спасение из камеры смертников в лагере под Орлом… И еще по мелочи набиралось только за последние полгода. Для одного человека, действительно, многовато. Или не выходит за пределы обычного везения? Да-а, наводит на размышления. Может, Гарри прав?

– Значит, я запросто могу на амбразуру лечь? Пулемет, по идее, должно заклинить?

– Попробуйте. Только не здесь. И не забудьте убедиться, что пулеметчик ушел на обед. Боюсь, такого издевательства над здравым смыслом никакая система не выдержит.

– Еще один вопрос. Как вы меня нашли?

– После того, как ваш корпус в марте попал в окружение, мы обратились к нашим немецким коллегам. Среди пленных вас не было, но пометка на ваших данных осталась. Мы прошерстили вышедших из окружения – никто ничего не мог о вас вспомнить. Тогда предположили самое худшее, но тут вы опять всплыли уже в другой части. Стоило только послать за вами людей, как опять пропали. Машину потом нашли, даже труп водителя идентифицировали. И вдруг неожиданно ваша фамилия всплывает в дулаге под Орлом, да еще с пометкой «расстрелян при эвакуации лагеря». Но я не верил, нет, не верил, что вас можно просто так расстрелять. И как видите, не зря. Система сработала второй раз уже здесь в Германии. Но скоро мы с вами распрощаемся, надеюсь, навсегда.

– Быстрее бы.

– Быстрее? Да вы себя в зеркале давно видели? У вас же такой вид, будто только что из концлагеря сбежали.

– Пошутил, да? Тебя, козла, туда хотя бы на пару дней! Гнида ты натуральная.

– Хорошо, признаю – шутка была неудачной. Но извиняться не собираюсь.

– Засунь свои извинения себе…

Минуты через две поток моего красноречия иссяк, и Джеймс, наконец, продолжил:

– Для начала, за месяц вас подлечим, откормим. Вот тогда можно и назад возвращаться. А пока отдыхайте и набирайтесь сил. Не буду вам мешать.

Потянулись однообразные больничные дни. В принципе, ничего такого, что могло приковать к больничной койке, у меня не было. Слишком мало времени я провел в плену, а на ремонте железнодорожных путей некоторые пленные работали уже не первый год и помирать пока не собирались, хотя некоторые и не выдерживали. Стерегли меня строго, за дверью всегда находилась пара охранников. В туалет, в душ, только в сопровождении и так, чтобы все время был на глазах. Каждый день на два часа выводили на прогулку. Почетный эскорт следовал в трех метрах позади, готовый действовать в любую минуту.

Кроме охранников со мной общались доктор и медсестра. Доктор осматривал меня раза два в неделю, ничего, естественно, не находил. Нормальный такой доктор, эсэсовский: приказали – лечит, прикажут – вколет воздух в вену. Никаких эмоций. Медсестра – белокурая фройляйн, лет двадцати. Мечта истинного арийца: губки бантиком, носик чуть вздернут, глазки голубенькие-голубенькие, тупенькие такие, просто прелесть. И подержаться есть за что, во всех местах. Трижды в день она приносила пищу из госпитальной кухни и уносила грязную посуду. Стоило ей перешагнуть порог моей камеры-палаты, как глазки ее леденели, губки брезгливо поджимались. Понимаю, тяжело ей, истинной арийке, за славянской свиньей ухаживать. Не иначе накосячила где-то и сюда ее сослали в наказание.

Зато как она щебетала с охранниками у двери! Я, естественно, ничего не понимал, но слушал, скучно потому что. Самому-то поговорить не с кем, ни врач, ни медсестра, ни тем более охранники по-русски ни слова не знали, да и я в немецком недалеко продвинулся. И еще одного я никак не мог понять: лагерные вахманы все сплошь из выздоравливающих, всех, кто с двумя руками, ногами и глазами гонят на восточный фронт, а меня постоянно охраняют два здоровенных лба. Но они же еще и меняются! Итого четверо на меня одного, вроде как при деле. При том, что бежать я не собираюсь. Нет, конечно, ни Германию, ни Гитлера эта четверка спасти не может, но… А сколько таких еще по тылам кого-то охраняют? Тенденция, как говорится, налицо. Ничего, и двух лет не пройдет, как до всех доберутся.

Спустя месяц я уже привыкать к такой жизни стал, меня опять посетил сэр Джеймс. Когда он вошел, я в первое мгновение его не узнал. Сэр как-то осунулся, потух и постарел лет на десять, похоже, у него большие проблемы.

– Вы за мной?

– Да, собирайтесь. Ах да, – спохватился он, – у вас же нечего собирать. – Сейчас вам сделают укол снотворного, отвезут на нашу здешнюю базу и отправят в свое время.

– У вас проблемы? Они связаны со мной?

– Нет, нет у меня никаких проблем. Вообще никаких.

Врет. Сразу видно, что врет. И проблемы его именно из-за меня. Сэр Джеймс направился к выходу, но в дверях задержался и, обернувшись, спросил:

– А что бы вы сделали с человеком, открывшим возможность путешествия по времени?

– Убил!

Это слово сорвалось с моего языка еще до того, как я успел дослушать вопрос до конца. И сейчас это было правдой – убил бы. Пристрелил не задумываясь, нож всадил в гада в тот же миг, как только представилась возможность, душил бы и чувствовал утекающую между пальцев чужую жизнь, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Стоявший в дверях постаревший сэр разглядывал меня пристальным немигающим взглядом так, будто увидел впервые.

– Что вы так на меня уставились? Или у меня третий глаз на лбу появился?

Англичанин проигнорировал мой вопрос, похоже, он глубоко ушел в свои мысли, потом задумчиво повторил:

– Убил.

Джеймс слегка тряхнул головой и вернулся обратно из своих размышлений, взгляд его опять стал живым и осмысленным, видимо, он принял какое-то решение. Уже поворачиваясь, чтобы уйти, он обронил:

– А ведь всего через месяц после вашего возвращения он защитит диссертацию на физфаке университета. И поторопитесь, у вас будет не больше двух месяцев.

Щелкнул замок, и теперь была моя очередь замереть с полуоткрытым ртом – только что Джеймс сдал мне ключевую фигуру во всей этой истории и прозрачно намекнул, что с ним нужно сделать. И в какие сроки.

Очнулся я в темноте, но сразу понял, что лежу у себя в гараже между стеной и машиной. Выбравшись из этой щели, толкнул ворота – не заперты. Несколько минут постоял, вдыхая прохладный осенний воздух, голова понемногу начала проясняться. С возвращением Гар… хрен с ним, пусть будет Джеймс, не соврал. Но что он имел в виду, когда говорил о двух месяцах? Через два месяца неведомый пока гений-злодей свалит из зоны досягаемости или эти два месяца отведены мне? Непонятно, но в любом случае за месяц надо успеть. А про какой университет он мне говорил? По стране их. Нет, он не полный идиот, был бы какой-нибудь Новосибирский – так бы и сказал. Будем исходить из того, что университет местный, возможно, Московский. Если это так – найду.

Кстати, а с чего бы это Джеймс на такое пошел? Ведь понимает, чем все это может закончиться, и для него лично тоже. Значит, альтернатива его не устраивает еще больше. Предположим, только предположим, что после защиты наш местный гений эмигрировал в Англию. Могли его пригласить после защиты диссертации? Вполне. Хорошо, идем дальше. Там он случайно или закономерно делает свое открытие. Но для продолжения исследований ему нужны деньги, и он обращается к Джеймсу. Или к кому-то из его знакомых, а уже тот к Джеймсу. Неважно. Он стоит у истоков, на тот момент он один из главных. Но дело растет, развивается, требует новых финансовых вливаний и на сцене появляются парни из-за океана. Джеймса оттирают и ссылают в Москву прошлого века. А тут еще масса косяков со мной. В такую организацию вход рубль, выход – два. В случае чего не соскочишь, а все деньги в деле. Джеймс больше не нужен, более того – опасен. Тут не то что за соломинку, за меня ухватишься. А чем он рискует в случае удачи? Да ничем, он ведь уже живет, а не будет этого открытия – вложит деньги во что-нибудь другое. Это мои фантазии, конечно, но правдоподобно. Вот и будем из этого исходить.

Приняв решение, я похлопал себя по карманам – пусто. Ни денег, ни документов, ни ключей. Сам же и закопал все это. Что там от всего этого за семьдесят лет осталось? Даже гараж не запереть. Ну и хрен с ним, главное – машина закрыта. И дома уже, наверное, волнуются. Прикрыв ворота, я отправился домой. Странное дело, еще несколько часов… Или дней? Или семьдесят лет назад? Но ведь они были, и лагерь, и немецкий госпиталь… А сейчас я здесь, домой иду. А завтра… Нет, на работу я завтра не пойду, завтра я начинаю спасение мира. И задницы одного седого джентльмена. Если получится.

В диссертационном совете нашего университета намечалась защита двух диссертаций. Одна никакого отношения к перемещению во времени иметь не могла. Вторая. Вот тут я засомневался. Сверхвысокочастотные электромагнитные поля высокой напряженности. Мне удалось добыть не только автореферат, но и текст самой диссертации. Хвала современным информационным технологиям! Прочитал. Вроде и близкая тема, а ничего не понятно. Пришлось обратиться к специалистам.

– Что скажете, профессор? Вы что-нибудь поняли?

Прежде чем ответить, профессор снял очки и, прикрыв глаза, двумя пальцами потер переносицу. Затем сделав правой рукой полунедоуменный, полуизвиняющийся жест, выдал заключение:

– Он или идиот, или гений. Скорее второе.

Профессор взял паузу, я промолчал, и он продолжил:

– Кое-что я, конечно, понял, но именно только кое-что. Хотя задача поставлена интересная, очень интересная. И перспективная. Но методы решения.

– А что методы? – удивился я.

– Сделанные в работе выводы нужно подтверждать. Опыты нужны, эксперименты. Здесь-то и кроется слабость его диссертации: у него только голая теория. Да такая, что я просто не могу уследить за полетом мысли автора, и понять, как он пришел к таким заключениям. Исходные предпосылки взяты верные, это я вижу, а вот выводы… Нужно экспериментальное подтверждение. А у нас его не получить, вы же понимаете.

– Понимаю, – кивнул я. – А где его можно получить?

– В Америке, то есть в США.

– Или в Англии?

Профессор на секунду задумался.

– Можно и в Англии. Там финансирование похуже американского будет, но, например, в Оксфорде есть прекрасно оснащенная лаборатория соответствующего профиля.

– Понятно.

Чуть помедлив, я рискнул задать главный вопрос:

– А эта работа может иметь какое-либо отношение к перемещению материи в пространстве или во времени?

Профессор посмотрел на меня как на дошкольника, случайно попавшего к нему на лекцию и рискнувшего задать самый дурацкий вопрос из всех возможных. Он уже открыл рот для того, чтобы дать мне отповедь, но потом закрыл его. Опять открыл и опять закрыл, так ничего и не сказав. Задумался. Надолго. Я не стал мешать ему – пусть подумает. Наконец он заговорил:

– Мне даже в голову не пришло рассматривать работу в таком аспекте. Это, конечно, абсолютно не научно, это какая-то фантастика. Но почему нет? Извините, но большего я вам сказать не могу.

– И на этом спасибо, профессор.

Итак, будем считать, что клиент известен. Пора переходить к основной фазе операции.

– Павел Николаевич, не уделите мне несколько минут?

В свои двадцать пять Павел Николаевич выглядит лет на восемнадцать. Для женщины это хорошо, а вот для мужчины… Короче, аспирант оказался типичным, просто классическим, ботаном-очкариком. Неожиданно встретившись в темном переулке с субъектом на голову выше и вдвое тяжелее, пусть и почти вдвое старше, он, похоже, малость струхнул. Но приличный костюм при белой рубашке и галстуке его успокоил.

– А мы разве знакомы?

Да как сказать. Сейчас я про него знаю все, или почти все, что можно извлечь из официальных бумажек и электронных баз данных. Типичная семья старых русских, уже неполная. Отец аспиранта трудился в уже несуществующем ящике. Женился довольно поздно на сотруднице того же ящика, тоже не девочке. Так что был он поздним ребенком, единственным и, вероятно, долгожданным и очень любимым. Но вскоре после его рождения Союз развалился, ящик приватизировали и прикрыли, родители Павла Николаевича остались без работы. Мать пристроилась учительницей в школу, а отец скоропостижно умер – больное сердце не выдержало реалий новой жизни. Поэтому вырос он на скромную учительскую зарплату, и телосложение его результат не только генетики, но и плохого питания в детстве. Да и сейчас они не жируют, хотя парень старается, подрабатывает, где может, но все равно ходит в потрепанных штанах, с женским полом не общается, все семейное богатство – хрущевка, оставшаяся от родителей отца. Кстати, по месту жительства почти мой сосед, всего то пара километров.

– Нет, но у меня к вам есть разговор. Серьёзный и долгий. Да вы не волнуйтесь, ничего страшного не произошло и, надеюсь, не произойдет. Может, в кафе зайдем, там все и обсудим?

– А я и не волнуюсь…

На лице очкарика лежит печать сомнения, стоит ли со мной куда-то идти.

– Вот и хорошо.

Я взял аспиранта за плечо и буквально потащил ко входу в кафе, сделав вид, что не замечаю его сопротивления. Быстро убедившись в бесполезности своих усилий, доходяга сдался и позволил затащить себя внутрь. Кафе – одно название, грязная, заплеванная и прокуренная забегаловка с непонятного происхождения бурдой, гордо именуемой здесь «кофе». Выбрав стол подальше от орущих колонок, я усадил за него аспиранта, а сам отошел к стойке. Вернулся с парой чашек. Потенциальный собеседник дождался-таки меня, не сбежал, воспользовавшись возможностью. Плюхнувшись напротив, я хотел хлебнуть черного пойла из чашки, но передумал. Сколько ни готовился к этому разговору, а в самый ответственный момент все вылетело из головы, поэтому начал традиционно:

– Павел Николаевич, вы только не подумайте, что я сумасшедший.

Наш разговор, а точнее мой монолог длился минут пять. Пока я говорил, то видел: чем дальше – тем с большим скепсисом он воспринимает мои слова. Но стоило мне перейти к конечному предложению, как он взорвался:

– Нет, я не буду откладывать защиту! Это мой шанс! Это для меня всё! А то, что вы рассказали, это полный бред! Слышите меня?! Бред! И не суйтесь больше ко мне со своими бреднями!

С грохотом отбросив стул, взбешенный аспирант выскочил из зала. Храбрый заяц. На происходящее никто не обратил внимания, посуда и мебель целы, остальное тут никого не касается. Да-а, недооценил я его. И разговор неправильно построил. Вряд ли теперь его можно будет переубедить, придется действовать по худшему варианту. Не хотел я этого, не хотел. Это тогда я Джеймсу сгоряча ляпнул, а сейчас уже успел перегореть. Но, похоже, другого выхода нет, только надо сначала решить несколько проблем. Решу, некоторое время у меня еще есть, но и затягивать не стоит. Не притронувшись к стоящей на столе бурде, я вышел в свежесть позднего осеннего вечера.

– Девушка! Не подскажете, где тут у вас цветы можно купить?

Пухленькая шатенка в мини дальше некуда стрельнула в мою сторону глазками. Нет, клеить тебя я не собираюсь. Мне действительно нужны цветы.

– Здесь направо, дальше прямо. Там увидите.

– Спасибо!

Жужжание стеклоподъемника отрезало кондиционированную атмосферу салона от осенней свежести города. Вот я и опять за рулем. Не буду говорить, чего, а точнее сколько, мне это стоило, но водительское удостоверение и свидетельство о регистрации я восстановил очень быстро. С паспортом сложнее, но он пока и не очень нужен, обойдусь справкой об утере. Пейзаж за стеклом плавно тронулся с места. После поворота направо, палатка с вывеской «Цветы» отыскалась довольно быстро, даже второй раз спрашивать не пришлось.

– Какие вам?

Вопрос симпатичной блондинки поставил меня в тупик. А в самом деле, какие? Розы? Вроде не соответствуют моменту. Гвоздики? Скромно, дешево и не подходит.

– Это у вас что?

– Лилии.

– Вот их и давайте.

– Сколько?

– Десять. Нет, лучше – двенадцать.

Чем лучше? Не знаю, но пусть будет двенадцать. Дежурная улыбка девушки увяла сообразно назначению покупки.

– Пару этих веточек добавьте и упакуйте, пожалуйста.

Блондинка шуршала прозрачной пленкой. Я следил, как ее ловкие пальчики привычно справляются с желто-красной ленточкой, и думал, что неожиданно принятое решение свернуть с МКАДа не на М4, а на М5, в общем, правильное. В моем положении один день ничего не значит – время у меня пока есть, а когда удастся сюда выбраться еще раз – неизвестно. Да и удастся ли вообще? Дело мне предстоит мерзкое, грязное и опасное.

– Спасибо. Сколько с меня?

Расплатившись, выхожу на улицу и замираю, подставив лицо еще теплому осеннему солнцу. Хорошая в этом году осень – солнечная и дождей немного. Однако пора. Буквально через пару минут подъезжаю к набережной и поворачиваю направо. После войны здешний рельеф изменился неузнаваемо. Ниже по течению построили плотину, и река разлилась, в некоторых местах больше чем на километр. Да и берег, видимо, тоже отсыпали. О зданиях я и не говорю – левобережной части города раньше практически не было. Вода и песок скрыли пойму реки с остатками огневых позиций батареи. Братские могилы бойцов, писали, перенесли на незатопляемую часть, но, подозреваю, не все. Да и точного номера я все равно не знаю. Поэтому пусть будет так.

Единственный ориентир, оставшийся неизменным, – железнодорожные мосты, по ним и ищу место. Вроде здесь. Бросаю машину на парковке возле панельной многоэтажки и дальше иду пешком. До воды отсюда меньше сотни метров, спуск довольно крутой. Несколько минут стоял, разглядывая правый берег, с которого едва убрался шестьдесят девять лет назад. Или всего год? Совсем я запутался. Торопливо нагнулся и положил лилии в зеленоватую холодную воду. Я не знаю, один Сашка здесь остался или кто-то еще, но прощения прошу у всех, поименно.

Справа слышен звук шагов, поворачиваюсь и ловлю удивленный взгляд мужичка с удочкой – стоит у воды немолодой уже мужик, бормочет что-то, цветы вон в воду бросил. Присутствие постороннего человека меня смущает, я торопливо взбираюсь наверх и спешу к машине, не оглядываясь. Не могу обернуться.

К вечеру я уже был в Рязани. Там переночевал и рано утром отправился дальше. В рязанской глубинке изменений намного меньше, чем в городской части Воронежа, но нужное место удается найти далеко не сразу – прошлогодние лесные пожары постарались. От приметной раздвоенной березы осталась большая обугленная рогатка, но нужная, ничем не приметная низинка никуда не делась.

Низинка низинкой, а надо было в свое время какой-нибудь надежный ориентир оставить. А так… К полудню я вырыл посередине большую яму глубиной сантиметров семьдесят. Устал, как собака, и ничего не нашел. Хоть бы закопал на меньшей глубине! К тому же каждый проведенный здесь час увеличивал опасность того, что кто-нибудь заинтересуется стоящей на обочине машиной и тем, что ее хозяин делает в лесу. Тем более что машина у меня приметная, особенно для такой глухой провинции.

Когда я почти отчаялся что-либо найти и уже подумывал бросить это занятие, как лопата вывернула вместе с землей кусок брезента. Есть! Тут он, никуда не делся! Полминуты спустя я уже держал в руках килограммовый сверток. Под брезентом оказалась упаковка из плотно свернутой и туго перевязанной автомобильной камеры. Разворачивать не стал, внутри все в солидоле. Сунул находку в полиэтиленовый пакет и, прихватив лопату, заспешил к машине. Подушку заднего сиденья я открутил заранее, оставалось только подложить под нее пакет и прикрутить обратно. Сквозь подушку пакет не прощупывался и при беглом обыске его не найти. Мотор успел остыть, но я не стал ждать, пока он прогреется, нажал на газ.

К Питеру подъезжал уже за полночь, устал, но в Тосно ушел с трассы налево и через час добрался до дачи. Дачный сезон уже закончился, и никто не должен помешать мне. К концу дороги глаза уже слипались, в ворота еле вписался. Плюнул на все и пошел спать, все дела завтра, завтра, завтра…

С утра притащил из гаража бутыль с керосином и осторожно развернул резину. С виду все в порядке, ни пятнышка ржавчины – времени и солидола во время консервации я не пожалел, но как дело обстоит на самом деле, еще предстояло проверить, особенно патроны. Собрал, лишних деталей вроде не осталось. Предохранитель – работает, потянул пуговки взвода затвора и отпустил – нормально, нажал на спуск – ударник послушно щелкнул. Порядок! Ах да… Вставил пустой магазин и опять потянул пуговки, затвор, как положено, встал на задержку. Опустил предохранитель, затвор со щелчком ушел вперед, спуск ходит свободно. Теперь предохранитель вверх, спуск, щелчок ударника. Ажур.

Теперь самое главное. Решил, что для проверки прицела и работы автоматики двух патронов мне хватит. Ушел в лес на пару километров, народ сюда обычно не ходит. И охотничий сезон еще не закончился, если даже услышит кто-то, то наверняка решит, что охотники. В качестве мишени приколол к стволу обычный лист формата А4. Еще раз удивился жесткости пружины магазина, патроны приходится вставлять, прилагая серьезное усилие. Один, второй, магазин становится в рукоятку как влитой. Отхожу от мишени на пятнадцать шагов, загоняю патрон в ствол и целюсь в центр листа. Бах! Неожиданно легкий спуск для такого серьезного пистолета. И еще раз, бах! Синеватый дымок поднимается из ствола и рассеивается в холодном осеннем воздухе. Я бы не удивился осечке, семьдесят лет, как-никак, но сработали оба. А что у нас с мишенью? Неплохо, обе дырки чуть ниже и левее центра. Рука не дрожит, и глаза не бегают, значит, с десяти шагов в дом не промажу. Итак, все готово, осталось только выбрать время и место.

Место я нашел просто идеальное – узкий и темный проход, которым практически никто не пользовался, но кратчайший путь от остановки трамвая до дома аспиранта проходил мимо него, и он ежедневно ходил именно этим маршрутом. Уличный фонарь, горевший над тротуаром у угла дома, отбрасывал в проход такую тень, что с трех метров невозможно было различить стоящего в проходе человека. А идущий мимо попадал в световое пятно, проходя буквально в пяти-шести метрах от стрелка. Захочешь – не промажешь. Еще бы глушитель… Но где сегодня найдешь глушитель на «парабеллум»? Придется так.

Со временем тоже определился быстро. Домой аспирант возвращался обычно поздно, засиживался на кафедре, ведь своего компьютера у него не было. Разброс по времени возвращения – около получаса, осталось позаботиться только об алиби. В тот день я взял билет на десятичасовой сеанс в ближайшем кинотеатре. На входе поскандалил с контролершей, чтобы запомнила. Место мое было с краю, поблизости от выхода. Убедившись, что контролерша во время сеанса ослабила бдительность и отвлеклась, незаметно выскользнул из зала. Билет, естественно, сохранил. Связь между нами вряд ли возможно отследить, но мало ли.

Без двадцати одиннадцать я уже занял позицию в темном проходе. Появится сегодня или нет? Пройдет, не пройдет? Где-то в глубине души я надеялся, что он уже вернулся домой, и стрелять мне не придется. По крайней мере, сегодня. Но «парабеллум» продолжал оттягивать карман ветровки своей неприятной тяжестью, напоминая о неизбежности. Патрон в ствол был дослан заранее, чтобы не спугнуть жертву достаточно громким сдвоенным щелчком. Минутная стрелка часов подобралась к предпоследней риске. Без пяти.

За последние пятнадцать минут через очерченное фонарем пятно прошли молодая пара, компания припозднившихся тинейджеров и пожилой мужчина, выгуливающий какую-то микроскопическую собачонку. Никто, кроме зловредного гнидодава, меня не заметил. А эта тварь с противным тявканьем устремилась в сторону моего укрытия. К счастью, коротенькие ножки не позволили преодолеть разделявшее нас расстояние быстрее, чем ушедший вперед хозяин отозвал своего «защитника». Собачонка тявкнула в последний раз и затрусила обратно.

Еще кто-то идет. В свете фонаря возникла тщедушная фигурка – он! Я торопливо выхватил из кармана пистолет, поймал его в прорезь прицела. Парень шел привычной дорогой, не глядя по сторонам, заметить меня в темном углу он не мог, но и мне прицелиться в таких условиях оказалось непросто. Хрен с ним, тут всего метров десять. Палец попытался выбрать холостой ход спускового крючка, но тот поддался слишком легко. Предохранитель! Секунда потребовалась на его выключение, расстояние между нами сократилось еще больше, даже целиться уже не надо, можно так, навскидку. Щелк! Что за черт? Осечка?! Двойной щелчок затвора и патрон с негромким звоном прыгает по асфальту. А парень, по-прежнему ничего не замечая, идет дальше, теперь он удаляется от меня, стрелять придется в спину. Прорезь, мушка, выбрать холостой ход. Спуск слегка упирается, и жизнь человека повисает на каком-то миллиметре хода, оставшегося до схода ударника с шептала.

Силуэт парня растворился в темноте позднего осеннего вечера, я так и не смог дожать спуск. Нет, я – не убийца. Одно дело в прущего на тебя фрица, и совсем другое в спину человеку, который ничего плохого тебе не сделал. Или сделал? Или еще сделает? Запутался я в этих хронологических последовательностях. Большой палец опустил предохранитель, пистолет исчез в кармане ветровки и ноги вынесли меня в парк. На мостике я притормозил. Здесь я собирался избавиться от запачканного в крови оружия. Насчет глубины не знаю, но дно здесь илистое, мягкое. Тяжелая железяка быстро исчезнет в толще ила, и никто ее уже не найдет. Крови сегодня не было, но зачем мне сейчас пистолет, если я все равно не смог им воспользоваться? Тяжелая кривулина исчезла из виду, отозвавшись громким бульком откуда-то из темноты.

Я повернулся, чтобы пойти домой, но тут мне в глаза ударил яркий свет мощного фонаря.

– Эй, что, делать не хрен!

Глаза уже были прикрыты ладонью, но на несколько секунд я ослеп.

– Сейчас мы посмотрим, кому тут делать не хрен! Что, до урны донести не мог?

Патруль! Откуда они тут взялись? Пэпээсники приблизились и старший грозно потребовал:

– Документы!

Я протянул ему паспорт. Паспорт у меня в обложке из натуральной пупырчатой кожи, в паспорт вложена визитка. Мен… Полицейский не оставил ее без внимания. Правильно, это тебе не бомжей гонять и не на местных алкашах отрываться. Однако фасон надо держать, придав голосу соответствующей моменту строгости, старший из пэпэсников спросил:

– Оружие или наркотики есть?

– Что вы, откуда?

– Посмотри, – бросает старший младшему.

Тот лезет хлопать меня по карманам. Висящий на шее автомат мешает ему. Каких-либо неприятностей от меня они не ждут, поэтому ведут себя соответствующе.

– Нет ничего, – сообщает младший.

– А что это вы так поздно здесь делаете?

– Время еще детское, а я из этого возраста уже давно вышел. А сейчас из кино домой иду. Вот у меня и билет остался.

На билет полицейские не обратили никакого внимания. Когда формальные поводы были исчерпаны, старший все-таки решил пристыдить меня:

– Солидный человек, в возрасте, а бутылку до урны донести не можете.

– Извините, больше не повторится.

Полиционеры пошли дальше, подсвечивая фонариками свой путь. Когда они удалились метров на десять, я наконец-то выдохнул – пронесло. Появись они парой минут раньше, и я влип бы по полной программе. А, если бы грохнул аспиранта, то примчался прямо к ним в объятия. Выходит, эта осечка спасла не только его, но и меня. Все, хватит. Товарищ Сталин, конечно, был большим ученым, но и он нередко ошибался, бывало, что по-крупному. И зачем я вообще за пистолет схватился? Только время зря потратил, раньше бы мне такое и в голову не пришло, видимо, определенные изменения у меня в голове все-таки произошли. Нет, надо идти своим путем, более привычным. Сработать тоньше, изящнее, а самое главное, надежнее и без всякого криминала. Приняв решение, я направился обратно к панельным многоэтажкам, так короче дойти до трамвайной остановки.

Проходя промежуток между домами, который покинул буквально десять минут назад, я заметил блеснувший в свете фонаря золотистый цилиндрик. Взять? Не взять? На кой он нужен? На память о неудавшейся операции. Я поднял патрон с земли. На капсюле отметина от бойка – механизм пистолета сработал, как нужно, дефектным оказался сам капсюль. Ничего удивительного после стольких лет, проведенных в земле. Опустив патрон в карман, я поспешил покинуть место не состоявшегося преступления.

Поставленный на восемь будильник мобильного телефона выдал бодрую песенку в исполнении импортной певички, довольно популярной пару лет назад. Каждый раз, как ее слышу, собираюсь сменить мелодию, и каждый раз потом забываю. Продрав глаза, я сполз с кровати и, едва вписавшись спросонья в дверной проем, сунулся сначала в туалет, а потом в ванную комнату. Из зеркала на меня глядела небритая, слегка опухшая, красноглазая и лысая физиономия. Плеснул на нее водой, и сразу стало полегче. Денек вчера выдался – не приведи господи! И поспать удалось всего часа четыре, полночи с этим говнюком провозился!

Вечером, на заседании диссертационного совета, его диссертация провалилась. Не скажу, что с треском, всего двух голосов не хватило, но суть от этого не меняется – дело было сделано. В любом совете всегда найдется как минимум пара соперничающих группировок. Поэтому успешная защита чаще всего есть результат компромисса между ними. А если одну из группировок соответствующим образом простимулировать, да еще подкинуть несколько отрицательных отзывов на реферат, подписанных известными, уважаемыми людьми… Да и сам подзащитный тоже хорош – оставил в работе массу белых пятен, которые не смог или не захотел пояснить. И с экспериментальным подтверждением у него проблемы. Понимаю, что здесь условий нет, а в Штаты или Британию его теперь вряд ли позовут, но я, собственно, именно этого и добивался.

Однако пора переходить к завершающему этапу операции. Я натянул штаны и рубашку, сунул ноги в домашние шлепанцы и отправился в кухню. Там залез в холодильник и вытащил из него литровую банку с прозрачной жидкостью. Взболтал. Со дна поднялся небольшой осадок – сойдет. Для этого разговора клиент мне нужен малость обалдевший, но все-таки хоть немного соображающий.

– Батарея, подъем!

На мой вопль никакой реакции не последовало. Еще бы, считай четверть того, что было приготовлено для банкета, он с горя в одну харю выжрал. Пришлось буквально тащить его на себе, предварительно проблевав в университетском туалете. Таксист, гад, за ночное время и нетрезвого клиента две тонны содрал. Ну да и черт с ними, сейчас другие дела творятся, гораздо более серьёзные. Придется основательно потрясти спящего. О, шевелиться начал, а глаза еще не открыл.

– М-м-м.

– На вот, выпей рассольчика. Это тебе не магазинная бурда, хороший рассол, домашний.

Стуча зубами о край банки, бывший аспирант сделал несколько глотков, закашлялся и, наконец, открыл глаза. Узнал.

– Вы?

– Да я, я. И защиту твою я провалил.

Мне нужен был именно провал, желательно с громким треском, чтобы у всех в головах осталось: тема – бесперспективная, автор – чудак. Расчет не только на окружающих, но и на самого автора, ему нанесен сильнейший психологический удар, особенно если вспомнить, в каком положении он находится, а теперь его можно брать голыми руками. Подло, конечно, но эффективно.

– Вы?

– Вы, вы. Заладил. Да мы. Ну чего уставился? Рога у меня еще не выросли. И копыта с хвостом тоже.

– Н-но з-зачем?

– Затем. Во-первых, чтобы в следующий раз думал, прежде чем класть из-под хвоста на то, что говорят тебе умные люди. Во-вторых… Ты помнишь, что именно я тебе говорил?

– Но этого же не может быть! Это бред, бред.

– Бред, говоришь?

Правая сама сжалась на горле бывшего аспиранта. Я увидел его расширяющиеся от ужаса глаза, но остановиться уже не мог.

– Не веришь, значит! Тебе доказательства нужны?! Доказательства?! Да я.

А что я? Что я? Я с трудом остановился и выпустил шею полузадушенного парня. Он упал обратно на диван, машинально прикрыв горло двумя руками.

– Извини, не удержался. Нет у меня никаких доказательств. Да и какие могут быть доказательства в этой истории? Хотя…

Я подошел к мебельной стенке, выдвинул нижний ящик и нашел в нем блестящий цилиндрик. Вернувшись к дивану, вложил патрон в руку бывшего аспиранта.

– Знаешь, что это такое?

– П-патрон.

– Это не просто патрон. Это – твой патрон. Да ты на капсюль взгляни. Взгляни, не бойся, он уже не кусается. Видишь?

Он только кивнул.

– Я тогда только-только оттуда вернулся и на всё готов был. Если бы не эта осечка, с тобой сейчас не я беседовал, а апостол Петр. Дошло?

– Н-неужели это правда?

– Нет, это я от не хрен делать тебе сказки рассказываю.

Похоже, действительно, дошло.

– Да я вам верю, верю. И-и что дальше будет?

– Да ничего. Мне и нужно-то было твою защиту сорвать, и я это сделал. Сменишь название, пару страниц перепишешь, а через год защитишься. В конце концов, в России не один совет по этой специальности.

– Но ведь без степени меня на кафедру не возьмут.

– Не возьмут сейчас, возьмут через год. А пока я тебя к делу пристрою. На хлеб заработаешь, и для себя, и для мамы. Даже с маслом. И с экспериментами попробую помочь. У нас здесь, конечно, не Оксфорд, да и я не Джордж Сорос, но кое-что все же имеется. А про Штаты с Англией – забудь, даже не думай! Ну что, согласен?

Парень, наконец, смог сесть, одной рукой продолжая потирать горло. Выглядел он ошарашенным – за несколько минут его сначала чуть не придушили, и тут же предложили сладкую морковку. Я впился в него взглядом. Согласится или нет? Как я успел понять, он не упертый фанат. Наука для него в конечном итоге лишь средство, с помощью которого он хотел выбраться из нищеты. Может, он и гений, но ему тоже хочется, чтобы на него, задохлика, девочки внимание обращали.

– А если я откажусь?

– Выпей рассольчика и подумай еще раз. Если не согласен, тогда катись на все четыре стороны. Учителем физики куда-нибудь пристроишься. Только поосторожнее там – современные школьнички за двойку могут и по морде дать.

– Хорошо, я согласен.

Ну вот и отлично. Плохо все было или хорошо, но это наша история и не надо ковыряться в ней с риском не в лучшую сторону изменить настоящее. Надеюсь, что после его согласия никто уже никто не будет шарить по закромам истории, пусть все остается, как и было. Впрочем, почему надеюсь? Есть же проверочный тест.

Эпилог

Кажется, это здесь. Деревья нависали над узкой грунтовой дорогой, образуя почти полную арку, их ветки оставляли свободными всего чуть больше двух метров свободного пространства. Грунтовка была полностью засыпана снегом. Снегопады начались неделю назад, значит, как минимум неделю по ней никто не ездил. И не ходил. Хотя никакого «кирпича» на въезде не было, я тоже не рискнул проехать дальше – мало ли какие сюрпризы могут таиться под пушистым ровным покрывалом.

Осторожно ступая по хрустящему снегу, я пробирался через тоннель, образованный ветвями разросшихся деревьев. Одно неосторожное движение – и сверху летит небольшой сугроб, рассыпающийся по пути на отдельные снежинки, так и норовящие попасть за шиворот. Дорога все так же плавно изгибалась, ограничивая видимость. Когда впереди появился просвет, я удвоил осторожность, но буквально через десять метров выпрямился и на открытое место вышел не таясь.

Я сразу узнал его. Несмотря на проваленную в нескольких местах шиферную крышу, пустые глазницы окон и висящую на одной петле входную дверь. Над всем этим парило ощущение безлюдья и запустения. Этим объектом не пользовались по крайней мере несколько лет, а скорее несколько десятков лет. Только труба котельной по-прежнему стояла прямо и несокрушимо, да ржавая колючая проволока еще свисала с кое-где уцелевших столбов забора. Был бы поблизости населенный пункт – растащили на кирпичи, народ у нас хозяйственный, а так никому не нужные здания продолжают стоять, постепенно ветшая и понемногу разваливаясь.

Нечего здесь искать. С минуту постояв, я отправился обратно, стараясь ступать по своим же следам. Больше меня никто не беспокоил. Никогда. Порой мне кажется, что ничего и не было, что это был сон, бред, игра воображения. Тем более что от всего произошедшего остались одни только воспоминания и несколько первых седых волос. Да еще патрон от «парабеллума» с отметкой бойка на капсюле, но и его я отдал.

Ладно, пора от воспоминаний вернуться к делам, которые не ждут. Я уже потянулся к папке с бумагами, но тут запиликал телефон. Хотел ткнуть кнопку громкой связи, но передумал и взял трубку.

– Да! Что?! Высоковольтный стенд? Так спалил или почти спалил? Почти не считается. Хорошо, технику безопасности я ему объясню, и следующего раза не будет. И сколько одна секция стоит, тоже расскажу. Все, пока.

Опять аспирант-переучка что-то нахимичил, точнее нафизичил. Надо будет поинтересоваться, что именно, а то, не дай бог, второй раз то же самое получится, и опять мне придется мир спасать. Все, хватит, больше не хочу. Дотянувшись до папки, я вытащил из нее документы и углубился в чтение. Минут через пять до меня дошло, что я так и держу перед собой один лист, но не могу прочитать ни слова.

Они проходили передо мной, по отдельности и целыми расчетами, взводами батареями, молодые и уже не очень, в шинелях и довоенных гимнастерках, ватниках и полушубках, в лагерных робах. Я искал и их, и себя. Себя не нашел, не осталось в архивах никаких следов, разве что в германских, но туда я не совался. Обращался с запросами о судьбе Костромитина, Петровича, Рамиля, Аникушина, Хватова. Да много еще кого, но все впустую. А вот судьбу Руденко узнать удалось. Он не дошел, как мечтал, до родной Одессы, даже на правый берег Днепра не попал – навсегда остался на левом после налета немецкой авиации осенью сорок третьего. После него комбатом стал Сладков. Он сдержал свое слово и вернулся в свою батарею и с ней дошел до Берлина. Умер он уже в девяностые, и я мог бы с ним встретиться, если бы знал. Если бы только я тогда уже знал…

Возвращенец

Трус притворился храбрым на войне,

Поскольку трусам спуску не давали.

Он, бледный, в бой катился на броне,

Он вяло балагурил на привале.

Его всего крутило и трясло,

Когда мы попадали под бомбежку

Но страх скрывал он тщательно и зло,

И своего добился понемножку.

К. Ваншенкин

Владимир Александрович Лопухов ломился по зеленому июльскому лесу не разбирая дороги. Приходилось постоянно лавировать между стволами деревьев, а это не способствовало увеличению скорости бега. Под подошвами модных лакированных туфель трещали сучья, душил проклятый галстук, но времени сорвать его с шеи абсолютно не было. Ветки хлестали по лицу, поэтому приходилось постоянно пригибать голову, что не способствовало обзору вперед. Возникший на пути корявый ствол он успел заметить в последний момент, едва избежал контакта собственного лба с твердой на вид древесиной, но правый туфель зацепился за предательски торчащий корень. И Вова, проехавшись по траве на брюхе, зашипел от боли в ушибленном колене.

Своей неблагозвучной фамилии Владимир Александрович всегда стеснялся, но менять ее не спешил. В узких кругах он был более известен как Вова Три Процента. Вова, понятно, от имени и молодежного, не соответствующего истинному возрасту виду. А погоняло «Три Процента» он получил за пристрастие к высказыванию, услышанному от одного известного юмориста: «покупаю за сотню, продаю за четыре, вот на эти три процента и живу». Данное высказывание очень точно отражало Вовину жизнь за последние четыре года. С грехом пополам окончив факультет механизации провинциального вуза, он огляделся, плюнул на свой диплом и отправился в путешествие по бурным рыночным волнам. Да не где-нибудь, а в самой столице.

За четыре года он не то чтобы приподнялся, квартирой, к примеру, в Москве так и не обзавелся, но на четырехглазый «мерседес», гулянки в кабаках и девочек – хватало. Правда, «мерседес» был выпущен в том году, когда Вова пошел в пятый класс, и нынешнему владельцу достался в состоянии далеко не первой свежести. Кабаки были самыми дешевыми, как и девочки с Ленинградки. Но жизнь кипела, манила перспективами, и все было хорошо, если бы не этот случай…

Вова прислушался. Завывания ментовской сирены, как и вопли самих ментов остались далеко позади, только чирикали какие-то глупые птички. Нет, дела свои Три Процента вел почти честно, но если бы не кинул этого лоха на фуру с водкой, то мучился потом всю жизнь. Лох даже предложил разойтись по-тихому – просто вернуть деньги, даже без процентов, но тут у Вовы взыграла профессиональная гордость, да и жаба душила не по-детски, ну еще на крышу понадеялся. Вот только крыша у лоха оказалась куда как круче. Как водку на халяву жрать или задарма проституток в бане употреблять, так они всегда пожалуйста, а как до дела дошло. Вова сплюнул от избытка чувств, хотя в глубине души понимал, что сам во всем виноват. Надо было, прежде чем кидать, обстановку провентилировать, да чего уж теперь. Вовин капитан сказал, что против полковника с Петровки он не играет и посоветовал побыстрее из столицы, а лучше вообще из страны, свалить года на три-четыре, пока все не уляжется, что Три Процента и сделал. Поскольку загранпаспортом он обзавестись не успел, то единственной его надеждой был рывок в сторону не так еще давно братских союзных республик. Ехал, избегая магистралей, но не доехал.

Судя по тому, что дэпээсовская «пятнашка» сразу села на хвост с включенной «люстрой», и Вова, и его машина уже находились в розыске. Три Процента решил рискнуть и оторваться, благо три с лишним литра объема двигателя и двести двадцать лошадей под капотом давали такой шанс, но гаишный водитель оказался мастером, и оторваться не получилось. Под колеса летели километры трассы, Вова прекрасно понимал, что за ближайшим поворотом его может ожидать шипастая лента, перегородившая дорогу или поставленный поперек грузовик. Поэтому, как только представилась возможность, свернул на узкую грунтовку, ведущую вглубь дремучего леса.

«Мерседес ломается, но продолжает ездить». Пользуясь народной мудростью, Три Процента в дорогущий ремонт старой тачки вкладываться не спешил, душила та же жаба. Ездит пока, и пусть ездит. Но именно на этой лесной дорожке, которая становилась все хуже и уже, кончилось терпение изделия немецкого автопрома. В глубине механических потрохов «мерседеса» что-то скрежетнуло, и машина встала намертво. Выпускник факультета механизации сразу понял, что без эвакуатора тачку с места уже не сдвинуть, и припустил по лесу бегом.

Менты поначалу рванулись за ним, но быстро отстали, вдвоем ловить человека в этих зарослях – дохлый номер. К тому же, если ездили гаишники быстро, то с бегом у них все обстояло иначе, да и патрульную машину надолго оставлять было нельзя. А вот Вова отсутствие преследователей заметил, только когда упал. Поднимаясь, Три Процента покрыл неудачно подвернувшийся корень и еще более неудачно подвернувшихся гаишников матом, сорвал с шеи чуть не задушивший его галстук, как мог, очистил с костюма грязь, повесил на запястье туго набитую баксами борсетку и замер. А куда, собственно, идти? Он заблудился и абсолютно не представлял, где находится. Попытка сориентироваться по солнцу провалилась, и Вова побрел куда глаза глядят, надеясь, что от трассы он далеко убежать не мог, да и места здесь обжитые.

Глава 1

– Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом, – пробормотал Три Процента.

Избушка, стоявшая на краю небольшой полянки, осталась глуха к его просьбам, так как ни курьих ножек, ни других поворотных механизмов в ее конструкции не наблюдалось. А в остальном – натуральное жилище Бабы-Яги. Потемневшие от времени, непонятно как еще держащиеся бревна, заросшая мхом крыша, единственная дверь, к счастью, обращенная в сторону полянки, и полное отсутствие окон. Не хватало только черного кота, ворона, запаха человечины из печной трубы и самой хозяйки.

Неприятное местечко. Но Вова уже страдал от жажды и голода, поддельный «Ролекс» показывал десять минут восьмого, а на небе собирались неприятные темные тучи. Ночевать в лесу под дождем Три Процента, даже «на картошку» в студенческие годы не ездивший, не собирался. Поэтому выбирать не приходилось и, перекрестившись на всякий случай, Вова двинулся к двери дома.

Еще на подходе он понял, что избушка обитаема. Не увидел, не услышал, а именно понял. Осторожно подкравшись к двери, Вова вспомнил, что он не бандит какой-нибудь и не налетчик, а почти интеллигентный человек. Поэтому, вместо того чтобы ворваться с криком «Спокойно, это налет!», он деликатно постучал в дверь. Реакция последовала незамедлительно.

– Кого там принесло на ночь глядя!

Старуха – по голосу определил Три Процента.

– Пусти переночевать, бабушка, – как можно жалостливее проблеял Вова.

– Ну, заходи, внучок, – проскрипел старческий голос.

Три Процента толкнул дверь, та не шелохнулась. Он налег на нее плечом, дверь ни с места.

– На себя потяни, – посоветовали из-за двери.

Вова пригляделся к двери. Нет, она точно должна открываться внутрь, но на всякий случай взялся за ручку, потянул, и дверь легко открылась. Мистика, решил Три Процента, оптический обман зрения. Пригнув голову, он шагнул внутрь.

На Бабу-Ягу хозяйка никак не походила. Чистенькая, еще крепенькая, но уже сильно сморщенная старушка в длинной черной юбке и теплой, несмотря на лето, кофте. Волосы укрыты под белой, в мелкий синий цветочек, косынкой. Никаких ворон или сов в единственной комнатушке не наблюдалось, пахло какими-то травами. А вот кот был, толстый, рыжий, ленивый, валялся на лавке, в сторону гостя даже не взглянул.

– Здрасьте, – проявил вежливость Три Процента.

– И ты не хворай, – ответила хозяйка.

– Водички не найдется… – начал Вова.

– …а то так есть хочется, что переночевать негде, – продолжила местная жительница.

– Ну типа того, – согласился гость.

– За домом ключ, пей сколько влезет.

Мучимый жаждой Вова рванул обратно на улицу, но был остановлен неожиданно громким, почти командным голосом:

– Стой! Ведро возьми, заодно и мне воды принесешь.

Оцинкованное ведро оказалось совсем новеньким, значит, связь с цивилизацией у бабки есть, а то он уже подумал. Ключ нашелся быстро, вода ледяная, аж зубы ломит. Подавив желание с ходу нахлебаться от пуза, Вова не торопясь утолил жажду, набрал воды и опять предстал перед хозяйкой.

– Туда поставь, – бабка указала на лавку в углу.

Три Процента осторожно, стараясь не расплескать воду, поставил ведро, повернулся и еще успел поймать насмешливо одобрительный взгляд.

– Ну, сказывай, добрый молодец, зачем пожаловал? Звать тебя как?

– Вова Три… Погоди, а чего это ты меня расспрашиваешь? Не накормила, а вопросы задаешь.

– Я тебе не Баба-Яга, а ты не добрый молодец в Кощеевом царстве! Ладно, садись к столу, – смилостивилась бабка.

Загремела какими-то чугунками, и перед Вовой возникла тарелка с дымящимся варевом.

– Хлеба нет, – предупредила хозяйка.

И без хлеба все выхлебал за минуту, хотел добавки попросить, но вдруг понял, что больше в него ничего не влезет. Странно, тарелка была вовсе невелика. Отвалившись от стола и сыто рыгнув, Три Процента внезапно обнаружил бабку точно напротив себя.

– Давай рассказывай, – потребовала она.

Под пристальным, немигающим взглядом все, что хотел наплести бабке Три Процента, моментально выветрилось у него из головы, и он рубанул правду, чего от себя абсолютно не ожидал, все вывалил. Бабка слушала молча, неодобрительно качала головой. В конце деляга спохватился:

– А чего это я тебе все выложил? Ты, бабка, в энкаведе раньше не служила?

– Служить не служила, а бывать приходилось. А может, и тебе придется, – недобро усмехнулась хозяйка. – Ты, значит, спрятаться хочешь?

– Хочу.

– Надолго?

– Года на три, может, четыре.

Бабка просканировала содержание черепной коробки Вовы Лопухова и, что-то пробормотав себе под нос, вынесла решение:

– Ладно, помогу я тебе. На четыре года спрячу, может, для тебя не все еще потеряно, не мне решать. А сейчас спать ложись, утро вечера мудренее.

На Вовины веки тут же навалилась какая-то тяжесть, и он, повалившись на лавку, моментально заснул.

Проснулся Три Процента поздно, взглянул на «Ролекс» и огляделся. Кот в избе был, а бабки не было. Вовка подскочил, окинул бешеным взглядом комнатку и облегченно плюхнулся обратно – борсетка лежала на столе. Пощупав и убедившись, что она по-прежнему туго набита, успокоился окончательно. Испытывая противоречивые желания, деляга выбрался наружу. Бабка неподвижно стояла посреди полянки спиной к избушке.

– Доброе утро, бабушка!

– Не мешай! – отбрила его старуха. – Ступай, умойся, тебе идти скоро.

Вова без возражений ушел за избушку, где отлил, напился ледяной воды и ее же плеснул на физиономию. В голове сразу прояснилась. Когда он выбрался обратно, бабка уже поджидала его.

– Выворачивай карманы.

– Чего-о?

Удивление Вовы перелилось через край.

– Из карманов все выгребай, – повторила старуха, – нельзя туда с этим.

Три Процента хотел послать бабку по известному адресу, но не смог разлепить челюсти.

– Давай, давай, – подбодрила его хозяйка, – если вернешься, они тебя здесь ждать будут.

Вова уже положил на землю борсетку, паспорт, документы на машину, ключи, визитницу. Мобилу он выкинул еще раньше, чтобы не отследили.

– Котлы, – напомнила бабка.

Деляга торопливо стянул с запястья гонконгское изделие.

– А пожрать?

– Обойдешься. Дуб видишь?

Дуб был так себе, весьма средненький, ни толщиной, ни высотой, ни размером желудей не впечатлял. Дуб как дуб.

– Вижу.

– Обойди его несколько раз против часовой солнца.

– Сколько конкретно? – поинтересовался Вова.

– Сколько не лень. Только сильно не увлекайся.

Три Процента двинулся выполнять странный приказ сумасшедшей бабки. Прежде чем завернуть за ствол дерева, он оглянулся. Бабка стояла на том же месте, у ее ног горкой лежали Вовины вещи. Через секунду он вынырнул с другой стороны ствола – бабки не было. Как и вещей.

– Где-е?! Ку-уда? У-убью!

Три Процента коршуном спикировал на то место, где стояла старуха, но там кроме зеленой травы ничего не было. Он лихорадочно шарил по земле руками, надеясь, что вещи лежат на месте, просто стали невидимыми, но ничего не находил. Паспорт! Бабки! Почти восемьдесят штук зелени! Что теперь делать? Стоп! Вова подхватился и обежал дуб в другую сторону. Ничего не изменилось. Та-ак. Бабка же говорила нужно против часовой несколько раз. Деляга нарезал три оборота без видимого эффекта. Подумал, обошел еще раз, сел, прижавшись спиной к дереву, и завыл. Вот это попал! Лихо кинула старая сволочь! И кого? Вову Три Процента кинула! Куда теперь без денег и документов, да еще и находясь в розыске? Или в тюрьму, или в бомжи. И еще неизвестно, удастся ли вновь подняться. Вся жизнь коту под хвост.

Кот! Он же в избушке оставался! Может, и старуха-воровка там со всем хабаром? Вова не верил, что за секунду бабка смогла подобрать его манатки и незаметно телепортироваться внутрь избушки, но утопающий хватается за соломинку. Три Процента подскочил к двери и рванул на себя. Дверь не шелохнулась. Ярость удвоила силы, и после второго рывка деревянная ручка осталась у него в руках.

– У-у-у!

От избытка чувств Вова пнул дверь, и она легко распахнулась. Хренасе! На полу комнатки лежал толстенный слой пыли, а все углы были заплетены бахромой паутины. Только тут он заметил, что бревна сруба стали вроде светлее. Крутанувшись через левое плечо, Три Процента показалось, что и полянка стала чуть шире. И деревья, кажется, изменились. Только дуб выглядел таким же, как прежде. Крыша едет, не иначе опоила старая! Рвать надо отсюда, пока окончательно не сбрендил, решил Вова и побрел прочь с этого проклятого места. Он шел к дороге, к машинам, к людям. По крайней мере, он думал именно так.

Ни машины, ни дороги, по которой сюда приехал Лопухов, конечно, не нашел, брел по лесу наугад. Устал, опять захотел пить, в животе громко бурчало. К полудню он вышел к дороге. Ну как к дороге, по крайней мере, следы узких, не похожих на велосипедные или мотоциклетные, колес на земле имелись. И следы копыт между ними.

– Телега, что ли? – удивился Три Процента и фыркнул. – Каменный век!

Через некоторое время следы на земле вывели на опушку леса, за лесом начиналось поле, а дальше виднелось несколько домиков, никак не похожих на коттеджи. Деревня, точнее деревенька, но все-таки там были люди. Задерживаться в этих краях Вова не планировал, наверняка все участковые уже в курсе, но сориентироваться на местности было необходимо. И денег добыть, если представится такая возможность. Мысленно всплакнув об исчезнувшей борсетке, он решительно направился к деревне.

Крайний дом встретил полутораметровым забором из горбыля и звонким лаем мелкого цепного кабысдоха. Пока Вова обдумывал способы обойти мелкое зубастое препятствие и наладить контакт с местными, скрипнула дверь, и на крыльцо вышел мужик в возрасте где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Шуганул собачонку. Обиженный кабысдох забился в свою будку и настороженно наблюдал оттуда за развитием событий, готовый вмешаться в любой момент. А мужик обратил внимание на Вову.

– Ваши туда ушли.

Мужик махнул рукой, указывая направление куда-то на юговосток. Или на юг? Или на восток? И какие наши? Похоже, его с кем-то спутали. Мужик собрался вернуться в дом, но Лопухов остановил его:

– Эй, эй, погоди. Ты толком скажи, куда ушли? Когда ушли?

Мужик начал со второго вопроса:

– Полчаса тому. Дорога там одна, не промахнешься.

И ушел. Вот и вся информация. Три Процента окинул окрестности в поисках полезных предметов и разочаровался. Во-первых, ничего полезного не обнаружил. Во-вторых, прямая экспроприация чужой собственности претила его профессиональной гордости. В-третьих, осмелевший дворовый советник вылез из будки и своим тявканьем мешал сосредоточиться и скроить комбинацию по повышению Вовиного благосостояния. Вспомнив, что со стартовым капиталом тоже полный голяк, он решил догнать-таки неведомых своих. Вдруг удастся примазаться хотя бы на первое время. А не удастся, тоже невелика беда, лишь бы органам не сдали.

Эта дорога была существенно шире и никаких тележных или копытных следов на ней не было, поскольку недавно по ней прошла солидная толпа. Человек двадцать, не меньше, а может, даже полсотни. Скорее, ближе к полусотне. Приблизительно через километр на глаза Вове попался окурок. Папиросный. Голытьба, поморщился Три Процента, даже на приличные сигареты наскрести не могли. Но бросив взгляд на свой прикид, он понял, что сам и есть настоящая голытьба, в карманах хоть шаром покати. Сплюнув, Вова ускорил шаг, одиночка всегда идет быстрее толпы и, чем больше народа, тем медленнее движется эта толпа.

А еще от толпы бывают отставшие. На травке, там, где дерн переходил в укатанный и утоптанный грунт, сидел, вытянув ноги, парень в помятом коричневом костюме. Короткостриженый, светловолосый, нос уточкой. Костюм… Три Процента мысленно поморщился – его «от Армани», купленный за семь с полтиной на Люблинском рынке, был куда приличнее. Вот именно, был. После вчерашних приключений и ночевки в бабкиной избушке Вовин прикид потерял внешний лоск и выглядел весьма замызганным. Рядом с парнем лежал обычный зеленый вещмешок явно военного происхождения.

– Отстал? – поинтересовался Лопухов для начала разговора.

– Ногу подвернул, – пояснил парень, – еще когда из вагона прыгал.

Вова не понял, зачем нужно прыгать из вагона, если можно спокойно выйти на перрон? А вообще, поездом ездят только лохи, реальные пацаны летают самолетами. Если не очень далеко, то можно проделать путь за рулем «мерина» или «бумера», желательно в компании с… Так, стоп, надо информацию из аборигена выкачивать, а не бесплодным мечтам предаваться, решил Вова и продолжил разговор:

– Сильно болит? Может, помочь?

На парня и его ногу Лопухову было плевать, да и помогать ему он не собирался, если только за отдельную плату, но нужно было расположить местного к себе.

– Терпимо. Сейчас малость отдохну и пойду. А ты поторопись, сам знаешь, что Иванов отставшим обещал.

Что обещал неведомый Иванов отставшим, Вова, естественно, не знал, но сам факт наличия какого-то грозного начальства Вове не понравился. Ему уже расхотелось догонять ушедших вперед граждан, но тут отставший добавил:

– Обещали накормить, когда до поселка дойдем.

А вот это Лопухову уже понравилось, живот тут же одобрил решение продолжить путь в прежнем направлении бурным урчанием.

– Так, значит, сам дойдешь?

– Дойду, – подтвердил сидевший.

– Тогда догоняй.

Вова ускорил ход. Однако еще около часа, кроме следов множества ног, ничего не видел. Видимо, страшный Иванов сумел найти соответствующие меры воздействия, отставших больше не было. Но вот лес закончился, и Три Процента увидел в километре от себя крайние дома какого-то населенного пункта и втягивающийся между ними хвост серой колонны. Нет, не полсотни, намного больше, как бы ни полтысячи, переоценил количество народа деляга. И это только видимый хвост. А сколько уже успело втянуться на улицу? С другой стороны, это даже хорошо – в большой толпе больше незнакомцев, в ней легче затеряться. «Жрать давай», – напомнил живот, и Вова заторопился к вожделенному месту.

Поселок оказался типичным российским райцентром, на окраине – частный сектор, ближе к центру двух-и трехэтажные краснокирпичные дома. Асфальт напрочь отсутствовал на всем пути от окраины до центральной площади. По этой же причине отсутствовали и машины, так как по такой дороге не то что «круизер» или «гелик», «хаммер» не везде проедет. Да и дома, стоящие вокруг площади, явно дореволюционной постройки, ни одной хрущевки или брежневки. Похоже, панельное домостроение вообще обошло эту местность. Как положено, на площади имелся побеленный бюст вождя революции. Вот дыра-а!

К моменту прибытия Вовы Лопухова к месту дальнейшего действия все остальные уже образовали некое подобие прямоугольника, перегородившего всю площадь. Он хотел незаметно проскользнуть в задний ряд, но попался на глаза здоровяку под метр девяносто, стоявшего в первом ряду с краю.

– Эй, отставший!

Вова вопросительно уставился на окликнувшего.

– Да ты, ты. Дуй сюда!

Лопухов осторожно приблизился.

– Вставай сюда, сейчас начнется.

Три Процента хотел вежливо отклонить столь лестное предложение и юркнуть за чужие спины, но бугай прихватил его своей железной лапищей и протолкнул в первый ряд, Вова и глазом моргнуть не успел. Все дальнейшее действие развивалось у него на глазах. Перед строем прохаживалось несколько мужиков лет тридцати или около того, одетых в серые, коричневые и темно-синие костюмы, весьма непрезентабельные на Вовин взгляд. Мужики покрикивали, выравнивая строй и пытаясь придать ему правильную форму. За их спинами из трехэтажного кирпичного здания, главенствующего на площади, какие-то персонажи выносили столы и стулья.

Вова пригляделся к стоящим в строю. Возраст от довольно юного до где-то тридцати, не больше. Одежда самая разнообразная: костюмы, рубахи, даже фуфайки, несмотря на летнюю пору. Местами зеленело хаки. От разглядывания строя оторвал сосед-здоровяк:

– Не вертись, идут.

От здания шли трое, все в полувоенных серо-зеленых френчах, на головах такие же зеленые фуражки. Лопухов едва успел удивиться столь странным вкусам, как раздалось:

– Р-равняйсь! Смирна-а!

– Не вертись, – еле слышно прошипел сосед.

Вова послушно замер, наблюдая за подошедшими. Вперед вышел самый щекастый и пузатый. Выражение лица у него было малость растерянным, но он взял себя в руки и начал говорить.

– Товарищи мобилизованные! Поскольку списки были утрачены… – пузатый замялся, но нашел выход: – По известным вам причинам, сейчас мы составим новые. Подходите к столам по одному, говорите свои данные и отправляйтесь к столовой.

Говоривший указал на одноэтажное оштукатуренное снаружи здание, головы всех присутствующих, в том числе и лопуховская, невольно повернулись за его рукой. Вова даже потянул носом, но ничего не почуял – легкий, едва заметный ветерок дул не с той стороны.

– Там вас накормят, – продолжил френченосец. – Зал в столовой небольшой, большей части придется питаться на улице. Но это ничего, товарищи, на свежем воздухе аппетит даже лучше.

Собравшиеся шутку не оценили, и ответственный товарищ поспешил закончить:

– В общем, подходите к столам, записывайтесь.

Народ качнулся к столам, но тут влезли мужики постарше, до этого выравнивающие строй.

– Отставить! Куда как стадо баранов?! Команды «вольно» не было!

И по матушке. Народ притормозил.

– Слева по одному!

– Пошли.

Здоровяк дернул Лопухова за собой, видимо, решил взять шефство над этим рохлей, и оказался у стола первым. Вова пристроился за его спиной.

– Федоров Михаил Михайлович, – представился мобилизованный сидевшему за столом. – Шестнадцатый. Так точно, стрелок.

– Следующий!

Широченная спина исчезла, и Три Процента оказался перед столом, за которым сидел парень в серой рубашке. Перед ним лежал толстый гроссбух.

– Фамилия, имя, отчество?

– Лопухов Владимир Александрович.

Парень записал его ответ перьевой ручкой, постоянно макая ее в стоявшую на столе чернильницу с узким горлом. Лопухов начал подозревать что-то неладное.

– Год рождения?

– А-а я, это… – замялся Вова.

– Лет-то тебе сколько? – нашел выход спрашивающий.

– Двадцать шесть…

– Значит, пятнадцатого. В армии служил?

– Нет.

– Отходи. Следующий!

Еще не до конца веря в происходящее, Лопухов отошел и растерянным взглядом обвел окружающую обстановку, глаза его остановились на стоящем посреди площади бюсте. Вместо знакомого по детским годам Владимира Ильича с постамента на Три Процента скалился носатый и усатый мужик с явно обозначенной на голове шевелюрой. Табличка под бюстом отсутствовала, видимо, предполагалось, что изображенный персонаж и так всем известен. Вова поднял глаза, легкий ветерок шевельнул и развернул над зданием красное полотнище. Вот это действительно попал! Три Процента побледнел и начал оседать на сухую пыльную площадь.

Однако спокойно упасть не дала Вове подхватившая его за шиворот ручища нового знакомого. Откуда-то издалека до него донеслось:

– Совсем оголодал, бедняга.

– А чего это он совсем без ничего? – удивился еще один голос.

– Видать, он с того разбомбленного эшелона. Хорошо хоть сам успел выпрыгнуть. Вон как весь изгваздался, на животе ползал, – выдвинул версию здоровяк.

Три Процента, конечно, не мог знать, что согласно довоенным планам в уже захваченный немцами Минск продолжали идти эшелоны с мобилизованными в Красную армию. Когда немцы подошли к Днепру, развернуть эшелоны обратно не было никакой возможности. Поэтому их выгрузили на первых попавшихся станциях и своим ходом отправили на восток. В результате в начале июля в тылу нашей армии оказались десятки тысяч безоружных, плохо организованных людей. Лопухов наткнулся на одну из таких групп, сумевшую сохранить организацию.

– Эй, как там тебя, Лопухов.

Сначала Вове брызнули в лицо водой, потом весьма чувствительно похлопали по щекам. Звуки приблизились, и он открыл глаза.

– О! Ожил!

– Ничего, ничего, сейчас мы тебе здоровье поправим.

Не выпуская Вовину тушку из рук, Михал Михалыч дошел до здания столовой, где усадил едва пришедшего в себя Лопухова у стены.

– Подожди, я сейчас.

Он раздвинул уже успевших пристроиться к очереди в столовую, как ледокольный буксир, едва образовавшийся лед и через пару минут вернулся обратно с тарелкой дымящегося супа.

– Держи.

Вова осторожно, боясь обжечься, принял тарелку из рук своего самозваного опекуна. Федоров сунул ему кусок хлеба и алюминиевую ложку.

– Хлебай.

Хлебая жидкий суп, Лопухов лихорадочно соображал, что ему делать дальше. Три Процента попытался припомнить все значимые события в период с сорок первого по сорок пятый год. Значит так, война началась двадцать второго июня. В этот день по телевизору, отчаянно паля друг в друга, толпами бегали наши с длинными неуклюжими винтовками и немцы с короткими автоматами. Зимой немцы подошли к Москве, там наши им навешали люлей, потом был Сталинград, потом Курская дуга, война закончилась девятого мая сорок пятого, это он помнил точно. Вроде были еще какие-то «Кутузов» и «Багратион». Или это было намного раньше? Информация о биржевых котировках, курсе доллара и стоимости барреля за указанный период отсутствовала напрочь. Как жить?

А родители? Они же не знают ничего! Пусть и не единственный сын в семье, но его исчезновение, а тем более смерть, станут для них тяжелейшим ударом. Мать может и не выдержать – сердце у нее слабое. «Пожру и дезертирую на хрен», – решил Вова, проливать свою кровь за товарища Сталина в его планы не входило при любом раскладе.

Три Процента уже хотел было свалить, пользуясь образовавшейся возле столовой толкучкой, но около него плюхнулся на землю незваный опекун со своей тарелкой.

– Справился? Молодец. Еще часик отдохнем и дальше двинем.

– Куда двинем? – поинтересовался Лопухов.

– Я думаю, в запасной полк для начала. Тут таких как ты, необученных, считай половина.

– А кормить будут? – задал животрепещущий вопрос Вова.

– Будут. Нам, думаю, не один день идти, а все, что из дому брали, уже подъели. Ты за меня держись, со мной не пропадешь. А пока тарелку в посудомойку отнеси – народу много, посуды мало.

Новая информация кардинально меняла ситуацию. Идти будут на восток, подальше от фронта, что полностью совпадало с лопуховскими планами. По дороге будут кормить, еще лучше. А свалить можно в любой момент. Приняв решение, Вова отнес грязную тарелку внутрь столовки и сунул ее в низкое окошко, из которого шел пар. Ложку он предусмотрительно заначил, решив, что ему она нужнее.

– Ста-ановись!

Громкий крик вырвал делягу из блаженного забытья, в которое он успел впасть за послеобеденный час, размякнув на полуденном солнце.

– Пошли, – подхватился здоровяк Федоров, закидывая на плечо лямки своего сидора.

Строй уже был разбит на сотни. Федоров и Лопухов вместе с ним оказались в первой шеренге.

– Ша-агом арш-ш!

Левая Вовина нога в модельном туфле из тонкой итальянской кожи сделала первый шаг по пыльной поселковой улице. На вопрос «Сколько нам идти?» его добровольный опекун только посмеялся: «Пять дней пехом, один день мехом». Если кто-нибудь сказал, что дорога займет еще одиннадцать дней, и все «пехом» – сбежал бы на первом же привале, а в то, что дойдет до конца, Лопухов и сам не поверил. Раз-два, левой, правой, лесная дорога неторопливо сдавалась под топот множества ног, обутых в сапоги, ботинки, парусиновые и кожаные туфли. За день проходили 40–50 километров с одним привалом. Привал устраивали в населенных пунктах, там же организовывали питание мобилизованных. На четвертый-пятый день Вова втянулся в темп этих маршей, благо шел налегке.

Дороги для движения выбирались второстепенные, видимо, для того, чтобы не занимать основные магистрали. Хотя какие магистрали могут быть сейчас в Советском Союзе, подумал Вова. Как он успел заметить, вся колонна состояла наполовину из мужчин 25–30 лет, уже послуживших в армии, наполовину из юношей 18–20 лет, призванных впервые. Плюс некоторое количество средних командиров, также призванных из запаса в первые же дни войны. По возрасту сам Лопухов относился к первой категории, а по отношению к службе – ко второй, но себя он мобилизованным не считал, скорее случайным попутчиком.

В середине одиннадцатого дня пропыленная, потная, обросшая и уставшая колонна из нескольких сотен человек вползла в ворота, на которых красовались вымазанные красным суриком пятиконечные звезды. Три Процента неожиданно обнаружил себя стоящим посреди бывшего монастырского двора, а несколько каких-то хренов начали выкрикивать фамилии стоящих.

– Федоров!

– Я! – отозвался стоящий рядом.

– Лопухов!

Вова получил от соседа чувствительный толчок локтем и только тогда отреагировал:

– Я!

По результатам переклички выяснилось, что несколько человек по дороге исчезли. То ли отстали, то ли сбежали. А потом началась суета и беготня. Уставший и одуревший Вова на автомате таскался за своим покровителем, механически выполняя его указания, а также следуя громким воплям сердитых дядек в безвкусном зеленом прикиде. Только раз, когда пришлось раздеваться в большом зале со сводчатым потолком и ходить от стола к столу, за которыми сидели люди в белом и зеленом, отвечая на их вопросы, Вова оживился, поскольку среди них были женщины и парочка очень даже ничего. Ему даже показалось, что его «боксеры» вызвали у присутствующих дам некоторый интерес.

Но с импортными труселями буквально тут же пришлось расстаться, поскольку всех загнали в баню, где после помывки отняли все гражданское белье и выдали чудовищные кальсоны на завязочках до колен и явно бэушные нательные рубахи. Попытка спасти свое имущество была пресечена наглецом с четырьмя треугольниками на воротнике. Этот хам отобрал у Вовы его собственность, да еще и наорал. Лопухов хотел ответить, но древний инстинкт подсказал другую модель поведения. Три Процента молча стоял и хлопал глазами, пока этот гад проходился по Вовиным родственникам и самому Лопухову всякими обидными словами.

А вот формы не дали, на вещевых складах запасного полка просто не нашлось формы для такого количества прибывших, тем более что они были не первыми. Зато потом был ужин, состоящий из синюшной перловки на воде и мерзкой, едва сладковатой бурды, по какому-то недоразумению именуемой чаем. Еще раз отозвавшись «Я!», Вова, наконец, забылся тяжелым сном на верхнем этаже трехъярусных деревянных нар. Едва голова его коснулась жиденькой подушки.

– Подъем!

Не успевшего прийти в себя Вову сдернул с нар здоровяк Федоров. И закрутилось. Зарядка, туалет, приборка, завтрак, развод, строевая, построение, обед, построение, опять строевая, опять построение, ужин, поверка. На следующий день то же самое, только строевая сменилась кроссом вокруг монастырских стен, а вечером, когда какой-то малахольный втирал собравшимся насчет братства мирового пролетариата и скорой победы над немецким фашизмом, Лопухов элементарно заснул. Проснулся он болезненного толчка в бок.

– Встань, – прошипел кто-то сзади.

Вова выпрямил одеревеневшие ноги.

– Фамилия?! – налетел на него малахольный.

– Лопухов!

– Повторите, что я сейчас сказал?

– Немецкий пролетариат, верный заветам товарища Тельмана, просто обязан повернуть оружие против своих фашистских хозяев.

Малахольный такого ответа не ожидал и несколько растерялся. «А то!» – усмехнулся про себя Вова – пять лет политеха и не такому научат.

– Почему на политзанятиях спите? – нашелся малахольный.

– Я не сплю, товарищ…

– Политрук, – подсказали сзади.

– …политрук, я слушаю с закрытыми глазами, так запоминается лучше, – выкрутился Вова.

Крыть малахольному было нечем.

– Садитесь, Лопухов, – смилостивился он, – а глаза во время политзанятий впредь держите открытыми.

Вова плюхнулся на свое место, политрук продолжил втирать собравшимся дальше.

Более или менее соображать, что к чему, Три Процента начал только к концу первой недели нахождения в запасном полку. Сначала изматывающий марш, когда в голове только одна мысль: «дойти, дойти, дойти…», потом не менее одуряющая муштра первых дней. Все время было не до осмысления создавшегося положения.

А тут, в очередной раз сидя на политзанятии, Лопухов, вместо того чтобы привычно заснуть, решил оценить ситуацию. Итак, он в прошлом. Фантастикой, равно как и философией, Вова не увлекался, поэтому размышлять на тему параллельных реальностей не стал, что с ним происходило – то и реальность, а остальное ему было по барабану. Три Процента постарался вспомнить, что именно сказала бабка, прежде чем отправила его в эту дыру. Вроде: «Ладно, помогу я тебе. На четыре года спрячу…» Спасибо! Удружила, старая с-с. Лучше уж на нары, там хоть строевой подготовки нет. Вова едва удержался, чтобы не плюнуть на пол.

Убедившись, что на его движение никто внимания не обратил, Лопухов решил расставить приоритеты. Первое – выжить эти четыре года, второе – тоже выжить, и третье – желательно выжить хорошо. Из плюсов создавшегося положения… Как-то легализовался. В этом повезло, крупно повезло. Бесплатно поят, кормят, даже спать по команде укладывают. Из минусов – одуряющая муштра, выматывающие марш-броски, политзанятия, забивающие мозги честному коммерсанту. А в перспективе – передовая, куда попадать совсем не хочется. Еще до команды «Выходи, строиться!» у Вовы созрел план, как пристроиться на теплое местечко, а шанс начать его реализацию подвернулся уже на следующий день.

Лопухов уже знал, что хам с четырьмя треугольниками в петлицах – старшина их роты Кузьмич. Кузьмич – это не отчество, это фамилия такая. От подъема и до отбоя он портил жизнь всем, и Вове Лопухову в частности, орал, что-то требовал и щедро раздавал наряды. Но в его распоряжении были немалые, по местным меркам, ценности. Надо было только найти к нему правильный подход. Поэтому, когда на утреннем разводе старшина заявил, что на хозработы нужны два добровольца, Вова первым успел выйти из строя.

– Я, товарищ старшина.

Нет, у него не проснулся трудовой энтузиазм. Во-первых, нужно было выделиться из общей массы и проявить свою полезность. Во-вторых, лучше уж поработать, чем бесцельно пыль из плаца выбивать. Вторым добровольцем стал Федоров, чем Вова был очень доволен, флегматичный добродушный здоровяк мог взять на себя большую часть физического труда. Себе же Три Процента отвел тяжкую роль руководителя.

Окинув парочку оценивающим взглядом, старшина Кузьмич скомандовал: «За мной!» и повел их к полковому парку. Там их погрузили в смешной грузовичок, который, завывая мотором, отвез работничков на железнодорожную станцию. В тупике стояли несколько вагонов под охраной часового.

– Значит так, – начал ставить задачу старшина, – из вагона выгружаем в грузовик, пока он туда-сюда ездит – отдыхаем.

Как и предположил деляга, работенка оказалась непыльной. Вова и Федоров перекидывали комплекты формы в грузовик, а старшина их считал. Рядом другие мобилизованные разгружали вагоны с ботинками, какими-то зелеными ящиками и прочим военным имуществом. Обед им привезли прямо на станцию, а вечером, когда вагон опустел, отвезли обратно в расположение полка, прямо в баню.

– Держите, – Кузьмич протянул им по отдающему затхлостью комплекту, – размер ваш, не сомневайтесь.

Федоров обрадовался, а Вове предстоящее переодевание радости не доставило. В качестве поощрения старшина разрешил им порыться в куче ботинок, подобрав их себе по ноге. Обмотками оба остались недовольны. Во время срочной службы Федоров носил сапоги, а Лопухов видел их впервые в жизни, но они ему сразу не понравились.

На следующий день преобразившуюся роту построили на плацу, одного из красноармейцев поставили перед строем, дали в руки листок, и он начал зачитывать:

– Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии…

– …принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом. – повторяли за ним все остальные.

После этого все, кто принимал присягу, расписались, и роту отправили на марш-бросок. К концу дистанции непривычный к портянкам и обмотками Лопухов стер ноги до кровавых мозолей, попал в полковой лазарет и на три дня был освобожден от строевой и маршей. Старшина задействовал его на легких хозработах, что совпадало с Вовиными планами, но «подходов» к Кузьмичу он так и не нашел. А потом халява закончилась.

В бытовом плане Вова не был абсолютным нулем. Женщины в его съемной «однушке» появлялись нечасто, а если и появлялись, то ненадолго и отнюдь не для решения его бытовых проблем. Между тем Лопухову приходилось и в деловых переговорах участвовать, и в каком-никаком обществе вращаться, а там встречают именно по одежке. Поэтому все приходилось делать самому. Теперь же главной целью для Лопухова стало – успеть утром встать в строй, правильно намотав обмотки. Кто не успевал – огребал наряды вне очереди на полную катушку. А еще начались тактические занятия.

– Ниже жопу! Ниже, – орал на ползущего по-пластунски Вову товарищ младший сержант. – Куда зад отклячил?! Первым же осколком оторвет на хрен!

Своего отделенного командира Лопухов презирал за семиклассное образование, боялся за возможность огрести наряд вне очереди и ненавидел за постоянные придирки к себе. Вот и сейчас.

– Плохо, Лопухов, плохо! Еще раз. Двести метров вперед по-пластунски, марш!

Вовы плюхнулся на живот и с сопением пополз.

– Ниже жопу! Ниже…

От старшины можно избавиться хоть на время занятий, а этот гад постоянно рядом отирается. А еще Вова ненавидел сержанта за то, что он уже пристроился на постоянную должность в запасном полку и вряд ли попадет на фронт, по крайней мере, в ближайшее время.

На третьей неделе начались занятия с оружием. Винтовок на всех не хватало, поэтому занимались по принципу ППД: попользовался – передай дальше. Впрочем, народ в роте подобрался грамотный, даже те, кто не служил в Красной армии, изучали винтовку образца 1891/30 в школе или ФЗУ, значительная часть щеголяла значками «Ворошиловский стрелок», различными степенями ГТО и даже ромбовидными ГСО. Все бойко называли части затвора. Все, кроме красноармейца Лопухова. Вове все пришлось учить заново.

– Стебель, гребень, рукоятка, курок, ударник, боевая пружина, боевая личинка и эта, как ее… соединительная планка, – перечислил разложенные перед ним детали Вова.

– Молодец, – похвалил наставник в лице красноармейца Федорова, – теперь собирай.

С этим оказалось сложнее. На то, чтобы сжать боевую пружину и ввинтить ударник в курок, сил явно не хватало.

– В стол упри, – посоветовал наставник.

Лопухов последовал совету, и дело пошло лучше, через минуту затвор был собран. Вова загнал его в винтовку и щелкнул курком.

– Скоро стрельбы боевыми начнутся, – подбодрил его опекун, – а там и на фронт, фашистов бить.

От этой новости Вове чуть не поплохело. Перспективы зацепиться за должность в запасном полку были весьма туманными, а честь «фашистов бить» он бы с удовольствием предоставил другим.

На следующий день учили штыковому бою. Надо было с криком «Ура!» добежать до чучела, сделанного из прутьев и старой шинели, воткнуть в него штык. Потом подбежать к деревянному щиту, треснуть по нему прикладом и, пробежав еще с десяток метров, финишировать. Федоров прошел дистанцию легко, заработал похвалу взводного и передал винтовку Лопухову.

– Видел? Давай!

– Ура-а-а-а! Уй-й-й!

Штык застрял где-то между прутьев и никак не желал вылезать обратно. Вова дергал винтовку, пытался упереться в чучело ногой и выдернуть штык, но проклятый чурбан раскачивался, уклонялся и не желал отдавать вверенное Вове имущество обратно.

– Лопухов! Твою перемать! У тебя откуда руки растут?

И пошло, и поехало! К отделенному сержанту подключился взводный лейтенант, остальные только ржали и давали советы, пока лейтенант не прикрикнул и на них. Только Михал Михалыч смотрел сочувственно, но помочь не мог. Это упражнение, кроме усвоения навыков штыкового боя, должно было вызвать ненависть к противнику. Своей цели командиры добились, к концу дня Лопухов истово ненавидел всех немцев скопом, Гитлера и Сталина индивидуально, а также отделенного, взводного и ротного. А еще комполка, хоть ни разу его и не видел, отправившую его сюда бабку и всю свою никчемную, как он считал, здешнюю жизнь.

Ночью, когда все уже спали, Три Процента приводил в порядок сортир, весьма загаженный перед отбоем. «Дезертирую, завтра же», – решил он. Смущало отсутствие каких-либо документов, но не он один в таком положении. Вова решил, что как-нибудь выкрутится, оставаться в казарме уже было выше его сил. Приняв решение, он побрел в казарму, надеясь, что это его последняя ночь здесь. А зря.

На следующий день роту внезапно сдернули с тактических занятий в поле и бегом погнали обратно. Когда взмыленные и запыхавшиеся бойцы вбежали на монастырский двор, остальной полк в почти полном составе уже был построен. Лопухов оказался во втором ряду и к тому же довольно далеко от места действия. А происходило что-то непонятное. Перед строем вышел какой-то, судя по фуражке и портупее, командир и начал что-то говорить, но в дальний конец долетали только малопонятные обрывки фраз. За командиром стояла небольшая группа военных и тоже слушала.

– Чего он говорит-то? – не выдержал Вова.

– Дезертира поймали, – ответил один из стоявших в первом ряду.

– И чего?

– Того. Сейчас увидишь.

– Р-разговорчики, – зашипел на них сержант, – сейчас по наряду каждому влеплю.

Лучше бы дальнейшего он не видел. Или, наоборот, хорошо, что увидел. Данное зрелище предостерегло Лопухова от многих трагических ошибок в ближайшие годы. Внезапно говоривший отошел в сторону и на его место вытолкнули парня в красноармейской форме, но босого. Сухо треснул выстрел, ноги парня подогнулись, и он мятым кулем упал на землю. Еще выстрел. И еще. Вове показалось, что он видит, как вздрагивает тело от попавших в него пуль. Ему вдруг показалось – это он лежит на сухой пыльной земле, а тело его рвут безжалостные пули. Несмотря на жару, Вову пробил холодный пот, заструился между лопаток, нательная рубаха моментально прилипла к телу.

– На-пра-во!

Ноги механически выполнили команду, мыслей сбежать в голове уже не было.

На следующий день роту повели на стрельбище. Упражнение называлось «Номер один» – стрельба по грудной мишени. Раньше Вова даже из «мелкашки» не стрелял, а тут ему в руки целую трехлинейку дали. Подглядывая за другими, он оттянул затвор назад, вставил обойму в пазы и нажал на верхний патрон. Тот не поддался, тогда Вова сильнее нажал. Тр-р-р-р, патроны уехали вниз. Все уже защелкали затворами, досылая патроны, а он только пустую обойму вытаскивал.

– Долго копаешься, Лопухов, – сделал замечание лейтенант.

Вова толкнул затвор вперед и повернул.

– Красноармеец Лопухов к стрельбе готов!

– Огонь!

Прицелиться никак не получалось. Теоретически Вова знал, что нужно совместить целик, мушку и мишень на одной линии, но на практике все оказалось намного сложнее. Если четко видишь целик и мушку – мутно видна мишень. Стоит сфокусировать взгляд на мишени – расплывается мушка. Как стрелять? А вокруг уже бахнули первые выстрелы. В конце концов, Вова, задержав дыхание, подвел четко видимую мушку под мутный черный круг и потянул спуск. Крючок пружинисто уперся, потом поддался… Бах! Приклад винтовки больно лягнул Лопухова в плечо. Синяк обеспечен.

– Приклад плотнее прижимай! – отреагировал на ошибку подчиненного лейтенант.

Вова потянулся к рукоятке затвора, руку пришлось неудобно вывернуть, но справился, правда, чуть не ткнул курком в себе в глаз. Второй раз такого страха перед выстрелом уже не было, дело пошло быстрее, а к пятому выстрелу он уже и вовсе освоился. Но тут патроны кончились.

– Красноармеец Лопухов стрельбу закончил!

Остальные отстрелялись еще раньше.

– Гильзы собрать!

Вова подобрал с земли пять еще теплых гильз и ссыпал их в подставленный мешок. Мешок получился солидным и по весу, и по объему. И все латунь. Три Процента мысленно пересчитал вес уже собранных гильз, умножил на последний, известный ему, курс лондонской биржи. Получилось неплохо. А если посчитать, сколько получится со всего полка? Надо будет только прессик какой-нибудь поставить, чтобы лишний воздух не возить. Эх, жаль, эстонский канал прикрыли! Но тут команда взводного оборвала мечтания деляги и напомнила, что ни одного приемного пункта цветмета в радиусе тысячи километров и в течение полсотни ближайших лет не предвидится.

– К мишеням!

А неплохо получилось. Только одна дырка, видимо, самая первая, находилась за пределами черного круга и то на каких-то полсантиметра. Остальные расположились вокруг центра, но десяток не было.

– Для первого раза нормально, – оценил его результат взводный.

Про немецкий пролетариат политрук на политзанятиях уже и не заикался. С фронта вести приходили все хуже и хуже. Блокирована Одесса, захвачены Кривой Рог, Новгород, Кингисепп, Николаев, Нарва, Таллин, Днепропетровск. И чем дальше продвигался враг, тем мрачнее становились лица. Казалось, набравшую ход немецкую машину не может остановить уже ничто. Только один человек в полку не испытывал по этому поводу беспокойства. Он знал, пусть и приблизительно, когда и где немцы будут остановлены. Беспокоило его другое – обучение явно шло к концу. А это значит, что его драгоценную тушку вполне могут сунуть в вагон, привезти на фронт и бросить под немецкие танки. Вспомнился вдруг висевший в доме деда старый фотопортрет, увеличенный с небольшой фотографии. На портрете был молодой парень с уже залегшими в уголках рта жесткими складками. На парне была гимнастерка со стоячим воротником, на гимнастерке – погоны с двумя звездочками и светлое пятно одинокой медали. Брат деда, погибший в сорок четвертом.

Мозг Вовы Три Процента лихорадочно метался в черепной коробке, но выхода не находил, едва обученный красноармеец, слившийся с общей серо-зеленой массой, никаких шансов подняться над толпой и быть замеченным кем-либо из сильных мира сего шансов практически не имел. Поэтому, когда один из каптерщиков пьяным попался командиру полка и был низвергнут из постоянного состава полка в переменный, Вова набрался наглости и прямо предложил свои услуги. Ответ начальства был коротким:

– Кру-угом! В расположение роты шаго-ом марш!

Одного только желания для того, чтобы занять данную должность, оказалось недостаточно. А через два дня всем выдали новые шинели, противогазы, пехотные лопатки и вещмешки, куда сложили нехитрое имущество: кружку, котелок, ложку и смену нательного белья. После чего красноармеец Лопухов в составе спешно сформированной маршевой роты проследовал на вокзал, где был погружен в одну из теплушек стоящего на запасных путях эшелона. К Вовиному удивлению, эшелон пошел не на запад, а на северо-восток. Ему было все равно куда, лишь бы подальше от фронта. И пока это его желание сбывалось.

Глава 2

«В путешествии по железной дороге, конечно, есть своя прелесть, особенно если едешь за казенный счет и подальше от фронта. Но все-таки есть одно неудобство». Три Процента с разбегу попытался заскочить в уже тронувшийся вагон, но первая попытка не удалась, от насыпи до пола теплушки было больше полутора метров.

– Затаскивай! – скомандовал Вова и пошел на вторую.

На второй раз Михал Михалыч подхватил его за шиворот и втянул в вагон.

– С облегчением, – приветствовали Лопухова сослуживцы.

«Отвалите, уроды», – мысленно огрызнулся Вова и подтянул спадающие штаны.

А что делать? Никаких удобств, кроме трехэтажных деревянных нар, теплушка предоставить не могла. Некоторые ухитрялись все сделать на ходу, но пока эшелон без остановок полз по малому кольцу окружной дороги, двери теплушек были закрыты, столица как-никак. Приходилось терпеть. Когда поезд вырвался, наконец, из бесконечной череды идущих подряд подмосковных станций, двери открыли и народ потянулся к ним. На первой же остановке из вагонов к ближайшим кустам сыпанули самые терпеливые, а эшелон возьми да и тронься в самый ответственный момент.

По сравнению с первыми днями своего пребывания Три Процента существенно поднялся: вещмешок, правда весьма тощий, лопатка, шинель, противогаз. Вот только толку от этого шмотья не было. Никакой возможности пустить его в оборот не представлялось, у всех была точно такая же амуниция. К тому же их строго предупредили, что бывает за потерю военного имущества в военное время. А по прибытии на место все это придется таскать на себе. Вова со вздохом припомнил объемистый багажник своего «мерина».

Между тем внизу, чернявый, цыганистый парень, собрав вокруг себя благодарных слушателей, активно жестикулируя, в лицах, расписывал собравшимся, как он лихо отжигал на сеновале с какой-то Манькой. Извечные темы солдатских разговоров: бабы, водка и довоенная жизнь. Вова прислушался. Сеновал и всего четыре позы! Нет, это не Париж. И даже не Москва. Отдать бы чернявого в обучение Изольде с Ленинградки на пару часиков. Она бы ему такое показала! Ах, Изольда, Изольда – сахарные губки, толстая задница. Не женщина, а ходячая камасутра! Точнее, стоящая на обочине шоссе уже лет двадцать. На этой камасутре бабу просто переклинило.

Стоп, камасутра! О ней же здесь ничего не знают. Нет, специалисты по Индии, конечно, знают, но широким народным массам сие знание еще где-то полвека будет недоступно. А что, если приобщить едущих в теплушке красноармейцев к сексуальной культуре прошлого? Прямо сейчас? Вова соскользнул с нар, вклинился между собравшимися и, выбрав подходящий момент, вставил реплику:

– А я книжку читал, «Камасутра» называется, так там шестьдесят четыре способа описано.

Сам Лопухов ничего не читал, других дел по горло было, но от Изольды слышал достаточно много, а на память не жаловался.

– Шестьдесят четыре?! – удивился кто-то из красноармейцев. – А сам сколько пробовал?

– Где-то половину, – приврал Вова.

– Брешешь! – не удержался цыганистый.

Лопухов по привычке чуть не забожился, но вовремя вспомнил, в какой компании находится. «Честное комсомольское» тоже не прокатывало, он и пионером-то никогда не был, не успел.

– Чтоб я сдох! – выкрутился Вова. – Шестьдесят четыре, я – отвечаю!

– А ну давай рассказывай, – потребовали собравшиеся.

Прежний оратор был низвергнут «с площадки» и остался на задворках. К счастью, от Москвы до места назначения эшелон полз меньше суток. К концу пути находившихся в теплушке вместе с Вовой в Индию посылать было рановато, но уж Европу бы они смогли удивить. По крайней мере, хотя бы теоретически. Вот только дойти до этой самой Европы удастся мало кому из пехотинцев сорок первого года.

От городского вокзала до места назначения километров десять топали пешком. Стрелковая дивизия, в которую была направлена маршевая рота, разворачивалась на базе запасной стрелковой бригады. Развертывание проходило практически в чистом поле, где стояли пятидесятиместные брезентовые палатки. Рядом небольшой лесопарк, в паре километров – река. Вновь прибывших прогнали через санпропускник, и к строю зачастили «покупатели» из местных частей.

Увы, все Вовины попытки пристроиться на теплое тыловое место потерпели крах. Такие подразделения, как полевой хлебозавод или станция полевой почты, уже были укомплектованы полностью. Требовались водители, механики, сапожники, наконец, но этим профессиональным требованиям Лопухов не соответствовал. Попробуй только заяви он об умении водить машину, сразу потребуют удостоверение на право управления автомобилем. А, если попробуют проверить навыки, то он спалится еще на «кривом» стартере, которым ни разу в жизни не пользовался. И про диплом, оставленный дома, стоило помалкивать. Нет, диплом был настоящий, ни одной купленной тройки, денег на взятки у Вовы тогда еще не было. Но не предъявлять же бумагу с двуглавым орлом этому капитану, набирающему людей в автобат. Да и вообще, ЗИЛы и КамАЗы, которые они изучали, казались верхом совершенства по сравнению с нынешними ЗИСами и ГАЗами, а старенький «мерс» с его АБС, ПБС, ЕСП, ГУРом, электропакетом, кондеем и прочими примочками, выглядел почти космическим аппаратом.

Поэтому Три Процента лихо скатился с горки дивизия-полк-батальон-рота-взвод-отделение в самый низ военной пирамиды Красной армии. Точнее, катился Михал Михалыч Федоров. Здоровенный красноармеец, выделяющийся в любом строю не только ростом, но и шириной плеч, моментально привлек внимание будущих командиров и потащил за собой Вову.

Оба попали в отделение младшего сержанта Акимова. В отделении было тринадцать человек. Во взводе, состоящем из четырех отделений, больше полусотни, а в роте – больше ста шестидесяти. Рота занимала две палатки с трехъярусными нарами. Если с кадрами был полный комплект, то с оружием для этих кадров было плохо. Все запасы, подготовленные для развертывания частей в западных округах, достались немцам. Производство только переходило на военные рельсы. Винтовки выгребали в тыловых частях, у ВОХРы, где только могли, но его все равно не хватало. На всю дивизию не было ни одного положенного по штату автомата. И пулеметов тоже не хватало.

К несчастью для Лопухова, пулемет в их отделении был. На вопрос «Сможешь?» Федоров ответил:

– А чего? Смогу. У меня и второй номер, считай, уже есть. Правда, Вова?

Вова открыл рот, чтобы решительно откреститься от этой чести, но в этот момент Михал Михалыч дружески хлопнул его по спине своей лапищей. Так ни слова и не сказав, Лопухов закашлялся, что было воспринято всеми окружающими как согласие. Ему тут же вручили металлический короб с тремя дисками, который он теперь постоянно должен был таскать с собой.

На следующий день вновь прибывшие познакомились со своим ротным командиром, старшим лейтенантом, носящим неблагозвучную фамилию Хамин. Свою фамилию он оправдывал на все сто. Это был величайший знаток сексуальных позиций, куда там Изольде с ее двадцатилетним опытом. Марш-броски, физо, тактика и любимая ротным строевая. Командир имел свою роту раз по десять на дню как минимум. Повзводно и поотделенно, в простой и в извращенной форме, а многих неудачников дрючил индивидуально. Вова, например, поздно углядел начальство и опоздал с переходом на строевой шаг.

– Лечь! Встать! Лечь! Встать! Я тебя научу, Лопухов, Родину любить и начальство уважать! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Отдание чести, начальник справа. Шаго-ом марш!

Мокрый, как мышь, Вова не знал, что ему делать: то ли упасть в обморок, то ли кинуться на начальство с кулаками. Но у лейтенанта в кобуре наган, а вид дергающегося от попадания пуль тела дезертира так и стоял перед глазами.

– На «шпалу» рубится, сволочь, – заметил один из красноармейцев, – хлебнем мы еще с ним…

Этот успел немного застать Зимнюю войну, дембельнуться летом сорокового и спустя год опять оказаться в строю.

Старшина брал пример с ротного. После пятнадцатикилометрового марш-броска, еле переставляя ноги, рота идет в столовую на обед.

– Песню запева-ай!

В ответ тишина. Горло у всех пересохло и просто не до пения. Старшина, отсидевшийся в расположении, этого понимать не хочет.

– На месте, стой! Круго-м! Шаго-ом марш!

Рота возвращается назад на пятьсот метров. А обеденное время идет.

– Круго-м! Шаго-ом марш! Песню, запева-ай!

– Дальневосточная опора прочная, Союз растёт, растёт непобедим… – заводит охрипшим голосом ротный запевала.

– Что нашей кровью, кровью завоевано, мы никогда врагу не отдадим, – подхватывают остальные, рота идет на обед.

Кроме того, чтобы носить короб с дисками, в обязанности второго номера входило снаряжение дисков патронами. Старшина отсыпал полсотни золотисто-блестящих патронов, Федоров почти торжественно вручил диск. Вова повертел в руках черный плоский блин.

– Ну, и что с ним делать?

– Тренируйся.

Диск состоит из двух частей: нижней, которая неподвижно крепится на пулемете, и верхней, вращающейся относительно верхней под действием спиральной пружины. Принцип снаряжения Лопухов выяснил быстро. Надо перевернуть диск, окном подачи вверх. Одной рукой держишь верхнюю половину диска, второй – вращаешь нижнюю, но для того, чтобы сдвинуть ее с места, нужно утопить внутрь торчащую из окна фиговину, которую первый номер заумно назвал «задержкой спиральной пружины». А дальше просто, берешь третьей рукой патроны и по одному вкладываешь их в приемник между зубцами. Вся проблема в отращивании третьей руки. Поэтому первый раз диск набивали вдвоем, Вова вращал, а Федоров вкладывал патроны, протирая их промасленной тряпочкой.

– Отпускай осторожно, – скомандовал Михал Михалыч.

Три Процента ослабил хватку, половины диска сдвинулись и крайний патрон занял положение в окне подачи. Надо бы верхнюю половину упереть во что-нибудь, тогда и одному можно справиться. Вот только во что? Не в грунт же, мигом земли в диск набьется. Решение данной проблемы Вова решил отложить на будущее. Если без патронов диск тянул на килограмм с копейками, то снаряженный – на все три. И таких дисков было три, плюс сам короб, итого – десять можно смело писать. А еще фляга, лопатка, противогаз, сидор, наконец. Получалось совсем грустно. Хорошо, собственной винтовки не было, это еще пять килограммов вместе с патронами.

– Теперь – смотри и запоминай, может, самому придется.

Федоров вставил вилку в пазы выступа на кожухе ствола пулемета и ударом ладони сверху закрепил диск на оружии зацепом защелки.

– Чтобы снять диск, нужно эту защелку оттянуть назад за «уши», после чего снять диск движением вверх.

Диск оказался у него в руках.

– Только снимать и ставить диск лучше при взведенном затворе. Понял?

– Да, понял, понял. Не дурнее паровоза.

– Дальше тренируйся сам, – напутствовал его первый номер.

А вот это занятие Вову ни хрена не прикалывало. Не хотел он иметь ничего общего с этой тарахтелкой, тем более находиться с ней в одном окопе, когда начнется. Фрицы же таких шуток не понимают, когда их на нейтралке из пулемета поливать начинают. Они же и в ответ вмазать могут, да так, что мало не покажется. Уж лучше сидеть с винтовочкой, где-нибудь в стороне, и лучше в окопе полного профиля, и чтобы ход сообщения подальше в тыл наличествовал.

Но ничего не могло испортить ему настроение – сегодня он в первый раз заступал в наряд по кухне. От уже там побывавших он знал, что работа предстоит нелегкая, но повара кухонный наряд дополнительно подкармливают. Оставшиеся три патрона он сунул в свой вещмешок и забыл про них.

Картошка была мелкая, к тому же прошлогодняя, а выданные кухонному наряду ножи – тупыми. Проще было нарезать корнеплоды параллелепипедами, но тогда получалось, что количество начищенной картошки равняется количеству отходов, а это существенно сокращало и так не богатый килокалориями рацион красноармейцев. Вот и сидели, чистили, на глазки и прочие мелочи не обращали внимания. Сдабривали процесс солдатскими шутками и разговорами о довоенной жизни. К трем часам ночи Лопухов натер на руках мозоли и уже готов был грызть проклятые клубни зубами, царапать ногтями, но тут они закончились, и они побрели в свою палатку. До подъема оставалось еще целых три часа.

Очередная неприятность ожидала Вову, когда он, сменившись с наряда, переваривал набитую в живот перловку. Он был сыт и счастлив, хотя и устал, шевелиться не хотелось. Совсем. Но тут рота вернулась с огневой подготовки, и Федоров сунул ему пустой диск.

– Посмотри, вроде земля попала, почистить надо.

– А…

– А мне еще пулемет разбирать-собирать.

Пришлось самому. Позаимствовав у первого номера отвертку, Лопухов отвернул верхний винт. Дальше дело застопорилось, закраина у окна подачи не давала снять верхнюю крышку. Тогда Вова повернул крышку на пол-оборота и потянул вверх.

– У-о-о-о!!! Мать, перемать!!!

Коварная пружина, вырвавшись на свободу, сильно саданула по левой ладони. Через пару минут боль почти утихла, зато диск наконец разобрался, осталось только открутить «задержку спиральной пружины», похожую на обычную гильзу, только стальную. Земли внутри почти не было, так, несколько крупинок. Вова вытер песок, прошелся по внутренностям промасленной тряпкой, но как только перешел к сборке, дело застопорилось. Сначала свернуть пружину, а потом вставлять верхнюю крышку или сперва вставить выступ крышки в петлю на конце пружины, и только затем свернуть ее? После опробования всех вариантов Лопухов остановился на первом. Работать пришлось на ощупь, Вова мысленно пожелал конструктору здоровья и долгих лет жизни. Минут через пять крышка встала на место.

Теперь надо создать усилие на задержке. Вова додумался вставить отвертку в отверстие верхней крышки и повернуть ее. Получилось пол-оборота. Лопухов попробовал усилие – слабовато. Пришлось поворачивать еще на один оборот. Упарился. Еще одна закавыка – как вкрутить задержку на место? Вова вставил на место винт, протолкнул задержку в окно подачи и попытался попасть винтом в отверстие. С десятой, приблизительно, попытки получилось. Но тут выяснилось, что петлю он надел не той стороной! Пришлось выкручивать винт, переворачивать петлю и закручивать все обратно. Вова нашел добрые слова в адрес родственников конструктора.

А тут и Федоров нарисовался.

– Справился?

– Естественно, – гордо надулся Три Процента.

Первый номер покрутил диск, проверил усилие.

– Нормально. А с рукой что?

– А что?

Сквозь перемазанную ружейным маслом кожу, на ладони наливался темно-синий бугор.

– Пружина вылетела.

– Дуй в санчасть, отделенного я предупрежу.

Ладонь, в принципе, не болела, если, конечно, ни за что ею не хвататься. В санчасти кисть отмыли, чем-то намазали, забинтовали и сказали через день прийти на перевязку. Под это дело Вова попросил себе освобождение от нарядов, хозработ, строевой и тактической. Фельдшер иронично хмыкнул, но бумажку написал.

– Ладно, гуляй!

Два дня Лопухов блаженствовал, только взгляды старшины, полные жажды Вовиной крови, портили ему жизнь. Но через два дня повязку сняли, и старшина свое взял.

– Лопухов!

– Я!

– На разгрузку боеприпасов.

Не мог понять странный человек, что Вовин организм для поднятия и переноски тяжестей абсолютно не предназначен, ему такие нагрузки противопоказаны. Ладно бы еще продовольствие разгружать, там всегда можно чем-нибудь поживиться. А кому, спрашивается, нужны эти тяжеленные ящики с патронами? После отбоя Вова едва дополз до койки, все тело ломило, и он не сразу провалился в спасительный сон. Но стоило ему закрыть глаза, как тут же заорали:

– Рота, подъем!

Лопухов не торопясь выбрался из-под жиденького красноармейского одеяла. Спину ломило, руки ныли.

– Лучше бы я там сдох.

– Где там? – не понял влезающий в гимнастерку Федоров.

– Там, – ответил Вова, – в другой жизни. Не обращай внимания.

На утреннем разводе роту обрадовали, ей первой предстояли занятия по борьбе с танками. Вова вспомнил, что пару лет назад видел по ящику, как приплюснутый танк перебирается через окоп, в котором за несколько секунд до этого прячется солдатик. После прохода танка солдатик выныривал из окопа и бросал что-то вслед танку. С виду не очень страшно, но как только Три Процента представил лязгающие над собой гусеницы и обрушивающийся сверху грунт… А если края окопа после нескольких проездов не выдержат и танк осядет глубже? В нижней части живота возникли неприятные ощущения, а ноги сами уже выполняли команду «Напра-во!».

Роту привели на окраину городка, где уже был вырыт окоп. Вове он сразу показался недопустимо мелким. Но его предложение «углубить» поддержки у ротного не нашло. А в остальном все было, как по телевизору. Кроме танка. В полусотне метров на деревянных лыжах стоял фанерный макет, собранный на деревянном же каркасе. От макета к окопу тянулся длинный трос, прицепленный к полуторке, стоявшей за окопом. По команде грузовик начинал движение, разгоняя прицепленный макет до вполне приличных двадцати километров в час. Макет перескакивал через окоп, и в него летела сначала бутылка с водой, а потом макет гранаты. После чего «танк» дружно тащили назад, растягивая трос. Все ничего, но таскать макет упарились. Наконец, пришла и Вовина очередь.

– Лопухов, на исходную!

Вове вручили бутылку из прозрачного стекла, заткнутую деревянной пробкой и притертую куском газеты, а также макет гранаты, подозрительно напоминавший такие же, пылившиеся в каморке при спортзале Вовиной школы. Вова спрыгнул в окоп, присел. Взвыл мотор полуторки, трос натянулся, и сверху проскрипели деревянные лыжи. Вова высунулся, размахнулся, и бутылка глухо стукнулась о фанерный лист на корме «танка». Есть! А вот граната не долетела, буквально на какой-то метр. Тем не менее «удовлетворительно» Вове поставили.

После обеда опять была строевая. На вопрос «зачем нам столько строевой?», младший сержант ответил коротко:

– План такой.

Если бы этот план доверили составлять Вове, он бы такой план написал! Такой план, ну просто…

– Лопухов, ножку тяни! Ножку! Высота подъема не меньше тридцати сантиметров!

Тьфу ты, черт! Опять замечтался.

– Р-рота, левое плечо вперед! Ма-арш!

А куда деваться – армия, да еще и красная. Л-левой, л-левой, л-левой!

В этой жизни все когда-нибудь заканчивается, и хорошее, и плохое. Причем иногда, когда плохой период заканчивается, ты понимаешь, что на самом деле это был хороший. Бывает и наоборот, но это крайне редко. Такие мысли пришли в голову красноармейцу Лопухову, когда подняли полк по тревоге, выдали сухой паек на три дня, привели на железнодорожную станцию и погрузили в эшелон. С одной стороны, жизнь изменилась к лучшему: никто не гоняет тебя в наряды, ни строевой, ни тактической, ни даже политической. Лежи себе на нарах, плюй в потолок. Все так, но от этого лежания лезли в голову нехорошие мысли. Эшелон-то шел на запад, к фронту.

А что ждет его на фронте? Смерть? Нет, это в его планы не входило. Плен? Уж лучше сразу сдохнуть! По крайней мере, мучаться долго не придется. Дезертировать? Вова огляделся вокруг. На ходу не сбежишь. Да и куда потом? Без денег, без документов, приткнуться некуда… Безнадега. Остается, как барану, таскать свой короб с дисками и надеяться. Неизвестно, правда, на что. Каков шанс пехотинца из сорок первого дожить до победы он, к сожалению, представлял.

– Чего смурной?

На нары к Лопухову подсел ветеран финской.

– А чему радоваться? Не к теще на блины, на фронт едем.

– А по мне, так лучше на фронт, чем к теще, – рассмеялся красноармеец.

Только заметил Вова, что смех этот малость натянутый, мало кто мог веселиться от души в такой ситуации, хотя были и такие. А вообще, народ вел себя по-разному: кто-то замыкался в себе, уползал в дальний угол, но в маленькой теплушке об уединении можно было не мечтать, другие, напротив, демонстрировали повышенную общительность, на люди лезли. Вова относился к первым.

– У меня ведь даже оружия нет, – пожаловался Лопухов.

– Не боись, живы будем, не помрем! И об оружии не горюй, легче топать будет. А после первого боя этого добра на всех хватит, еще и останется!

Если последней фразой он хотел подбодрить Вову, то вышло, скорее, наоборот. Некоторые втихаря распатронили сухпай, хоть команды и не поступало. Вова не стал подчиняться собственному желудку и от этого действия воздержался – неизвестно, как оно будет дальше Эшелон шел двое суток. Полз, летел, отстаивался на запасных путях, менял паровозы. Малоярославец, Калуга, в Сухиничах эшелон повернул на девяносто градусов и пополз на северо-восток. Десятка через три километров полк выгрузили из эшелонов. Дальше шли пешком до самой ночи. Едва стих шум пылящей по проселку колонны, как до Вовиных ушей донесся странный низкий гул.

– Это что шумит? – поинтересовался он.

– Канонада, фронт рядом, – пояснили ему.

– А рядом это сколько?

– Километров двадцать-тридцать.

На месте ночевки Вова заметил, как некоторые красноармейцы выбрасывают свои противогазы.

– А они все равно не секретные, – пояснил Федоров. – Вот за секретные могут взгреть, а за эти…

Подумав, Вова выбросил свой, все легче идти. Однако с утра его ожидал большой облом – в пустую противогазную сумку ему сыпанули пару сотен патронов, на глаз, без счета. Этот груз не добавил легкости шага, а низкий гул становился все ближе и ближе, Вове даже казалось, что он различает отдельные разрывы.

Около полудня полк остановился на привал. Наворачивая рыбную консерву с ржаным сухарем, Лопухов обратил внимание, как вдруг забегали командиры, наверное, случилось что-то. Появился лейтенант Хамин.

– Рота, стройсь!

Торопливо запихнув в рот остатки сухаря, Вова встал в строй.

– Напра-во! Шаго-ом марш!

Свернув с дороги, рота минут двадцать двигалась по редкому лесу, но вот лес сменился кустарником, за кустарником открылось поле, а за полем маячили крыши небольшой деревеньки.

– Вещмешки и скатки оставить на месте!

По команде ротного бойцы начали освобождаться от лишнего груза. Лопухов тоже облегченно избавился от натершей шею шинели и лямок своего сидора. Сумку с дисками и противогазную сумку с побрякивающими на каждом шагу патронами пришлось оставить.

– Вперед! В атаку! Ура-а-а!!!

В какую такую атаку? Вова еще ничего не успел понять, но первый номер уже подтолкнул его вперед.

– Пошли.

– А-а-а-а!

Это «а-а-а-а» давило на уши и мешало соображать. Поначалу они с Федоровым оказались посреди бегущих красноармейцев, но понемногу спины бегущих впереди начали исчезать, и вот впереди осталась только широченная спина первого номера. Когда они добежали до крайнего дома, Вовины легкие норовили выпрыгнуть из организма. Михал Михалыч плюхнулся на землю около угла дома, высунул за угол ствол пулемета и дал короткую очередь. Вова, привалившись к бревенчатой стене, пытался восстановить дыхание. Первый номер матюгнулся, и пулемет коротко громыхнул еще раз.

– Вставай, пошли.

Федоров, пригнувшись, перебежал на другую сторону деревенской улицы. Вова едва поспевал за ним, и не думая пригибаться. Потом они перебрались через забор, пробирались по задворкам, ползли по каким-то грядкам. Вова отстал и потерял первого номера из виду. Немного полежал между грядками, отдохнул и смог найти Федорова по звуку. Тот как раз добивал первый диск.

– Ты где бродишь?

– Отстал я.

– Отстал… Диск давай.

Михал Михалыч сменил диск, но стрелять больше не стал.

– Ушли, гады.

– Кто ушел? – не понял Лопухов.

– Немцы. На, набивай.

Вова взял пустой диск и занялся привычным делом. Только сейчас до него дошло, что страшные немцы были очень близко, чего он абсолютно не ожидал, но почему-то ушли. Просто немцев в деревеньке было очень мало, и отразить атаку целой роты они никак не могли. Немного постреляв, немцы удрали, бросив посреди улицы неисправный мотоцикл с простреленным баком. Бак прострелили сами немцы, рассчитывая, что вытекающий бензин загорится. Но он не загорелся, и мотоцикл остался стоять посреди темного остро пахнущего пятна, впитавшегося в сухую землю бензина.

Подтянувшиеся красноармейцы уже обследовали трофей, но ничего интересного, кроме набора инструментов, не обнаружили. То, что первоначально приняли за ведро с крышкой, оказалось немецким противогазом. И тут Вове приспичило. Он зашел в ближайший двор, пристроился к углу, расстегнул и… С воплем вылетел обратно.

– Ты чего? – удивился Акимов.

– Т-там т-труп.

– Чей?

– Н-немецкий.

– Пошли, посмотрим, – предложил Федоров.

– Мотню застегни, – посоветовал Акимов.

Смотреть на убитого сбежалась треть роты. Труп в мышастой форме спокойно лежал там же, где Вова чуть не справил на него малую нужду. Простреленная голова в луже запекшейся крови. Рядом лежала немецкая винтовка. Именно она привлекла внимание сержанта, Федоров заинтересовался содержимым вражеского ранца. Несвежее нательное белье и фрицевские мыльно-рыльные бросили рядом с хозяином, туда же отправились письма и семейные фотографии. По рукам пошла пачка галет, которую тут же распотрошили, Вове и кусочка не досталось. Банку консервов, «мой фриц, мои трофеи», прибрал себе Федоров. Больше ничего интересного не нашлось.

Ба-бах! Бах! Бах!

– Немцы!!!

Обратно к спасительным кустам добежали быстрее, чем шли в атаку. Немцы больше не стреляли. У брошенных скаток и вещмешков собралась только половина роты. Ротный тоже исчез, командование ротой принял взводный номер раз. Через час пришел приказ окопаться. Михал Михалыч и Вова начали вгрызаться в землю своими кургузыми лопатками. Понемногу начали собираться остальные, но человек двадцать так и не досчитались. Кухня вечером не прибыла, и пулеметчики приговорили трофейные консервы с ржаными сухарями. Оказался колбасный фарш.

– Вкусно, – отметил первый номер, запивая ужин водой из фляги.

– Мгм, – согласился еще жующий Вова.

Деревенька осталась немцам. Командир роты появился только на следующий день, где он ночью шлялся, никто спросить не рискнул. Хамин прошелся вдоль позиций роты, наорал на подчиненных, раздал взыскания. Заметив шевеление на позициях русских, немцы засадили в их направлении длинную пулеметную очередь. Пули пошли не над землей, а выше, защелкали по кронам деревьев. От этого создалось впечатление, что стреляют не только спереди, но и с боков, и сзади. Все пригнулись, закрутили головами, хоть и понятно, что в тылу только свои, но все равно неприятно.

Дошла очередь и до пулеметчиков.

– Вы где окоп вырыли, вашу перемать?! Какой отсюда обзор?! Где сектора обстрела?!

Старлей отмерил полтора десятка метров от прежней и ткнул пальцем в землю.

– Здесь копайте!

Чем прежняя позиция была плоха, Вова так и не понял. Обзор? Сектора? Да ни хрена вроде не изменилось. На всякий случай глубоко копать не стали. Вдруг завтра опять позицию менять или вообще в другое место пошлют, а то и в атаку. Бруствер, обращенный в сторону деревни, прикрыли дерном, хотя многие этим не озаботились, дав ротному еще один повод для разноса и построения многоэтажных конструкций с помощью великого и могучего.

Сколько-то фильмов о войне Три Процента в детстве все-таки посмотрел. Во всех фильмах солдаты сидели в траншеях. Глубоких таких траншеях. И дно у них было досочками выложено, и стенки каким-то плетнем укреплены, чтобы не осыпались. А тут понарыли каждый для себя каких-то ямок и сидят в них. Соединять их между собой траншеей никто не пытался, да и приказа такого не было. Пулеметчикам проще, они хоть поговорить друг с другом могут, а остальным до вечера в своих ячейках сидеть. С другой стороны, начальство тоже не беспокоит, лафа. Вечером старшина с кухней приедет…

Однако просидеть весь день безвылазно не удалось. Первым не выдержал Михал Михалыч.

– Ты тут смотри, а я пошел.

И, пригибаясь, рванул по кустам в ротные тылы, приперло человека. Лопухов, выполняя приказ, сначала просто смотрел, потом смотреть надоело, и он взялся за шейку приклада. Тяжелый, гад. Прижал приклад к плечу, заглянул в прорезь прицела. До крайних домов отсюда метров пятьсот-шестьсот, для пулемета самое то, и прицел уже заранее выставлен. Три Процента поворочал стволом вправо-влево. У немцев – тишина, никакого движения, а ведь они где-то там. И пулемет, который утром полоснул по позициям роты, сейчас также смотрит своим пламегасителем на восток. Вова вдавил предохранитель и потянул спусковой крючок. Спуск поддался легко – затвор-то не взведен. Играться с пулеметом быстро надоело, и Лопухов опустил приклад. А там и первый номер вернулся.

– С облегчением, Михал Михалыч.

Федоров на подобные подколки не реагировал, он их просто не замечал.

– Как обстановка? – поинтересовался он.

– Нормально. Не видно никого и ничего.

В этот момент с немецкой стороны сухо треснул одиночный выстрел. В кустах с нашей стороны произошла вспышка активности, но все быстро стихло – народ попрятался по своим ячейкам.

– Снайпер, – заметил Михал Михалыч. – Не повезло кому-то. И ты башку за бруствер убери. Чего вылез?

Голову Вова спрятал, не казенная все-таки. Часа три все тихо сидели по своим ячейкам, потом у одного возникли срочные потребности, и он рискнул рвануть через простреливаемую полосу, за ним второй. Немцы подождали, подождали, а потом врезали из минометов. Сначала раздался странный свист, потом… Бах! Бах! Вова резко нырнул поглубже в окоп, Федоров стащил пулемет с бруствера, больно стукнув Лопухова по плечу этой железякой.

– Подвинься.

Двигаться было особо некуда. Здоровенный Михал Михалыч, пулемет, ящик с дисками, два вещмешка. Места почти не оставалось, и Вова рискнул приподняться выше, тем более что мины рвались в стороне от их окопа. Ба-бах! Мина рванула где-то рядом. Ш-ших, ш-ших! В нескольких сантиметрах от Вовиной головы взметнулся грунт, выбитый из стенки окопа. Да это же… Осколки! Сразу же захотелось каску на голову и окоп поглубже, а еще лучше в блиндаж. В три… Нет, в пять накатов. И какого хрена столько времени без дела сидели? Двадцать раз могли ячейку углубить!

Обстрел закончился так же внезапно, как и начался. Над позициями роты повисла тишина. Народ зашевелился в ячейках, ощупывал себя, пытаясь понять, все ли в порядке, не зацепил ли какой-нибудь осколок. Те, кому досталось от ударной волны, трясли головой, пытаясь восстановить слух. Вова стряхнул с плеч заброшенную в окоп землю, приподнялся, хлопнул по бедру пилоткой, натянул ее обратно на голову и извлек из чехла свою лопатку. Первый номер вытащил свою, и они, не сговариваясь, начали вгрызаться в дно окопа. Выбрасывая взрыхленный грунт, Лопухов приподнялся над уровнем земли и увидел, как из соседней ячейки так же летит земля. После наступления темноты выяснилось, что рота потеряла двоих убитыми и двоих ранеными.

Так простояли три недели, точнее просидели в ячейках. Кроме спорадических минометных обстрелов немцы практически не досаждали, так, постреливали иногда, да по ночам периодически пускали фосфоресцирующие осветительные ракеты. Но тем не менее практически ни один день не обходился без потерь. Один, два, а то и три бойца отправлялись в тыл или закапывались в наспех вырытой товарищами неглубокой могиле. Еще была возможность похоронить всех погибших.

В один из дней, после обеда, с немецкой стороны наступила неожиданная, непривычная тишина. Народ насторожился, но до вечера ничего не случилось. Ночью только обычные ракеты да дежурные пулеметные очереди, напоминающие русским, что доблестные солдаты фюрера на своих постах не спят. А с утра опять тишина. Загадка разрешилась просто.

– Воскресенье сегодня, отдыхает фриц, – догадался Федоров.

Словно в подтверждение его слов ветерок донес до позиций пулеметчиков звуки легкой музыки.

– Патефон крутят. По-моему, это вальс, – предположил Вова.

– Может, и вальс.

Михал Михалыч в музыке не разбирался абсолютно.

В конце третьей недели, с наступлением темноты роту неожиданно подняли и, сорвав с насиженного уже места, повели на восток. Шли, спотыкались, в животе урчало – кухня так и не приехала. К полуночи дорога вроде пошла вверх, спящий на ходу Вова едва не пропустил момент, когда роту завернули с дороги в мелкий низкорослый кустарник.

– Окопаться!

Вдоль строя пробежал ротный, матюгами разогнал роту вдоль одному ему видимой позиции. Михал Михалыч пристроил на земле пулемет, скинул скатку и вещмешок, вогнал в дерн лопатку. Лопухов последовал его примеру, скинув с плеч лишний груз, но к работе приступать не спешил.

– Чего стоишь? – поинтересовался первый номер. – Команду слышал? Вот и копай.

– А вдруг утром дальше пойдем? Получается, зря окоп выкопаем.

– А вдруг утром немцы из минометов по нам садить начнут?

– Из минометов?

Вовин трудовой энтузиазм сразу подскочил процентов на пятьсот. Часа через три Федоров счел глубину окопа достаточной.

– Все, шабаш. Надо хоть немного поспать.

Проснулись оба от треска пулеметной очереди. Когда, едва продрав слипающиеся глаза, пулеметчики высунулись из отрытого ночью окопчика, один немецкий мотоцикл уже дымился в кювете. Второй торопливо удирал обратно под прикрытие рощи, видневшейся в километре от позиций роты. Передовое охранение азартно лупило по нему из винтовок, но то ли все стрелки были косоглазые, то ли фриц везучий попался, но ему удалось благополучно избежать участи своего товарища.

– А мы чего не стреляем? – поинтересовался Вова.

– Далеко. Только патроны зря потратим.

Михал Михалыч оглядел поле предстоящего боя и сделал вывод:

– Хреновая позиция.

– Это почему? – удивился Лопухов. – Вон обзор какой! Сектора опять же.

– Сектора! Торчим тут, как прыщ на бугре. Дорогу видишь?

– Вижу.

Мощенная брусчаткой дорога с профилированными кюветами по местным меркам вполне тянула на автобан.

– Вот вдоль нее немцы и попрут, – пояснил первый номер, – мы как раз под их удар и попадем, а за нами только кустики чахлые, танкам не помеха.

В кустах прятались две тонкоствольные пушечки с наклонным щитом на спицованных колесах.

– Так чего делать-то?

– Чего, чего. Копать! Авось поможет.

Федоров выдернул свою лопатку, воткнутую в стенку, и начал углублять окоп.

– Бруствер поправь и замаскируй, пока время есть.

Вова кивнул, вылез наружу и начал поправлять раскиданную в ночной темноте землю. Потом он аккуратно обложил вывороченный грунт ночью же срезанным, но еще не успевшим увять дерном. Из окопа вылетала все новая и новая земля. Даже работая малой пехотной лопаткой, Михал Михалыч ухитрялся давать вполне приличную производительность.

– Михалыч, может, перекусим?

– А давай. Когда еще время будет.

Лопухов спрыгнул обратно в окоп, пулеметчики достали из сидоров черные сухари и стали грызть их, запивая остатками воды из фляг. Здоровенный Федоров должен был страдать от голода сильнее, чем гораздо более тщедушный Лопухов, но по нему этого не было видно. Доесть не успели, завтрак прервали взрывы первых снарядов.

Артналет длился недолго, едва стихло, по позиции прокатилось «Приготовиться к отражению атаки!». По свистку ротного Михал Михалыч поставил на бруствер пулемет, но пока не стрелял. Вова предпочел не высовываться, поэтому не видел, как с десяток танков выбрались из рощи, нарочито не торопясь развернулись и покатились через поле. Ехали танки не торопясь, останавливались, стреляли из своих пушечек по плохо замаскированным позициям красноармейцев. Маленькие, злые снарядики взбивали землю, но толку от них было немного.

Затявкали прятавшиеся в кустах сорокапятки. Танки, казалось, не обратили на их огонь никакого внимания, только вроде ползать стали быстрее. Невольно создавалось впечатление, что для такого калибра они просто неуязвимы. Но вот раздался до дрожи в коленках знакомый свист, и позиции противотанкового взвода покрылись взрывами минометных мин. Танки тут же рванулись вперед, за ними, словно из-под земли выросли цепи немецкой пехоты.

Та-та-та-та, та-та-та, та-та-та-та. Федоров бил частыми короткими очередями, перемежающимися звоном выброшенных гильз. Пулемет замолк, короткая возня.

– Держи!

Михалыч сунул в руки Вове пустой диск, и тот принялся за привычное дело. Сдвинуть, вложить патрон, сдвинуть, вложить… Пулемет наверху зачастил, несколько горячих гильз скатились в окоп, значит, фрицы подошли совсем близко. Второй диск оказался в окопе еще до того, как Лопухов успел снарядить первый. Он заторопился, резко дернул петлю, и очередной вместо того, чтобы лечь на положенное место перекосился, заклинив диск. Пришлось отпустить петлю и, теряя время, поправлять чертов патрон. А сверху Михалыч ударными темпами потрошил третий диск. В таком темпе скоро и ствол менять придется.

Первый диск, наконец, был набит. Вова подхватил второй, но тут земля дрогнула, и только потом до ушей долетел грохот разрыва, еще один, и еще. Плюнув на свои многострадальные уши, Лопухов начал набивать второй диск, но где-то на середине патроны в сумке закончились. Пулемет наверху замолчал.

– Откатились, – сообщил первый номер, – наша гаубичная вовремя поддержала.

– Это хорошо, – согласился Вова.

Приятно все-таки, когда тебя кто-то вовремя поддерживает.

– А ты чего сидишь? – заметил Вовино безделье Федоров. – Диски набивай, скоро опять полезут.

– Так патроны кончились, – попытался оправдаться Лопухов.

– Ну так дуй за ними на пункт боепитания! Пулей!

Прихватив противогазную сумку, Вова порысил по кустам в ротные тылы.

– Сколько тебе? – поинтересовался красноармеец, выдававший патроны.

– Три сотни, – заявил Лопухов, прикинув, что на шесть дисков хватит, даже еще останется.

– Две, – урезал его аппетиты боец, – ты не один, другим тоже надо.

Вова прикинул, что тащить две сотни патронов легче, чем три. Правда, потом придется опять за ними бежать. Но вдруг будет приказ отойти, вечер уже скоро, может, и не придется бегать. Навьючив на себя потяжелевшую сумку, Лопухов уже хотел бежать обратно, но тут ударили немецкие минометы, и он решил переждать обстрел на пункте боепитания. Бегать среди взрывов мин в его планы не входило.

Обстрел прекратился, и Вова выбрался из окопчика. Решил, что успеет добежать обратно до начала атаки, но просчитался, его заметили и несколько пуль просвистели над головой, затем пулеметная очередь взбила землю неподалеку. Лопухов упал и замер, надеясь, что немцы о нем забудут. Убедившись, что цвирканья пуль больше не слышно, рванул к цели короткими перебежками. И оставалось ему пробежать совсем немного, но тут появился немецкий танк. Ну как танк, скорее танчик. По габаритам он Вовиному «мерину» явно уступал, и по мощности мотора тоже, но был выше и, конечно, тяжелее. Но в тот момент, когда Вова его увидел, он показался ему огромным, страшным и прущим прямо на него.

Нервы не выдержали, и Три Процента рванул как спринтер на стометровке, танк поехал за ним. Оглянувшись на танк, Вова споткнулся, упал и въехал лицом в бруствер чьей-то стрелковой ячейки, рядом громыхнула патронами брезентовая сумка. В этот момент сзади что-то грохнуло, лязг гусениц сменился коротким скрежетом и все стихло. Вова оглянулся, рука его легла на что-то твердое. Танк развернуло, одна из гусениц лежала в траве серой гребнистой лентой, двигатель заглох. Кто-то из красноармейцев сумел бросить связку из пяти эргэдэшек под гусеницу.

Люк на башне танка откинулся и из него начал вылезать танкист. В ушах звенело. Опустив взгляд, Вова обнаружил, что под рукой у него лежащая на бруствере чья-то винтовка. Танкист начал перевалиться через край люка. Лопухов подтянул к себе винтовку за ствол, снял штык, перевернул и защелкнул обратно. Танкист сполз по броне и упал возле гусеницы.

– А-а-а-а!!!

Вова подскочил к танкисту и, не как учили, а с размаху, как вилы в кучу навоза вогнал штык немцу в бок. Колоть чучело и вгонять штык в живого человека – две большие разницы. Немецкая плоть упруго сопротивлялась проникновению русской стали. Немец захрипел и потянулся рукой к кобуре. Лопухов потянул винтовку обратно, и окровавленный штык с мерзким скрипом вышел из тела. Он ударил немца еще раз. И еще.

В этот момент над люком показалась голова второго танкиста. Вовиного роста и длины винтовки как раз хватило, чтобы его достать. Штыком в горло. Кровь ударила струей. Немец схватился рукой за рану и прихватил торчащий из горла штык. Лопухов торопливо дернул винтовку на себя, и танкист свалился обратно в танк.

– Ложись!

Прежде чем его сбили с ног и прижали к земле, Вова успел заметить, как что-то влетело в люк вслед за немцем. Через несколько секунд негромко бухнул взрыв. Вову отпустили, и он смог приподняться.

– Лопухов, ты что ли?

Вова не сразу узнал младшего сержанта Акимова.

– Ну ты зверь! Не ожидал! А чего не стрелял? Патроны кончились?

Сержант подобрал винтовку и открыл затвор. На землю вылетела стреляная гильза, но патроны в магазине еще были.

– Чего не стрелял-то?

– Мне это… Патроны мне надо…

Лопухов подобрал сумку с патронами.

– Винтовку возьми.

Вова взял и винтовку. Своего первого номера он нашел там же, где оставил, в ячейке. Очередь мелкокалиберных снарядов, выпущенная из немецкого танка, смахнула с бруствера и пулемет, и пулеметчика. Вове вдруг захотелось завыть. По-волчьи, по-собачьи. Вдруг оказалось, что не было у него здесь человека ближе. Не стало того, кто вел его по этой жизни, не замечая Вовиных закидонов, разруливая критические ситуации и спасая от залетов. Теперь он здесь совсем один, без родных, друзей, да еще и в самой передней ячейке.

Кровь вокруг остатков головы Михал Михалыча запеклась черной коркой. Лопухов подумал, что не стоит оставлять его так. Он вытащил из ячейки свой сидор и, достав из чехла лопатку, обрушил на убитого бруствер. Буквально за пять минут он похоронил первого номера вместе с его покореженным оружием. Хотел было поставить хоть какой-нибудь знак, да не было ничего подходящего в округе. От поисков его отвлек отделенный.

– Лопухов! Ты что, приказ не слышал? Отходим!

– Не слышал. Не слышал я ваш хренов приказ, – пробормотал. Вова.

Закинув на плечо сидор и подобрав свое новое оружие, он на пару секунд остановился. Бросил последний взгляд на неприметный холмик на месте их бывшего окопа и заспешил вслед за уходящим взводом. Едва рота снялась с позиций, как на них обрушился шквал артиллерийского огня. Один из гаубичных снарядов угодил прямо в место, где был окоп пулеметчиков, смешал труп Федорова с землей и превратил неглубокую могилу в дымящуюся воронку.

Глава 3

Следующие две недели слились для красноармейца Лопухова в ежедневную череду боев и отступлений. Свой первый бой Вова запомнил плохо. Силуэты немецких солдат возникли в сырой низинке, покрытой утренним туманом. Немцы вставали, перебегали, падали, исчезая в белой пелене. Патроны в магазине Вова расстрелял, торопливо дергая затвор и не успевая толком прицелиться. Впопыхах не заметил, что магазин опустел, и на очередное нажатие спускового крючка винтовка отозвалась сухим щелчком. Обойм у него не оказалось, только патроны россыпью. Прихватив сразу два, он попытался пропихнуть их в магазин, но они не хотели туда влезать. Тогда Вова постарался взять себя в руки, протолкнул в магазин сначала один, потом второй, третий, четвертый. Пятый отправился в ствол. В целике появилась фигура бегущего фрица. В туманной дымке она казалась плоской, как мишень на стрельбище. Лопухов начал выравнивать мушку, но тут немец упал и исчез.

Матюгнувшись, Вова начал выцеливать следующего. На этот раз он постарался взять упреждение и, когда фриц оказался в прицеле, плавно потянул спусковой крючок. Выстрел задерживался, Лопухов торопливо дернул спуск, бахнул выстрел. Промазал, конечно, но на третьем выстреле постарался учесть предыдущие ошибки. Бах! Плоский силуэт в прицеле сломался пополам и медленно осел. Есть! Никакой жалости к убитому или тяжело раненному им человеку Лопухов не испытал, только радость от удачного выстрела. Да и далеко было. Бой воспринимался как компьютерная игра: Вова стрелял в немцев, немцы стреляли в Вову. Только тяжелая винтовка ощутимо била в плечо, да патроны в магазине не возникали по щелчку мыши.

Однако, в отличие от игры, и даже стрельбища, мишень не просто дожидалась, когда в нее попадут, чтобы упасть. Мишень вела ответный огонь. И весьма прицельный. Поначалу Вова не обращал внимания на цвирканье пуль вокруг. Ему казалось, что все это как-то не по-настоящему. Грохот разрывов и свист осколков он уже успел узнать, а под обстрел из стрелкового оружия, по сути, попал впервые, и он не показался ему страшным. Но когда пулеметная очередь взбила землю буквально в метре впереди и чуть правее… Вова понял, что пора менять позицию, и попытался перекатиться вправо, но помешал вещмешок за спиной. А потом ударили минометы. Короче, спешно занятую позицию не удержали.

К счастью, с танками больше встречаться не приходилось, зато приходилось много идти и копать, а также часто бросать только что выкопанное и идти дальше. Уже на второй день отступления Вова вымотался так, что практически засыпал на ходу. На третий день исчез мат ротного вместе с самим старшим лейтенантом. На следующий день выяснилось, что вроде это уже не рота, а батальон, но командовал им не прежний комбат, а какой-то незнакомый капитан. С каждым днем народа становилось все меньше и меньше – выбывали по ранению и погибшими. Где-то на десятый день Акимов стал взводным, вот только численность взвода, куда автоматически попал и Лопухов, составила всего девять человек. По ночам стало холодно, тело спасали шинели, а вот уши во время ночного сна урывками стали подмерзать.

Куцая батальонная колонна уходила на восток, расстреливаемая в спину лучами красноватого закатного солнца. Красноармейцы пересекли уже убранное поле по грунтовке, поднялись на насыпь железной дороги и уже начали спускаться вниз, минуя переезд, но тут передние притормозили. Не ожидавший задержки Лопухов, приноровившийся спать на ходу, ткнулся в спину впереди идущего, вызвав недовольный окрик. Вытянув шею, он разглядел за спинами стоящую на перекрестке, в полусотне метров от насыпи, «эмку». Возле машины стояли трое. Передний был без шинели, в красивой дымчато-зеленой гимнастерке и фуражке. Звание с такого расстояния было не разглядеть, но кто попало здесь на «эмках» не ездит, здесь это что-то вроде представительского «мерседеса», но без мигалки. Еще двое стояли в шаге позади начальства. Грудь левого была перечеркнута ни разу ранее не виденным автоматом с деревянным прикладом и круглым диском.

– На месте, стой!

Как только строй замер, Три Процента тут же впал в анабиоз и поэтому не видел, как комбат рванул с докладом к командиру, стоявшему возле машины. Потом они развернули карту на крыле «эмки», комбат выслушал указания и взял под козырек. После этого командир с сопровождающими сели в машину и укатили по дороге, ведущей на север, а комбат с озабоченным выражением на лице двинулся вдоль строя.

Очнулся Лопухов от толчка локтем под ребра, сосед, добрая душа, постарался при приближении капитана. Капитан остановился напротив Акимова, на секунду задумался и спросил:

– Сколько человек у тебя во взводе?

– Пятеро, товарищ капитан. Вместе со мной.

Комбат пробежался взглядом по лицам замерших бойцов, задержался на Лопухове. Вова натянул бодрое выражение лица, дескать, «я не сплю, я бдю», хотя спать хотелось смертельно. Капитан повернулся к Акимову.

– Батальону поставлена задача: удержать станцию до завтрашнего полудня. Это единственная дорога, по которой немцы могут обойти батальон. Займешь своим взводом переезд, и до полудня немец через него пройти не должен. После полудня выдвигаешься к станции на соединение с батальоном. Ясна задача?

– У нас даже пулемета нет, товарищ капитан.

– Ты же знаешь, сержант, на весь батальон всего два ручника. Тебе ни одного выделить не могу. Так что выполняй задачу наличными силами.

– Есть! Взвод, выйти из строя!

Пять человек остались на краю дороги, пропуская хвост колонны, свернувшей направо.

– Ну что, мужики, пошли?

Пятерка взобралась обратно на насыпь и огляделась. До ближайшего леса около километра, между лесом и насыпью лежало голое поле, на котором кое-где виднелись оставшиеся скирды соломы.

– Насыпь высокая, техника через дорогу пройдет только по переезду, – высказал свое мнение взводный. – Как оборону впятером держать будем?

Все промолчали.

– Лопухов, опять спишь! Как воевать думаешь?

– Мост надо взорвать.

– Точно, – обрадовался народ, – взорвем мост, и хрен они тут вообще появятся!

Мостик через ручей или мелкую речушку батальон миновал минут тридцать назад, следовательно, до него отсюда километра два. Мост не длинный, метров пять-шесть, деревянный, но по виду весьма прочный – грузовик выдержит. Берега у ручья крутые, а дно вроде топкое. С ходу не перескочить, почти противотанковый ров. А лес там молодой, так просто починить не удастся, несколько часов фрицы точно провозятся.

– Мысль хорошая, – одобрил взводный, – можешь, когда захочешь. Только чем взрывать будем? Ручных гранат для такого дела явно недостаточно, да и мало их.

– Тогда сжечь.

– Дважды молодец. Спички есть?

– Нет.

– Держи, – сержант сунул Вове коробок, предварительно встряхнув его и убедившись, что он не пустой.

Однако выполнять задачу, поставленную столь ненавязчивым способом, Лопухов не спешил. Внимание его привлекла будка на переезде. Электричества к ней не подведено, а освещать ее и сигналы проходящим ночью поездам подавать чем-то надо, следовательно… Плевый навесной замочек на дверях сдался первому же удару приклада. Внутри было сумрачно, но почти чисто и не пыльно, будка стала необитаемой совсем недавно. Внутри стояла буржуйка, топчан и маленький столик. А на столе – керосиновый фонарь со сменными цветными фильтрами. И не пустой. Но остатков в фонаре для задуманного явно недостаточно. Под столом отыскалась бутыль из темного стекла, заткнутая квачом из газеты. Вова выдернул затычку, нюхнул и скривился – то, что надо.

Вещмешок с собой решил не брать, бросил его на топчан, взял винтовку и вышел наружу. А там взводный уже определил места будущих окопов по обе стороны от дороги, и народ, сбросив с плеч мешки и шинели, расчехлял лопатки, готовясь приступить к работе.

– Это что? – Акимов кивнул на бутыль.

– Керосин. Ну я пошел?

– Иди.

Идти все-таки лучше, чем копать. Однако путь лежал навстречу наступающим немцам, даже сон куда-то пропал. Минут через пятнадцать он подошел к лесу, еще минут пять ходьбы в сумерках, усугубленных листвой и ветками деревьев, и каблуки застучали по деревянному настилу. Не пять-шесть, а все восемь метров наберется. Сначала Вова хотел просто вылить керосин на мост и поджечь, но подошел к процессу творчески. Поразмыслив, снял шинель, обмотки и нырнул под мост, оставив мешающую винтовку наверху. Да-а, построено на совесть, не только грузовик, средний танк выдержит. Стараясь не пролить ни одной драгоценной капли в чавкающую под босыми ногами жижу, смочил горючей жидкостью опоры.

Настил восстановить недолго, а вот с опорами придется повозиться. Строевого леса поблизости нет, только молодые березы и осины.

Чиркнув спичкой, Вова поднес огонек к смоченному керосином дереву. К его удивлению, все закончилось быстро истаявшей струйкой беловатого дымка. Не бензин. Тогда Лопухов взял газетный квач, который бросил поначалу в грязь, но тот еще не успел намокнуть. Развернул, поджег сухой край и сунул его к дальней опоре. Подождал, пока пламя разгорится, торопливо добрел до опоры у восточного берега и, обжигая пальцы, поднес пламя к дереву. Выбравшись на сухое место, сел, стер налипшую грязь и придвинул закоченевшие ступни поближе к разгоравшемуся огню. Потянулся, расслабился и начал контролировать процесс. Через полчаса, когда из грязи торчали еще дымящиеся, обугленные огрызки свай, он счел свою миссию полностью выполненной и начал собираться обратно.

Обратно Вова вернулся почти в полной темноте, судя по характерным звукам и иногда срывавшимся выражениям, земляные работы шли полным ходом. Мелькнула мысль переждать где-нибудь еще полчасика, но было поздно, его заметили.

– О, Лопух вернулся! Доставай лопатку, присоединяйся.

Хотел было Вова огрызнуться, у самого-то шутника фамилия ничуть не лучше – Белокопыто, но тут его выручил взводный, видимо, сегодня был Вовин день.

– Отставить! Лопухов, у меня в мешке гороховый концентрат остался, свари, пока мы тут копаем. У кого еще что есть?

– У меня только сухари.

– У меня картофельный есть.

Вова хотел воздержаться, но кто-то внутри него ляпнул:

– У меня киселя полбрикета осталось.

– Вот и набрали на ужин, – подвел итог Акимов. – Действуй.

Недолго думая, Вова пустил на дрова обстановку будки, все равно по-другому впятером в тесной будке не разместиться. Вскоре забулькала вода в двух котелках, атмосферу будки наполнили одуряющие запахи, а там и остальные подтянулись. Впервые за несколько недель Три Процента спал в тепле и под крышей. А если добавить к этому почти полный желудок…

Сержант безжалостно растолкал Вову еще затемно.

– Дуй к мосту, выбери позицию, немцы появятся – стрельнешь. Понял?

– Да понял, понял.

Железная печка за ночь остыла, но снаружи было еще холоднее. Лопухов поежился, поднял воротник шинели и натянул пилотку на уши, сунул руки в карманы и побрел по дороге. Несколько раз споткнувшись и пару раз едва не упав, он наконец добрался до цели, пристроился в ямке за деревом, и, пригревшись, благополучно заснул.

От сна к бодрствованию Вова перешел мгновенно, треск мотоциклетного мотора настойчиво лез в уши. Было уже довольно светло, значит, от восьми до девяти утра. Только Лопухов взялся за рукоятку затвора, как мотоцикл выскочил к мосту и замер перед остатками обгорелых досок. За первым из-за поворота появился второй. Пользуясь шумом моторов, Вова дослал патрон в ствол. За мотоциклами нарисовалась угловатая глыба бронетранспортера. Пулеметчик, торчавший над лобовым листом брони, настороженно вглядывался в противоположный берег поверх ствола своего пулемета, который, казалось, смотрел прямо в лицо Вове.

Три Процента замер, боясь шевельнуться. Между тем фрицы заглушили моторы, слезли со своих железных коней, собрались около остатков моста. Посовещались, затем один из них ткнул пальцем в противоположный берег, и выбранный им неудачник, подоткнув полы шинели, начал переправу. Наблюдая за его переходом, остальные расслабились, даже пулеметчик приподнялся, чтобы лучше видеть открывающееся зрелище. «Ну его на хрен», – решил Три Процента и начал осторожно, боясь пошевелить укрывавшие его траву и пожелтевшие остатки листьев, подтягивать к себе винтовку. «Отползу подальше, пальну в воздух и ходу. Вроде и приказ выполнил, и под пули башку подставлять не надо». Но тут фриц выбрался на берег, сел, снял сапоги и начал выливать из них набравшуюся воду. Видимо, кто-то из оставшихся сказал что-то смешное, и они дружно заржали. Переправившийся фриц огрызнулся, что вызвало очередной приступ гогота. Немецкие солдаты вели себя настолько беспечно, как будто не в России находились, не на войне, а на пикник выехали в своем подберлинье.

«Вот сволочи, – ненависть перехлестнула Вовин разум, – сейчас посмотрим, кто смеется последним». Прорезь, мушка, до фрица едва набиралось полсотни метров. Дыхание задержать, фриц начал натягивать правый сапог. Палец выбрал холостой ход спускового крючка и начал преодолевать сопротивление шептала, немец взялся за левый… Бах! Удар винтовочной пули бросил немца вперед, и он плюхнулся с берега обратно в грязь, из которой только что выбрался. Вова перекатился влево, подхватился и рванул в глубину леса, петляя как заяц. Пулеметчику потребовалось две секунды. Та-та-та-та-та. Казалось, пулеметная очередь никогда не закончится, пули щелкали по веткам, с сухим треском врезались в стволы деревьев. Выстрелы винтовок, после того как пулемет, наконец, замолк, воспринимались совсем не страшными, да и лес набрал достаточную плотность препятствий для того, чтобы не только скрыть красноармейца Лопухова от взгляда врагов, но и сдержать, принять на себя летящий в его сторону свинец.

Вова взял левее и через несколько минут выбрался на дорогу, его никто не преследовал. Понятно, сначала немцам надо разобраться со своим раненым или убитым, да и технику свою они не бросят. По дороге дело пошло быстрее, но вскоре измотанный организм начал сдавать и последние полкилометра задыхающийся Вова торопился довольно медленно. Взвод уже был в окопах и готовился встретить врага, концерт, который закатили фрицы в честь Вовы, не услышал бы только глухой. Вырытые в темноте окопы были хорошо видны, да и будка на переезде – отличный ориентир для немецких минометчиков, но другого места организации обороны просто не было.

– Кто там? – поинтересовались у Лопухова еще на подходе.

– Два мотоцикла, бронетранспортер и с дюжину фрицев. Одного я сократил.

Вова добрел до неглубокой узкой траншеи и плюхнулся рядом с сержантом, стараясь восстановить дыхание.

– Хреново. Значит, не пехота, а разведка танковой или моторизованной дивизии. Против танков мы не удержимся.

– А с другой стороны, может, и ничего, – возразил Три Процента. – Пехота через этот ручей легко пройдет, а техника – хрен. Придется им другой путь искать.

– Или мост чинить, – встрял мелкий белобрысый красноармеец в шинели не по росту.

Вова никак не мог запомнить его фамилию, знал только имя – Санька.

– Пока фрицев нет, давайте оборону совершенствовать.

Подавая пример, сержант первым взялся за лопатку. Вова хотел придумать какую-нибудь отмазку, но вспомнив дурную привычку немцев перед атакой швыряться всякими минами, вздохнул и потянулся к чехлу своего шанцевого инструмента.

Минут через тридцать взводный объявил:

– Перекур пять минут.

Лопухов высунулся из своего, уже гораздо более глубокого, чем в начале окопа, и удивился.

– Что-то тихо. Может, другую дорогу нашли?

Все замерли, прислушиваясь. Тишина. Народ уже начал крутить из газет козьи ножки, когда донесся приглушенный лесом и расстоянием звук первого взрыва. Затем второй, а дальше загрохотало уже непрерывно.

– Немец на станцию попер, – высказал предположение Белокопыто.

Все молча согласились. Артподготовка длилась минут десять, потом взрывы стали реже и тише, но не прекратились совсем. Бросив работу, все прислушивались, по доносящемуся звуку угадывая, как идет бой. За последнее время наслушались всякого и сейчас, не видя поля боя, обстановку оценивали довольно точно.

– Фриц в атаку пошел… вот наши отвечают… а это фрицы опять… опять наши… похоже, накоротке схлестнулись… отошли гады, сейчас опять полезут.

– Это разведка была, – высказал свое авторитетное мнение сержант, – наш передний край прощупали, сейчас по-настоящему навалятся.

Вторая артподготовка была существенно сильнее и продолжительнее. Потом опять донеслись резкие сухие хлопки пушек и интенсивная пулеметная трескотня. Потом бой распался на отдельные очаги, которые то вспыхивали, то гасли и, наконец, полностью затихли. Бой за станцию длился минут сорок, может, пятьдесят, часов ни у кого не было.

– Сержант, может, и нам пора? Фрицы станцию, похоже, взяли.

Акимов и сам понимал, что станцию не удержали, и в дальнейшем их сидении здесь никакого смысла нет. Но приказ. Взводный посмотрел на солнце, уже довольно высоко вставшее над горизонтом. До полудня еще часа полтора, ну час как минимум.

– Остаемся, – принял решение взводный. – Еще час.

На мудрый Вовин взгляд, решение было абсолютно, ну просто в корне, неверным. После падения станции дальнейшее сидение в этих ямках, по какому-то недоразумению гордо именуемых окопами, приводило к потере еще одного часа личной жизни. Это если немцы не появятся. А если появятся… И ведь даже не узнает никто, как героически погиб красноармеец Владимир Александрович Лопухов, защищая. Да кого, собственно, ему здесь защищать? Товарища Сталина? Да пошел он! Своя жизнь дороже. Вова уже открыл рот, собираясь опротестовать командирское решение, но предварительно взглянул в добрые сержантские глаза и выдал:

– Ну час так час. Всего-то и делов.

Остальные что-то побурчали себе под нос, открыто спорить никто не решился. С одной стороны, сержант парень в доску свой, с другой, похоже, уставов на ночь начитался.

Потянулись томительные минуты ожидания. Солнце издевательски замерло, посылая к земле ласковое осеннее тепло, которое никого не радовало. Все сидели в окопах молча, напряжение понемногу росло, Акимов не раз уже ловил на себе выразительные взгляды подчиненных, но язык не поворачивался отдать приказ об уходе. Первым не выдержал Белокопыто.

– Может, хорош сидеть? Солнце уже в зените.

До зенита солнце явно не дотягивало. Три Процента хотел поддержать товарища, но в последний момент благоразумно не открыл рта.

– Еще четверть часа. Белокопыто, дуй на насыпь, смотри, чтобы немцы нас от станции не обошли.

Неудачник, подхватив винтовку, потрусил за будку дежурного. Остальные сделали вид, что бдительно наблюдают за местностью и все происходящее их не касается. Секунды стали тягучими, как патока, а природа вокруг издевательски замерла, только легкий ветерок обдувал пригретую солнцем кожу.

– Все, уходим. Попробуем догнать наших.

Секунду все выжидали – не почудилось ли? Потом стали выбираться из окопов, навьючивать на себя тощие вещмешки и прочий солдатский скарб.

– Белокопыто, ты там оглох или уснул? Мы уже уходим.

– Иду, – откликнулся из-за будки Белокопыто и буквально через секунду выдал: – Немцы!

Первым к будке метнулся Акимов, остальные ломанулись за ним.

– Куда толпой? Пригнитесь хоть.

Через полминуты Вова выставил на прицельной планке «пятерку» и, пристроив цевье винтовки на рельсе, загнал в ствол первый патрон. Справа и слева раздались такие же сдвоенные щелчки.

– Может, ближе подпустим? – поинтересовался Санька.

– Нельзя ближе, у них пулеметы, огнем задавят, – пояснил взводный. – Пока разберутся, пока развернутся, мы утечем. Огонь!

Немцев было десятка три. Шли они не спеша, растянувшись по дороге на полсотни метров, чувствовалось – устали. Вова поймал в прорезь прицела крохотную размыто-серую фигурку, выбрал холостой ход спускового крючка. Справа треснул первый выстрел, винтовка уже привычно лягнула Лопухова в плечо. Фигурки на дороге падали, укрываясь от пуль, хотя, возможно, кто-то упал и не по своей воле. Вова торопливо опустошил магазин.

– Все, уходим!

Уходили, точнее убегали, под свист пуль над головой – немецкие пулеметчики старательно обрабатывали обнаруженную позицию противника, пока их камрады обходили ее с фланга. Причем бежать пришлось на юго-запад. Когда первые ветки хлестнули по лицам и телам бегущих, укрыли от возможных преследователей, все дружно повалились на укрытую опавшими листьями землю, хватая иссушенными ртами воздух.

– А ведь если бы ушли на пару минут раньше, накрыли бы нас фрицы, – едва отдышавшись, высказал свое предположение Вова.

– А на двадцать минут – никто бы не накрыл, и бегать не пришлось, – у Саньки было свое мнение. – Теперь батальон хрен догоним.

– Если от того батальона хоть кто-нибудь остался, – Вова был полон пессимизма.

– Кто-то обязательно останется, – высказался Белокопыто, – не может быть, чтобы всех разом. Куда дальше, сержант?

– На восток, – решил Акимов. – Только переезд этот чертов обойдем и попробуем добраться до своих.

– На восток так на восток, – согласился Вова.

Об ужасах немецкого плена он был наслышан еще в своем времени.

– Ты командир или кто?

– Ну командир.

– Не ну, а командир. Значит, обязан не только глотку на плацу драть и заставлять лишний час в окопе хрен знает зачем сидеть, но и вверенное тебе подразделение всеми видами довольствия обеспечивать. Обязан?

– Ну обязан.

– Не ну, а обязан. Так какого же… мы третий день не жравши по этим лесам болтаемся?

Акимов давно бы одернул зарвавшегося подчиненного, но понимал, что тот кругом прав, а дальше будет только хуже. Позавчера весь оставшийся световой день взвод пытался догнать наши отступающие войска. И вчера тоже. Но не удалось, даже канонада стихла. В наихудшем варианте это могло означать, что фронт рухнул, немцы рванули вперед, а взвод оказался глубоко в немецком тылу. Вслух этого никто не произносил, но думали об этом все. Да и думать было нечего – днем по всем дорогам шли и ехали фрицы, пробирающиеся по лесным тропинкам красноармейцы угнаться за ними, естественно, не могли. Оно бы и ничего, но ночи уже холодные и жрать хочется все сильнее. Местами еще попадалась поздняя осенняя ягода, но это несерьезно.

– Человек может обойтись без пищи три дня, – продолжил свою лекцию Вова, остальные только слушали, но пока не встревали, – сил он при этом не теряет. На четвертый начинает слабеть, и организм начинает съедать сам себя. Последствия могут быть необратимыми.

– Ну и где я тебе продовольствие возьму? – не выдержал Акимов.

– Да где хочешь! Ты – командир, у тебя треугольники в петлицах, вот и думай. А харчи подчиненным вынь и положь.

– Хочешь, петлицами махнемся?

– Не хочу. Так какое будет командирское решение?

Где взять продукты и накормить взвод, Акимов действительно не знал, и сколько ни думал, ничего реально выполнимого в голову не приходило. Ну не учили в полковой школе младших командиров, как накормить подчиненных во вражеском тылу при не очень дружелюбно настроенном местном населении.

– Короче, что ты предлагаешь?

– Можно пустить что-нибудь на обмен, – предложил Вова.

– Например?

Вот тут возникла пауза, ничего подходящего для меновой торговли в тощих вещмешках не завалялось.

– Можно бы лопатки махнуть, – предложил Санька, – толку от них сейчас никакого, только лишний груз, а к своим выйдем – новые дадут.

– Не пойдет, – возразил Белокопыто, – местным они ни к чему. Большие лопаты взяли бы, а малые не возьмут. А возьмут – недорого дадут.

Все вопросительно глянули на Три Процента.

– Война на дворе, – начал издалека Вова, – а на войне оружие и патроны всегда в цене.

– Ты что, – приподнялся Акимов, – оружие хочешь продать? Тебе Родина винтовку доверила, а ты…

– Родина мне доверила ящик с дисками, а винтовку я сам тогда на бруствере подобрал, – возразил Лопухов.

– Сядь, сержант, – охладил командирский пыл красноармеец Молчунов, – рано еще оружие на хлеб менять, но если окончательно припрет, то можно подумать. На кой черт нужна эта винтовка, если нет сил ее таскать?

Молчунов свою фамилию оправдывал на все сто: сам рот открывал крайне редко, а если его спрашивали, то отвечал коротко, чаще всего вообще односложно. Акимов сел, но на Лопухова взглянул волком, хотя понимал, что четверо голодных и злых мужиков при оружии, да еще во время войны с голоду не умрут, и то, что предложил Вова еще не самый худший вариант. Голод сильное, очень сильное чувство, мало кто может выдержать его и не сломаться, не опуститься, не превратиться в зверя. Еще не известно, как он сам поведет себя через пару дней.

– А может, ночью наведаемся в ближайшую деревню, по погребам пошарим, – предложил Санька.

– Грабежа, мародерства и продажи оружия не допущу, – упрямо заявил сержант.

– Может, купим? – спросил молчаливый.

– А деньги? – поинтересовался Вова.

– Деньги есть.

Молчун залез в свой мешок, вытащил посеревшую тряпицу, развернул и явил на свет несколько разноцветных купюр.

– Откуда? – поинтересовался Вова.

– На заводе расчет перед призывом получил, а потратить негде было.

– Живем! – обрадовался Санька.

– Не спеши, – осадил его Белокопыто, – сейчас это только фантики. На кой они местным?

– Деньги, они и в Африке деньги, – встрял Вова. – Будет у нас жратва. Чтоб я этих совков колхозных не обул?

Лопухов решительно сгреб деньги и пихнул себе в карман.

– Ну, где тут ближайшая деревня?

– Уверен?

– Точно, – подтвердил Санька. – Дом справный, под железом, загон большой, сарайки всякие. Крепкий хозяин.

Как ни сильны были муки голода, а с ходу врываться в первую попавшуюся на пути деревню не спешили и уже около часа вели наблюдение за крайним домом. От него до леса всего метров двести, да и путь шел не через чистое поле, можно было подойти не привлекая внимания.

– Если крепкий – такого и опустить не грех, – решил Вова.

– А сможешь? – засомневался сержант.

– Да я его на пальцах разведу!

– Смотри, осторожнее там, – предупредил Акимов. – Может, все-таки возьмете винтовки?

– Зачем? Без винтовок мы больше унесем. К тому же на вооруженного человека хозяин с опаской будет смотреть, а безоружного бояться не будет. Тут-то мы его тепленьким и возьмем.

– Ладно, пошли, – решил взводный. – Молчунов, следишь отсюда за деревней. Если немцы появятся…

– Понял.

– Мы заходим с задворок, контролируем обстановку во дворе. В дом или другие постройки постарайтесь не заходить, будьте все время на виду. Если что-то пойдет не так…

– Я поправлю пилотку левой рукой, – подхватил Санька.

– Руки смотри не перепутай, – подколол его Вова. – Пошли. Раньше купим – раньше сварим.

На полдороге к намеченному дому сержант со своим напарником отделились, заходя с тыла. Стоило Лопухову и Саньке пройти два десятка метров, как идущий позади красноармеец задал Вове вопрос:

– А чего ты их совками колхозными обозвал?

– В земле копаются? Копаются. Значит, совки. А колхозные и так понятно, – мгновенно выкрутился Вова.

Из прежнего отделения остались только он да сержант Акимов, остальные сгинули где-то в бурном потоке отступления. Кто погиб, кто ранен, кто в плен попал, а кто и просто «рассосался», спасая собственную жизнь. Санька во взводе появился только-только, но Вова уже знал, что тот не так прост, как могло показаться. Малорослый и тщедушный, он казался намного моложе, чем был на самом деле, а безобидный и малость чудаковатый вид, чему способствовали шинель не по росту и сползающая на уши пилотка, не соответствовал действительности.

Происходил Санька из беспризорников-детдомовцев гражданской войны и был крученым. Вот и сейчас в правом кармане шинели у него покоился нож с коротким, бритвенной остроты лезвием и наборной рукояткой из разноцветного плексигласа, лагерное творчество. На холодное оружие никак не тянет, как раз для уличных хулиганов. Убить таким ножом с одного удара трудно, если только по горлу полоснуть, а вот порезать человека можно очень даже серьезно. Нет, закоренелым уголовником Санька не был, в лагерь ни разу не попадал, просто по причине своего воспитания не испытывал никакого уважения к священному праву личной собственности и праву ближнего на целостность своей морды.

Такой помощник Вове был бы очень кстати, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что Санька на эту роль не годится. Сам Вова был поклонником методов Остапа Ибрагимовича, поэтому использовал исключительно красивые комбинации по сравнительно честному отъему денег у населения, а Санька ничего кроме прямой экспроприации чужого имущества знать не хотел. Между тем колоритная парочка из Вовы и Сани приблизилась к монументальным, по деревенским меркам, воротам, и Лопухов начал оббивать кулаки о толстые крашеные доски.

– Хозяин! Эй, хозяин!

Ответом был заливистый лай дворового кабысдоха. Еще минут пять ничего не происходило. Вова уже подумывал, не попытать ли счастья в другом месте, как над забором справа от ворот появилась поседевшая всклокоченная борода.

– Чего надо?

Вова задрал голову, оценил бороду, и сердце его радостно затрепетало – разводить таких замшелых куркулей самое милое дело, высший пилотаж для любого уважающего себя деляги.

– Дело есть, хозяин. Выгодное дело. Для тебя в первую очередь.

– Какое такое дело? – заинтересовалась борода.

– Может, ты калитку откроешь? Или мы так и будем на всю улицу орать?

Думала борода ровно столько, сколько требовалась на то, чтобы бросить два взгляда вправо-влево и убедиться, что никто, кроме двух стоящих у ворот красноармейцев, во двор входить не собирается. Спустя еще несколько секунд лязгнул запор, калитка приоткрылась, пропуская посетителей во двор по одному. Кроме хозяина их встретил еще один персонаж, точная копия первого, только без бороды, лет на двадцать моложе и с плотницким топором за поясом. Ну и мелкая голосистая шавка на цепи.

– Так какое дело?

Вова оценил основательность и прочность построек, отметил мелькнувшую в окне за занавеской тень, бросил взгляд на заднюю часть двора, где должны были спрятаться сержант с напарником. Никого не заметил, но почувствовал себя увереннее.

– Продовольствие хотим купить. Дорого, – заметив желание бороды немедленно гнать со двора непрошеных гостей. – Дело говорю, дед, хорошо заплатим. Нам из полковой казны на это дело много отстегнули.

– Так советскими, небось!

– А какими еще? Естественно, советскими!

– Да кому они сейчас нужны будут? Разве что сортир ими оклеить, чтобы в щели не задувало. У немцев-то свои деньги будут!

– Слушай сюда, – Вова нагнулся к заросшему седыми волосами уху и заговорщицки начал вещать: – Немцы на первое время советские деньги в ходу оставят. Я те правду говорю! Сейчас все их скидывать будут, и тот, кто их за бесценок соберет – хорошо поднимется.

– Брешешь, – вырвался из лопуховских объятий дед.

– Собаки брешут, а я дело говорю! Сам посуди, ну зачем немцам новые деньги печатать, если советские и так есть? Вот когда новая власть утвердится, тогда новые деньги введут. Ты тогда не зевай, на старые товар купишь, на новые продашь – десятикратную прибыль получишь!

Откуда, спросите вы, мелкий деляга, историей не интересующийся, знал ход событий на оккупированных территориях? Да не знал он! Просто пережив развал страны, галопирующую инфляцию девяностых и многочисленные денежные реформы того же времени, логику развития денежных отношений во время войны он даже не предугадывал, а ощущал на собственной шкуре.

– Да-а, немец – мужчина обстоятельный, я его еще по той войне помню. Только боязно как-то, а вдруг промашка выйдет?

Вова понял, что рыбка заглотила наживку, осталось только протолкнуть ее глубже, чтобы добыча не сорвалась с крючка.

– Все будет пучком. А сейчас у тебя реальный шанс начальный капитал создать. Мы тебе за мешок картошки целый червонец дадим…

– Два, – моментально отреагировала борода.

– Да ты что?! Бутылка казенной одиннадцать сорок стоит! А ты за мешок гнилой картошки хочешь почти две поллитры?!

– Хорошая картошка! А не хочешь брать – к соседям иди!

– Ну и пойду!

– Ну и иди!

Младшая копия хозяина положила руку на пояс возле топора, Санька сунул руку в правый карман шинели. Вова сделал вид, что пошел на попятную.

– Давай так, мы тебе не два червонца, четвертной за мешок заплатим. А в расписке укажем, что четыре червонца заплатили.

– Ну ты жох, паря! – восхитилась борода. – А разницу, стало быть, себе в карман?

– Должен же и я что-то с этого поиметь.

– Лады! А сколько возьмете?

– Сейчас два мешка. Вернемся в полк, начпроду доложим, он подводы пришлет. Только ты не тяни, мы не единственные фуражиры, кто быстрее товар найдет, тот и выгоду получит.

– Да понял, понял, – засуетилась борода. – Михей, тащи два мешка. Да получше отбери, чтобы товар товарищу начпроду понравился.

– А это вы хлеб печете? – потянул носом Вова.

– Да только поставили, через час готов будет.

– Жалко, хлеба мы бы тоже взяли.

– А как подводы придут, все готово будет.

– А сала нет?

– Нет, кабанчика я еще не колол – рано. Ну что, давай рассчитаемся?

Вова сунулся в мешок, который уже притащил сын хозяина, проверил качество. Сверху лежали крупные, красивые клубни.

– Давай!

Вова отсчитал полтинник, потом ему же пришлось писать расписку, под которой борода нарисовал несколько корявых букв, означающих подпись продавца. Расстались стороны довольные друг другом. Обратно двинулись, сгибаясь под тяжестью груза.

– Как прошло?

Вова гордо скинул мешок на землю.

– Лучше бы донести помогли, – посетовал Три Процента. – Чисто все. Я ему лапши на уши навешал, что нас в лесу целый полк и, если начпроду его картошечка понравится, то мы у него весь излишек урожая скупим.

– А эту почем взял? – поинтересовался Акимов.

– Полтинник два мешка, в расписке написал, что за восемьдесят.

Вова протянул сержанту бумагу. Акимов посмотрел, фыркнул.

– Здесь всего килограммов сорок, получается больше чем по рублю за килограмм. Дороговато.

– С учетом военной инфляции… – начал умную речь Вова.

Сержант махнул рукой.

– Ладно, и так сойдет. А хлеба, сала?

– Не было ничего. Хлеб, сказал, только в печь поставили, кабанчика еще не кололи.

– Не повезло, – констатировал Акимов. – Но сорок килограммов нам надолго хватит. Соль у меня есть, а хлеб еще найдем. Давайте груз разделим.

В первом мешке, в который Вова заглядывал, оказалась вполне приличная картошка, а во втором.

– Это он для свиней держал, – констатировал Молчунов.

Грязная мелочь. Судя по запаху, уже подгнившая, несмотря на недавний сбор урожая и недолгий срок хранения.

– Слушай, Лопухов, – ласково начал сержант, – а ты не мог просто пойти и купить у мужика два мешка нормальной картошки?

Три Процента открыл рот, попутно придумывая оправдание, но его неожиданно поддержал Санька:

– Этот куркуль просто так не продал бы. Поначалу он на сказки повелся, потом, видимо, понял, что его дурят. Я это сразу просек.

– А чего молчал? – удивился Вова.

– У него при себе ствол был, – пояснил Санька, – не стоило дергаться.

– С чего ты взял, что у него было оружие? – спросил Акимов.

– Он все время бочком держался и левую руку придерживал – наверняка ствол за поясом. Либо обрез, либо наган от какого-нибудь уполномоченного с коллективизации завалялся. Да и сынок у него призывного возраста, тоже не с пустыми руками домой рванул.

– А чего пилотку левой рукой не поправил?

– Да я забыл, – смутился Санька. – Финку в руке сжал, думаю, если он, так я его…

– Ясно, – подвел итоги вылазки за продовольствием сержант, – разбираем, что есть, и уходим.

Запихивая свою часть груза в вещмешок, Вова нашел повод для оптимизма.

– Хотя бы нести легче будет.

Но его никто не поддержал, все быстро распихали добытое Вовой и Санькой и быстро двинулись прочь. Ушли, впрочем, недалеко, голод оказался сильнее. Буквально в паре километров разожгли костер, едва дождались образования каких-то углей и начали запихивать в них картофелины, вороша жар обугливающимися веточками.

– Может, готово?

Вовин вопрос послужил командой к действию всем остальным. Не обращая внимания на боль, Три Процента обдирал с картофелины обугленную корку, а затем, не дождавшись, пока Акимов вытащит из сидора обещанную соль, запихивал в рот обжигающую, перемазанную сажей, но такую безумно вкусную картофелину. Несколько минут у костра царило молчание, только звуки поглощаемой еды да неразборчивые звуки, когда запихиваемая в рот картошка оказывалось слишком горячей даже для оголодавших красноармейцев. Постепенно первый голод прошел, и запихивать картошку в угли стали более вдумчиво, а вытащенную из костра остужать.

Кровь отлила от головы к желудку, и Вова попытался проанализировать ситуацию. На чем он прокололся и почему приемы, безотказно срабатывавшие в новой России, дали осечку здесь? Через некоторое время он пришел к выводу, что все дело в менталитете. Там ему приходилось иметь дело с людьми хоть умными и образованными, но выросшими и воспитанными еще во времена развитого социализма. Перед такими молодой и беспринципный деляга имел преимущество, редко кто мог противостоять его напору. Здесь же пришлось ему иметь дело с хоть и с дремучим мужиком, но науку «купи-продай и ближнего кинь» освоившим вместе с молоком матери.

«Надо быть изворотливее и нахрапом не действовать», – решил Три Процента. Но мысли его постепенно угасли, глаза сами собой слиплись, и он незаметно провалился в сон, ощущая приятную тяжесть в еще недавно пустом брюхе.

Проснулся Вова не по собственной воле. Проще говоря, Санька его грубо растолкал. Спросонья он не сразу въехал в окружающую обстановку.

– А?! Что?! Немцы?!

– Хуже, – посетовал на судьбу Санька, – Акимов вспомнил о том, что он сержант.

Вообще-то оружие чистить несложно. И не тяжело. И уж всяко лучше, чем на плацу строевой рубать или на хозработах загибаться. И лучше всего чистить личное оружие, если до этого из него не стреляли по меньшей мере год. А если дело происходит в теплой казарме или, на худой конец, в непромокаемой армейской палатке, то тогда чистка превращается в отдых.

Все изменяется, когда солдаты попадают в окопы на передовой. С одной стороны, от состояния твоей винтовки зависит твоя же жизнь, с другой… Зачем винтовку чистить с утра, если через несколько минут, возможно, из нее придется стрелять? К тому же, пока боец чистит свою винтовку он, считай, небоеспособен. А вечером ее зачем чистить? Вдруг немцы ночью полезут? Немцы ночью не воюют? А разведка немецкая! Вот то-то. А зачем ее вообще чистить? Она же и так стреляет. Откажет? Да ну? До сих пор не отказывала, а вот тут возьмет и просто так откажет? Да и хрен с ней! Для создания плотности огня у нас пулеметы есть. И артиллерия. И минометы. Вот они пусть и отдуваются, а от одной винтовки немного зависит. Износ ствола увеличивается? Ой, не смешите меня! Неизвестно, кто раньше кончится: ствол винтовки или ее хозяин. Второе гораздо более вероятно. А еще для чистки ветошь требуется, масло. А если нет их под рукой? А вдруг дождь пойдет? Или снег?

Словом, каждый опытный солдат найдет тысячу и одну причину, чтобы от данной процедуры отмазаться. Только землеройные работы могут вызвать у солдата еще большее неприятие и бурную мозговую деятельность по поиску причины неучастия в них. У каждого, кто пробыл на фронте хотя бы неделю, всегда есть наготове история, как он в мелкой ямке обстрел пережил, а товарищей командиров в надежном блиндаже прямым попаданием гаубичного снаряда убило. Нет, конечно, когда нужно срочно окопаться в ожидании танковой атаки или минометного обстрела, то тут энтузиазм резко подскакивает. Но какой дурак будет рыть с вечера окоп, если есть вероятность утром двинуться дальше?

Однако собравшиеся под командованием товарища младшего сержанта Акимова красноармейцы от чистки личного оружия отбояриться не сумели. Видимо, были еще недостаточно опытными. Больше всех от отделенного, естественно, досталось Вове. И не потому, что винтовка у него была самая грязная. Вовсе нет, у других были и похуже. Отделенный всласть наездился по Вовиным ушам за то, что он до сих пор не догадался добыть маленькую дерматиновую сумочку, в которой красноармейцы хранили принадлежности для винтовки, в том числе и ершик для чистки ствола. А ведь были, были возможности, но Вова элементарно лопухнулся. В результате пришлось ждать, пока освободится ершик, и заканчивать чистку последним. Масленку добыть он тоже не догадался, но Молчунов выручил, и не только Вову.

После чистки – руки все черные от смеси масла и порохового нагара. Холодной водой эту гадость не отмыть, а мыла ни у кого нет. Санька попытался оттереть ладони полой шинели, но махнул рукой.

– Пошли так…

Так и пошли – с чистым оружием и грязными руками.

Ночью с неба зарядил мерзкий холодный дождь. Шинели намокли, потяжелели и перестали хранить драгоценное тепло давно не мытых солдатских тел. Холодные капли падали на лоб, нос, уши, стекали по лицу, лезли в глаза. Когда такая капля влетала в зазор между затылком и воротником, сразу и не поймешь – кипяток или лед.

Первую ночь пережили. Днем шли. Дождь то прекращался, давая надежду, то начинал моросить ледяной мелочью, то с неба летели крупные, тяжелые капли. Температура держалась около нуля. Скоро ноябрь, однако. Всех трясло от холода, согреться на ходу не получалось. Костер развести? Все потенциальные дрова отсырели, и укрыться от дождя негде. Поэтому, когда ближе к вечеру окруженцы вышли на узкую лесную дорогу, Вова, стуча зубами, выразил общее мнение:

– Надо по дороге идти, крышу искать, а то заболеем все на хрен.

Никто и не спорил. По дороге идти было быстрее, только куда она ведет, было не очень понятно. По солнцу не сориентируешься, компаса нет. Но вроде не на запад. И то ладно. Пройти успели километра два, близость жилья уже чувствовалась, заставляя невольно ускорять шаг, когда в уже наступивших сумерках, сквозь шум дождя донесся хорошо знакомый сдвоенный щелчок. Следом сиплый, простуженный голос произнес:

– Стой, кто идет!

Глава 4

Справа бил пулемет, слева летели пунктиры трассеров, впереди то и дело вспыхивали огоньки дульного пламени. И темнота не спасала – осветительных ракет немцы повесили достаточно, а когда они начинали гаснуть, не скупясь подкидывали еще. В их мертвеннобледном, фосфоресцирующем свете по заснеженному полю метались десятки серых теней. Метались, не находя выхода, и падали, падали. Остатки стрелкового полка, к которому две недели назад присоединились бойцы младшего сержанта Акимова, стремительно таяли под огнем немецких пулеметов. Истошно кричала раненая лошадь, которую фрицы никак не могли добить.

– Что творят, суки, что творят.

Несмотря на стрельбу и крики, Вова разобрал бормотание лежащего рядом Саньки. В первые мгновения, когда они были готовы поддаться общей панике, их спас Акимов. Заорав «Ложись!», он сбил с ног готового метнуться в сторону Лопухова, толкнул, сбивая на землю Саньку, и сам упал, пытаясь укрыться от пуль на еще не промерзшей, заснеженной земле. Первый снег и выдал колонну окруженцев, следы трех сотен человек и десятка телег на нем не скроешь. А угадать дальнейший маршрут движения было несложно – дорог в этом лесистом краю было мало. Немцы подождали, когда остатки полка выйдут из леса в чистое поле, и открыли огонь с трех направлений, устроив огневой мешок.

Отойдя от первого испуга, вроде даже не обоссался, Вова начал, наконец, соображать и, кажется, нашел выход. Оттопырив зад, он прополз полтора метра и дернул командира за рукав.

– Слышь, Акимыч, там где-то канава есть.

– Какая?

– Большая. Я немного в сторону отошел и чуть в нее не упал, когда сюда шли.

– Давай вперед, – принял решение сержант, – мы за тобой.

Подтянув к себе винтовку, Вова пополз в направлении, откуда они пришли. Руки быстро окоченели, тощий вещмешок перекатывался по спине, винтовка волочилась по снегу. Спасительная канава отыскалась метров через семьдесят, показавшиеся вечностью. Скатившись вниз, Лопухов оценил инженерное сооружение – метра полтора глубиной, края пологие. Мелиорация, мать ее. Сверху кто-то скатился. Акимов. За ним мелкий Санька в своей длинной шинели, следом Белокопыто.

– Молчунов где?

На вопрос сержанта никто не ответил, похоже, не повезло мужику. Дальше в канаву начали спускаться другие уцелевшие. Три Процента уже знал, что уничтожить несколько сотен человек за короткое время невозможно, кто-нибудь обязательно выживет. Самые шустрые и удачливые, не потерявшие головы в этом аду, собирались в этой вырытой несколько лет назад канаве.

– Ну, чего сели? Фрицев ждем?

Немецкого плена Вова боялся панически, даже больше смерти. Передвигаться по канаве лучше всего на четвереньках. Ползти медленно, снег лезет во все щели в одежде, приподняться страшно – стрельба наверху вроде ослабела, но пули продолжали свистеть. Сильно мешала длинная неуклюжая винтовка. Вова подумывал, а не бросить ли ее, без нее передвигаться можно значительно быстрее. Но по здравому размышлению, оружие решил все-таки оставить – тот же сержант спросит, едва очухается. А может и обратно за винтовкой отправить, с него станется, настоящий совок.

Так пыхтя, сопя и матерясь под нос, проползли метров триста-четыреста. Канава уводила в сторону от фронта, но главное, отдалялись фрицевские позиции. Стрельба наверху почти стихла, постреливали винтовки, коротко взлаивали пулеметы. Вряд ли немцы рискнут сунутся на поле до утра. Акимов рискнул выглянуть и оценить обстановку.

– Лес рядом совсем, давайте по одному.

Никто не выразил желания первым выбраться из спасительной траншеи.

– Лопухов, давай первым!

– А чего я? – возмутился Три Процента.

– Вперед! Бего-ом, марш!

Скользя по осыпающемуся откосу, Вова выбрался наверх и, переломившись пополам, порысил в сторону темнеющего леса. Немецкие ракеты давали небольшое освещение, отбрасывая косые, ломаные тени. По нему не стреляли. Едва достигнув первых деревьев, Три Процента упал, переводя дыхание. От пережитого страха и холода его начало колотить. Рядом с ним плюхнулся Белокопыто, путаясь в своей длинной шинели, прибежал Санька. За ним был какой-то незнакомый дядька.

– Один, д-два, т-три…

Очередной добежавший упал, шипя от боли, его тут же начали перевязывать, разрезав рукав шинели.

– Ч-четыре, п-пять, ш-шесть…

Еще один растянулся в нескольких шагах от первых кустов и бегущий за ним едва не наступил на него. Сценка сопровождалась приглушенным матом.

– Семь, в-восемь, д-девять, д-десять…

Наконец, появился сержант.

– Од-диннад-дцать.

Одиннадцать. Вместе с самим Вовой – двенадцать. Из трехсот. Нет, не может быть, захлопнуть ловушку немцы не успели. Или не смогли из-за своей малочисленности. Те, кто шел в хвосте колонны, должны были уцелеть. Красноармеец Лопухов очень хотел на это надеяться.

К утру подморозило. Отсыревшие шинели встали колом, мороз пощипывал уши, зуб не попадал на зуб. О том, чтобы развести костер, никто и не заикнулся, немцы были рядом. Хорошо было слышно, как перекликаются их часовые, время от времени то и дело с шипением взлетали в темное небо осветительные ракеты.

Серая утренняя мгла не принесла облегчения. Все понимали, что долго здесь не высидеть, надо что-то делать дальше, но что именно никто не знал.

– Надо на разведку идти, – предложил бас в паре метров слева от Вовы, – наши должны быть недалеко.

– Ты, что ли, пойдешь? – просипел простуженный справа.

– Пойду, – согласился бас.

– Ну и вали, герой, – напутствовал сиплый.

– Ты осторожнее там, – Три Процента узнал голос Акимова.

– Не учи ученого, – отрезал бас, – осторожности меня финны уже научили.

Ветеран зимней кампании растворился практически бесшумно, все замерли, прислушиваясь – тишина, изредка нарушаемая немцами. Мутный промозглый рассвет постепенно сменился серым промозглым днем. Температура опять перевалила за нулевую отметку, и тонкий снежный покров растаял, оставив после себя жидкую серую грязь. Три Процента стер с казенника налипшую грязь, на срезе ствола было чисто. Хотел проверить работу затвора, да передумал – курок взведется, а спустить его бесшумно может и не получиться. Где-то вдалеке изредка постреливали, но без фанатизма, так, дежурная перестрелка.

– Вроде наши, «максим».

Вова попытался подбодрить товарищей, но его не поддержали.

– Может, и наши, а может…

У некоторых сохранились сухари. Их грызли медленно, растягивая, как будто это могло хоть как-то утолить голод. У Вовы в мешке из съестного не было ничего, кроме сырой картошки. Он уже подумывал употребить ее прямо так, но решил, что червячок в животе грызет его не слишком сильно, и можно еще потерпеть.

Разведчик вернулся, когда время явно перевалило за полдень, когда его уже перестали ждать.

– Можно пройти.

Обладатель баса оказался высоким крепким мужиком, лет тридцати. Привалившись спиной к стволу осины, он ножом счищал с шинели налипшую грязь.

– До наших километра два всего. Днем не пройти, а ночью можно попробовать. Там низинка есть.

– А на немцев в твоей низинке не нарвемся.

– Не. Она болотистая, окоп не вырыть. А немцы сухие места любят. Там разрыв метров двести – двести пятьдесят. По одному, на брюхе проползем.

– А мины? – поинтересовался Акимов.

– Да какие там мины!

Разведчик махнул рукой с ножом, с лезвия сорвался комок грязи. На том и порешили. Лучше бы идти под утро, когда у немцев самый сон, но после наступления темноты вытерпели едва ли часа три, холод и голод гнали вперед.

– Я иду первым. Метров триста можно пройти, – инструктировал красноармейцев бас, – дальше – ползком. Фриц ракету пустил – замри, не дыши. Ракета погасла – еще две минуты лежишь, не двигаешься.

Акимов решил идти последним. Саньке, Лопухову и Белокопыто, следовательно, выпадало идти в хвосте, что увеличивало шанс нарваться. Вове этот момент сильно не нравился, но отрываться от своих тоже было страшновато. К тому же был еще один нюанс – первым могло достаться от своих, окруженцев вполне могли принять за немецкую разведку.

– Пошли!

Далеко не все окруженцы обладали навыками бесшумного передвижения по то и дело чавкающей грязи. Шумновато получалось. Вова шел третьим с конца, перед ним Санька, за ним – Белокопыто, сержант замыкающим. Темное, шевелящееся пятно впереди – единственный ориентир.

– Ложись, – прошелестело по колонне.

Три Процента передал команду идущим позади и опустился на мокрую, пожухлую траву. Теперь пришлось ориентироваться только на сопение ползущего впереди Белокопыто. Вскоре под руками появилась вода, начали попадаться кочки. Счет времени был потерян, казалось, что Вова ползет так уже часа два как минимум. Все мысли и желания исчезли, в голове стучало только одно: доползти, доползти, доползти…

Пш-ш-ш-ш! Лопухов замер, сердце, испуганно ухнув, провалилось куда-то в живот и там бухало, как паровой молот. Свет от ракеты проникал даже сквозь закрытые веки. Казалось, что она предательски освещает низинку целую вечность и уже никогда не погаснет. Погасла. Опять вокруг сомкнулась тьма безлунной ночи. Невольно сжавшийся в ожидании очереди из МГ Вова немного расслабился, но, помня о предупреждении, двинуться вперед не рискнул.

– Ты чего тут развалился?

Волочивший за собой длинную винтовку Санька едва не ткнулся в подошвы лопуховских сапог.

– Давай быстрее, пока не отстали.

Вова засопел и наддал, стараясь догнать уползших вперед. Тр-р-р-р! Три Процента в ужасе ткнулся лицом в мокрую, холодную кочку, ожидая пули в спину и проклиная горб сидора на спине. Не иначе он и выдал! Но отстучавший короткую очередь немецкий пулемет продолжением не огорчил. Видимо, пулеметчику что-то почудилось в другом месте. Или скучно ему, гаду, стало, развлечься решил, сволочь!

На этот раз Вова двинулся вперед без Санькиного напоминания, хотя ползущего впереди уже потерял. Он просто полз вперед, надеясь, что мимо своих позиций не промахнется. Есть ли кто сзади тоже непонятно. Пш-ш-ш-ш! Что за?!. Опять мерзкая трава холодит лоб, а левая рука провалилась в ледяную воду. И пошевелиться нельзя. К тому времени, когда ракета погасла, рука окончательно онемела. Вова рискнул вытащить ее из воды и пошевелил пальцами, разгоняя кровь. Тут его опять догнал Санька.

– Где Белокопыто?

– А хрен его знает. Где-то впереди.

– Лопух ты, Лопухов. Куда теперь?

– Вперед, – решил подоспевший Акимов. – Большую часть уже проползли, пулемет откуда-то сзади бьет.

Вове казалось, что они положенное расстояние проползли уже несколько раз, причем туда и обратно. Однако пришлось ползти дальше. Они пропустили еще одну ракету и пару очередей, когда впереди и правее забухали винтовки. Немцы тоже не остались безучастными – торопливо закинули в небо несколько осветительных ракет, перечеркнули нейтралку пунктирами пулеметных трассеров и даже кинули несколько мин. Но до их позиций было уже далековато, и палили немцы больше для самоуспокоения.

– Похоже, наши нарвались, – предположил Санька.

– Стихло, – отметил Вова, – может, разобрались?

– Доползем – увидим, – подвел итог дискуссии сержант.

Метров через двести их окликнули:

– Стой, кто идет!

– Свои, – откликнулся Вова.

Видимо, действительно, уже разобрались и часовые были предупреждены о том, что часть окруженцев еще ползает по нейтралке. Их встретил до боли знакомый пулемет с раструбом пламегасителя и плоским блином сверху. При нем два мужика и спешно прибывшее начальство в лице взводного лейтенанта. Вова, привалившись к стенке траншеи, блаженно улыбался. Свои, наконец-то дошли. Можно будет хоть немного согреться и обсушиться. И пожрать.

В фильтрационном лагере задержались надолго, народу, вышедшего из окружения, набралась не одна тысяча, а проверяющие не сильно торопились. Действительно, кого они будут проверять, когда все окруженцы закончатся? Вот и не спешили. Лагерь был разделен на две неравные части: в одной, большей, находились те, кто еще проходил проверку, в меньшей – уже прошедшие, их отправляли в запасные полки и действующую армию. Жили все в больших землянках человек на пятьдесят-семьдесят. Предшественники уже успели соорудить из подручных материалов печки-буржуйки, но дров было мало.

Вообще-то, для немецких агентов здесь полное раздолье – тысячи людей, друг друга мало кто знает. У красноармейцев и младших командиров из документов в лучшем случае комсомольские билеты. У некоторых были еще какие-то справки без фотографий, а у подавляющего большинства – ничего, как и у Вовы. Затесаться и затеряться в этой толпе ничего не стоило, но что-то не пользовалось это место популярностью у вражеских шпионов. Наверно, по причине грязи, холода и паршивой кормежки. И вшей. Вшивость была поголовная, в таких условиях, когда все спали на самодельных нарах, не подцепить эту заразу было невозможно. Пока находишься на улице, где температура частенько уже опускалась ниже нуля, паразиты ведут себя тихо, но стоило пригреться в землянке, как…

– Долго нас здесь мариновать еще будут?

Вопрос Саньки остался без ответа, сколько здесь еще припухать, никто не знал. Белокопыто тоже был здесь, вышел с основной группой. А ветерану финской не повезло – нарвался на пулю от своих же. Еще один был ранен и отправлен в госпиталь, остальные тоже были где-то в этом лагере.

Их очередь пришла через неделю. За себя Вова не особенно волновался. «Красноармеец Лопухов. Дивизия, полк, батальон, рота». По поводу анкетных данных врать не стал, так как немцы до его родного города уже добрались, и запросы туда слать бесполезно. Только дату рождения он соответствующим образом сдвинул. «В окружении? Да, был. Как попал? Выполняя приказ командования по прикрытию фланга позиций батальона. В плену? Нет, ни секунды. Все время был в составе подразделения, вышел с оружием в руках. Свидетели? Да сколько угодно! Вон, на соседних нарах парятся». Еще пару раз его расспрашивали о красноармейцах, с которыми выходил, искали нестыковки, пытались ловить на мелочах, но Лопухов твердо стоял на своем и его оставили в покое еще дней на десять. Отоспаться мешали проклятые вши, и жрать постоянно хотелось.

В один из дней, на утреннем построении зачитали список фамилий, куда попала и компания младшего сержанта Акимова. Проверка была окончена, видимо, пришли ответы из дивизии или запасного полка, и их перевели в другую часть лагеря… Там задержались недолго и уже через четыре дня набившихся в теплушку прошедших проверку пыхтящий паровоз, постукивая на стыках, повез в направлении Первопрестольной. Вова возвращался туда, откуда все началось, только возвращение это его не радовало.

Баня. Баня это место, где можно приятно провести время в компании таких же реальных пацанов. Водки попить, пивком отполировать. Под это дело и о делах можно перетереть, вопросы порешать, непонятки разрулить. И уж когда все деловые разговоры закончены, а нужный градус, когда все женщины кажутся прекрасными феями, достигнут, можно кивнуть банному халдею, что досуг джентльменов пора скрасить общением с противоположным полом. Что? Помыться? Естественно, после этого дела можно и помыться, но ходить в баню ради банального процесса мытья? Для этого дома ванная есть. Или душ.

Только сейчас Три Процента смог оценить, что значит возможность просто смыть с себя многонедельную грязь. И горячая вода! Сколько душе угодно, стоить только повернуть кран и из него течет горячая вода. Течет, пока ее не закроешь. Вова вывернул на себя шайку, смывая с себя серое вонючее мыло.

– Фр-р-р. Ух, хорошо!

Только народа многовато. В заполненном паром помещении моечной полсотни, больше просто не влезло, голых мужиков занимались гигиеническими процедурами. Выстояв очередь к кранам, Лопухов наполнил шайку еще раз, отошел в сторону, не спеша, с удовольствием, вылил воду себе на лысину. Перед помывкой всех постригли наголо – борьба со вшивостью.

Решив отдышаться, плюхнулся на деревянную лавку, привалился спиной к теплой стене. Впервые за долгое время он, наконец, согрелся, ему не досаждали вши, и фронт был далеко. Еще бы унять точившего живот червячка и было совсем хорошо. Нет, еще бы пивка холодного и бутербродик с икоркой, можно даже с красной. А еще лучше водочки, ледяной, граммов сто. Или сто пятьдесят. В голове приятно зашумело, как будто Три Процента действительно остограммился. И девочек вызвать. «Нужные номера должны быть забиты в мобиле», – вспомнил Вова. Он протянул руку к телефону, но нащупал только чью-то волосатую ляжку.

– Лопухов, ты чего меня как девку щупаешь?

Три Процента торопливо отдернул руку от ноги присевшего рядом младшего сержанта Акимова. М-да, до появления мобильной связи в этой местности должно пройти еще лет шестьдесят, а сама мобила осталась у сволочной старухи, устроившей ему это бесплатное приключение. Жрицы свободной любви появятся намного раньше, но тоже не завтра, да и с баблом напряженка. Поэтому пока придется обходиться без женщин, своими, так сказать, силами, не подумайте плохого.

– Я это… Шайку ищу, – выкрутился Вова.

– Слева от тебя шайка, – подсказал сержант, – а вообще, закругляться пора. Обмундирование уже должно прожариться, а желающих помыться еще много.

Бросив уже не нужную шайку, он выбрался в раздевалку, встретившую его бодрящим холодком. На улице уже приличный минус, а в щелястые окна сквозило. Торопливо натянули на свои торопливо обтертые торсы и члены толстое, зимнее белье. Чистое, пусть и неновое. Главное – без всякой посторонней живности. Даже портянки дали такие же чистые и толстые. Акимов оказался прав – вскоре принесли еще горячее, противно воняющее какой-то химией обмундирование. Еще до того, как подвалила основная толпа, он успел разыскать в этих кучах свои вещи.

– Р-рявняйсь! Сми-ирна!

Заранее ненавидимый старшина из постоянного состава пересчитал вверенное ему подразделение по головам. Все были в полном комплекте.

– Напра-во! Шаго-ом марш!

Путь куцей колонны лежал в Красные казармы.

Красные казармы. Это название есть практически в любом городе, где в конце девятнадцатого – начале двадцатого века квартировали полки царской армии. Именно так тогда и строили – из красного кирпича. Вова помнил уже основательно прогретую июньским солнцем, забитую людьми и машинами, Москву с основательно отравленной выхлопными газами атмосферой. Город сорок первого года встретил возвращение блудного деляги неубранным снегом, редкими прохожими, по большей части в серо-черной одежде и серых шинелях. Еще более редкими автомобилями и запахом дыма из печных труб. Как в деревне.

– Р-ряз, р-ряз, р-ряз, два, три, – напомнил о своем существовании старшина, чтоб ему пусто было, – шире шаг! Р-ряз, р-ряз, р-ряз, два, три.

По прибытии в расположении полка всех ожидала приятная неожиданность – выдали, наконец, зимние шапки, рукавицы, ватные штаны и валенки. Затем Три Процента окончательно превратился в красноармейца Лопухова, получив свой первый настоящий документ – красноармейскую книжку, правда, пока без фотографии, куда ему и вписали все выданное имущество. А вот ужин разочаровал – синюшная перловка на воде с небольшим количеством соли, да и та в весьма скромном объеме. Более опытные товарищи, проведшие здесь не одну неделю, объяснили, что все это называется «третья тыловая норма». Ноги не протянешь, но доходягой стать можно. «Выходи, строиться», традиционная вечерняя поверка, и Вова забылся, наконец, тяжелым усталостным сном.

Утром всех выгнали на зарядку. Отвыкшие от подобных процедур окруженцы поворчали, но деваться было некуда. Потом скудный завтрак и занятия. Все эти «стебель, гребень, рукоятка» быстро надоели, он считал себя вполне опытным и закаленным бойцом, которому дальнейшее пребывание на фронте уже ни к чему. Вова поводил жалом в надежде отыскать теплое местечко в этом самом полку, но неделю спустя его надежды были разрушены самым варварским способом.

– Лопатин!

– Я!

– Лопухов!

– Я!

– Лоскутов…

Все названные должны были выйти из строя. Потом последовало:

– Напра-во! Шаго-ом, марш!

И вот ты в ряду серых спин скрипишь по свежему морозцу в направлении будущего заката. Перед тобой покачивается серо-зеленый сидор идущего впереди. Ни одной знакомой морды вокруг. Куда? Зачем? Непонятно. А все это называется маршевым батальоном, следующим на фронт, который подошел уже настолько близко, что даже транспорт не понадобился. Серая змея колонны, растянувшаяся почти на полкилометра, покидала ставшую такой негостеприимной столицу.

Часа через три, когда на привале Вова развязал завязки своей ушанки, его органы слуха уловили негромкий, но весьма отчетливый гул.

– Это что, канонада?

«Канонада, канонада», – обеспокоенно прошелестело по расположившемуся вдоль обочины батальону. Панического страха, как в первый раз, уже не было. Был тупой фатализм, с глубоко теплившейся надеждой на благополучный исход. Честно говоря, Три Процента даже испытал некоторое облегчение, по крайней мере, накормят прилично и сто граммов нальют, хотя бы и перед смертью.

– Станови-ись!

Вова со скрипом вытащил свою задницу из мягкого сугроба, и тут.

– Акимов, сержант!

Расталкивая выходящих на дорогу маршевиков, Три Процента решительно пробивался в голову колонны.

– Лопухов?! И ты здесь?

Вова утвердился рядом с сержантом. Хоть какой-то островок стабильности в бушующем вокруг море военных невзгод.

– Я, товарищ, сержант, я. А еще кто-нибудь из наших есть?

– Р-разговорчики! – прервал их диалог какой-то лейтенант.

Акимов только отрицательно покачал головой.

– Р-равняйсь!

Поволновавшись некоторое время, строй маршевого батальона принял более или менее приемлемые для начальственного глаза очертания.

– С-смирно! Шаго-ом марш!

К месту назначения добрались поздним вечером, когда уже давно стемнело. Однако ночь была лунная, да и снег создавал светлый фон, поэтому полной темноты не было. На ночь всех загнали в какие-то холодные, неотапливаемые бараки. Большая часть окон заколочена, так что не дуло. Зато утром прибыли полевые кухни и всем выдали по вполне приличной порции каши, даже с маслом. А потом началось…

– Получи, распишись.

Вова взял в руки явно бэушную трехлинейку с глубокой царапиной на прикладе, не иначе осколком зацепило. Распихал по подсумкам блестящие патроны в обоймах. Гранат не дали, туманно пообещали «там получите». Из чего следовало, что путь еще не закончен. Батальон построили на небольшой площадке перед бараками. Напротив стояла группа в белых командирских полушубках и комсоставских шинелях. Командиры тут же начали растаскивать батальон, сбивая отобранных в отдельные группы.

– Минометчики есть?

Кто-то откликнулся.

– Саперы?

Да ну его на хрен.

– Водители?

Эти нашлись.

– В разведчики никто не хочет?

Нема дурных.

Тех, кто остались, примерно человек двести разделили на три приблизительно равные группы, которые отправили дальше. Шли в сопровождении лихого на вид капитана. Шли недолго, меньше часа, а канонада становилась все слышнее, уже можно было различить отдельные разрывы.

Опять построение, на этот раз «покупатели» выглядели не так нарядно, да и в званиях были поменьше. А в остальном…

– Пулеметчики?

Есть такие.

– В расчет пэтээр есть добровольцы?

Все промолчали, лейтенант отобрал «добровольцев» сам. В повара, каптерщики, писари, хотя бы связисты никто почему-то пойти не предлагал. Вова пристроился за Акимовым и про себя молился, чтобы тот не вздумал сунуться куда-нибудь станок пулеметный таскать или проволоку колючую под немецким огнем резать, с него станется. Пронесло. Осталось человек двадцать. Капитан отсчитал шесть человек, их тут же забрали. Капитан отсчитал еще шестерых, в их число попали и Акимов с притаившимся за ним Вовой, подозвал пацана в потертой шинели с двумя треугольниками в петлицах.

– Забирай, эти твои.

Дальше шли по узкой тропинке, петлявшей между заснеженных деревьев.

– Здесь пригнитесь, – предупредил идущий впереди местный сержант.

Опасное место пересекли ускоренной перебежкой, согнувшись пополам. Тропинка перешла в мелкий, Вове по пояс, ход сообщения, постепенно углубилась и вывела в траншею, выкопанную на опушке.

– Метров двести, будет речка, – пояснил местный, – за речкой немцы.

Пришли, дальше некуда. Навстречу попался красноармеец в ватнике и с ППШ.

– Привел?

– Привел.

– Сколько?

– Шестерых дали.

Вот так, вместе с Акимовым, Лопухова определили во вторую роту второго батальона. Командовал ротой младший лейтенант Грановский из призванных с гражданки. Вместе с пополнением число активных штыков в роте увеличилось до трех десятков. Плюс один «дегтярев», плюс ППШ ротного. Еще, для усиления, роте был придан станковый «максим» с тремя пулеметчиками, вместо положенных пяти. Расчет «максима» в состав роты не входил, у пулеметчиков свое начальство. Появлению еще одного сержанта, даже младшего, ротный обрадовался – наконец-то роту можно было разделить на два взвода, поставив по сержанту во главе каждого.

– А ты опять на повышение пошел, Акимыч, – подколол новоиспеченного взводного Вова.

Повышение было весьма условным, так как в прежней дивизии изначально в отделении Акимова народа было столько же, что и в нынешнем взводе. Да и пулемет остался во взводе старослужащего сержанта.

– Это временно, – философски отнесся к неожиданному повышению сам Акимов. – Вот пришлют следующее пополнение, лейтенантов из училища дадут, я опять отделенным командиром стану.

– Ну-ну.

В скорое прибытие нового пополнения Лопухов верил слабо.

Наступление. Это слово заставит содрогнуться душу любого солдата. С одной стороны, мы идем вперед, бьем врага, освобождаем родную землю. Трофеи опять же, ехидно подсказала Вовина жаба, и наркомовские сто грамм не только на списочный состав, но и на выбывших. С другой стороны, очень не хочется в число этих выбывших попасть. Только обосновались, прижились, и на тебе – наступление. Лопухову до дрожи в коленках не хотелось покидать промерзшую, заснеженную траншею, ставшую вдруг такой уютной и родной.

Сначала загрохотало у соседей справа, потом слева. Около часа спустя пришла и их очередь. Наша артиллерия выпустила по противоположному берегу полсотни снарядов. С шипением ушли в небо две зеленые ракеты. Ротный выбрался на бруствер.

– Пошли…

То ли подчиненных парой оборотов подбодрил, то ли себя самого. Вова выбрался из траншеи одним из последних. Правый берег испятнали черные язвы воронок. Рассмотреть немецкие позиции не удалось. Попали артиллеристы или на ветер снаряды пустили – непонятно. Снегу по колено, за спиной сидор болтается, справа и слева сопят, матерятся, какая уж тут атака? Просто вперед идти, и то проблема. Но все идут. В серых шинелях, в черных ватниках на белом снегу. Маскхалаты в роте были, но их никто не надел. Почему? Причину объяснил один из ротных старожилов.

– Две недели назад в атаку ходили. У командиров маскхалаты были, а мы так – в шинельках. Немцы быстро разобрались и тех, кто в белом повыбили. А кто в шинелях был по большей части уцелели.

Сто метров, двести, уже виден обрывистый берег речки, немцы молчали. Речка-переплюйка, лед уже прочный, преодолели одним махом. Под берегом можно укрыться, но надо идти дальше. Немцы молчат. Снова снег, вязнущие в снегу ноги, черепаший темп. Дошли до первых воронок, начали их обходить. Немцы молчат. И тут Вова оказался на краю заснеженной ямы. Стоп, какая яма? Это же окоп!

Только три разрыва можно было считать близким накрытием, остальные пришлись на поле перед ним. Отсюда хорошо были видны цепочки следов, тянущиеся с левого берега. Стоял бы тут хоть один пулемет… Но, к счастью всего батальона, немцы отсюда ушли. Наиболее шустрые успели пошарить по немецким позициям, нашли блиндаж.

Судя по всему, немцы ушли отсюда еще ночью. Ушли не торопясь, оставили только красивые консервные банки, пустые, содержимое сожрали сами, пластмассовые пеналы с подозрительным порошком и несколько красочных журналов. Ну хоть бы журналы были с голыми бабами! Вместо прекрасных немок со страниц этой полиграфии лыбились чистокровные белокурые арийцы в разнообразных мундирах. Видимо, иллюстрировали статьи о том, как хорошо быть немецким солдатом. А еще лучше быть немецким офицером. Потом пришел ротный и выгнал всех из блиндажа и траншеи.

В паре сотен метров за немецкими позициями проходила дорога. Узкая, но вполне прилично расчищенная. Сверились с единственной имеющейся картой, и батальон, свернувшись в куцую колонну, двинулся по петляющей между деревьями дороге куда-то на северозапад. Вел колонну командир первой роты, никого из батальонного начальства не наблюдалось. Вове всучили тяжелый короб с двухсотпятидесятипатронной лентой к «максиму». Пришлось тащить. Все что-нибудь тащили.

После полудня вышли к деревеньке. Сначала в деревню вошла разведка из первой роты. Минут десять спустя на окраине появился один из красноармейцев, приглашающе махнул рукой, и колонна втянулась на деревенскую улицу. Деревня оказалась пустой. Ни людей, ни животных, даже кошки и собаки пропали.

– Привал, – объявил ротный.

Все моментально разбежались по домам, надеясь, что в помещении будет хоть немного теплее. Пошарив по кладовкам и подполу, быстро убедились, что продовольствия в домах нет. Или хозяева все унесли с собой, либо очень хорошо спрятано. Где-то через час в деревню въехали сани, красиво украшенные резьбой. В батальоне таких точно не было, значит, пожаловал кто-то из полкового начальства. Прибывший командир накрутил ротных, те сержантов, сержанты…

– Выходи строиться!

Ну и по матушке, чтобы шевелились быстрее, так как покидать уже пригретые местечки никто не спешил.

Два дня батальон преследовал фрицев, практически не встречая сопротивления, и потерял всего двоих ранеными в небольшой перестрелке. Вова ни одного фрица так и не увидел. К исходу второго дня прошли полностью сожженную деревню. Только обугленные печи чернели по обе стороны дороги. И никого из людей, только несколько вездесущих ворон. Дело шло к тому, что ночевать придется в лесу, но тут вмешалась судьба в лице передового дозора. Оттуда прибежал красноармеец и доложил:

– Немцы впереди!

– Много?

– Не. Там две небольшие высотки у дороги, на них и сидят. Ночью, видать, уйдут.

В батальон отправили связного, и бойцы занялись заготовкой еловых лап, на которых планировали провести ночь. Связной вернулся неожиданно быстро.

– Приказано утром атаковать и взять высотки. Об исполнении доложить не позднее десяти часов.

Остальные ротные восприняли приказ спокойно, а Грановский засуетился.

– Ночью надо атаковать. Если ночью фрицы не уйдут, то днем без артподготовки народу много положим. А так есть шанс застать их врасплох.

Товарищи командиры коллегу не поддержали, и он решил действовать на собственный страх и риск.

– Подъем!

Недовольные красноармейцы поднимались со своих лежанок, разминая затекшие ноги. Известие о ночной атаке энтузиазма ни у кого не вызвало, но все согласились, что лучше ночью, чем днем по чистому полю и по колено в снегу.

Где-то через километр рота вышла на опушку леса. Никак не удавалось разглядеть, где эти чертовы высотки находятся, но тут помогли сами фрицы. Пш-ш-ш-ш, ушла в небо осветительная ракета. Одна есть. Пш-ш-ш-ш, обозначили себя немцы на второй. Видимо, таким образом демонстрировали, что не спят.

– Атакуем ближнюю, – решил ротный. – У кого маскхалаты есть – надеть, у кого нет – остаются на исходной. Фрицев там немного, справимся.

Десяток человек, вместе с ротным, поползло вперед. Порадовавшись, что маскхалат ему не достался, Вова со своим коробом пристроился к пулеметчикам. Тупорылый хобот станкача смотрел в темноту зимней ночи. Пш-ш-ш-ш. Все замерли. Заметили или нет? Пш-ш-ш-ш со второй высотки и опять тишина, пронесло.

Стрельба вспыхнула внезапно. Бухнула винтовка, зачастил ППШ ротного, бабахнули гранатные разрывы.

– Вперед!

Оставшиеся рванули к высотке, повинуясь команде Акимова. Три Процента подождал, пока пулеметчики разберут свой агрегат, и дальше пошел вместе с ними. На атакованной высотке между тем все затихло, зато пулемет с другой бил не переставая, ракеты взлетали одна за другой. Чтобы не попасть случайно под огонь, Акимов взял левее, укрывшись за уже взятой высотой. Когда они добрались до немецкой траншеи, здесь уже вовсю хозяйничали захватившие ее бойцы, все трофеи достались им.

Похоже, немцы уходить никуда не собирались. Кроме траншеи здесь имелся еще и наспех построенный, но вполне приличный блиндаж и пулеметное гнездо с укрепленным бревнами бруствером. Немцев здесь оказалось семеро, Вова даже удивился, как это они всемером ухитрились проделать такой объем земляных работ. И все они бессовестно дрыхли, выставив только одного наблюдателя, утомились за день. Приближение красноармейцев наблюдатель проспал, но в последний момент все-таки успел выстрелить, убив одного из атакующих, но тут же был срезан очередью ротного. Остальные фрицы спросонья ломанулись в траншею, где их и закидали гранатами, никто не ушел.

Трупы выкинули из траншеи и набились в нее сами, ждали немецкой контратаки, но ее так и не последовало, даже интенсивность стрельбы стала спадать. К полуночи немцы на своей высотке угомонились, и ротный разрешил всем отдыхать. Вова вместе со всеми ломанулся отогреться в немецкий блиндаж, но был остановлен Грановским.

– Лопухов, останься наблюдателем. Через час растолкаешь кого-нибудь, тебя сменят.

– Есть, – буркнул Вова и поплелся на пост.

С одной стороны, не хочется торчать на ветру и морозе, когда все будут дрыхнуть в блиндаже. С другой, лучше сразу отмаяться свой час, чем выползать наружу посреди ночи, тем более что теснота в блиндаже страшенная – друг на друге небось лежат. Решив, что положительных моментов все-таки больше, чем отрицательных, Три Процента выбрал место для наблюдения, положил на бруствер винтовку и приготовился ждать положенный час. Немцы рыли свои окопы без расчета на то, что оборону в них придется держать красноармейцам. Поэтому обзор на запад и северо-запад был ограничен. Однако дареному окопу в бруствер не смотрят, Вова затаился и навострил уши.

Ему вдруг показалось, что грунт под ним движется. Вверх-вниз, вверх-вниз. Что за черт? В мистику он не верил и решил разобраться в природной аномалии. Опустившись на колени, Лопухов начал ощупывать дно окопа. Нет, не показалось, Вова стоял на раненом фрице, буквально затоптанном в снег. Восьмой, стало быть. Немец дышал, вот и показалось, что грунт колышется. Немец – это ранец, а ранец – это такое место, в котором можно найти много интересного. Поиски результата не принесли, ни ранца, ни оружия рядом не было, видимо, его уже успели обобрать. Разочаровавшись в находке, Лопухов стянул с бруствера винтовку, передернул затвор, направил ствол туда, где, по его мнению, у немца была грудь, и нажал на спуск. Последствия необдуманного поступка проявились через несколько секунд.

– К бою!

Первым из блиндажа выскочил младший лейтенант Грановский со своим ППШ, за ним повалили остальные, щелкая затворами винтовок. Разобравшись, что произошло, лейтенант от души приложил Вову матом.

– Да чтобы не мучился, – пытался оправдаться Лопухов.

– Сердобольный ты мой, это делается тихо, штыком, чтобы не мешать отдыху своих боевых товарищей. Понял?

– Понял.

– А для лучшего усвоения, стоять будешь два часа.

– Есть два часа.

Часов все равно не было и время он будет определять, как говорится, на глаз.

Народ убрался обратно в блиндаж. Вова плюнул вслед лейтенанту «А кто штык от крови оттирать будет? Да и противно оно, штыком. А так бахнул, и все». Лопухов вспомнил мерзкий скрип выходящего из тела штыка и поежился. Странно, еще три месяца назад Вова шарахался от трупов как от чумы, а сейчас стоит буквально на покойнике, и ничего, нормально стоит, даже мурашки по спине не бегают, привык, однако. И стоять ему так еще целых два часа. Три Процента в сердцах обозвал Грановского пархатым жидом, добавил вслед еще пару матерных эпитетов и малость успокоился. Правда, в национальности ротного он не был уверен, но кто еще может выставить красноармейца Лопухова на лишний час, да еще при таком морозе? Только настоящий жид.

Минут через десять Вове надоело пялиться в темноту. Да и подмерз он уже основательно, поэтому решил прогуляться по траншее. Снег скрипел под ногами. Двадцать шагов туда, двадцать… Тьфу ты! Накидали тут всякой хрени! Хрусь, хрусь. Тишина, хорошо, еще бы мороз чуть поменьше. Вова вернулся на место. А чего, действительно, немцы притихли? Вова вдруг понял, что уже несколько минут со стороны немцев не прозвучало ни одного выстрела, ни одной ракеты не повисло над нейтралкой. Ему почудилось, что решившие отбить свою траншею фрицы сейчас ползут в снегу, подбираются ближе, чтобы одним броском достигнуть окопа и. Три Процента высунулся их траншеи, до рези в глазах вглядываясь в темноту. Однако рассмотреть что-либо не удавалось. Тут уж скорее уши помогут. На таком морозе по снегу бесшумно не подобраться. Лопухов напряг слух. Нет ничего.

Постояв так пару минут, Вова решил, что подкрадывающиеся к траншее фрицы являются плодом его воображения, и спустился обратно. Стоп! Вроде справа было какое-то движение, краем глаза успел заметить! «А если почудилось? Лейтенант опять орать будет». Пока эти мысли мелькали в Вовиной голове, руки делали свое дело. Сдвоенный щелчок затвора в морозном воздухе был слышен далеко и послужил спусковым крючком последовавших событий.

Снег взметнулся в трех десятках метров от траншеи. Бах! Вспышка выстрела ослепила, результатов выстрела не было видно, но Вова почему-то не сомневался, что попал. Бах! Вроде там какое-то движение было. Бах! Это уже просто «в ту степь». Кланц-кланц, щелк. Перемать! Четвертый патрон на раненого фрица потратил! Лопухов присел. Вовремя! Из темноты загремели ответные выстрелы, пуля щелкнула по промерзшему брустверу. Вова рвал клапан подсумка, но рука в рукавице соскальзывала. Тогда он схватил рукавицу зубами, вырвал правую руку на мороз, добрался, наконец, до и обоймы, начал запихивать ее в ствольную коробку. Рука тряслась, и обойма никак не хотела попадать в пазы.

Что-то стукнуло в заднюю стенку траншеи и упало прямо перед Лопуховым. Колотушка! Вова замер, не в силах двинутся, но тут кто-то подхватил гранату и выбросил ее из окопа. Акимов! Граната бахнула уже за бруствером. Вова продолжил запихивать обойму, и она, наконец, встала куда надо. Стрельба наверху разгоралась. Вова загнал в ствол патрон, но тут над окопом возник немец в белом маскхалате. Ствол маузера нацелился на Лопухова. Вова начал вскидывать свою винтовку, хотя понимал, что катастрофически не успевает. Секунды растянулись, время стало вязким. Вова ждал, долго ждал вспышки выстрела, а ее все не было и не было. Не было и не было. И не было.

Немец вдруг начал валиться назад, и только тогда по ушам ударила автоматная очередь. ППШ лейтенанта прогрохотал буквально над Вовиной головой. Звук окружающей действительности оказался сильно приглушенным. Лопухов начал приподниматься, но кто-то, оттолкнув его, рванул вперед по траншее, выскочившие из блиндажа красноармейцы занимали оборону. Застучали винтовки, бахнули гранаты, рыкнул «дегтярев». Вова, наконец, выглянул из траншеи, но самые храбрые фрицы уже закончились, а оставшиеся успели слинять в темноту. Вслед им рота выпустила под сотню пуль, но вряд ли в кого-то удалось попасть.

Убедившись, что попытка отбить утраченную позицию внезапной контратакой провалилась, фрицы довольно быстро успокоились. В наступившей тишине морозной ночи было отчетливо слышно, как стонет где-то внизу раненый фриц. Вове казалось, что это именно тот фриц, которого он подстрелил первым же выстрелом. И стонал он так жалобно, что даже нервы советских пехотинцев сорок первого года не выдержали.

– Может, пойти, добить?

– Отставить, – вмешался ротный.

– Так сил нет, всю ночь это слушать!

– Не боись, на таком морозе долго не протянет.

И тут ротный обратил внимание на Вову.

– Молодец, Лопухов, не проспал. Не ожидал я, что они ночью рискнут сунуться. От лица командования объявляю благодарность!

Сосед кулаком пихнул Три Процента в бок, и тот, наконец, догадался ответить.

– Служу трудовому народу!

– Отдыхай, – милостиво разрешил лейтенант.

Потом он назначил наблюдателями сразу двух неудачников, и все опять убрались в блиндаж, заботливо построенный для них покойными фрицами.

Утром выяснилось – ночью немцы очистили и вторую высотку, посчитав, что удерживать ее после потери первой бессмысленно. Доклад о выполнении поставленной задачи досрочно ушел наверх. Туда же отправились и захваченные трофеи в виде оружия, естественно. Консервы и бытовые мелочи мгновенно разошлись между пехотинцами.

Утром, после завтрака, батальон двинулся дальше. К полудню вышли к крупному населенному пункту. Сунулись вперед и откатились, потеряв несколько человек. Стало ясно – с ходу не взять. Пришлось дожидаться подхода полковой батареи, а первую роту отправили в обход. Артподготовка длилась минут пять, потом…

– Вперед, в атаку!

Немцы позволили отойти от края леса метров сто и открыли огонь. Наша цепь рухнула как подрубленная.

– Ротного убили!

На этот резанувший уши крик Вова отреагировал не сразу – когда лежишь в сугробе, а единственным ненадежным прикрытием от летящих в тебя пуль является слой колючего снега, мысли заняты собственной шкурой, а не судьбой какого-то мамлея. Почуяв, что пули пошли куда-то левее, Лопухов рискнул приподнять голову и оглянуться. Грановский лежал буквально в двух шагах, видимо, перебегал на левый фланг, пытаясь увидеть, откуда ведется огонь.

Какого черта?! Мысленно Три Процента остался рыть носом снег там же, где и лежал, а ноги уже несли его к лейтенанту. Вову опередил Акимов, упал рядом с ротным, попытался найти пульс.

– Да живой, – плюхнулся возле них Вова, – вон пар идет.

– Куда его?

Лопухов перевернул лейтенанта.

– В бок. Кровищи-то.

На белом маскхалате расплывалось большое алое пятно. Выходного отверстия не было, значит, пуля осталась внутри.

– Перевяжи, – сержант протянул индпакет, – и тащи обратно к дороге, там санитар с волокушей должен обретаться.

Акимов стянул с шеи Грановского ремень ППШ, вытащил из подсумка увесистый черный кругляш диска. Все правильно, автомат должен остаться в роте, а лейтенанту на приемном пункте и нагана хватит. Вова приложил к ране ватный тампон и начал бинтовать прямо поверх маскхалата, рассудив, что снимать надетые на лейтенанте одежки на таком морозе не стоит. Бинт быстро закончился и, с грехом пополам закрепив его, Лопухов приступил к транспортировке.

Сначала он хотел тащить ротного волоком, но немецкий пулеметчик подкорректировал его планы – заметив возню, перенес огонь на Вову. Вокруг противно зацвиркали пули. Пришлось подлезть под Грановского и тащить его на себе. Сильно мешала волочащаяся по снегу винтовка, но бросить ее Лопухов не рискнул, поди, найди потом в снегу. Достигнув кустарника на опушке, Вова решил, что пулемет сюда уже не достанет, и рискнул привстать. Только пулеметчики с «максимом» вели дуэль с немецким МГ, остальные красноармейцы исчезли из виду. Оттянулись к лесу и пошли в обход немецкой позиции, решил Три Процента.

Винтовку Вова повесил на спину, чтобы не мешала, и обе руки были свободными. Подхватив лейтенанта под руки, потащил его к дороге, двигаясь спиной вперед. Так дело пошло быстрее. Не оглядываясь, заорал во все горло:

– Санитар! Санитар! Кхе, кхе… Санитар, твою мать!

– Иду я, иду, – донеслось со спины.

Вова опустил Грановского, квалифицированная медицинская помощь была уже близка. Он выпрямился, разминая мышцы спины, хотел оглянуться, но что-то сильно ударило его в грудь. Вова еще успел удивиться – внезапно качнулось в глазах низкое серое небо, и сознание его померкло.

Глава 5

Завтрак был. Это Вова помнил точно. Вроде перловка еще попахивала чем-то мясным, но само мясо на зубах так и не отметилось. Правда перловки было до обидного мало, но зато она была горячей. Ерунда все это, главное – завтрак все-таки был! И никуда не надо было идти, и Акимов над ухом не нудел, и ротный не орал. Лежи себе и лежи. Красота! Правда дырка в груди продолжала болеть, неудачно попал-таки сучий фриц. Или наоборот удачно? Еще бы правее и.

«А вообще, слово „попал“ имеет положительный или отрицательный смысл? Или вообще нейтральный?» – задумался Вова. В фрица из винтовки попал – хорошо. На «баки» попал – плохо. Сначала этот лох попал на фуру, это – хорошо. Для Вовы. Потом Три Процента попал на ментов, и ему стало плохо. Дальше он попал сюда, и ему стало еще хуже. Потом он попал на фронт, потом в окружение, потом. С каждым разом становилось все хуже и хуже, хуже и хуже. «Надоело мне это плавное перетекание из одной жопы в другую», – подумал Лопухов. И тут до него дошло! Ну как может быть положительным слово, в котором первые четыре буквы всем обозначают известную часть тела?! И последняя буква «л» здесь ничего не меняет. А вот судьбу свою надо менять. Как? Есть время подумать. А пока он решил познакомиться с ближайшими соседями.

Палата была не очень большой, десятка на три коек. Проходы – еле протиснуться, ни о каких тумбочках для личных вещей и речи не шло. Все раненые с проникающими ранениями грудной клетки, большинство неподвижно лежащие. Слева от Вовы лежал артиллерист, получивший в спину осколок минометной мины, справа – сапер, представившийся Николаем. Сапер оказался настоящим кладезем информации о местных событиях. Уже через десять минут Вова знал, что Коля-сапер лежит здесь третий месяц, и что ранен он был случайным снарядом. Осколок перебил ребра, которые потом не совсем удачно срослись и с таким ранением дальнейшее нахождение в Красной армии ему уже не светит.

– Врачи сказали – комиссуют вчистую.

Этим обстоятельством он был чрезвычайно доволен и даже не скрывал этого. Вова тоже позавидовал ему – Коля-сапер точно доживет до победы. По коридору застучали чьи-то каблуки, и по палате прошло непонятное Вове шевеление.

– Чего это они?

– Обход начинается, – пояснил разговорчивый сосед.

– Ну и что?

– Сейчас увидишь, – подмигнул сапер.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина в белом халате. Нет, не женщина, а мечта попаданца после полугодового воздержания. Королева! Повелительница всех мужских, и не только сердец.

– Здравствуйте, товарищи раненые!

– Здравствуйте, Амалия Пална! – дружно откликнулись товарищи раненые.

Женщина вплыла в палату, раздвигая внезапно сгустившуюся атмосферу своим пышным бюстом. Белый халат она носила так, что он не висел мешком, а обтягивал и подчеркивал все ее достоинства. А там было что подчеркивать!

В военное время женщины сильно изменились. Они подурнели, осунулись, закутались в серые и черные одежды. Не все, конечно, но большинство. От голода, холода, лишений войны они уменьшились, ссохлись, потемнели. Даже молодые девушки стали казаться старушками. Другие, в основном те, кто имел неограниченный доступ к продовольствию, наоборот раздались, округлились, приобрели порой совсем уж необъятные размеры. Как ни странно, но именно они пользовались наибольшим успехом у мужской части тылового населения. Видимо, из-за доступа к продовольственным и другим материальным благам.

Амалия Павловна же относилась к третьему типу – холеных томных красавиц, сохранившихся с довоенных времен и не утративших своих достоинств благодаря высокому положению своих мужей. Или ухажеров, если мужья временно или постоянно отсутствовали. За все время своего пребывания здесь Вова был практически лишен возможности общения с женским полом, постоянно находясь в мужском коллективе, скованном рамками армейской дисциплины. В тыловых частях на одну женщину приходилась сотня-другая мужчин и простому красноармейцу они были просто недоступны. Женщины, подобные Амалии, были недоступны в квадрате, а тут вот она, совсем рядом, только руку протяни.

– Кто тут у нас новенький? – поинтересовалась врачиха, подходя к Вовиной кровати.

Вовин язык внезапно стал деревянным, и он смог только выдавить из себя:

– Я, Вова я, Лопухов.

– Лопухов? – улыбнулась женщина. – Как себя чувствуете, Лопухов?

– Грудь болит.

– Сейчас посмотрим.

Врач откинула одеяло, нежные розовые пальчики коснулись Вовиной груди, того как током ударило, в голове приятно зашумело.

– Для такого ранения картина очень даже хорошая. Рану вам обработали грамотно, пневмоторакса удалось избежать, нагноения вроде тоже нет. После обеда назначаю вам перевязку, там и посмотрим.

Амалия Павловна прикрыла Вову одеялом, нечаянно задев его плечо одним из своих выдающихся холмов. А запах! О, этот запах, прорывающийся сквозь вонючую больничную атмосферу! «Красная Москва», с примешанным к нему теплым женским запахом самой Амалии и еще какой-то медицины. И тут докторша повернулась к лежащему через узкий проход артиллеристу и наклонилась над ним. Вовина крыша, шурша, стремительно понеслась куда-то вниз. Она что-то спрашивала у раненого, но Лопухов этого уже не слышал. Роскошества ее тыльной части предстали перед Вовиным взглядом во всей красе, буквально нависли над ним.

Действие опережает мысль. Три Процента еще не осознал, что он делает, а его рука уже легла на роскошный зад докторши. И слегка его сжала. Зад был такой мягкий, такой… Шлеп!

– Уй-й-й-й!

В отличие от ягодицы, рука у Амалии Павловны оказалась весьма твердой. И сильной. Хорошо хоть по шаловливой руке получил Вова, а не по морде.

– Ты, что себе позволяешь?!

– Я… я… я…

На Вову напал ступор. Он и сам не мог понять, как осмелился на такое.

– П-простите меня, пожалуйста. Я больше не буду.

Гневно сведенные на переносице брови грозной красавицы слегка разгладились.

– Еще раз повторится…

Женщина отвернулась от Вовы и опять занялась артиллеристом. Три Процента постарался отключить слух, зрение, обоняние, прикинулся ветошью и лежал тихо-тихо, боясь повторно привлечь внимание докторши. Наконец, бесконечно длящийся обход завершился.

– До свидания, товарищи раненые!

– До свидания, Амалия Пална!

Гы-гы-гы, гы-гы, гы, давился смехом артиллерист, он лежал на животе, и ему было проще. Га, га-га, га-га-га – ржали остальные, кто лежал на спине.

– Ну, насмешил, – Коля-сапер аж прослезился, – она же зав отделением и твой лечащий врач, а муж у нее – начальник госпиталя. А ты ее, гы-гы-гы, за жопу, гы-гы-гы.

– Ты даешь, Лопух, – встрял артиллерист.

Упоминание собственной фамилии в таком контексте разозлило Вову.

– Сам козел, в жопу раненный!

Но это вызвало только новый приступ гогота.

Как ни странно, в этот момент товарищ военврач третьего ранга Амалия Павловна тоже думала о Вове. Восемь лет назад ее нынешний муж оставил прежнюю семью ради молоденькой выпускницы ленинградского мединститута. Скандал тогда был грандиозный, пришлось даже уехать в другой город. Постепенно жизнь наладилась, кадрами такой квалификации разбрасываться было не принято, и муж опять пошел вверх по служебной лестнице. А она всегда была при нем. Но время шло, Малечка превратилась в Амалию Павловну, набралась женской силы, а муж.

С началом войны стало совсем тоскливо. Мужа, как опытного администратора и еще более опытного хирурга, назначили начальником госпиталя, она стала заведующей отделением. А вокруг было столько мужчин, сильных, молодых, красивых, выздоравливающих… Но только некоторые из «шпалоносцев» и самые отчаянные лейтенанты рисковали проявить к ней, как к женщине, робкие знаки внимания. Ах, может, она и поддалась бы на их наивные уловки, но в переполненном госпитале просто невозможно было уединиться. И она не какая-то там шалава, чтобы впопыхах заниматься этим в какой-нибудь грязной кладовке. И скрыть отношения невозможно, через час будет знать весь госпиталь.

А тут еще этот отчаянный солдатик, совсем одурел без женской ласки, бедняга. И перепугался, видимо, не на шутку. А как трогательно он заикался и потом старался не попасть ей на глаза. Жалко мальчика. Хотя вроде и не такой мальчик, но все равно жалко. И даже где-то приятно, далеко не каждая женщина может произвести на мужчину такое впечатление, а она, Амалия, может. Конечно, с учетом текущего времени и обстоятельств, но все же, все же, все же, все же… Улыбнувшись, заведующая отделением постаралась сосредоточиться на своих служебных обязанностях. Но очень глубоко внутри нее разливалось приятное тепло.

Вове тоже было тепло, светло и почти не хотелось есть, кормили раненых даже лучше, чем на передовой, а главное регулярно, только водки не давали. К тому же лежишь себе целый день на настоящем белье, и никакие командиры и вши тебя не беспокоят. Но если бы красноармейца Лопухова спросили: что выбираешь, госпитальную палату или передовую траншею, он бы серьезно задумался. Невыносимо было слушать, как стонут по ночам тяжелораненые, иной раз всю ночь, едва забудешься, как полный невыносимой муки стон вырывает тебя из объятий пусть и тяжелого, но все-таки сна. Правда, смертность в палате была невысокой, на Вовиной памяти не больше пяти человек. То ли не имевшие шансов до госпиталя не доезжали, то ли причиной тому легкая рука лечившей их Амалии Павловны.

Было еще два неприятных момента: больно шевелиться и, если возникает желание, то нужно просить у медсестричек утку, а потом ждать пока ее принесут. Никаких санитаров в штате госпиталя не было, всю работу за них приходилось выполнять медсестрам. Сам процесс удовольствия не доставлял и женщин при этом присутствующих Лопухов стеснялся.

Вообще мелкие бытовые трудности, на которые совсем не обращал внимания там, здесь вызывали огромные неудобства. Вот скажите, чем в заснеженном лесу на двадцатиградусном морозе задницу подтереть, если вчерашняя дивизионка вчера же растащена на самокрутки до последнего клочка бумаги? И упаси тебя использовать для этой цели одну из центральных газет, особенно с портретом какого-нибудь товарища члена Политбюро! Исход может быть самым серьезным, вплоть до летального. Пожалуй, даже немецкие листовки с призывами сдаваться, в этом отношении были безопаснее, хотя до всех и каждого персонально доводили: найдут у кого такую листовку – трибунал гарантирован вне зависимости от цели предполагаемого применения. А какие приговоры трибунал в сорок первом выносил?

Впрочем, прочь печальные мысли, сегодня Вова впервые выполз из переполненной палаты в туалет. Спасибо Коле-саперу, помог. Сквозь окно в коридор щедрым потоком проливались теплые солнечные лучи, хотя снег за окном и не думал таять, но все понимали, что весна уже не за горами. Передохнув, наша парочка уже намеревалась двинуться дальше, когда в коридоре появилась затянутая в как всегда накрахмаленный халат женская фигура. И сразу же направилась к ним.

В отличие от прочих женщин из медперсонала, Амалия Павловна не признавала сапог, валенок и толстых штанов. Юбка чуть выше колена, тонкие чулки и туфельки на небольшой шпильке позволяли окружающим любоваться такими милыми круглыми коленками, спортивными икрами и точеными лодыжками. Возможно, в двадцать первом веке кто-то из мужчин назвал ее ноги малость толстоватыми, но явно остался бы в меньшинстве. Чуть покачивая бедрами, отвечая на приветствия и сопровождаемая взглядами попавшихся на пути раненых, прекрасная докторша остановилась перед Колей и опирающимся на него Вовой.

– Лопухов, кто вам разрешил вставать?

С того самого случая между ними установились предельно корректные отношения по линии пациент-доктор. И все же чем-то неуловимым она Вову выделяла, по крайней мере, ему очень хотелось так думать.

– Здравствуйте, Амалия Павловна. Сил нет больше лежать, пролежни скоро появятся.

– А если рана откроется? Немедленно в койку!

Жаль, не сказала, что сама будет его там ждать. Мечты, мечты… К тому же в нынешнем состоянии любые физические нагрузки, действительно, противопоказаны, с такими ранами шутки плохи. Вот когда-нибудь потом. Вова задумчивым взглядом проводил белоснежный халат, точнее, его едва колышущуюся нижнюю часть.

– Слюни вытри, – ехидно посоветовал сапер, – скоро лужа натечет.

– А сам-то куда пялился? – парировал Три Процента.

Крыть Коле было нечем, и он подвел итог:

– Хороша Маша, да не наша. Ну, что, пошли потихоньку?

Колю вскоре комиссовали, и его место занял какой-то мрачный, неразговорчивый пехотинец, попавший в госпиталь из-под Ржева. Артиллериста тоже выписали, и сейчас на его койке лежал то ли узбек, то ли таджик, по-русски плохо понимающий. Словом перекинуться не с кем. Скучища.

Между тем Вовино здоровье, пошатнувшееся в результате попадания немецкой пули, понемногу пошло на поправку. Ему выдали голубой от множества стирок халат, ветхие полосатые штаны на завязочках и маленькие госпитальные тапки, которые с трудом удерживались на пальцах ног.

Вместе со здоровьем и весной в лопуховском организме начали бурлить разнообразные желания. Госпитальные женщины провоцирующе избавились от части одежд, в которые кутались зимой, и стали гораздо привлекательнее. В очередной раз облизнувшись вслед прошедшей по коридору заведующей отделением, Вова прицельно огляделся вокруг. Однако выбор молодых, мало-мальски привлекательных, а главное, более или менее доступных женщин, способных удовлетворить Вовины запросы, был невелик.

В конце концов, он остановился на одной из санитарок. Невысокая, в меру страшненькая, главное, работает в палате, где лежат такие же, как и он, красноармейцы и младшие командиры. Правда, может нажаловаться той же Амалии, ну да кто не рискует, то не пьет… в смысле не… Ну вы поняли. Приняв решение, Вова решил не откладывать исполнение в долгий ящик. На следующий день подкараулил в темном переходе и приступил к действиям. В нос ударил противный запах карболки.

– Пусти, – пискнула девчонка.

Вова пересилил себя и продолжил, о чем пожалел в следующую секунду. Не зря в госпитале работает, узнала, куда надо бить. Когда боль в паху утихла и Три Процента смог подняться, но еще не совсем разогнуться, санитарки уже не было. Вова понадеялся было, что все останется между ними, но уже следующим утром поймал на себе ледяной взгляд заведующей. А еще парой часов позже один очень злой политрук пообещал Вове, что «еще раз» и он обеспечит ему досрочную выписку прямиком в трибунал.

После такой «прививки от бешенства» Вова затихарился. Ненадолго. Потому что в одно прекрасное утро, которое внезапно перестало быть прекрасным, заведующая отделением сообщила ему:

– Ну что же, состояние ваше вполне удовлетворительное, завтра мы вас выписываем. Готовьтесь.

И Вова подготовился. Вечером, когда все угомонились, он выбрался из койки, натянул свои полосатые штаны и халат, достал из тумбочки букетик тайком собранных и протащенных в палату первых весенних цветов. Убедился, что в коридоре никого нет, и осторожно, стараясь не шаркать тапками, прокрался к дверям ординаторской. Сегодня ночью должна была дежурить она.

Лопухов уже взялся за ручку, но замер, за дверью шла какая-то непонятная возня. Любопытство пересилило, и Вова аккуратно потянул дверь на себя. Лампочка под потолком светила вполнакала, но давала возможность разобрать происходящее.

– Руки убери, – шипела женщина.

– Ну чего, чего ты кобенишься, – бубнил мужчина.

Диалог был прерван звонким шлепком пощечины, а твердость и силу ее ручки Вова хорошо помнил. Однако мужик оказался настойчивым, удар по морде, похоже, только подзадорил его. И Лопухов решил вмешаться.

– Кхе, кхе. Разрешите, Амалия Павловна.

Мужик отпрянул от докторши, и Вова узнал наглого и хамоватого майора из командирской палаты. Надо отдать должное, товарищ командир быстро пришел в себя, разобравшись в обстановке.

– Дверь закрой, – накинулся он на Вову.

Но и тут его ожидал облом.

– Не смей, – Амалия произнесла это негромко, но таким тоном, что атмосфера в крошечной ординаторской как-то сгустилась. – Ты здесь никто, такой же раненый, как и он. Если что, я особисту рапорт напишу, что ты меня изнасиловать пытался и свидетель этому есть. Понял?

Три Процента и предполагать не мог, что в голосе обычно приветливой и такой, казалось бы, мягкой Амалии Павловны могут играть такие жесткие интонации. Он ничуть не усомнился, что в своем стремлении раздавить этого мужчину докторша пойдет до конца, напишет, задействует все связи, с особистом переспит, в конце концов, но своего добьется. Майор это тоже понял. Что-то пробубнив, он постарался покинуть место действия, но Амалия размазала его до конца.

– Я, кажется, спросила, ты меня понял?

Куда только девался майорский гонор, он весь как-то съежился, из здорового, красивого мужика мгновенно превратился во что липкое и мерзкое.

– Я все понял, – он даже глаз поднять не посмел.

– Пшел отсюда.

В это «пшел» женщина вложила такое презрение… Майор пулей вылетел из ординаторской, Вова еле успел убраться с его дороги. Едва стукнула дверь, как из Амалии будто выдернули какой-то стержень, и она обессиленно опустилась на жесткую кушетку, куда буквально минуту назад пытался завалить ее этот мерзавец. На несколько секунд воцарилась пауза, потом она взглянула на мявшегося в дверях Лопухова.

– Чего хотел-то?

– Да, это… Ничего, в общем. Мимо шел. Пойду я. Ладно?

– Иди. Постой.

Амалия подошла к Вове, обдав его целым букетом волнующих запахов, взяла за уши и, притянув Вовину голову к себе, чмокнула в лоб и тут же отпустила. Поцелуй красавицы опалил кожу огнем.

– Спасибо, тебе.

– Да ладно, – засмущался Вова, – вот, это вам.

Женщина вдохнула запах цветов из помятого букета.

– Весной пахнет. Иди уже, горе ты мое.

Вова ушел. На душе его творилось что-то непонятное, в жизни своей он не переживал такого. Полночи проворочался под аккомпанемент разнообразных стонов и храпа, а потом провалился в сон.

Амалию он больше не увидел. После завтрака ему выдали его же обмундирование и документы. Кровь с гимнастерки отстиралась, даже дырочка была аккуратно заштопана. В другое время Три Процента поскандалил бы по этому поводу, потребовав целую гимнастерку, а красноармеец Лопухов и внимания не обратил на такую мелочь. Уже в полдень он был на станции, а через два часа поезд вез его в батальон выздоравливающих.

По причине того, что приказ о формировании батальонов выздоравливающих вышел относительно недавно, подготовить капитальное строение не успели. По этой причине, а также потому, что ночи уже были относительно теплыми, выздоравливающих разместили в палаточном лагере. Лагерь находился практически во дворе эвакогоспиталя. Шесть рот переменного состава, каждая по два взвода, всего полтысячи временных обитателей с различной степенью здоровья. В палатках трехэтажные деревянные нары в виде настилов, в изголовье нар полка для личных вещей, куда Вова впихнул свой сидор. Но сначала он прошел через санпропускник, дезокамеру, душевую, борьба со вшами шла постоянно, но эта сволочь то и дело появлялась снова.

А в общем, нормальная воинская часть: командир, политрук, подъем в пять, отбой – в десять. Лечение заключалось в перевязках, отдыхе, усиленном питании и лечебной гимнастике. Белье стирала прачечная госпиталя, кормила его же кухня. По мере поправки здоровья выздоравливающих начинали напрягать строевой, немного изучали оружие. И политинформации. Каждый день.

А еще ранбольных ставили в караул. С десяти вечера до шести утра. Поскольку нападать на госпиталь никто не собирался, то караулы эти считались придурью начальства, но лямку исправно тянули все. Пришла, наконец, и Вовина очередь. И тут-то Три Процента отличился – поймал диверсанта. Да, да, самого настоящего диверсанта, без дураков. А дело было так.

Растолкали Вову уже под утро, но тьма еще была полная, хоть глаз выколи, сунули в руки старую винтовку без штыка с четырьмя патронами в магазине и выгнали из палатки. Он пришел на пост и, разлепив глаза, огляделся. Одной своей стороной лагерь примыкал к колодцу. Воду из него брали и выздоравливающие и госпитальная кухня, поскольку до него было ближе, чем до колонки городского водопровода. Поскольку колодезная цепь и эмалированное ведро были самым ценным имуществом, возле колодца вкопали грибок для часового, а все место действия освещал подвешенный на столбе тусклый фонарь. В пятно света попадали только колодец и грибок. За пределами светового пятна часовой ничего не видел, зато сам был очень хорошо заметен издалека.

Рассудив, что немецкий десант сегодня ночью маловероятен, Вова отошел к госпиталю, сел, привалился спиной к стене, обнял винтовку, сунул руки в рукава шинели и спокойно заснул. Проснулся он от скрипа колодезного ворота. Колодец отсюда просматривался отлично, а поскольку расстояние до него не превышало десяти метров, то и прослушивался. Какой-то мужик в шинели, но без пилотки крутил ворот, опуская ведро в колодец. Недобрым словом помянув чудака, решившего напиться в столь ранний час, Лопухов размял затекшие ноги, устроился поудобнее и снова закрыл глаза. Однако опять закемарить ему не дали, поскольку пустое ведро тонуть не желало, мужик начал топить его, приподнимая и плюхая обратно в воду. Вова хотел было прогнать урода, но тут заметил, что тот не стрижен. Все солдаты ходили с босой головой, борьба со вшами не прекращалась ни на минуту, значит, это кто-то из средних командиров.

Ведро, наконец, утонуло, и мужик начал поднимать его. Процесс подъема также сопровождался скрипом, и Вова решил размяться, а заодно и сам водички попить. Пока он с трудом выбирался из сидячего положения, военный у колодца перешел к странным действиям. Он вытащил из кармана какой-то мешочек, высыпал содержимое в ведро и начал его размешивать. Удивленный Вова замер, сделав буквально пару шагов. Возле колодца явно происходило что-то не то. Вовин мозг начал загрузку операционной системы. Военный вывернул ведро в колодец, искусственный водопад с шумом обрушился вниз. Загрузка закончилась.

– Стой!

Одновременно винтовку с плеча и желтый, как тигр, патрон ринулся в ствол. Диверсант, а в этом Вова почти не сомневался, метнулся в спасительную темноту, до которой было не больше пяти метров. Не успел. Стрелял красноармеец Лопухов навскидку, из незнакомой винтовки, шансов попасть не было бы, но расстояние-то меньше десятка метров. Бах!

– У-у-у-у! А-а-а-а!

Вражина с воем выкатился за пределы освещенного круга. Это в кино раненые, получив несколько пуль, продолжают стрелять. В реальности они тихо лежат, зажимая рану или пребывая в бессознательном состоянии от болевого шока. Или с воем катаются по земле. Нет, бывает, конечно, что на адреналиновом выбросе даже смертельно раненные дерутся врукопашную или продолжают садить из пулемета, но не в данном случае.

– А-а-а-а, ма-а-а-а-ать!

Лопухов торопливо переправил следующий патрон из магазина в казенник и рванул к раненому. Тот уже перестал дергаться и лежал, подвывая от боли. Вова направил на него ствол и замер, что делать дальше он не знал. Ситуация разрешилась сама собой. Разбуженный выстрелом и истошными воплями раненого диверсанта батальон начал проявлять интерес к происходящему.

– Шо це таке?

За Вовиной спиной нарисовалась первая заспанная морда. За ней подтянулись другие, а там и начальство подоспело. Винтовку у Вовы отобрали, раненого перевязали и унесли. Под шинелью у него обнаружилась гражданская одежда, документов не было.

– Он в колодец что-то высыпал, – пытался оправдаться Три Процента.

Спешно прибывший к месту действия госпитальный особист изъял мешочек, который валялся у колодца, его, к счастью, не успели затоптать, и категорически запретил брать отсюда воду до проведения экспертизы. Гауптвахты в городке не было, поэтому ограничились арестом во взводной палатке, даже завтрак туда принесли. А часов в девять Вову вызвал к себе особист.

– Молодец красноармеец Лопухов!

Уполномоченный носил форму пехотного политрука и занимал крошечный кабинетик, кроме стола, табуретки и шкафа для бумаг в него ничего не влезло. Да и так теснота. Особиста в госпитале не любили, даже не очень боялись, но терпели, как неизбежное зло. Нагловатый был тип, все время пытался вербовать медсестер для надзора за врачами. Пока безуспешно, но попыток не прекращал.

– Служу трудовому народу! – запоздало среагировал на начальственную похвалу Вова.

– Хорошо служишь, какого зверя подстрелил, настоящего диверсанта! Представляешь, сам сдался в плен, добровольно, прошел подготовку в школе абвера и был заброшен к нам в тыл для проведения диверсий. Городской водопровод хотел отравить, но там мышь не проскочит, так он к нам полез, сволочь! Ну да ничего, ничего, мы его…

Особист вдруг встал, перегнулся через стол, схватил Вову за гимнастерку и притянул к себе.

– Жить хочешь?! В глаза смотреть, в глаза!

Спектакль вообще-то был дешевым, но и Три Процента не относился к опытным, битым жизнью людям. Одного только не мог предвидеть главный режиссер и актер одновременно – не было в Вове того трепетно-благоговейного отношения к органам, которое было присуще почти всем советским людям в это время. Нет, как всякий околокриминальный деляга, он побаивался ментов, прокурорских и налоговую инспекцию, но не более того. А потому Три Процента этой внезапной вспышки начальственного гнева не столько испугался, сколько ей удивился, но на всякий случай решил подыграть начальству, подпустив легкое заикание.

– Х-хочу.

– Тогда будешь делать то, что я скажу. Понял?

– П-понял.

Довольный произведенным эффектом особист отпустил Вову и плюхнулся обратно на свой стул.

– Парень ты неглупый, стреляешь метко, нам, – особист многозначительно выделил это слово, – такие нужны. Держись за меня и не пропадешь. Но смотри, чуть что не так, обратно во вшивые окопы спишу, а немец приговор исполнит.

Попасть в стукачи Вове совсем не улыбалось, и он предпринял попытку соскочить.

– Я в окружении был.

– Ничего страшного, – попытка провалилась. – Я тебя к коменданту устрою, он давно помощника просил. У тебя семь классов есть?

– Даже десять.

– Еще лучше. Будешь с бумагами работать, а мне докладывать все, что на станции делается. Понял?

Три Процента кивнул.

– Хорошо себя покажешь – внештатным сотрудником оформлю. А теперь так, завтра в восемь ноль-ноль явишься…

Из кабинетика Вова выскочил в растрепанных чувствах. С одной стороны, есть хорошая возможность пристроиться на тепленькое местечко в тылу. Сначала при бумагах, потом можно будет и на материальные ценности перебраться. А уж там-то он сумеет развернуться. С другой… Не по понятиям это. Да и совесть вроде где-то запротестовала. Надо же, столько лет молчала в тряпочку, а тут проснулась. Три Процента с трудом удержался от плевка на крашеный дощатый пол, жалко стало медсестричек, которые его намывали. Поживем – увидим, решил Вова и направился обратно в палатку, присутствовать сегодня на занятиях он не собирался.

В батальоне Лопухова встретили как героя, от дружески-благодарных хлопков через несколько минут заболела спина. Все уже знали, что отравы в мешочке хватило бы на всех, и еще осталось. Спас Вову комбат.

– Отставить! Чего на человека накинулись, дайте герою с ночи отдохнуть.

Так и сказал – герою. Просто, без всяких интонаций. Вот только героем себя Три Процента почему-то не чувствовал.

На следующий день, ровно в восемь ноль-ноль Три Процента предстал перед своим новым начальником. Комендант – старший лейтенант железнодорожник. Хорошо за сорок, явно из запаса. По должности он был военным комендантом железнодорожной станции, и помощник ему не полагался, но из-за большого потока военных грузов, часть которых предназначалась для частей, расквартированных в городишке, с писаниной он один не справлялся. Вот и прислали ему в помощь Вову, точнее, в писари.

Заполнять многостраничные ведомости простой перьевой ручкой, постоянно макая ее в чернильницу, это не липовые контракты «паркером» подмахивать. Он относился к поколению, уже в полной мере вкусившему все прелести компьютерных технологий, да и лекции шариковой ручкой записывать куда как проще. Пришлось Лопухову первое время попотеть, но ничего, через неделю втянулся и дело пошло. Да так пошло…

Предназначенные для местных госпиталей грузы разгружали на одном из складов. И находился он как бы в двойном подчинении – начальника станции и военного коменданта. Пару раз Вове пришлось побывать в этом темном мрачноватом помещении, заваленном разнообразными тюками и заставленном ящиками. Несмотря на скудное освещение, он сумел разглядеть работавшую на этом складе учетчицу Клавдию. Точнее, сначала он увидел туго обтянутый темной юбкой зад и мелькавшие ниже белые икры. Вовин организм тут же потребовал продолжения банкета, то есть знакомства, и он вышел на охоту.

Выбрав момент, когда никого, кроме учетчицы, на месте не было, Лопухов зашел в пакгауз. Яркий солнечный день сменился полумраком, и он на пару секунд ослеп. Женщина попыталась проскользнуть мимо Вовы, но он перекрыл ей путь левой рукой и грудью прижал к стене.

– Ну куда же ты? Куда?

Второй рукой цапнул Клаву за грудь и попытался поцеловать. Учетчица отвернула голову, и Лопухов ткнулся губами ей в ухо. Где-то он читал, что язык в ухе жутко возбуждает женщин, и попытался проверить данную теорию на практике. Видимо, это была полная лажа, Клава неожиданно сильно толкнула Вову в грудь, он отлетел метра на два, и она успела выскользнуть из пакгауза до того, как Лопухов пошел на повторный штурм. Однако учетчица была практически единственной более или менее привлекательной и доступной для Вовы особью женского пола, чтобы он просто так отступился от нее. Вторую попытку он предпринял спустя пару дней. Подкараулил Клаву на вещевом складе и завалил на тюки с каким-то шмотьем. Только хотел сам навалиться сверху, как учетчица уперлась ладонями ему в грудь и спокойно попросила:

– Подожди.

Три Процента ожидал всего: крика, визга, ногтями по глазам, коленом между ног, но от того, что произошло дальше – просто обалдел. Клава сама задрала юбку, приподняв зад, сняла трусы, сильно похожие на мужские семейные, а потом долго ждала, пока Вова возился с тренчиком шаровар и путался в завязках кальсон. А чего, собственно, удивляться? Кто бы ее, симпатичную бабенку в самом соку, без «этого дела» на такой должности держал? Видимо, решила сжалиться над одуревшим без женской ласки солдатиком. Охреневший от счастья Вова забыл обо всем, но долго не продержался. А женщина контроля над ситуацией не потеряла и успела в последний момент спихнуть с себя кавалера. Тут зевать нельзя – только рот раскрыла, считай, мамой стала. Вот такая, блин, контрацепция образца сорок второго года.

Пока Лопухов приходил в себя, Клава поднялась, подтерлась какой-то тряпкой, привела в порядок свой гардероб и исчезла. Торопливо натягивающему свои кальсоны Вове все произошедшее даже показалось счастливой иллюзией, но мокрые пятна на тюках и блаженная пустота в низу живота говорили об обратном.

Когда довольный Вова вышел из пакгауза, затягивая ремень, то наткнулся на ехидную ухмылочку местного грузчика по кличке Коляныч. Грузчик, уж если не видел, то точно догадался о произошедшем в пакгаузе.

– Чего лыбишься, старый хрыч? Завидно?

– Чему завидовать-то? – ощерился Коляныч. – Этого добра сейчас на всех хватает. Ты только осторожнее с ней, парень. Знаешь, кто ее валяет?

– Кто?

Грузчик многозначительно закатил глаза и ткнул пальцем в небо. И свалил, так и не сказав, кто же является высокопоставленным соперником в деле доступа к телу прекрасной учетчицы. Если завскладом, то хрен на него, сморчка старого. Это для Коляныча он величина, а Вова ему не подчинен. Вот если это сам начальник станции… Или комендант. Тут дело пахло керосином, у этих возможностей напакостить проходящему реабилитацию солдатику куда как больше. О том, как их связь может сказаться на женщине, Три Процента даже не задумывался.

– Ни хрена, прорвемся!

Настроение у Лопухова было отличное, море по колено, горы по плечу, могущественный соперник по. В общем, ниже пояса. А зря.

Добившись Клавиного расположения, Вова поспешил закрепить успех. Сценарий свиданий был приблизительно одинаковым. Он выбирал момент, когда в пакгаузе никого, кроме Клавы, не было, отлавливал учетчицу, затаскивал в угол потемнее и делал свое дело. С минуту женщина типа сопротивлялась, а потом соглашалась на любой вид секса, в любой позе. При условии, что секс будет классическим, а поза миссионерской. Все остальное считалось извращениями и категорически отвергалось.

Вова даже начал подумывать об ускорении сексуальной революции на отдельно взятой железнодорожной станции, но тут над его головой неожиданно сгустились тучи. В один прекрасный день Вову вызвал к себе комендант.

– Собирайся, Лопухов. На медкомиссию тебя отправляют.

– Так ведь рано еще.

– Рано? А не хрен было чужих баб тискать! Все, вопрос решенный, собирайся!

– А…

Поздно. От коменданта Вова вылетел красный, как вареный рак. На медкомиссию?! А-а, семь бед – один ответ! Три Процента решительно направился в сторону знакомого пакгауза. Клавдия вместе с завскладом пересчитывали какие-то ящики. Точнее пересчитывала учетчица, а завскладом сверялся с какими-то записями, Коляныч отсутствовал. В другое время присутствие лишнего свидетеля сорвало бы Вовины планы, но не сегодня. Ему вдруг подумалось, что это именно завскладом стуканул наверх об их отношениях. А кто еще? Не Коляныч же. Ну пусть, сморчок, еще раз стукнет.

– Слышь, ты, хрен старый, пойди, погуляй, мне с Клавдией попрощаться надо!

– Чего?

– Того! Отвали с дороги, говорю. Меня на фронт отправляют.

И потащил свою вяло отбивающуюся добычу в темный угол мимо обалдевшего деда. На этот раз женщина сдалась первой, обмякла и раскинулась. Бдительность пришлось проявлять Вове. Одно неосторожное движение – и ты уже папа.

На медкомиссии при госпитале Лопухова тоже не порадовали. Полистав Вовины бумаги, начальник госпиталя решил его судьбу.

– На фронт тебе еще рано. Отправим-ка мы тебя в запасной полк на пару месяцев.

Этот запасной полк кардинально отличался от того, в котором Три Процента побывал осенью. Полк располагался на окраине старинного среднерусского городка. В центре – двухэтажные домики, первый этаж каменный, второй – деревянный, высокие заборы, частично пущенные на дрова, лишенные крестов церквушки и большой собор на центральной площади. Немцы здесь побывали ненадолго и больших боев здесь не было, но городишко все-таки прилично пострадал.

Солдаты жили в огромных землянках, в каждой из которых на трехэтажных нарах ютилось человек по сто – сто пятьдесят. Штаб и командование размещались в нескольких уцелевших и уже подлатанных домах. И если в том полку постоянно хотелось жрать, то в этом царил настоящий голод. Даже то, что полагалось по третьей тыловой норме, бессовестно разворовывалось местными пэфээсниками. В результате за месяц-другой пришедшие в полк из госпиталей и по призыву превращались в настоящих доходяг. Тогда их переводили в разряд «слабосильных» и немного подкармливали, а некоторых счастливчиков отправляли обратно в госпиталь с диагнозом «дистрофия». Доходило до того, что в строй становилась едва ли половина от списочного состава, остальные оставались лежать на нарах, числясь «больными» и выбирались наружу только на прием пищи. Всеобщей мечтой было попасть в маршевую роту, отправиться, наконец, на передовую и там нормально пожрать.

Причем младшие и средние командиры из постоянного состава находились приблизительно в том же положении и от переменного состава мало чем внешне отличались. Командир Вовиной роты лейтенант Воронов даже женился на местной знаменитости – поварихе тете Паше. В первый раз взглянув на нее, Лопухов понял, куда девается значительная часть полкового продовольствия. Она была лет на пятнадцать старше лейтенанта, толстая, нет, не толстая – жирная и страшная. Вова только представил, как ротный выполняет супружеский долг с этим бульдозером женского рода, и его чуть не стошнило.

«А лейтенант настоящий мужик, если у него с ней хоть что-то получается, – оценил подвиг командира Вова и посочувствовал: – Не дай бог так оголодать».

Однако проблему собственного питания надо было как-то решать, поскольку свалить отсюда в ближайшее время не представлялось возможным. Для начала, прихватив заначенный в госпитале пузырек с аспирином, он подкатился к командирской жене.

– Прасковья Пална, добрый день. Вы женщина такая роскошная, аппетитная, прямо в жар меня кидает при виде вас, как в мартеновскую печь! А вот талию поправить не желаете? Я когда в госпитале лежал, с врачом одним познакомился, из самой Москвы. Он женам наших… – Вова многозначительно закатил глаза в направлении своего лба, – фигуры, в общем, поправлял. Да, да, истинную правду говорю! Так я у него таблетками для этого дела разжился. Немалые деньжищи, между прочим, отвалил! Но только для вас и исключительно из уважения к моему ротному командиру, товарищу лейтенанту…

Зря распинался Три Процента, все его словеса отскочили от необъятной поварихи, как бекасинник от лобовой брони КВ. Обдав наглеца таким взглядом, будто ушатом помоев окатила, тетя Паша высказала собственный взгляд на данную проблему:

– Нормальная баба должна быть в теле.

И двинула прямо, Вова едва успел с дороги убраться. Пройдя пяток шагов, повариха обернулась и добила Лопухова:

– А таблетки эти ты знаешь куда засунь… Я тебе талию и без них обеспечу.

Таблетки Вова засунул. Обратно в карман шинели. Да-а, не учел, что нынешние женщины на палкообразных манекенщиц, набираемых и трепетно лелеемых голубыми модельерами из-за рухнувшего железного занавеса, насмотреться еще не успели. Сейчас в моде совсем иной фенотип, хотя тетя Паша является, пожалуй, совсем уже крайним его проявлением.

Что дальше делать, Вова не знал, но тут помог случай.

– Купи портсигар.

Отощавший мужичонка в замызганной гимнастерке просительно уставился на Вову голодными глазами. Похоже, этот портсигар он пытался продать уже давно. Но солдатам он ни к чему, у них для хранения курева кисет есть. Не самокрутки же в нем хранить, в самом деле! Командирам, из тех, у кого папиросы водятся, портсигар должен пригодиться – неудачно сел и всю пачку можно выкидывать. Но к командирам с таким предложением продавец обращаться не рискнул.

– Нет у меня денег, – отказался Вова.

Ну не считать же деньгами семнадцать красноармейских рублей, выданных в госпитале за два последних месяца. Продавец, однако, не ушел.

– Ну хоть на хлеб сменяй. Я много не прошу.

– Да я вообще не курю, – попытался избавиться от него Лопухов.

– Хорошая вещь, – продолжал гундеть мужичок, – из немецкого алюминия. Сам делал.

– Сам, говоришь…

Повинуясь внезапно вспыхнувшей, как проскочившая искра, мысли, Вова цапнул предлагаемый товар. А портсигар, действительно, был неплох. Из самолетного дюраля, на крышке – блестящий латунный танк. Сделан аккуратно, как будто на заводе, а не кустарем.

– Точно сам?

– Да сам, сам.

В качестве доказательства продавец продемонстрировал свои руки. Вова поверил.

– А еще сможешь?

– Не, материала нет.

– А ПАРМ по соседству? У них этого алюминия должно быть…

– Там старшина – зверь. Я ходил, у механиков просил, а он меня прогнал. Ну так купишь?

Данный вопрос Вова проигнорировал.

– А еще что можешь?

– Зажигалки из гильз могу. Только колесиков нет и камушков тоже. Да мало ли…

Зажигалки это вещь. Они нужны всем: и в тылу, и на фронте, и красноармейцам, и командирам. Золотое дно. Надо только правильно дело поставить. Мысли понеслись, Три Процента уже видел себя портсигарно-зажигалочным королем, олигархом полкового масштаба.

– Считай, купил я твой портсигар.

Вова спрятал товар в карман и решительно направился к выходу из землянки.

– А хлеб?

– Вечером, – отрезал Три Процента.

Из землянки он направился прямым ходом в ПАРМ к старшине-зверю, благо занятиями переменный состав не утруждали, главное, чтобы на утреннем разводе был и на вечерней поверке, или хотя бы старшина видел, что ты в ротной землянке обретаешься. Ну а на завтрак, обед и ужин все и так сползались. Остальное время было почти свободным, если только тебя не отловят и на какую-нибудь хозработу не припашут.

– Каждый второй портсигар – мой, – отреагировал на деловое предложение старшина с голубыми петлицами.

– Без ножа режешь! – возмутился Три Процента. – Мне еще со сбытом и полковыми делиться надо! Пятый – твой.

– Несерьезно. Я и без тебя обойтись смогу, среди своих механиков найду мастера. Сорок процентов!

– Ты сначала найди! А сбывать кому будешь? Двадцать пять!

– А если меня за алюминий прихватят? Риск! Треть как минимум.

– Какой риск?! Вон у вас СБ разбитый валяется, нам его лет на сорок хватит! А МиГ списанный, никому не нужный? Пока до него с переплавкой доберутся, на пару лишних дыр никто внимания не обратит! Четверть – последнее слово!

Старшина решил, что и в самом деле загнул, алюминия никому не нужного хватало, а на портсигары нужны были крохи.

– Договорились!

Договорившись по первой части, Три Процента перешел ко второй. Старшина сразу внес рацпредложение.

– Лучше от ШКАСа брать. Она толще, прочнее, резьбу проще нарезать. А хочешь, я тебе от «березы» гильз подкину?

– Я подумаю, – пообещал Вова. – А что насчет колесиков?

– Сделаем. И насечку тоже, металл есть, станки есть. А камушки где возьмешь?

– Моя проблема. И бензин для заправки – с тебя.

Ударили по рукам. Образец, принесенный Лопуховым, старшина прибрал себе в качестве аванса. Обратно в землянку Вова вернулся с оттопыренными карманами. Нашел мастерового, отвел в сторону и вывалил перед ним принесенное богатство.

– Вот тебе материал – работай, остальное я беру на себя.

– А…

– В уплату за алюминий отдал, – пояснил Лопухов.

Работа пошла, а через день Вове предстояло нанести решающий визит. Начальник ПФС был в полку четвертым человеком. Выше него стояли только командир, замполит и начальник штаба. Даже командирских заместителей он в расчет не брал.

– Разрешите, тащ капитан, – Вова бочком протиснулся в каморку, занимаемую вершителем его дальнейшей судьбы, – дело есть, тащ капитан.

Капитан от такой наглости малость обалдел и от удивления разрешил:

– Ну заходи.

Есть у всех профессиональных сообществ есть собственный сленг. С одной стороны, это облегчает общение между своими, с другой, позволяет с ходу выявить и отсечь чужаков под своих маскирующихся. Стоящий перед старым армейским делягой красноармеец этим сленгом явно не владел, да и своим прикинуться не пытался, но родственную, почти родственную душу интендант почуял сразу.

Надо сказать, что, немного разобравшись в здешних реалиях, Вова к местным деловым проникся чувством глубокого неуважения. Здесь было государство, у которого все было, и население, которое в этом всем нуждалось. Ну, почти во всем, например, дальнобойные пушки в хозяйстве точно никому не нужны. Хотя, как знать. Короче, всего-то и делов, у государства спереть, на черном рынке толкнуть, и ты в полном порядке. Само собой, поделиться с кем надо. Даже скучно как-то. Нет, риск, конечно, есть, и на нары можно загреметь, и к стенке, по случаю военного времени, встать. Но ни тебе стрелок, ни крыши, ни наездов всяких отморозков, когда прихлопнуть могут походя, просто для поднятия собственного авторитета. Конкуренты тебя не закажут, поскольку конкуренции нет как таковой. И киллеров тоже нет. А еще здесь не бывает дефолтов, скачков валютных и биржевых курсов. Красота!

Правда военная инфляция уже набрала обороты, но средства спасения от нее хорошо известны: золото, камешки, прочая ювелирка и антиквариат. Вот с недвижимостью проблемы, особняк на Рублевке не построить, виллу на Лазурном берегу не приобрести. Да чего там, паршивую однушку в Химках и то не купишь. Да вообще, с путешествиями за границу большие проблемы. Правда есть шанс через пару лет беспорочной выслуги совершить турне по странам Восточной Европы и Германии. На своих двоих, питание, проживание и снабжение боеприпасами государством гарантируется. Но эти два года нужно еще прожить, и само путешествие сопряжено с большими опасностями, уж больно персонал в тамошних отелях неприветливый и до зубов вооруженный, а страховой полис никем не предусмотрен.

Когда Три Процента закончил излагать дело, капитан повертел в руках алюминиевый образец продукции кустарного производства.

– Хорошо сделано, только где ты все это сбывать собираешься?

– Москва рядом, она все проглотит.

– Проглотит. А доставка? Сбыт?

– Каждую неделю машина в Москву ходит, я же знаю. Туда подкинуть, вес небольшой. Со сбытом я на вас, тащ капитан, рассчитываю. В крайнем случае сам могу съездить, нужных людей найду…

– Сядь.

Вова опустился на стул. В кабинете пэфээсника стоял самый настоящий стул со спинкой и обтянутым дерматином сиденьем, давно на таком сидеть не приходилось.

– Все-то ты знаешь. Откуда только такой шустрый взялся. Не надо никуда ездить, сбыт я обеспечу. Ты лучше скажи, какой твой интерес?

– В постоянный состав хочу попасть. Ну и с голодухи чтоб не пухнуть.

Нельзя было в его положении требовать много.

– А скажи-ка, зачем ты в этом деле мне вообще нужен?

– Нужен, тащ капитан, не сомневайтесь. За мастерами каждый день приглядывать, материал из ПАРМа таскать, вам там как-то не с руки светиться. Ну и вообще, мало ли…

– Резонно, – согласился капитан. – Значит так, от голода не помрешь, это я тебе обещаю, с постоянным составом погодим, посмотрим, как дело пойдет.

Поначалу дело пошло так себе, ни шатко, ни валко. Мастер был только один, его, кстати, сразу перевели в постоянный состав, инструмент – какой придется. И хоть работал он с рассвета до заката, большой производительности от него не получить. Но постепенно дело наладилось и даже расширилось. Прослышав о хлебном деле, подтянулся еще один народный умелец, за ним другой. С очередным рейсом машины из Москвы привезли нужный инструмент: тисочки, молоточки, напильники, надфили, ножницы по металлу. Со старшиной Три Процента договорился, теперь тот свою долю получал не продукцией, а деньгами и продовольствием.

Поначалу текущее положение Вову вполне устраивало. Несмотря на то, что он продолжал числиться в списках роты, из-под ротного начальства он был выведен. От голода не страдал, обмундирование добыл вполне приличное, пули над головой не свистят. Чего еще надо? Постепенно выяснилось, что надо еще многое. Время шло, прибыли росли, а его положение никак не менялось – как работал за пайку хлеба, так и продолжал. К тому же отношение к нему в роте двояким: одни завидовали ему, другие презирали и тоже завидовали. Но друзей или хотя бы приятелей у Лопухова не было. Сойтись с кем-либо у него не получалось, он был здесь чужим. Вот в хозроте все такие же, там, возможно, удалось бы найти приятелей, хоть и народ там подобрался весьма сволочной.

Все закончилось, когда на улице уже чувствовалось первое осеннее дуновение прохладного ветерка. Поначалу, когда Три Процента выдернули к его новому начальству, он надеялся, что ничего страшного пока не произошло. И только попав в кабинет и увидев там старшину с голубыми петлицами, понял, что влип. По самые помидоры. Погорел Вова, как и в большинстве случаев, на женском вопросе. Бывая в городке, он познакомился с местной почтальоншей Фаей. Лет тридцати, веселая, разбитная, а главное не прочь. Вот только не пойдешь же к ней с пустыми руками. На местном рынке пол-литра, даже не водки, а вонючего мутного самогона стоила ого-го сколько, не подступишься. Меньше чем с поллитрой соваться несолидно. Да у Вовы и на пятьдесят граммов не набиралось.

В очередной раз относя деньги старшине, Три Процента не удержался и отщипнул кусочек. Уж больно велик был соблазн, регулярно приличные суммы проходили через его руки, но все время мимо кассы. Маленький такой был кусочек, махонький, махонький, просто незаметный. Старшина и не заметил. Но потом Вова отщипнул еще раз и уже чуть больше, а потом еще чуть больше… Теперь развязка была близка.

– Крысятничать начал, – накинулся на Вову старшина.

Самым обидным было то, что позавчера Три Процента приобрел-таки вожделенную емкость, вчера договорился с Фаиной и после отбоя слинял из землянки, изображавшей казарму. Неладное он почуял еще на подходе, но, несмотря на плохие предчувствия, все-таки постучал в заветную дверь. Дверь долго не открывали, Лопухову бы слинять, а он, как последний фраер, постучал еще раз, уж больно велико было желание добраться, наконец, до Фаиных прелестей. Дверь распахнулась – на пороге стоял этот самый хрен с голубыми петлицами. Он банально опередил Вову. Только сейчас петлиц на нем не было, как и гимнастерки, ремня, шаровар и тому подобного. Весь наряд «летчика» состоял из несвежих кальсон и густой шерсти на груди и явно наметившемся животике.

– Т-ты?

От густого выхлопа Три Процента поморщился и пожалел об отсутствии закуски.

– Я, – печально согласился Вова.

– А-а, – мыслительный процесс у соперника шел с серьезными трудностями. – А чего ты тут делаешь?

– Я это… дверью ошибся, – попытался выкрутиться Три Процента.

Не дожидаясь конца обработки подкинутой информации, Вова слинял. По дороге для успокоения нервов он отхлебнул из вожделенной бутылки. Потом еще раз хлебнул. К моменту возвращения содержимое емкости сократилось где-то наполовину. Надежда на то, что сильно принявший на грудь авиатор о его визите на следующее утро забудет, не оправдалась. Похмелившись и сопоставив факты, поставщик сырья заявился в полк кое-что проверить. Проверил.

Пару раз Вове дали по морде, несильно, фотокарточку портить не хотели, и намного чувствительнее по другим частям организма. Сопротивляться было бесполезно, старшина тот еще бугай. Наорали, обматерили и сообщили радостную новость – завтра из полка отправляется маршевая рота. Причем не на спокойный центральный участок, прямиком под Сталинград. И, по их мнению, только Вовиной фамилии в списках и не хватает, но они это дело в кратчайшие сроки исправят.

Вышвырнутый из кабинета и низвергнутый с вершин тылового Олимпа красноармеец Лопухов достал остатки заначенного самогона и засадил прямо с горла в один присест. Мерзкая вонючая жидкость сначала проскочила как вода, а потом растеклась где-то в животе. Организм отреагировал отчаянным спазмом, но Вова усилием воли подавил его сопротивление. Захмелеть не получилось. Вернувшись в землянку, Три Процента упал на нары. Обидно было до слез, второй раз на фронт попадать очень не хотелось. Мелькнула было мысль слинять, но остаток разума удержал. Куда он пойдет без документов, без денег? До первого патруля? А приказ «ни шагу назад» им с месяц назад зачитали. Кому он здесь нужен? Ни родственников, ни хороших знакомых. «Будь, что будет», – решил Вова и вырубился, наконец, пропустив спиртовой удар по мозгам, усиленный отравой сивушных масел.

Глава 6

– На месте стой!

Прикемаривший на ходу Вова не успел выполнить команду и ткнулся в сидор шедшего впереди красноармейца. В другое время за такое дело он бы точно наряд схлопотал, но, во-первых, было темно, во-вторых, сейчас было не до него – впереди была река. И называлась эта река – Волга. И реку предстояло форсировать. Где-то слева заливалось зарево многочисленных пожаров, а в уши настойчиво лез гул канонады, которая не притихла даже ночью.

В штабных сводках дивизия, в которую попал красноармеец Лопухов, числилась как «свежая», но Вова считал, что она скорее просто «зеленая». Наспех сформированная из призывного контингента двадцать четвертого – двадцать пятого годов рождения, слегка разбавленного вернувшимися в строй из госпиталей, и едва обученная. Ротные учения прошли всего два раза, роты поочередно атаковали плоскую лысую высотку в голой степи. Батальонных не было вообще. Все четверо взводных – такие же зеленые, как и их подчиненные. Все только после училища и всего на полгода-год старше остальных. Ротный, напротив, уже в возрасте, недавно призван из запаса.

– Приготовиться к посадке на баржу!

Едва услышав команду, Три Процента стянул с себя опостылевший противогаз и отшвырнул его в сторону.

– Лопухов, ты чего?

Взводный – пацан, которого Вова ни в грош не ставил, настолько удивился, что даже про наряды забыл.

– На хрена он там нужен?

– А если газы?

– Насчет газов не знаю, – парировал Вова, – а вони сейчас будет много.

– Справа в колонну по одному, шагом марш!

Метров через пять Три Процента споткнулся о чужой противогаз, не он один решил от него избавиться. Впереди кто-то сорвался с узких скользких мостков и громко плюхнулся в воду. Падение сопровождалось отчаянным матом. Вова поежился, купание в октябрьской волжской водичке могло стать последним в его жизни. Плавал он неплохо, но в перетянутой ремнями шинели и ботинках с обмотками, да еще с висящим на ремне имуществом долго никто не продержится. Используя винтовку в качестве балансира, Лопухов удачно проскочил трап и тут же был втиснут в толпу уже погрузившихся. На палубе можно было только стоять, теснота страшная. Застучал движок, и маленький катерок не торопясь потащил глубоко сидящую баржу к противоположному берегу. Река была широкая, скорость буксира куда ниже, чем хотелось всем набившимся на баржу.

Подлянка от фрицев не замедлила последовать. Сначала над рекой повисли осветительные авиабомбы, до этого самолетов никто не слышал, а потом, в их свете, поднялись высокие пенные столбы, опадавшие в воду с ужасным грохотом. Один из таких столбов встал у самого борта баржи, идущей впереди и справа, а когда опал, остался только быстро тонущий буксир и какие-то обломки, баржа затонула мгновенно. Пара капель попала Вове лицо, сразу и не поймешь, то ли кипяток, то ли лед. Вовиной барже поначалу повезло больше, она осталась за пределами светового пятна, но фрицы повесили новую серию, и по глазам ударил яркий фосфоресцирующий свет. Рядом кто-то начал молиться.

– Сейчас начнется…

– Не каркай, – Вова даже прикрикнул на соседа, – авось пронесет.

Первая. Как показалось Вове, калибром не меньше пятьсот, легла в трех сотнях метров, слегка оглушила. Вторая, где-то за кормой, баржа вздрогнула, все оглохли, а сверху обрушились потоки воды. Паники не было, да и деваться некуда: река широкая, вода ледяная, шансов выплыть никаких, оставалось только стоять и ждать. Остальные бомбы легли еще дальше и показались совсем нестрашными по сравнению с первыми двумя. Когда грохот взрывов стих, Три Процента едва различил мерный перестук судового дизеля. Жив, курилка! Катерок продолжал невозмутимо тащить баржу к правому берегу. Пронесло. Самолеты улетели, подвешенные на парашютах светильники погасли, темнота сомкнулась над рекой, одарив надеждой переправляющихся через нее людей.

Сильный толчок, Вова едва устоял на ногах, народ хлынул с баржи, не дожидаясь трапов, прыгали с борта прямо в воду. Пережившие бомбежку на воде люди стремились как можно скорее вернуться на такую твердую и надежную землю, она спасет и укроет. Три Процента пропустил вперед самых торопливых и спустился на берег по трапу, не замочив ног. Взводы смешались, народ дружно полез куда-то вверх. И тут немного отошедшие от взрывов Вовины уши уловили еле слышный, но такой знакомый звук. До мокрых штанов знакомый.

– Ложи-и-ись!!!

Заорав во всю глотку, Три Процента, как шел, так и рухнул на землю, кто-то, споткнувшись о его ноги, загремел рядом, больно задев бедро прикладом винтовки. Кто успел, кто не успел, мгновение спустя земля вздрогнула, на людей обрушился грохот взрывов, земля, раскаленные осколки. Вернулся на свою голову! Здесь его будут убивать целенаправленно, разнообразно, вдумчиво и изобретательно. Бомбами с воздуха, минами и снарядами на расстоянии, пулями на дистанции действительного огня и в упор. Бить по площадям и прицельно, хлестать пулеметными очередями по фронту и в глубину, ловить в прорезь прицела и снайперскую оптику. Вцепившись зубами в жесткое сукно рукава шинели, Вова выл от страха и безнадеги.

Грохот взрывов стих, остались только крики и стоны раненых.

– Санинструктора! Санинструктора сюда!

Три Процента приподнялся, тряхнул головой и ощупал себя – все на месте, не ранен. Вокруг метались люди, одни лезли наверх, вторые, наоборот, сыпались вниз. Раненых потащили обратно на баржи. Все это подсвечивалось сполохами отдаленных пожаров. Самое время смыться, только куда? Кто-то приподнял Вову за шиворот.

– Какая рота?

– Третья.

– Давай наверх, чего развалился!

Повинуясь командирскому голосу и отеческому пинку под зад, Лопухов влился в ряды карабкающихся по откосу. Там бардака было поменьше, красноармейцев растолкали по своим подразделениям и двинулись дальше. Идти было недалеко, километра полтора-два, точнее в темноте не разобрать. Проводник из местной части вывел на позицию, намеченную несколькими неглубокими ячейками.

Занимавшие их бойцы тут же собрались уходить в тыл. Вова слышал, как их командир сказал ротному:

– Копайте глубже, иначе утром немец вас тут и похоронит.

Совету постороннего командира Три Процента предпочел внять, ему виднее, что тут утром начнется. Рассвет в октябре поздний, но фрицам на это было наплевать, концерт начался точно по расписанию – ровно в семь ноль-ноль. К этому времени Вова успел углубиться в твердую, сухую землю на полтора с лишним метра. Только присел отдохнуть, как земля вздрогнула, а мгновение спустя по ушам ударил грохот взрыва. Второй лег еще ближе, третий, комья земли посыпались на скрючившегося на дне окопа Вову. Сто пять, гаубичные, безошибочно определил он. Когда налет закончился, Лопухов сплюнул набившуюся в рот пыль, глотнул из фляги и, нашарив на дне окопа лопатку, с яростью воткнул ее в землю.

День прошел погано, к вечеру Три Процента окончательно оглох. Немцы периодически обстреливали позиции роты, но в атаку не шли. Мин и снарядов они не жалели, у Вовы создалось впечатление, что железную дорогу фрицы подвели прямо к огневым позициям своей артиллерии и боеприпасы подавали прямо из вагонов. В минуты затишья, когда удавалось высунуть из окопа нос, было видно карусели, которые устраивали «юнкерсы» над окраинами Сталинграда. В городе по-прежнему что-то горело, и в небо поднимались клубы черного жирного дыма.

К концу дня организм разрывали два противоречивых желания, но только с наступлением темноты Лопухов смог, наконец, выбраться из своей ячейки и облегчиться. За этим занятием его и поймал ротный старшина.

– Лопухов, хватай ведра и дуй за водой для кухни.

Вместо едва не вылетевшего «А почему я?», Вова ответил:

– Есть!

И дунул к Волге. Пока туда, пока сюда, у ротного котла дно покажется, так и голодным остаться недолго. Минут через сорок Вова плюхнул ведра у полевой кухни. Как он и опасался, кроме повара и его помощника здесь никого уже не было.

– Принес? – приветствовал его повар. – Давай котелок.

И навалил полный, даже с верхом, котелок гречневой каши. С салом. Верх Вовиного счастья. Соли, правда, было маловато, но следующей фразой повар его просто убил:

– Мало будет – еще положу.

– А что, можно? – удивился невиданной щедрости Три Процента.

– Можно. Считай, треть едоков выбыли.

Треть. Очередная ложка каши застряла у Вовы в горле. Суток не прошло, а третью часть роты как корова языком… Нет, о потерях он, конечно, знал, но чтобы треть! Если так дальше дело пойдет…

Дальше дела пошли еще хуже. Посреди ночи Вову растолкали, выгнали из ячейки, и через четверть часа он уже топал по степи, постепенно удаляясь от города. Шли долго, к концу пути разнеслась новость, что немцы прорвались где-то севернее, и создалась угроза их выхода к Волге. Вот эту угрозу и предстояло ликвидировать спешно стягиваемым к месту прорыва частям. В составе одной из этих частей и топала, спотыкаясь в темноте, третья Вовина рота. Утром ей предстояло идти в атаку.

Перед рассветом рота сосредоточилась в неглубокой, наспех вырытой до них траншее. Уставший, не выспавшийся и злой Вова пытался сидя приткнуться у стенки траншеи, но народ постоянно шлялся мимо, задевал, звякал, гремел чем-то железным, хрен заснешь. Только он отключался, как кто-то целенаправленно его растолкал.

– А?

– Два. Держи.

В руки сунули две, похожие на консервные банки, гранаты с запалами. А в семь часов ударила немецкая артиллерия, наши ответили, и понеслось. Когда очумевший от грохота и усталости Вова рискнул выглянуть наружу, то увидел, что наши снаряды рвались где-то в полукилометре от траншеи. Надо было полагать, что немецкие позиции находились где-то там. Перекрикивая грохот взрывов, по траншее прокатилось:

– Приготовиться к атаке! Штыки примкнуть!

Три Процента до автоматизма отработанными движениями примкнул штык к винтовке. Траншея, ощетинившаяся острой сталью поблескивающих штыков, казалось, скрывала грозную силу, но Вова уже знал, насколько уязвима и мягкотела идущая в атаку на неподавленные пулеметы пехота. Грохот артиллерии стих, в воздухе пыхнули две зеленые ракеты.

– В атаку, вперед, ура-а-а-!

Повинуясь ротному свистку, Вова выбрался на бруствер. Но не сразу, пропустил вперед самых прытких. Надолго задерживаться в траншее тоже было не резон – в ней, размахивая наганом, метался ротный, подгоняя замешкавшихся.

– Ура-а! А-а-а-а-а!

Лопухов бежал, чуть пригнувшись, готовый рухнуть на землю в любой момент. Игла штыка, словно гончая, обнюхивала дорожку, на которую в следующий миг обрушивались тяжелые ботинки.

– А-а-а-а-а!

Немцы позволили роте пройти метров двести и открыли огонь. Бежавший впереди красноармеец вдруг споткнулся и упал мятым кулем, за ним второй, только тогда Вова услышал знакомый посвист пуль. Впереди земля взлетела крохотными фонтанчиками, и он бросился на землю. Земля встретила его серо-желтой сухой травой. Трава давала укрытие. Не от пули, только от взгляда, но немецкие пулеметы били густо.

Шедший справа метрах в двадцати ротный вдруг начал оседать на землю. Это твой шанс, молнией пронзило Вовин мозг! Прежде чем окружающие успели что-либо сообразить, он, проигнорировав свистящие вокруг пули, подлетел к упавшему лейтенанту, выдернув по пути из кармана индивидуальный пакет.

– Санинструктора! Санинструктора!

Пока не было санинструктора, Три Процента попытался стянуть с ротного шинель, но ремни, перетянувшие грудь лейтенанта, не давали это сделать.

– Куда его?

Рядом с Вовой приземлился санинструктор.

– В грудь, навылет.

Вдвоем дело пошло быстрее, а с бинтом медик управлялся намного профессиональнее, Вова только помогал, придерживая раненого.

– Вынесешь?

– Вынесу, – согласился Три Процента.

Пока возились с ротным, рота успела продвинуться и сейчас серела неровными холмиками в полусотне метров впереди. Для начала Вова оттащил лейтенанта метров на двадцать назад. Здесь была плоская впадина, неглубокая, сантиметров тридцать-сорок, но этого хватало, чтобы пули не залетали в нее, а свистели поверху. Здесь он вернул штык в походное положение и уже хотел продолжить начатое, но тут заметил ползущего в нужном направлении бойца.

– Эй, ползи сюда!

– Чего?

– Сюда, говорю, ползи. Здесь не достанут.

Доверчивый парень клюнул на приманку.

– Куда тебя?

– В руку.

– Помоги лейтенанта дотащить.

– Ладно, только перекурю, а то охота, сил нет.

– Ага, сейчас тебе фрицы дадут прикурить, ползем отсюда, пока они минами швыряться не начали.

Вдвоем дело пошло быстрее. Они уже преодолели еще полсотни метров, когда немцы обратили внимание на их возню, движение выдавала колыхавшаяся трава. Пули противно зацвиркали вокруг. Ротный вдруг потяжелел. Вова хотел подогнать помощника, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять – готов. Жалко парня, зря его сорвал, хоть бы покурил перед смертью, но тут не угадаешь. Когда до наших окопов оставалось совсем немного, из них выскочили двое и помогли дотащить раненого лейтенанта.

– Спасибо, мужики.

– Та нема за що!

– Где сборный пункт?

– Пидем, покажу.

Сдав лейтенанта медикам, обратно Три Процента по понятным причинам не спешил. Была мысль куда-нибудь заныкаться, но, поразмыслив, он все-таки решил вернуться. К этому времени атака уже успела захлебнуться. Когда он добрел до траншеи, из которой рота начинала атаку, то ни одного знакомого лица не обнаружил. На вопрос «Где третья рота?» все только пожимали плечами и махали рукой в неопределенном направлении, дескать, поищи где-нибудь там. Так, постепенно продвигаясь вдоль фронта, Вова набрел на сидящего у стенки окопа лейтенанта.

– Здесь третья рота.

Лопухов с трудом узнал командира третьего взвода. Еще раз пробежался по ближайшим бойцам – никого знакомого. Хотя нет, вроде эта морда уже где-то мелькала. И этот тоже из третьего взвода.

– А первый взвод где?

– Все здесь. А ты где шлялся?

На этот вопрос у Вовы была железная отмазка.

– Ротного выносил.

– Донес?

– Донес, еще был жив.

– Тогда садись, скоро опять в атаку пойдем.

Вова, где стоял, там и сел. Еще раз? Буквально час назад из этого окопа в составе роты поднялась в атаку почти сотня штыков, осталась же… Десятка два, может, чуть больше. И опять в атаку? Сидели все молча, никаких разговоров, некоторые курили. И ждали. Прошел час, другой. Потом пришел посыльный, и роту отвели в тыл. Три Процента выбрался из траншеи с огромным облегчением. У волжского берега их ждали полевые кухни. Вова махнул наркомовские, которые скатились по пищеводу как вода, и даже не поперхнулся. Потом механически начал набивать желудок. День прошел, что еще надо? Что будет завтра? Посмотрим.

Линия фронта здесь проходит по брандмауэру четырехэтажного дома. С левого фланга она пересекает двор, остатки каких-то сараев и устремляется через разрушенные бомбежкой жилые кварталы к заводу «Баррикады», где непрестанно гремит канонада, чуть притихая только ночью. Справа невидимая линия по диагонали идет к угловому дому, взлетает на перекрытие между вторым и третьим этажами и, завернув за угол, проходит посередине некогда широкой улицы или проспекта. Сейчас там все настолько завалено обломками разрушенных зданий, что даже танки не пройдут. И это хорошо, только танков тут еще и не хватает.

А немцы здесь рядом, может, кто-нибудь из них сидит вот так же, привалившись спиной к толстой кирпичной стене, только с другой стороны. В самом начале немцы пытались взорвать стену и пробить проход на эту сторону, но не рассчитали, и стена устояла. А вот дом тряхнуло основательно, несколько деревянных перекрытий обрушилось, причем немцам досталось намного сильнее. С тех пор они таких попыток больше не предпринимали. За неделю они здесь не продвинулись ни на метр. Выдохлись фрицы, по всему чувствуется. Вспомнить бы еще, когда наше наступление началось! Вроде в ноябре, значит, уже скоро.

Вова осторожно, не приближаясь к оконному проему, выглянул на улицу. Фрицы, убитые в позавчерашней атаке, так и лежат, припорошенные снегом. Раньше они себе такого не позволяли, всегда по ночам старались убрать свои трупы, а тут бросили и даже не пытались. А к окнам лучше не подходить, снайпера, суки, так лупят, только выгляни. Зато по утрам их не бомбят, настолько все перемешалось, что даже хваленые стервятники Геринга боятся врезать по своим. А над «Баррикадами» их карусели крутятся с утра и до вечера. Наши истребители появлялись несколько раз, только толку от них никакого. Хорошо хоть артиллерия с левого берега поддерживает, третьего дня «катюши» дали залп. Жуткая вещь, даже если смотреть со стороны. Фрицевский «ишак» тоже не подарок, но все-таки не так страшно.

Снизу заскрипели шаги.

– Стой, кто идет!

В голос Три Процента вложил как можно больше угрозы, но затвор лишний раз трогать не стал. Кто тут может еще шататься, кроме своих? Так и оказалось.

– Свои!

Младший лейтенант Гусев, тот самый бывший командир третьего взвода, а теперь ротный. Хотя где сейчас батальон? И где полк? Пойди, найди их в этих развалинах! Но продовольствие и воду по ночам откуда-то приносили и раненых эвакуировали. К Вовиному удивлению, численность роты так и стабилизировалась на двух десятках активных штыков плюс два пулемета. Те, кто выжил в тот проклятый день, по-прежнему составляли неубиваемый костяк роты, кого-то ранили, кто-то погиб, но всего из них выбыло человек пять-шесть. А вот новички из прибывавшего пополнения часто гибли в первый же день. Но те, кто его пережил, буквально на второй день становились настоящими бойцами, и убить их было уже нелегко.

– Как обстановка?

С лейтенантом пришел сменщик. Оба чумазые от дыма костра, разведенного в подвале, и испачканные белой известкой, которой раньше были вымазаны стены. Вова от них ничем не отличался – такой же чумазый и грязный. В бане с запасного полка не был и белье не менял, вонь немытого тела перебивал пропитавший шинель запах дыма.

– Тихо.

Гусев так же осторожно выглянул на одну сторону дома, потом пошел к другой. Пока он ходил туда-сюда, Вова сменился.

– Пост сдал!

– Пост принял! – подыграл ему сменщик.

А чего тут сдавать? Квартиру без потолка с выбитыми ударной волной рамами и хрустящими осколками стекол на полу? Или фрицев, притаившихся за стенкой? Вернулся лейтенант.

– Сменились? Пошли.

Путь их лежал в подвал, где можно немного согреться кипятком из закопченного котелка и немного поспать, если, конечно, фрицы опять не полезут или не устроят артобстрел.

Задвинув за собой одеяло, заменявшее входную дверь, Вова оказался в вожделенном подвале, подсвеченном бликами костерка и потоками тусклого света зимнего дня из нескольких окошек, переоборудованных в амбразуры. Около костра сидело несколько бойцов, и товарищ младший политрук Синельников что-то втирал им по поводу текущего положения на фронте и в мире.

– Пусти-ка.

Три Процента отодвинул парочку сидящих у огня и стащил с огня дежурный котелок.

– А вы…

– Лопухов, – подсказал Вова.

– Да, товарищ Лопухов, послушать не хотите?

«Да пошел ты!» – мысленно огрызнулся Вова, но ответ существенно смягчил.

– Я с поста только что сменился. Замерз и спать хочу.

Политрук появился в роте буквально позавчера, но некоторых, включая Вову, успел основательно достать своей чистой детской наивностью. Ежедневные политинформации он считал своей святой обязанностью, хотя сам из подвала видел не больше остальных. Размочив в кипятке заначенный с вечера ржаной сухарь, Три Процента перекусил, согрелся кипяточком и задремал.

Тряхнуло сильно, очень сильно. Поначалу Вова решил, что немцы опять попытались подорвать брандмауэр, но грохот артобстрела подсказал другой вывод – в дом попал снаряд крупного калибра.

– К бою!

Команда бросила к ближайшей амбразуре. Поднятая взрывами пыль закрывала видимость, но обстрел уже стихал, а это верный признак – сейчас полезут. Застучал пулемет справа, сыпанула винтовочная трескотня. Вова торопливо опустошил магазин по мелькающим в оседающей пыли фрицам, и уже потянулся за следующей обоймой.

Ба-бах! Три Процента оглох и не сразу понял, почему левая рука его не слушается. Только ощутив мокроту в рукаве, понял, что он ранен, но неизвестно, насколько серьезно. Атака длилась недолго, получив один раз по зубам, фрицы откатились и забросали позиции обороняющихся минами. С Вовы стянули шинель. Небольшой осколок пробил бицепс левой руки, да там и стался. Хреново, на месте его не вынуть, тут без операции никак. Хотя, почему хреново? Пара-тройка месяцев в госпитале теперь гарантирована. А там кровати с бельем, кормежка по расписанию, медсестрички… Дырка в руке? А что дырка? Зарастет, никуда не денется, только бы выбраться отсюда целым. Только бы выбраться. Пусть не целым, но хотя бы живым. Это будет нелегко.

– Раненые есть? – ротный нарисовался.

– Есть, – откликнулся Вова.

– Куда тебя?

– В руку.

– Серьезно?

– Осколок внутри засел.

Лейтенант посмотрел на Вову, которому осторожно протаскивали руку в рукав шинели.

– Слушай, Лопухов, политрук ранен, надо доставить его в медсанбат, срочно.

– Доставим, вот стемнеет, и доставим, – согласился Вова.

– Не доживет он до темноты, сейчас надо.

Сейчас? Он что, с ума сошел? Сейчас по этим развалинам лазить, да еще с раненым – верная смерть.

– Да я его с раненой рукой не унесу, – попытался выкрутиться Три Процента.

– Надо попытаться, Лопухов. Мы тебе волокушу сделаем.

Вова хотел было послать лейтенанта по известному адресу, но, оглядевшись вокруг, не рискнул этого сделать, не поймут.

– Хрен с вами, делайте волокушу.

Винтовку Три Процента положил в волокушу, все равно одной рукой с ней не управиться, а политрук был без сознания и не возражал. Дальнейший путь был извилист и опасен. Сначала надо было пересечь заваленную обломками зданий улицу, обойти угловой дом, в котором первые два этажа занимали фрицы, а верхние – наши. Дальше проскользнуть через двор и попасть в подвал серого трехэтажного дома. Там были обещаны медицинская помощь, и безопасный путь к берегу Волги.

Большую часть пути придется проделать ползком, к этому Лопухов был готов. Приспособил к волокуше длинный ремень, связанный из нескольких поясных, накинул его на здоровое плечо и пополз. Улицу пересек относительно легко и быстро, а дальше дело застопорилось. Проклятая волокуша цеплялась за камни и обломки, выдергивать ее одной рукой было очень непросто, а шума при этом было немало. Несколько раз он задевал раненой рукой землю, боль била в мозг, Вова замирал, боль чуть притуплялась, и он дергал ремень снова.

Минут через сорок он почти обогнул угловой дом, но тут его заметили. МГ бил короткими, не давая поднять головы. Поначалу Вова не сообразил, почему он до сих пор жив, но заметив, что немецкие пули обходят стороной волокушу, понял – живьем взять хотят. Решили, что с таким риском эвакуируют важного командира? А винтовка-то в волокуше. И одной рукой с ней не управиться. Положение… Три Процента зубами стянул рукавицу с правой руки.

Едва пулемет смолк, Вова приподнялся, нащупал кобуру нагана на ремне политрука и рванул клапан. Оружие оказалось на ремешке, но его длины хватило. Раньше он из револьвера ни разу не стрелял, но много раз видел, как это делают другие. Хренасе усилие на спуске! Вова высадил весь барабан по мелькнувшим в нескольких метрах фигурам в белых маскхалатах. Кажется, в кого-то попал, судя по вскрику и ответной пальбе. Не обращая внимания на свистевшие вокруг пули, вскочил на ноги и рванул вперед, волокуша с грохотом потащилась за ним.

Вова нырнул за угол, временно укрывший его от преследователей, выскочил на улицу и поскакал на противоположную сторону, стараясь игнорировать дергающую боль в руке. Пулеметчик, сволочь, открыл огонь не сразу. То ли проспал Вовино появление, то ли специально дал фрицам, забывшим в азарте погони об осторожности, выскочить на открытое место. Та-та-та-та-та-та-та, зашелся длинной очередью «максим». Пока фрицы не сообразили подстрелить его из-за угла, Три Процента нырнул в какую-то дыру. Волокуша в нее не пролезла, Вова вытащил из нее винтовку и толкнул ее в дыру. С политруком пришлось повозиться, но справился.

Наверху разгоралась перестрелка, видимо, фрицы серьезно обиделись. Нащупав винтовку, Лопухов отправился искать другой выход. Минут через десять он убедился, что попал – все остальные выходы были завалены наглухо.

– Кто здесь?

Кажется, товарищ политрук пришел в себя.

– Я это, Лопухов.

– Где мы?

Говорил он еле слышно, с перерывами, слова давались ему с трудом.

– В подвале, я вас вытащить пытался, да фрицы не дают.

Политрук помолчал, и Вова решил его немного успокоить:

– До темноты отсидимся, а там я вас до наших дотащу.

– Зря, все зря. Мне час остался, два – много.

Хотел Вова возразить, что все будет нормально, еще поживем, на свадьбе твоей станцуем, но понял, что все это будет выглядеть фальшиво. Прав политрук – хана ему. Только если сейчас он окажется в операционной, но это уже из области фантастики.

– Об одном только жалею, ни одного немца убить не успел. Только высунулся, и сразу взрыв. Не повезло. А ты много немцев убил?

Вова задумался.

– А черт его знает. Стрелял, попадал. А убил или ранен, как понять? Двух танкистов штыком – точно. Сколько еще – не знаю.

– Когда на фронт вернешься, ты за меня хотя бы одного…

– Обязательно, – пообещал Лопухов.

– Пить хочется.

– Нельзя вам, – возразил Вова.

– Можно, мне уже все можно.

Жалость и чувство долга несколько секунд боролись в Вовиной душе, но долг взял верх.

– Нет, нельзя вам.

Помолчали, наверху перестрелка тоже стихла.

– Знать бы только, что все не зря, что победим.

– Да победим, как же иначе, – Вова подумал, что сейчас сам говорит как политрук.

– Знать бы только когда.

Вова прикинул в уме.

– Через два с половиной года.

– Долго. А быстрее нельзя?

Он еще и шутит! Сверху опять застучал пулемет.

– Я сейчас!

Три Процента зажал винтовку между ног, загнал патрон в ствол. Рванул он не к входу, а к маленькому окошку, оттуда обзор должен быть лучше. Так и оказалось, прячущиеся за углом фрицы отсюда были видны. Не очень хорошо, но расстояние метров сорок всего. Пристроив винтовку, Вова поймал в прицел чью-то спину, задержал дыхание и потянул спуск. Бах! Попал! Фрицы решили, что с них на сегодня хватит, и убрались. Вова вернулся к политруку.

– Еще одного завалил, за тебя. Слышь, политрук? Синельников?

Минут пять Лопухов пытался нащупать пульс. Ошибся политрук, не час, а считанные минуты оставались ему. Оказывается, сделать одной рукой простейшие манипуляции не так просто. Для того, чтобы запустить руку под шинель и достать из нагрудного кармана документы, пришлось повозиться. Отцепить наган от ремешка Вова даже не пытался, да и зачем он с пустым барабаном? Была мысль привалить чем-нибудь труп, но по здравому размышлению от нее отказался. Во-первых, адреналиновая накачка начала проходить, в раненой руке появилась неприятная дергающая боль, лишний раз двинуться не хотелось. Во-вторых, морозы уже стоят приличные, где-то в феврале город освободят, тогда и похоронят. А так его легче найти будет. Знать бы еще адрес, чтобы сообщить в штабе.

В подвале он не задержался лишней минуты. Едва основательно стемнело, Вова высунул нос наружу и попытался сориентироваться.

Если отталкиваться от направления, с которого стрелял «максим», то надо взять правее, где-то под девяносто градусов и опять пересечь улицу, а потом… Пш-ш-ш-ш. Немецкая. В свете ракеты он попытался запомнить ориентиры и, едва сомкнулась темнота, рванул вперед. Бросок через улицу остался незамеченным. Правая рука без рукавицы начала мерзнуть, Вова постарался согреть ее дыханием. Пш-ш-ш-ш. Замереть, не двигаться, даже не дышать. Желтоватая, наша. Погасла, наконец.

Дальше Вова двинулся в направлении места пуска ракеты. Вскоре его окликнули:

– Стой, кто идет!

Окрик был негромкий, и в общем-то Вове крупно повезло, что его сначала окрикнули, а не начали стрелять сразу.

– Свои.

– Какие еще свои?

Три Процента назвал номер полка.

– Ползи сюда.

Выяснилось, что он попал не только в расположение другого полка, но и другой дивизии. Но о соседях здесь знали. Смертельно уставший командир, знаков различия в темноте было не разглядеть, указал Вове безопасный путь в тыл. Минут через двадцать он был в относительном тылу, а еще через час расспросы довели его до штаба своего полка. Здесь разговоры были короткими. Документы политрука взяли, даже спасибо не сказали. Тут такие ежедневно проходят десятками, если не сотнями, прибыл-убыл. Лопухова присоединили к группе таких же легкораненых и, в сопровождении штабного капитана, отправили к переправе. Тяжелораненых тащили на волокушах, по-другому через развалины было не пробраться.

По дороге к берегу Волги их догнали три повозки, запряженные быками. К удивлению Вовы, на них ехали гражданские. До этого момента он ни одного гражданского в Сталинграде не видел, думал, они все эвакуированы давно. Наконец, с высокого обрыва в свете ракет блеснула лента реки. А в душе красноармейца Лопухова блеснул тоненький лучик надежды. До этого была тупая апатия, полнейшая безнадеги, и даже мысли мелькали, что поскорей бы уже убили, всех рано или поздно убивают. Даже когда ранен был, не думал, не верил до конца, что выберется. Но вот, вот она – переправа на спасительный левый берег, буквально двести метров осталось до нее.

На этот раз обошлось без бомбежки, но места посадки-высадки несколько раз обстреливали. Били не прицельно, по площадям, но несколько раз попали очень неудачно. Тем не менее паники не было, порядок поддерживался. Вот и раненых на левый берег переправляли только в сопровождении командира и при наличии соответствующих документов. Переждав, когда с баржи спустится прибывшее подразделение и выгрузят ящики с боеприпасами, Вова по хлипким мосткам взобрался на борт и ступил на колышущуюся палубу. Сквозь грохот близких взрывов слышался плеск речной воды.

Время остановилось. Носилки с тяжелоранеными несли и несли, казалось, поток этот не кончится никогда. Сначала их опускали в помещения под палубой, потом начали укладывать сверху. Крики, стоны, вспышки и бьющий по ушам грохот взрывов – артобстрел не прекращался ни на минуту. Три Процента хотел было спуститься вниз, там все-таки не так дует, но передумал. Баржа отошла от берега, развернулась, и невидимый буксир потащил ее к левому берегу. Качать стало сильнее. Нет, правильно, что не пошел вниз, за время Вовиного пребывания на правом берегу волжская вода ничуть не стала теплее. Вероятность продержаться в ней хоть несколько минут невелика, но в трюме и ее нет. Впрочем, при прямом попадании разницы нет, что на палубе, что под ней.

Словно подслушав его мысли, крупнокалиберный снаряд поднял высоченный фонтан воды и белой пены, подсвеченный взрывом. Пронесло. Еще один лег где-то впереди и существенно дальше. Каждую секунду могли вспыхнуть в небе люстры осветительных бомб, но и тут повезло – переход баржи пришелся на паузу между двумя налетами. Судя по изменившемуся стуку судового дизеля и уменьшившейся качке, вожделенный левый берег был уже близко. Быстрее, быстрее, торопил время Вова, а оно тянулось медленно, как густая патока.

Для Вовиных ушей стук брошенных с берега сходен был слаще любой музыки. Некоторые сиганули прямо в воду, но Три Процента поостерегся, как ни хотелось побыстрее оказаться на берегу. Рана болела, да и обсушиться потом будет негде, а морозы уже приличные стоят, особенно по ночам. Оказавшись на твердой земле, Лопухов с трудом отыскал «своего» капитана. Тот раздал раненым их документы и сказал:

– Госпиталь находится в Капустином Яру. Легкораненые должны следовать туда своим ходом.

Где этот Капустин Яр? Сколько туда идти? Капитан и сам знал только приблизительно.

– Километров пятьдесят. Идите по этой дороге, там спросите.

Всего таких легкораненых набралось человек двадцать, старшим назначили какого-то лейтенанта. Двинулись. Рассвет осенью поздний. Когда на востоке обозначилась светлая полоса, пройти успели километров десять. Шли по обочине, растянувшись на полсотни метров, дорога была занята войсками, идущими навстречу.

Вова ковылял одним из последних. Рана воспалилась, выматывала постоянная дергающая боль в руке. К рассвету он уже находился в полуобморочном состоянии, механически передвигая ноги, удерживал тускнеющим взглядом спину идущего впереди. По этой причине он и не обратил внимания на то, что дорога очистилась. Идти по натоптанной и накатанной дороге было не в пример удобнее, скорость основной группы увеличилась, а Лопухов и еще пара доходяг отставали все больше.

Грохот взрыва ударил по ушам. Вова чисто механически упал, зашипев от боли. Никто не орал «Воздух! Ложись!», пара «мессеров» незамеченной зашла на дорогу, сыпанула несколько мелких бомб на группу раненых, потом прошлась по ней из пушек и пулеметов, сделала еще один заход и ушла. Решение идти днем было большой ошибкой. Днем дорога постоянно подвергалась ударам немецкой авиации. Фрицы творили, что хотели, гонялись даже за отдельными пешеходами. Наши истребители появлялись редко и, как правило, были в меньшинстве.

Три Процента поднял голову, огляделся, прислушался. Кажется, ушли окончательно. Перед ним кто-то зашевелился, потом еще один. Из двух десятков остались только трое, те, кто шел в хвосте. С трудом поднявшись, Вова закинул на правое плечо свой сидор.

– Пошли.

Один из еще двух выживших не согласился:

– Надо посмотреть, может, еще кто жив.

Остальные лежали неподвижно, никто даже не стонал, но наверняка среди них были еще живые.

– И чем ты им поможешь? Пошли, лучше не знать.

Пройдя полсотни метров, Вова оглянулся, остальные ковыляли за ним. Дорога по-прежнему была пустынной, а у них, кроме пары индивидуальных пакетов, ничего не было. Отошли еще на километр и свернули в неглубокий овраг. Идти дальше не было сил.

– Давай перевяжу.

У одного из попутчиков сбилась повязка на руке, и Вова решил ему помочь, благо пакет был.

– Тебя как зовут?

– Смотря, кто зовет. А по паспорту Владимир.

– Николай, – представился перевязываемый.

Третий не представился, он заснул, едва опустившись на снег.

– Дергать?

Бинт намертво присох к ране.

– Дергай. А-а-а!!! М-мать…

– Терпи.

– Твою же…

Не обращая внимания на вопли, Вова закрепил повязку.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Что дальше делать будем?

– Спать. Как стемнеет, пойдем дальше.

Разбудила Вову все та же дергающая боль. Было еще светло и, сколько осталось до темноты, было неизвестно. Приподнявшись, он невольно застонал, разминая затекшие конечности.

– Доброе утро, – приветствовал его новый знакомый.

Вова не ответил, ему было совсем хреново.

– Пожевать чего есть?

Вова отрицательно покачал головой.

– Вот и у нас нет.

Николай оказался разговорчивым. Лопухов слушал его болтовню, временами впадая в забытье.

– Я везучий, в Сталинграде больше месяца продержался и ни одной царапины. А ведь в самом пекле были, с одной стороны тракторный, с другой «Баррикады». Каждый день по нескольку раз бомбили, как в семь утра начнут и до темноты. Полутонка как даст! Меня со дна окопа на бруствер выкинуло, жив остался. Еще двоих из отделения живыми откопали, остальные там и остались. И ранили меня удачно, навылет, и через Волгу благополучно переправился, и здесь меня ни бомбы, ни пули не взяли.

– Все мы тут везучие, – с трудом разлепил пересохшие губы Вова, – особенно я, по полной программе попал.

– Э-э, да ты совсем плох. Вот, водички попей.

В губы ткнулось холодное горло фляжки, ледяная вода проникла в рот, скатилась дальше по пищеводу.

– А я и повоевать-то толком не успел. Только высадились, бабах и все.

Третий выглядел получше Вовы с Николаем, почище. Дальнейшую нить разговора Лопухов потерял, лежал, находясь на грани потери сознания до самой темноты. Он не чувствовал, как его вытащили к дороге, Николай остановил одну из идущих в тыл машин, буквально бросившись под колеса, водитель успел нажать на тормоз в последнюю секунду.

– Куда я его возьму? У меня и так полный кузов тяжелых!

Сопровождавшая раненых санинструктор пощупала Вовин пульс, положила ладонь на раскаленный лоб.

– Грузите!

Вову впихнули буквально поверх других раненых. Четыре часа спустя его стянули с трупа, несколько раненых умерли по дороге, не доехав до госпиталя.

Вову положили на лавку в каком-то коридоре, все происходящее он воспринимал с трудом. Сквозь туман и вату в ушах в его сознание с трудом проникали слова: осколок, воспаление, гангрена и самое страшное – ампутация. Нет, нет, только не ампутация! Лучше сдохнуть! Но даже губ не разлепить, слова не сказать. Опять куда-то несут, раздевают.

– Пей, пей, вот так.

Вода не принесла облегчения, наоборот, опалила рот, огнем прокатилась по организму и пожаром разлилась в животе. Да это же спирт! Снова чьи-то руки подхватывают и несут, кладут на что-то твердое. А это что за ночной кошмар? Здоровенный мужик в окровавленной одежде.

– Держите его.

Навалились, вцепились в руки, в ноги. Резкая вспышка боли.

– А-а-а-а-а! Пустите, сволочи!

Не отпускают, держат, а пытка продолжается, и разум пытается ускользнуть в спасительную черноту потери сознания, но не может, не может, не может… Мама, мамочка… Звяканье металла о металл он услышал неожиданно четко. Вроде стало немного полегче. Ну когда, когда же все это закончится?

– Этого уносите, готовьте следующего.

Сознание, наконец, померкло, а может, просто спирт подействовал.

– Марь Иванна, тут новенький проснулся.

Проснулся – это громко сказано, скорее, вернулся в реальность, но еще не до конца. Попробовал пошевелить левой рукой, та отозвалась сильной болью. Хорошо, значит, на месте, не оттяпали. Марией Ивановной оказалась сильно уставшая низенькая женщина, лет сорока, в некогда белом халате.

– Есть хочешь?

– Хочу.

Вовину радость немедленно обломала жестокая реальность:

– Потерпи, обед через два часа.

– Обед?

– Ну да. Ты же сутки проспал. А вообще, операция прошла хорошо, осколок вынули, хирург сказал, что с рукой все будет в порядке. Скоро тебя дальше отправят.

Дальше – это хорошо, рука на месте – еще лучше, а до обеда еще два часа – это плохо. Оглядевшись, он подумал, что попал в местный филиал ада. Видимо, раньше это была школа, а сейчас в классе, где раньше учились детишки, лежали раненые. На тоненьких матрасах, на собственных шинелях, на деревянном полу. Лежали везде, где только можно. Крики, стоны, горячечный бред. Некоторые лежали неподвижно, пойди, пойми, живы или уже умерли. Посреди всего этого металась маленькая немолодая женщина в медицинском халате.

На Вовиных глазах двое санитаров вынесли умершего. Выносили, перешагивая через лежащих. Тут же принесли нового раненого и вынесли еще одного. Вова опустил веки и попытался абстрагироваться от всего происходящего и от урчания в пустом животе. Два часа, еще два часа до обеда. Очень долго.

Через пару дней Лопухову стало легче, и он перешел в разряд ходячих. Видел хирурга, делавшего ему операцию. Метр шестьдесят вместе с шапкой, а перед операцией он показался просто огромным, глюки, не иначе. Раненых везли каждый день, госпиталь был переполнен. Тех, кому не хватило места, размещали в домах местных жителей. И смертность. Умирали каждый день, десятками. Прежний госпиталь на этом фоне казался оазисом благополучия. Надо было как-то выбираться отсюда.

– Попробуйте добраться до Саратова, – посоветовала добрейшая Мария Ивановна, – там, говорят, хороший эвакогоспиталь.

Вове выдали документы, в хозчасти он получил талончики на питание. Сказали, что пункты питания находятся на железнодорожных станциях. Утром, в компании таких же ходячих, Лопухов отправился на станцию. Шел налегке, где исчез сидор со всеми честно нажитыми шмотками, он не помнил. Про Николая он плохо думать не мог, понимал, что обязан ему жизнью. Может, спаситель просто забыл про Вовино добро, может, уже здесь, в госпитале, кто-нибудь сидор прибрал, пока Вову оперировали.

Поселок располагался на берегу соляного озера. Соль здесь добывали еще с допетровских времен, и заводик соляной имелся. Едва подошли к станции, как донеслось хорошо знакомое, хотя и едва слышимое гудение.

– Бежим!

Несколько человек послушались, рванулись к заводику. Там на берегу Вова приметил огромные металлические трубы. В такой трубе ни снаряды авиационных пушек, ни осколки не страшны, только прямое попадание бомбы, но попасть в трубу можно только случайно. Едва забрались в трубу, как грохнули первые взрывы. Если защитные свойства трубы были на должном уровне, то акустические оказались ниже всякой критики. Какой-то обломок или осколок попал в трубу, та отозвалась басовитым гулом. Раненые, кто успел в ней спрятаться, моментально оглохли и инстинктивно подались подальше от входа.

Бомбежка длилась минут десять. Когда утихли взрывы, попробовали выбраться из укрытия, но не тут-то было, выход оказался основательно завален. Разбирать завал в темноте и тесноте Вову не прикололо. У любой трубы есть два выхода, решил он и, протиснувшись, мимо скопившихся у завала, направился в противоположную сторону. Труба понемногу снижалась, вскоре впереди забрезжил свет, а под ногами захлюпала вода. Соленая. Вскоре Лопухов выбрался на берег озера, благо труба в воду уходила неглубоко.

Заводу досталось несильно, но пробираясь обратно к станции, Три Процента наткнулся на склад готовой продукции. Керосин, соль и спички. Сейчас перед ним лежала одна из трех основных составляющих товарного потребления любой военной экономики. Воровато оглянувшись и убедившись, что никто не видит, он нагреб соли, куда только мог, еще раз пожалев о потерянном вещмешке. Вот туда бы можно было набрать… Набрать-то можно, а унести? Соль она того, тяжелая, а путь предстоял неблизкий.

В этом Лопухов убедился, едва подойдя к станции. Вот где вовсю порезвились геринговские асы. Пожрать здесь точно не удастся, как и отсюда уехать. Ближайшие сутки поездов точно не будет.

– Что дальше делать будем?

Рядом с Вовой стоял высокий худой красноармеец с белеющей из-под шапки повязкой.

– Я пешком пойду, – решил Вова.

– А дойдем?

– Не знаю. Но тут точно хана.

Вместе с ним рискнули двинуться еще пятеро, самые здоровые. За три часа успели пройти километров десять. Шли по путям на север. Впереди уже обозначились постройки следующей станции, но, к счастью, дойти до нее не успели, налет девятки «лаптежников» наблюдали со стороны. «Юнкерсы» устроили привычную карусель, сначала вывалили бомбовой груз, потом прошлись из пулеметов. Судя по поднимавшимся в районе станции клубам дыма, отоварить выданные талоны там тоже не удастся. В Вовину голову пришла мысль.

– В семь они начинают бомбить Сталинград, а вторым вылетом штурмуют железную дорогу, – догадался он.

– А нам что с этого?

– Надо дальше идти по ночам, а на станциях появляться ранним утром, когда продовольственный пункт уже работает, а немцы прилететь еще не успели.

На следующей станции им повезло, придя затемно, они успели получить по куску хлеба и миске жидкого, зато горячего супа. Даже смогли забраться в эшелон, который должен был отправиться на север. Но время шло, а эшелон так и продолжал стоять на месте. Вовины нервы не выдержали.

– Ну его на хрен! Пошли отсюда.

Некоторые решили рискнуть и остаться, ушли вчетвером. Село при станции было большое, вдоль железной дороги растянулось километров на пять. Час спустя раненые едва вышли за окраину и смогли увидеть, как немецкие самолеты разносили очередную станцию.

– Ладно, чего зря смотреть, – прервал это занятие высокий боец с перевязанной головой, – пошли дальше.

До Саратова добирались целую неделю. Где-то удавалось реализовать полученные талоны, где-то пускали на обмен добытую Вовой соль, где-то так выпрашивали. Рана опять воспалилась, и Лопухову по дороге становилось все хуже и хуже. Если в начале пути он шел довольно бодро, то к концу еле передвигал ноги.

В саратовском госпитале ему, наконец, оказали квалифицированную помощь. Когда повязку отодрали от раны, Три Процента чуть не потерял сознание сначала от боли, а потом от ее вида, в ране копошились мерзкие белые черви.

– Это хорошо, – сказал врач, – они выели омертвевшие ткани и спасли от гангрены.

Может, с медицинской точки зрения оно, действительно, хорошо, но кому приятно, когда тебя заживо жрут черви, еще до того, как похоронили? Выяснилось, что попавший в руку осколок занес туда кусочки шинельного сукна, а хирург, вынимавший осколок, их не заметил. Здесь Вове сделали повторную операцию, почистили рану, и он, наконец, окончательно пошел на поправку. Кормили, надо сказать, весьма прилично. Начальник госпиталя, военврач первого ранга, сумел как-то договориться с председателем местного колхоза и овощи в госпитальную кухню поступали в нужном количестве и без гнилья.

Однако надолго в Саратове Три Процента не задержался, госпиталь был прифронтовым, поток раненых не ослабевал. Через неделю Лопухова погрузили в санитарный эшелон, а выгрузили аж в Новосибирске. Начинался новый круг Вовиного ада.

Глава 7

– Встань в строй!

– Товарищ капитан, я…

– Я сказал, встань в строй! Водительское удостоверение есть? Нет? Вот и жди пехотинца!

А какой шикарный был вариант! Гвардейская минометная часть, резерв Верховного главнокомандования. Звучит? Еще как! А главное, до линии фронта всегда есть несколько километров. Однако все уверения, что машину он водить умеет, на «покупателя» не подействовали. Как и на предыдущих. За две недели Три Процента пытался пристроиться оружейником в авиационную часть, водителем в понтонную часть, даже в ОСНАЗ пытался проникнуть. Не подумайте о Вове плохого, данный ОСНАЗ занимался перехватом немецких радиопереговоров и ближе десятка километров к фронту не приближался. Потом его хотели отправить в артиллерийское училище, а это полгода без фронта, но документов, подтверждающих десятиклассное образование, у него, естественно, не было. Поэтому уже почти две недели Лопухов зависал на пересыльном пункте.

Пересыльный пункт – это такое место, куда поступали раненые из госпиталей. Там они находились некоторое время, пока за ними не приезжали «покупатели» – представители разных частей, присланные за пополнением. «Покупатель» знакомился с личными делами, отбирал нужных людей, затем на построении называли фамилии отобранных, и очередная команда убывала в действующую армию. Но был небольшой шанс подкатиться к офицеру и выбраться, наконец, из жуткого пехотного круговорота. Пока все попытки заканчивались неудачей.

Кормили на пересыльном пункте так, чтобы все там находившиеся испытывали желание как можно быстрее убраться оттуда как можно быстрее, даже в передовую траншею. Но Три Процента нашел временный выход. Из госпиталя он прибыл сюда настоящим оборванцем. Здесь его полностью переодели и снабдили всем положенным. Вова тут же приступил к обмену вещей на продовольствие у местного населения. Просто так продать, скажем, шинель было нельзя. За это и трибунал мог вполне обломиться, а вот обменять новую шинель на бэушную с доплатой в виде пары буханок тяжелого ржаного хлеба вполне можно. Понемногу Вова опять превратился в такого же оборванца. К тому же, борясь со вшами, его постригли наголо, но довольно небрежно, пучки волос торчали на голове там и тут. Короче, он превратился в форменное чучело. Ну, кто такого возьмет, да еще в приличную часть? Но все, что можно было сменять на хлеб, подошло к концу, и надо было как-то выбираться отсюда.

– Лопухов! Лопухов?!

– Я!

– Спишь, что ли? Выходи из строя!

Три Процента сделал три шага вперед и оказался в редкой шеренге таких же неудачников – в петлицах «покупателя» скрестились две крохотные винтовки с примкнутыми штыками. Добро пожаловать обратно в царицу полей, Вова!

Теплушка с новым пополнением медленно ползла на запад, подолгу задерживаясь на станциях, а то и крохотных полустанках или разъездах. Как говорится, кланялись каждому столбу. От нечего делать травили байки, про баб, про довоенную жизнь, ну и про фронт, конечно. Старлей оказался парнем компанейским, и сейчас именно он рассказывал о начале своей фронтовой жизни.

– В конце сорок первого попал я в Туркестанский военный округ, во вновь формируемую дивизию. Назначили меня командиром роты, взводных ни одного не дали, а в роте одни только узбеки. Русский понимает один только комсорг, самый нужный человек, он команды и переводил остальным.

– И как же вы воевали? – поинтересовался кто-то из задних рядов.

– Да так и воевали. Нет, ребята они неплохие, правда, трусоваты малость. Чтобы их в атаку поднять, приходилось на хитрость идти. Я впереди иду, в правой руке один узбек, в левой – другой, из тех, что в их клановой иерархии повыше, за мной комсорг, а за ним уже остальные. Я стакан водки принял, мне не страшно, а они все непьющие были.

– Совсем не пили? – поинтересовался красноносый мужик лет сорока, видимо, любитель зашибить в прежней жизни.

– Совсем, – подтвердил рассказчик. – С ними в обороне хорошо сидеть было. Они привычные у себя каналы копать, так здесь за сутки выкапывали траншею полного профиля. Еще сутки – блиндажи готовы. Вся водка на обмен шла. Мясо за нее выменивали, овощи. Несколько раз плов делали, они где-то котел здоровенный добыли, так повсюду его с собой и таскали.

Рассказчик замолчал, вспоминая минувшие дни.

– Потом ранили меня, а после госпиталя я в мотострелковый батальон танковой бригады попал, куда мы все сейчас и направляемся.

– В мотострелках бывать еще не приходилось. Как там оно, тащ лейтенант?

– Да ничего. С одной стороны, грязь месить нужно меньше, чем пехоте, на передке неделями не сидим, в наступление всегда вместе с танками идем. С другой… Как говорится, всегда на направлении главного удара, все шишки наши.

– Потери большие? – поинтересовался Вова.

– Терпимые. Процентов двадцать в батальоне осталось, но мы аж с февраля пополнения не получали.

Три Процента прикинул в уме, получалось кисло. Хотя, если учесть, что большая часть ранеными. Нормально. До Курской дуги время, помнится, есть, а с учетом того, что других крупных боев не предвидится, танкисты будут находиться в резерве. Поживем еще.

Между тем вопросы продолжали сыпаться со всех сторон, лейтенант продолжал отвечать.

– Ездим на чем? «Студебеккеры» в основном. Машины такие американские, еще «шевроле» есть, трофеев после Сталинграда набрали, да много бросить пришлось в марте. Как так? А так: наступали, наступали, да сами в окружение чуть не попали. Еле выскользнули, техники много потеряли. Танковый десант? А как же. Не, ничего, только холодно зимой. В сильные морозы некоторые задницы поотмораживали, сидя на железе.

Так, в задушевной беседе, Три Процента понемногу начал вникать в особенности будущей службы. Основной вывод он уже сделал, несколько месяцев относительно безопасного существования ему обеспечены, а дальше… Черт не выдаст, свинья не съест, дальше будет видно.

В Воронеже их команда влилась в другую, гораздо более крупную. Эти, по большей части новобранцы, следовали в ту же часть из запасного полка. Зеленые, худые мальчишки двадцать пятого года рождения, слегка разбавленные солидными мужиками за сорок, среди них Вова ощутил себя настоящим ветераном. Невольно вспомнился призывной контингент лета сорок первого года. Небо и земля, там были сливки – недавно отслужившие, хорошо подготовленные, молодые и здоровые. Но вот парадокс, тогда отступали, а сейчас идем вперед.

От станции, где их выгрузили, мало что осталось. Городишко, через который их провели, так же немало пострадал от минувших боев. Но чувствовалось присутствие крупного воинского соединения – на улицах полно военных, то и дело проскакивали грузовик и, ранее виденные только в кинохронике, «виллисы» с военными в весьма приличных званиях. Кое-где даже попадались еще непривычные взгляду погоны, значит, большой штаб где-то поблизости.

Пополнение построили на опушке небольшого леса.

– Кто успел повоевать выйти из строя!

Команда не сулила ничего хорошего, но Три Процента проигнорировать ее не рискнул. Вышли в основном те, кого привезли с пересыльного пункта. Вдоль строя прошел капитан, кого-то оставил, кого-то отобрал. Вову проигнорировал, уж больно вид у него был непрезентабельный.

– Как фамилия?

С другой стороны к Вове незамеченным подошел еще один капитан.

– Лопухов, тащ капитан.

– М-да-а. А ты где повоевать успел, Лопухов?

– Под Ельней, под Москвой, в Сталинграде.

– Серьезно, – в капитанском взгляде мелькнуло удивление. – Сколько раз ранен?

– Дважды.

– А выглядишь как… Ну ничего, мы из тебя сделаем гвардейца. Нале-во!

Вышедшие из строя выполнили команду капитана и двинулись вместе с ним вдоль опушки.

– Куда это нас? – поинтересовался Лопухов у соседа спереди.

– А черт его знает, придем – увидим.

Оказалось, в роту автоматчиков. И не просто автоматчиков, а бери выше – танко-десантников. Лопухов, прямо скажем, предпочел бы попасть в роту карабинеров. Почему? Карабин легче, носимый запас патронов опять же меньше весит, прицельная дальность у него выше. Стреляет редко? Ну так не один же он воевать будет, в конце концов, пусть родное подразделение поддержит красноармейца Лопухова огоньком! Зато любую немецко-фашистскую сволочь с четырехсот метров одной пулей вполне прищучить можно. А с этим ППШ какая-нибудь фрицевская гадина с расстояния в три сотни метров может безнаказанно корчить тебе рожи. Ладно, не в Италии, что есть, с тем и послужим, главное, чтобы стреляло.

Автомат Вове достался новенький, сорок третьего года выпуска. Несмотря на военное время, сделан довольно аккуратно, у винтовок военного выпуска о затвор порезаться можно, а тут все подогнано, сварные швы ровные, воронение вполне приличное. Но тяжелый, зараза! Три Процента пощелкал перекидным целиком, потянул на себя затвор. Усилие оказалось неожиданно маленьким, щелкнуло шептало. Вова потянул спусковой крючок, рывок, оружие ощутимо дрогнуло, затвор, лязгнув, замер в переднем положении. М-да. А это что за хренотень перед спусковым крючком? Переключатель режимов огня. Понятно.

К автомату выдали два тяжелых кругляша и подсумок. Один из дисков встал очень туго, второй вообще отказался входить в паз. Заметив Вовины трудности, к нему подошел сержант в гимнастерке старого образца с уже споротыми петлицами и новыми погонами.

– Дай сюда.

Сержант положил диск на пенек и несильно стукнул прикладом по крышке около горловины.

– Попробуй теперь.

Диск, хоть и с натягом, но встал на место. Однако при смене придется повозиться.

– Снаряжать умеешь?

Вова отрицательно покачал головой. Раньше он этот процесс только видел со стороны и особо не любопытствовал.

– Тогда смотри.

Сержант скинул верхнюю крышку, взвел пружину и расставил золотистые патрончики по двойной спирали улитки.

– Полностью не набивай, оставь пять-шесть штук, а то может перекосить. Когда стопор освобождаешь, барабан придерживай, чтобы подаватель патроны прижал без удара. Теперь крышку на место и готово. Понял?

– Понял, чего тут не понять. Только как в бою его снаряжать?

– А ты патроны экономь. Тебе на бой два диска дается, ну и у товарища, если что, можно позаимствовать.

Уточнять «если что» Вова не стал, и так понятно, не дурак. Второй диск набил самостоятельно, воткнул в автомат. Попробовал прицелиться. Правая рука лежит хорошо, а левую куда девать?

– За диск снизу придерживай, – посоветовал добровольный наставник. – Или за ствольную коробку, но тогда пальцы береги.

– Разберемся.

Вова повесил подсумок с диском на ремень. Автомат закинул на плечо стволом вниз, тот чувствительно стукнул его диском по спине.

– Миронов Николай, – представился сержант, – из Тюмени.

Невысокий, квадратный мужичок-крепышок.

– Лопухов Владимир.

– Ко мне в отделение пойдешь?

– Да мне без разницы.

– Значит, договорились. Пошли, с остальными познакомлю.

Остальных набралось еще двое. Леха по прозвищу Студент и худой, долговязый белорус по фамилии Пинчук. Леха был родом с Оренбуржья, имел за плечами неполных семь классов, а прозвище свое получил за приличное знание немецкого языка. Немецкие поселения там появились еще во времена Екатерины, вот там и научился у местных немцев. Пинчук был мужик молчаливый, на работу – злой. Еще из кадровых, призыва тридцать девятого года, воевать начал даже раньше Вовы, но так и остался красноармейцем.

Взвод – полтора десятка автоматчиков, те, кто выжил в предыдущих боях плюс новое пополнение, располагался в добротной землянке с трехэтажными деревянными нарами. Строили ее основательно и надолго, корпус находился в резерве Ставки, и сейчас без особой спешки наполнялся людьми и техникой, заново обретая былую мощь и силу, порастраченные в противоборстве с немецкими танковыми дивизиями. Самодельная баня и вошебойка раз в неделю, сто граммов не давали, но кормили гораздо приличнее, чем на пересыльном пункте. Жалко, общение с противоположным полом было напрочь исключено. Только Вова расслабился и начал получать некоторое удовольствие от жизни, как тут же началось – корпус пополнили почти до штатной численности и начали учить. Еще бы, в мотострелковом батальоне из четырех бойцов – трое новобранцы.

Если бы два года назад кто-нибудь сказал Вове, что можно мчаться на скорости двадцать пять километров в час, то он бы поднял его на смех. Да Вовин «мерин» такую скорость развивал на задней передаче! А сейчас ему было почему-то не смешно. А вы пробовали прыгать с «тридцатьчетверки», летящей по полю на этой самой четвертьсотне километров в час? Да, да, именно летящей. Во-первых, высоко, во-вторых, танк скачет на кочках. Да просто страшно.

– Лопухов, прыгай!

Вова понял, что если он сейчас не прыгнет, то добрейший парень Коля Миронов из Сибири скинет его, причем без страховки. Зажмурив глаза, Три Процента разжал вцепившиеся в стальную скобу пальцы и, оттолкнувшись от стального листа, сиганул вниз.

– Уй-й! Й-о-о!!! Мать, мать, мать, перемать!

Три Процента с воем покатился по свеженькой, весенней травке, скрывшей коварную колдобину. Танкисты, естественно, ничего не услышали, и «тридцатьчетверка» прогрохотала дальше. Первым к Вове подскочил сержант, спрыгнувший более удачно.

– Что с ногой?

– А-а-а! Твою перемать, – ответил Вова.

Примчались остальные мотострелки, взводный прибежал, наконец, нарисовался санинструктор.

– Вывих и, похоже, растяжение. Везите в медсанбат, – констатировал медик.

Нет худа без добра. Вывих вправили, растяжение понемногу прошло. За неделю Лопухов отоспался, отъелся и даже попытался закрутить с фельдшерицей. Но она была старше его по званию, и у нее был капитан. На Вову и все его знаки внимания она просто не обратила внимания. Три Процента уже начал подыскивать запасной вариант, но тут его выписали обратно в батальон.

Вернувшись, Лопухов принял участие в пяти ротных учениях, трех батальонных и под конец бригадных. По большей части все сводилось к беготне за танками с последующим окапыванием на «захваченных» позициях. Несколько раз стреляли из автоматов боевыми. В принципе, ничего сложного, благодаря компенсатору ППШ хорошо контролировался. Только нужно было помнить про темп стрельбы и перегрев. На последних учениях присутствовали московские генералы, сверкавшие на солнце золотом новеньких погон. Комиссия сочла корпус полностью готовым, и после парада входившие части были сорваны с насиженных мест, а худо-бедно налаженный быт безжалостно разрушен.

Мотострелковый батальон от просто стрелкового отличается не только приставкой «мото», но и способом передвижения. Лопуховскому взводу достался ЗиС с деревянной кабиной и одной-единственной фарой.

– По машинам!

Вова сел на вещмешок, приткнулся спиной к борту, пристроил автомат между ног и приготовился переносить тяготы долгой дороги. Водила выбрался из кабины с кривой железякой и направился к передку. За почти два года пребывания здесь у Вовы сложилось впечатление, что немногочисленные советские машины сходили с конвейера с уже неисправным стартером. Или их вообще не ставили? Во всяком случае, Три Процента ни разу не видел, чтобы трехтонку или полуторку заводили электрическим стартером. ЗиС завелся со второй попытки, водила нырнул обратно, скрежетнула передача, взвыл мотор, поехали. Тент предусмотрен не был, а потому к вечеру все были покрыты толстым слоем серой дорожной пыли. Оружие приходилось прятать, потому как ППШ пыли не терпит, хотя, казалось бы, куда уже проще и надежнее, ан нет, после такой поездки и отказать может. Но пыль-то ладно, ощущение после поездки было таким, будто по Вове потоптался бегемот. Разбитая фронтовая дорога и жесткие рессоры оставили незабываемые впечатления о поездке.

На следующий день колонна продолжила движение. Около полудня в небе появились шесть крохотных, едва заметных точек, которые медленно росли в размерах. Самолеты подходили с запада. Крик «Воздух!!!» застрял в горле, не один Вова заметил угрозу с воздуха, но все сидели молча, колонна продолжала движение. Шестерка истребителей прошла довольно высоко, но можно было различить скругленные консоли крыльев, свои. В сорок первом его авиация не донимала, ни своя, ни чужая. Всего полгода назад, в Сталинграде, наши появлялись не часто, по большей части помешать немцам не могли, и те творили, что хотели. А уж как они погоняли Вову, когда раненый он выбирался из города! А тут колонну прикрывают сверху истребителями, не к добру это.

На новом месте обустраивались опять же капитально. Хач! Два. Хач! Два. И ладно бы для себя копали, а то ведь понятно, что оборону в этих окопах держать не придется. Работать на дядю было обидно. Но копали все. Танкисты – капониры для техники, артиллеристы – огневые позиции, основные и запасные, пехота – окопы и ходы сообщения. Саперы натягивали колючую проволоку и ставили мины. Столько мин сразу Вова еще никогда не видел. Это давало надежду, что немецкие танки до их окопов не доберутся.

А на дворе июнь! Летняя жара буквально разлита в воздухе, буквально омывая взмыленные спины. Гимнастерки у всех побелели от многочисленных стирок, если не стирать, то через несколько дней она встает колом от выступающей соли. Пинчук работает молча, греби больше, кидай дальше. Студент к этой работе тоже привычный, Миронов от них не отстает. У молодого пополнения сил-то поменьше будет, вон языки повываливали и фляги у всех уже пустые. Вова потряс свою – тоже пусто.

– Лопухов, ты куда?

– За водой.

– На всех принеси, – припахал Вову сержант.

Вова собрал пустые фляги, побрел к колодцу. Минут десять туда, столько же обратно, ну и там еще можно передохнуть, пока в очереди за водой стоишь, все лучше, чем лопатой махать. Путь лежал мимо штаба бригады, возле расположения которого маячили знакомые фигуры с автоматами. Первый взвод. Рота одна, а судьба – разная. Первый взвод всегда на охране штаба, эти почти гарантированно доживут до победы, им в атаки не ходить. А два оставшихся – последний резерв комбрига. Их кинут затыкать брешь, наметившуюся в обороне. И они пойдут вперед с одними автоматами, потому что пулеметы танко-десантникам не положены.

– Долго ходишь, – приветствовало Лопухова заждавшееся воды отделение.

– Нормально, – отрезал Вова, – не одни вы желающие.

Все поспешили припасть к флягам, пока принесенная вода не успела нагреться и стать железисто-противной. Три Процента успел напиться еще у колодца, но к работе приступать не спешил, подождал, пока взводный подгонит расслабившееся отделение, и только тогда взялся за лопату. Мозоли на руках задубели, гайки можно откручивать без ключа. Хач! Два. Хач! Два. Взвод зарывался в курскую землю.

Так прошел июнь. В начале июля жара чуть спала, стало полегче. В ночь на пятое всех разбудила канонада. До фронта еще километров тридцать, но грохотало знатно. Больше часа длилась артподготовка. Под конец на севере поднялись сполохи.

– «Катюшами» ударили, – безошибочно определил Вова. – Похоже, началось.

Остальные с ним согласились. Неизвестно было только, когда придет их очередь. Ожидание затянулось. Третий день впереди грохотало, не замолкая даже по ночам. С каждым днем, с каждой ночью все ближе и ближе. Танковые батальоны бригады уже на второй день приняли участие в контратаках против прорвавшихся немецких танков, а мотострелки пока стояли на месте.

Шестерка «илов» прогудела на небольшой высоте в сторону фронта.

– Сейчас причешут фрицев, – проводил их взглядом Миронов.

– Как бы их самих не причесали, – Вова был настроен более скептически.

– Не каркай.

Обратно штурмовики возвращались впятером. Сверху на них свалилась пара «мессеров». Наших истребителей, как всегда, в нужный момент поблизости не оказалось. Еще один «ил» задымил, пошел вниз и исчез в огненном вихре, в небо потянулся клуб черного дыма. Никто не выпрыгнул. Немцы набрали высоту и пошли на второй заход. Все отделение не отрываясь следило за развитием событий в воздухе. На этот раз атака истребителей уже не была неожиданной. Пушечно-пулеметная трескотня долетела до ушей автоматчиков, тусклые трассы потянулись в обе стороны. Штурмовики сумели сохранить строй, ведущий «мессер» свечой ушел вверх, а ведомый, который пошел было за ним, вдруг свалился на крыло, от него что-то отвалилось. Сразу же, высота была небольшая, немец раскрыл парашют.

– Сбили! Сбили! Ура-а-а!!!

Только Вова не принял участия во всеобщем ликовании, его больше интересовало место приземления немецкого летчика. А оно было…

– Лопухов, стой! Куда?

Вова рванул напрямую, пока остальные сообразили, в каком направлении стартовал их товарищ, прошло секунд пять. Теперь их сапоги бухали в десятке метров позади, и пока Вове удавалось удерживать дистанцию, одновременно отслеживая белеющий в небе купол. Постепенно он начал сдавать, и длинноногий Пинчук принялся постепенно сокращать дистанцию, но тут забег подошел к концу.

Немец как раз успел погасить купол парашюта, когда набегающий красноармеец Лопухов с ноги, как по футбольному мячу, пробил по фрицу. От души пробил. Поначалу он хотел просто пристрелить немца, но разум, пока бежал по полю, все-таки взял верх – за убийство готового «языка», тем более летчика, по головке не погладят, тут трибуналом попахивает. Подбежавшие автоматчики добавили немцу сапогами. Тот и не думал сопротивляться, лежал, закрывая голову руками.

– Отставить! Прекратить, я сказал!

Сержант пожаловал, наконец, спас фрица. Утихомирить подчиненных отделенному удалось не сразу. Многие порывались поквитаться с вражиной не только за погибших летчиков, но и за собственный страх и обидное бессилие, когда ты роешь носом землю, а сверху тебя безнаказанно расстреливает неуязвимый самолет. Но сержант парень здоровый, справился. А тут и взводный нарисовался. По его приказу немца подняли с земли, сняли с него кобуру с пистолетом, раньше, когда его пинали, до этого никто не додумался. Прибрали немецкий парашют, значит, будут бригадные дамы щеголять в новом шелковом белье.

Немец постоянно валился с ног, здорово ему досталось, если бы не удерживающие его под руки автоматчики, точно рухнул. Теперь Вова смог его рассмотреть получше. Не юноша, лет двадцати пяти. Рост ниже среднего, плюгавый какой-то, лицо испуганное, серое. С правой стороны наливается синяк, достал-таки кто-то сапогом. Никаких наград под комбинезоном не видно. И это хваленый ас Геринга, которого они так боялись?

– Студент, чего он бормочет?

– Просит не убивать его.

Тьфу, от избытка чувств Три Процента плюнул летчику под ноги.

– Ладно, без нас разберутся, – вмешался сержант, – пошли обратно.

С летчиком, действительно, разобрались без них – погрузили в машину и увезли. А на следующее утро начались другие события. Бригадное начальство решило, что без роты автоматчиков в них никак не обойтись. Раз начальство решило – пришлось участвовать. Утром два взвода посадили на танки и уже минут через двадцать полтора десятка бронированных машин с десантом сосредоточились на краю перелеска.

– Утром немцы заняли Васильевку, – взводный указал на домишки, видневшиеся за перелеском. – Приказано их оттуда выбить.

Выбьем, если приказано. Автомат, лопатка, запасной диск на ремне, две сотни патронов россыпью в сидоре за плечами, четыре эргэдэшки и обычный мандраж перед боем. Красноармеец Лопухов к подвигу готов, только ох как умирать не хочется! И виду показать нельзя, молодежь смотрит – ветеран, едрит твою.

П-ш-ш-ш, п-ш-ш-ш! Захлопнулись с лязгом люки танков, взревели дизели, танки окутались клубами черного, удушливого выхлопа. Скрежетнула передача, поехали. Метров триста все шло хорошо, потом по броне сыпануло пулями, с визгом пошли рикошеты, кто-то закричал от боли.

– Прыгаем!

Автоматчиков сдуло с брони, остался только Вова. Он никак не мог разжать пальцы правой руки, которые намертво вросли в приваренную к башне скобу. Страх прыжка с несущегося танка пересилил страх смерти, и сейчас Три Процента страстно хотел оказаться внутри, под прикрытием брони, а не снаружи. Сколько секунд продолжалась эта гонка, он не помнил. Внезапно, клюнув носом, танк встал, башня начала вращение вправо. Сообразив, что сейчас произойдет, Лопухов кубарем скатился на землю.

Да-дах! Грохот выстрела оглушил. Танк начал разгоняться. Банг! Немецкая болванка, прилетевшая куда-то в правый борт, прервала разгон. Словно споткнувшись, машина замерла, откинулся башенный люк, и в нем показалась голова в ребристом шлеме. Банг! Второе попадание, танк загорелся. Зависть к укрытым броней танкистам мгновенно испарилась. Стряхнув оцепенение, Вова кинулся к нему, понимая, что в любой момент может рвануть боекомплект. В верхнем люке никого уже не было. Либо свалился вниз, либо на другую сторону, ближе к немцам.

Три Процента рискнул высунуться – на лобовой броне висел механик-водитель, чуть-чуть не успел выбраться. Вроде шевелится! Вова подполз и дернул танкиста на себя, тот вывалился из люка прямо на своего спасителя и застонал. Жив! Пуля взвизгнула по броне, напоминая, что не на курорте, разлеживаться некогда. Теперь надо быстрее валить отсюда. Вова затащил спасенного механика за танк, огляделся и, приметив в паре десятков метров вывороченную взрывом землю, направился туда.

Воронка была неглубокой, но пару задниц спрятать можно.

– Жив?

Танкист промычал что-то невразумительное, похоже, начинает приходить в себя. Три Процента торопливо отвинтил крышку фляги и сунул в рот механику, тот закашлялся, выплюнул все обратно.

– Пей давай и в себя приходи, а мне с тобой нянчиться некогда.

Танк подбили буквально в паре сотен метров от крайних домишек. Когда чужие спины мелькнули перед ними, Вова понял причину столь удачного путешествия от танка в воронку – живыми взять хотят, «язык» им потребовался. А вот хрен вам! Плена он боялся больше смерти, поэтому последнюю гранату решил оставить для себя. И для танкиста. И для фрицев, если повезет. Как ни старался Вова экономить патроны, а первый диск улетел минуты за три.

– Очухался? Тогда набивай, патроны в сидоре. И смотри, чтобы от танка не зашли.

Три Процента сунул танкисту пустой диск. «Тридцатьчетверка» продолжала гореть, и вряд ли кто-то рискнет к ней сунуться, но мало ли. А патроны нужно экономить. Вова решительно сдвинул переводчик на одиночные. Пока вроде ни в кого не попал, чувствовалось, что к нему лезут опытные вояки, но ему удавалось держать фрицев на почтительной дистанции. В них тоже стреляли, но без фанатизма, скорее на подавление, чтобы головы было не поднять.

Внезапно загрохотало с другой стороны села, обходившие Вовину позицию спины дружно замелькали в обратном направлении. Одна из них удачно подставилась, и Лопухов успел всадить в нее пулю, спина дернулась и замерла. От перелеска накатился новый лязг и грохот. Пара танков прошла невдалеке, следом накатилась пехотная цепь.

– Вовка, это ты тут воюешь? – над воронкой навис Пинчук.

– Ага, за вас за всех. Ну, чего уставился? Зови санинструктора, видишь, товарищу танкисту плохо стало.

Сдав санинструктору оглушенного, но, в общем, целого танкиста, Три Процента, прихватив флягу и полный диск, поспешил догнать отделение. Путь проложил мимо подстреленного фрица. Здоровый мордоворот, метр девяносто, не меньше, камуфляж ранее не виданный. Жаль, налегке вылез, только карабин и сбруя с подсумками и штыком, ранца не было. У, гад! Вова пнул фрица, но тот признаков жизни не проявил, явный труп.

Взвод он нашел на южной окраине в окопах, где ранее оборонялась наша пехота.

– А ты чего не прыгнул? – поинтересовался отделенный.

Признаваться, что струхнул, Вове не хотелось.

– Решил поближе к фрицам подъехать, мозоли боялся натереть, – отшутился Три Процента.

Фрицы на наших позициях толком закрепиться не успели, да и было их немного, поэтому и выбили быстро, к одиннадцати часам ни одного из них в селе не осталось. Потом пришла команда занять оборону до подхода стрелкового батальона. Вова привычно вытащил из чехла лопатку и начал углублять проутюженный сначала немецкими, а потом своими танками окоп. Грунт – чернозем, копалось легко, но тут обрушилась часть стенки засыпанного танками участка траншеи, и оттуда показался сапог. Наш, советский. Кому-то не повезло. Лопухов хотел засыпать его обратно, но заметил, что сапог уж больно хорош. Не казенный кирзач, явно пошит на заказ из хорошей кожи. Наверно, офицер. А может?.. Нет, размер явно не Вовин, но на такие сапоги, почти не ношенные, можно выменять что-нибудь полезное. Несколько секунд жадность боролась с заповедью, вбитой еще Михал Михалычем – у мертвых ничего не брать. Жадность победила. «Я же не себе, а на обмен», – решил Вова.

Первый сапог откопался и снялся относительно быстро, покойник еще не успел окоченеть. Второй пришлось поискать. Убитый располагался как-то странно, головой вниз, ногами вверх, танк развернулся практически на нем, перемешав грунт. Откопав вторую ногу, Вова начал снимать с нее сапог. Сильнейший удар в лицо отбросил его метра на полтора, чуть скулу не свернул. Ошеломленный Вова вскочил на ноги, одновременно отыскивая глазами автомат и противника. Никого. И тут до него дошло.

– Раненый! Здесь раненый!

Выдернув из земли лопатку, он энергично заработал ею, безжалостно засыпая только что собственноручно углубленный окоп. Подтянулся Миронов, Студент, еще народ, минуты через три раненого вытащили из земли. К всеобщему удивлению, он оказался почти целым, только лицо было окровавлено.

– Танк прямо на мне развернулся, как меня крутануло и носом прямо в свои же гранаты. Ни рукой, ни ногой не двинуть. Долго так лежал, уже задыхаться начал, а тут чую, с меня сапог тянут. Я думал, фрицы. Мало того что почти убили, так еще и сапоги снимают, дождался, пока он за второй возьмется и как… Ты, извини, я ж думал, что это немец.

– Да ладно, – Вова потер скулу, – а у тебя, похоже, переносица сломана, тебе в медсанбат надо.

Красноармеец осторожно потрогал свой нос.

– Уй! Больно. Надо идти.

– А сапоги где? – спохватился Три Процента. – Какая сволочь их?..

Пока Лопухов откапывал пехотинца, кто-то приделал к сапогам ноги.

– Жалко, – расстроился спасенный, – сам пошил, пока в госпитале лежал. Совсем новые были.

– Да ты не расстраивайся, – попытался утешить его Вова, – были бы они поношенные, я бы на них внимания не обратил. Так что и от новых сапог бывает польза.

– Ладно, главное – жив. А сапоги я себе еще стачаю.

Так и ушел босиком, но предварительно откопал свой вещмешок и автомат. Хозяйственный мужик.

Погода окончательно испортилась, повисла низкая серая облачность, зарядил мелкий, противный дождь. Гимнастерки намокли, в них стало холодно, народ попрятался под плащ-палатками, у кого были. Немцы пообедали и решили позаботиться о Вовиных товарищах, подбросили огоньку, а потом пошли в атаку. Три Процента не знал, что ему крупно повезло – среди минных полей было просто не развернуть крупные силы, поэтому фирменная примочка в виде массированной бомбардировки и танкового тарана здесь не прошла.

В атаку пошли шесть здоровенных угловатых танков. Приплюснутые башни, длинные стволы, набалдашники дульных тормозов – «тигры». Их картинки задолбали уже, но картинки – это одно, а вот так, вживую, совсем другое. Про холод все моментально забыли. Вова порыскал по нишам, оставшимся от пехотинцев, нашел три противотанковые гранаты. Но только в одну, старую, еще сорок первого года, «Ворошиловский килограмм» уже был вставлен детонатор, а без него граната абсолютно бесполезная вещь. Но хоть с одной повезло. Повезло бы еще раз…

Затявкали наши пушки, но как-то неубедительно. Вова осторожно выглянул из окопа. За «тиграми» ползли самоходки, мелькали пехотинцы.

– Лопухов, готов?

– Всегда готов.

Вова продемонстрировал взводному гранату.

– Ближе подойдут, отсекай пехоту от танков. Танками без тебя займутся.

Спасибо за заботу, товарищ лейтенант, и что бы я без вас делал. Но эту мысль Лопухов придержал при себе. Засунул пилотку под ремень, чтобы не потерялась. Между тем танки медленно, но неотвратимо ползли вперед, игнорируя огонь нашей артиллерии. Останавливались, бухали из своих длиннющих пушек и ползли дальше. От этой неотвратимо надвигавшейся лавины становилось жутко. Пора, однако. Все мысли и страхи отошли на задний план, остались только прорезь прицела и столбик мушки. ППШ привычно толкнулся в плечо. Выбранный фриц исчез, и Вова перенес огонь на следующего, а танки были уже близко.

Один из «тигров» довернул и пошел прямо на Вовин окоп, заметил, сука! Три Процента подхватил вещмешок и метнулся в сторону. Притормозил, выглянул, оценил расстояние, выдернул чеку и метнул гранату под гусеницу, падая на дно окопа. Грохнуло знатно, но лязг гусениц, чего так ожидал Вова, не прекратился. Не докинул! Дальше рванул на четвереньках, пытаясь отыскать ход сообщения, ведущий в тыл. Сзади его настигал лязг танковых гусениц, танк двинулся вдоль окопа. Поняв, что не убежать, Лопухов растянулся на дне, прикрыв собой автомат. На спину обрушилась земля.

Едва танк прогрохотал дальше, Три Процента приподнялся, стряхнув с себя землю. Ломанулся вслед за танком, понимая, что перед ним немецкие пехотинцы в окоп не сунутся, а вот позади. С ходу на кого-то налетел.

– Студент, ты?

– Я.

– Где ход сообщения?

– Там дальше…

– Давай веди! Не спи, Студент, не спи!

Дальше бежали вдвоем, больше никого не встретили, ход сообщения едва не проскочили. Сзади мелькнули камуфляжные фигуры. Вова обернулся и длинной очередью охладил пыл преследователей. Выскочили во вторую линию, но там уже хозяйничали немецкие танки. На их глазах «тигр» раздавил блиндаж командира роты. Был там кто-то или нет?

– Уходим!

По дороге к ним присоединились еще трое пехотинцев. Еще утром село казалось почти целым, после второго взятия немцами местами даже печных труб не осталось. Выскочили на окраину, дальше метров четыреста чистого поля, местами испятнанного воронками и буграми сгоревших танков, и спасительный перелесок, из которого утром начиналась контратака.

– Бежим!

Теперь все решала скорость. Успеют добежать до выхода на окраину Васильевки немецкой пехоты – спасутся, не успеют. Пятьсот метров – это две минуты. Даже в сапогах с вещмешком и колотящим по спине автоматом. Две минуты. Сто двадцать секунд, сто девятнадцать, сто восемнадцать. Бегущий впереди пехотинец споткнулся и мгновенно остался позади… девяносто восемь, девяносто семь. Над ухом засвистели пули. Это еще не пехота, это «тигр» выполз на окраину. Из перелеска по нему ударили наши танки, «тигр» переключился на них… шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь, тигриный трассер просвистел над головой, мокрая кожа на лице ощутила дуновение воздуха… тридцать шесть, тридцать пять, тридцать. Впереди вспыхнула «тридцатьчетверка», пораженная в лоб. На таком расстоянии не спасала и лобовая броня… шестнадцать, пятнадцать… мокрые ветки кустарника хлестнули по лицу… три, два, один! Задыхающийся Вова рухнул под дерево, рядом с ним упал Студент, дальше один из пехотинцев.

– Водички нет?

Вова вытащил из чехла флягу, встряхнул, оценивая остаток, отхлебнул сам и передал Студенту. Тот пехотинцу… обратно фляга вернулась пустой.

– А твоя где?

– Там осталась.

– Эх ты, студент. Еще и пилотку потерял.

Свою он вытащил из-под ремня и водрузил на голову.

– Пошли своих искать. Может, еще кто-нибудь выбрался.

Выбрались сержант Миронов и красноармеец Пинчук, щеголявший свежей повязкой на голове.

– Еще кого-нибудь видели?

Три Процента отрицательно покачал головой.

– Опять всю молодежь повыбили, – сплюнул сержант.

Лопухов поинтересовался у белоруса:

– Сильно зацепило?

– Ды не, драпина.

– Понятно. Как думаешь, сержант, еще раз в атаку пойдем?

– Пойдем, – предположил Миронов, – до темноты еще времени много. Вот только подкрепление дождемся и пойдем.

Сержант ошибся. Вместо пехоты прибыла целая минометная бригада. Больше сотни стволов калибром сто двадцать миллиметров. Через полчаса Васильевка стала напоминать луну, в смысле рельефа местности – кратер на кратере. Даже печные трубы не уцелели, только местами что-то дымилось, да торчали несколько остовов какой-то бронетехники. Нашей или немецкой – не понять. Атаки не последовало, начальство решило не занимать перепаханное минами место, где уже никого и ничего не было. К тому же танки из второго эсэсовского корпуса прорвались к Прохоровке левее. Все силы и средства стягивались туда, а здесь наступило затишье.

Через день остатки мотострелкового батальона были отведены с передовой. От двух взводов автоматчиков осталось меньше тридцати человек. Вова понадеялся было, что их оставят в тылу на доукомплектование, а зря. Вместо пополнения пришел приказ занять оборону на переднем крае.

Впереди лесок, там укрылись немецкие танки. Их рев был хорошо слышен с ночи, потом затихло, притаились. Перед лесом минное поле, за минами траншея, в траншее беспокойно ворочается Вова Лопухов, не спится ему. За первой траншеей отрыта вторая, за второй – третья. За ними поросший кустами овраг, там спрятаны минометы и противотанковые орудия. Завтрашний день станет решающим не только в судьбе тысяч людей, собравшихся по обе стороны фронта, но и операции, которую потом назовут Курской дугой.

Разбудили Вову фрицы. Казалось, только задремал, как с неба донесся гул множества моторов. У-у-у-у, у-у-у-у. Все громче и громче, с каким-то надрывом. Не успел Три Процента продрать как следует глаза, где-то невдалеке уже ухнула первая бомба. Воздушная волна прокатилась над траншеей, ударила по ушам. И началось… Минут через пятнадцать оглохший и плохо соображающий Вова приподнялся на дне траншеи, стряхивая насыпавшуюся сверху землю. Он ничего не слышал, но судя по тому, что земля под ним перестала вздрагивать и подпрыгивать, авианалет закончился.

Лопухов поковырял пальцем в ухе, в надежде восстановить слух, бесполезно. Под руку попался автомат. Вова рукавом смахнул с него землю, открыл ствольную коробку, дунул в нее на всякий случай и закрыл обратно. Вдоль траншеи пробирался взводный, отыскивал уцелевших. Лейтенант что-то сказал Вове, но тот не услышал, только рукой махнул. И так все понятно. Щелкнул затвор ППШ, и Три Процента осторожно приподнял голову над бруствером. Впереди пехота, за ней – несколько танков. Немного, штук семь-восемь, но и в стрелково-пулеметном батальоне народу осталось чуть более двух сотен, а после бомбежки и того меньше.

По минному полю танки прошли не задерживаясь. Медленно, но без остановок, ни одна мина не сработала. Заработал пулемет, тут же к нему присоединился «максим» справа от Вовы, оборона оживала, давила пехоту, не давая ей подойти к траншее. Танки рванулись вперед, стремясь броней прикрыть своих пехотинцев и поскорее добраться до наших огневых точек. Заухали танковые пушки, слух понемногу начал восстанавливаться. Еще сто метров, пятьдесят, двадцать. Пора. Вова бил короткими очередями, приклад ППШ уже привычно толкался в плечо. Звуки боя доносились как сквозь вату и не отвлекали. Прорезь, мушка, совместить, плавно пальцем нажать… толчок. Следующий. Прорезь, мушка…

Кто-то рванул Вову за плечо. Вовремя! Буквально мгновение спустя перед Вовиными глазами врезались в стенку окопа несколько мелких осколков. Миронов! Жив! Сержант что-то кричал, указывая в тыл. Понятно, отходим. Три Процента приподнялся, оценивая обстановку, и увидел, как немецкий танк раздавил пулеметное гнездо. В ту же секунду прилетевший со стороны оврага снаряд сорвал с него гусеницу. Танк крутанулся, замер, поймал вторую болванку и загорелся. А ноги уже несли Лопухова вслед за сержантом, но вещмешок из ниши он успел прихватить.

Внезапно сержант замер, Вова едва не врезался ему в спину, сорвал с ремня «лимонку» и швырнул ее за поворот. Переждав взрыв, рванули вперед. За поворотом четверо, один наш автоматчик, кто – не узнать, и трое фрицев. Два – явные трупы, третий, с окровавленным лицом, сидел у стены, хватаясь за голову. Три Процента в упор всадил в него короткую очередь и задержался у нашего, вытаскивая из подсумка запасной диск. Первый уже заканчивался, а второго тоже надолго могло не хватить в скоротечных окопных схватках, тут патроны экономить трудно, автомат – штука азартная.

Миронов проскочил далеко вперед, Лопухов рванулся за сержантом, споткнулся, упал, и это спасло ему жизнь, пуля выбила землю прямо перед ним. Вова перевернулся на спину, вкинул ППШ и смахнул немца с бруствера, тот уже вскидывал свой карабин для второго выстрела, но не успел. Совсем чуть-чуть не успел. На всякий случай Три Процента швырнул за бруствер гранату, где один фриц, там может быть и второй, и наддал, стараясь окончательно не отстать от отделенного. Гранаты, кстати, автоматчики носили прямо на ремне – просто цепляли за него запалами. Крайне опасный способ, но Вова ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь на собственных гранатах подорвался. Зато всегда готовы к применению.

В одном месте ход сообщения оказался завален.

– По верху!

Эту команду Вовины уши уловили, хоть и с трудом, а выбираться наверх ох как не хотелось! Земля ведь она такая надежная, она всегда укроет, и от пуль, и от осколков, и от взрывной волны. Разве что от прямого попадания не спасет. Однако пришлось Вове вытаскивать свое бренное тело на дневной свет. К счастью, завал оказался коротким, проскочили.

Во второй траншее удержались недолго, танки буквально выдавили мотострелков в третью траншею, на самый край оврага. Пехота немецкая действовала грамотно, чувствовалось, что не первый день на фронте, да и было их существенно больше, а наша артиллерия часам к десяти замолчала. Воспользовавшись короткой передышкой, Вова решил набить диск, а то в суматохе боя все некогда было. Из двух своих и одного, взятого у убитого, патроны оставались только в одном, да и было их десятка два, не больше.

– Сержант, как думаешь, немцы скоро полезут?

– Скоро. Сейчас перекурят и полезут.

– Значит, диск успею набить, – сделал вывод Лопухов.

Золотистые патрончики один за другим занимали положенные места в улитке. Ставшее уже привычным занятие, монотонная, не требующая умственных усилий работы. На смену волнению перед боем и страху смерти пришло безразличие. Смертельная усталость убила все чувства и эмоции, а с падения первой немецкой бомбы прошло чуть более четырех часов. Казалось, что смерть даже станет избавлением от мучений нынешних и испытаний грядущих. Р-раз, и нет тебя. А что там за чертой? Поди, узнай, обратно еще никто не возвращался. Вова закрыл крышку и отпустил храповик, подаватель поджал патроны к горловине диска. Готово. Успею набить еще один?

– К бою!

Не успел.

– Сержант, сколько продержимся?

– Час, не больше.

Они продержались полтора, после чего остатки стрелковопулеметного батальона немцы спихнули в овраг. Собственно, это был даже не овраг, а изрезанная несколькими оврагами местность, густо заросшая кустарником. Древний инстинкт самосохранения буквально вырвал Лопухова из траншеи, незамеченным протащил под носом у добивавших последние очаги сопротивления пехотинцев и сбросил с обрыва вниз. Следом скатились сержант Миронов и еще один незнакомый автоматчик из другой роты, совсем еще молодой парень.

– Кажется, проскочили… – начал молодой.

– Тихо, – прошипел сержант.

Автоматчики прижались к склону, укрываясь от взгляда сверху. Немецкие пехотинцы остановились прямо над ними. Хорошо было слышно, как они там чего реготали по-своему, видимо, решали, стоит лезть вниз или не стоит. Увидеть бойцов было невозможно, край обрыва и кусты укрывали. Но если сверху бросят гранату… Как всегда не вовремя молодому захотелось прокашляться. Вова сунул ему под нос кулак, и тот задергался, вцепившись зубами в рукав гимнастерки. Казалось, немцы не уйдут никогда, но вот их базар стих, доносился только отдаленный шум танковых моторов да непрерывный гул канонады.

Миронов осторожно высунулся.

– Ушли. Нам тоже пора.

– Не могу, – уперся Три Процента. – Лучше пристрелите.

Он и в самом деле не находил в себе сил двинуться дальше. Одна мысль, что придется преодолеть приличное расстояние, лишала всякого желания шевелиться. Несмотря на относительную молодость и неполных семь классов за плечами, Миронов оказался неплохим психологом. Поняв, что угрожать трибуналом и взывать к сознательности бесполезно, он пошел по другому пути.

– Давай я вещмешок понесу.

Взяв Вовин сидор, сержант, прихватив гимнастерку за шиворот, буквально поставил Вову на ноги. Здоровый парень, однако.

– Ну, давай, пошли. Чуть-чуть отойдем, и там отдохнешь. Главное от немцев подальше…

Уговоры подействовали, но отойдя на пару сотен метров, Лопухов опустился на землю.

– Все, дальше точно не смогу.

В овраги немцы пока не полезли. Танки тут не пройдут, артиллерия и минометы бесполезны, авиация сверху ничего не разглядит. Сержант решил на некоторое время остаться здесь. Сам он еще мог идти, но третий автоматчик тоже был на пределе. Минут через десять блаженного лежания на земле Вова вспомнил, что расстрелял все патроны в дисках до последней железки. Снаряжение дисков дело не быстрое, а на начальном этапе еще и шумное – из-за тугой пружины храповик щелкает довольно громко. Забрав у отделенного свой мешок, он вытащил из него мешочек с патронами и принялся за дело …пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь. Пятьдесят семь. Даже на один полный диск не хватило. И гранат нет. Остальные, воспользовавшись передышкой, занимались тем же самым, и с патронами у них было тоже негусто.

Отдохнув, двинулись на север, к своим. Буквально через двести метров наткнулись на немцев. Встреча была неожиданной, короткой и горячей. Пулеметная очередь, чудом миновав идущих впереди Миронова и Лопухова, буквально снесла идущего третьим парня. Забыв об усталости, Вова сиганул в сторону метра на два, укрываясь от пуль. Миронов синхронно выполнил тот же маневр. Немцы бросили в них «колотушку», но сержант успел откинуть ее обратно. Воспользовавшись взрывом немецкой гранаты, оторвались и ушли вглубь оврага.

– Куда дальше?

– Отойдем восточнее, – решил сержант, – и опять свернем на север. Даже если фрицы кольцо замкнули, то сплошного фронта здесь быть еще не может. В крайнем случае ночью попробуем пройти.

Отдохнув, двинулись дальше. Как оказалось, не одни они оказались такими шустрыми, мелкие группы советских бойцов спешили выскочить из западни, пока немцы не начали регулярное прочесывание местности, но все попытки были неудачными. Постепенно группы объединялись и организовывались. К вечеру собралось человек двадцать, командовал лейтенант из стрелкового полка. Он-то и организовал поиск путей выхода из окружения.

– Немцы!

Вова первым углядел мелькание фрицев среди зелени. Немцы растянулись в колонну, шли настороженно, и было их много.

– Отходим, – принял решение сержант.

Засаду лейтенант организовал грамотно. Передовой дозор пропустили и врезали по основной группе. Немцев было человек тридцать, видимо, неполный взвод, направлявшийся на поиск мелких групп окруженцев. Идущие по краю оврага фрицы поспешили укрыться в нем, а там их поджидал «дегтярев» и несколько автоматчиков. Все закончилось минуты за три. Три минуты, сто восемьдесят секунд, и вместо тридцати здоровых, уверенных в себе мужиков в овраге лежат три десятка окровавленных трупов. Всякое пришлось повидать Вове Лопухову за последние два года, но в такой бойне он участвовал впервые. Но ничего не шевельнулось в его душе, ни капли жалости не было к тем, кто шел убивать его и его товарищей. Или ты, или они, третьего тут не дано. Победители спешно собрали трофеи.

Из окружения вышли уже ночью, коридор, удерживаемый нашими, был больше километра. Через него и ушли остатки двух стрелковых полков и стрелково-пулеметного батальона. Машина немецкого наступления еще ползла вперед, постепенно выдыхаясь. Провал операции «Цитадель» был очевиден, но накал боев почти не снижался. Выходившие из окружения пехотинцы еще не знали, что приказ об окончании операции был отдан еще утром этого дня.

Глава 8

– По машинам!

Отряхнув руки, Вова бросился к танку, вскарабкался на броню и плюхнулся задом на подушку. Подушку эту он подобрал сегодня утром в освобожденном селе. Ну как подобрал, хозяева попрятались, когда танки с десантом вломились на улочки просыпающегося села и с ходу начали громить немецкую тыловую часть, в нем расположившуюся, а Три Процента после боя подобрал, пока они не вернулись. Еще вчера здесь был немецкий тыл, но за сутки их танк продвинулся километров на тридцать. Это по прямой. Усидеть эти километры на скачущей снизу броне было нелегко, благо пришлось несколько раз спрыгивать и вступать в бой.

Запомнилось, как в каком-то городке танки в упор расстреливали немцев, засевших в кирпичном двухэтажном здании, превращенном в опорный пункт. Немецкие пулеметы замолкали один за другим и ничего не могли сделать бронированным коробкам, ничего противотанкового у них не было. Каждое попадание поднимало пыльную бурю из штукатурки, которая медленно оседала белым облаком. Под прикрытием этой пыли их отделение подобралось вплотную к дому, и он вместе со всеми бросал в подвал гранаты, куда не могли достать танковые снаряды. Снимал с ремня, привычным движением дергал кольцо и бросал. Гранаты взрывались приглушенными хлопками. А потом сквозь хлопки разрывов пробилось.

– Нихт шиссен! Гитлер капут! Вир капитулирен!

Это и без переводчика было понятно. Пленных было десятка полтора, впервые Вова получил возможность рассмотреть их так близко. Люди как люди. Грязные, покрытые белой пылью, окровавленные. Некоторые испуганные, некоторые злобно зыркающие исподлобья, некоторые странно спокойные, ко всему равнодушные. Но долго любоваться на них не дали, как и трофеи толком собрать. Вперед, вперед, быстрее вперед, невзирая на тыл и фланги, пока фрицы не сообразили, не опомнились, не устроили засаду, пока нет впереди орудий ПТО, пока не зарычали справа или слева моторы «четверок» и «пантер», не обрушились сверху бомбы проклятых «юнкерсов». Украина была уже близко.

После того случая с пленными Вова почувствовал, как что-то в нем изменилось. Страха стало меньше и был он уже не таким липким и холодным, пришло некоторое понимание и даже азарт. Вовсе никакие они не сверхчеловеки, не детали стальной неуязвимой машины, их тоже можно бить, и они так будут отступать, умирать и сдаваться в плен. А ведь всего три недели назад…

К Вовиному удивлению, в их роте выжило и сохранило относительную боеспособность довольно много народа – человек десять. Ему-то казалось, что их осталось всего двое. А в целом от батальона осталась почти сотня, правда, это считая первый взвод их роты, который штаб охранял и в боях не участвовал. Впрочем, вскоре начало прибывать пополнение. Три Процента уже заметил, что в части отбора пополнения танко-десантная рота находилась на привилегированном положении. В основном в нее попадали уже проверенные, повоевавшие красноармейцы из госпиталей. А молодежь была только славянской и из тех мест, что не бывали в оккупации. Нацменов было немного, только те, кто хорошо понимал и мог говорить по-русски.

– К машине!

Очередная тренировка, посадка на танк, десантирование. И опять. А от прежнего отделения их только двое осталось. Чудом выжили. Но пришли новые бойцы. Молодые, здоровые, уже повоевавшие, осталось только посадку-высадку отработать, и в бой. А сколько их после того боя останется? Думать об этом не хотелось, но мысли эти постоянно лезли в голову против воли ее владельца.

Действительность неожиданно оказалась совсем другой. Бригаду бросили вперед только на второй день наступления. Когда артиллерия буквально перепахала первую полосу обороны вместе с обороняющимися, когда стрелковые дивизии, ценой немалых потерь, прорвали вторую. Только тогда и выпустили на оперативный простор танковые бригады. И ни одного немецкого самолета в небе, только свои. Первый день постоянно приходилось сдерживать желание сигануть в придорожный кювет при появлении в небе темных точек. И каждый раз с удивлением и радостью признавать – свои, пошли нам дорогу расчищать.

Вова глотнул из фляги. Вместо колодезной воды с утра там плескался вполне приличный коньячок, успел перелить из трофейной бутылки. На предупреждение о том, что продовольствие может быть отравлено, клали все – не до того сейчас фрицам.

– Володька, ты эту подушку теперь всегда с собой таскать будешь?

Леха Краснов – записной ротный балагур из последнего пополнения. Принесла же его нелегкая в Вовино отделение! По поводу этой подушки он проезжался уже не первый раз. У других десантников тоже были всевозможные прокладки между броней и нижней частью тела, но не такие большие и мягкие. Предупреждая последующие подколы, Лопухов жестко отрубил:

– Всегда. А еще раз что-нибудь по этому поводу вякнешь, знаешь, куда я тебе ее засуну?

Леха от обычно молчаливого красноармейца, сама фамилия которого просто напрашивалась на соленую шутку, такого отпора не ожидал. Пару секунд он придумывал ответ, уже и рот открыл, но был безжалостно обломан.

– Ты не смотри, что он тихий, – на моторный отсек вскарабкался задержавшийся Миронов, – если сказал, что засунет, значит, засунет. А я помогу. Подвинься.

Сержант сдвинул Вову, примостившись на край злосчастной подушки.

– Ты внимания не обращай, это он от зависти.

Саперы торопливо вколачивали последние скобы в настил починенного моста. Рыкнули дизели, танки осторожно перебрались через отремонтированный мост, и дорога наполнилась лязгом гусениц. Вперед, только вперед, без оглядки на тылы и фланги.

Вскоре идущие впереди танки притормозили. Вова подумал, что немцы успели подорвать очередной мост, но никаких водных преград и инженерных сооружений через них поблизости не наблюдалось. Обычный перекресток. Одна дорога грунтовая, по ней сюда и прибыл Лопухов, вторая – приличное по местным меркам шоссе.

– Второй взвод, высаживаемся!

Прихватив подушку, Вова спрыгнул. Земля встретила запыленной травой. Танки, плюясь вонючим, дымным выхлопом загрохотали дальше. Выбирались на шоссе и, крутанувшись, набирали скорость, а второй взвод остался.

– Приказано удержать перекресток, – поставил задачу взводный.

Ага, двумя десятками автоматчиков. Могли бы и пару танков оставить. Или хотя бы один. Взвод укрылся в придорожном кустарнике. Похоже, поставленную задачу никто всерьез не воспринял, вот-вот должны были подойти второй танковый батальон и остальные роты мотострелков.

Вокруг Краснова уже собрался кружок почитателей и развесил уши. Вове его треп уже стоял поперек горла, поэтому он отошел в сторону, уселся на подушку, автомат поставил между ног и задумался. Утренняя эйфория рассеялась, даже пару глотков коньяка не помогли. Сколько еще ему будет везти? День? Два? Он просто физически ощущал, как подходит к концу отпущенный ему срок. Убьют или только ранят? Но это уже не угадаешь. Свалить бы куда-нибудь в безопасное место. Но куда? Сплюнув, он обозрел окрестности. Из-за далекой рощи выползал крохотный грузовик. За ним второй, третий…

– Немцы!

Вовин вопль вызвал кратковременный переполох, но оборону взвод занял быстро, не первый день воюют. Конечно, лучше бы копали, вместо того чтобы языки чесать, но теперь жалеть об этом поздно. Подушка улетела дальше в кусты, чтобы не демаскировать позицию. Второй диск лег на траву, ветки, перекрывающие обзор, спешно обломаны. Красноармеец Лопухов к бою готов.

Колонна приближалась. Семь обычных «блицев», если все с пехотой, то на один взвод многовато будет, но отступать некуда.

– Огонь!

Кабину и кузов первого грузовика изрешетили в первую секунду. Машина съехала передом в кювет, тут же в нее врезалась вторая. Застыла третья, запарив пробитым радиатором.

Вова дал короткую очередь по кабине четвертого по счету «опеля», только стекла брызнули. Потом перенес огонь на тентованный кузов, оттуда на землю посыпались немцы. Пехота была только в четырех последних машинах, но и этого было много. Немцы оказались за пределами дальности эффективного огня из ППШ, сумели зацепиться за кюветы, развернуться и ответить огнем. В кустарнике стало совсем кисло, постоянное щелканье немецких пуль по веткам над головой действовало на нервы. Сейчас перегруппируются, пользуясь численным преимуществом, загнут фланги…

Тр-р-р-р, тр-р-р-р-р-р. Вова вбивал в приемник автомата новый диск, когда треск немецкого МГ привлек его внимание, пулеметчик патроны не экономил. Взгляд, брошенный на дорогу, заставил радостно затрепетать сердце. Пока советские автоматчики и немецкие пехотинцы увлеченно палили друг в друга, следом за колонной к перекрестку подъехал гробообразный «ганомаг» с торопливо намалеванными на броне красными звездами. Сейчас его пулеметчик увлеченно «вычесывал» немцев из левого кювета, а Вовины уши сквозь грохот боя уловили едва слышный, но такой знакомый грохот. Немцы тоже его услышали, и над кюветами появились белые тряпки, видимо, носовые платки.

Стрельба стихла, только слегка подвывал двигатель трофейной бронеединицы. Убедившись, что по ним больше не стреляют, фрицы начали выходить на дорогу с поднятыми руками. Набралось их больше полусотни. Вова поднялся, автомат оставил взведенным. В нескольких шагах от него лежал Краснов. Не будет он больше Вову доставать, пуля попала ему в лоб. Так он и застыл с открытыми глазами, склонив голову на приклад автомата, палец так и остался на спусковом крючке.

Подошедшие танки оказались не из их бригады, а из другой армии. Соседи, стало быть. Перекрывшие дорогу грузовики танки со скрежетом растолкали по кюветам, и колонна двинулась дальше, разбираться с пленными пришлось Вовиному взводу. И своих убитых хоронить, а их оказалось четверо, раненый был только один, да и тот легко – пуля слегка задела плечо.

Поковыряв лопаткой землю, Лопухов внес рационализаторское предложение:

– А чего это мы могилу копаем? Эти же фрицы их и убили, вот пусть они и копают.

Предложение взвод поддержал, дело пошло быстрее. В свежий холмик воткнули выломанную в «опеле» доску, чернильным карандашом написали фамилии погибших. Подошел второй батальон. Комбат приказал оставить одно отделение для конвоирования пленных в тыл, остальных посадил на танки. Выбор взводного пал на отделение Миронова. Шесть автоматчиков проводили взглядом ушедшие танки.

Сразу начать движение не получилось. Среди фрицев оказалось много раненых, в том числе и неходячие. Проблему сержант решил просто, приказал сделать носилки и, кого можно, унести. Самых тяжелых оставили на месте. Повезет – подберут, не повезет… Никто их сюда не звал.

С носилками тоже вышла заминка. Вова решил вмешаться:

– Чего такое?

Миронов кивнул на двоих пленных.

– Да вот, камрадов своих нести не хотят.

– Совсем охренели, – возмутился Лопухов. – Слышь, ты, фриц хренов.

– Ни мам фриц, – возразил один из отказников.

– Не фриц? А кто же ты?

– Естем полякем.

– Поляк? – сообразил Вова. – А ты тоже не фриц?

Второй отказник подтвердил Вовину догадку.

– Я сам хорват.

– Видал, сержант, какой тут интернационал собрался? Значит так, – ствол ППШ недвусмысленно уставился на братьев-славян, – хватаете носилки и рысью их несете. Если фрицевский мундир надели, значит, фрицы и есть. И мне наплевать, откуда вы родом. Ну!

Зыркнули, но подчинились, тоже жить хотят. Колонна пленных вытянулась вдоль дороги. Несколько раз пропускали идущие на юг колонны, пару раз останавливались в деревнях, набрать воды и отдохнуть. Народ попался смирный, бежать никто не пытался.

Шагая позади колонны, Вова наблюдал за серыми мышастыми спинами. Странно, но ненависти к ним он не испытывал. Скорее отвращение и брезгливость. Еще пару часов назад у них в руках было оружие, из которого они пытались убить его самого и его товарищей, тогда он привычно ловил их в прорезь прицела и без тени сомнения нажимал на спуск. А смог бы он сейчас пристрелить этих двоих? Ну, уперлись бы они, и что делать? Плавно нажать на подпружиненную железку, массивный затвор рванется вперед, прихватит из диска патрон, боек наколет капсюль и. Вместо только что живого человека на земле будет лежать остывающий труп. И ведь слова никто не скажет, в душе не осудит. Только кем после этого ты будешь чувствовать себя сам, красноармеец Лопухов?

Сборный пункт военнопленных нашли километрах в пятнадцати от места боя. Сдав пленных, автоматчики отправились догонять роту. А на улице середина августа, тепло, солнышко. Жить хочется!

– Может, на речку свернем, окунемся?

Но Вовино предложение было решительно отвергнуто сержантом.

– Нам и так до ночи топать. А где мы ночью роту искать будем?

В конце села наткнулись на интересную картину. До войны здесь была МТС. Потом немцы приспособили сооружение для своих нужд, технику здесь ремонтировали. Сейчас же выезд со двора был перегорожен огромным немецким грузовиком. Правда, огромным он был только по меркам сорок третьего года, а так нормальный КамАЗ, только немецкий. Передними колесами он съехал в неглубокий кювет, задний мост остался на дороге, кузов перекрыл ворота. Дизель ревел, грузовик дергался, но обратно на дорогу выезжать не желал. Небольшая толпа зевак с интересом наблюдала за разворачивающимся действием, не найдя других развлечений. Автоматчики присоединились к собравшимся.

– Чего это они? – поинтересовались у подошедших раньше.

– Заднюю передачу найти не могут.

В этот момент дизель смолк, дверца распахнулась и на землю скатился водитель в засаленной гимнастерке.

– Да ё… твою бога душу мать!

– Степаныч, может, еще раз попробуешь?

– Да пошел он на фрицевский! Дайте закурить.

Пока водитель успокаивал нервы, Лопухов стянул с плеча уже привычную тяжесть ППШ и протянул Миронову.

– Подержи.

– Ты куда? – удивился сержант.

– Попробую эту дуру с места сдвинуть.

Сопровождаемый ехидными шуточками собравшихся, Вова полез в кабину, видимо, был уже не первым претендентом. Там оказалось довольно просторно. Схемы переключения нигде не было. Рычаг КПП, ручник. А это? Раздатка? Нет, передний мост неведущий. Демультипликатор? Скорее всего. Выжав сцепление, Лопухов начал орудовать рычагом. Похоже, стандартная схема, но где же задняя? Вова попытался утопить рычаг, поискал блокирующие рычажки. Ничего. Да-а, задачка. Стоп! Показалось, что усилие при движении рычага на себя ступенчато увеличилось, но он не уперся. Дополнительная пружина! Причем очень тугая. Сдвинув рычаг до упора, толкнул его назад. Бесполезно. Вперед… есть! Вова ощутил, как вошли в зацепление шестеренки. Теперь попробуем.

Дизель завелся с пол-оборота, сцепление, передача, газ, сцепление… Грузовик дернулся и едва не заглох, Вова успел выжать сцепление. Врубил понижающий ряд, газу, больше газу, сцепление… Грузовик рывком выскочил из канавы, собравшиеся зеваки разлетелись по сторонам. Лопухов вывернул руль, он пошел неожиданно легко, включил первую, а может, вторую, дизель вытянет, и с победным ревом въехал во двор МТС, едва вписав грузовик в ворота.

– Как? А ну ка покажи!

К едва спрыгнувшему на землю Лопухову подкатил тот самый водила-матерщинник.

– Сам найдешь, – огрызнулся Вова, – не хрен было прикалываться, когда я в кабину лез.

– Ну ты могёшь, – приветствовал Лопухова сержант, – утер нос шоферне, а то они все такие гордые тут ходили.

Вова забрал обратно свой автомат, и пехотинцы покинули двор. Отойти успели всего на полсотни метров, как их окликнули:

– Эй, автоматчики, подождите!

Их догонял незнакомый лейтенант.

– Кто немца во двор загнал? Ты?

– Ну я, – согласился Вова.

– Пошли, покажешь.

Ладно, можно и показать, жалко, что ли. Тем более просят по-человечески.

– А ты чего в пехоте, если машину водить умеешь? – поинтересовался лейтенант.

– Прав нет.

– А-а, понятно.

По разочарованному тону лейтенанта Вова понял, что соскочить из автоматчиков в автороту не получится. Да не очень-то и хотелось. То есть хотелось, конечно, но не очень, мы автоматчики птицы гордые, нам и в десанте хорошо.

– На себя до упора. Пружину продавить и вперед.

– Когда знаешь как, тогда все просто, – прокомментировал Вовины действия Степаныч-матерщинник.

– А сам ты догадаться не смог, приходится пехоте тебя учить.

Пока разбирались с творением тевтонской инженерной мысли, нарисовался еще один персонаж в лихо сбитой на ухо фуражке. Бригадная знаменитость – старший лейтенант Кальман, командир автороты пожаловал. Войну Аркадий Кальман начал сержантом за рулем ЗиСа, за два года дошел до старшего лейтенанта, причем без всяких связей и волосатых лап наверху. А знаменит был своей храбростью. Нет, не перед фрицами, кого этим в танковой бригаде удивишь, а перед собственными штабными деятелями. Любого, кроме самого комбрига, мог послать куда подальше. Даже особист для своих поездок машину только просил, и не всегда получал.

– Подумаешь, нашел куда передачу втыкать. А этот ЗиС с места стронуть сможешь? – попытался поддержать свое реноме Степаныч.

– Смогу, – Вова решительно поднял брошенную перчатку.

С первого шага чуть не прокололся, хотел завести машину кнопкой стартера, но вовремя одумался. Двигатель еще теплый, подсос трогать не стал, повернул ключ зажигания, похожий на православный крестик, прихватил пусковую рукоятку и отправился к решетке радиатора. Собравшаяся шоферня ехидно лыбилась, не иначе каверзу какую-то успели устроить.

Провернул рукоятку, засасывая воздух в цилиндры, и из нижнего положения… И-и, р-раз! Первая же попытка оказалась успешной. Вова закинул рукоятку на пол и влез в кабину. Приборы по последней моде, по центру. Дальше всех, справа, крохотный спидометр с одометром, амперметр, манометр и центральный переключатель. Три напольные педали, рычаг КПП, ручник не работает. Ну, поехали. Трогаясь, чуть не заглох. Сцепление, газ, вторая, сцепление, быстрее поехала. Руль тугой, не то что в «мерине». И тут ЗиС без видимой причины заглох. Матюгнувшись, Лопухов вылез из кабины, прихватил рукоятку и отправился к решетке радиатора.

Попытка номер два. И-и, р-раз! Двигатель только чихнул. И-и, два! К Вовиным усилиям мотор остался глух. И-и, три! Безрезультатно. Наблюдая со стороны за чужими попытками завести ЗиС, Вова отметил, что на поворот кривого стартера тот хоть как-то реагирует, а тут, раз чихнул и полная тишина. Попросил у собравшихся свечной ключ, дали. Вова залез под капот, вывернул свечи – сухие. Значит, не поступает бензин, а в первый раз мотор завелся на том, что оставалось в поплавковой камере. Нашел топливный насос, несколько раз качнул вручную. И-и, р-раз! И-и, два! Нет, что-то не то, точно шоферы-гады где-то напортачили. Пройдя по топливной магистрали, Лопухов добрался до перекрытого краника. Вот сволочи! Но понадеялся, что этим они и ограничились.

Повернул кран, подкачал. И-и, р-раз! Мотор еще раз чихнул. И-и, два! ЗиС фыркнул, и мотор затарахтел на низких оборотах. Вова победно глянул на водил, влез в кабину и уверенно, как будто привычным делом занимался, тронул грузовик с места. Подвывая мотором, ЗиС сделал круг по двору и вернулся в исходную точку. Хренасе тормоза! Чуть народ не подавил, но все-таки остановил.

Мокрый, как мышь, Вова выбрался на свежий воздух.

– Ну, как? – это Кальман Степанычу.

– Годится.

Ротный подошел к Вове.

– Вчера двух водителей убило, одна из машин на ходу. С кадрами я всё согласую. Решай.

– У меня удостоверения нет.

– Мне сейчас водитель нужен, а не бумажка. Права потом получишь.

Вот он шанс! Но почему так тяжело на душе у Вовы Лопухова? Вроде как своих предаешь.

– Оставайся.

Миронов с остальными десантниками, оказывается, вернулся, и они наблюдали весь этот цирк со стороны.

– Держи, – сержант передал Вове его ППШ, – еще, надеюсь, увидимся.

Сержант, прощаясь, обнял Вову, сжал на секунду и отошел. Подтянулись остальные, им никто не мешал.

– Пошли, а то точно до ночи не вернемся.

И ушли. А Вова остался стоять с оттягивающим руку автоматом и привычной тяжестью вещмешка на плечах. Все, идти больше никуда не надо.

– Ну, что, давай знакомиться. Меня все Степанычем зовут.

– Лопухов. Владимир.

Вовина ладонь утонула в мозолистой, пропитанной маслом лапе.

– Виктор, – длинный худой в неаккуратно заштопанной гимнастерке с масляными пятнами. – Тебя, скорее всего, в наш взвод определят. А это наш взводный – лейтенант Никифоров.

Виктор, Витек, как его именовали во взводе, оказался прав, Вову определили во взвод ГСМ. Проще говоря, солярку для танков возить.

– Нет, «шевроле» я тебе не дам.

– Товарищ старший лейтенант…

– Хрен тебе, а не новую машину! Где твой «студер»? Ты его угробил! Не дай бог ЗиСа просрешь – в пехоту спишу. Где этот новенький?

– Здесь я.

– Никифоров, покажи бойцу его аппарат. Ну и в курс дела введи.

Аппаратом оказался почти новый бортовой «шевроле» со всеми ведущими колесами и большой дырой в водительской дверце и посеченным осколками металлическим кузовом с высокой деревянной обрешеткой. Вдоль бортов две откидные лавки, рассчитанные на двенадцать человек. Все в кабине сиденье покрыто коркой запекшейся крови.

– Осколок авиабомбы, – пояснил лейтенант, – на обочину сумел съехать и умер. Мы подбежали, а он уже готов. Кузов подлатай, кровь очисти, утром поедем за соляркой.

Вообще-то был еще ночной рейс, но Вову в него не взяли, дали возможность осмотреться и попробовать новый аппарат на ходу. Разница с отечественным аппаратом была весьма ощутимой. Руль легкий, хоть и пустой, на педалях усилие существенно меньше, сцепление чувствуется хорошо, рычаг КПП ходит четко, не болтается. Обзор, приборы, где положено, перед водителем, а вот от мотора Вова ожидал большего. Видимо, переход на наш низкосортный бензин не добавлял ему прыти.

Первый рейс дался Вове нелегко. Но все-таки он сумел удержаться в колонне, благо шли порожняком, и не вылезти на встречную полосу, когда по ней кто-то двигался.

– Нормально, – поддержал его шедший за ним Степаныч, – перетормаживаешь, но это с опытом придет, и резко руль не дергай.

– Спасибо, учту, – поблагодарил Вова.

На складе в кузов закатили полтора десятка бочек с соляркой, рессоры грузовика заметно просели. Обратный рейс дался намного тяжелее. Рулевое управление словно свинцом налилось, движок, на нижних передачах, приходилось выкручивать до истошного воя. На третью удавалось переключиться не часто, а чуть подъем, и двигатель стухал, опять приходилось переключаться вниз. На место прибыли после полудня. За время их поездки обстановка обострилась, это Лопухов уловил по усилившемуся грохоту канонады да большому количеству раненых у бригадного медсанбата. Плохие новости не замедлили появиться в лице взводного Никифорова.

– Отставить разгрузку! Немцы прижали второй батальон в Михайловке, боеприпасы и горючее у них на исходе, все везем туда.

– Отвезем, – поднялся Степаныч, – не впервой.

– Это еще не все, – плохие новости не закончились, – дорога в Михайловку простреливается. Дорога свободна, но вокруг могут быть мины.

А в кузове два десятка бочек с соляркой. Достаточно одного раскаленного осколка и… Ноги сразу стали ватными, в кабину Вова залез с трудом. Уж лучше пулю поймать, чем в кабине заживо сгореть. Остальные, впрочем, особой резвости тоже не проявили. Взводный сел в первую машину, Вовин «шевроле» шел восьмым, за ним Степаныч, впереди «студер» длинного худого Витька также с бочками в кузове. Три километра проскочили относительно легко, дорога сухая. Лопухов даже немного успокоился, а потом началось.

Первый снаряд рванул неожиданно. Его ждали, а он рванул как всегда внезапно. Недолет. Передние машины прибавили газу, Вова тоже притопил, колонна растянулась. Еще взрыв. Снаряды ложились пока впереди, и грохот их был совсем не страшным. Перелет. Сейчас немецкий корректировщик уполовинит вилку и кому-то может не повезти. Или повезет? Или не повезет? Не повезло. Вторая машина была накрыта близким недолетом и загорелась, видимо, осколки пробили бензобак. А в кузове семидесятишестимиллиметровые патроны. Четыре тонны. Идущий третьим «студебеккер» свернул на целину, объезжая горящий грузовик. Не ожидавший такого маневра фриц положил снаряд мимо.

Стреляли немцы редко, паузы между взрывами секунд по шесть-десять. То ли стреляли одним взводом, то ли снаряды экономили. Зато калибр – сто пятьдесят, никак не меньше. Ба-бах! Свернувший в поле грузовик наехал на мину. Передняя часть «студера» просто исчезла, лежавшие в кузове ящики разбросало, но общей детонации не было. Задний борт Витькиного грузовика начал стремительно приближаться. Вова вывернул руль вправо, «шеви» поупирался, но все-таки выскочил из колеи. Сразу стало трясти сильнее, бочки в кузове загремели. А еще здесь могут быть мины.

Проскакивая мимо Витькиного грузовика, Вова увидел, что тот выскочил из машины с кривым стартером, похоже, заглох в самом неудачном месте. Газу, газу. Лопухов хотел было вернуться на дорогу, но горящий впереди грузовик с боеприпасами заставил его передумать. Ба-бах! В зеркале заднего вида мелькнул вспухающий соляровым пламенем взрыв с шапкой жирного черного дыма. А Степаныч-то проскочил, идет точно по Вовиным следам.

Наконец, горящий грузовик остался далеко позади. Ба-бах! Перелет. Почти накрытие. Точно бьет фриц, ехал бы по дороге, наверняка накрыло. Шестым чувством Вова ощутил следующий снаряд и, повинуясь инстинкту, вдавил педаль тормоза. Ба-бах! Ударило по ушам, в лобовом стекле образовалась трещина. Один – сцепление, два – первая, три – сцепление, четыре – газ, пять – быстрее, быстрее, шесть, семь, восемь… Ба-бах! Снаряд рванул позади, пара несильных ударов по кузову. Вова тревожно глянул в зеркала, вроде дыма нет, только скачет далеко позади радиатор «студера».

Вторая. Дело пошло быстрее, Вова чуть довернул руль и начал постепенно приближаться к дороге, про мины он не забывал ни на секунду. Ба-бах! Очередной разрыв появился впереди, метрах в пятидесяти от дороги, что-то окосел фрицевский корректировщик. Бабах! Этот лег еще дальше и Вова понял, что фрицевское косоглазие тут ни при чем – они проскочили просматриваемый участок дороги! Прикрываясь небольшим холмом, колонна влетела в Михайловку Обычно машины подъезжали к бочкам и экипажи выкатывали их из кузова, но сейчас Вова просто остановился у крайних хат, открыл дверцу и вытек из кабины. Руки тряслись, ватные ноги разъезжались, его бил сильнейший адреналиновый отходняк. «Пусть сами бочки катают», – решил он. Подвалившие танкисты откинули борт, кинули пару досок и начали скатывать бочки. Вова привалился спиной к колесу. Колесо было сильно испачкано грязью, но ему на это было наплевать.

– Смирно!

Вова с трудом оторвал задницу от земли и начал не торопясь подниматься. Когда процесс закончился, перед ним стоял здоровенный мордатый танкист. За танкистом стояли еще человек пять – черные комбинезоны, гимнастерки, фуражки, погоны с рельсами. За их спинами затерялся лейтенант Никифоров.

– Как фамилия?

Комбат? Комбриг? Скорее, комбриг – вон за ним целый подполковник стоит.

– Красноармеец Лопухов!

– Вольно. Спасибо, Лопухов, выручили.

Вова с трудом догадался пожать протянутую руку. Взгляд танкиста остановился на золотистых нашивках.

– Давно воюешь?

– С сентября сорок первого.

– А в бригаде?

– Четвертый месяц.

– Лейтенант!

Никифорову пришлось выйти на передний план.

– Он у тебя что, трус?

– Нет, товарищ подполковник.

– Может, воюет плохо?

– Нормально, товарищ подполковник.

– Тогда почему не награжден?

– Так он у нас в автороте недавно, до этого у автоматчиков был, вот и не успели.

– Надо успевать. Боец с сорок первого на передовой, два тяжелых ранения и даже медали нет. Начальник штаба, – это комбриг уже подполковнику в красивой дымчато-зеленой гимнастерке, – всех водителей и лейтенанта представить к наградам.

– Есть, – подполковник сделал какую-то отметку карандашом в блокноте.

– И не затягивай.

Комбриг со свитой двинулся дальше, Никифоров задержался. Вове было неловко, ведь не хотел, а подставил взводного под начальственный гнев, но вроде пронесло.

– Сколько наших погибло, трое?

– Четверо.

Вова видел только троих. Четверо, стало быть. Из девяти. Вот тебе и безопасное тыловое местечко.

– Здесь разгрузку закончат, – продолжил взводный, – подъезжай к тем хатам, там остаток выгрузят.

– Есть.

Никифоров отправился догонять начальство, а Вова полез обратно в кабину, отходняк уже прошел.

До темноты пришлось пережить еще несколько артобстрелов. Кузов был уже пустой, и Вова предпочитал прятаться под машиной. Помимо всего прочего, он теперь стал еще и лицом материально ответственным, а в машине есть масса нужных и интересных для окружающих предметов. Особенно надо было следить за колесами. Наша промышленность покрышек американской размерности не выпускала. Союзники, если чего и поставляли, то поставки эти бесследно растворялись где-то на необъятных просторах Союза и до фронта не доходили. А «шевроле» на фронте много, острых предметов на фронтовых дорогах хватает, ездить надо всем, вот и делайте выводы. В расположении автороты еще можно было расслабиться, но за ее пределами надо было держать ухо востро, некоторые деятели и во время обстрела могут дефицит с машины скрутить, а уж про запаску-то и говорить нечего. Вот и лежал красноармеец Лопухов под своим грузовиком, бдительно охраняя вверенное имущество.

Из Михайловки выбирались ночью, в кузове тяжелораненые танкисты и мотострелки. Тусклый свет выхватывал крохотный клочок местности. Сначала шли по грунтовке, потом пришлось объезжать остовы сгоревших грузовиков, выбираясь из колеи в поле. Взводный обещал, что саперы расчистят проезд, но вдруг они какую-нибудь мину пропустили. Да и отклониться в сторону можно запросто. Но повезло. Немцы пальнули несколько раз без особой надежды попасть. Да и не до того им было, судя по тому, что к вечеру их нажим на Михайловку резко прекратился, где-то в другом месте их обошли и танки ночью должны были перебросить в другое место. Остаток ночи Вова спал как убитый.

За неделю Лопухов постепенно втянулся в новую жизнь. К счастью, таких экстремальных поездок больше не было, но еще одна осколочная дырка в кузове появилась. И спущенное колесо под беспокоящим обстрелом пришлось менять. Один раз рвануло так близко, что баллонник чуть не выронил. А все почему? Да потому, что мазуте лень танки для дозаправки в тыл отводить. Приходилось заезжать к черту в зубы и там разгружаться, отсюда и потери у водителей. А к частому пребыванию пары-тройки тонн солярки за спиной он постепенно привык.

Запекшуюся кровь из кабины он так до конца и не отчистил. Она затекла и затвердела в таких щелях, что хрен выковыряешь. Выбрав более или менее свободный день, Вова занялся дырой в двери, благо ремлетучка на базе полуторки в роте была. Осень скоро, а там и зима, пора ликвидировать не предусмотренное конструкцией вентиляционное отверстие.

– Глаза береги!

Вова зажмурился, но электрическая дуга пробивалась даже сквозь закрытые веки.

– Руки!

Руки Лопухов убрал, стянул брезентовые рукавицы, дальше сварщик справится сам. С дверцы было снято все лишнее, искореженный металл срезан и аккуратно зачищен. Дырка, точнее дырища, закрыта бронированным щитком, снятым с немецкого бронетранспортера. Именно его сейчас и приваривали к внешнему листу двери.

– Готово!

Горячий металл темнел и твердел на глазах. Осталось шлифануть швы, зашпаклевать и покрасить. Но тут трудовой порыв Вовы был прерван появлением ротного.

– Лопухов, машина на ходу?

– Так точно.

– Тогда собирайся в рейс. В Харьков поедем за запчастями.

Запчасти – это такое дело, что надо хватать, пока дают. Тут только промедли, уведут моментом. Но Вова успел-таки довести ремонт двери до конца, прежде чем все собрались и тронулись в путь. Два «студера», трофейный «блиц» и Вовин «шеви» замыкающим. Раньше Лопухов никогда не ездил дальше корпусного склада ГСМ, а тут больше сотни километров. Движение на перекрестках регулировали усатые суровые дядьки с флажками вместо полосатых палочек и автоматами за спиной. Поначалу Вова опасался, что эти местные гаишники могут его тормознуть и начать проверять документы, но дядьки только размахивали флажками, права человека, похоже, их не интересовали.

Прошло всего три дня с окончания боев за город. Пустые коробки зданий, крыш почти нигде нет, от некоторых кварталов остались только груды битого камня и строительного мусора. Разбитую и сгоревшую технику, нашу и немецкую, не успели убрать, на улицах завалы. Колонна осторожно пробиралась к центру, но перед одной из площадей была остановлена солдатами в фуражках с красным околышем и синим верхом. НКВД, вот теперь точно документы проверят.

Вова задергался. Кальман вылез из переднего «студебеккера» и сейчас, судя по жестам, эмоционально объяснялся с синефуражниками. Мелькнула мысль, вылезти через правую дверцу и юркнуть в развалины, хрен там найдут. А дальше куда? Беседа впереди затягивалась, первые эмоции схлынули, и Лопухов начал мыслить логически. Прав нет? Ну, так за это не расстреляют, а остальные документы у него в полном порядке. Прямое начальство на месте присутствует, а Кальман не тот человек, чтобы за шоферскими спинами прятаться. В конце концов, он сам приказал в рейс пойти, вот пусть сам и отмазывает.

Спорившие пришли к какому-то соглашению, и ротный с одним из энкавэдэшников двинулись вдоль колонны. На полминуты задержались у «студера» Степаныча и двинулись к Вовиному «шевроле». Ого, а энкавэдэшник-то целый майор! Майор сразу начал с придирок.

– Почему номера на дверце нет?

Вовино сердце рухнуло в живот.

– Осколок в дверь попал. Только что отремонтировали, номер нанести не успели.

Майор намеревался еще раз открыть рот, но Кальман демонстративно повернулся к нему спиной и обратился к Вове:

– Лопухов, после выезда на площадь сверни направо и там остановись.

– А что случилось? – осторожно поинтересовался Вова и, взглянув на майора, добавил: – Товарищ старший лейтенант.

– Предателей вешать будут, – буркнул лейтенант, не вдаваясь в подробности.

Какая связь между казнью каких-то предателей и их машинами, Вова не понял, но тут Степаныч тронулся, и он тоже поспешно воткнул первую передачу.

Народу на площади было немного. Посредине стояло оцепленное энкавэдэшниками сооружение из вертикальных столбов и перекладины, с которой свисали обрывки веревок. Вот только перекладина находилась на высоте метров пяти. При немцах, судя по остаткам досок, под виселицей был деревянный помост, но местные жители уже успели его растащить. Распоряжался процессом все тот же майор. По его приказу, какой-то акробат полез наверх веревки с петлями привязывать, а сам распорядитель направился к машинам.

– Откиньте борта и подгоняйте машины.

Пока Вова гремел запорами и откидывал борта, он понимал, что это задание ему совсем не нравится, судя по перекошенному лицу Степаныча, ему тоже.

– Слышь, Степаныч, ты как хочешь, а я за руль не сяду.

– Я тоже в палачи не нанимался, – согласился тот, – пошли к Кальману, так ему и скажем.

Третий водитель, Вова всего пару раз видел его раньше и знал только по фамилии – Михальченко, тоже присоединился к ним. Ротный и сам догадался, с какими намерениями они к нему заявились.

– Правильно, – решил он, – пусть сами разбираются.

Майор новость воспринял крайне негативно, примчался и наорал. Но голос в данном случае не помог, Кальман твердо стоял на своем.

– Без моего приказа никто из водителей за руль не сядет.

– Да вы знаете, сколько народу они погубили?!

– В их вине никто не сомневается, прикажете расстрелять – рука не дрогнет, но вешать их мы не будем.

– Черт с вами, – махнул рукой майор, – только загоните машины между столбов, а то мои могут не справиться.

Машину Вова загнал ровно, с одинаковыми зазорами, прихватил ППШ и вылез из кабины. Возле машины уже стоял солдатик в красно-синей фуражке.

– Где здесь первая скорость?

Вова показал, заранее пожалев сцепление, и отошел к Кальману и остальным. Привели шестерых приговоренных. Лопухов прикинул, что за четыре дня их успели поймать, расследовать, осудить и приговорить. Быстро здесь правосудие работает! Все шестеро в гражданской одежде со связанными за спиной руками. Стоят спокойно, с виду обычные люди, если не слышать, что по бумажке читает майор. Какая-то женщина в толпе горожан забилась в истерике, скорее бы все закончилось. «К смертной казни через повешение». Ну да, за такое и десять раз повесить мало. Приговоренных втащили в кузова, накинули на головы мешки, а сверху петли. Майор махнул рукой. Один из «студебеккеров» и Вовин «шеви» тронулись нормально. Второй «студер» задержался, неопытный водитель никак не мог его завести, но вот тронулся и он.

Подождав, пока энкавэдэшник вылезет из кабины, Вова двинулся к машине. На повешенных он старался не смотреть, мерзкое зрелище, хотя сейчас, наверно, так и надо, не ему судить. За ним молча потянулись остальные водители, оцепление уже успели снять. Лязгнули задвижки бортов, колонна из четырех машин покинула площадь с виселицей, окруженную руинами разбитых и сгоревших зданий.

На обратном пути Вовина шоферская карьера чуть было не закончилась самым печальным образом. Вместе с жизнью. А причина банальная – отказали тормоза. Буквально только что все было в порядке, но дорога начала спускаться в ложбину. Дальше шел пологий подъем, но внизу, перед небольшим мостом возник затор. Степаныч начал тормозить, Вова перевел рычаг в нейтраль и тоже придавил тормоз, но педаль просто провалилась, а задний борт «студера» с нарастающей скоростью начал приближаться. Он еще раз топнул по педали – бесполезно. Ничего другого не оставалось, Лопухов крутанул руль влево, благо встречная полоса была свободна.

Набирая скорость, грузовик понесся вниз. Мелькнула мысль попытаться воткнуть передачу и затормозить двигателем, но сделать это не было никакой возможности – пришлось обеими руками вцепиться в руль, чтобы удержать машину. Выбравшийся на дорогу, в ожидании начала движения, народ как ветром сдуло от несущегося по встречке «шеви». Справа мелькали тягачи и орудия какой-то артиллерийской части, но Вове было не до того, все его внимание сосредоточилось на небольшом зазоре между перилами мостика и застывшим перед мостом трактором. В принципе, зазор был вполне достаточной ширины, а такая скорость для Вовы вполне привычной, но сейчас у него под задницей был не «мерседес», готовый послушно отреагировать на малейшее движение руля, а скачущий по разбитой грунтовке грузовик с «пустым» рулем и парой тонн железяк в кузове.

Чинившие настил успели разбежаться, побросав инструмент. Никого и ничего не задев, «Шевроле» влетел на мост. Руль вправо, грузовик чуть не лег на бок, Вова каким-то чудом успел вывернуть руль в другую сторону. Ему даже показалось, что некоторое время он ехал на двух колесах. Хрустнули сносимые перила, но дальше уже начинался подъем и скорость начала понемногу падать. Но радоваться Лопухову было некогда, сверху на него катился «виллис» какого-то начальника, решившего на свою и Вовину голову объехать пробку. Заметив опасность, водитель джипа постарался уйти еще левее. Вот тут судьба решила смилостивиться, и грузовик на считаные сантиметры с обеих сторон, не попав в ДТП, продолжил путь наверх, постепенно замедляясь. Когда скорость упала почти до нуля, Вова с трудом догадался дернуть ручник, «шеви», наконец, остановился.

Сразу народ понабежал, Вову вытащили из кабины. Думал, убьют, но обошлось, даже морду не набили. Примчался бледный артиллерийский майор, схватил за грудки, начал трясти и орать. Пока орал, постепенно краснел. Потом к нему присоединился капитан с топорами на погонах. После капитана появился Кальман, отодрал майора от Вовы, и три офицера начали орать друг на друга, выясняя, кто должен за исправностью автотехники следить, кому не хрен на встречную полосу лезть, а кому ремонт в самое не подходящее время устраивать. Так и осталось неизвестным, у кого глотка была луженее, так как ремонт настила закончили, техника с обеих сторон моста начала движение, и дискуссия прервалась.

«Студебеккер» Михальченко протиснулся вперед, «шевроле» подцепили к нему и вытянули наверх, там и нашли причину поломки.

– Шланг оборвался, – констатировал Степаныч, вылезая из-под машины, – наехал ты на что-то.

Не повезло, хотя закончилось все благополучно. Но встал вопрос, что делать дальше? Шланг заменили, Степаныч пожертвовал из своего запаса, а тормозной жидкости на долив ни у кого не было.

– Может, воды?

– Нет, – отверг идею Кальман, – закипит, и опять тормоза откажут. И коррозия начнется.

С тормозухой в роте был напряг. Бензин был, масло худо-бедно тоже было. Об антифризе только слышали, но обходились водой, а с тормозной жидкостью – беда. Бросив взгляд на проезжавшую мимо гаубицу, Лопухов предложил:

– У артиллеристов можно попросить, может, дадут.

– Откуда у артиллеристов тормозуха? – удивился Степаныч.

– Но в тормоза отката они что-то же заливают.

– Повтори, – потребовал Кальман.

– Жидкость для тормоза отката можно попробовать залить, – повторил Вова.

– А ведь точно можно, – оживился ротный и повернулся к Михальченко, – Иваныч, тащи фляжку.

У каждого опытного водителя была своя фляжка со спиртом. Откуда? Путей много. Нет, воровать собственный груз нельзя, это Вове объяснили в первую очередь. Да и чего там воровать? Солярку? Упаси украсть у своих. Даже на экспроприацию имущества посторонних лиц и организаций смотрели косо. Зато шоферы были связующим звеном между фронтом и тылом. Фронт нуждался в продовольствии и бытовых мелочах, тыл – в трофеях. Туда спирт, сахар, табак, мелкую галантерею, обратно – вальтеры, парабеллумы, зауэры, патроны к ним, золингеновские бритвы и прочий хабар. Вова опытным водителем не был, и фляжки своей еще не имел.

– Потом вернешь, – предупредил Кальман.

Опытный Михальченко провернул бартерную сделку буквально за десять минут. Ротный плеснул содержимое канистры на ладонь, понюхал, растер пальцами и вынес вердикт:

– Вроде пойдет.

Вова с Иванычем продолжили ремонт.

– Повезло, – между делом заметил Михальченко, – если бы ты кого задел, Кальман мог под трибунал загреметь.

– А еще мог на полном ходу с того мостика уйти и там остаться.

– Тоже верно, – согласился Иваныч.

Остатки старой тормозной жидкости слили, новую залили в бачок, тормоза прокачали, и колонна продолжила путь. По прибытии в расположение Вова тут же, пока весть о его ноу-хау не успела разнестись, махнул остаток жидкости на флягу со спиртом и рассчитался с Иванычем. Талант в землю не закопаешь.

Вообще, порядки в своем хозяйстве Кальман завел либеральные, прямо не авторота, а автобаза какая-то. К шоферам обращались по имени-отчеству, а чаще всего просто по отчеству, «Петрович, как дела? Саныч, подмогни». Самого ротного товарищем старшим лейтенантом именовали только при начальстве, остальное время он был Аркадий Львович, тем более что большинство подчиненных ему в отцы вполне годились. Но никто ему не тыкал, уважали. Свое прежнее прозвище Вова тоже начал понемногу забывать, став, как и все, Владимиром Санычем.

Тем не менее положение свое в роте надо было упрочнять. А для этого необходимо было получить удостоверение шофера. И начал Вова готовиться к экзаменам. Он уже знал, что единых правил дорожного движения еще не существует, но некоторые общие писаные понятия существовали. Например, «при встрече двух машин в узких местах преимуществом пользуется машина, идущая с грузом; машина, идущая порожняком, уступает дорогу». Особенно порадовал его следующий пункт: «пешеходы уступают дорогу ручной повозке, повозка – извозчику, извозчик – автомашине, а автомашина общего назначения – всем автомашинам специального назначения (скорой помощи, пожарные, аварийные) и автобусу». Вот это дело! А то шастают тут всякие под колесами, проехать не дают.

Первые свои права Лопухов купил. Еще в студенческие годы, удалось провернуть удачную сделку по обмену фуры китайских шмоток на партию паленой водки из Осетии. Водку потом выгодно толкнули в российскую глубинку. Денег тогда было! А тут еще с посредником познакомился, тот предложил, а Три Процента по пьяной лавочке согласился… Потом жалел, что переплатил, но удостоверение все-таки получил. На теории ему подсказали, какие кнопки нажимать. На вождении он еле тронулся, дважды заглох и не пропустил пешехода на переходе. Но, как говорится, уплочено, права в студию. Так и стал Вова водителем. Надо сказать, что за всю свою жизнь на колесах пожилого «мерина» в серьезные аварии он не попадал, но шрамов на и без того побитой шкуре железного коня существенно прибавилось. Одним больше, одним меньше, с кем не бывает? Главное, все живы.

Ранним осенним утром всех желающих сдать экзамен на права погрузили в трехтонку с тентом и отвезли в штаб корпуса. У некоторых уже были розоватые книжечки, выданные автотракторным управлением фронта, дающие право на управление автомобилем, именуемые «стажерками». Теперь им предстояло обменять их на настоящие права. Приехал представитель ГАИ. Здесь у Лопухова на взятку денег не было, да и не взял бы товарищ государственный автоинспектор, не те еще времена. Устройство сдавали на том же ЗиС-5. А чего там сдавать? Бобина, один провод к трамблеру, четыре к свечам. Ах да, еще к единственной фаре провод был. Все остальное на виду. Короче, устройство автомобиля красноармеец Лопухов сдал, некоторые даже тут ухитрились засыпаться. С вождением тоже проблем не возникло. На правилах малость поплыл, но не критично, инспектор остался доволен, другие плавали конкретно.

После сдачи экзаменов ему вручили серую книжку, именуемую «Удостоверение шофера». Вовино фото в новой форме, две синих печати, подпись с завитушками. Сверху штампик «Ускоренно». Шофер третьего класса! Не хрен собачий. Теперь, по крайней мере, в атаку с винтовкой не пошлют. Зато к новым правам, кроме талона, дающего право на управление автомобилем в течение шести суток с момента отобрания удостоверения, в роте выдали еще и справочку о том, что за ним закреплен «шевроле» Г7107. А в справочке той черным по зеленоватой бумаге «За совершение аварии, катастрофы (по вине водителя) и оставление машины водитель привлекается к судебной ответственности, как за оставление и порчу оружия». И извольте расписаться. Сурово тут у них. Хотя к суровости местной Вова уже привык. Страх наказания понемногу рассосался. Не до конца, притаился где-то очень глубоко, но повседневной жизни не мешал.

По возвращении в роту, Кальман поинтересовался:

– Ну как, права получил?

– Получил.

Вова гордо продемонстрировал серую книжечку.

Орел! Кстати, это дело обмыть бы надо.

Надо, конечно, но где взять. Случай подвернулся буквально на следующий день.

Вова шел порожняком на склад ГСМ. Наступление наше почти выдохлось, танки в бригаде повыбили, и расход горючего был невелик, вот и послали его одного. От стоявшей на обочине полуторки-санитарки под колеса неожиданно метнулась девушка-санинструктор. Хорошо, скорость была невелика, но «шеви» бампером столкнул сумасшедшую в дорожную грязь. Перепуганный Вова катапультировался из кабины.

– Живая?!

Похоже, девушка не пострадала, Вова помог ей подняться. Уже и рот открыл, чтобы матом проехаться по ее умственным способностям, но санинструкторша опередила:

– У меня раненые, тяжелые! Один уже умер, их в госпиталь надо, срочно!

– Раз надо, отвезем, – смутился Вова, – но под колеса-то зачем кидаться?

Лязгнули запоры кузова.

– Лезь наверх, там принимать будешь.

Узкая юбка не позволяла выполнить Вовин план. Плюнув на стеснительность, девушка решительно задрала обмундирование, мелькнули коленки, молочно-белая кожа, воображение мгновенно дорисовало остальное. Твою мать, тут люди умирают, а мысли все о том же. Озабоченно засопев, он подсадил девушку в кузов.

Раненых перегружали вдвоем с водителем «санитарки». Обескровленные лица и окровавленные бинты, стоны, хрипы. Хорошо, если без сознания, тогда проще, хуже, когда ты видишь, что причиняешь человеку дополнительные страдания. И времени на бережное обращение с ними нет. Шестого оставили в кузове, ему уже не помочь. Второй раз лязгнули запоры, и Вова прыгнул за руль. Вот еще дилемма: гнать – раненых растрясешь, ехать осторожно – можно привезти одни трупы. Лопухов постарался выбрать золотую середину, благо вой мотора звуки из-за спины глушит полностью. По кабине забарабанили, Вова приоткрыл на ходу дверцу и высунулся.

– Налево! Госпиталь налево!

Пришлось резко вывернуть руль. Грузовик едва вписался в поворот. Госпиталь располагался в почти целом кирпичном здании. Похоже, бывшая школа. Влетев во двор, Вова вдавил клаксон, развернулся и задом сдал к дверям. Разгружали раненых девчонки-медсестры. Вова подтягивал их к откинутому борту. Четверых вынесли, с пятым вышла заминка.

– Ты раньше у десантников был?

Голос слабый, Вова не сразу сообразил, что это раненый обращается к нему.

– Ну, был.

– А я из второй роты, не помнишь меня?

Вова присмотрелся, но не узнал. Да и мудрено было узнать, бледное от потери крови лицо, синие губы, ввалившиеся глаза и заостренный нос.

– Нет, не помню. Да ты прямо скажи, чего надо?

– Будь человеком, дай водички.

А повязка-то у самого на животе.

– Не дам, нельзя тебе.

– Ну, хоть капельку, только губы смочить, – начал канючить раненый, – у меня в правом кармане пистолет трофейный. Ты его себе возьми, а мне водички дай.

Вова заколебался. Пистолет – весьма ценная для обмена вещь, а воды можно, действительно, чуть-чуть…

– Потерпи, нельзя тебе, – чувство долга все-таки взяло верх над жадностью.

– Мочи нет терпеть…

Из открытых дверей донеслось шарканье сапог по ступенькам, медсестры возвращались.

– Вон уже сестрички идут, сейчас тебе помогут.

– Хорошо. А пистолет ты себе возьми.

– Да за что?

– Возьми, все равно отберут.

В этом раненый был прав – отберут. Пока медперсонал не успел нарисоваться, Вова извлек трофей и быстро спрятал. Вместо привычного вальтера или парабеллума, у него в кармане оказался небольшой, обтекаемой формы пистолет. Такие игрушки особенно ценились у женщин-военных. Последнего раненого унесли. Посреди залитого соляркой кузова и подтеков масла остались несколько черных пятен. Ничего, кузов железный, отмоются, не в первый раз.

Вова залез в кабину и только там разглядел трофей. «Маузер», 7,65, обойма полная, но только одна. И кобуры нет. Но на флягу со спиртом точно потянет, местные обменные курсы он уже хорошо представлял. А кобуру мадам, которой он достанется, местный шорник за день сделает. Однако надо кого-нибудь, имеющего доступ к спирту, найти. А кого? Нужными связями он обрасти еще не успел. Прихватив ППШ, Вова вылез из кабины. Висящий на плече автомат придавал уверенности и должен был производить впечатление на будущего партнера по бартерной сделке.

– Кто у вас спиртом заведует?

Первая же отловленная Лопуховым девчонка в белом халате изумленно захлопала глазками, переваривая столь грубый наезд.

– Марь Степанна, старшая медсестра.

Не годится, вести с женщинами деловые переговоры Вове не приходилось. К тому же неведомая старшая медсестра почему-то представилась в образе страшной толстой мегеры.

– А хозяйством кто занимается? Ну там тряпки всякие, белье, обмундирование…

– Старшина Бабич.

– И где его найти?

– А вон дверь в подвал, там он и сидит.

Подходящая для женского царства у старшины фамилия. Только, похоже, любовью он здесь не пользовался, по крайней мере, у младшего медицинского персонала. Старшина оказался толстым мужиком лет сорока пяти с отвислыми усами и украинским говором. Вову он встретил неприветливо.

– Чого треба?

– Да вот, на флягу спирта сменять хотел, – Вова подкинул в руке трофей.

Цепкие глазки старшины моментально оценили предмет.

– А не жирно тоби буде?

– Нормально, я цены знаю. Решай сразу, берешь или нет, торговаться у меня времени нет.

Старшина просканировал Вовину личность, убедился в решительном настрое этого пропитанного маслом и бензином наглеца, принял решение.

– Почекай за дверима.

Дверь он закрыл на засов. Минут через пять засов лязгнул еще раз.

– Давай.

Вова на провокацию не поддался.

– Сначала спирт.

Получив увесистую флягу, Лопухов открутил крышечку и попробовал продукт на язык. Запах знакомый, язык щипало, но как-то слабовато.

– Да он же разбавлен!

– Е трохи, градусив семдесят буде. Не хочешь, не бери.

Вова задумался, обмывать права все равно надо, а где еще быстро спирт найти можно?

– Черт с тобой.

Трофейный маузер обрел нового владельца.

Глава 9

– Хороший ты парень, Владимир Лопухов, но какой-то…

– Какой? – напрягся Вова.

– Не наш, не советский.

– Как это не советский? А чей же тогда?

Голова гудела с бодунища, вчера одной флягой не ограничились, пришли медали за прорыв в Михайловку и Красная Звезда Никифорову Поэтому сначала обмывали Вовины права, потом медали, потом помянули, еще за местным самогоном кто-то бегал, потом. Что было потом, Лопухов помнил смутно, растолкали его ближе к полудню и обрадовали:

– Отвезешь особиста в штаб корпуса, старшина путевой лист уже приготовил.

Особист в бригаде был новый. Прежний получил майора и пошел на повышение. Вместо него прислали старшего лейтенанта. Старлей был из борзых, носом землю рыл, вынюхивая измену и трусость везде, куда мог дотянуться его длинный нос. Сунул он его и в автороту, но был прямо и прилюдно послан Кальманом по всем давно и хорошо известному адресу, на время притих, но не успокоился.

Перед поездкой Вова выпросил на кухне здоровенную ядреную луковицу и торопливо ее зажевал, причем без хлеба. От этого выхлоп стал только хуже, а во рту будто насрали, но исправлять что-либо было уже поздно. Сейчас особист сидел справа от Вовы, дышал лопуховским амбре и вел задушевную беседу. Будь головная боль хоть чуточку меньше, он бы точно задергался и, возможно, прокололся, а так в гудящем мозгу эмоциям места не было. Была только сильная жажда, но прикладываться к фляге Лопухов не рисковал, как бы хуже ни стало.

– Не знаю, не знаю. Вот скажи, ты меня боишься?

– Боюсь, – честно признался Вова.

– Вот, – обрадовался старлей, – честный советский человек должен органы уважать и почтительный трепет перед ними испытывать, потому что они стоят на страже его интересов. А ты боишься, значит, есть в тебе какая-то гнильца, которую я обязан раскрыть до того, как она наружу выйдет и вред советской власти принесет. Вот вчера у вас в автороте пьянка была и ты в ней, я вижу, поучаствовал, а кто еще с тобой пил?

Тут до Вовы дошло, что его берут на понт или, проще говоря, тупо разводят. Мысли в голове ворочались тяжело и медленно, да еще и на дорогу надо смотреть, а то бы быстрее сообразил. Сейчас еще и вербовать начнет.

– Ну чего замолк, отвечай, когда тебя спрашивают.

– Я, товарищ старший лейтенант, вперед смотрю, мне от дороги отрываться нельзя. Не ровен час, в аварию попадем.

«Шевроле» медленно полз по глубокой, накатанной в украинском черноземе колее и, если бы Вова бросил руль, никуда из нее не делся.

– А что до вчерашней пьянки, так все пили.

– Ты, Лопухов, хвостом не виляй. Ты конкретно скажи: кто организовал, кто участвовал, какие разговоры вели.

Ага, счаз-з-з! Сериалы смотрели и в интернет лазили. Знаем мы эти ваши штучки, сначала расскажи, потом напиши, а потом и подпиши. Тем более что основным организатором попойки сам Вова и был.

– Да не помню я ничего, по мозгам сразу дало, я и заснул. Вот утром только и растолкали.

– Не хочешь, значит, сотрудничать, – подвел итог особист, – а зря, придется тебя одного за пьянку наказать, если других грешков за тобой не обнаружится.

А вот хрен вам, товарищ старший лейтенант из компетентных органов. Алкотестеров еще наверняка не изобрели и никаких норм на всякие промилле еще в природе не существует. Шофера, если он машину не пропил или по пьяной лавочке кого-нибудь не задавил, наказать невозможно. Могут от рейса отстранить, и то, если он на четвереньках в кабину заползает. И Вова это прекрасно знал, и старлей знал, что он это знает, но роль свою следовало доиграть до конца.

– Да за что же, товарищ старший лейтенант? Я же, как все, – начал канючить Вова.

Однако особист уже потерял к разговору интерес и грубо лопуховские излияния, абсолютно наигранные и неискренние, оборвал. Остаток пути проехали молча, чему Вова был только рад. По особистскому лицу была видна напряженная работа мысли. Похоже, красноармейца Лопухова ни в чем еще не подозревают, иначе бы не предложили пойти в стукачи. Но если согласиться, то самого сексота, даже внештатного, обязательно проверят, вот тогда точно хана. Нет, соглашаться на такое ни в коем случае нельзя, но ведь особист не успокоится, других начнет вербовать, рано или поздно кого-нибудь на чем-нибудь поймает и завербует. «Надо будет за языком строже следить, – решил Вова, – и мужиков обязательно предупредить. И Кальмана».

После нескольких попыток особист понял, что автороту в лоб не взять и на некоторое время притаился, но не успокоился окончательно. А потом стало не до него, началось освобождение левобережной Украины. Сначала бригаде предстоял небольшой марш, всего-то сто пятьдесят километров. По карте. На деле пришлось двигаться по разбитой и забитой войсками фронтовой дороге. Танки раскатали ее так, что даже полноприводный «шевроле» не везде мог проехать самостоятельно. Вова даже пожалел, что ему не достался экземпляр с лебедкой за передним бампером. Многочисленные деревянные мостики на этой пересеченной оврагами, ручьями и речушками местности на такие нагрузки рассчитаны не были. Танковые траки в щепки стирали настил, проседали и трескались опоры. Саперы с ремонтом успевали не везде. Танковая армия шла на запад, навстречу грохочущему фронту.

Армия шла, а Вовин «шеви» стоял на обочине и ни девяносто с лишним лошадей под капотом, ни два десятка пехотинцев в кузове не могли сдвинуть его с места. И причина-то пустяковая – обычный прокол. Но это был уже третий прокол камеры за сегодня. Запаска уже стояла, запасная камера была использована, другой не было. И даже одолжить не у кого, пока ремонтировался, остальная колонна ушла вперед. Несколько раз останавливались другие водители, но кто ж отдаст свою камеру дяде? Тем более что американская размерность в дефиците. Вот и метался Вова по обочине, пытаясь хоть у кого-то получить помощь.

А время шло. И чем больше времени проходило, тем больше Лопухов паниковал. За опоздание в такое время можно и под трибунал загреметь запросто. На Вовин призыв о помощи остановилась драная полуторка. Водитель – совсем еще зеленый парнишка, какая от него помощь?

– Что случилось?

– Камера вот…

– Понятно, бывает.

Водитель полез обратно в кабину, но вместо того, чтобы уехать, вылез обратно с деревянным ящиком для инструментов.

– Сейчас сделаем, через полчаса все будет готово.

Оказалось, способ ремонта камер прямо на дороге давно уже нашими водителями отработан, вот только Вова о нем еще не знал. Парнишка ножом очистил резину вокруг прокола, залепил его черной массой – сырой резиной, потом поставил сверху закопченный поршень от двигателя, плеснул в него точно отмеренную дозу бензина и поджег. Через несколько минут процесс вулканизации закончился.

– Вот и все, бывай, земляк.

Водитель полуторки забросил еще горячий поршень обратно в ящик, крутанул кривым стартером движок своего пепелаца и поехал. Изумленный Вова с трудом оторвался от чудесным образом починенной, еще теплой камеры.

– Эй, подожди…

Куда там, уехал, Вова даже спасибо сказать ему не успел. Дальше он лихорадочно, с помощью пехотинцев, запихивал камеру под покрышку, бортировал колесо, орудовал насосом и закручивал гайки. Дальнейшая дорога прошла без больших приключений, к обозначенному сроку он опоздал, но к началу наступления все-таки успел.

Прибыл «шеви» далеко за полночь, а в пять утра бригада уже начала движение. Оборона немцев была уже прорвана стрелковыми частями, корпус сразу же вышел на оперативный простор, началась гонка к Днепру. Хотя гонкой это назвать можно было только с большой натяжкой. Отступая, немцы взрывали все, даже самые мелкие мостики на дорогах. Танки еще могли двигаться вперед, но колесные машины с пехотой отставали в ожидании, пока саперы приведут очередной мост в порядок, и сдерживали рвущиеся вперед колонны.

К вечеру горючее у танков начало подходить к концу, Вова решил, что сейчас его пошлют в тыл, но ошибся. Он не знал, что быстрый и относительно легкий прорыв немецкой обороны стал неожиданностью для нашего командования. Горючее для танков осталось в ранее предполагаемом месте сосредоточения корпуса, который с ходу поспешно бросили в образовавшийся прорыв. Подвезти его по забитым наступающими войсками дорогам не успели, и командование корпуса приняло другое решение.

– Лопухов, завтра пойдешь с передовым отрядом.

В прежнее время эта новость довела бы Вову до желудочного расстройства, а сейчас выслушал ротного и даже не огорчился. Привык, наверное, а может, виной тому была предыдущая, почти бессонная ночь – еле успел перехватить пару часов перед самым рассветом, и сейчас спать ему хотелось смертельно, а осмысление всего происходящего можно отложить до завтра, до завтра, завтра…

Растолкали Лопухова пехотинцы.

– Подъем, заводи свою шарманку.

«Шарманка» у Вовы заводилась электрическим стартером. Поддержание этого хозяйства в исправном состоянии было Вовиной гордостью, хоть и требовало постоянных трудозатрат, но каждый раз крутить ручку ему категорически не хотелось. Не успев опомниться, и даже не перекусив, он оказался в колонне из четырех танков, пары «голожопых фердинандов» и десятка грузовиков.

Первая половина дня прошла в борьбе с дорогой и разрушенными мостами. После полудня Вова даже успел перехватить, пока чинили очередной мостик, «второго фронта» с куском черствого хлеба, внезапно обнаружилось, что эти танки, да еще идущий впереди «студебеккер», единственная прослойка между ним и кучей злых фрицев. Передовой отряд бригады догнал отступающих немцев.

Немцев было больше, с батальон. Еще совсем недавно подобная встреча вылилась бы в серьезный бой, но времена были уже не те. И фрицы тоже. Немцы обнаружили их раньше, грохот «тридцатьчетверок» никуда не спрячешь, но времени на то, чтобы развернуться и встретить русских как полагается, у них уже не было. Бой был коротким, немцев просто смахнули с дороги, с ходу, как надоедливую муху. Без потерь, правда, не обошлось. Танки расползлись с дороги, а шедший впереди «студер», приняв на себя пулеметную очередь, осел на дырявых покрышках и запарил пробитым радиатором.

Поддавшись общему азарту, Вова расстрелял целый диск, не обращая внимания на цвиркающие вокруг пули. Даже укрытием не озаботился, пока залегший рядом с ним автоматчик не поймал пулю чуть пониже пилотки. Немцы огрызались недолго, нечего было им противопоставить советским танкам. Бросив обоз, фрицы убрались с дороги, оставив победителям два десятка пленных, по большей части раненых. Преследовать их не стали, не до того было, торопливо похватав трофеи из брошенных телег, запряженных здоровенными першеронами и мелкими крестьянскими лошадками, колонна двинулась дальше. Вовин «шевроле» получил всего пару дырок. На скорость полученные повреждения не повлияли.

К вечеру, когда солнце уже касалось краем гряды холмов на горизонте, слева от дороги показались домишки и церковные купола какого-то городка, но колонна взяла правее и вскоре впереди показалось широкое поле, поросшее кустарником. Пыль от идущих впереди танков мешала обзору, да и не до окружающих красот было водителям. И только когда за растительностью блеснула поверхность воды, Вова вдруг понял, что это не кусты, камыш, холмы впереди – высокий правый берег, а лента реки – Днепр.

Через несколько минут «шеви» замер в полусотне метров от берега. Стих шум моторов, забухали сапоги прыгающих из кузова пехотинцев, но Лопухова эта суета уже не касалась. Он выбрался из кабины и пошел вперед, пока его ноги не начали тонуть в иле, а вода слизнула с сапог дорожную пыль. Противоположный берег хранил неподвижность и молчание, которое в любой момент могло прерваться грохотом орудий и треском пулеметных очередей. А хорошо-то как! Ранняя украинская осень, красноватый диск солнца, дарящий последние капли ласкового тепла. Если бы не суета за спиной, выдающая время от времени выкрики команд и привычные матерные тирады, то можно подумать, что и войны никакой в природе нет. И только сейчас Вова понял, как же он устал за этот осенний день.

– Лопухов! Саныч! Вот ты где.

Степаныча нелегкая принесла, как всегда не вовремя.

– Чего надо?

– Пошли, взводный зовет. И машину убрал бы за хату, а то не ровен час…

Машину Вова убрал. Пехотинцы торопливо шмонали берег в поисках любых плавсредств. Немцы постарались забрать с собой все, что можно, но три лодки, притопленные местными в камышах, нашли быстро, сами же местные и показали. Для них, кстати, появление советских танков неожиданностью не было. С их же помощью быстро сколотили пару плотов и, едва стемнело, вся эта флотилия растворилась во тьме реки под плеск самодельных весел. Всего этого Вова не видел и не слышал, он спал. Привычно скрючившись на дерматиновом диванчике узкой кабины ленд-лизовского грузовика и подложив под голову тощий вещмешок. Даже вспыхнувшая после полуночи на противоположном берегу стрельба, немцы, наконец, обнаружили стремительный бросок десанта на их не занятые еще позиции, не разбудила его.

Разбудил Вову взводный, война за ночь не закончилась, пора собираться в путь. Выехали затемно, Вовин «шеви» шел третьим, сразу за «студебеккером» Степаныча. Обратная дорога затягивалась, приходилось постоянно уступать дорогу спешащим к Днепру колоннам. К полудню начали попадаться застывшие у дорог танки и самоходки, укрытые ветками и кустами до самых башен. Именно за горючим для них и ползли по разбитым украинским дорогам машины взвода ГСМ.

Начало налета Вова проморгал, увидел только, как передний «студер» свернул с дороги и его задний борт начал приближаться. Он автоматически придавил тормоз и вывернул руль. Степаныч выпрыгнул на дорогу и тут же нырнул под свой грузовик. «Воздух!» – догадался Лопухов, повторяя маневр опытного водителя. И только оказавшись под машиной, он услышал вой пикирующих самолетов. Первая бомба легла далеко, дрогнула земля, и пару секунд спустя до ушей добрался грохот взрыва. Тряхнуло ощутимее, удар по ушам был намного сильнее, Вова на всякий случай открыл рот. Вовремя! На некоторое время он оглох, а когда слух вернулся…

– А-а-а-а-а! А-а-а-а-а!

Такого истошного, полного нечеловеческой боли вопля он еще никогда не слышал, даже в сорок первом. Даже четвертая бомба, рванувшая неподалеку, не смогла полностью его заглушить. Подняв голову, Вова ахнул – «студебеккер» Степаныча пылал. Горел бензин, а рядом с машиной метался охваченный огнем человек. Лопухов пулей вылетел из-под машины, не обращая внимания на продолжавшуюся бомбежку, но проскочив несколько метров, сообразил, что голыми руками он помочь ничем не сможет. Метнулся назад к кабине за старым ватником, физически ощущая, как утекают драгоценные секунды.

Степаныч с воем катался по земле, когда Вова накинул на него ватник и навалился сам, пытаясь погасить пламя. Ладони обожгло резкой болью, не сдержавшись, Лопухов сам заорал, но ватник из рук не выпустил. Набежали еще люди, натащили тряпок, но проклятый бензин продолжал полыхать. Не выдержав, Вова бросил все-таки тлеющий ватник и откатился в сторону, размахивая обожженными руками.

Пламя, наконец, сбили. Когда тряпки со Степаныча стащили, Вову чуть не стошнило. Более-менее целыми остались только сапоги, обмундирование сгорело полностью, обугленное мясо, лопнувшая кожа… Зрелище не для слабонервных. Тем не менее он был еще жив, кричать уже не мог, только негромко выл и слабо шевелился.

– В госпиталь бы надо…

– Какой госпиталь? – не выдержал Вова. – Дайте человеку умереть спокойно.

Ему и самому было хреново, кожа на ладонях вздулась волдырями, некоторые из них лопнули, причиняя едва терпимую боль.

– Перевяжите его, – приказал Никифоров.

Через несколько минут, пока Вове бинтовали руки, Степаныч отошел. Вздрогнул в последний раз и затих.

– Машину вести сможешь? – поинтересовался лейтенант.

– Смогу, – кивнул Вова. – Похоронить бы надо Степаныча, нехорошо его так оставлять.

Никифоров уже было рот открыл, сказать, что там люди горючее ждут, но передумал и согласился с Вовой. Действительно нехорошо. Сколько их таких осталось лежать вдоль дорог, а этого надо.

– А время мы наверстаем, – поддержал Вову Михальченко. – Я за лопатой.

Речей никто не говорил, прощального салюта не было, остался только невысокий холм могилы да частично обгоревшая доска с нацарапанными ножом буквами. Даты рождения никто не знал, а документы Степаныча сгорели вместе с гимнастеркой.

Насчет машину вести, это Вова в запале погорячился. Хоть и не часто надо руль на большие углы крутить, чаще достаточно только держать и чуть подруливать, но уже через несколько километров на бинтах стали проступать кровавые пятна, а боль в руках становилась нетерпимой. С трудом он дотянул до очередного затора, узкий, едва отремонтированный саперами мост был перегорожен сломавшимся грузовиком. Вокруг собралось какое-то начальство, размахивало руками и что-то орало, с такого расстояния не разобрать. Еще несколько суетилось у самой машины. Видимо, водители пытались реанимировать умерший в неудачном месте аппарат, но время шло, а грузовик продолжал стоять.

В конце концов, начальству все это надоело. Сзади к «студебеккеру» подъехал танк и двинул его вперед. Грузовик уперся, танк нажал, «студер» развернуло, и он, сломав свежие, белые перила, сполз с моста вниз. Глубина здесь была небольшая, и он уперся кузовом в дно, оставив передние колеса на настиле моста. Танк сдал назад и со второго захода окончательно расчистил дорогу. Встречный поток техники и пехоты хлынул на западный берег.

– Э-э, да ты совсем плох, в медсанбат тебя надо.

Дальше играть в героя уже не было сил.

– Надо, лейтенант, садись за руль.

Корпусной медсанбат располагался в нескольких домах в центре большого украинского села. К приезду в медсанбат Вова стонал уже не сдерживаясь. Принимала его суровая врачиха с командирским голосом.

– Пей.

Нос уловил знакомый запах. Выпив целую кружку разведенного спирта, Лопухов почувствовал себя несколько лучше, боль немного отступила. Выждав, пока «анестезия» подействует, врачиха в белом халате скомандовала двум медсестрам, одна из них была весьма симпатичной пышечкой:

– Держите.

Сестрички вцепились в руки повыше бинтов, а врачиха начала снимать повязку. Поначалу Вова не понял, почему держат две руки, когда повязку снимают только с одной. Так и не понимал, пока снимали верхние слои, когда же начали отдирать бинт от раны…

– Суки! Живодеры! Вы что творите?! А-а-а!

От последнего рывка он чуть не потерял сознание. И тут же пожалел о том, что не отключился, когда бинт начали снимать с другой руки. Ладони смазали какой-то вонючей мазью, стало немного легче, и опять забинтовали.

– С виду – здоровый, а визжит, как девчонка. Видел бы ты, каких сюда танкистов привозят. Места живого нет, а терпят.

Врачиха вышла, дверь осталась приоткрытой, и Вова слышал их диалог с Никифоровым.

– Надолго? – поинтересовался лейтенант.

– Месяц, – отрезала женщина, – и это в лучшем случае. Может, придется в госпиталь отправлять.

– Не надо в госпиталь, – подскочил Вова, – я здесь подлечусь. Товарищ лейтенант, на машину мою никого не сажайте! Я вернусь, я быстро вернусь!

– А ну тихо! – нарисовалась в дверном проеме мощная фигура в белом халат. – Еще один патриот на мою голову. Анечка, проводите раненого.

Анечкой оказалась та самая пышечка. Носик пуговкой, глазки голубенькие, из-под беленькой косынки выбивается беленький перманент, завязанный позади халатик, скорее подчеркивает, чем скрывает. Несколько раз Вова привозил в санбат раненых, но столь привлекательный кадр ему на глаза еще не попадался. А может, и попадался, да в суматохе разгрузки не заметил. Правда пахнет от нее какой-то медицинской хренью, но в остальном… Ё-о-о-о! Вова аж зашипел от боли, всего-то одно неосторожное движение.

Едва Лопухов оказался на своих двоих, как его повело, дает себя знать спиртик-то. Симпатяшка поспешила ему на помощь. Опираясь на сестричку, он добрался до своего «шеви». Никифоров осторожно навесил на него автомат и вещмешок.

– Ну, бывай.

Рука взводного дернулась вперед, но он быстро придержал движение, на ближайший месяц рукопожатия Вове были противопоказаны.

– Лейтенант, – не только ноги, но и язык начал заплетаться, – никому, слышишь, никому мою машину не отдавай. Они ее угробят, а я вернусь. Я вернусь, вернусь.

Анечка поддержала заваливающегося бойца и буквально на себе поволокла его к одной из беленых, крытых соломой хат, девушка оказалась неожиданно сильной, это отметил даже затуманенный алкоголем Вовин мозг. В хате располагалась хозчасть медсанбата. Пожилой старшина принял у Лопухова оружие, с него сняли пропахшую гарью, местами опаленную форму, взамен выдав синий больничный халат. Поскольку сам он справиться с пуговицами не мог, то пришлось основную работу проделать медсестричке. Да, давненько пьяного Вову девушки не раздевали! Да что там, и сам он девушек давно не раздевал даже на трезвую голову. Эх, если бы не замотанные бинтами руки!

Разместили Лопухова в одной из хат. В одной из комнат располагались хозяева, старик со старухой, женщина неопределенного возраста, то ли дочь, то ли невестка, и две девочки лет четырех-пяти. Во второй располагались долечивающиеся легкораненые, тяжелых отправляли дальше в госпитали.

– Анечка, можно я вас так буду называть?

– Можно, можно, – девушка укладывала Вову на дырявый матрас, с торчащими из него клочьями ваты.

Тут бы плавно перейти к комплиментам, но Лопухова переклинило, и он ляпнул:

– А обед скоро?

– Через три часа, – Вову укрыли тощим синим одеялом.

– Анечка, вы – королева моего сердца, придете меня с ложечки покормить?

– Приду, если Мария Ефимовна отпустит.

И ушла, вильнув на прощание своим пышным задиком.

– Королева, – пробормотал ей вслед Вова и уснул.

Обед он благополучно проспал, Анечка не пришла. Всему медсанбату было не до него. Ему повезло, привезли его во время паузы в боях, а в этот день начались бои за плацдарм на правом берегу. К полудню раненые пошли сплошным потоком. Фырчали за окном моторы автомобилей, кого-то вносили, кого-то уносили. Рядом с Вовой оказался танкист с полностью забинтованной головой, вот кому не повезло, в белом шаре остались две дырки для носа и рта.

– Пить, пить, – просил обожженный танкист.

– Как же помочь-то тебе, браток, руки у меня…

Но танкист его не слышал, только постоянно просил пить.

– Эй, кто-нибудь, мать вашу! Воды принесите!

На его вопли появилась хозяйка, та, что помоложе.

– Воды, воды принесите.

Женщина кивнула и через пару минут вернулась с побитой эмалированной кружкой. Осторожно придерживая голову, склонила к его губам кружку, танкист затих, судорожно глотая живительную влагу. Напоив обожженного, женщина поставила кружку рядом с ним и поднялась.

– Пишлы.

Только сейчас Вова заметил, что обе девочки пришли следом за матерью и тоже наблюдали за всем. Худенькие, босые, в каких-то домотканых одежках, но чистенькие. Глазенки серьезные, совсем не детские у них были глаза.

– Подожди, – окликнул Лопухов хозяйку. – У меня в вещмещке, снизу, мешочек лежит. Забери, детишек угостишь.

Женщина в нерешительности замерла.

– Бери, бери, – подбодрил ее Вова.

В мешочке лежало полтора десятка кусков колотого сахара, результат последней обменной операции излишков сэкономленного бензина. Была мысль подсластить этим сахарком возможные в будущем отношения с соблазнительной медсестричкой, такие пышечки сладкое любят, ну да ладно, потом он что-нибудь придумает.

Поток раненых шел всю ночь и прекратился только с наступлением светлого времени. Обгоревшего танкиста увезли, его место занял солдат с обеими ампутированными ногами. Этот, по крайней мере, спал, не отойдя еще от наркоза. Вова представил, что ожидает его, когда он проснется.

Утром злой и не выспавшийся Лопухов выбрался из хаты. Сунулся было в сортир, но по дороге сообразил, что со своими руками не справится. Благо не минус тридцать на улице и листьев на кустах еще хватает. Распахнул халат, шипя от боли, стянул кальсоны и, раскорячившись, кое-как отлил, ухитрившись не попасть на белье. Потом с большим трудом водрузил нижнюю часть гардероба на место. С завязками справиться и не пытался, пришлось придерживать их рукой. Во жизнь, ни умыться, ни побриться, ни, извиняюсь, задницу подтереть.

Но ничего, постепенно привык. Зато отъелся, отоспался и начал поглядывать вокруг в поисках иных удовольствий. Тут-то и обнаружилось, что столь близкие, казалось бы, медсестрички, особенно одна, недоступны, как будто между ними глубокая пропасть. И тому было множество причин. Во-первых, медперсоналу приходилось всю ночь принимать и сортировать раненых, выматывались девушки насмерть и сил на шуры-муры у них не оставалось. Во-вторых, как только интенсивность боев снизилась, вокруг начали виться всевозможные ухажеры из штабных, конкуренции с которыми красноармеец Лопухов не выдерживал. Суровая Мария Ефимовна, пребывавшая в звании капитана медицинской службы, пыталась стоять на защите нравственности своих подопечных, но одна уследить за всеми не могла, а молодые девки-дуры велись на блеск звездочек на погонах и звон орденов на груди.

Количество наград, навешанных на штабных мундирах, поразило Вову. Ни на одном из ротных он столько не видел. С Кальманом, предположим, все понятно – его штабные так «любят», что не видать ему никаких орденов, как собственных ушей, но остальные-то! Да что там ротные, комбаты и бригадные штабисты выглядели куда скромнее, а тут… Тут штаб рангом повыше, понимать надо. Вова, конечно, понимал, тем более что опыт жизни в новейшей российской действительности у него был, и в каком месте справедливость надо искать, он прекрасно знал, но все же, все же, все же, все же. Вот пышущий здоровьем бравый красавец-старшина, начальник вещевого склада. Все прекрасно знали, что в госпиталь он приходил лечить банальный триппер, героически полученный на какой-то недавно освобожденной от немцев гражданке. Ну да ладно, дело известное, с кем не бывает, но при очередном посещении Вова заметил у него новенькую медаль «За боевые заслуги». За какие такие заслуги? Или излечение срамной болезни по штабным меркам тоже к таковым относится?

– Лопухов!

– Я, Нина Антоновна.

– Давай на перевязку.

Милейшая женщина, будь она лет на десять-пятнадцать моложе, а еще выше, стройнее, на лицо симпатичнее и не замужем, Вова за ней бы обязательно приударил. А вот перевязки ему не нравились, даже при условии, что перед ними ему наливали по полкружки разведенного спирта. Последующая боль мигом выбивала хмель из головы, хотя постепенно он переносил процедуры все легче, а крови на бинтах становилось все меньше. И все равно дело затягивалось.

Корпус успел вернуться с плацдарма, пройти полторы сотни километров на север и опять перебраться на правый берег, и в начале ноября был брошен в наступление, обходя Киев с севера. Медсанбат проделал путь вместе со всем корпусом, а вместе с медсанбатом и ранбольной Лопухов. В конце октября, начале ноября, было уже холодно, одним дырявым, потертым халатом и тапочками не обойдешься. Из автороты Вове передали бэушную, но еще вполне приличную шинель и ботинки, решив часть бытовых проблем.

– Иваныч, как там моя ласточка? – поинтересовался Вова у привезшего шмотки Михальченко.

– Бегает пока.

– Кому отдали?

– Пацан, недавно совсем пришел, только после курсов.

Плохие новости, угробит гад машину, как пить дать угробит.

Приодевшийся и расстроившийся Вова отправился обратно в дом, где квартировал, но по дороге заинтересовался матюгами, доносившимися из-под капота трофейного «блица», приписанного к медсанбату для перевозки раненых.

– В чем проблема?

Чумазый водила, матерясь, орудовал свечным ключом.

– Свечи, чтоб их! Чуть не после каждой чистить приходится, моментом засираются.

– Давно менял?

– Неделю назад.

– Ну-ка покажи.

Сам взять в руки свечу Вова не мог, но водитель снизошел, показал.

– Все ясно, – констатировал Лопухов, – ты свечи слишком «холодные» поставил.

– Такие же точно были, – не поверил мужик.

– Видишь, на ней стоит калильное число «двадцать два».

– Вижу.

– Значит, она быстро охлаждается и до нужной температуры не нагревается, вот на ней нагар и оседает. Попробуй поставить четырнадцать или семнадцать.

Водила буркнул «спасибо» и продолжил заниматься своим делом, видимо, до конца не поверил. Ну и хрен с ним.

В двадцатых числах ноября медсанбат расположился в недавно освобожденном Фастове. Прорыв советских танков к городу явился для немцев полной неожиданностью. Больших боев не было, пострадал Фастов мало, зато все немецкие склады достались нашим в полной сохранности. К сожалению, их уже успели взять под охрану тыловики, и поживиться там не удалось, благо повязки с рук, наконец, сняли окончательно. Тонкая, розовая кожица пятнами покрывала ладони, переходя в обычную, желтоватую кожу.

– Ой, извини!

Выходивший на улицу Вова столкнулся с торопившейся в тепло медсестричкой. Анечка! Розовые щечки с задорными ямочками, шинель, напрасно пытающаяся скрыть все достоинства. Сейчас или никогда, решился Вова.

– Здрасьте, а мне повязки окончательно сняли.

Лопухов продемонстрировал свои руки. Новая кожа оказалась весьма чувствительной к холоду.

– Вот и хорошо!

Вове показалось, что девушка обрадовалась за него абсолютно искренне.

– Выпишут меня скоро, снова за баранку сяду, может, когда-нибудь и к вам сюда заеду.

– Приезжайте, будем рады.

– А, скажем, завтра вечером, вы меня тоже будете рады меня видеть?

– Конечно.

Анечка протиснулась в дверь, задев Лопухова плечиком. И что это было? Слишком все зыбко и неопределенно, но Вова решил, что попробовать стоит. Были среди его знакомых специалисты, которые за полчаса могли заболтать девчонку и развести ее на секс. Сам он такими талантами не обладал, хотя подозревал, что дело здесь не столько в хорошо подвешенном языке, сколько в правильном выборе объекта убалтывания. Однако контингент здесь не тот, чтобы на первом свидании и даже за час, поэтому Лопухов стал действовать старыми, проверенными методами.

О цветах в начале зимы можно и не мечтать, но плитку американского шоколада и, большую по нынешним временам ценность, флакон одеколона «Красная Москва», ему кореша из автороты подогнали, вошли в положение. Лучше бы, конечно, духи подарить, но где же их взять, да еще в такие сроки? Привозивший презенты Иваныч, ехидно ухмыльнувшись, пожелал удачи и был послан к черту.

Вечером, когда уже стемнело, свежевыбритый Вова с оттопыренными подарками карманами шинели осторожно поскребся в дверь дома, где квартировали медсестры. С минуту ничего не происходило, Вова уже хотел было сам взяться за ручку, но тут дверь приоткрылась.

– Лопухов, ты?

– Я, Нина Антоновна.

– Чего тебе?

– Анечку позовите, пожалуйста.

– Анечку, – фыркнула женщина, – погоди-ка, ты, часом, не на свидание с ней собрался?

– Ну… – замялся Вова.

– Зайди.

Дверь распахнулась шире, Лопухов вошел. Медсестра поправила укрывающую плечи темную шаль.

– Нет ее, с капитаном своим гуляет, – огорошила его женщина.

– С каким капитаном?

– С таким, из оперативного отдела. С весны еще. Вроде было поссорились они, а сегодня он опять появился и Анечку увел. Любовь у них, а ты бы не лез туда.

– Не буду, – пообещал Вова.

Сердце захлестнули горечь и злость. К чести Лопухова, не на девушку, она ему никаких надежд не давала, на себя – нафантазировал черт-те что и приперся, как последний идиот. Он уже повернулся, чтобы уйти, но передумал.

– Вот, возьмите, Нина Антоновна.

Торопливо выгреб из карманов приготовленные подарки.

– Ой, не возьму, – отказалась женщина.

– Берите, берите, – Вова сунул презенты ей в руки, – и спасибо вам.

Некоторое время он простоял у угла дома, сжав зубами, колючий рукав шинели. Хотелось по-волчьи завыть в голос. Бывали у него и раньше жестокие обломы с женщинами, но переносились они намного легче. Видимо, Анечка-медсестричка чем-то основательно зацепила его циничную душу. Холодный воздух остудил тело, прочистил голову. Лопухов хотел было уже уйти, но тут до него донеслись чьи-то шаги, Вова замер. Как назло, Анечка вернулась. И не одна, со своим капитаном. Сцену прощания он досмотрел до конца, хотя в косом лунном свете видны были только тени, недвусмысленно прильнувшие друг к другу. Нацеловавшись и наобнимавшись, голубки, наконец, расстались. Птичка упорхнула за дверь, птиц решительным шагом протопал мимо притаившегося Вовы, не заметив его. Переставляя затекшие ноги, вслед за ними убрался и Лопухов. На следующий день он с утра заявился к суровой Марии Ефимовне и решительно заявил:

– Выписывайте меня!

– Рано еще, – решительно отказала врачиха.

– Нечего мне здесь больше делать, здоров я, – продолжал настаивать Вова.

Уже через час, закинув за спину изрядно отощавший вещмешок и повесив на плечо автомат, он, не дожидаясь попутной машины, пешком покинул медсанбат с намерением никогда больше сюда не возвращаться.

– Ты что с машиной сделал, гаденыш?!

Только опасение содрать с кулаков тоненький слой едва наросшей кожи удержало Вову от мордобоя. «Шеви», к которому он успел прикипеть за несколько месяцев, встретил кривым, косым и убогим. В смысле помятым крылом с разбитой фарой, спущенными колесами и не на ходу. Совсем молоденький, едва после курсов парнишка пытался оправдаться, но Лопухову его лепет был по барабану.

– Пошел на хрен! В обоз, кобылам хвосты крутить! До чего технику довел!

– Это моя машина, за мной закреплена…

– Ща я тебе закреплю!

Вова был на голову выше, на четверть центнера тяжелее, здоровее и с автоматом. Он решительно влез в кабину и выбросил оттуда на снег все чужое шмотье.

– Еще раз к машине подойдешь – ноги повыдергиваю. Пошел вон! Стой! Где канистра? А домкрат? Где домкрат, я спрашиваю?!

– Сергей Иванович одолжил, сказал, раз машина не на ходу.

– Это какой такой «Сергей Иванович»? Это Мельниченко, что ли?

Одолжил, как же! Хороший был у Вовы домкрат, трофейный гидравлический, хрен его Иваныч потом вернет, такого куркуля еще поискать надо. Надо ковать не отходя. К счастью, «студебеккер» с нужным номером был не в рейсе. Да и как он в рейс пойдет с разобранным движком? Хозяин машины курил тут же.

– О, Саныч вернулся! Здорово.

– Здоровей видали. Домкрат верни.

– Да зачем он тебе? Машина все равно…

Не слушая Иваныча – заболтает, Вова сам решительно забрал свое имущество.

– Ладно, ладно, еще попросишь что-нибудь у меня, – прилетело в удаляющуюся лопуховскую спину.

Возле «шевроле» его дожидались двое, уже успел настучать, сучонок.

– Лопухов, ты чего самоуправством занимаешься?

И это вместо «здравствуйте». Вернулся, называется, в родную роту.

– Я, Аркадий Львович, статус-кво восстанавливаю. Вы только гляньте, что он с техникой сотворил!

– Да знаю я все, не один ты такой, пол-автороты на приколе стоит. Во время наступления машины гоняли и в хвост, и в гриву, а запчастей как не было, так и нет.

Запчасти. Это волшебное слово, скрывающее за собой необъятное море железок, резинок и пластмассок, от простенькой шайбы до движка в сборе, хорошо известно всем военным и гражданским снабженцам со времен Великой Октябрьской и до самого развала великого и могучего. Их доставали, выбивали, меняли на другой дефицит. За них шли на должностные и уголовные преступления, вылетали с высоких кресел и даже садились. Но чтобы просто пойти в магазин и купить или на складе получить по разнарядке… Ну да пересказывать это бесполезно, это надо пережить. Нет, не так, в этом надо прожить почти всю жизнь, чтобы понять истинное значение этого слова.

А где, скажите, взять запчасти автороте, находящейся в самом низу иерархической пирамиды АВТУ РККА? До нее просто ничего не доходило. А ведь что-то наши заводы производили. И союзники поставляли. Только где они эти поставки? Растворились по дороге? Не удивительно, если значительная их часть так и осталась лежать в окаменевшем солидоле на разбросанных по просторам страны многочисленных складах разветвленной и запутанной интендантской службы РККА-СА. А может, до сих пор лежит. С отечественной техникой все было просто и понятно, что с разбитых машин снял, то твое. На большее можно не рассчитывать.

Самыми исправными поставщиками запчастей были немцы. Поэтому большинство машин на ходу в данный момент были именно трофейными. Поставляли фрицы и россыпью, и в виде готовых, так сказать, машинокомплектов. Особенно щедрыми эти поставки были как раз в период наступления. Оставалось только изыскать или открутить нужное с трофея. Беда была в том, что отыскать подходящий трофей было не так просто.

С советскими грузовиками было совсем просто: ЗиС – трехтонка и ГАЗ – полуторка. Американцы поставляли «студебеккеры», «шевроле», «форды» и «додж» три четверти. А немцы? «Опель», «мерседес», МАН, «бюссинг» и еще всякой хрени. И все разных моделей, с разной грузоподъемностью и моторами. А еще попадались итальянские «фиаты», французские «пежо», «рено» и «ситроены». Да много чего еще попадалось, «штайры» австрийские, например, еще какая-то не опознаваемая экзотика. Вот и ищи, носом землю рой, а нужную железяку найди.

– Главное, чтобы руки на месте были, а запчасти найдутся.

– Значит, берешься поставить машину на ход?

Вова понял, что Кальман его на слове поймал, но отступать было некуда.

– Берусь.

– Сколько тебе времени потребуется?

– Не знаю еще, надо разобраться.

– Разбирайся, только очень долго не тяни, машины не хватает, да и скоро вперед двинем. Если потребуется – обращайся, чем смогу – помогу, но сам понимаешь…

– Понимаю, Аркадий Львович.

– Пошли, – бросил Кальман горе-водителю, – пока у ремонтников поработаешь, опыта наберешься.

С неисправностями Вова разобрался быстро. Крыло, фара, колеса – ерунда. Мотор рабочий, с ним пацан ничего напортачить не успел. Масло из редуктора заднего моста упустил, на ходу наверняка будет гудеть, но не смертельно, некоторое время можно ездить и так. Основная проблема скрывалась в корпусе раздаточной коробки. Не выдержал один из подшипников промежуточного вала, а мальчишка попытался дотянуть до нужного места своим ходом и убил раздатку окончательно. Теперь ее проще поменять целиком, чем ремонтировать. Только где ее взять? Пришлось идти на поклон к ротному.

– Ты думаешь, мы сами не догадались? Всю округу обшарили. Где успели, где не успели, но сейчас одни только рамы можно найти.

Вова на несколько секунд задумался, но решил не отступать. Ротный прав – все, что лежало на виду, уже давно растащено, копать нужно глубже, и некоторые мысли по этому поводу у него были.

– Тогда разрешите, я с другими водителями покатаюсь.

– Катайся, только не очень увлекайся, о деле помни.

– Еще мне несколько банок консервов потребуются. Тушенка, а лучше – сгущенка.

– Зачем? – удивился Кальман.

– За информацию надо платить.

– Хорошо, – кивнул старлей, – получишь.

Несколько дней Лопухов мотался по разбитым и раскатанным танками фронтовым дорогам. Водители охотно брали его с собой, и в дороге веселей, и, случись чего, в четыре руки и два ствола проблему решить будет проще. Несколько раз Лопухов оставался переночевать в населенных пунктах, выбирая деревни и села поблизости от переправ и мест, где немцы пытались остановить наше наступление. Через неделю он вернулся в автороту, попросил у ротного карту и трижды ткнул в нее пальцем.

– Вот здесь «студебеккер» с понтона ушел, там и остался. Вот тут «шевроле» на мину наехал. Его с дороги в овраг спихнули, кверху колесами лежит, раздатка и задний мост целые. Тут еще один «студер» под мостом лежит, даже кабина над водой торчит.

– Откуда сведения? – удивился Кальман.

– Источник надежный, – улыбнулся Вова, – «шевроле» надо раздеть побыстрее, пока кто-нибудь другой не подсуетился.

– Еще что-нибудь есть?

– Есть еще ЗиС и полуторка. Три пушки ЗиСки.

– Дивизионки?

– Конечно!

Если кто не знает, то семидесятишестимиллиметровая дивизионная пушка – это не только ствол, люлька, станины и противооткатные устройства, но еще и два дефицитнейших колеса от полуторки, славная была у Вовы охота.

– Ну хорошо, – почесал лоб Кальман. – А как мы «студебеккеры» вытащим? У берегов уже лед намерз.

– Мы, в конце концов, танкисты или где? Возьмем в ремроте тягач, и готово.

– Как все у тебя просто. Ладно, насчет тягача я договорюсь, завтра будет. А ты бери ремлетучку, механиков и прямо сейчас приступай, а то вон ряху в медсанбате наел, аж смотреть противно.

Ремлетучка А – полуторка с деревянной будкой. В будке набор инструментов, тиски и автоген. Выехали сразу, как рассвело. Начать решили с пушек, но тут не повезло – одна оказалась разбита в хлам, просто груда железа с нелепо торчащим из нее покореженным стволом, вторую кто-то успел раздеть до них, на ходу подметки режут, сволочи. У третьей годным признали только одно колесо, второе посекло и покорежило осколками. Ну, хоть что-то.

До перевернутого «шевроле» добрались в вечерних сумерках, в декабре темнеет рано. Лезть в уже заметенный снегом овраг никому не хотелось, как и гайки крутить в темноте.

– Здесь село рядом, там переночуем, согреемся, а утром начнем.

Остальные согласились, кому охота ночью, на пусть и небольшом морозе, в железе ковыряться? Хата, в которой Вова ночевал в прошлый раз, оказалась свободной. Только расположились, ватники скинули, фляжечку заветную достали, как вернулся сын хозяйки и по совместительству тайный Вовин агент – парнишка лет десяти-одиннадцати.

– Дядько Володя, в сусидний хати теж вийськови зупинились!

– Ну и что?

– Вони говорыли, що теж до тиеи машини приихалы!

Вот гады, если в кузове их машины пошуровать, то наверняка отыщутся снятые со второй пушки колеса. Но это будет уже перебор.

– Слышали, хлопцы? Подъем.

Подъем сопровождался изысканным набором чисто русских выражений. Вова сунул пацану заранее припасенную для таких случаев банку сгущенки.

– На, держи. Про нас молчок.

Ночь, минус пять, тусклый свет фар и четыре русских мужика с набором гаечных ключей, парой ломов и автогеном. И какая-то там мать им в помощь. К утру от «шевроле» осталась рама, изуродованная кабина и поврежденный взрывом блок двигателя, с которого было снято все, что не пострадало, и было признано годным к дальнейшему использованию. Даже руки никто не отморозил.

На следующий день вся компания отсыпалась, потом приступили к подъему затонувших «студеров». Начать решили с того, что лежал под мостом. Тут и глубина меньше, и машина осталась на колесах, и с моста до нее добраться проще. Операцию возглавил сам Кальман.

– Ну, кто полезет?

Желающих лезть в стылую декабрьскую воду не нашлось.

– Флягу спирта даю и два дня увольнения.

Ротный хорошо знал своих подчиненных, нашлось сразу несколько добровольцев. Кальман выбрал одного.

– Ничего, у нас еще один утопленник есть.

Водолаз сбросил сапоги, ватник, полез с моста в воду. Зенитчики, охранявшие мост, взирали на эту возню неодобрительно, но вмешиваться не рисковали, танкисты действовали уверенно и решительно. К берегу подогнали тягач, ту же «тридцатьчетверку», только без башни. Водолаз забрался в кузов, перелез на капот, с моста ему кинули трос. С третьей попытки трос был пойман, началась самая ответственная часть операции. Вынырнув, доброволец замахал руками.

– Зацепил!

– Давай! – скомандовал Кальман.

Тягач рыкнул, дизелем, плюнул черным дымом и двинулся вперед. Трос пополз из воды, натянулся…

– Не оборвался бы!

– Не боись, – успокоили Вову, – мы им танки таскаем, а «студер» вчетверо легче будет.

Тягач напрягся, кабина тронулась с места и пошла, пошла, пошла. Над водой появилась обрешетка кузова, капот, решетка радиатора, бампер. Притормозили, вода с шумом стекала из всех щелей. Замерзшего водолаза сдернули с машины, засунули в будку ремлетучки, раздели, растерли спиртом и закутали в тряпки. Целая фляга медицинского обходится дорого. Дальше – проще, взломав прибрежный лед, «студебеккер» оказался на берегу. Передок был смят при падении с моста.

– Рама винтом пошла, – дал заключение один из ремонтников.

Трос укоротили, тягач потащил добычу на разборку в расположение автороты.

В подъеме второго «студера» Вова участия не принимал, он уже полным ходом восстанавливал свою машину, используя запчасти распотрошенного «шевроле». Историю подъема рассказал Никифоров.

– Машину шестами с лодки нащупали. Михальченко спирту глотнул, трос в руку взял и нырнул. Выныривает, «зацепил» с первого раза. Ну его сразу на берег, спиртом растирать. Тягач тянет, кабина из воды показалась, только странная какая-то. Вытащили, так и не поняли что, то ли немец, то ли француз, то ли еще кто.

– Пацаны говорили, что грузовик был американский, с тремя мостами, – встал на защиту Лопухов.

– Ты дальше слушай. Кальман орет: «Ты что зацепил?» Иваныч: «Что нащупали, то и цеплял, там же ни хрена не видно». Прочесали дно второй раз, нашли еще что-то, а что именно не понять. Только он на боку лежал, повозиться пришлось, пока на колеса перевернули. Вытащили, точно «студер», в кузове несколько ящиков осталось со снарядами. А мы его тягачом кантовали, хорошо хоть взрыватели не были вкручены.

Вова пошел, взглянуть на добычу. Если не считать выбитых стекол и помятого крыла, машина выглядела вполне целой. Значит, починят, номера сменят, и будет в автороте на одну единицу автотехники больше.

Свой «шеви» Лопухов восстановил за неделю. Машина, конечно, не выглядела как новая, скорее наоборот, как изрядно помятая жизнью, но все-таки ездила. Причем неплохо. Вова даже сменил два колеса на более приличные и обзавелся второй запаской, вещью на фронтовых дорогах крайне необходимой. Успел как раз к началу нового наступления. Нашего, конечно же.

Числа десятого января выпало Вове обратным рейсом раненых в медсанбат везти. Уже в темноте он сдал задом во двор крытой соломой хаты, попутно свернув попавшийся под колеса плетень. Началась привычная суета – разгрузка и сортировка. Вова в ней участия не принимал, стоял у заднего борта, втайне надеясь увидеть знакомое лицо. Точнее, знакомых лиц тут суетилось много, но одного, того, что нужно, не видно.

– Сколько привез?

– Семерых. Здрасьте, Нина Антоновна.

– Лопухов, Вова? Не узнала.

– Значит, богатым буду.

Не выдержав, Вова поинтересовался:

– А как там Анечка поживает?

– Нет ее больше.

– Убили?! – ахнул Вова.

– Типун тебе на язык, домой отправили.

– Это почему?

– Да потому, что пузо расти начало. А капитан-то ее, как узнал, так сразу и перевелся куда-то. Говорят, жена у него в тылу есть и ребенок.

Вова произвел немудреный расчет. Выходит, что, когда он сюда попал, она уже… Дура девка. Да и сам хорош.

– Закончили? До свидания, Нина Антоновна.

Лязг стального борта заглушил ответные слова, но почему тогда так сжалось сердце? Вдруг захотелось закурить. И выпить. Точнее, напиться. Но некогда, канонада пробивалась даже сквозь бормотание мотора на холостом ходу.

В середине января наше наступление выдохлось. Корпус вывели во фронтовой резерв, и у водителей появилось время на приведение техники в порядок. Упорный Вова нашел-таки крыло для своего «шеви», подкрасил, подмазал, подрегулировал с помощью более опытных товарищей, и грузовик преобразился. Не стыдно и в город, не то что на склад ГСМ выезжать.

Двадцать третьего февраля в роте состоялось торжественное построение, первое на Вовиной памяти. По случаю успешного окончания прошлого наступления и скорого начала следующего начальство решило поднять боевой дух водителей и расщедрилось на сладкие плюшки. Кого наградили, кому новое звание обломилось. Кальман наконец-то стал капитаном. Вова, по причине долгого валяния в медсанбате, ни на какие награды не рассчитывал. Стоял, прикидывая, когда эта бодяга закончится, поэтому на фамилию свою отреагировал с запозданием. Осторожно пихнул локтем стоящего справа Михальченко, благо дело происходило во второй шеренге.

– Слышь, Иваныч, там, кажется, мою фамилию назвали?

– Назвали, – прошипел сосед.

– А чего мне дали-то?

– Ефрейтора.

– Хорош врать.

– Я прав…

Никифоров, стоявший в паре человек справа в первой шеренге, обернулся и выразительно глянул на обоих. Под лейтенантским взглядом оба говоруна тут же заткнулись.

Торжественный марш рота с треском провалила, не умели водители строем ходить, хоть и старались, но подполковник из штаба, глядя на это зрелище, морщился, как от зубной боли. Под конец, когда шел взвод ПФС, кто-то кому-то на ногу наступил, тот споткнулся, чуть свалка не образовалась. На начальственное замечание Кальман только руками развел.

– У меня треть машин на приколе, на оставшиеся все равно водителей не хватает, еще только строевой подготовкой осталось заняться.

Начальство еще малость побурчало и убыло, а Вова отправился выяснять, правда, что ли, ему ефрейтора дали, или это Иваныч прикалывается? Лучше бы дали еще одну медаль, на орден рассчитывать нечего, а то одинокий серый кругляш на левой стороне гимнастерки выглядел как-то сиротливо. Вот в паре… Вот справа – все в порядке, две золотистые нашивки и надраенный до блеска гвардейский значок, похожий на орден Боевого Красного Знамени, сразу видно – герой.

– Возьми у старшины басон и форму приведи в соответствие.

Нахмурившийся Вова догадался вскинуть ладонь к виску.

– Есть.

– И с тебя причитается, – напомнил взводный.

– Само собой.

С вечера посидели хорошо, поводов много было. Вова нет-нет да и бросал взгляд на свои погоны, непривычно перечеркнутые узкой красной ленточкой. Нет, эйфории не было, неожиданное повышение не давало каких-либо дополнительных привилегий, но и новых обязанностей не накладывало, как крутил баранку, так и дальше будет крутить. Но где-то в глубине души… Короче, набрался он основательно.

Насколько удачным был вечер, настолько же мерзким оказалось утро. К счастью, утром не надо было идти в рейс, только вечером. В расположение автороты Лопухов прибыл только на следующий день. Только взглянув на лицо взводного, Вова понял – есть хреновые известия.

– Что случилось?

– Михальченко арестовали?

– За что?

– За то. Он у немцев начальником полиции был.

– Иваныч? – изумился Вова. – Полицай? Не может быть!

– Может. За ним из корпуса особисты приезжали, бумаги показывали. Да и не Михальченко он, документы у им же убитого красноармейца взял…

Как же так? Только позавчера они с ним за одним столом водку пили. Иваныч, свой в доску мужик, хоть и куркуль известный, полицаем оказался. Несколько месяцев он жил рядом, жрал, спал, балагурил и никто из окружающих ни сном, ни духом. Вот мразь! Хорошо хоть лейтенант о бдительности вещать не стал, и без того тошно.

– Ладно, пойду я. Устал.

– Отдыхай. Говорят, скоро опять вперед пойдем.

Глава 10

Пошли. Нет, танки и пехота пошли, артиллерийские тягачи и трактора еще как-то двинулись, а все остальные застряли буквально на следующий день. Еще накануне подмораживало, но за ночь температура неожиданно скакнула выше нуля, дороги поплыли, а после полудня превратились в сплошное грязевое месиво. Да и какие тут дороги? Казалось бы, давно обжитый, густонаселенный край, и на всю эту территорию ни одного нормального шоссе хотя бы с булыжным мощением, про асфальт никто и не заикался. Где накатали телегами колею, там и дорога. Во время оттепели, после прохождения танковой колонны, место, по которому ездили, превращалось в черную трясину. Справиться с ней не могли ни полный привод, ни зубастые покрышки, ни мощный импортный движок.

– Давай! Давай! Сейчас пойдет!

Хрен там. «Шевроле» заплевал грязью пехотинцев и самого себя, но с места так и не сдвинулся. Сам по себе тяжелый плюс пятнадцать бочек соляры в кузове. Полтора десятка солдатских сил на такую массу было явно недостаточно. И под колеса подложить нечего, грузовик только рыл под ними ямы. Еще немного и он окончательно сядет на брюхо.

– Ладно, хорош.

Пехота двинулась дальше, а Вова остался. Мотор заглушил, сколько здесь куковать – неизвестно. Может, кто и сжалится, вытащит. Только зачем? Вон, через двести метров еще один сидит, а дальше еще, еще. А что, если… Вова припомнил прием объезда пробок из двадцать первого века. Перебравшись на правую сторону кабины, он спрыгнул в грязноватый, подтаявший снег. Сразу провалился по колено. Возможность объезда по краю дороги оказалась иллюзией. Попытался вытащить ногу, чуть сапог не оставил, внизу чавкнула та же черная жижа. Выбравшийся на подножку Лопухов взглянул на небо, сверху висела низкая серая грязь.

Вернувшись обратно в кабину, как черт перемазанный грязью Вова подвел итог. Сидеть здесь придется долго, благо есть сухари, четыре банки консервов и почти полная фляга воды, на пару дней хватит, но лучше экономить, особенно воду. Не зная, как скоротать время, он стащил с ног сапоги, вонь резанула несчастные обонятельные рецепторы, тут же пришлось крутить ручку, открывая боковое стекло, и завалился на сиденье, подложив под голову сидор с продовольствием и шмотками.

Разбудили Вову не деликатно.

– Эй, подъем, – по дверце загремели чьи-то кулаки, ну и, как водится, помянули ближайших Вовиных родственников.

Спросонья он хотел было выдать ответную многоэтажную конструкцию, но быстро прикусил язык.

– Да я не сплю, товарищ капитан, я так, отдохнуть прилег.

Рядом на холостом ходу рокотал тракторный двигатель. Зацепили, выдернули из грязевой ванны, дальше сам. Проверив включение переднего моста, Вова осторожно тронулся вперед. Газ добавляем плавно, «шеви» буквально плыл по грязевой реке, плохо слушаясь руля. Газ, газ, разогнавшись, Лопухов врубил вторую, успел подхватить машину прежде, чем скорость упала. Дальше пошло веселей. Полкилометра, километр… Впереди показалась очередная «ванна» с сидящим в ней ЗиСом, Вова решил проскочить слева. Газу, газу, еще быстрее, руль влево. Грузовик выскочил из колеи, потеряв скорость, Лопухов резче придавил педаль, колеса сорвались в пробуксовку. «Шеви» еще полз вперед, его еще можно было вытянуть, но тут передок заскользил вправо, надвигаясь на застрявший ЗиС. Пришлось нажать на тормоз, и «шевроле» сел окончательно, полностью перегородив дорогу. Высказав все, что он думает о грязи, застрявшем ЗиСе и его водителе, Вова заглушил мотор, оставалось только ждать трактор.

Помощь пришла через час. Сначала выдернули ЗиС, потом «шевроле». Ситуация начала повторяться, вскоре впереди опять замаячил задний борт того же ЗиСа. На этот раз Вова действовал решительнее, отечественную машину удалось объехать, обдав грязью из-под колес, и продолжить путь только для того, чтобы через пару километров опять застрять.

Ушедшие вперед танки удалось догнать только на следующий день. К Вовиному удивлению, наступление не только не захлебнулось в весенней грязи, но и продолжалось довольно приличным темпом. От грязи одинаково страдали обе стороны, сбитые с насиженных позиций немцы испытывали такие же, а может и большие, проблемы с доставкой горючего, боеприпасов и продовольствия. К тому же все застрявшие машины им приходилось бросать, и они становились нашими трофеями. Но главное было не в этом, по единодушному мнению, от комбрига и до последнего обозника, немец пошел уже «не тот».

Всего полгода назад их танки и пехота с завидным упорством и мастерством взламывали нашу оборону. Тогда временами казалось, что остановить их невозможно – на месте одного убитого фрица тут же появлялся другой, стоило подбить один танк, как тут же откуда-то выползал новый. И эта машина, обдирая с боков мясо и железо, ползла и ползла вперед, но все-таки увязла в нашей обороне, захлебнулась в собственной крови и откатилась назад. Именно тогда, видимо, потеряли немцы не только людей и танки, но и веру в собственную победу.

Свежие, укомплектованные до полного штата танковые дивизии шли в контратаку и могли только сдержать наши танковые и механизированные корпуса, но не могли остановить их. Еще больше упало качество немецкой пехоты. Она уже не могла одна, как прежде, сдержать наступление советских танковых бригад. Раз за разом пехотные заслоны, выставляемые на пути советских войск, протыкались с ходу. Даже артиллерия немецкая, казалось, била уже не так точно и страшно. А может, и не только казалось. Несмотря на распутицу, нашим танкистам удавалось поддерживать довольно высокий суточный темп в двадцать-тридцать километров.

Обратным рейсом Вове пришлось везти раненых. А дорога лучше не стала. Хоть машина и была существенно легче, до медсанбата добирались почти сутки. Четверо, самые тяжелые, умерли. Казалось бы, за последние два с половиной года Вова насмотрелся всякого, и живых, и мертвых, и умирающих, но ни разу еще не ощущал он такого своего бессилия и ничтожества. Ведь в данный момент их судьба от него и зависела, а он сидел в кабине машины, стоящей посреди очередной лужи, и мучился мыслью, что если бы взял чуть правее, то глядишь и проскочил. А так оставалось только сидеть и ждать трактора, слушая доносящиеся из-за спины стоны и маты.

А они уходили один за другим. По-разному уходили. Один и так лежал около правого борта, как труп, без видимых признаков жизни, потом вдруг обнаружилось, что уже и не дышит. Второй лежал с закрытыми глазами и стонал все время. Только вой мотора и заглушал его стоны. Во время очередной вынужденной остановки его стонов никто не услышал. А вокруг подтаявший грязный снег и извилистая черная лента, которую и дорогой-то назвать нельзя. Третий матерился на каждой кочке, видимо, рывки кузова причиняли ему боль. Заднее колесо ухнуло в очередную яму, и раненый вдруг споткнулся на полуслове. Никто и не думал, что с ним что-то серьезное, глянули – мертвый. Последний ушел тихо, уже перед самым медсанбатом, так и остался лежать с открытыми глазами. Обнаружили, только когда стали выгружать остальных.

Уставший и злой, Вова добрался до расположения автороты далеко за полночь. Думал отдохнуть хоть немного, но его жестоко обломали.

– Завтра в шесть едешь на склад гэсээм.

– Лейтенант, – возмутился Вова, – я же двое суток за баранкой, дай отдохнуть, имей совесть!

– У меня совести – хоть отбавляй, – отрезал Никифоров, – машин на ходу нет, шоферов свободных тоже, да еще начальство трибуналом грозит.

– Ладно, понял, – смирился Вова. – Ну хоть до семи дай поспать.

В его положении лишний час сна много значил.

– Хорошо, до семи, но ни минутой позже, – согласился взводный.

И это было только начало. Этот месяц вымотал Лопухова физически и морально. Он похудел, почернел. Лицо осунулось, нос обострился, под глазами серые мешки. Пожалуй, только в окружении сорок первого было тяжелее, тогда был еще и холод. Как и тогда, Вова не хотел уже славы и денег, его не интересовали женщины, даже голод не мучил, хотелось только одного – спать, спать, спать… Где-то глубоко в душе ему хотелось, чтобы немцы остановили где-нибудь наших, тогда танкам не нужно будет столько горючего, его, наконец, перестанут гонять по этой проклятой грязи, он сможет хоть немного отдохнуть и даже поспать, совсем немного.

Истошный рев чужого автомобильного клаксона мгновенно вернул Вову в реальность. Навстречу катились два тусклых желтых пятна автомобильных фар. В последний момент он, повинуясь инстинкту, крутанул руль не вправо, а влево. «Шеви» влетел в снежно-грязевой бруствер и намертво там увяз, двигатель заглох. Мелькнули фары встречной машины, Лопуховская душа сжалась в ожидании скрежета сминаемого металла, но ничего не произошло. Только через несколько секунд он сообразил, что машины чудом разминулись. Пронесло.

Убедившись, что самостоятельно не выбраться, Вова плюнул на все, забрался в кабину, мотор глушить не стал, чтобы в темноте кто-нибудь не влетел в его застрявший грузовик, и уснул. Ему было наплевать на все приказы, пусть его отдадут под трибунал, пусть отправят в штрафники, по крайней мере, хоть там он выспится. Утром его выручили танкисты из своей же бригады, гнали танк после ремонта. Это была большая удача, всю эвакуационную технику бросили на вытаскивание застрявшего транспорта. Подбитые танки эвакуировать было нечем, они так и оставались стоять в местах, где настиг их немецкий снаряд или подрыв на мине. Ремонтники мотались по полям на двух своих полуторках, но на месте исправить могли только мелочи.

Вот один такой отремонтированный и вытащил «шевроле» обратно на дорогу. Более того, так и дотащил до большого украинского села, где заночевали несколько «тридцатьчетверок». Соляр щедрой струей полился в опустевшие баки, и танки пошли дальше, оставив в селе раненых накануне вечером. В кузов набросали сырой соломы, погрузили восьмерых, самых тяжелых, сопровождать, как всегда, некому, вези. Довез уже ночью. Опять не всех, но довез. В медсанбате узнал, что наступление остановлено, пришел такой приказ. Вова вырубился тут же, прямо за рулем, не почувствовал даже, как медсестры вытащили его из кабины и перенесли в одну из хат. Он проспал больше суток, и проснулся с чувством зверского голода.

– Это что?

Вова покрутил банку в руках и вернул обратно.

– Тут же ясно написано – датские сардины, двести грамм.

Вовин напарник ткнул пальцем в этикетку.

– А чего тут Гитлер написано?

– Савельич, ну ты – деревня, – развеселился Вова, – это же адрес фабрики: Бреслау, Адольф Гитлер штрассе двенадцать. Или ты хотел консервированным Гитлером перекусить?

– Нет уж, я лучше сардинами.

Шофер вытащил нож и начал решительно кромсать немецкую жесть. Запах пошел… Вова сглотнул слюну.

– А у тебя что?

– Не знаю, – ответил Вова, – сейчас посмотрим.

Собственная банка нравилась Лопухову гораздо больше. На этикетке значилось, масса 338 грамм, 1943 год выпуска, куча фрицевских орлов со свастикой, сверху ключик для открывания. Вот только содержимое ее оставалось полной тайной, разобрать надпись он так и не смог. Ну да не дураки же немцы всякое дерьмо консервировать. Подцепив ключ грязным ногтем, он потянул его вверх.

– Что-то бобовое.

Вова сунул нос в банку.

– Фасоль. С мясом. Пойдет.

Вова запустил в банку ложку и приступил к трапезе. Трофейных консервов было много, хлеба не было. Отступая, немцы бросили груды всякого барахла, а дороги до конца еще не просохли, нормального до сих пор подвоза не было. Вова обзавелся отличным трофейным набором для бритья. Помазок из натуральной шерсти, стаканчик для взбивания пены, зеркальце, ремень для правки бритвы и сама бритва с роговыми щечками. На лезвии надпись «Puma. Solingen».

Помимо имущества, от немцев осталось еще много всякой техники. Причем основная ее масса была оставлена в населенных пунктах, вдоль дорог ее стояло на удивление мало. Именно сейчас все, что можно было оживить с минимальными затратами времени и сил, спешно растаскивалось по различным «хозяйствам». Кальман тоже времени даром не терял, вот и рыскали по населенным пунктам правобережной Украины организованные им поисковые группы. Тащили не все подряд, предпочтение отдавали массовым моделям и желательно с конструкцией попроще. Прицепленный к Вовиному «шевроле» тентованный трехтонный «опель-блиц» этим требованиям отвечал полностью. Чугунная рядная шестерка с зажиганием от магнето, пятиступенчатая коробка, даже электрического стартера нет. Тем более что им досталась модификация для Восточного фронта с увеличенным баком и пониженной степенью сжатия. Значит, смело можно заливать наш бензин без дополнительных присадок.

Правда, оживить его на месте не удалось, пришлось тащить до расположения автороты на буксире. Зато немцы любезно оставили в кузове полный комплект цепей противоскольжения, которые в местной грязи практически не спасали, и инструментальный ящик с набором ключей, отверток и прочей мелочи.

– Ладно, хорош жрать, пора ехать.

Пустая банка улетела в кювет. Водители заняли свои места, и «шеви», сдернув с обочины «опеля», потащил его к месту новой службы. Всю армию отвели с переднего края и вывели во фронтовой резерв, водителям стало полегче.

Вова отоспался, отъелся, даже время свободное появилось. И тут подвернулся этот рейс.

– Лопухов, есть рейс в Смоленск за запчастями для танков.

– Не… – начал было Вова, но сообразив, что к чему, быстро заткнулся. – Я согласен, Аркадий Львович.

Выехали пятью машинами, Вова заранее занял последнее место в колонне. Наконец-то под колесами вместо густого грязевого месива оказалась нормальная дорога. Где-то брусчатка, где-то даже асфальт, пусть и разбитый, раздолбанный, с засыпанными землей ямами и воронками, но и клиренс у «шеви» побольше «мерседесовского» будет. Покачиваясь на жестких рессорах и кренясь при объезде препятствий, «шевроле» местами разгонялся аж до пятидесяти километров в час, предельной по нынешним временам скорости. В теории он мог бы и больше, но на советском низкооктановом бензине, для избегания детонации, приходилось выставлять меньшее опережение зажигания, мощность, соответственно, падала. А вот порожние «студебеккеры» могли идти и под шестьдесят, Вова с трудом удерживался у них на хвосте. Если бы колонна временами не упиралась в какую-нибудь полуторку или «захара», ползущие на привычных тридцати-сорока, точно отстал бы.

За первые сутки прошли почти четыреста километров, что являлось почти рекордом по местным меркам. Спали прямо в машинах. На четвертые сутки, уже перед Смоленском, Вова намеренно приотстал, сосредоточив внимание на левой стороне дороги. Нынешнее шоссе ничем не напоминало широкую асфальтовую трассу с разметкой и разделительной полосой. Есть! «Шевроле» свернул на неприметную лесную дорогу, на которую три года тому назад свернул Вовин «мерседес». Или должен будет свернуть шестьдесят семь лет спустя. Проехав приблизительно такое же расстояние, Лопухов заглушил двигатель и спрыгнул на землю.

Замаскировав грузовик наломанными тут же ветками, Вова прихватил из кабины автомат и отправился на поиски. Лес был чистым, в смысле в нем отсутствовали следы боев. Видимо, война обошла это место стороной. Только однажды на пути попалась воронка от авиабомбы или крупнокалиберного снаряда. Тем не менее он старался двигаться как можно тише. ППШ висел на правом плече, только затвор взвести, а это секундное дело. Да и под ноги он тоже поглядывал, мины могут быть, знаете ли. Время шло, а искомое место никак не находилось. Впереди появился просвет. Левая рука сдвинула очередную еловую лапу, и Вовино сердце радостно екнуло.

Если не считать свежепробивающейся листвы, то полянка практически не изменилась. И избушка на месте, и дуб. Вова обошел избушку с тыла, попутно глотнул ледяной воды из родника. Прислушался, уши не уловили посторонних звуков. Ну, попробуем. Начал с избушки. Та встретила его темнотой, старой паутиной на двери, пылью и полным запустением. Даже заходить внутрь не стал, и так все ясно, оставался только дуб.

Вова притормозил перед ним. Вправо или влево? В прошлый раз ходил против солнца. Если в ту же сторону пойти, то можно еще глубже провалиться. Хорош же он будет в новой форме с погонами и автоматом образца сорок первого где-нибудь в середине тридцатых. Вова решительно обошел дуб по солнцу. Вроде ничего не изменилось. Идиот, надо же было знак оставить! Лопухов торопливо пошарил по карманам, потом выщелкнул из запасного диска патрон и бросил его возле дуба. Еще один оборот, Вова бросился к подножию дерева, золотистый патрон ехидно поблескивал сквозь свежую зеленую травку. Он навернул еще несколько кругов в обе стороны, патрон по-прежнему лежал на месте. Природная машина времени не работала. Да и не известно, заработает ли вообще. Плюнув, Вова направился обратно к грузовику, соскочить раньше времени не удалось.

«Шеви» ждал его на прежнем месте, приветственно поблескивая стеклами сквозь маскировавшие его ветки. Радостно заурчав мотором, почувствовав хозяйскую руку, он с трудом развернулся на узкой просеке и, попрыгав по кочкам на лесной дороге, выбрался на шоссе. Не успел грузовик отмотать и километра, как встречный «студебеккер» отчаянно замигал фарами. Пришлось остановиться.

– Ты куда пропал? – накинулся на Вову Кальман.

– Да я это… прокол у меня был, – соврал Лопухов.

– Прокол…

Капитан обошел машину, и Вова физически ощутил, как краска заливает его лицо. И так прекрасно видно, что к колесным болтам давненько никто ключом не прикасался. Надо было срочно что-то придумать, но никаких здравых мыслей в голову не лезло, Вова потихоньку начал паниковать.

– Значит, прокол, говоришь…

Однако, заметив выражение лопуховской морды, притормозил. Несколько секунд вдумчиво разглядывал Вову, что-то про себя решая, потом махнул рукой.

– Поехали.

Обрадованный Вова вскочил в кабину и торопливо тронул машину, спеша догнать основную колонну. Ему вдруг стало стыдно. Давно он такого чувства не испытывал. А если бы все получилось, и он перескочил на семьдесят лет вперед? Ротного ждали бы большие неприятности. То, что боец с оружием исчез – ерунда, война и не такое списывает. Но вот за машину Кальмана по головке не погладили бы, машин и без того мало. И вовсе не факт, что ее вообще потом нашли. Может, тогда и натолкнулся бы Вова в своем времени на ржавый остов некогда родной машины.

Выходит, Вова подставил бы Кальмана. А ведь ротный его никогда не подставлял. Наоборот, сколько раз от неприятностей отмазывал! Нехорошо так было поступать, подло. Вова опять почувствовал, как краснеет. Может, и хорошо, что эта хреновина не сработала? Вова вспомнил историю, произошедшую, пока он в госпитале валялся. Тогда несколько машин из автороты доставили к переправе на плацдарм боеприпасы. Нужно было перегрузить их на плоты, но первая же машина, выехавшая на открытый берег, исчезла в оранжево-дымной вспышке взрыва – прямое попадание. Остальные водители отказались подъезжать к самим плотам. Разгрузка затягивалась, а боеприпасы нужны были срочно. И тогда сам Кальман сел за руль, подогнал машину к самой воде, помог разгрузить ящики со снарядами и отъехал, виляя на пробитых осколками колесах. Такой был человек.

Уже в Смоленске Вова решил извиниться.

– Простите, товарищ капитан, больше не повторится.

– Ладно, иди. И так вижу – осознал.

Знал бы ротный, чем все это время Вова занимался в действительности!

Пребывание в резерве затягивалось. Сроки наступления несколько раз назначали, все начинали суетиться, готовиться, потом дату переносили, народ расслаблялся. Правда, нет худа без добра – бригаду укомплектовали танками почти до полного штата, машин, как всегда, ни одной не дали. В корпусе появились новые самоходки СУ-85. На только что освобожденной территории успешно провели мобилизацию. Среди вновь прибывшего пополнения оказалось немало дядек вполне призывного возраста, слабо знакомых с украинским языком. Они и не скрывали, что, попав в окружение в сорок первом, разбрелись по местным хуторам и селам, где и осели до последнего времени. Отношение к ним было – «окопались под бабьими юбками, пока мы кровь проливали». К счастью, в автороту таких не присылали, а к мотострелкам попало немало.

В начале июля тронулись наконец. По закону подлости, едва эта масса людей и техники зашевелилась, выползла из кустов, из-под деревьев и маскировочных сетей, растянулась колоннами по ведущим на запад дорогам, как начались дожди. Если бы не листья на деревьях, то Вова испытал дежавю. Мало того, в прошлый раз хоть авиация немецкая не доставала, а в этот…

Впереди уже блеснула лента очередной речушки.

– Воздух!

Как всегда, не вовремя и укрыться негде. Вова ударил по тормозам и выпрыгнул из кабины. В нос ударил противный сладковатый запах, как в морге, но сейчас было не до того. Хотел было нырнуть под утыканный ветками, напоминающий огромный куст грузовик, но вспомнив судьбу Степаныча, плюхнулся в кювет. Хотя от прямого попадания, конечно, не спасет, тем более что рядом три тонны солярки в кузове.

Слабенько и неубедительно затявкали зенитки. Бомбы легли недалеко, но и не близко, так, средне, но по ушам шибануло здорово, в носу запершило от сгоревшего тротила. Впереди что-то горело чадным соляровым пламенем. Убедившись, что налет закончился, Вова выбрался на дорогу. Первым делом убедился, что в машине новых дырок не прибавилось и бочки в кузове не текут. Но что, мать его, так противно воняет?

– Поехали!

Объехав стороной горящий «студебеккер», к счастью не из их роты, подъехали к броду. С двух сторон коридор из разбитой техники, немецкой и нашей. И трупы. Десятки раздувшихся конских трупов на берегу и в воде. По мере приближения вонь от разложения усиливалась, настырно лезла в кабину, несмотря на закрытые стекла. Хорошо хоть дожди и не так жарко, а то бы точно стошнило. Удачно проскочив брод и выбравшись на правый берег, Вова торопливо опустил стекло и жадно хватанул ртом чистого воздуха.

Армия сунулась во Львов, но убедившись, что немцы намерены город удерживать, пошла в обход с севера. Плечо снабжения все росло и росло, доросло до двухсот километров, мартовский кошмар начал повторяться. Но тут крупно повезло, в одном городишке немцы бросили большие склады горючего. Да что там большие, огромные склады, целой танковой армии на несколько суток хватило. Танки ворвались в городок так неожиданно, что стремительно разбегающиеся фрицы даже поджечь ничего не успели.

После такого успеха их корпус развернули на девяносто градусов и опять двинули на Львов, только уже с запада. Танкисты говорили, что им приходилось наступать на запад, на север, на юг, но вот на восток они идут впервые, непривычно как-то. В конце июля город взяли, Вове тоже пришлось побывать в городе сразу после освобождения, следов недавних боев на улицах было предостаточно.

Их колонна остановилась на площади возле рынка, застроенной небольшими трех-и четырехэтажными домами. На первом этаже какая-нибудь лавка, верхние – жилые. В центре площади – сам рынок. Шоферы выбрались из кабин, чтобы немного размяться. Ротный достал флягу со спиртом, глотнул прямо из горла. Тут-то все и заметили, что с Кальманом происходит что-то не то, чуть не плачет человек.

– Что с тобой, Аркадий Львович? Часом не заболел?

– Нет, не заболел.

Капитан с третьей попытки не смог зажечь спичку, бросил, достал новую, наконец, закурил.

– В сорок первом мы семьи комсостава эвакуировали. Целый день ехали по проселочным дорогам, приехали во Львов, на этой же площади остановились. С чердаков по нам стреляют, дети плачут… Просили у местных воды для детей, никто не дал, только зубы скалили – конец вам. А вот хрен им!

Ротный швырнул недокуренную папиросу на землю.

– Гоните всех с окрестных домов сюда!

Хоть и видели, что капитан малость не в себе, но возразить никто не осмелился, пошли по домам. Вова стукнул в первую попавшуюся дверь прикладом ППШ.

– Эй, выходи, кто есть.

Тишина. Пришлось еще пару раз грохнуть по двери, прежде чем лязгнул запор. В темной щели появилось бледное лицо пожилого местного дядьки.

– Що ви хочете?

– Выходите на площадь.

– Всим выходить?

– Всем, всем. Много вопросов задаешь.

– З речами?

– С какими еще речами? – обозлился Вова. – А ну пошел, любознательный!

Лопухов за шиворот выдернул львовянина из-за двери и пинком придал ему ускорение в нужном направлении. После рассказа Кальмана церемониться с этой публикой он не собирался. Приоткрыв дверь, грозно гаркнул в проем:

– Быстро на выход!

И тут же треснул прикладом по следующей двери.

Через четверть часа водители собрали на площади человек семьдесят. Не всех, конечно, выгнали, большинство попрятались. Обошлось без стрельбы. Все понимали, что отношение к новой старой власти за годы оккупации не улучшилось, но открытого неповиновения никто не выказал, боялись. Стояли, не поднимая глаз, косились на шоферские автоматы и карабины. Кальман взобрался на подножку «студебеккера».

– Что, сволочи, вспомнили меня?! Вспомнили, как детишкам воды не давали?! Конец вам, говорили?! А я вернулся! Красная армия вернулась, ничего вам, сволочам, не простим!

Рваная, эмоциональная речь капитана на собравшихся впечатления не произвела. Выслушали и разбрелись обратно по домам, когда разрешили. Зря ротный глотку драл, но его можно понять.

Вскоре отношение местного населения к Красной армии проявилось во всей красе. С воинскими частями они не связывались, но транспортные колонны обстреливали часто, а одиночные машины, бывало, пропадали со всеми концами, так и не находили. Передвижение поодиночке запретили, только колоннами, в кабины к водителям посадили автоматчиков из мотострелкового батальона. Они же выполняли обязанности грузчиков. Лопухову достался худенький парнишка из последнего пополнения.

– Как зовут?

– Вова. Владимир то есть.

– Тезка, значит.

Глянул Вова в глаза своего тезки и достал из своей заначки банку американских консервированных сосисок.

– На, трескай.

Пока тезка пальцами таскал розовые сосиски из банки, Лопухов провел короткий инструктаж.

– Не вздумай чего-нибудь со склада или из машины спереть. На это начальник продовольственной службы есть, пусть он и ворует, должность у него такая. Понял?

– Угу.

– Не «угу», а так точно.

Пацан торопливо проглотил содержимое набитого рта и только тогда ответил:

– Так точно, товарищ гвардии ефрейтор!

Таким образом Вову никто еще не титуловал со дня объявления приказа. Вова попробовал на вкус, «гвардии ефрейтор Лопухов». Не, не звучит. Ни звание, ни фамилия, уж лучше оставаться «Санычем», как и все. Решив проблему, Вова продолжил инструктаж.

– На ходу не спи, следи за правой обочиной. Как начнется, прыгай и сразу ищи укрытие. Дальше по обстановке.

– А что начнется? – осторожно поинтересовался тезка.

– Когда начнется – поймешь, – туманно пообещал Вова.

Между тем бригада практически без передышки двинулась дальше.

– А еще у нас в деревне такой случай был…

Напарник Вове попался словоохотливый, а дорога была длинная. Приблизительно на середине Лопухов узнал события, произошедшие в родной деревне тезки за последние пять лет, а также все новости, полученные в последнем письме. Еще бы они его интересовали, да и невеселые были новости, но, по крайней мере, за разговором не заснешь. Колонна была большая, машин двадцать, бандеровцы с такими не связывались и можно было расслабиться. За Городком свернули с шоссе на грунтовку, Вовин «шевроле» шел предпоследним, в кузове привычно погромыхивали тяжелые бочки. Через пару километров дорогу обступил лес.

– Говоришь, яровые в этом году должны уродиться?

Напарник ответить не успел, сквозь вой мотора прорвался треск выстрелов. Вова вдавил газ, решил, что колонна пойдет на прорыв, но впереди полыхнула одна из машин, и он резко нажал на тормоз.

– Прыгай!

Стрельба шла впереди, по ним пока не стреляли, Вова прихватил автомат и противогазную сумку с запасным диском и гранатами. Судя по интенсивности стрельбы, нападавших было немного, и пулеметов слышно не было, гранаты не хлопали, только характерно шили короткими очередями ППШ, да отрывисто трещали винтовочные выстрелы.

– Давай вперед!

Прикрываясь придорожным кустарником, Вова с побледневшим тезкой, пригибаясь, рванули в голову колонны. И не они одни. С нашей стороны стрельба постоянно усиливалась, все новые и новые стволы вступали в бой. Над головой щелкнула шальная пуля, Лопухов и сам не заметил, как оказался на земле, отвык, однако. Поднявшись, глянул на тезку, не заметил ли тот секундной слабости, но тот, похоже, обалдел от первого боя, и ему было не до Вовиных эмоций.

– Не спи, совсем замерзнешь!

Лопухов потащил тезку дальше. Они проскочили мимо горящей машины и успели к шапочному разбору. Залегшие у дороги водители и автоматчики палили по лесу с левой стороны, где между деревьями виднелись несколько телег. Вова перекинул целик на двести метров и еще успел дать две коротких очереди по местам, где, как ему показалось, подозрительно шевельнулись ветки. На этом все и закончилось.

– Прекратить огонь!

Голос Кальмана перекрыл грохот выстрелов, стрельба быстро стихла. Вова отыскал тезку.

– Ну как, страшно было?

– Не. Я и понять ничего не успел.

То, что не понял ничего – правда, Вова вспомнил свой первый бой, и как они толпой бежали в атаку, а он больше всего боялся отстать. А насчет не страшно – врет, вон у самого аж губы побледнели, но храбрится.

– Выстрелить-то хоть успел?

– Ага. Весь диск выпустил.

И когда только ухитрился целый диск расстрелять! Способный напарник попался.

– Ладно, пошли, посмотрим, чего там навоевали. И диск смени.

Тезка торопливо лапнул висящий на ремне подсумок.

Повоевали неплохо. Убили двух запряженных в телеги лошадей. Третью пришлось дострелить, чтобы не мучилась. В лесу, за телегами, нашли четверых нападавших, два трупа и два тяжелораненых. Были еще следы крови, но этих нападавшие унесли с собой. Кроме того, нашли семь наших трехлинеек и немецкий карабин. Судя по количеству собранного оружия, некоторые из бандитов предпочли отступить налегке. Преследовать их не стали, да и некому было. Собственные потери составили один легкораненый водитель, сгоревшая машина и приличный список пробитых покрышек, выбитых стекол и дырявых радиаторов. На прочие повреждения никто внимания не обращал. Одна из машин стояла в луже солярки, натекшей из пробитых бочек, но, к счастью, не загоревшейся. В телегах оказалось продовольствие. По большей части наше, советское, в меньшей – местного происхождения. Потом нашли еще одного убитого в красноармейской форме. Чуть позже приехали на трех грузовиках солдаты комендантской роты из Городка, тогда только ситуация прояснилась полностью.

Нападать на колонну с горючим и боеприпасами бандеровцы и не собирались, солярка в бочках или семидесятишестимиллиметровые патроны им ни к чему, да и охрана с шоферами там была очень зубастой. Бандиты выследили продовольственный транспорт одного из стрелковых полков, состоявший из полудюжины телег. Возницы, однако, так просто не дались, стрелять начали, к тому же опыта подобных экспроприаций у бандеровцев было еще маловато. В результате, потеряв одного убитым и двоих ранеными, обозникам удалось уйти на трех телегах. Три достались бандитам. Добычу они попытались вывезти в свои схроны, но тут подошла транспортная колонна танкистов. Попытка укрыться в лесу оказалась неудачной, телеги между деревьев не прошли. В это время на дороге появилась передняя машина, кто-то в нее пальнул и попал в бензобак. Грузовик загорелся и началось… Между тем обозники добрались до телефона, позвонили в Городок, оттуда выслали подмогу.

Водители меняли пробитые колеса, выгребали из кабин стеклянное крошево, проверяли моторы. Комендачи отправились прочесывать лес. Вовин «шевроле», как и другие машины в хвосте, к счастью, не пострадал. И так дырок хватает. Вова, с деловым выражением на лице, обошел вокруг машины, для порядка попинал колеса. Когда передняя машина догорела, колонна продолжила путь.

Во время одной из поездок колонна снабжения остановилась на кратковременный отдых в одном из сел. Вроде дома не изменились, и говор у людей тот же, а что-то все-таки не так. И тут Вову как по голове стукнуло, а может, это уже Польша?

– Це так, Польща, – подтвердили Вовину догадку местные жители.

Где-то границу проскочили и не заметили.

– Польша? – удивился тезка, ранее никуда из своей деревни дальше райцентра не уезжавший.

– Она самая, до Германии уже немного осталось, дойти бы.

До Германии оставалось еще несколько месяцев, а бандеровцы водились и здесь, за границей. Несколько раз приходилось натыкаться на следы их деятельности, дважды доходило до перестрелок, но на приличной дистанции, ввязываться в бой, даже с обозниками, бандиты предпочитали в соотношении не меньше, чем десять к одному, а получив отпор, мгновенно растворялись в лесу или в ночи.

Несколько дней им везло, обходилось без происшествий, а потом к Вове подошел Кальман.

– Саныч, нужно во Львове, на вокзале, капитана одного забрать. Он из отпуска возвращается, очень просил встретить. Сам понимаешь, по-иному ему бригаду догнать трудно будет, а он стоящий офицер, уважаемый.

Станции разгрузки остались далеко в тылу, и все снабжение легло на бригадные автороты и корпусные автобаты. Хорошо хоть дороги просохли, да авиация немецкая практически не донимала. Но в одиночку от Львова догонять на перекладных идущую вперед бригаду и в самом деле трудно и долго.

– А чего это он в отпуск укатил в разгар наступления?

– Ты, Саныч, мужик вроде соображающий, а дурак. По какой причине у нас сейчас в отпуск ездят?

– По ранению, – догадался Вова.

– Вот именно. Держи путевку, завтра к полудню нужно быть на вокзале. Успеешь?

– С запасом.

– Смотри, поедешь один. Попутчиков не брать, вне стационарных постов не останавливаться, даже если будут тормозить. Про бандеровцев поминать не буду.

– И не надо. Не волнуйся, Аркадий Львович, все сделаем в лучшем виде.

Выехал Вова затемно, доехал без происшествий. Мест для парковки у вокзала было сколько угодно. Помня о предупреждении ротного, Вова поставил «шевроле» подальше от шныряющих по площади горожан. Хотя патрули у вокзала постоянно отирались, но береженого и бог бережет, автомат он положил на колени и время от времени поглядывал в зеркала, хотя, что там творится за задним бортом, все равно не видно. Время шло, а капитана все не было. Вова начал рассматривать местные архитектурные достопримечательности. Красивый во Львове вокзал, центральная часть чем-то православный храм напоминает, а все вместе – дворец.

– Ваши документы!

Патруль подкрался незаметно. Вова протянул красноармейскую книжку и путевой лист. Старший лейтенант с красной повязкой еще несколько минут пытал Лопухова каверзными вопросами, контрразведчика из себя строил, но, в конце концов, вернул документы и отвалил не солоно хлебавши вместе со своими мордатыми комендачами. После них подошел капитан. Мундир парадный, без портупеи, погоны золотые, награды на груди в два ряда. На его фоне замусоленная Вовина гимнастерка с единственной медалью выглядела совсем непрезентабельно.

– Из хозяйства Кальмана? – поинтересовался капитан.

– Так точно.

Капитан закинул вещмешок и сам полез в кабину, даже не спросив хозяина, Вове это не понравилось, ну да детей с этим капитаном не крестить, но от мелкой мести он не удержался.

– А на удостоверение вашей личности можно взглянуть?

– Ну, взгляни.

Капитан сунул удостоверение Вове в нос, фамилия совпала. Переложив автомат с колен, он потянулся к зажиганию. Капитан кивнул на ППШ.

– Боишься?

– Опасаюсь.

Похоже, его тут принимают за тыловую крысу, каковой он сам считал комендачей. Вообще-то, в танковой бригаде к водителям отношение было вполне дружелюбное, как со стороны танкистов, так и мотострелков. Все понимали, что горючее и боеприпасы кому-то возить тоже надо, без них много не навоюешь. Те же ремонтники, которые в бой отродясь не ходили, считались в доску своими, боевыми ребятами. И потери в автороте тоже были, пусть и с пехотой несравнимые, а тут… Интересно, каков сам-то гусь? Хотя, такой иконостас так просто не навешивают.

Фыркнув мотором, «шеви» будто передалось настроение хозяина, машина не спеша покатила по покрытым тряской брусчаткой львовским улицам. Благо машин и повозок на проезжей части немного, до пробок этим улицам еще далеко.

– Останови!

Какого хрена, встрепенулся Вова. Пивную увидел капитан. Быстро, однако, они тут мирную жизнь наладили. Только бои отгремели, а они уже свой гешефт наладили. Сидят, пьют, как будто и войны никакой вокруг нет и бандеровцы по округе не шастают. При панах пили, при немцах и при наших тоже будут, ничем гадов не прошибешь. Остановке Вова воспротивился.

– Нельзя останавливаться, товарищ капитан, нас об этом специально предупреждали.

– Сдрейфил? Останови, я приказываю!

Пивка захотел, козел. Пискнув тормозами, грузовик замер, водитель и пассажир клюнули носами. Капитан не спеша вылез из кабины, одернул свой щегольской мундир. Перед кем покрасоваться захотел? Барышень поблизости не наблюдается, а мужикам местным твои золотые погоны поперек горла встали. Вова огляделся, опасности не видно. Вряд ли рискнут бандеровцы напасть белым днем, почти в центре города. Но все равно чувствовал себя Вова неуютно. Покосился на ППШ, но оставил его на месте, а то опять капитан прикалываться будет. На всякий случай выжал сцепление и врубил первую, тронуться можно будет сразу.

– Сыды, нэ смыкайся, рукы трымай на кэрми.

Вова медленно повернул голову, рядом с кабиной стояли двое. В обычной городской одежде, но у старшего под пиджаком расшитая украинская рубаха. Младший держал в руке парабеллум, как раз напротив Вовиного бока. У старшего блеснуло что-то острое. Автомат доставать долго, что же делать-то? Бросить сцепление? Нет, «шевроле» не «мерин», успеет пальнуть.

– Ворухнеться – стриляй.

Проинструктировав младшего, старший бандеровец двинулся к капитану. Ну да, сейчас подойдет и сунет ему нож в бок, а того и оружия-то, похоже, нет. Младший пальнет прямо через дверцу, тонкое автомобильное железо парабеллумовскую пулю в упор не остановит. Стоп, там не тонкое железо, там, в дверце, броневая пластина вварена. Площадь ее невелика, но располагается она точно напротив того места, куда целится этот бледный пацан, видать, первый раз на дело взяли. А, была не была!

Старший бандит совершил ошибку, начав обходить грузовик спереди. Как только его голова оказалась перед кромкой капота, Вова вдавил газ и бросил сцепление. «Шеви» прыгнул вперед, сшибая бампером бандита, даже сквозь вой мотора донесся его вопль. Почти одновременно хлопнул выстрел, но Лопухову было не до него, он повернул руль, и задний мост ощутимо подбросило, теперь бандеровцу точно хана. Правой ногой он тут же вдавил тормоз, левой сцепление, правой рукой перевел рычаг в нейтраль и сразу же схватился за ППШ, левой нащупывая ручку двери. Снаружи шла отчаянная пальба.

Когда он с уже взведенным ППШ приземлился на брусчатку, перестрелка только что закончилась. Бандеровец, выпустив из руки парабеллум, еще оседал на землю с пробитой грудью. Дуэль капитану-фронтовику он проиграл вчистую, ни разу в него не попав, а вот одного из местных ухитрился зацепить, видимо, руки сильно тряслись. Капитан стрелял из маленького блестящего пистолетика, в кармане носил трофей, оказывается. Местные мгновенно рассосались, как будто и не было их. Даже раненый пытался отвалить, доказывая, что у него всего лишь незначительная царапина, но капитан его придержал. Вскоре примчались комендачи, допрос, протокол.

Только ближе к ночи их отпустили, но ночью возвращаться в часть не рекомендовали. Днем еще ничего, а ночью на дорогах бандеровцы пошаливали, на одиночной машине за город лучше было не соваться. Выехали ранним утром. Перед поездкой Вова выдал капитану свой ватник.

– Наденьте, товарищ капитан, а то погоны ваши издалека видно.

Ватник капитан накинул на плечи, форс форсом, а лишний раз дергать костлявую за усы не стоило. Отпуск закончился, пора была возвращаться к реалиям фронтовой жизни.

– Вы, товарищ капитан, на правую сторону смотрите, а я на дорогу и налево.

Капитан, соглашаясь, кивнул. Дальше всю дорогу ехали молча, капитан больше не командовал, только по сторонам внимательно зыркал. Хотели Вове за опоздание на полсуток взыскание влепить, но, разобравшись, не стали. А следа бандитской пули на машине он так и не нашел. Не иначе этот щенок с полуметра ухитрился в грузовик не попасть, бывают на свете чудеса. Да ну и хрен с ним!

Через Сан переправлялись вместе с танками, на пароме. Несколько дней метались в междуречье Сана и Вислы, обеспечивая стремительный рывок танков на Баранув. Впрочем, исправных танков оставалось немного, в бригаде – около дюжины, во всем корпусе – меньше четырех десятков. Но и у немцев боеспособных частей здесь практически не было, хорошо организованную оборону прорывать не приходилось. Всего один раз они серьезно попытались остановить наше наступление, но им удалось только задержать наш авангард, после чего их опорный пункт был обойден, и немцы, не дожидаясь полного окружения, отошли, открывая дорогу на северо-запад.

Около переправы через Вислу возник затор. Река широкая, полноводная, бродов на ней нет. Паром был только один, и на него претендовали сразу две танковые армии. Переправа шла медленно, поэтому техники перед ней скопилось много. А наших истребителей никто не видел уже несколько дней, авиация не успевала за танками. Маскировались, конечно, и зенитки стояли, но если бы фрицы налетели… К счастью, обошлось, немецкая авиация была занята где-то в другом месте. А тут прибыл еще один понтонный парк.

Плеск воды пробивается сквозь тарахтение катерного движка, палуба слегка покачивается в такт волне и вибрирует.

– Ты плавать умеешь?

– Неа, я такую большую реку в первый раз вижу. У нас в деревне речка узенькая, мне чуть выше колена будет. А вы, товарищ ефрейтор, как?

Нет, на воде Вова держаться мог, но недолго. С одной стороны, вода в реке теплая, летняя, с другой – обмундирование, сапоги и ремень. Кто победит, лишний вес или жажда жизни, еще неизвестно, а темная речная вода скроет все.

– Я даже на море был.

Был. Один раз. Поехал в Сочи дикарем, благо деньги были. Билет на самолет до Адлера подвернулся на удивление легко. До Большого Сочи добрался с шиком, на такси. Высадив его у шикарного отеля, такси укатило, Вова подошел к ресепшену, за которым его ждали две симпатичные весело щебечущие девушки и один большой облом – мест в гостинице не было, все забито. Деляга сильно не расстроился, можно было попытать счастья в многочисленных мини-отельчиках. На крайний случай оставался необъятный частный сектор. Прежде чем отправляться на поиски, Вова решил перекусить. Зашел в ресторан, сделал заказ и, пока ждал, познакомился с веселыми сочинскими парнями. Чуть позже подтянулись еще более веселые сочинские девчонки.

Сначала выпили за знакомство, потом за удачный отдых, потом пили за прекрасных дам, за их кавалеров, за… Коньячок был вполне приличный, прижимающаяся слева мамзель очень даже привлекательной и такой податливой, поэтому Вова быстро выпал из реальности. Где-то под утро он был разбужен суровым патрулем доблестной сочинской тогда еще милиции. Хорошо хоть документы оставили. Поняв, что взять со спящего на пляже гражданина нечего, все уже взято до них, патрульные дали Вове бесплатный совет – к стражам порядка со своим заявлением не соваться, статистику им «глухарями» не портить и, вообще, быстрее уматывать обратно во избежание, так сказать.

Вова совету внял, наскреб по карманам мелочь, бросил на равнодушное утреннее море прощальный взгляд и побрел в ближайшее почтовое отделение, телеграмму корешу давать. Кореш не подвел, денег выслал, но с обратными билетами было туго. Пришлось двое суток трястись в общем вагоне на верхней полке возле туалета. С тех пор отдыхать на отечественных курортах Вова зарекся. Хотел выбраться куда-нибудь в Турцию или Египет, оторваться по системе «олл инклюзив», но сделать заграничный паспорт все руки никак не доходили. Так и не собрался. А теперь вот выбрался за пределы Родины, имея в кармане не загранпаспорт с шенгенской визой, а красноармейскую книжку и автомат в кабине. Транспорт, правда, комфортом не баловал, зато грузоподъемность три тонны и никакой тебе таможни, вези что хочешь. Вова автоматически прикинул. Три тонны солярки, цена у нас, цена у них, за один рейс получается.

Бабах! Белопенный фонтан вырос далеко впереди и в стороне, даже брызги до парома не долетели. Переправа немцами не просматривалась, но ее место они приблизительно знали и били вслепую, наугад. Однако народ на пароме занервничал, захотелось побыстрее ощутить под ногами твердую землю. Между тем паром приблизился к середине реки. Здесь и ветер был свежее, и качало сильнее, а обстрел, как назло, усилился. Наконец, толчок парома возвестил о прибытии к берегу. Народ оживленно хлынул с парома, следом за ним сполз на левый берег и Вовин «шевроле».

Вот что плохо умеют генералы, так это вовремя останавливаться. Несмотря на все сводки о состоянии собственных войск, доклады из частей и данные разведки. Им постоянно кажется, что стоит только бросить в бой еще одну дивизию, накрутить хвост подчиненным, как враг дрогнет и побежит. При том, что люди вымотались, техники осталось мало, да и та нуждается в ремонте, что резервная дивизия не дотягивает и до половины штатной численности. Тылы отстали, коммуникации растянуты, и тоненький ручеек горючего и боеприпасов не в состоянии удовлетворить даже сильно сокращенные противником текущие потребности войск. А сами войска уже давно кормятся с «бабкиного аттестата». Между тем еще вчера отступавший противник закрепился на заранее оборудованных и выгодных для обороны позициях, подтянул резервы и проблем со снабжением у него нет.

На этот раз для осознания ситуации потребовалось всего две недели. И то только потому, что в начале третьей недели немцы сами предприняли попытку контрнаступления. Именно попытку, продвижение немцев измерялось километрами и через неделю они выдохлись окончательно. Наступила оперативная пауза, обе стороны рыли окопы, накапливали боеприпасы и восполняли потери в людях. После трехнедельного пребывания на плацдарме танковую армию вывели в резерв.

Авторота разместилась в польском селе. Хозяйка, низенькая полька лет тридцати пяти, сварила водителям чугунок картошки, в который те вывернули пару банок американской тушенки. Хозяйку пригласили за стол, та, непонятно с чего расщедрившись, выставила еще и бутыль мутного бимбера. Смертельно уставший Вова махнул всего-то полстакана, картошечкой закусил и сам не заметил, как выпал из реальности.

Проснулся он на следующий день, далеко за полдень, судя по положению солнца. Причем проснулся на кровати и без одежды, хотя кальсоны и нательная рубаха были на месте. Выбравшись из-под одеяла, Вова натянул свою пропотевшую, покрытую масляными пятнами форму, сунул ноги в сапоги и отправился искать местный освежитель. Выход Вовы в общую комнату сопровождался ехидными усмешками сослуживцев, хотя сам он никаких косяков за собой не помнил. Выпил, поел, дальше провал. Освежившись, он вернулся к этому вопросу.

– Ну, колитесь, чего вчера было?

– Да ничего не было, – пустились в отрицалово кореша.

– А чего тогда лыбитесь? – продолжил допрос Вова. – Я, как выпил, ничего и не помню. Что дальше было-то?

– Хозяйка тебя в спальню увела, да на свою кровать уложила.

Так это была хозяйская кровать!

– А дальше?

– Дальше она к нам вернулась, гулять продолжили.

Устал человек, выпил, сморило его. Хозяйка помогла лечь спать. И с чего тогда ржать? Рассказчик тем временем продолжил:

– Через полчаса хозяйка из-за стола встала и в спальню нырнула.

Вова напрягся.

– Еще через четверть часа выскакивает вся в слезах, шипит, как кошка.

– А что? Я ничего…

– В том-то и дело, что ничего. Опозорил ты, Саныч, Красную армию, а еще ефрейтор!

Тут уже все заржали в голос. Хозяйка, вероятно, пыталась Вову пробудить, и не только Вову, но к ее стараниям, судя по всему, оба обитателя ее кровати остались глухи.

– Да я, считай, трое суток не спал, из-за руля не вылезал, устал как.

Лопуховские оправдания звучали жалко, это он и сам понимал, но решил сегодня же вечером восстановить свое реноме. Объект, правда, красотой не блистал, да и возраст далеко не юный, но все женские причиндалы были в наличии. Визуально же в темноте большой разницы между хозяйкой и какой-нибудь моделькой нет, особенно если перед этим стакан на грудь принять. А что если найти ее прямо сейчас и пообщаться где-нибудь в сараюшке? Да и кусты по летнему времени пойдут.

Приняв решение, Вова затянул ремень, лихо сбил на ухо пилотку и двинул на выход.

– Если начальство будет искать – я скоро приду.

И вышел, сопровождаемый гнусным ржанием гадов-сослуживцев. Не к ночи будь помянутое начальство не преминуло испоганить Вове намечающуюся лафу. На выходе из дома он столкнулся с лейтенантом Никифоровым.

– О, Лопухов, хорошо, что я тебя нашел! Собирайся, надо горючее в первый батальон доставить.

– А чего я? – возмутился Вова. – Других, что ли, нет?

– Во-первых, я тебя первым встретил. Во-вторых, а почему не ты?

Вова быстро перебрал в голове аргументы, препятствующие его немедленной отправке в рейс, но не нашел ни одного уважительного. Ладно, тут недалеко, к вечеру обернется, а женщина никуда от него не денется.

– Есть в рейс, – нехотя согласился он.

Еще никогда короткая дорога не казалась ему такой долгой. Село, где расположился первый танковый батальон их бригады, уже виднелось где-то в километре. Бочки быстренько выгрузить и обратно. Какого хрена им вообще горючее понадобилось, на месте ведь стоят?

Та-та-та-та-та-та! Вова автоматически ударил по педали тормоза, и снаряды взбили дорожную пыль буквально перед капотом «шеви». Ба-бах! Бах! Сильный удар в левое бедро. Боли не чувствовалось, но нога моментально онемела. Штанина быстро намокала. Не забыв прихватить автомат, Вова вывалился на дорогу. Рядом с ним из пробитых бочек в кузове стекал на дорогу соляр. Пара «фоккеров» неторопливо разворачивалась для повторного захода. Охотники. Не обращая внимания на текущую кровь, он постарался отползти подальше от машины. «Шевроле» стоял на дороге с распахнутой дверцей, как бы приглашая вернуться, двигатель продолжал работать, но Вова знал, что машина уже обречена.

Та-та-та-та-та-та! Та-та-та-та-та-та! Оставив на земле большой оранжево-черный костер, пара фрицев взмыла в небо и взяла курс на запад. Они свое дело сделали и надолго здесь оставаться не стали. Осторожные, сволочи! В сапоге уже заметно хлюпало. Вова ощутил, как вместе с кровью из него вытекает жизнь. Он торопливо стащил с себя ремень, перетянул ногу. Потом рванул зубами упаковку индивидуального пакета и начал бинтовать ногу прямо поверх галифе. Сейчас главное остановить кровь. Танкисты должны заметить дым пожара и послать кого-нибудь на помощь, надо только немного потерпеть, совсем немного.

Глава 11

Госпиталь располагался в трехэтажном каменном здании, стоящем на территории католического монастыря. Говорили, что в этом монастыре располагалась больница чуть ли не с четырнадцатого века. По ночам город опускался во тьму. Немцы время от времени пытались бомбить железнодорожную станцию и сам город, поэтому соблюдалась светомаскировка. К тому же уличное освещение Львова было газовым, а самого газа не было, зажечь фонари все равно невозможно. А бывало, что по ночам и постреливали, хоть и нечасто.

У ранения в ногу есть свои преимущества. Во-первых, можно спать сколько угодно, никто не поднимет и на хозработы не припашет, даже еду приносили в палату. Во-вторых, есть можно все, что угодно, в отличие от ранений в живот. В-третьих… Вова несколько минут мучился, но других преимуществ не нашел. Недостатков было больше. До туалета дойти – проблема, а первое время сестричкам утки из-под него выносить приходилось. Лежать приходилось постоянно на спине, шевельнешься – ногу моментально простреливает боль. Постоянно одни и те же рожи вокруг, ходячих мало, да и те еле ползают, стуча костылями. Изредка довольно болезненные перевязки, остальное время оставалось только лежать и ждать пока на ляжке нарастет мясо. Скучища.

Одно развлечение – за медичками наблюдать. Иногда в палату очень даже ничего заглядывают, жалко, что редко. По большей части местный женский персонал пребывал уже в почтенном возрасте, но Вова все равно был им благодарен. Когда его еле живого и бледного от потери крови привезли в госпиталь, ему перелили пол-литра крови, а донором был кто-то из этих ужасно милых женщин.

О, в коридоре какая-то суета началась.

– Тетя Таня, тетя Таня, что за шум?

Тете Тане едва перевалило за двадцать. Пухленькая, круглолицая с кудряшками, как раз одна из тех, на кого приятно посмотреть лишний раз.

– «Контуженых» привезли. Сразу пятерых.

Контужеными называли уроженцев Западной Украины, призванных сразу после освобождения. Едва хлебнув фронтовой жизни, они начинали искать способ свалить домой. Одни просто дезертировали, пока фронт не успел далеко уйти от родных мест, другие начинали симулировать контузию. Кто-то запустил среди них слух, что контуженых отправляют домой, вот и попадали эти симулянты в госпиталь с завидным постоянством. За три года войны медперсонал навидался всякого, «контуженых» выявляли даже не врачи, а сами медсестры, еще на сортировке. После этого с ними беседовал особист госпиталя, старший лейтенант. Если симулянт признавался в ходе этой беседы, его просто отправляли в штрафную роту. Начинал упорствовать – шел под трибунал. Бывало, в одной партии привозили двух-трех, но чтобы сразу пятерых – первый раз. Не иначе контузия заразной стала.

В дверном проеме опять нарисовалась Танина рожица.

– Ранбольной Лопухов, на перевязку.

– Для вас, Танечка, я просто Володя.

Но медсестричка уже скрылась. Кряхтя от боли при неловких движениях, Вова сполз с кровати, ходячие помогли ему утвердиться на костылях, и пошкандыбал в перевязочную.

– Неплохо, неплохо. Так не больно? А так?

Один из двух госпитальных хирургов, Григорий Моисеевич, несмотря на круглые очки и молодость, уже носил под белым халатом капитанские погоны. Во время войны в званиях росли быстро, особенно окончившие полный курс медицинского вуза. Помучив Вову, он отдал его в добрые руки медсестер, накладывать повязку, а сам занялся писаниной. Набравшись наглости, Вова задал вопрос:

– Доктор, а скоро мне можно будет в город выходить?

Моисеевич иронически глянул на Вову поверх очков.

– Дырка в ноге зарасти не успела, а уже туда же.

Но, увидев умоляющий Вовин взгляд, смилостивился:

– Недели через две, не раньше.

Выход в город был единственным развлечением, доступным выздоравливающим. Днем в городе было относительно безопасно, да и ходили только группами.

Наконец-то настал и Вовин день. Все обмундирование, тщательно переписанное при приемке, было заперто на складе. Потертый больничный халат, некогда синего цвета, из-под халата торчат желтоватые от многочисленных стирок кальсоны с завязочками. Все это покоится на коричневых тапках без задников и подпирается тяжелыми, но прочными костылями, ефрейтор Лопухов к выходу готов. На улице уже не май месяц, но когда это останавливало солдата, имеющего возможность оставить расположение части?

Проезжая часть улиц вымощена брусчаткой, на тротуарах уложены каменные плиты. На домах сохранились многочисленные таблички с прежними, еще оккупационными названиями. Даже дорожные указатели кое-где сохранились, но по большей части наши дорожники закрасили прежние названия населенных пунктов и написали новые. Сам город от боев пострадал мало, сбегающая вниз улица, застроенная в стиле модерн, имела боевые отметины в считаных местах. Ближе к центру архитектура изменилась, появились рельсы, но трамвай еще не ходил. Отметины от снарядов и пуль стали попадаться чаще, на одной из улочек наткнулись на до сих пор не убранную «пантеру».

Между тем город уже жил своей жизнью, отличной как от остальных советских городов, так и от российских. Два года советской власти и три оккупации существенно сократили городское население, но полностью изменить уклад жизни не смогли. Было в нем что-то своеобразное. Не просто европейская окраина, захолустная польская провинция, а еще и перекресток торговых путей, место смешения национальностей, языков, мыслей. Вова это чувствовал, словами выразить не смог бы, кожей ощущал. С городского тротуара все выглядит иначе, чем из кабины грузовика.

В городе уже работали магазины, парикмахерские, кинотеатры, непривычно ярко пестрели рекламные вывески. Только вся эта жизнь текла мимо, в карманах у раненых было пусто. Вова ради интереса поинтересовался ценами и хождением валют у уличных торговцев. Трое его просто послали, видно, что интерес у раненого красноармейца праздный, ничего покупать он не будет. Четвертый от скуки или природной болтливости кое-что выложил. Цены, как водится, были запредельными на все. Ходили советские рубли, рейхс и оккупационные марки. Курс был плавающим с устойчивой тенденцией укрепления рубля по мере удаления от города линии фронта. Высоко котировались английские фунты, но Вова усомнился, что рассказчик хоть раз держал их в руках. Дядька обиделся, и ручеек информации иссяк.

Когда они двинулись дальше, к Вове обратился один из раненых с «самолетом» на левой руке.

– Слушай, чего-то я не понял, как это можно одни деньги продать, а другие купить?

Парень был молодой, революцию и гражданскую с их многовалютием на просторах бывшей империи не застал, советские червонцы по причине малолетства, а также бедности и удаленности родной деревни от финансовых центров в руках не держал. Все, что он видел – советские рубли, да и те мелкими купюрами. Ну как такому объяснить? У него алгоритм финансовых операций проще некуда, в кассе получил – в магазин отнес. Все.

– Как бы тебе сказать… – Вова задумался.

В его время уже была валютная биржа, «форекс», любой пацан знал, что такое котировки и кросс-курс, а текущие курсы доллара и евро к рублю мог назвать в любое время дня и ночи. Сам Вова в этих валютах плавал так же свободно, как дышал, а тут почему-то задумался. Продать одни деньги за другие и тут же обменять их на третьи, чтобы получить в четвертой валюте прибыль, которую можно пустить на укрепление собственного материального благополучия. А можно и влететь по-крупному. И такое бывало. Но это конечный результат, а суть в чем? Ну ладно, когда наличные бумажки меняешь, их хоть в руках можно подержать. Но когда все действие сводится к тому, что одни циферки на мониторе просто меняются на другие? А какое действие эта операция оказывает на окружающую действительность? И оказывает ли вообще?

Из философского ступора Лопухова вывел тот же раненый:

– Ладно, пошли дальше город смотреть.

Так и не решив глобальных проблем своего нынешнего мировоззрения, Вова поспешил догнать свою ушедшую вперед группу. Снаружи поглазели на здание вокзала, вошли внутрь и вышли на платформу. Здесь ходили поезда, пахло угольным дымом маслом и дальней дорогой. Вове вдруг захотелось сесть в поезд, не в щелястую теплушку с нарами, а в нормальный вагон с койками, салфетками на столиках и занавесками на окнах, с попутчиками без погон и с попутчицами в коротких юбках, проводницей, собирающей билеты и приносящей по заказу горячий чай в звенящем подстаканнике. Сесть и уехать от войны, от смерти, от тяжелых неудобных костылей… С платформы их шуганул комендантский патруль, нечего тут без дела шляться, да и в госпиталь возвращаться уже пора.

В город удавалось выйти еще несколько раз, но уже наступил ноябрь, начались дожди, похолодало, потом пошел снег, Львов потерял значительную часть своего осеннего очарования. В конце ноября Вову перевели в батальон выздоравливающих, выдали, наконец, обмундирование. Больше всего проблем доставила очистка левого сапога от запекшейся крови. Батальон располагался тут же в монастыре. Основная задача заключалась в снабжении дровами. Большое каменное здание отапливалось печами, а поскольку с дровами была проблема, в нем было, мягко скажем, холодновато. Помаявшись с месяц, Вова сам пришел к кадровику.

– Направьте меня обратно в бригаду.

Капитан в мешковатой гимнастерке, скрывающей солидное брюшко, спросил фамилию и, покопавшись в своих бумагах, возразил:

– Рано тебе еще.

– Да надоело здесь, у себя в части быстрее долечусь.

– Да где она сейчас, твоя часть? Если хочешь, могу на пересыльный пункт отправить.

– Не, – не согласился Вова, – выписывайте меня обратно, есть же приказ танкистов в свои части отправлять.

– Так ты же не танкист!

– Раз в танковой бригаде служу, значит, танкист. Выписывайте.

– Ну как хочешь.

На следующий день, еще слегка прихрамывающий Вова заявился в комендатуру. Там про бригаду тоже никто ничего сказать не мог, ефрейтора Лопухова направили в Тарнобжег с туманным напутствием «там найдешь», конспираторы хреновы. Полторы сотни километров он преодолел за четыре дня, в дороге малость поиздержался и в местную комендатуру прибыл немного потрепанным и сильно голодным. Как и ожидалось, вся танковая армия была расквартирована в окрестностях городка. Поздно вечером он, наконец, добрался до штаба бригады на попутке, а там уже и до автороты недалеко.

Вовиному появлению народ искренне обрадовался, за три месяца, что он отсутствовал, армия находилась в резерве, других потерь не было. Кальмана на месте не было, ушел к танкистам обмывать ордена, полученные за Сандомир, поляну накрыли без него. Вскоре сытый и пьяный Вова почувствовал себя дома, насколько это применимо к дому польского крестьянина и компании суровых, промасленных и прокуренных мужиков. К полуночи появился ротный пьяный и очень злой, всех полезших к нему с вопросами послал на хрен. Часам к двум ночи собравшиеся расползлись, не все, правда, некоторые выпали из реальности, не выходя из-за стола.

Утро было тяжелым. Вова сполз с лавки, на которую не помнил, как попал ночью, во рту будто кошки нагадили. Пошарил по столу в поисках опохмелки, но ничего не нашел, все вчера выжрали боевые товарищи. Матюгнувшись, выполз во двор, хватанул тяжелого сырого снега, протер лицо и отправился к забору снять тяжесть с души. Удачно вернулся, главное, вовремя…

– Машины свободной сейчас нет.

Опухший, с красными глазами, капитан в надвинутой на глаза шапке поморщился, как от зубной боли.

– Пойдем вперед, первый трофей – твой. А пока вон ремонтникам помоги.

– Есть помочь, – согласился Вова.

– Дуй к старшине, вставай на довольствие, пока еще я ротой командую.

Прежде чем отправиться по адресу, Вова решил задержаться, всех интересовали подробности вчерашней гулянки у танкистов, тем более что кое-какие слухи уже дошли до автороты.

– Да нормально сидели, – нехотя кололся Кальман, – потом парторг приперся.

Штабного парторга в бригаде не любили, хотя больших пакостей он вроде никому не делал. Зачем нужен при штабе целый капитан, партийные бумаги перекладывать?

– Ему штрафную налили, потом еще. Никто и не заметил, как он окосел. А потом он мне заявляет: «Ты здесь сидишь, а все твои соплеменники на Ташкентском фронте отсиживаются».

Слушатели напряглись, горячий нрав ротного все знали не понаслышке.

– А дальше чего было?

– Ну я и ляпнул, что мои хоть у немцев в карателях и полицаях у немцев не служат. Пьяный был.

Парторг был чистокровным украинцем с Полтавщины. Народ напрягся еще больше.

– А он?

– За кобуру схватился.

– А ты?

– Я тоже. Но тут танкисты вмешались, парторгу в морду дали и на улицу выкинули.

– И что теперь? Парторг этого просто так не оставит.

– Да знаю. Поживем – увидим.

Ко всеобщему удивлению, никаких оргвыводов не последовало, историю с разбитым партийным лицом бригадное начальство решило замять. Наступление на носу и именно этим капитанам танки вперед вести, а партийный при штабе останется.

Вовин ППШ, с которым он был неразлучен полтора года, остался у подобравших его танкистов. Вместо автомата ему выдали новенький карабин образца текущего года с неотъемным штыком. Собственно, ничем кроме этого штыка, да еще нескольких мелких деталей, этот карабин от прежнего не отличался. Руки сами вспомнили, куда обойму вставлять и как затвор вынимать, хотя было бы что вспоминать. Еще одну тенденцию последней фронтовой моды подметил Вовин глаз – шоферы начали носить танковые шлемы, тем самым подчеркивая принадлежность к уважаемому роду войск.

Подняли бригаду тридцатого декабря. Победный сорок пятый, а это понимали уже все, встретили на марше. Ночь, плеск черной воды и тусклый свет фар, ремлетучка, в кузове которой трясся Вова, переправилась обратно на плацдарм в ночь со второго на третье января. Войск тут собралась много. Впервые с лета сорок третьего Вова видел столь многочисленные, хорошо укомплектованные личным составом и техникой части. Пожалуй, только с автомобилями были проблемы. Все танки в бригадах – новые с восьмидесятипятимиллиметровой пушкой, только танки-тралы остались со старым орудием. Полк новеньких ИС-2, самоходки со стодвадцатидвухмиллиметровыми орудиями, даже новейшие противотанковые БС-3, опять же целый полк!

Вся эта махина пришла в движение двенадцатого января. Рецепт прорыва немецкой обороны был прежним – двести с плюсом стволов на километр фронта. Артподготовка на этот раз была в два этапа. После часового обстрела стрелковые части взяли первую линию траншей. В девять утра начался второй этап артподготовки, длившийся два часа. В конце второго часа некоторые немецкие части начали отход, не дожидаясь атаки пехоты. После полудня вперед двинулись танки, и уже к вечеру вся армия вышла на оперативный простор.

Пять дней ремлетучка, а вместе с ней и Вова, колесила по запруженным техникой, людьми и обозами дорогам, несколько раз попадали под авианалеты, но обошлось без потерь. Мороз хоть и небольшой, а в моторе ковыряться неприятно, как и гайки крутить. Все это время Лопухов пытался приглядеть себе подходящий трофей, но не везло. То модель редкая, то повреждена машина сильно. Да и маловато попадалось машин в начале наступления.

– Ничего, – утешали Вову ремонтники, – как только что-нибудь подходящее будет, мы ее быстро на ход поставим. А то оставайся с нами.

Мысль была неплохая, но ремонтники с точки зрения проведения бартерных операций находились в худшем положении, чем шоферы. И Вова продолжил поиски.

К концу пятого дня бригада оказалась в Ченстохове. На улицах города отступающие немцы оставили около сотни разнообразных машин. Вова уже подобрал себе очень даже приличную «Татру» с мотором воздушного охлаждения. Оставалось только найти и заменить выдранные прежним владельцем провода и залить в бак бензин, но тут пришел приказ двигаться дальше.

– Ну, хоть полдня дайте, – заныл Вова, – я на ней вас и догоню.

– Отставить, – грозно насупилось начальство, – марш в ремлетучку.

Проткнув немецкую оборону, танкисты проходили по сорок-пятьдесят километров за сутки, и этот темп удерживался уже третий день, снабжение быстро отставало, учитывая, что за предыдущую пятидневку прошли еще полторы сотни и форсировали три не самых мелких реки.

Еще через два дня Лопухов проснулся в Германии, но это он узнал не сразу. Усталость свалила намертво, едва он забрался в фанерную будку полуторки после снятия пригодных запчастей с подорвавшегося на мине «студебеккера». Пока машина гремела железом и прыгала на кочках по разбитой танками дороге, Вова крепко спал, но стоило остановиться – проснулся мгновенно.

– Надолго встали? – поинтересовался Вова.

– А хрен его знает.

Спрыгнув на дорогу, убедился, что впереди затор и быстро движение не начнется. Под сапогами Лопухов с удивлением обнаружил брусчатку. Шоссе, однако, с двух сторон обсаженное высокими деревьями, образующими настоящий коридор. Летом, должно быть, красиво смотрится. Отметив местные красоты, Вова отошел к обочине и уже взялся за ширинку, но тут его взгляд упал на следующую сценку.

Вдоль обочины валялось брошенными несколько тачек, каких-то ручных тележек и даже детская коляска. В них кто-то уже успел покопаться, вывернув содержимое. Тряпки какие-то, посуда, если и было что интересное, то все уже подобрали. Метрах в тридцати на одной из тележек неподвижно сидела старуха. К ней подошел солдат, спрыгнувший со стоящего впереди грузовика. Что ей сказал, старуха не отреагировала, тогда он рванул что-то с тележки, посыпались какие-то бумаги. Женщина сползла на землю и начала их собирать, солдат схватился за автомат.

Забыв про собственные желания, Вова поспешил вмешаться. Солдат дергал затвор своего ППСа, но тот категорически отказывался взводиться, поставил на предохранитель, а в запале снять забыл. Сержант, на погонах краснели лычки, наконец, справился с оружием, Вова услышал, как щелкнул затвор, но сразу выстрелить не решился, поэтому Лопухов успел.

– Ты что, охренел?

– Отойди.

Сержант сделал попытку обойти препятствие, но Вова сделал шаг в сторону и опять закрыл старуху.

– Они моих родителей, я слово дал! – похоже, мужик находился на грани истерики. – Ты посмотри, что она с собой возит!

Вова обернулся. На снегу лежали фотографии, среди которых было немало мужчин в форме и, судя по всему, в немалых чинах. От машины уже подошли другие красноармейцы, но вмешиваться не спешили. Ситуацию надо было как-то решать. Одним шагом сократив дистанцию, Лопухов схватил сержанта за грудки и развернул в сторону.

– На меня смотри, на меня! Это сумасшедшая немецкая старуха, она никого не убивала! Слышишь, никого! Хочешь – стреляй, только чем ты тогда от фашиста отличаться будешь?!

Вова отпустил сержанта и сделал шаг в сторону. Старуха продолжала ползать на коленях, что-то бормоча и собирая бумаги. На происходящие в двух шагах события, решающие ее жизнь, она не обращала внимания, точно не в себе. А сержант сдулся, автомат держал в руках так, будто не знал, что с ним делать. Но тут все разрешилось само собой, колонна на дороге зашевелилась.

Водитель «студебеккера» нажал на клаксон, солдаты потянулись к машинам, сержанта тоже увели. Вова рванул обратно к своей полуторке. Ремонтники через фанерные стенки будки ничего не видели. Едва машина тронулась, мочевой пузырь тут же напомнил, что дело, по которому он вылез наружу, так и осталось невыполненным.

Стремительные прорывы и победные марши остались в прошлом. За Одер немцы уцепились зубами. Армия с трудом создала плацдарм на левом берегу, а потом еще почти месяц прогрызала немецкую оборону, расширяя его. Фрицы опомнились, подтянули резервы, подготовились и как… В Лаубане два корпуса так зажали. Нет, не сорок первый на дворе, но год этак сорок третий некоторые вспомнили. И как коридор в обратном направлении пробивать, и как технику подрывать, которую вывести невозможно. То, что осталось от корпуса, вывели во второй эшелон, в городок Лигниц.

И тут на Вову обрушилось счастье. Под конец войны он получил вожделенное место в тылу, доступ к материальным благам и широчайшие возможности. А началось все с вызова к ротному. Расстроенный Вова вернулся с безрезультатных поисков подходящего трофея. Увы, все более или менее приличное было растащено до него. Тихим, незлым словом Лопухов помянул не сдержавшего свое обещание Кальмана, тут-то его и нашел капитанский посланец.

Кальман был чем-то недоволен, но подчиненному душу изливать не стал.

– Ты про двести восемьдесят первый приказ слышал?

– Нет, – насторожился Вова. – А о чем приказ?

– Посылки разрешили домой отправлять. Пока наступали, не до того было, а сейчас зашевелились. Решено создать при штабе бригады склад трофейного имущества. Централизованно, так сказать, барахло собирать и посылки комплектовать.

Цель этого действия Вова и сам понял, сначала все собрать, а потом поделить в соответствии со званием и занимаемой должностью. Но он-то тут при чем? Вряд ли ему предложат сесть на распределение всего этого богатства.

– Для сбора трофеев «студебеккер» выделяют, новый. Пойдешь?

– Пойду.

Казалось бы, вот оно, только руку протянуть, но сердце даже не дрогнуло, как будто такие предложения ему регулярно делают.

– Ты смотри, осторожнее там. При штабе иной раз опаснее, чем на передовой бывает. Ты мужик шустрый, грамотный, потому тебя и посылаю, другого сожрать могут.

– Спасибо за доверие, – криво усмехнулся Вова.

– Не за что, – парировал Кальман, – «студер» на днях придет.

«Студебеккер» был действительно новым, насколько новой может быть машина, проехавшая Иран и часть Азербайджана, дальше ее везли по железной дороге. Хорошая машина, мощная. В кабине круглые педали сцепления и тормоза, напольная педаль газа. Стартер также включается ногой, круглой кнопкой слева. Переключатель света фар, как и полагается, расположен возле левой ноги. Руль – с четырьмя спицами. Целых пять рычагов на тоннеле пола. От переключения передач до управления коробкой отбора мощности и стояночного тормоза. На замке зажигания надписи ON и OFF. Вместо ключа – поворотный рычажок. Под приборным щитком расположены кнопки с надписями Choke, для управления воздушной заслонкой карбюратора и Throttle, ручной «газ». Спидометр, естественно, оперирует милями. Указатель давления масла показывает давление в фунтах на квадратный дюйм. Несколько сложнее с указателем температуры воды, показывающим температуру в фаренгейтах.

Ответственным за сбор трофеев был назначен помощник начальника штаба майор Левинсон, но непосредственным Вовиным начальником стал старшина Кирьянов. При первом же взгляде старшина Вове понравился. Уже в возрасте, лет сорока, напоминал он уменьшенного раза в два бурого мишку, вставшего на задние лапы. Мощный торс покоился на кривых, коротких ногах. Ходил он медленно, вразвалочку. На попытку представления Вовы по уставу только рукой махнул.

– Ерофеичем зови, так привычней.

А на груди у него две Славы, Красная Звезда, медали и пять нашивок за ранения. И еще одну деталь отметил острый Вовин глаз – черный нож на левом бедре. Такие в танкодесантной роте многие носили, называя ножом автоматчика, хотя официальное его название «нож разведчика», НР. Судя по сильно потертой рукояти, старшина его частенько вынимал.

– Было дело, – подтвердил Вовину догадку Ерофеич. – Разведвзводом раньше командовал, еще в пехоте, «языков» брал, пока в прошлом году сосед на мине не подорвался. Ограниченно годным признан, теперь вот складом барахла заведую.

А потом без всякого перехода поинтересовался:

– Это у тебя что?

– Карабин, – удивился Вова.

Старшина уковылял к себе на склад, вернулся с ППСом и подсумком на три магазина.

– Вот возьми. А карабин твой пусть у меня постоит.

Сменить карабин на легкий и компактный пистолет-пулемет, конечно, хорошо, да и отбиваться с ним лучше, но оставался еще один вопрос.

– А если спросят?

– Спросят – возьмешь. Главное, чтобы было с кого спрашивать. А пока пользуйся. Он бесхозный, я его недавно подобрал.

Старшинскую мудрость Вова оценил. У других водителей особым шиком считалось иметь в кабине трофейный МП, а у него ППС будет.

Лопухов не сразу понял, почему на такое теплое место назначили не опытного тыловика, а какого-то полуграмотного бывшего разведчика, но быстро оценил начальственную мудрость, старшина не то что чужой тряпки не возьмет, но и чужой нитки. И другим не даст.

Служба у Вовы теперь была непыльная. Обычно с утра брали несколько человек из взвода охраны штаба и ехали в намеченный населенный пункт собирать трофеи. Немецкое население при приближении страшных русских рвануло на запад, брошенных домов в округе было много, скорее обитаемые были исключением. А барахла в этих домах… Брали практически все, в Союзе все эти шмотки были дефицитом, только посуду не трогали, все равно по дороге побьется. Собранное имущество разгружали на складе. Ерофеич его приходовал. Потом, по представленным им же спискам, начальство делило что, кому и сколько. Здесь же и посылки упаковывали, сдавая централизованно на почту.

Отношения со старшиной Ерофеичем складывались скорее дружественные. На выездах за трофеями старшина сидел в кабине. В дороге они с Лопуховым разговоры разговаривали, так и познакомились поближе. Убедившись, что новый водитель клептоманией не страдает, он начал поручать Вове ведение книг по учету имущества, тем более что у Лопухова все получалось быстрее и с гораздо меньшим количеством ошибок. Но однажды Вова искушения не выдержал. В тот день в одном из домов попалось несколько наручных часов. Все в красивых коробках с надписями, видимо, хозяину дома на юбилеи дарили. Одни Вове уж больно понравились, настоящая машинка времени, не то что фуфельный «ролекс». Помучившись некоторое время, он рискнул.

– Ерофеич, а можно я эти часы себе возьму?

Старшина пристально посмотрел Вове в глаза.

– А ты представляешь, что будет, если, скажем, комбриг тебя или меня с такими часами на руке увидит?

Ерофеич был кругом прав, Лопухов со страдальческой миной сдвинул коробку к куче еще не оприходованных вещей.

– Понравились?

– Очень.

– Так и быть, возьми. Только подальше спрячь. Закончится же когда-нибудь эта война.

Не поверивший своему счастью Вова с задержкой в несколько секунд цапнул часы.

– А я смотрю, Володя, и удивляюсь, трофеи ты не собираешь, посылок не отправляешь. Что, совсем никого нет?

Ну как старшине объяснить, что родителей Вовиных еще даже и в проекте нет? Поэтому он просто кивнул.

Во время одной из поездок Вова рискнул поинтересоваться у старшины:

– А как оно, людей ножом резать.

Ерофеич ответил не сразу.

– А ты сам хоть раз в штыковую ходил?

– Было дело. Один раз в сорок первом.

– И как?

Вова вспомнил скрип выходящего из тела штыка.

– Противно.

– Вот и ножом так же, только еще хуже. Нет, есть такие люди, которым кровь людская, как водица, эти людей режут не задумываясь. Но они вроде как и не совсем люди, к зверям ближе. Мне дома кабанчика колоть жальче было, чем фрица на фронте. Нормальному человеку нужно быть сильно в свое правоте уверенным, чтобы нож в человека воткнуть.

– Или сильно пьяным, – заметил Вова.

– Не скажи, – не согласился Ерофеич. – Вот я, если меня по пьяному делу обидеть, я в морду могу дать, а за нож хвататься ни за что не буду. Водка она только зверинское нутро у человека являет, а если нет его, так он на убийство никогда не пойдет.

Лопухов переварил полученную информацию и продолжил расспросы:

– А доведется если, куда бить? В сердце?

– В сердце опыт нужен. С первого удара можешь не попасть, да и нож между ребер застрять может. Лучше в шею бей, в горло. Не можешь в шею, бей в живот, там точно не застрянет. Руки режь, от потери крови любой здоровяк быстро ослабеет. Вот помню…

На ходу старшина прочитал Вове небольшую лекцию по ножевому бою, щедро приправленную примерами из собственной практики, а она у него оказалась богатая. Так и не заметили, как на место приехали.

Все рухнуло в один день. Продовольственная машина сломалась, и на склад за продовольствием отправили Вовин «студер». Вместе с ним получать продовольствие поехал старшина Дормидонтов. Старшина – высокий красавец, шатен с уже намечающимся пузиком, на котором слева, по-немецки, носил кобуру с трофейным «вальтером». Но никто не видел, чтобы он хоть раз этот «вальтер» из кобуры вынимал. Офицерские шинель и фуражка, на гимнастерке медали в два ряда, орден Красной Звезды и ни одной нашивки за ранение. Герой. Принадлежность к продовольственно-финансовой службе давала почти неограниченный доступ к столь ценимым во время войны продуктам и вещам. Он был преисполнен чувства собственной значимости и считал себя где-то десятым по значимости человеком в бригаде.

К тому же его любили женщины. Сам старшина был однолюбом, предпочитал одиноких молодух в теле и обязательно с собственным хозяйством. Благо во время войны этого добра хватало и везде, на Украине, в Польше, Германии, где бы ни останавливался бригадный штаб, старшина находил себе бабу. Как он объяснялся с немками и полячками, оставалось тайной, но от них он нахватался импортных словечек, которыми пересыпал свою речь. Чем-то он напоминал Вове одного персонажа из старого фильма, только у того руки были золотые, а у старшины росли из. Но это уже в Вове заговорила зависть.

На обратном пути грузовик начало вести вправо. Поначалу Вова решил, что почудилось, но чем дальше, тем сильнее машину уводило с прямой. Матюгнувшись, он съехал на обочину. Зашевелился спавший до этого Дормидонтов.

– Что случилось?

– Прокол, похоже. Сейчас разберемся.

Действительно, прокол. Место тут нехорошее, безлюдное. И развалины кругом. Вместе с домкратом и инструментом Вова вытащил из кабины ППС, повесил его на зеркало, так, чтобы был под рукой, и приступил к ремонту. Старшина куда-то отошел, пока Лопухов крутил гайки и снимал запаску.

Сзади что-то залепетали по-немецки. Голос детский, но Вова все равно вздрогнул. Автомат трогать не стал, обернулся. Девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, на страшного русского смотрела с испугом, но продолжала что-то лепетать, показывая то на себя, то на него. Вова ни хрена не понял, ни из ее слов, ни из жестов, стоял и хлопал глазами. Подошел Дормидонтов.

– Чего тут у тебя?

– Да вот, девчонка немецкая что-то хочет, а что, не пойму.

– Ну, ты и лопух, Лопухов, – заржал старшина, – она тебе себя предлагает, в обмен на продукты.

Вова пригляделся к девчонке внимательнее. Похоже, с возрастом он ошибся, постарше будет, лет шестнадцати, а может, семнадцати. Худая, бледная, наверняка в подвале последние дни сидела, ручки, ножки тоненькие, груди, считай, совсем нет, вот и ошибся. В чем другом, но в педофилии Вова замечен не был, предпочитал бабенок постарше и пофигуристей. К тому же не по своей воле на дорогу вышла, где-нибудь поблизости в подвале наверняка мать, братишки-сестренки. От одной этой мысли зашевелившееся было желание напрочь отбило. А тут еще и старшина рядом стоит и ржет, как жеребец.

– Да ну ее.

Как выяснилось, старшина оказался более всеяден.

– Если не хочешь, так я воспользуюсь. Пошли, фройляйн, не обижу!

Облапив немочку, Дормидонтов повел ее в развалины ближайшего дома. Но тут девчонка почему-то уперлась, то ли плату хотела вперед получить, то ли замена ей не понравилась, то ли по ходу дела передумала.

– Ну чего упираешься? Жрать-то, небось, хочешь?

Видимо, старшина сделал ей больно, немка заверещала.

– Ах, ты еще и кусаться?!

Рука у Дормидонтова тяжелая, девчонка отлетела метра на два, свернулась калачиком и заплакала.

– Оставь ее!

Пока дело было добровольным, Вова не вмешивался, но насилия над женщинами он и раньше не терпел и насильников не переваривал. Уже протянувший к девчонке руку старшина на мгновение замер, выпрямился и обернулся к Лопухову. Не понравился Вове старшинский взгляд.

– Не встревай, ефрейтор!

Но в Вову уже вселился бес противоречия.

– Отвали от нее, козел!

Дормидонтов потянулся к висевшей на пузе кобуре, но рука замерла на половине пути, сразу, как только щелкнул затвор ППСа.

– Она же немка, а ты из-за нее на кого оружие направил? На своего командира? На боевого товарища?

– Тамбовский волк тебе товарищ! Вон как ряху на солдатских харчах разожрал! Уйди, не доводи до греха!

Старшина уже понял, что прямо сейчас убивать его не будут, руку от кобуры убрал и в сторону отошел, прошипев что-то угрожающее. Вова повесил автомат на плечо, вытащил из кабины свой НЗ, подошел к немке и попробовал ее приподнять. Попытка удалась.

– Ну, все, все, успокойся.

Успокаивающие слова возымели обратное действие, немка зарыдала еще сильнее.

– Ну ка, дай посмотрю. Ничего страшного, до свадьбы заживет.

А фингал-то будет знатным.

– На вот, возьми.

Вова сунул ей в руки мешок с НЗ.

– Все, иди отсюда, иди. Мне колесо менять надо.

Девчонка еще пыталась что-то лепетать, но Лопухов развернул ее и легким толчком в спину придал ускорение. Когда он вернулся к машине, в развалинах никого уже не было.

Дормидонтов всю дорогу молчал, в Вовину сторону даже не смотрел. Злоба просто переполняла его, даже капитаны на него голос не повышали, а тут какой-то ефрейторишка оружием угрожал. Прибыли в расположение, машину разгрузили. И все молча. После этого Лопухов отправился отдыхать, а на следующий день ему пришлось предстать перед темными очами майора Левинсона.

– Дормидонтов на тебя рапорт написал, что ты ему оружием угрожал.

– Этого никто не видел.

– Значит, сам факт ты не отрицаешь?

На этот вопрос Вова предпочел не отвечать, Левинсон сделал выводы сам.

– Тогда есть два варианта. Первый – дать делу официальный ход, и тогда для тебя все закончится штрафной ротой.

– А второй?

– Есть приказ направлять тыловиков для пополнения передовых частей.

– Водителей этот приказ не касается.

– Правильно, но можно пойти добровольно.

Размышлял Вова недолго.

– Можно бумагу и ручку, товарищ майор.

За все время пребывания здесь писать перьевой ручкой он до конца так и не научился. Нацарапав рапорт, он отдал его майору и вышел из штаба на улицу. Подумав, направился на склад к Ерофеичу, еще предстояло сдать сменщику машину, так что на фронт он попадет явно не завтра.

Проходя мимо приоткрытой двери хозяйственного сарайчика, Вова услышал оттуда характерные хлюпающие звуки. Вова заглянул в щель. Марта, нынешняя старшинская пассия что-то, не иначе дормидонтовские подштаники, стирала в корыте. Лопухова заинтересовал мощный зад и белеющие из-под подола икры. Семь бед – один ответ. Вова просочился в сарай, женщина его не заметила. Подкрался сзади и толкнул Марту вперед, быстро задрав подол. Видимо, немка приняла его за самого Дормидонтова и покорно стояла в прежней позе, пока Вова путался в завязках кальсон, а потом освобождал ее от излишков белья.

Но не могла же Марта не понять, что сзади к ней пристроился не нынешний хахаль, а кто-то другой, в ходе самого процесса. Но то ли замена ее вполне устроила, то ли ей было все равно, но никакого неудовольствия она не выказала, скорее наоборот и звуки характерные издавала. На контрацепцию Вове было плевать, закончив, он натянул кальсоны с галифе и, оставив женщину приводить себя в порядок, вышел на солнечный свет.

Похоже, Вовиных подвигов никто не заметил, только Ерофеич ковырялся в дальнем углу двора, не обращая ни на кого внимания. Вова продолжил путь к нему.

– Ну что, отомстил?

– Кому? – удивился Вова.

– Дормидонтову Или всем немцам в лице Марты. Этого, уж прости, я не знаю.

– Отомстил. Знаешь уже?

– Штаб слухами полнится. Куда тебя?

– В пехоту.

– Подожди.

Ерофеич скрылся в своем складе. Вышел, держа в руках несколько особо ценных в Вовином положении предметов. Противогазную сумку с гранатами Лопухов взял, от каски и второго подсумка с запасными магазинами попытался отказаться, но старшина его урезонил:

– Бери, патронов много не бывает. И голову береги.

В Вовины руки перекочевали несколько банок консервов, пара индивидуальных пакетов и еще кое-чего по мелочи.

– Возвращайся, – Ерофеич обнял Вову.

– Я постараюсь.

Еще два дня Лопухов ошивался в автороте, сдавая «студебеккер». Потом застрял на пересыльном пункте, но любому везению приходит когда-нибудь конец. Выцепили, в конце концов, и Вову.

– Давай на выход, там тебе и попутчик, кстати, нашелся.

Выбравшись с пересылки, Лопухов от удивления замер.

– А тебя за что?

От Дормидонтова осталась где-то половина. Кобура с ремня исчезла, вместо нее подсумки под винтовочные обоймы, даже живот вроде уменьшился. Да и с лица спал, бедненький. Шинель прежняя, а на голове пилотка, лямки сидора и ствол карабина над правым плечом. Но вид был совсем не геройский, не то что прежде.

– Да-а… Там комбриг…

Развивать данную тему старшине явно не хотелось, ну и хрен с ним. Бог шельму метит. Из штаба мотострелкового батальона обоих направили во вторую роту.

Командный пункт роты располагался в подвале углового дома, стоявшего на Т-образном перекрестке. Стены подвала были оштукатурены, и после недавнего артналета все, кто в нем находился, были словно присыпаны сероватой пудрой. На их фоне вновь прибывшие Дормидонтов и Лопухов сразу выделялись своей почти чистой формой и здоровым цветом лиц. Будущее низвергнутых с Олимпа почти полной безопасности тыловиков решал ротный. Капитан, на вид едва перевалил за двадцать, совсем мальчишка из взводных военного выпуска.

Старшину, однако, ротный раскусил сразу.

– Пэфээсник?

Быстро растерявший гонор тыловик, вздрогнув от далекого взрыва тяжелой мины, подтвердил:

– Так точно, товарищ капитан.

Ишь, как тянется товарищ старшина, а еще совсем недавно морду воротил.

– Пойдешь во взвод к Крылову.

Судя по ухмылкам окружающих, взвод веселый и такому пополнению сил там здорово обрадуются.

– Проводи, – кивнул капитан белобрысому сержанту.

Тот легко поднялся, подхватив свой ППС.

– Пошли, только смотри в штаны по дороге не наложи.

Дормидонтов промолчал, бросил на Вову такой взгляд, будто хотел хоть от кого-то получить сочувствие, но не дождался, так и ушел.

– Теперь с тобой.

Капитанский взгляд остановился на трех нашивках.

– Где их получил?

– Первую под Москвой, вторую в Сталинграде, третью в Польше.

– А потом ты решил, что с тебя хватит, пусть другие повоюют?

Вова счел вопрос риторическим и решил не отвечать. Капитан поднялся, подошел к одному из подвальных окон и подозвал Лопухова.

– Значит так, – принял решение ротный, – берешь этих двух орлов и проверяешь вон тот серый дом. Через два часа доложишь о выполнении. Часы есть?

– Есть, товарищ капитан.

– Тогда действуй.

Капитан вернулся на свой импровизированный КП, а Вова пошел знакомиться с выделенными в его распоряжение силами. Орлы не понравились ему с первого взгляда. Первый – худосочный юноша в шинели, несмотря на уже относительно теплую погоду, с новеньким карабином. Второй – полная противоположность первому. Плотный коренастый мужик между сорока и пятьюдесятью, в ватнике. Рядом с ним лежал ППШ с настолько потертым воронением, что Вова невольно пригляделся к прицелу автомата. Обычный, перекидной, но если бы прицел оказался секторным, то Вова ничуть не удивился – вид был такой, будто этот ППШ воюет еще с сорок первого.

При приближении нового начальства оба поднялись. Первый довольно шустро, манеры, вбитые в запасном полку, еще не выветрились. Второй вставал медленно, с сопением, не мальчик уже.

– Здорово, орлы!

«Орлы» отозвались вразнобой.

– Теперь вы мои подчиненные. Не могу сказать, что я от этого в восторге, как и от поставленной нам задачи. Но есть хорошая новость, через два часа мы с вами расстанемся, но за это время нам предстоит кое-что сделать, а именно, зачистить во-он тот маленький домик. Кстати, забыл представиться, ефрейтор Лопухов Владимир.

Новоявленные подчиненные от такой речи пребывали в легкой прострации, пришлось Вове опять брать инициативу в свои руки.

– Тебя как величать?

– Красноармеец Востриков!

– Вольно, Востриков. А ты на кого откликаешься?

– Михась я, Грищук.

– Ты часом не западенец? – насторожился новоявленный командир.

– З Чернивцив я.

– Помню, проходили. Будем считать, что познакомились. Гранаты есть?

– Три штуки, – ответил Востриков.

– Трохи е, – это уже Грищук.

– Тогда за мной, орлы!

Выбравшись из подвала, орлы на брюхе проползли через улицу, пробрались мимо разбитого немецкого грузовика и нырнули в арку нужного дома. По ним не стреляли. Дом стоял на Т-образном перекрестке, оборонять его было невыгодно, поэтому кроме нескольких выбитых окон на фасаде других разрушений не было. Если для обороны дом не подходил, то ударить в тыл роте, двинувшейся к центру Берлина, отсюда самое то. Это даже Вова с его командирским опытом понял, поэтому и послал их сюда капитан.

Выглянув из арки, Лопухов обнаружил внутренний двор, напоминающий питерские дворы-колодцы. Противоположная стена глухая, без окон. Тупик. Верхний этаж одного из крыльев П-образного в плане дома разрушен попаданием бомбы или крупнокалиберного снаряда, во дворе валялись обломки стен и кровли, стекла выбиты. И ни малейшего движения, даже ветер сюда не задувал.

– Два подъезда, четыре этажа. Начинаем с левого.

Почему именно с левого? Да какая разница? Можно и с левого. Массивная деревянная дверь, на лестнице неожиданно чисто. Первая площадка, три двери.

– Востриков, останься здесь. Смотри, чтобы к нам сзади не зашли.

Толку от парня с его карабином внутри квартиры не будет, пусть хоть спину прикроет.

– Михась давай за мной.

Затвор взведен, палец на спуске. Вова осторожно потянул дверь на себя, она оказалась незапертой. Темный коридор, паркет и никаких признаков жизни. Все вещи на местах, мародеры сюда еще не забредали. Проверив одну, двинулись во вторую, третью… На третьем этаже одна из дверей не поддалась, замок вышибли гранатой. Так понемногу и поднимались вверх. Походу, малость расслабились. Оставались три последние квартиры на верхнем этаже, находящиеся в разрушенном крыле дома. Вова еще раз проверил гранаты, убедился, что затвор ППС взведен, предохранитель сдвинут. Бросил взгляд на Михася.

– Готов?

Перехватив свой потертый ППШ, украинец кивнул. Востриков занял уже привычную позицию на лестничной площадке. Начать решили с левой. Лопухов потянул на себя массивную дверь. Та тоже оказалась не заперта и с легким шорохом открылась. Вова повел стволом автомата, но ничего подозрительного не обнаружил. Шаг и он оказался в полутемном коридоре, сзади пыхтел Михась. Короткий аппендикс слева с тремя дверьми. Две первых, как и на нижних этажах, оказались туалетом и ванной. Третья дверь – кухня. Пусто, мебель и посуда на месте, ничего не тронуто. Основной коридор, дверь справа. Что-то вроде гостиной-столовой, посередине массивный стол, стулья, стекла витрин. Пусто. Еще дверь справа – спальня. Кровать, шкафы, трельяж, банкетка, никого, под сапогами хрустит битое стекло. Дверь слева… Вова едва отдернул голову, и пуля прошла буквально в паре сантиметров от его лица.

Лопухов сделал шаг вперед, поворачиваясь влево. Стреляли из винтовки, а значит, секунды полторы у него есть. Вовины глаза столкнулись с полным ужаса взглядом совсем зеленого немчика. Тот лихорадочно пытался протолкнуть вперед затвор своего маузера, но тот упорно оставался в заднем положении. Патроны в магазине закончились, и затвор уперся в подаватель, что никак не могло дойти до впавшего в ступор немца.

– Хенде хох! Гитлер капут!

За годы войны эти фразы стали понятны любому фрицу, но этот, похоже, сейчас не слышал ничего. Вместо того чтобы поднять руки, немец, не отрывая взгляда от Вовы, правой потянулся к подсумку на ремне.

– Брось оружие, дурак, живым останешься!

Но Вовины слова только активизировали поиск застежки на подсумке.

– Ну и хрен с тобой!

ППС привычно отстучал короткую очередь. Все три пули попали в грудь, швырнули немца к стене, карабин с грохотом упал на пол, а тело медленно сползло по стене, оставляя на красивых бежевых обоях красные полосы. Взгляд остекленел и из испуганного стал удивленно-обиженным. Труп так и остался сидеть у стены, голова склонилась на грудь, как бы пытаясь разглядеть, что там, в груди, произошло, и почему он умер. Лет пятнадцать-шестнадцать, коротко стриженные светлые волосы, мешковатый, не по размеру, мундир. Ремни, подсумки и прочая сбруя – новенькие, только со склада. Отбился от своих, забился в самый дальний угол, но форму не снял и оружия не бросил. За Гитлера своего решил до конца драться, или от страха совсем переклинило?

Сзади затопал Михась. А сердечко-то бухает, и ладони потные, отвык, однако.

– Вы живы, товарищу ефрейтор?

– Я немца убил.

– Ну и добре.

Солдат протиснулся мимо Вовы, подошел к убитому и поднял с пола немецкий карабин с так и открытым затвором.

Михась хотел пройти обратно, но Лопухов преградил ему путь.

– А ты где был? Кто меня страховать должен?

– Да я…

– Выворачивай.

– Что?

– Я сказал, мешок выворачивай.

Оспорить решение разгневанного начальства солдат не решился. Отложив в сторону свое и трофейное оружие, скинул с плеч подозрительно округлившийся сидор и начал его развязывать. Сверху обнаружился ворох блестящих белых тряпок.

– Платья думав дружини та дочкам.

– Дурак, это же ночные рубашки. Брось их здесь, – и, видя, с каким сожалением Михась расстается с имуществом, которое уже считал своим, добавил: – Сначала приказ выполним, потом чего-нибудь найдешь.

Больше никого, кроме убитого Вовой немца, так и не встретили. А такое впечатление, будто жители ушли недавно, ну вот только что. После конца зачистки Михась, получив разрешение, отправился за тряпками. Вова и Востриков стояли у выхода из подъезда во двор.

– Не дом, а улей какой-то, – поделился своими впечатлениями Востриков.

Вова взглянул на нежданно свалившегося на его голову подчиненного, бросилась в глаза худая шея, торчавшая из шинельного ворота.

– Деревенский.

Востриков кивнул.

– Давно воюешь?

– Пятый день.

– Понятно.

Помолчали, потом солдатик вернулся к заинтересовавшей его теме:

– Товарищ ефрейтор, а куда жители-то подевались?

– А черт его знает, попрятались где-то. Может, ушли.

– Даже двери не заперли.

– Правильно сделали, что не заперли. У нас бы гранат не хватило все двери вышибать.

Сверху затопали шаги, Михась возвращался.

– Ладно, пошли.

Но едва Вова с Михасем двинулись на выход, как их остановил Востриков.

– Товарищ ефрейтор, тут дверь!

Нет, ну не мог он ее раньше обнаружить? А лучше бы вообще не заметил. Неприметная, под цвет стены, дверь притаилась в тени лестницы. Если не приглядываться, то хрен заметишь. Нашелся же глазастый. Вова обследовал дверь основательнее. Наружные скобы под навесной замок пустовали. Лопухов толкнул дверь, та не шелохнулась, подергал – бесполезно. «Заперто, – догадался Штирлиц». Вот и ответ, где местные попрятались. А вдруг там рота эсэсовцев притаилась, и только ждет момента, чтобы нашим в спину ударить? С другой стороны, втроем, против роты? И одного взвода хватит, да даже отделения. Хотя нет, с отделением еще можно повоевать. Вова окинул взглядом свое притихшее воинство.

– Взорвем?

Дверь массивная, основательная, одной гранаты может и не хватить. Лопухов прикинул, можно ли попасть в нее фаустпатроном, но от этой идеи отказался.

– Востриков, встань у входа, если мы нарвемся – беги к ротному, сообщи ему.

– А мы? – осторожно поинтересовался украинец.

– А мы с тобой воевать будем.

Порывшись в своем словарном запасе немецкого языка, Вова, встав сбоку от двери, забарабанил в нее кулаком.

– Офнен зи дверь, а то шпренген ее на хрен!

Щелкнул затвор ППС, Михась приготовил гранату. Вова бушевал еще с минуту, как вдруг дверь под его ударом дрогнула и приоткрылась. Палец на спуске ППС, ствол автомата смотрит в узкую черную щель, Михась взялся за кольцо. Вова дернул дверь на себя и тут же метнулся вправо. Никто не выстрелил, гранаты наружу не бросили. Лопухов осторожно заглянул в проем. За дверью щурился от дневного света худой старик. Узкий световой клин выхватывал часть подвала, бросилась в глаза седая, патлатая старуха, сжимавшая руку маленькой девочки.

– Солдатен есть?

Старик что-то просительно забормотал, буквально через слово у него проскакивало «нихт», нет, стало быть.

– Проверить надо, – обратился к Михасю Вова.

– Треба, – согласился тот, – в мене и лихтарик е.

Вова не понял, что за «лихтарик», а Михась уже протягивал ему черную «жужелицу». Вот скотина, боится сам лезть, хочет фонариком отделаться. Узкая каменная лестница вниз. Зажужжал фонарь, тусклый свет выхватил сидящих у двери. Подвал был забит плотно. Даже тени от фонаря и исказивший лицо страх не смог скрыть красоты блондинки, сидевшей в полутора метрах от двери. Немка вздрогнула, спрятала лицо в ладонях. То ли от света пряталась, то ли от Вовиного взгляда. «Небось, подумала, что я ее прямо здесь разложу». Сзади продолжал что-то лепетать старик, проем закрывал Михась с ППШ наготове. Жужжа фонарем, Вова двинулся дальше. Женщины, дети, старики и старухи. Страх и обреченность. Никого, кто бы хоть отдаленно тянул на призывной возраст или хотя бы «гитлерюгенд».

Щелкнул предохранитель ППС. От этого оружейного звука дрогнули сидевшие в луче света. Пробираясь обратно, Вова не удержался, задержал световое пятно на красивой немке у входа. Та сжалась, одновременно пытаясь натянуть подальше юбку. Противно стало, Вова с облегчением выбрался из подвала. Бросил старику в проеме:

– Закрывай!

Тот замер, переваривая информацию на незнакомом языке, Лопухов сам прикрыл дверь, сунул Михасю фонарик.

– Пошли.

– А гарна баба.

Вова резко развернулся.

– Та ни, ни я ничого…

– Шевелись давай, мародер. Востриков, пошли.

Доложив капитану о выполнении первого задания, ефрейтор Лопухов тут же получил второе.

– Поступаете в распоряжение санинструктора, будете раненых выносить, когда вперед пойдем.

Санинструктор пополнению обрадовался. Забрал себе Вострикова, Лопухов с Михасем должны были работать во второй паре.

Снаружи загремело, грохот взрывов закладывал уши, с потолка посыпалась штукатурка. Потом снаружи заскрежетали гусеницы.

– Пошли!

Санитары выбрались из подвала. Первого раненого подобрали в полусотне метров от подвала, где прятались. Санинструктор быстро, чувствовался немалый опыт, его перевязал. Вова с Михасем взгромоздили на плащ-палатку и потащили на сборный пункт. Второй раз они нагнали роту, когда та ворвалась внутрь большого мрачного здания.

– Где вторая рота?

Чумазый солдат указал на широкую монументальную лестницу. По ней пробрались на второй этаж. Где-то справа шла отчаянная стрельба, туда и двинулись, полагая, что там точно без раненых не обошлось. Михась, пригибаясь, нырнул в дверной проем. Вова задержался буквально на пару секунд. Взрыв отшвырнул его назад, головой он приложился об пол, выручила каска. Сознания не потерял, но в голове шумело, в ушах стоял звон, мысли текли медленно, а руки и ноги были словно ватными. Автомата нигде не было, видимо, выронил при падении, и его завалило отвалившейся штукатуркой. Лопухов двинулся вперед к посеченному осколками дверному проему. Следующая комната, видимо, была каким-то залом. Окна были выбиты, массивная мебель из темного дерева была поломана и разбросана взрывом.

«Фаустпатроном хренанули, сволочи». В паре метров от входа лежал Михась. Не повезло мужику, не дождутся его дочки новых платьев. В дальнем конце зала кто-то зашевелился. Из-под лежащего на боку кресла выбирался немец. Его форму Вова сразу узнал – в такой же ходил по Берлину Штирлиц, только у этого эсэсовца форма была рваная и грязная, а фуражку он где-то потерял. Немец тоже разглядел Лопухова и потянулся к кобуре. Вова подошел к Михасю и вывернул из-под трупа ППШ. Эсэсовец, стоя на коленях, уже палил в него из маленького пистолетика, но руки у него тряслись, расстояние для такого несерьезного калибра было великовато, и он все время мазал. Звук выстрелов с трудом проникал в Вовины уши сквозь звон и гул канонады. Он проверил затвор, убедился, что в диске есть патроны, и направил дырчатый кожух на черномундирного. Тот лихорадочно пытался запихнуть в рукоять пистолета новый магазин. Лопухов врезал от бедра, компенсировав неприцельность длиной очереди. Попал в голову. Не эстетично получилось, но Вове было не до красоты – мир вдруг стремительно понесся в его глазах, и он осел рядом с убитым Михасем, рядом лег потертый ППШ с пустым диском.

Глава 12

Победу Вова встретил в госпитале, где и провалялся до конца мая. Слух понемногу восстановился, голова кружиться перестала, и, сочтя, что дальнейшая поправка лопуховского здоровья может проходить и за госпитальными стенами, его выписали. Бригаду Вова нашел уже возле Праги. Сначала заглянул в автороту, запоздало отметив Победу, потом по старой памяти заглянул к штабным.

– Вернулся?

– Вернулся. А пэпээс в Берлине остался.

– Ну и бог с ним, твой-то карабин я сохранил.

Вова осторожно опустился на лавку рядом с Ерофеичем.

– Хорошо приложило?

– Есть немного. Очухаюсь маленько и опять на машину сяду, Кальман обещал.

– Я же говорил, везучий ты. А с Дормидонтовым что?

– Даже до передовой не дошел. Ранили его в первый же день. Пулей в жопу. Визгу было… В госпиталь увезли, не тонет дерьмо-то.

Старшина согласно кивнул головой.

– А я вот на дембель собираюсь, увольняют скоро старшие возраста.

– Пора бы уже.

– Подожди, я сейчас.

Старшина ушел на свой склад, назад вернулся с Вовиным карабином. Вместе с оружием отдал Лопухову листок.

– Я тут свой адрес написал, если чего – приезжай. Шоферы везде нужны, к делу тебя пристроим, не сомневайся.

– Да я и не сомневаюсь. Спасибо.

Вова убрал аккуратно сложенный листок в карман. Потом потянулся к своему сидору, вытащил из него трофейный несессер, протянул старшине.

– Держи, Ерофеич, на память.

– А ты?

– Я себе еще найду. Тут этого добра…

Бывший разведчик повертел несессер в руках, открыл, полюбовался содержимым. Потом снял с ремня свой нож и протянул Вове.

– Это тебе. Бери, бери. Не трофейное же барахло со склада тебе дарить.

Вова взял. На прощание они обнялись. Вова надеялся, что расстаются они навсегда, и вовсе не потому, что не хотел больше видеть Ерофеича, как раз наоборот, но обратно, домой, хотелось все-таки сильнее.

Обещание свое Кальман выполнил, Лопухову достался видавший виды «студебеккер». На нем Вова и колесил по всей Германии и Чехии. Хотя танки с места практически не двигались, перевозок все равно хватало. И свое бригадное имущество возили, и оккупационная администрация для своих нужд их частенько припахивала.

Золотое время было, что твой шенген плюс всеобщее переселение народов. От Польши до Испании никаких границ, точнее, границы, конечно, были, но мало кто их замечал. Некоторые, говорят, аж до самого Парижа доезжали. Союзники тоже катались по всей Германии. Отношения еще испортиться не успели, царило всеобщее благодушие победителей и мир, дружба, жвачка!

Пришлось и Вове с ними столкнуться. Дело было на горном перевале между Германией и Чехией. Еще в Германии у него сдохло переднее колесо. Возиться с ремонтом камеры на дороге он не стал, поставил запаску, хреновенькую, надо сказать. Решил дотянуть до расположения и уже там заняться, но не повезло. На самом перевале кончилось одно из задних колес, причем по закону подлости с внутренней стороны. Приткнувшись к краю обрыва, Лопухов затянул ручник, достал домкрат и, матюгнувшись, приступил. Только успел снять оба колеса, как сзади резанул уши рев автомобильного сигнала.

– Чтоб тебя!

На дороге стоял такой же, как у него, «студер», только с тентом и большой белой звездой на дверце, а из кабины вылезал здоровенный негрила, скалившийся белозубой улыбкой. По-английски Вова малость шпрехал, на приветствие ответить сумел.

– Гуд дэй, мистер.

Хотя какой он на хрен добрый. А вот дальше диалог заглох, словарный запас с обеих сторон оказался маловат. Но два профессионала поймут друг друга и без слов. Вова молча ткнул рукой в спущенное колесо. Американец пнул его ногой и кивнул, дескать, все понятно. Потом указал на запаску. Вова махнул рукой. Союзник то ли не понял, то ли не поверил, взял и стащил запасное колесо на дорогу, ругаясь при этом по-американски. А вот дальнейшие его действия повергли Лопухова в ступор. Негрила взял и столкнул колесо с обрыва в пропасть.

– Ты что творишь, козел!

Союзник на Вовины слова не отреагировал, взял проколотое колесо и отправил его туда же. Лопухов окончательно выпал из реальности. Тем временем негр забрался в кузов своей машины и скинул оттуда… Два новеньких, муха не сидела, колеса.

– Гуд вилс! – оскалился союзник.

Вова так расчувствовался, что готов был его обнять. Надо было как-то отблагодарить союзника за такой царский подарок, но, как назло, в кабине, кроме двух банок американской же тушенки, ничего не было. Не ее же американцу дарить. Стоп! Он решительно сорвал с левой руки часы.

– Держи. Презент.

– Оу! – расплылся союзник. – Свис!

Сообразил, что не фуфловую немецкую штамповку ему дарят.

– Самые настоящие, – подтвердил Лопухов.

Посчитав обмен явно неравноценным, американец всучил Вове несколько пачек «Лаки страйк».

– Презент! Презент!

Потом они вдвоем поставили колеса на место, закрутили гайки. От покрышек пованивало давно забытым запахом свежей резины. Расстались довольные друг другом, скрепив американо-советскую дружбу долгим и крепким рукопожатием.

Водителей старших возрастов постепенно демобилизовали, трофейную технику списывали, ну и гайки понемногу закручивали, прежней вольницы уже не было. Все трофейное оружие поотбирали, а тем, кто не сдаст, сроком пригрозили. Патроны строго по счету, танковые шлемы носить запретили, за расположение просто так уже не выйдешь. Невольно вспомнились первые дни в учебном полку, разве что строем ходить и песни орать не заставляли. И окопы копать, у водителей своих забот хватает.

В начале июля Вову наградили второй медалью. «За победу над Германией». Всех наградили и Лопухова тоже. Награда радости не принесла, время шло, а дембель на горизонте не просматривался, между тем четыре года почти истекли. Вова пошел к Кальману, но тот только руками развел.

– Кто бы меня самого демобилизовал. В приказе четко сказано «тринадцать старших возрастов», и точка.

– У меня контузия была, – напомнил Вова.

– Это не ко мне, а к медицине. Принесешь справку, что не годен – поедешь домой.

– Принесу, – пообещал Вова, – обязательно принесу.

И направился к выходу.

– Постой, – окликнул его ротный, – а как же ты, контуженый, машину водишь?

– Нормально вожу, – схамил Вова, – без единой аварии.

– Разгильдяй, – впечаталось в лопуховскую спину.

В казарме Вова собрал свои сокровища, за месяц у него кое-каких трофеев собралось, американские сигареты тоже кстати пришлись, и прикинул, хватит ли этого на получение справки. На следующий день он отправился в гарнизонный госпиталь.

Эпопея получения заветной справки заслуживала отдельной истории. Вова неделю проходил обследование. Он симулировал головокружения и приступы головных болей, чинил машину начальника госпиталя и неудачно пытался обольстить старшую медсестру, подарил ППЖ начальника рулон дорогущего панбархата, угощал сигаретами госпитальных хозяйственников и под конец дал взятку врачу-невропатологу бутылкой французского коньяка какой-то охрененной выдержки. Эту бутылку основательно поддавшая шоферня хотела употребить уже под конец, когда не хватило. Подтянувшийся к концу гулянки Вова выкупил ее за флягу спирта и сохранил до подходящего случая.

Через неделю невропатолог Вовиной осады, ведущейся по всем правилам искусства хорошо известного советским снабженцам всех мастей, не выдержал и коньяк таки взял, не устоял.

– Черт с тобой. В конце концов, контузия у тебя действительно была, хоть и легкая. И война уже закончилась. Но ты же с таким диагнозом ни одну медкомиссию не пройдешь! Подумай.

– Думал уже. Мне бы только до Союза добраться, а там вылечусь. Дома и стены помогают.

– Вылечится он, – скептически хмыкнул майор медицинской службы. – Иди в коридоре подожди. Будет тебе справка.

Вова выскочил в коридор. Есть, сработало! Талант не пропьешь! В глубине души шевельнулась гордость за блестяще проведенную операцию. Если, конечно, не считать досадной осечки с медсестрой. Но результат-то налицо, вот он в кармане приятно шуршит, хоть и не деньги. Но эта бумажка дороже всяких денег будет.

Кальман повертел справку и так, и сяк, даже на обратную сторону заглянул.

– Всегда подозревал, что ты прохиндей, но чтобы до такой степени! Может, и мне такую сделаешь?

Вова почесал репу. Заметив его замешательство, Кальман улыбнулся.

– Это была шутка. Через четыре дня будет отправлен эшелон демобилизованных из нашей армии. Успеешь?

Вова успел. Хоть с писарями в строевой части общаться проще, чем с врачами, но на ускорение процесса ушли последние запасы трофеев. Но Лопухов о них не жалел. Получится вернуться, там они почти ничего стоить не будут, не получится… Об этом думать не хотелось, но листок с адресом Ерофеича он бережно сохранил. Так, на всякий случай.

К эшелону Вова прибыл с шиком, на персональном «студебеккере», прилично поддавший и бесконечно счастливый, сам не подозревал, что может впадать в такую эйфорию. Впрочем, не один он такой, некоторых сослуживцы грузили в вагоны в виде слабо шевелящихся тушек. И никто из комендантских или сопровождавших эшелон офицеров не рискнул испортить людям праздник, они его заслужили.

Если не считать сопровождавшего их до границы лейтенанта, то в вагоне Лопухов оказался самым младшим по возрасту, причем разрыв был солидным, лет в десять-пятнадцать. Так как в их вагон попала компания пожилых западенцев, служивших в каком-то обозе, то ефрейтор Лопухов был не самым младшим по званию, красноармейцев у танкистов мало, почти все должности предполагают лычки на погонах. Но звания никакого значения уже не имели, все они были дембелями, все рано или поздно доберутся до своих военкоматов, встанут на учет, снимут погоны, а потом еще годами будут донашивать выгоревшую добела форму и вспоминать эти дни, как одни из самых счастливых в своей жизни.

Гулянка продолжилась и в теплушке, у многих с собой было. Сквозь перестук колес из соседнего вагона доносилось пиликанье гармошки, там орали «Марш танкистов», потом «По полю танки грохотали», потом что-то еще…

Очнулся Лопухов только на следующий день, уже в Польше. Эшелон шел быстро, надолго задерживать дембельскую вольницу, основательно подогретую трофейным шнапсом и отечественным спиртом, никто не хотел. Наоборот, спешили побыстрее спихнуть обратно, где она растворится в людской массе. Около полудня по эшелону пронесся слух, что уже следующая станция будет пограничной. Все невольно начали готовиться к встрече с Родиной.

– Погранцы!

Свесившийся из дверей сержант-артиллерист первым обнаружил сборище зеленых фуражек на приграничной станции и сделал правильный вывод.

– Сейчас шмонать будут!

Этого никто не ожидал, привыкли пересекать границу на танках, когда документы у них никто не спрашивал и досмотр личных вещей не производил. Артиллерист оказался прав, едва эшелон замер, последний раз лязгнув буферами, как вдоль вагонов двинулись офицеры и солдаты в зеленых фуражках.

– Выходи на досмотр!

Дембеля, прихватив вещи, посыпались из теплушки, у некоторых барахла оказалось довольно много. Когда Вова, одним из последних, покидал вагон, на полу валялся с десяток разнообразных пистолетов, пачки патронов, даже несколько гранат.

Обыск был основательным, некоторых, особо подозрительных, до белья раздевали, разве что швы не прощупывали. Конфисковали оружие, ювелирку, часы, кто по нескольку штук вез, антиквариат всякий. Некоторые, особо буйные, пытались спорить, права качали, но погранцы их быстро… В общем, разъяснили им ситуацию. На шмотки внимания не обращали, что на себе утащишь – то твое. У Лопухова ничего запрещенного при себе не было, да и из вещей один вещмешок, но пограничник все-таки прицепился к ножу.

– Это же нож, обычный нож, – горячился Вова.

– Это – холодное оружие, его ввоз в Союз запрещен, – упирался пограничник.

Подошел лейтенант, взял нож в руки.

– Разведчик?

– Нет, друг разведчиком был. Он и подарил на память.

Офицер вытащил клинок из ножен, хищно блеснуло остро отточенное лезвие.

– Да, заслуженный ножик.

Судя по тому, как пограничник держал нож в руках, делал он это не впервой. Покрутил и вернул обратно в ножны.

– Держи, – протянул он предмет спора Вове.

– Спасибо.

Здесь же на станции дембелей ждал другой эшелон, идущий уже непосредственно в Москву. Паровоз уже свистел, когда Вова подскочил к вагону и его втянули внутрь. Народу в вагоне заметно поубавилось, часть осталась на пограничной станции ждать отправки по другим направлениям. Некоторое время все оживленно материли погранцов, жалели потерянные цацки и оружие, прихваченное на память. Потом тот же артиллерийский сержант вспомнил историю.

– У нас старшина колечек и сережек золотых в мыло напихал и жене домой отправил. А она ему пишет, «выручило нас твое мыло, я его на рынке на муку сменяла». Вот он тогда концерт устроил!

– И чем все закончилось?

– Кто-то особисту стукнул, тот обыск устроил, еще золотишко нашлось, старшину в штрафную роту списали.

– А у нас…

И пошли воспоминания, кто, что и как тащил из трофеев и к чему это привело. Лопухов слушал вполуха. Как только пересекли границу, сердце слегка защемило, и чем ближе была нужная станция, тем беспокойнее ему было. Получится или нет? Четыре года прошли, даже чуть больше, должно получиться. В крайнем случае в кармане лежал листок с адресом Ерофеича. В крайнем случае всегда можно махнуть к нему, выправить чистые документы. И что, всю оставшуюся жизнь баранку крутить? Без образования высоко не подняться, а у него даже школьного аттестата нет. Все заново начинать или снова в деляги податься? Так спекулянт здесь не самая уважаемая профессия, хоть и доходная. Но опасная. Так ничего и не решив, Вова заснул.

Хоть и невелико расстояние, а ехать пришлось еще целую ночь, через всю Белоруссию. Поезд здесь даже не останавливался, только сбросил скорость. Вова удачно спрыгнул на земли и принял свой сидор.

– Счастливо оставаться! – крикнули ему из вагона.

Вова махнул рукой в ответ. Мимо, постукивая колесными парами, проплывали вагоны с раскрытыми дверями, а в вагонах сидели люди, немолодые, но счастливые и живые. Победители. Только что он был одним из них, но вот промелькнул последний вагон и он остался один. Опять один. Еще пару минут он не отрываясь смотрел вслед уходящему эшелону.

– Вернулся?

Вова удивленно оглянулся. Рядом с ним стоял пожилой железнодорожник в черном, с молотком на длинной ручке.

– Можно сказать и так, но еще не совсем.

Лопухов закинул вещмешок на плечо.

– Далеко еще?

– Сам не знаю. Может, далеко, а может, еще дальше. К шоссе как пройти?

– Вон дорога, – железнодорожник ткнул ручкой своего молотка в колею, ведущую на север, – минут через десять выйдешь.

– Спасибо, – Вова зашагал в указанном направлении.

– И тебе не хворать, – долетело со спины.

Дед не соврал, до шоссе, действительно, оказалось меньше километра. Сколько идти до нужного поворота, он не знал, да еще и по лесу придется мотаться. А может, еще и обратно… Но время у него было. Движение по дороге хиленькое, за час прошло всего четыре машины, да попалась навстречу пару телег. Солнце пригревало, а воды во флягу он набрать не догадался, надо будет сделать это в первой же деревне. Стоп! Вот же нужный поворот. Оглядевшись по сторонам, Лопухов нырнул в лес.

За четыре года полянка практически не изменилась, все бурные и не очень события этих лет миновали ее. Вова поймал себя на том, что к избушке двинулся не по прямой, через полянку, а краем леса, прикрываясь кустарником. Привычка, однако. Избушка никаких признаков обитания не имела, внутри пыль, паутина и запустение. Оставалась слабенькая надежда на дуб. Но, может, надо было точно в тот же день прийти? Дуб сам по себе работает или присутствие бабки необходимо? Ответ на эти вопросы можно было найти только опытным путем. По часовой или против? В прошлый раз он крутился против часовой. Решив не рисковать, вдруг занесет еще глубже, Лопухов решил двинуться по часовой.

Первый оборот. Вроде ничего не изменилось. Еще один. Стоп, кажется, кустарники стали ближе. И деревья чуть выше. И… Вова торопливо начал наматывать круги. После пятого.

– Е-есть!

Природная машина времени все-таки сработала, и сработала точно. Как надо сработала. Борсетка, паспорт, визитница, часы, даже ключи! Все на месте! Деньги? Вова лихорадочно дернул язычок молнии. Сердце радостно ухнуло, все на месте! И тут диссонансом к охватившей душу эйфории тоненько звякнули на груди медали. «За отвагу» и «За победу над Германией». Вова представил, как он сейчас выглядит со стороны – стоящий на коленях ефрейтор Красной армии, жадно хватающий зеленые баксы. Противно стало, угасло радостное возбуждение. Поднявшись, он отряхнул испачканные колени и выпрямился.

– А вот это правильно.

Вместо шейки приклада рука цапнула воздух, нет у тебя больше автомата, ефрейтор.

– Вон куда, оказывается, тебя занесло. Ну-ка покажись.

Старушенция совсем не изменилась и на Вовино движение никакого внимания не обратила. Все также неожиданно для глаза стремительно приблизилась, крутанула Лопухова.

– Хорош. Сам заработал? – старушенция нацелилась взглядом на медали.

– Нет, на базаре купил, – огрызнулся Вова и ткнул пальцем в нашивки справа, – и это тоже все мое. Благодаря тебе, между прочим.

– Да уж вижу, вижу, потрепала тебя жизнь. Но ты везучий, выкрутился. Вот только одно мне странно…

– Что? – насторожился Лопухов.

– Что кроме ножа этого, да тряпок, ты оттуда ничего не принес.

– Да мне почему-то показалось, что все цацки оттуда здесь пришлось бы оставить.

– Не дурак, – прицельно прищурилась старуха. – А что же ты не додумался поменьше вокруг дуба крутиться? Сделал бы один оборот, в девяносто седьмой попал, два – в восемьдесят третий. Да ты уж поди и сам догадался.

Да уж сам догадался, не тупой. В девяносто седьмой? Вова задумался. Девяносто седьмой это же, это же. Это такие возможности, что дух захватывает! Приватизация, залоговые аукционы, дефолт августа девяносто восьмого! Зная все заранее, можно было такие бабки поднять, такой кус собственности отхватить, что и обратно возвращаться не захочется! А если бы два оборота сделал? Восемьдесят третий. Ничего, конечно, хорошего, но всего через четыре года разрешат кооперативы, эпоха первоначального накопления, тоже можно было бы хорошо развернуться, всего-то четыре года где-нибудь перекантоваться!

– Так чего же ты, старая, молчала? Сразу сказать нельзя было?

– Тогда бы не получилось ничего. Такое условие.

– Чье условие? – взвился Вова.

– Да уж не мое, – усмехнулась старуха, – а чье, тебе знать не положено. Ладно, заболталась я с тобой, пора тебе идти. Не просто так ты оттуда вернулся, может, еще и здесь на что-нибудь сгодишься. Может, будет еще из тебя толк.

– Будет, – пообещал Вова, – обязательно будет. Ты только покажи, куда идти.

– Туда, – старуха махнула рукой в нужную сторону, – забирай свои манатки и иди. Не ищет тебя уже никто. Да, с ножиком этим осторожнее будь, уж больно много крови на нем.

– Спасибо за предупреждение, – поблагодарил Вова и нагнулся за своим имуществом.

Пока он собирал свои бебехи с травы, старуха куда-то исчезла. Вот только что была, а сейчас нет. Как будто в воздухе растаяла. Точно нечистая сила. Лопухов распихал документы и ключи по карманам, борсетку сунул в вещмешок, предварительно вынув из нее всю российскую наличность. Привычно пристроил сидор за спиной и двинулся в указанном старухой направлении. Похоже, он немного ошибся, по идее, давно бы уже пора выйти к шоссе, а лес и не думал кончаться. Лопухов попытался сориентироваться по солнцу, но через полчаса заметил, что лес становится только гуще и непролазнее, пришлось возвращаться назад.

Вова совсем было отчаялся выбраться из этого чертового леса, как вдруг наткнулся на остов легковой машины. В этой ржавой конструкции он с трудом узнал собственный «мерседес». Несмотря на отдаленность от населенных пунктов, машину раздели полностью. Все, что можно было открутить и унести, было откручено и утащено. Даже двигатель исчез. А то, что осталось, еще и изуродовали ударами чего-то тяжелого. Ну, народ! И не лень же было! Ненужные больше ключи Вова выбросил тут же. За машиной обнаружилась узкая дорога, проезжая разве что для полноприводных грузовиков-вездеходов и гусеничных тракторов. Как он только сумел так далеко забраться на обычной легковушке? Наверно, лето было сухое или дорогу сильно раскатали за последние четыре года. А четыре ли? Это еще предстояло выяснить.

По дороге Вова направился в сторону багажника и уже через полчаса вышел к весьма приличному четырехполосному шоссе. Разметка, отбойники, все признаки цивилизации были налицо. Среди проносившихся мимо машин мелькнула одна незнакомая модель, но остальные были Лопухову хорошо известны. Не показатель, идем дальше. Идти пришлось недолго, пискнули тормоза, пахнуло горячим воздухом и бензиновым перегаром. Рядом с Вовой остановился рейсовый «пазик». Дверь со скрипом открылась.

– Тебе куда?

Водитель – молодой парень, лыбился во все тридцать два.

– В Москву.

– До Москвы бензина не хватит. Могу подвезти до райцентра.

– Железнодорожная станция там есть?

– А как же!

– Тогда поехали.

Вова взобрался на высокую ступеньку.

– Сколько до райцентра?

– Сто пятьдесят.

Надо надеяться, не баксов. Дверь с таким же скрипом, не торопясь отрезала Вову от свежего воздуха. Лопухов вдохнул родной запах горячего масла, резины и выхлопных газов, протянул водителю две сотенные бумажки. Тот не глядя взял деньги и так же, не отрывая взгляда от дороги, вернул полтинник. Судя по цене билета на автобус пригородного сообщения, цены изменились не сильно. Не в разы, по крайней мере. Это внушало оптимизм. Лопухов уже хотел было пройти вглубь дребезжащего салона, где были свободные места, но водитель придержал его вопросом:

– А откуда ты, такой красивый, тут взялся?

– Реконструктор я, – выкрутился Вова.

– Понятно, а форма прямо как настоящая.

– Так настоящая и есть, на складе где-то лежала.

– А по виду и не скажешь, – удивился водитель, – совсем новая.

Решив не искушать судьбу, Лопухов слинял в заднюю часть салона, плюхнулся на потертое дерматиновое сиденье рядом с какой-то бабкой и, пристроив на коленях сидор, расслабился. Не тут-то было! Уже через минуту он поймал на себе подозрительный взгляд соседки. Здесь-то чего не так? Бабка то ли тихонько молилась, то ли нечистого отгоняла.

– Ты чего, старая? У меня хвоста нет, и рога еще не выросли.

– Ой, ничего, вспомнила, как батя мой в сорок пятом вернулся. Вот так же, пилотка, мешок, медальки…

Бабка смахнула набежавшую слезу. Вова не нашел, что ответить, и уставился на плывущий за окном пейзаж. Срочно надо менять шмотки, а то в этой форме он, как белый хрен на бугре – со всех сторон виден и привлекает излишнее внимание, а ему сейчас это совсем ни к чему. Минут через сорок автобус допилил-таки до небольшого городка и запрыгал на выбоинах местных улиц. Еще минут пять-семь и Вова ступил на растрескавшийся асфальт городского тротуара. Крохотный автовокзал, кафе, жилой дом… Вывеска «Промтовары», явно оставшаяся еще с доперестроечных времен.

Ассортимент местного бутика удручал, но выбирать не приходилось, да и с рублевой наличностью были проблемы. На наличие обменника в этом захолустье можно было не рассчитывать. Дешевые китайские джинсы, кроссовки откуда-то из Юго-Восточной Азии, неизвестного происхождения рубашка и светло-серая, неприметная ветровка, тоже Китай. Удивленно-подозрительные взгляды продавщиц. Тут же, в примерочной, Вова переоделся в эти стремные шмотки. Только кальсоны пришлось оставить. Нож пристроил на ремень под ветровку, снаружи не видно, а достать – дело одной секунды. Зачем он это сделал? Вова и сам не знал, видимо, отвык ходить без оружия, а так хоть какое-то ощущение. Форму хотел сразу выкинуть, да жалко стало, решил оставить на память. С трудом запихнул все в раздувшийся сидор. Сапоги завернул в полиэтиленовый пакет и пристроил сверху. Хотя куда их? Зачем?

– Как пройти к железнодорожному вокзалу.

Скучавшая на кассе тетка указала направление.

– Далеко?

– Минут десять ходу.

Через десять минут Вовин нос втянул неистребимый запах зала ожидания. Если бы не современное световое табло на обшарпанной стене, да отсутствие цвета хаки среди ожидающего народа, то словно на семьдесят лет назад вернулся. Дата на табло порадовала, не надула старушенция, ровно четыре года прошло. Может, действительно, никто его уже не ищет. Ближайший поезд на Москву ожидался через два с небольшим часа. Лопухов направился к кассе. Выстояв короткую очередь, сунул нос в окошко.

– Один до Москвы.

– Плацкарт? Купе?

– Общий.

Сейчас нужно экономить. На оставшиеся деньги можно прикупить чего-нибудь пожрать в привокзальном ларьке. И газету. Очень нужна информация. Получив свой билет, Вова выполнил намеченную программу и плюхнулся на жесткую деревянную лавку, откусил приличного вида и мерзкого вкуса пирожок, развернул вчерашнюю газету. Первым делом нашел курс доллара, позавчерашний. А ничего, нормально, даже немного подрос, хотя надо учитывать четырехлетнюю инфляцию. Главное, что не упал. Теперь заживем! Вова глотнул мерзкой теплой колы. Давно забытый вкус, прямо ностальгия, чуть слеза не прошибла. Или это от газа? Добраться бы только до Москвы, зайти в приличный ресторан… Нет, сначала поменять баксы и купить нормальные шмотки, в таком отстойном прикиде в приличный ресторан точно не пустят. Белые скатерти, хрусталь, вышколенные халдеи. Заказать двести граммов водочки ледяной и… Что еще заказать-то? В голову постоянно лезла гречневая каша с маслом и мясом. Тьфу! Ладно, решил Вова, в меню посмотрю, но что-нибудь безумно вкусное. А потом. Что будет потом, он еще не придумал, но был уверен, что все будет просто прекрасно. На таком позитиве Лопухов углубился в изучение текущего момента.

За впитыванием информации время пролетело незаметно. До прибытия московского поезда оставалось почти полчаса, когда Вову неожиданно приперло, чертова кола. Сунулся он в вокзальный туалет, но едва открыл дверь, как от шибанувшей в нос вони и вида загаженного помещения его чуть не стошнило. Память услужливо подсказала, что рядом с вокзалом есть парк. Закинув сидор за спину и прихватив пакет с сапогами, Вова покинул гостеприимные вокзальные своды. Парк оказался сильно запущенным, настоящие заросли. Просто удивительно, как такое безобразие могло твориться буквально в центре городка. Судя по остаткам человеческой деятельности, приезжие использовали парк в качестве туалета, а аборигены для употребления различных видов огненной воды.

Вова отлил с огромным облегчением и, уже застегивая ширинку джинсов, услышал какой-то писк. Тоненький такой. Писк быстро прекратился, но уши успели засечь направление. Несколько секунд Лопухов прислушивался. Ничего. Хотел было вернуться к вокзалу, но тут писк повторился. Или плач? Или показалось? Вздохнув, Вова двинулся в направлении непонятного звукового эффекта. Через пару десятков метров он убедился в правильности выбранного пути, в кустах явно шла какая-то возня. Боролись там, что ли? Вова ускорился, вломился в заросли и, проскочив сквозь пучки упругих веток, оказался на месте будущего происшествия.

Двое держали извивающуюся на земле девчонку, один из них зажимал ей рот. Еще двое сдирали с отчаянно лягающихся ног джинсы, а пятый… Пятый, с ухмылкой наблюдая за разворачивающимся действием, расстегивал свой брючный ремень. Вовиного появления никто не заметил, уж слишком были увлечены.

– Эй, вы, что, совсем охренели? Отпустите девчонку!

Пятый справился, наконец, с ремнем и повернул голову к Вове, остальные ни на секунду не прервали своего занятия. Здоровый качок, а взгляд остекленевший, бессмысленный, похоже, обдолбился чем-то, вот на девочек и потянуло.

– Вали отсюда, козел, пока сам целый.

Один против пятерых. Уйти? Эти не остановятся, обязательно доведут свое дело до конца. Девчонка продолжала брыкаться, но чувствовалось, что делает она это из последних сил. Худенькие белые бедра, совсем детские трусишки и пять невменяемых мордоворотов. Ради чего он четыре года мерз, голодал, в обнимку со смертью ходил? Зачем все? Чтобы теперь трусливо отвалить в сторону, когда эти скоты…

Вова сильно пожалел, что нет у него сейчас в руках привычной, уверенной тяжести ППШ, тогда бы и лишних вопросов не было. Ну да за неимением гербовой, пишем на простой. Пакет плюхнулся в траву, следом слетел с плеча вещмешок, а правая рука нырнула под ветровку и легла на отполированную многочисленными прикосновениями рукоять старшинского подарка. Как там Ерофеич говорил, «бей в шею»? Все стало просто и понятно, гвардии ефрейтор Лопухов сделал решительный шаг вперед.

Эпилог

Настроение у следователя было паршивым, с самого утра. А все потому, что начальник управления заявился к нему в кабинет по этому самому делу. Не к себе вызвал, сам пришел. Пришел и с порога заявил:

– Ты когда дело Лопухова прекращать думаешь?

– Так ведь неясностей там много.

– Какие у тебя неясности? Все просто и понятно: один отморозок с ножом напал на пятерых граждан, отдыхавших в парке.

Картину, открывшуюся прибывшим, наконец, пэпээсникам, ветераны местного сыска не видели даже в лихие девяностые. Молоденькую экспертшу пришлось нашатырем в чувство приводить. Вся полянка была залита кровью, пять жутко изрезанных трупов и еще один деятель, такой же изрезанный и окровавленный, но еще еле живой, был без сознания. Этот продолжал сжимать в правой руке странный нож, еле достали. Он умер через два часа от сильной кровопотери и многочисленных проникающих ранений с повреждениями внутренних органов. Врачи сразу заявили, что спасти его было невозможно.

Папаша одного из терпил, местный депутат и авторитетный бизнесмен, почти час орал на ментов за то, что зарезали его сынка. Те стояли с виновато-скорбными рожами, а сами про себя подсчитывали на сколько процентов улучшится теперь криминогенная обстановка в городе, эта компания уже всех успела достать. Одного пасечника после этого разговора видели в церкви, говорят, свечку ставил за упокой.

– А мотив? Причина нападения не выяснена.

– Мотив к делу не пришьешь. Ей всего тринадцать лет. Мать заявила, что допрашивать девочку не даст. И я ее понимаю.

– Я тоже, – согласился следователь. – Но почему, тогда мелкий деляга Владимир Александрович Лопухов, с ножом накинулся на пятерых здоровых парней? Четыре года назад его объявили в розыск по обвинению в мошенничестве. Но потом дело прикрыли, видимо, с доказухой было слабовато, да и клиент исчез. А через четыре года он появляется в нашем городе в форме ефрейтора Красной армии, образца сорок третьего года. Тут же покупает новую одежду, переодевается, берет билет до Москвы и идет резать первых попавшихся отдыхающих. Один против пятерых!

– Может, он какой-нибудь свихнувшийся реконструктор? Нож у него с собой был? Был, значит, заранее готовился!

– Так у терпил тоже ножи были!

– У них хозбыт и самооборона, а у этого – холодняк в чистом виде.

– На этом ноже, кроме крови пятерых потерпевших, нашли дээнка еще пяти как минимум человек. Он им где-то еще хорошо поработал.

– Ну, вот видишь! – обрадовался начальник. – Точно отморозок какой-то.

– И еще одно, форма, белье солдатское, сапоги, везде стоят штампы сорок четвертый – сорок пятый, все малость бэу, но на семидесятилетнее хранение ну никак не тянет! Нож разведчика выпуска сорок второго года. Полный комплект документов ефрейтора Красной армии, демобилизованного в июле сорок пятого. На первый взгляд, самые настоящие, не подделка. Наградные документы на медали…

– Ну, сейчас полиграфия и не такое может, – возразил начальник, – экспертизы-то не было.

– У него три шрама от огнестрельных и осколочных ранений, следы ожогов на руках. Из документов следует, что первое получено под Москвой, второе в Сталинграде, третье в Польше. Контузия в Германии.

– Так он еще и контуженый! – вскинулся начальник.

– Зачем такое подделывать?

– Стоп, стоп, стоп. Ты еще к этому часы его фуфловые добавь, борсетку и визитницу. Ты что, фантастики по ночам перечитал? Или телевизора насмотрелся? Сам в дурку захотел? Значит так, дело за смертью обвиняемого закроешь сегодня же. Да, да, сегодня, на меня тоже сверху давят. Завтра утром все бумаги должны лежать у меня на столе. Так всем лучше будет, а ему уже все равно, его не в нашем районном суде судить будут. Тебе же, между прочим, скоро следующее звание получать. Ты все понял?

– Понял, – нехотя согласился следователь. – Что с валютой делать?

Это был больной вопрос. Поначалу не до вещмешка было, а когда его начали осматривать, то слишком много свидетелей вокруг было, понятые опять же. Пришлось все официально оприходовать.

– Потом решим. Завтра дело должно лежать у меня на столе, я подпишу и к прокурору. Вещдоки готовь на уничтожение, кроме валюты, разумеется. Все, до завтра.

Поздно вечером, уже оформив бумаги, следователь разбирался с вещественными доказательствами. Нож, форму, сапоги и прочий немудреный солдатский скарб – на уничтожение. Осталась тоненькая стопка документов и два больших кругляша, серый и желтый, на немудреных матерчатых ленточках, да красно-белый, в потускневшем золоте, гвардейский значок. Подумав, он сложил их в отдельный конверт. Решил, что когда приедут родители Лопухова для того, чтобы забрать тело, отдаст им. Какая-никакая, а все же память о сыне.

Content

Вадим Полищук
Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец (сборник)

Зенитчик

Гвардии зенитчик

Возвращенец