Игорь Гребенкин

Добровольческая армия в «Ледяном» походе

Научный редактор:

доктор исторических наук, профессор

Акульшин Петр Владимирович

(Рязанский государственный университет им. С.А. Есенина)

Рецензенты:

доктор исторических наук, доцент,

начальник центра документальных публикаций

Репников Александр Витальевич

(Российский государственный архив социально-политической истории)

доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник

Гагкуев Руслан Григорьевич

(Институт российской истории РАН)

© Гребенкин И.Н., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

От автора

Первая редакция этой книги увидела свет уже более пятнадцати лет назад, когда новая, постсоветская историография Великой российской революции и Гражданской войны только вступила в стадию формирования[1]. Интерес к этой проблематике в научной среде диктовался, с одной стороны, объективно существовавшими лакунами в исследованиях предшествующего периода, а с другой – впечатлениями 1990-х годов, когда социальные проблемы и региональные конфликты на постсоветском пространстве, казалось, вновь чреваты большой гражданской войной.

Общество и специалисты-историки только недавно получили неограниченный доступ к эмигрантской историографии и источникам, представлявшим такой непривычный взгляд «с той стороны». Это определяло спрос на любого рода «белогвардейскую» тематику, а спрос в свою очередь рождал предложение. Таким образом, отечественная историография стала интенсивно пополняться работами, посвященными антибольшевистскому сопротивлению во всех его проявлениях. Новая ситуация в научном сообществе выглядела зеркальным отражением своего предыдущего этапа: под воздействием общественно-политической конъюнктуры менялся «заказ» на предметность исследований и авторские симпатии. Эти перемены расширяли пространство исторического поиска, но качественные изменения в исследовательской практике наступали не сразу. Вместе с тем еще в начале 1990-х гг. звучали мнения о необходимости новых, неконфронтационных подходов к истории Гражданской войны. Однако повышенный общественный интерес и обусловленное ими эмоциональное отношение к проблеме не во всем способствовали быстрому их появлению.

В научной и научно-популярной литературе того времени преобладали трактовки и оценки, характерные для военно-исторического наследия эмиграции, некритично воспринятые современными отечественными авторами. Как-то само собой предполагалось, что пороки советской историографии будут изжиты, если диаметрально изменить отношение к предмету исследования и точку наблюдения. Попыткой преодолеть такое положение дел может считаться настоящая монография.

Героическая версия 1-го Кубанского похода Добровольческой армии десятилетиями культивировалась в эмигрантской литературе и занимала одно из самых почетных мест в эпосе Белой борьбы. По понятным причинам сюжет этот традиционно считался «белым», хотя к его известности приложили руку и советские писатели Алексей Толстой и Артем Веселый. Учитывая ту заметную роль, которую 1-й Кубанский поход сыграл в становлении Добровольческой армии и его влияние на формирование самосознания белого добровольчества, а в дальнейшем и значительной части эмиграции, заманчивым представлялось принять его в качестве предмета исследования, вернув из пантеона идеологизированных символов в контекст общественно-политической истории революционной эпохи.

События, разворачивавшиеся вокруг 1-го Кубанского похода, носили все черты регионального конфликта, дальнейшая эскалация которого привела к возникновению одного из фронтов полномасштабной Гражданской войны. В связи с этим проблема генезиса Добровольческой армии как самостоятельной военно-политической силы приобретает особое значение. Опыт 1-го Кубанского похода позволяет исследовать политическую природу Белого движения, характер и качество принятия решений его руководителями, особенности и результаты их взаимоотношений с местными властями и населением на начальном этапе гражданского конфликта. Новизна и вклад этой книги в научное освоение проблемы состоял в том, чтобы приблизиться к пониманию феномена революционной Гражданской войны с учетом ее социально-психологических и историко-антропологических аспектов. Иными словами, особого внимания в ходе исследования заслуживал человек, вовлеченный в водоворот гражданского противостояния – как видный деятель, так и рядовой участник событий. Военно-исторический очерк действий Добровольческой армии не являлся центральной задачей, однако разбор боевых операций был необходим для воссоздания целостной картины военного противоборства.

Следует признать, что в течение последних десятилетий многим ученым и литераторам удалось добиться серьезных успехов в работе над проблематикой Гражданской войны. В научный оборот введено множество новых документов, в свет вышел ряд серьезных исследований, отмеченных оригинальными методологическими решениями. Мы надеемся, что шагом на пути к выработке новых, непредвзятых подходов к теме гражданского конфликта в нашей стране стала эта книга.

Введение

Изучение военных и политических событий зимы 1917 – весны 1918 года на Юге России началось активными участниками Гражданской войны сразу после ее окончания и было представлено двумя направлениями: в Советском Союзе и в эмиграции. Основанные на широком круге источников, данные исследования не потеряли своего значения и в наши дни. В то же время в основе многих выводов лежали личные воспоминания авторов, что делало их взгляды и оценки весьма субъективными. Наиболее яркими именами этого периода развития историографии Гражданской войны можно считать В.А. Антонова-Овсеенко[2] в Советской России, А.И. Деникина[3] и П.Н. Милюкова[4] в эмиграции.

Среди обширной эмигрантской литературы о периоде формирования Добровольческой армии и 1-го Кубанского похода работы исследовательского характера являются скорее редкостью и исключением. В качестве их общих черт следует выделить описательность и заведомо предвзятый подход, которые в полной мере относятся к знаменитым воспоминаниям – исследованию А.И. Деникина. Интересные выводы о личности Л.Г. Корнилова и его влиянии на политический аспект Белого движения на этапе его формирования принадлежат П.Н. Милюкову. Авторы наиболее известных исследований, лишенных мемуарного компонента, Н.Н. Головин и А.А. Зайцов[5], рассматривают 1-й Кубанский поход главным образом с точки зрения его военных итогов, поэтому их выводы носят ограниченный характер. В то же время работу крупнейшего военного специалиста русского зарубежья генерала Н.Н. Головина отличает ряд неординарных оценок, не свободных, впрочем, от личных пристрастий автора.

Если обстоятельства возникновения очага военной контрреволюции на Юге России неоднократно привлекали внимание отечественных историков, то собственно 1-й Кубанский поход при этом находил, как правило, лишь попутное освещение.

Среди советских исследований по истории Гражданской войны, появившихся в 1920-е годы, следует выделить работы, принадлежавшие видному военному специалисту Н.Е. Какурину[6], офицеру Генерального штаба императорской армии, вступившему в 1920 году в ряды Красной армии. Его книги «Как сражалась революция» и написанная в соавторстве с И.И. Вацетисом «Гражданская война» по сей день являются единственными, где действия Добровольческой армии в «Ледяном» походе рассматривались как самостоятельный эпизод. Не ограничиваясь анализом военного аспекта событий, Н.Е. Какурин сделал интересные выводы по социальным и политическим вопросам. Он впервые отметил, насколько несопоставимыми выглядели итоги похода в контексте развития гражданского конфликта на Северном Кавказе весной 1918 года, с одной стороны, и с позиции истории Гражданской войны в целом – с другой.

Начиная с 1930-х годов действия антибольшевистских сил и формирований практически выходят из сферы внимания советских историков. По этой причине вплоть до конца 1980-х годов в крупных работах по истории Гражданской войны 1-й Кубанский поход Добровольческой армии в лучшем случае заслуживал лишь упоминания[7].

Вопрос о предпосылках формирования Добровольческой армии в советской историографии изучался преимущественно в контексте политической борьбы кануна Октябрьского вооруженного восстания, и прежде всего событий августа 1917 года, именуемых «корниловским мятежом». Традиционная для отечественной историографии того периода трактовка его как попытки контрреволюционного военного переворота детально разрабатывалась в трудах многих авторов (Н.Я. Иванов, Г.З. Иоффе, М.И. Капустин, Е.И. Мартынов[8]). Данный, несколько однозначный, подход не помешал авторам ввести в оборот значительное количество источников и сделать интересные выводы. Примером могут служить работы Г.З. Иоффе, в которых была предпринята попытка учесть роль субъективно-личностного фактора в происходящих событиях, что было новым подходом при анализе событий 1917 года. С этой же точки зрения представляют интерес выводы и оценки, принадлежащие Е.И. Мартынову, знавшему Л.Г. Корнилова по совместной службе в Отдельном корпусе пограничной стражи и пребыванию в австрийском плену.

Эмигрантская трактовка корниловского выступления, суть которой сводится к тому, что все свои действия Л.Г. Корнилов предпринимал только по согласованию с А.Ф. Керенским, подробно представлена Г.М. Катковым[9].

Отдельным блоком следует рассматривать изучение вопросов, связанных с развитием в 1917 году революционных событий в стране и армии, деятельностью ряда военных и государственных руководителей, обусловивших возникновение на Юге России центра антибольшевистской борьбы. Темой многих научных публикаций стала добровольческая кампания в Российской армии лета – осени 1917 года. Разными путями, несмотря на различия во взглядах и позициях, их авторы (А. Кибовский, А. Маслаков, Д.В. Ознобишин, Н.Г. Росс, А.С. Сенин, О.Н. Чаадаева[10]) приходят к выводу о том, что добровольческие формирования и деятельность военно-патриотических союзов и объединений стали одной из организационных предпосылок к возникновению вооруженных сил контрреволюции уже в конце 1917 года.

На рубеже 1950–1960-х годов в советской историографии утвердилась точка зрения, что Гражданская война началась с мая 1918 года. Военные действия предшествующих месяцев рассматривались как неминуемая составляющая «триумфального шествия советской власти». Военно-политические движения, противодействовавшие ему, трактовались как маргинальные явления, находящиеся на периферии происходивших в стране процессов. В появившихся в эти годы работах, посвященных борьбе революционного центра против калединского Дона, затрагивались вопросы формирования Добровольческой армии[11]. Сам же 1-й Кубанский поход оставался, как правило, за пределами внимания историков и не являлся объектом исследования. Этим событиям в отечественной историографии советского периода непосредственно были посвящены только две статьи, принадлежащие И. Разгону и Н.А. Ефимову[12]. Несмотря на то, что их разделяют почти четыре десятилетия, обе работы основаны на однотипных подходах, которые сказались на глубине анализа и объективности выводов. В то же время несомненной заслугой Н.А. Ефимова является привлечение большого количества отечественных и эмигрантских источников, ранее не использовавшихся советскими историками.

Принципиальное значение для изучения рассматриваемой проблемы имеют исследования В.Д. Поликарпова. Он первым из отечественных историков обратился к исследованию вооруженной борьбы того периода, которую обозначил термином «предыстория Гражданской войны», и такого социально-политического феномена, как «военная контрреволюция»[13]. Ему удалось, таким образом, увидеть очевидную преемственность Белого движения антидемократической оппозиции офицерства и генералитета в 1917 году.

Свидетельством плодотворности этого подхода стало обращение к проблеме участия офицерского корпуса им-ператорской армии в Гражданской войне известного военного историка А.Г. Кавтарадзе. Исследуя роль «старых» военных специалистов в создании Красной армии, он впервые в отечественной историографии дал анализ сословного и имущественного положения офицеров – участников 1-го Кубанского похода[14].

Перемены начала 1990-х годов обусловили заметные изменения в направленности исследований российских ученых, в результате чего на первый план в изучении истории Гражданской войны вышла проблематика антибольшевистских движений. Авторы работ по историографии Гражданской войны обоснованно указывали, что многочисленные публикации, так или иначе касающиеся этой темы, обращены преимущественно к ряду частных аспектов истории Белого движения[15].

На протяжении 1990-х годов в научный оборот был введен значительный объем источников и фактического материала. Со временем появились ценные справочные издания, обобщающие данные об организационной структуре Белого движения и биографические сведения высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России[16].

Вопросы, связанные с возникновением и становлением Добровольческой армии, нашли отражение в работах, посвященных Белому движению как военно-политическому явлению революционной эпохи[17]. Особого упоминания заслуживает монография В.П. Федюка, в которой автор обращает внимание на значение 1-го Кубанского похода в формировании самосознания белого добровольчества. Контрастным явлением на общем фоне выглядит работа С.В. Карпенко, где события первых дней Белого движения и участие в них Корнилова получили оригинальную авторскую трактовку, свободную от привычных стереотипов и ограниченности.

Среди исследований последнего периода заметное место принадлежит историческим биографиям военных и политических деятелей той эпохи. Тема зарождения Добровольческой армии и 1-го Кубанского похода нашла отражение в жизнеописаниях вождей и видных военачальников белых армий[18]. Особый интерес в этом ряду представляет серия тематических сборников «Белые воины», в течение двадцати лет выходивших под редакцией Р.Г. Гагкуева, где биографические очерки об участниках Белого движения сопровождаются документальными материалами, многие из которых были опубликованы впервые[19].

В современной исследовательской литературе значительное внимание уделялось анализу роли офицерского корпуса в становлении Белого движения и судьбе офицерства в годы революции и Гражданской войны[20]. Большой фактический материал представлен в трудах С.В. Волкова, признанного специалиста в области истории российского офицерского корпуса. Вопросы социального состава Добровольческой армии в начальный период ее существования затрагивались В.Ж. Цветковым в книге, посвященной проблеме комплектования белых армий Юга России[21]. Оба исследователя считают себя наследниками традиций Белого движения, трактуя участие офицерства в Гражданской войне как пример патриотического служения. Иной концепции придерживается Р.М. Абинякин, исследующий социально-психологический облик и мировоззрение добровольческого офицерства. Он доказывает, что в условиях Гражданской войны произошло быстрое вырождение этой группы в специфическое маргинальное сообщество[22].

Три десятилетия развития постсоветской историографии о Гражданской войне во многом изменили исследовательскую ситуацию. Если в 1990–2000-х годах работы по истории Белого движения нередко носили отпечаток апологетики, сегодня наблюдается более широкий взгляд ученых на трудную проблематику, связанную с возникновением и развитием гражданского конфликта. Примером могут служить публикации И.С. Ратьковского, затрагивающие особенно спорные и болезненные моменты начального периода Гражданской войны[23].

Настоящая монография охватывает период от основания «Алексеевской организации» в октябре – ноябре 1917 года до завершения Добровольческой армией 1-го Кубанского похода в апреле – мае 1918 года. При этом следует отметить, что всестороннее исследование проблемы потребовало обращения как к более ранним событиям (развитие ситуации в русской армии в 1917 году, кампания по формированию добровольческих частей, корниловское выступление), так и к много более поздним (влияние 1-го Кубанского похода на самосознание белого добровольчества, сохранение его традиций в Белом движении и русской эмиграции).

Среди источников, использовавшихся в работе над монографией, особое место занимают многочисленные, ранее не публиковавшиеся документы, хранящиеся в фондах центральных архивов. Ситуация в 1917 году в русской армии, а также развернувшаяся кампания по формированию различного рода добровольческих частей находят отражение в материалах Российского государственного военно-исторического архива. Фонды нескольких добровольческих частей позволяют получить данные о ходе их формирования, личном составе, его настроениях, участии в октябрьских событиях 1917 года, а также дают возможность уточнить ряд обстоятельств присоединения некоторых подобных частей к Добровольческой армии.

Фонды Российского государственного военного архива хранят достаточное количество неизвестных документов штаба Добровольческой армии и некоторых ее частей периода 1-го Кубанского похода. Приказы по армии, приказания частям, донесения командиров, сводки отделов штаба, фрагменты дневника военных действий Корниловского полка, а также сведения о действиях советских войск против Добровольческой армии в период 1-го Кубанского похода, содержащиеся в ряде телеграмм, поступивших от революционного командования на Кубани в Народный комиссариат по военным делам, помогают восстановить событийный ряд похода и уточнить многие детали, не нашедшие отражения в мемуарных источниках.

Не меньшее значение для нашего исследования имели находящиеся в фондах Государственного архива Российской Федерации документы личного происхождения. Многие подробности 1-го Кубанского похода нашли отражение в переписке, которую А.И. Деникин вел с бывшими чинами штаба армии во время своей работы над «Очерками русской смуты». Своеобразный взгляд на сложности взаимоотношений в среде командования Добровольческой армии в начальный период ее существования содержится в некоторых письмах А.С. Лукомского. Большую ценность представляют многочисленные неопубликованные воспоминания участников 1-го Кубанского похода: Н.Н. Богданова, С.Н. Гернберга, Б. Ильвова, И.Ф. Патронова, С.Н. Ряснянского. Ряд фондов содержит богатые коллекции публикаций белогвардейской и эмигрантской прессы о 1-м Кубанском походе.

Среди использованных в работе опубликованных документов следует выделить не только некоторые акты центральной советской власти и военного командования, относящиеся к организации вооруженной борьбы с контрреволюцией[24], но и разнообразные документы, отражавшие развитие гражданского конфликта на Дону и Кубани: заявления и декларации местных контрреволюционных правительств и советских органов, директивы и сводки военного командования, материалы местной печати[25]. Публикации документов интересующего нас периода в эмигрантских изданиях являются относительной редкостью, в их числе особого внимания заслуживают денежные документы генерала М.В. Алексеева и его письмо генерал-квартирмейстеру штаба Верховного главнокомандующего генералу М.К. Дитерихсу[26].

Своей широкой известностью события, связанные с зарождением Добровольческой армии и 1-м Кубанским походом, обязаны многочисленным мемуарам, выходившим в эмиграции в течение длительного периода. В первую очередь следует отметить воспоминания вождей и видных начальников Добровольческой армии А.П. Богаевского, А.И. Деникина, А.С. Лукомского, А.П. Филимонова[27], которых можно считать основателями определенной традиции, господствовавшей в эмигрантской литературе о Гражданской войне. Вторую значительную группу мемуарных материалов составляют работы рядовых офицеров-добровольцев, участников 1-го Кубанского похода: Р.Б. Гуля, В.А. Ларионова, С.М. Пауля, С.Я. Эфрона[28]. Их свидетельства отличаются множеством весьма ценных деталей и подробностей, они не перегружены пафосом и идеологическими конструкциями, свойственными генеральским мемуарам, хотя в целом также следуют упомянутой традиции. Отдельную своеобразную группу представляют солидные издания 1960–1970-х годов, посвященные истории наиболее известных частей Добровольческой армии и построенные на воспоминаниях их бывших чинов (В.Е. Павлов, М.Н. Левитов)[29]. Несмотря на стереотипную для эмигрантских воспоминаний предвзятость и односторонность описаний и оценок, эти работы содержат богатый фактический материал. К четвертой группе относятся многочисленные публикации 1960–1970-х годов в военно-исторических журналах русского зарубежья («Часовой», «Военная быль», «Вестник первопоходника», «Первопоходник» и т. п.). Имевшие, как правило, вид небольших статей или заметок ветеранов-первопоходников, эти воспоминания могут считаться последней волной белых мемуаров в эмигрантской печати и, хотя многие из них носили «дежурный» характер, ценность их для восстановления детальной картины событий также велика.

Мемуары представителей противоположного лагеря, касающиеся исследуемого периода, могут считаться редкостью[30]. Особое значение для нашего исследования имели воспоминания В.А. Антонова-Овсеенко[31], в которых весьма обстоятельное отражение нашел первый период борьбы революционной власти против Центральной рады и калединского Дона.

Своеобразным источником в работе по избранной проблеме стала центральная и местная пресса тех дней. Анализ ее публикаций позволил оценить степень информированности российской общественности и властей о событиях зимы – весны 1918 года на Северном Кавказе и том месте, которое Добровольческая армия занимала на фоне проблем, стоявших перед центральной советской властью.

Синтез итогов научного изучения проблемы, использование разнообразных источников, порой их новое, взыскательное прочтение стали основой для решения исследовательских задач и оригинальной интерпретации проблемы.

I. От царской армии к армиям Гражданской войны

Глава 1. Генезис добровольчества

Размышляя над тем, насколько быстро в 1917 году в России противостояние общественных сил и группировок перешло из плоскости политической в плоскость военную и что привело к образованию в короткий срок сразу нескольких внутренних фронтов, почему борьба практически с первых дней приобрела самые ожесточенные формы, нельзя не признать, что одной из важнейших причин и одновременно условием возникновения гражданского конфликта явилось участие страны в мировой войне. Ведение этой войны, ход которой к тому же трудно считать для России успешным, превратилось в непосильную ношу для монархической государственности, она же стала самым тяжким наследием, доставшимся Временному правительству.

Среди множества проблем, связанных с войной, одной из сложнейших для новой власти оказалось само по себе наличие громадной армии военного времени. Даже уточнение ее численности явилось в дальнейшем непростой задачей. По подсчетам одного из крупнейших военных специалистов русской эмиграции генерала Н.Н. Головина, с начала войны по декабрь 1916 года включительно в ряды армии было призвано 14,7 млн человек (а до 1 ноября 1917 года – еще 800 тыс. человек)[32] при численности кадровой армии до объявления мобилизации в 1914 году – 1423 тыс. человек[33].

Огромные изменения претерпел в годы войны и офицерский корпус. Согласно подсчетам отечественных историков, на начало войны русская армия насчитывала свыше 40 тыс. офицеров, еще около 40 тыс. было призвано по мобилизации. После начала войны военные училища перешли на сокращенный курс обучения (3–4 месяца, специальные – полгода), и их выпускники как офицеры военного времени с декабря 1914 года производились не в подпоручики, а в прапорщики. Кроме того, было открыто более 40 школ прапорщиков с таким же сроком обучения. Наконец, свыше 30 тыс. человек были произведены непосредственно из вольноопределяющихся (лиц с правами на производство по гражданскому образованию) и унтер-офицеров и солдат за боевые отличия. В общей сложности за войну было произведено в офицеры около 220 тыс. человек, то есть за три с лишним года больше, чем за всю историю русской армии до мировой войны. Накануне Февральской революции численность офицерского корпуса составляла 276 тыс. человек, что включало 13 тыс. находившихся в плену и 21–27 тыс. не вернувшихся в строй по тяжести ранений. В действующей армии по состоянию на 1 января 1917 года насчитывалось 146 тыс. офицеров и 48 тыс. чиновников, то есть не менее 70 процентов всех состоявших в строю, причем число кадровых офицеров в этой массе было ничтожно малым, так как с начала войны офицерский корпус сменился на ⅞ своего состава (в пехотных частях от 300 до 500 процентов, в кавалерии и артиллерии – от 15 до 40 процентов)[34].

С учетом понесенных потерь на начало 1917 года под ружьем находилось 9,45 млн человек, в том числе в действующей армии 6,9 млн[35]. Следует сказать, что осуществление контроля над армией так и осталось для Временного правительства задачей в полной мере не разрешенной.

Кризис, охвативший армию с началом революции, имел глубокие объективные предпосылки, вызванные логикой общественно-политического развития страны в предшествующие десятилетия. Первая мировая война застала Россию на сложном и противоречивом этапе, когда процессы модернизации, запущенные Великими реформами второй половины XIX века, продолжались, но были еще далеки от завершения. Свойственные российскому обществу начала XX века сословное деление и социальное неравенство своеобразно отражались на жизни и взаимоотношениях внутри такого особого социального организма, каким являлись вооруженные силы империи. Преимущественно крестьянское население страны обусловило преобладание крестьян либо связанных с ними групп среди рядового состава армии и флота, который более чем на 90 % комплектовался за счет крестьян (до 60 %), рабочих и ремесленников (более 30 %). Офицерский корпус всегда включал не менее 50 % представителей привилегированных сословий[36]. Столь разительные различия, естественно, разобщали офицерский корпус с солдатской массой, противопоставляя их в плане психологическом, культурном, ценностном.

Февральская революция послужила тем рубежом, за которым распад российской армии принял необратимый характер. В разгар революционных событий вооруженные силы оказались непосредственно вовлечены в бурные социально-политические процессы. Собственно успех февральско-мартовского переворота оказался возможен благодаря активной роли важнейших военных институтов (Ставка Верховного главнокомандующего) и крупных воинских контингентов (гарнизона Петрограда). Развернувшееся вслед за этим в России в самых острых и непримиримых формах противоборство политических сил, среди центральных вопросов которого стоял вопрос продолжения войны, уже не могло обойти стороной армию.

В период с марта по октябрь 1917 года именно армия стала ареной жестоких, нередко кровавых столкновений. Известие об отречении Николая II и последовавшее за ним обнародование Приказа № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов как на фронте, так и в тылу вызвало самую бурную реакцию со стороны солдатской массы, выразившуюся в первую очередь в многочисленных фактах насилия над офицерами. Сводки сведений о настроении в действующей армии, составлявшиеся в Особом делопроизводстве Управления генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего, пестрят сообщениями о подобных эксцессах. В телеграмме главнокомандующего войсками Северного фронта начальнику штаба Верховного главнокомандующего от 6 марта говорится: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко Георгиевских кавалеров, в без-выходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т. ч. едущих на фронт»[37].

Было бы неверным преувеличивать роль и влияние радикальных политических партий на солдат, особенно в первые месяцы революции. Для малограмотной (по существу неграмотной) солдатской массы фронта и тыла офицер стал «приверженцем старого режима» (то есть контрреволюционером), основным заинтересованным в продолжении войны лицом. В свете этой нехитрой логики, господствовавшей в солдатской стихии, неподчинение командирам и нарушение воинской дисциплины становилось проявлением революционной доблести.

В течение всей весны и лета продолжались самочинные расправы над командным составом, причем их жертвой мог стать как командир части, так и любой случайно попавший под руку офицер. В действующей армии и в запасных частях подобные факты исчислялись сотнями.

За развалом дисциплины не могло не последовать катастрофического падения боеспособности частей и соединений. Фронтовые донесения рисуют нам крайне неприглядную картину. «Дивизии 11-й и частью 7-й армии бежали под давлением в 5 раз слабейшего противника, отказываясь прикрывать свою артиллерию, сдаваясь в плен ротами и полками, оказывая полное неповиновение офицерам. Зарегистрированы случаи самосудов над офицерами и самоубийств офицеров, дошедших до полного отчаяния. Немногие пехотные и все кавалерийские части самоотверженно пытались спасти положение, не ожидая никакой помощи от обезумевших бегущих полков. Сообщены возмутительные факты, когда дивизия отступала перед двумя ротами, когда несколько шрапнелей заставляли полк очищать боевой участок. Были случаи, когда горсть оставшихся верными долгу защищала позицию, в то время как в ближайших резервных частях шли беспрерывные митинги, решая вопрос о поддержке, а затем эти части уходили в тыл»[38]. Безусловно, что разложение коснулось различных частей далеко не в одинаковой мере. Считалось, что войска Северного и Западного фронтов, находившихся ближе к столице и промышленным центрам страны, подверглись разложению гораздо сильнее, нежели войска Юго-Западного и Румынского фронтов; пехотные части на фронте и запасные в тылу были куда менее благополучны в сравнении с фронтовыми кавалерийскими и артиллерийскими частями. Но даже в конце 1917 года на фронте еще оставались боеспособные части, причиной чему могли быть офицеры, пользующиеся подлинным солдатским уважением, либо комитеты, которые при поддержке наиболее здоровой части солдат сумели сохранить в своих частях относительный порядок.

Подобное положение на фронте и в армии в целом самым неблагоприятным образом влияло на настроения офицерского корпуса. Офицерство, которое на третьем году войны было совершенно неоднородно как в социальном, так и в политическом отношении, в основном приветствовало Февральскую революцию или же оставалось к ней нейтральным. Однако происходящие события могли лишь оттолкнуть большинство офицеров и привести в лагерь ее противников, чему немало способствовала противоречивая позиция, а скорее всего, отсутствие четкой позиции Временного правительства, которое, с одной стороны, стремилось использовать офицеров для агитации в пользу верности союзникам, а с другой – указывало на военные круги как главного виновника затягивания войны. Чувства фронтового офицерства наиболее точно отражает дневниковая запись подпоручика А.И. Лютера: «Сидишь, как пень, и думаешь о грубости и варварстве. Не будь его, ей-богу, я бы был большевиком… Будь все сделано по-людски, я бы отдал им землю и дворянство, и образование, и чины, и ордена… Так нет же: бей его, помещика, дворянина, бей интеллигента, буржуя, пей его последние соки. И конечно, я оскорблен, унижен, истерзан, измучен»[39]. К этому можно добавить, что подавляющее большинство офицеров в 1917 году не были «буржуями», не имели ни земли, ни дворянства, отчего, надо полагать, их растерянность и обида становились только больше.

В сложившейся ситуации наиболее энергичная часть генералитета, офицерства и военной общественности страны реагировала на происходящее в духе революционной обстановки, пробудившей активность самых различных социальных кругов. В короткий срок по всей стране возникает целый ряд общественных организаций, имевших целью поддержание в армии и обществе воинского духа и традиций: Военная лига, Военный союз «Личного примера», Союз георгиевских кавалеров, Союз увечных воинов, «Единение, честь родины и порядок», «Армия чести», «Союз воинского долга», «Добровольцы народной обороны» и многие другие.

В мае в Ставке был образован Главный комитет Всероссийского союза офицеров армии и флота, провозгласивший своей целью защиту профессиональных интересов офицерства. В уставе организации среди главных задач ее деятельности определялась борьба с пропагандой и противодействие выступлениям «отдельных лиц и групп, имеющих целью расстроить основу армии и флота»[40]. Союзу, председателем которого являлся столь авторитетный военный руководитель, как генерал от инфантерии М.В. Алексеев, удалось добиться преимущественного влияния в офицерской среде и военных учебных заведениях. Не ограничиваясь борьбой с большевистским влиянием в войсках, Союз офицеров предпринимал масштабные мероприятия по координации своей деятельности с другими военными организациями и армейским командованием. При этом Главный комитет Союза в своей работе использовал все возможности, которые открывало ему присутствие при Ставке, обращаясь при необходимости непосредственно к командующим соединениями и начальникам штабов.

Однако многие организации и кружки, возникавшие тогда в военной среде, носили конспиративный характер и создавались явно с целью их использования при установлении военной диктатуры. Одна из первых подобных организаций была основана на Юго-Западном фронте генералом А.М. Крымовым. Другой пример такой работы относится к весне 1917 года, когда в Петрограде генерал-майором бароном П.Н. Врангелем и графом А.П. Паленом была создана тайная военная организация со своим штабом, разведкой, хорошо поставленной связью, опиравшаяся на молодых офицеров армейских и гвардейских частей столичного гарнизона. Врангелю и Палену удалось распространить свое влияние на целый ряд воинских частей и военных училищ и организовать несколько офицерских дружин[41]. Наиболее интересным является то обстоятельство, что деятельность Врангеля по созданию организации приходится на апрель, когда такие перспективы, как быстрый рост влияния большевиков и захват ими политической инициативы, в том числе в борьбе за армию, еще далеко не определились. Врангель дает понять, что не собирался возглавлять организацию сам, а готовил ее для известного военного лидера (по всей вероятности, Л.Г. Корнилова, командовавшего в тот период войсками Петроградского военного округа). Создается также впечатление, что, уезжая в июне на фронт, Врангель не знает, кому передать организацию, во всяком случае более о ней он не упоминает.

В поисках способов оздоровления армии командование и сторонники дисциплины и порядка обратились к идее добровольческих формирований. В годы войны фронтовая действительность нередко диктовала необходимость создания различного рода «нестандартных» подразделений: охотничьих команд, партизанских отрядов и т. п. (интересно заметить, что известные белые военачальники Б.В. Анненков, В.М. Чернецов и А.Г. Шкуро приобрели известность как партизанские командиры еще на германском фронте). Поэтому характерной для весны – лета 1917 года мерой по поддержанию боеспособности войск на фронте стало возникновение особых частей смерти, ударных и штурмовых частей из добровольцев фронта и тыла.

В мае приказом командующего 8-й армией Юго-Западного фронта генерал-лейтенанта Л.Г. Корнилова капитану М.О. Неженцеву было разрешено сформировать 1-й ударный отряд штаба 8-й армии из добровольцев-фронтовиков – государственно и патриотически настроенных офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Так началась история одной из известнейших в дальнейшем частей белой Добровольческой армии. Отряд, переименованный вскоре в Корниловский ударный (с 1 августа Корниловский ударный полк трехбатальонного состава), показал себя одинаково стойкой и надежной воинской частью и в боях июньского наступления, и в акциях по «приведению в чувство» некоторых фронтовых частей. В результате августовского корниловского выступления полк оказался под угрозой расформирования. Командованию удалось сохранить его, включив в состав Чехословацкого корпуса и переименовав в Славянский ударный полк. К октябрю на всех фронтах было сформировано до 40 ударных батальонов из добровольцев-фронтовиков. Многие из них приняли участие в боях и могли считаться серьезной опорой командования. Однако своей основной функции – оздоровления армии личным примером – они так и не выполнили. Осенью неоднократно имели место случаи, когда командование использовало ударников для наведения порядка и в тыловых гарнизонах[42]. Результат можно считать закономерным: солдатская масса возненавидела их, примерно по тем же причинам, по которым ранее возненавидела казаков. Дело иногда доходило до кровавых эксцессов и столкновений[43]. С другой стороны, в период Октябрьского переворота ударники сами уже не отличались единством в желании защищать Временное правительство. Так, личный состав Дивизиона смерти Кавказской кавалерийской дивизии в подавляющем большинстве отказался выполнить приказ и выступить на подавление большевистского выступления в Минске. Впоследствии дивизион стал ареной бурных столкновений между сторонниками Совета и Комитета спасения революции[44].

Другой инициативой, возникшей опять же на Юго-Западном фронте в мае 1917 года, стал проект формирования ударных частей из добровольцев, навербованных в тылу, автором которого можно считать капитана М.А. Муравьева. 23 мая Верховный главнокомандующий А.А. Брусилов своим приказом утвердил «План формирования революционных батальонов из волонтеров тыла»[45] первоначально для Юго-Западного фронта. На состоявшемся 3 июня в Петрограде совместном заседании столичных организаций Военного союза «Личного примера», Союза георгиевских кавалеров и Совета Союза казачьих войск был образован Всероссийский центральный комитет по организации Добровольческой революционной армии (ВЦК ОДРА) под председательством капитана Муравьева[46]. 13 июня Верховный главнокомандующий утвердил новый «План формирования революционных батальонов из волонтеров тыла», который определял источники комплектования и порядок вербовки волонтеров, а также устанавливал структуру органов, ведающих формированием. Согласно «Плану…» предполагалось создание комитетов по формированию ударных революционных батальонов при штабах всех фронтов и армий. При Ставке утверждался Центральный исполнительный комитет по формированию революционных батальонов[47], который возглавил подполковник Генерального штаба В.К. Манакин. Однако функции двух центральных органов не были должным образом разграничены, и это не добавляло четкости в их взаимодействие.

Вербовка волонтеров проводилась из «революционной молодежи среди учащихся, рабочих, интеллигенции и вообще всех граждан России, необязанных военной службой или еще не призванных в ряды армии, возрастом не моложе 17 лет, за исключением лишенных прав по суду»[48], а также из запасных полков Петрограда, Москвы и прочих тыловых частей, из юнкеров военных училищ и школ прапорщиков. Офицерский состав пополнялся за счет добровольцев, находившихся в тылу и резерве.

Всего с июня по ноябрь велось формирование около 40 ударных революционных батальонов, на фронт же попали и реально участвовали в боях менее одной трети. Наиболее организованными показали себя отряды, сформированные из юнкеров. На Румынском фронте активно участвовала в боях, неся потери, ударная команда юнкеров Одесского военного училища и 1-й и 2-й Одесских школ прапорщиков[49]. В то же время командование, полагая эти части вполне надежными, применяло их и для выполнения заградительных функций. Так, юнкерский ударный батальон под командованием капитана К.С. Попова восстановил порядок на Проскуровском железнодорожном узле после немецкого прорыва под Тернополем, остановив бегущие войска на шоссе Гусятин – Проскуров[50].

В целом обстановка, царившая летом 1917 года на фронте и в тылу, не могла не наложить своего отпечатка на добровольческую кампанию, которая приобрела серьезные масштабы (к началу августа было навербовано около 40 тыс. волонтеров). Сама идея формирования добровольческих частей как опоры командования и образца для войск армии, как отрицания развала дисциплины и воинского порядка, дискредитировалась неразберихой и импровизацией в работе руководящих органов. Недостатки эти сказывались в первую очередь в отсутствии серьезного отбора добровольцев. В резолюции армейского комитета тыла Северного фронта от 23 июля 1917 года указывалось, что в ударные батальоны направлялись солдаты расформированных частей, дезертиры, солдаты маршевых рот и частей, предназначенных к отправке на позиции, а также подростки, бежавшие из дома[51]. Не оправдались и надежды на то, что волонтеры, будучи на фронте, сохранят политическую благонадежность. Например, в октябре 1-й батальон «Свобода, Равенство и Братство» Юго-Западного фронта имел в своем составе 42 большевика – одну из самых мощных ячеек РСДРП(б) в 6-м армейском корпусе[52].

Весьма бурную деятельность по созданию добровольческих формирований развивала такая общественная организация, как Военная лига. Благодаря тесным контактам с Главным комитетом Союза офицеров, ей удалось получить разрешение формировать свои отряды во фронтовой полосе. На заседании Главного совета лиги 29 июня было решено начать формирование на Северном фронте, как наиболее близком к столице. Тем же постановлением образовывался новый орган – Комитет по организации добровольческих рот, который возглавил член Совета капитан Л.Л. Малеванов и в который вошли представители от организаций «Единение, честь родины и порядок», «Армия чести», «Союз воинского долга», «Добровольцы народной обороны», «Организации кн. Мещерского» и ряда других. Добровольческие роты планировалось формировать и на Юго-Западном и Румынском фронтах, но уже в порядке второй очереди[53]. Нам не удалось обнаружить данных о добровольческих подразделениях, сформированных Лигой, однако существуют свидетельства о том, что некоторые части настойчиво просили присвоить им наименование ударных частей или «частей смерти», непосредственно обращаясь в Военную лигу[54].

Реализацией самостоятельного добровольческого про-екта занимался Союз георгиевских кавалеров. Суть его состояла в формировании войсковых соединений, напоминавших ударные батальоны, но с существенной особенностью – вступить в них могли только георгиевские кавалеры, имеющие любую георгиевскую награду. Первая Георгиевская часть возникла задолго до февральских событий. 8 июля 1916 года сформированный несколькими месяцами раньше батальон для охраны Ставки Верховного главнокомандующего был переименован в Георгиевский батальон для охраны Ставки. Отныне комплектование его должно было вестись за счет нижних чинов и офицеров – георгиевских кавалеров[55].

В июне 1917 года Союз георгиевских кавалеров приступил по собственной инициативе к формированию Георгиевских подразделений, образовав так называемые исполнительные комитеты в Анкермане, Гомеле, Екатеринославе, Костроме, Киеве, Петрограде, Николаеве, Симферополе, Ржеве, Рязани и других городах[56]. По некоторым данным, георгиевцы достаточно хорошо проявили себя в боях летом 1917 года, однако и здесь в полной мере проявились быстрое разложение солдат и политическая апатия основной массы офицеров.

К августу Союз решил расширить рамки формирования своих подразделений. В резолюции конференции делегатов отделов Союза от 1 августа 1917 года говорилось о необходимости «ходатайствовать о выделении Георгиевских кавалеров в отдельные команды в крупных центральных [городах] глубокого тыла и по мере надобности пополнять ими запасные бригады Георгиевских кавалеров в четырех военных округах, находящихся на театре военных действий»[57]. 12 августа Верховный главнокомандующий Л.Г. Корнилов подписал приказ № 800 о формировании четырех Георгиевских запасных полков в Пскове, Минске, Киеве и Одессе, то есть по одному на каждый фронт. Полки эти сводились в Георгиевскую запасную бригаду, командир которой непосредственно подчинялся Верховному главнокомандующему, и должны были использоваться только в самых крайних случаях. При вступлении в подобные части все георгиевские кавалеры были обязаны дать специальную подписку, обязуясь служить «не за страх, а за совесть», беспрекословно выполнять приказы начальников и, главное, «везде и всегда поддерживать Временное правительство впредь до установления Учредительным собранием нового образа правления»[58].

Планы создания Георгиевской бригады реализовать так и не удалось. В реальности существовал лишь 1-й полк в Киеве, формированием которого энергично занимался 29-летний георгиевский кавалер полковник И.К. Кириенко, однако до октября 1917 года оно так и не было завершено.

В конце мая 1917 года при деятельном участии Союза увечных воинов в Петрограде создавались отряды добровольцев из увечных воинов. К началу июля было сформировано два таких отряда численностью около 250 человек каждый. Оба отряда Временное правительство использовало во время июльских событий в столице, а позже они приняли участие в боях на Западном и Северном фронтах[59]. В соответствии с предписанием генерал-квартирмейстера штаба Петроградского военного округа от 16 июля 1917 года в Царском Селе было начато формирование Стрелкового увечных воинов полка трехбатальонного состава, командование которым было возложено на капитана Купова[60]. Формирование этой части также не было завершено.

Весьма заметным событием в добровольческой кампании лета 1917 года стала попытка формирования женских батальонов смерти. Среди первых с подобной инициативой выступила младший унтер-офицер 28-го Полоцкого полка крестьянка Томской губернии М.Л. Бочкарева, вступившая в армию с личного разрешения Николая II в 1914 году, получившая на фронте ранения и контузии, награжденная Георгиевским крестом и тремя медалями. В конце мая Бочкарева получила от военного министра А.Ф. Керенского полномочия на формирование в Петрограде первого женского батальона смерти при единственном условии, что она сама берет на себя ответственность за «поведение и репутацию девушек»[61].

Инициатива Бочкаревой была подхвачена рядом женских патриотических организаций, и в первую очередь Женским военным союзом и Всероссийским женским союзом помощи Родине «Женщины за Отечество». Благодаря их усилиям формирование женских воинских отрядов велось в различных городах России: Москве, Киеве, Екатеринбурге, Саратове, Одессе, Вятке, Мариуполе, Ташкенте, Баку[62]. Однако деятельность этих организаций велась практически без участия военных властей. Лишь 29 июня Военным советом было утверждено представление Главного управления Генерального штаба «О сформировании войсковых частей из женщин-добровольцев». В результате было принято решение о создании трех женских батальонов (1-го Петроградского, 2-го Московского, 3-го Кубанского) и одиннадцати команд связи[63]. Для замещения командных должностей в женских частях в Александровском военном училище в Москве проходили ускоренную подготовку женщины-юнкера[64]. К этому моменту в Петрограде в основном закончил свою подготовку батальон Бочкаревой, официально именовавшийся 1-й женской военной командой смерти Марии Бочкаревой. Имевшая в своем составе около двухсот женщин-добровольцев[65] эта часть 27 июня прибыла на Западный фронт и в первых числах июля приняла участие в боевых действиях в районе Крево.

Примечательно, что, несмотря на ажиотаж, раздуваемый по поводу женских формирований в тылу, военное командование отдавало себе отчет в крайне сомнительной их ценности, в особенности на фронте. Уже 7 августа Верховный главнокомандующий Л.Г. Корнилов, ознакомившись со справкой о женских частях, наложил на нее следующую резолюцию: «Дальнейшее формирование из женщин-доброволиц частей чисто боевого назначения прекратить; части уже существующие оставить пока на фронте… воспользоваться ими для охраны дорог»[66]. Настроения фронта в этот момент уже никак не благоприятствовали появлению там каких-либо добровольческих частей, и уж тем более женских. Ударницы Бочкаревой в полной мере испытали на себе враждебное отношение солдат-фронтовиков.

В сложной и запутанной обстановке 1917 года высшие военные и политические круги вели лихорадочный поиск и отбор лиц, способных занять место общенационального военного лидера. Быстрая смена Верховных главнокомандующих после февральского переворота показывает, насколько быстро менялись требования, предъявляемые либеральной властью к военным вождям. М.В. Алексеев, опытный и авторитетный военачальник, воспринимался демократическими кругами как консерватор, поставленный начальником штаба Верховного главнокомандующего по личному выбору Николая II. На смену ему приходит А.А. Брусилов – генерал с большой военной славой, отличавшийся вполне либеральными взглядами, принимавший самые энергичные меры по оздоровлению фронта и подготовке наступления. Однако июньское наступление заканчивается неудачей, и причиной тому – окончательно разложившиеся войска. За подписью А.Ф. Керенского и А.А. Брусилова появляются приказы, восстанавливающие на фронте смертную казнь и разрешающие применение оружия для поддержания дисциплины в войсках, но для проведения их в жизнь только что возглавивший правительство Керенский уже наметил другого исполнителя.

Вскоре после июльских событий Верховным главнокомандующим становится сорокасемилетний генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов. Образ генерала Корнилова, одного из основателей Белого движения и первого командующего Добровольческой армией, особенно важен для нас, так как он наилучшим образом отражает процесс формирования военной контрреволюции в его политическом и психологическом аспектах.

Авторы, обращающиеся к личности Корнилова, военного профессионала, успешно поднявшегося по служебной лестнице исключительно благодаря своим способностям и энергии, обходят обычно молчанием его полководческие таланты, подчеркивая в первую очередь такие качества, как воля, решительность и личная отвага. Известным всей России Корнилова сделал рискованный побег из австрийского плена в 1916 году. Эта известность и начавшаяся революция способствовали его стремительной карьере. В обществе, и в первую очередь в офицерской среде, сложился образ Корнилова как патриота, героя войны, военного руководителя, способного самыми крутыми мерами навести порядок в армии и стране в целях победоносного завершения войны.

Именно с назначением Верховным главнокоманду-ющим Л.Г. Корнилова все действия военного командования по поддержанию дисциплины и боеспособности войск приобретают направление борьбы с большевистским влиянием. Корнилов видит выход из положения в ликвидации Советов и большевиков и преобразовании Временного правительства в сильную национальную власть. С этой целью, опираясь на узкий круг ближайших сподвижников, в конце августа он предпринимает отчаянную попытку военного переворота, закончившуюся провалом. События, последовавшие за неудавшейся попыткой корниловского выступления, можно полагать отправными для подробного описания обстоятельств возникновения в скором времени в Области войска Донского Добровольческой армии.

Находившийся в Петрограде в конце августа генерал М.В. Алексеев оказал А.Ф. Керенскому серьезную помощь в ликвидации корниловского выступления. Именно он написал записку командиру продвигавшегося к Петрограду 3-го конного корпуса генерал-лейтенанту А.М. Крымову, в которой заверил его в том, что обстановка в столице спокойная, и просил, оставив войска, прибыть в Петроград. Крымов, который, конечно, неслучайно был выбран Корниловым для похода на Петроград и по характеристике А.И. Деникина «уже в августе не делал себе никаких иллюзий и не боялся нравственной ответственности»[67], принял предложение Алексеева. Трудно представить, кому еще в тех условиях, кроме, быть может, самого Корнилова, мог бы подчиниться Крымов, но Алексеев оказался именно тем человеком, к тому же в нужное время и в нужном месте. А.И. Деникин излагает версию, по которой «изъять Крымова из войск» помог хорошо знакомый Крымову полковник Самарин, и о записке Алексеева не упоминает[68]. Прибыв в Петроград 31 августа, Крымов имел встречу с Керенским, объяснения с которым имели весьма напряженный характер. В тот же день генерал Крымов покончил с собой[69].

Генерал М.В. Алексеев принял назначение начальника штаба при новом Верховном главнокомандующем А.Ф. Керенском и 1 сентября прибыл в Могилев, в Ставку, заручившись предварительным согласием Корнилова передать Верховное главнокомандование. Корнилов отказался от сопротивления Временному правительству, желая сохранить Ставку как рабочий орган в условиях продолжавшихся военных действий. Очевидно, Корнилов уже представлял роль М.В. Алексеева в последних событиях, известны его слова, сказанные при встрече Алексееву: «Вам трудно будет выйти с честью из положения. Вам придется идти по грани, которая отделяет честного человека от бесчестного. Малейшая Ваша уступка Керенскому – толкнет Вас на бесчестный поступок… В лучшем случае – или Вы сами уйдете, или Вас попросят уйти»[70].

Вечером того же дня М.В. Алексеев объявил Л.Г. Корнилову, а также начальнику штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанту А.С. Лукомскому и генерал-квартирмейстеру штаба Верховного главнокомандующего генерал-майору И.П. Романовскому приказ Временного правительства об их аресте. Двумя днями раньше в Бердичеве были арестованы наиболее активно содействовавшие корниловскому выступлению главнокомандующий войсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенант А.И. Деникин, начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-лейтенант С.Л. Марков, генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта генерал-майор М.И. Орлов, начальник снабжений армий Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Е.Ф. Эльснер, командующие армиями генералы И.Г. Эрдели, Г.М. Ванновский, В.И. Селивачев (вскоре отпущен).

Всего в Могилеве, кроме первых лиц Ставки, было арестовано более десятка генералов, офицеров и гражданских лиц, подозреваемых в сочувствии и содействии выступлению Корнилова. Первоначально все арестованные содержались в гостинице «Метрополь», а 11 сентября были перевезены в город Быхов и размещены в здании бывшей женской гимназии, часто называемом в литературе «быховской тюрьмой». На самом деле содержание в ней никак не напоминало тюремное. Внутренняя охрана была возложена на Текинский конный полк, фактически являвшийся личным конвоем Корнилова. Внешний караул несла рота Георгиевского полка, подчинявшаяся коменданту тюрьмы подполковнику Текинского полка В.В. Эргардту, выполнявшему в свою очередь приказы Корнилова[71]. Таким образом, режим содержания определялся главным арестантом. Пребывание арестованных в Быхове было вполне безопасным еще и потому, что в городке была расквартирована дивизия 1-го Польского корпуса, а ее командование относилось к корниловцам с сочувствием.

Совсем в иных условиях, в окружении враждебно настроенных войск, находились на гауптвахте в Бердичеве генералы Деникин, Марков, Орлов, Эльснер, Эрдели, Ванновский. С большими трудностями председателю следственной комиссии, главному военно-морскому прокурору И.С. Шабловскому удалось организовать их переезд в Быхов. Так, накануне октябрьских событий в быховском заключении вместе с Корниловым оказались его наиболее активные сподвижники. Благожелательное отношение к арестованным со стороны членов Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства и весьма лояльный внутренний распорядок «тюрьмы» давали им возможность свободно общаться между собой, получать свежие газеты, принимать у себя жен[72]. Постоянную связь со Ставкой помогали осуществлять комендант Ставки полковник Квашнин-Самарин и командир Георгиевского батальона полковник Н.С. Тимановский, в разное время служившие под началом А.И. Деникина[73]. Они держали генералов в курсе всех событий, происходивших в Ставке и в стране.

Приход к власти большевиков не стал для генералов неожиданностью, он лишь означал, что наступает новый этап борьбы, уже начатой ими в августе. «Перед нами встал вопрос, не пора ли оставить гостеприимные стены Быховской тюрьмы, тем более, что вся совокупность обстановки указывала на возможность и необходимость большой работы»[74]. Довольно обстоятельные воспоминания «быховцев» – А.И. Деникина и А.С. Лукомского – не дают ответа на вопрос, когда и у кого возник план, покинув узилище, пробираться на Дон. Решение использовать казачьи области как опору в борьбе с большевистским центром представляется очевидным и бесспорным. В течение всего периода быховского заключения не прекращались контакты генералов с Советом Союза казачьих войск и лично с донским атаманом генералом А.М. Калединым. По инициативе совета Каледин обращался в Ставку с просьбой об освобождении заключенных и передачи их на поруки Войска Донского[75].

19 ноября 1917 года, накануне захвата Могилева войсками большевистского Главковерха Н.В. Крыленко, пятеро остававшихся под арестом генералов – Л.Г. Корнилов, А.И. Деникин, С.Л. Марков, И.П. Романовский, А.С. Лукомский – с ведома Ставки и членов следственной комиссии покинули место своего заключения, условившись встретиться в Новочеркасске. Корнилов выступил на Дон во главе Текинского полка походным порядком. Остальные выехали разными маршрутами, имея подложные документы и изменив по возможности внешность.

Заключение в Быхове Л.Г. Корнилова и основных его сподвижников по августовскому выступлению является весьма важной предпосылкой, обусловившей быстрое развитие военной контрреволюции на Юге России. Наиболее деятельные генералы контрреволюционной политической ориентации волей обстоятельств оказались собранными в одном месте. Условия содержания позволили им не только получать и изучать свежую информацию, поддерживать связь с сочувствующими им силами, продумывать планы дальнейшей совместной деятельности, но и организовать и совершить успешный побег из Быхова, который можно считать результатом серьезной подготовки[76]. Таким образом, в значительной мере благодаря обстоятельствам быховского заключения, Добровольческая армия на этапе формирования и в 1-м Кубанском походе получила сильных командиров, а Белое движение в целом – крупных военных руководителей и организаторов.

Глава 2. Рождение армии: «Алексеевская организация» (октябрь – декабрь 1917 года)

Если попытаться определить, кто из военачальников старой армии в конце 1917 года оказался подлинным лидером военной контрреволюции, то необходимо будет указать по крайней мере два имени – генералов М.В. Алексеева и Л.Г. Корнилова. Обстоятельства общей борьбы сделали этих людей вождями одного движения и одной армии, что прочно связало их в нашем восприятии. Однако в реальности они предпочитали делать одно дело как бы независимо друг от друга, не скрывая от окружающих взаимного непонимания и неприятия. Вплоть до гибели Корнилова конфликт генералов оставался неблагоприятным фактором, первоначально даже угрожавшим движению расколом.

Рассказывая о некоторых событиях, связанных с лик-видацией корниловского выступления в августе 1917 года, мы неслучайно уделили особое внимание той роли, которую в них сыграл генерал М.В. Алексеев. В дальнейшем Корнилов, очевидно, не мог забыть и простить Алексееву того, что вынужден был сдать ему Ставку и последовавшего затем ареста. Но в той ситуации Алексеев, принимавший «капитуляцию», фактически спасал мятежную Ставку, разгром которой революционными частями был более чем вероятен, а для самого Корнилова и его ближайших соратников стал гарантом безопасности, естественно, в той мере, на которую сам мог рассчитывать. Свое истинное отношение к участникам корниловского выступления Алексеев выразил в письме к Б.А. Суворину. Настаивая на том, что Корнилов и его соратники не должны предстать перед военным судом, он писал: «Россия не имеет права допустить готовящегося в самом скором времени преступления по отношению ее лучших, доблестных сынов и искусных генералов. Корнилов не покушался на государственный строй; он стремился при содействии некоторых членов правительства изменить состав последнего, подобрать людей честных, деятельных и энергичных. Это не измена родине, не мятеж…»[77].

Генерал Алексеев, сделав все, что от него зависело, для Корнилова, 11 сентября подал в отставку, сдал штаб генералу Н.Н. Духонину и отбыл в Смоленск к семье. Однако уже совсем скоро ему предстояло вновь вернуться к активной деятельности. Будучи почетным членом Союза офицеров армии и флота, М.В. Алексеев был делегирован от этого Союза в Предпарламент и 7 октября прибыл в Петроград для участия в его работе. Именно с этого момента он становится крупнейшим организатором сил военной контрреволюции. Наиболее интересные данные о деятельности Алексеева в Петрограде в октябре 1917 года мы находим в книге, составленной бывшим подполковником В.Е. Павловым «Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов», вышедшей в Париже в 1960-х годах. Книга основана на дневниках, записках и воспоминаниях более чем ста бывших чинов марковских частей Добровольческой армии. Некоторые из них оказались свидетелями и участниками самых первых шагов генерала Алексеева по собиранию сил контрреволюции еще накануне большевистского переворота.

В советской исторической литературе преобладало мнение, что «Алексеевская организация» была основана М.В. Алексеевым уже по прибытии на Дон. В энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (1983) говорится: «“Алексеевская организация”, белогвардейское военное формирование из бежавших на Дон офицеров, юнкеров, буржуазной молодежи и др.; создана М.В. Алексеевым 2 (15) ноября 1917 г. в Новочеркасске»[78]. Подобное мнение продолжало бытовать и в изданиях более позднего периода. В биографическом словаре «Политические деятели России 1917» (1993) в статье, посвященной М.В. Алексееву, читаем: «После Октябрьской революции бежал в Новочеркасск, где 2 ноября приступил к созданию так называемой Алексеевской организации…»[79]

Однако из свидетельств марковцев следует, что организация в Новочеркасске скорее была воссоздана Алексеевым, вынужденным перенести туда свою деятельность из Петрограда и Москвы, где она была начата и в течение октября велась с определенным размахом. По воспоминаниям марковцев, «в Петрограде ген. Алексеев идейную и моральную подготовку вел через политическую организацию “Русской государственной карты”, возглавляемой В.М. Пуришкевичем. Эта организация становилась центром всех объединяющихся сил. Подготовку военную секретно ген. Алексеев вел с помощью верных и надежных офицеров, стремясь объединить и связать сохранившие порядок и дисциплину воинские части, главным образом военные училища и школы прапорщиков»[80]. Сам Алексеев, рассказывая о работе в тот период, не скрывал своих контактов в кадетских кругах: «В октябре месяце в Москве был организован “Союз спасения родины”; организаторами этого союза являлись главным образом представители кадетской партии. Этот союз поручил мне дальнейшую организацию дела спасения родины, всеми мерами и средствами…»[81].

В Петрограде в этот период находилось много офицеров, в том числе непосредственно там не служивших: отпускников, выздоравливающих после ранений, а также отставленных от должностей «по обстоятельствам текущего времени». Чтобы вовлечь их в сферу своей деятельности, Алексеев проявил выдающиеся организаторские способности и даже изобретательность. Офицеров, постоянно не живших в столице, необходимо было обеспечить жильем и питанием. Для этого через полковника Веденяпина удалось использовать общество борьбы с туберкулезом под названием «Капля молока», которое работало как «питательный пункт» и как нелегальное «управление этапного коменданта». С помощью торгово-промышленных кругов имитировалась подготовка к пуску бездействующих заводов, на которых под видом рабочих размещались офицеры. Так, в Петрограде и Москве, где доверенные лица Алексеева вели также работу, возникла тайная офицерская «Алексеевская организация». «Цель ее такова: при неизбежном новом восстании большевиков, когда Временное правительство безусловно окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному правительству категорические требования к изменению своей политики. Но генерал Алексеев учитывал и возможность победы большевиков, тем более потому, что его организация едва начала свое дело и была еще очень слаба. На этот случай он договорился с атаманом Дона ген. Калединым о переброске своей организации на Дон, чтобы оттуда продолжать борьбу»[82].

К концу октября в «Алексеевской организации» было зарегистрировано уже несколько тысяч офицеров, однако использовать их в период захвата власти большевиками Алексееву не удалось – большинство просто не явилось по заранее объявленному распоряжению. Только небольшой отряд – около ста офицеров во главе со штабс-капитаном В.Д. Парфеновым – участвовал в столкновениях с красногвардейцами. После провала восстания юнкеров, 29 октября, стало ясно, что в Петрограде борьба проиграна. 30 октября Алексеев отдал последнее распоряжение: начать отправку добровольцев на Дон, как только от него будет получена условная телеграмма, а сам, переодевшись в штатское, с адъютантом ротмистром А.Г. Шапроном дю Ларрэ отправился в Новочеркасск[83].

Прибыв в столицу войска Донского 2 ноября 1917 года, генерал Алексеев оказался в весьма непростой ситуации. При первой встрече войсковой атаман Донского казачьего войска генерал от кавалерии А.М. Каледин выразил свое сочувствие его планам, «но, считаясь с тем настроением, которое существует в области, просил Алексеева не задерживаться в Новочеркасске более недели и перенести свою деятельность куда-нибудь за пределы области – в Ставрополь или Камышин»[84]. Опасения Каледина имели под собой серьезную почву. Власть войскового атамана на Дону вовсе не была диктаторской. Каледин был лишь председателем правительства и, работая во главе его, вынужден был считаться с либеральными взглядами многих его членов, а также с демократическими настроениями общественности. Влияние войскового правительства в тот момент было далеко не безоговорочным и, можно сказать, ограничивалось собственно Новочеркасском. В крупных городах области (Ростов-на-Дону, Таганрог) и угледобывающем районе сильны были позиции большевиков. Наконец, казачьих частей, возвращавшихся с фронта, разложение коснулось в той же мере, что и всех прочих, и войсковое правительство при всем желании не могло вполне на них полагаться. Начальник полевого штаба при войсковом атамане полковник Я.М. Лисовой, описывая позже условия, в которых начиналось добровольческое движение на Дону, рассказывал, что выступить с открытым призывом к стекавшимся на Дон офицерам вступать в «Алексеевскую организацию» было опасно. Этот вопрос нельзя было поставить даже на обсуждение войскового правительства, чтобы не придавать ему ненужной огласки. Связано это было в первую очередь с тем, что «в глазах демократического населения, с которым и войсковому атаману и правительству нельзя было в то время не считаться, все приезжающие на Дон и офицеры, и юнкера, и кадеты, да и сам, конечно, генерал Алексеев, являлись контрреволюционерами и открытое признание и легализация их могли создавать новый прецедент для разного рода нежелательных явлений»[85]. Таким образом, сложилось положение, просуществовавшее до самого крушения калединского Дона в начале февраля 1918 года. Согласно ему добровольцы и их вожди считались гостями Дона, несмотря на то, что уже превратились в самостоятельную и достаточно хорошо организованную вооруженную силу.

Наиболее интересным документом, относящимся к на-чальному периоду пребывания генерала М.В. Алексеева в Новочеркасске, является его письмо от 8 ноября к генерал-квартирмейстеру штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанту М.К. Дитерихсу. В нем Алексеев с пунктуальностью и обстоятельностью, присущей старому генштабисту, излагает и весьма подробно обосновывает план намечаемых им действий. При этом он сразу дает понять, что план подготовлен им совместно с «некоторыми прибывшими из центра деятелями»[86]. Таковыми являлись члены «Совета общественных деятелей», объединявшего видных представителей партии кадетов, с которыми Алексеев установил контакт еще будучи в Петрограде[87].

Политические цели своей деятельности на Дону и способы и принципы их реализации Алексеев определяет так: «Под покровом силы промышленно-экономической и порядка здесь именно создать сильную власть, сначала местного значения, а затем общегосударственного. Это – цель политическая, которая в своем осуществлении не должна быть откладываема далеко… Нужно образовать, однако, силу, на которую эта власть могла бы опереться. Пользуясь пока некоторым моральным престижем и всеобщим убеждением, что казачьи области имеют достаточную силу не только для обороны, но и для активных предприятий, т. е., пользуясь видимой недосягаемостью и безопасностью, приступить здесь к формированию реальной, прочной, хотя и небольшой силы, вооруженной для будущей активной политики. Элементы имеются: много офицеров, часть юнкеров и гардемаринов из разгромленных училищ, не потерявшие честную душу солдаты, наконец, добровольцы»[88]. Алексеев уже разобрался в местной обстановке и понял, что казаки не пригодны для участия в задуманном им деле: «Возвращаемые с фронта части, особенно донские, заражены немногим меньше, чем “товарищеские”. Нужно время, прежде чем на месте старый прочный казачий элемент успеет выколотить навеянную дурь из голов более молодых казаков»[89]. Здесь же Алексеев обращается к Дитерихсу с просьбой: «Нужно освободить область от совершенно большевистских запасных полков, или расформировав их, или безоружными потребовав на фронт. Здесь они ничего не делают, являются источником постоянной тревоги, опасения, и в полном смысле не только не полезны, но вредны и опасны. Вывод их освободит помещения и даст хотя небольшое количество винтовок»[90]. Алексеев продумывает ту структуру, которая обеспечит кадрами его организацию: «Если штат основных работников должен быть создан на территории Союза казачьих войск, то тайные филиальные отделения его должны существовать в Петрограде, Москве, Киеве, Харькове и других центрах. Если главные силы должны создаваться здесь, то местные организации, возможно по обстановке сильные, нужно образовать в тех же центрах. Офицеры, студенты, интеллигенция должны составить контингент»[91].

Таким образом, Алексеев определяет главный и единственно возможный на настоящий момент принцип построения новой армии – добровольчество. В связи с этим он просит Дитерихса о содействии: «Прежде всего, нужно направить все, что можно, под благовидными предлогами с фронта». К таковым надежным контингентам Алексеев относит чехословацкие части, «которые охотно свяжут свою судьбу с деятелями спасения России», и дает понять, что предварительные контакты с их командованием имелись. Здесь же Алексеев сообщает о прибытии в Новочеркасск из Киева офицеров и незначительного количества солдат Георгиевского запасного полка. Алексеев намерен перевести их в Ставрополь и просит, чтобы Ставка узаконила формирование этого полка в качестве запасного[92].

Оснащение будущих формирований также являлось предметом забот главы организации. Убедившись в том, что Дон не в состоянии вооружить и снабдить всем необходимым создаваемую армию и считая, что оружие (первоначальную потребность Алексеев определяет в 30 тыс. винтовок) и снаряжение должно поступить из арсеналов Петрограда и Москвы, он просит Дитерихса организовать содействие Ставки в этом вопросе[93]. Источником финансирования организации на первых порах Алексеев считает средства, которые будут передаваться лицами и организациями, но в дальнейшем, по его мнению, финансирование должно приобрести черты государственного, а его формирования должны перейти в ведение Ставки, то есть войти в состав действующей армии.

В целом Алексеев вполне оптимистически смотрит на перспективы начатого им дела: «Наплыв офицеров и юнкеров только сдерживается пока чисто искусственными мерами: невозможностью без подготовки и средств наводнить Новочеркасск. Но затем число желающих будет значительно»[94]. Как нам предстоит увидеть, в дальнейшем настроение Алексеева по этому поводу изменится не раз.

Письмо Алексеева имеет большое значение, так как помогает уяснить его взгляды на общественно-политическую ситуацию в стране и свойственные ему методы организационной работы. Приступая к столь рискованному предприятию, как создание военной организации, Алексеев остается военным и государственным деятелем с принципами и понятиями, сформированными прежней государственностью, диктующими для него совершенно определенный образ действий. В этих действиях он ищет опору на институты, являющиеся в его понимании легитимными и стоящие на позициях защиты государственности: на правительство Донской области, Ставку, командование частей, общественные и военные союзы. К планированию будущего взаимодействия с ними Алексеев подходит самым тщательным образом, считая свою организацию частью широкого движения за спасение государства. В этом смысле его нельзя упрекнуть в авантюризме, к делу защиты государственности, как он ее понимает, Алексеев подходит с обстоятельностью истинно государственного деятеля. Однако слабость программы Алексеева состоит в том, что в начале ноября он еще не оценил принципиальных изменений, возникших в политической ситуации после прихода к власти большевиков. Самые ближайшие события покажут, что многие его ожидания, высказанные в письме Дитерихсу, были просто наивными.

Итак, генерал Алексеев не отправился ни в Ставрополь, ни в Камышин. Он приступил к формированию отрядов, опираясь сначала лишь на нескольких помощников и стараясь как можно меньше привлекать внимание к своей деятельности. При содействии Союза городов для размещения организации в Новочеркасске удалось получить помещение лазарета № 2 в доме № 39 по Барочной улице. Ведавший хозяйственной частью у Алексеева бывший член Государственной Думы Л.В. Половцов вспоминал: «Создали фикцию, что все собравшиеся офицеры и юнкера – слабосильная команда, выздоравливающие, требующие ухода, а потому для них и отвели общественные лазареты»[95]. Первыми добровольцами стали примерно сорок офицеров, прибывших в Новочеркасск в самом начале ноября. Из них 4 ноября во время посещения генералом Алексеевым лазарета на Барочной была образована первая воинская часть «Алексеевской организации» – Сводно-офицерская рота, командование которой принял участник петроградских событий штабс-капитан В.Д. Парфенов.

В Петроград в адрес некоего благотворительного общества была направлена условная телеграмма об отправке офицеров в Новочеркасск[96]. Некоторые подробности этой переброски также имеются в воспоминаниях марковцев: «…В ноябре еще не был организован большевиками строгий контроль (на железных дорогах. – И.Г.). Из Петрограда смог пробраться в Новочеркасск маленькими группами весь старший курс Константиновского артиллерийского училища, несколько десятков (юнкеров. – И.Г.) Михайловского и других военных училищ»[97]. Такая переброска стала возможна, благодаря деятельности уже упоминавшейся организации В.М. Пуришкевича. Юнкера, получившие соответствующие документы, ехали под видом казаков, окончивших в Петрограде курсы пропаганды[98].

Конспиративную отправку офицеров из Москвы осуществлял «Союз бежавших из плена». В ноябре – декабре по документам «Союза…» под видом бывших военнопленных, раненых и больных на Дон выехало более 2,5 тыс. человек. Организатором этой рискованной операции была сестра милосердия М.А. Нестерович, также бывшая военнопленная, неоднократно сопровождавшая группы офицеров в Новочеркасск и возвращавшаяся в Москву с поручениями М.В. Алексеева[99].

Тем не менее далеко не все офицеры, ехавшие из Центра России на Юг, действительно имели целью пополнить антибольшевистские формирования. «Офицеров из Петрограда оказалось очень мало: зачислившиеся в “Алексеевскую организацию” немалые их сотни, получившие от нее нужные документы и деньги, однако, не оказались добровольцами. С сотней с лишним юнкеров Константиновского артиллерийского училища не оказалось ни одного их курсового офицера… Очень мало дала добровольцев и Москва, хотя зачислившихся в “Алексеевскую организацию” было много. За ноябрь и декабрь перебрались на Дон немногие десятки. “Организация” хорошо развивала свою работу: где-то регистрировали, где-то выдавали старое солдатское обмундирование, деньги…» Однако далеко не все в итоге оказались в Новочеркасске: «Многие уехавшие из Москвы, оказалось, уехали не на Дон, а в места более спокойные и менее голодные»[100].

Справедливости ради надо заметить, что конец 1917 – начало 1918 года были далеко не благоприятным периодом для железнодорожных путешествий по России вообще, а для переезда офицеров из Центра на Юг, в частности. На железных дорогах, по которым многомиллионные массы солдат перемещались с фронтов в тыл, творились невиданные бесчинства и насилия. Убийства офицеров в поездах и на станциях стали почти обычным делом[101]. Любой, в ком можно было заподозрить офицера, с равным успехом мог стать жертвой расправы разъяренных солдат либо самоуправства красногвардейского патруля. Впрочем, арестованный при вполне подозрительных обстоятельствах офицер или генерал, даже не скрывавший своей личности и чина, мог быть освобожден представителями новой власти без каких-либо последствий[102]. В любом случае каждый юнкер или офицер, добравшийся из Петрограда или Москвы на Дон, мог похвастать не только ловкостью, но и везением.

Формирование частей будущей армии продолжалось. Ежедневно в штабе организации, располагавшемся в доме № 56 по улице Барочной, записывалось по несколько десятков добровольцев. Каждый прибывавший давал подписку, свидетельствовавшую о добровольном желании служить и определявшую основные условия «контракта»: четыре месяца службы, казарменное общежитие, общее питание. Первоначально все содержание ограничивалось лишь пайком. Денежное жалованье, которое генерал Деникин определял как «нищенское», стало выплачиваться с декабря и составляло: для офицеров в декабре 1917 года – 100 рублей, в январе 1918 года – 150 рублей, в феврале – 270 рублей; для солдат соответственно – 30, 50 и 150 рублей; добровольцы, имевшие семьи, получали небольшую прибавку[103].

В середине ноября юнкера, кадеты и учащиеся были выделены из Сводно-Офицерской роты в Юнкерскую роту и переведены в лазарет № 23 на Грушевской улице. Командование ею принял штабс-капитан Парфенов, передавший Сводно-Офицерскую роту штабс-капитану Некрашевичу. После прибытия 19 ноября большой группы юнкеров-артиллеристов Константиновского и Михайловского училищ 2-й взвод Юнкерской роты был развернут в батарею, получившую название Сводной Михайловско-Константиновской. Принял батарею приехавший во главе нескольких десятков михайловцев штабс-капитан Н.А. Шаколи. Кроме того, с середины ноября в Новочеркасске формировалась Георгиевская рота, основу которой составил кадр (50–60 человек) киевского 1-го запасного Георгиевского полка во главе с бывшим командиром полка полковником И.К. Кириенко.

Однако в целом ожидания М.В. Алексеева на приток добровольцев в организацию не оправдались. Общая их численность во второй половине ноября достигала лишь 500 человек; примерно треть из них составляли офицеры, около 50 процентов – юнкера, немногим более 10 процентов – кадеты и учащаяся молодежь[104]. В таком составе части «Алексеевской организации» и приняли свой первый бой.

После неудачной попытки разгрома Ростовского Совета и Военно-революционного комитета, предпринятой в ночь на 26 ноября начальником Ростовского гарнизона генералом Д.Н. Потоцким, Ростов, где и раньше преобладало влияние Совета, полностью перешел под его контроль. Атаман Каледин и войсковое правительство не могли примириться с потерей Ростова и почти сразу приняли меры к восстановлению положения. Однако казачьи части в боях 27 и 28 ноября не проявили стойкости. У Каледина не оставалось другого выбора, кроме как обратиться за помощью к Алексееву. Важно это было еще и потому, что такое участие «Алексеевской организации» в донских делах могло способствовать легализации деятельности Алексеева на Дону. Алексеев с готовностью откликнулся на просьбу атамана, тем более что добровольцы уже оказывали донскому правительству помощь при разоружении 20 ноября двух запасных полков в Хотунке (пригород Новочеркасска). Сводный отряд полковника князя И.К. Хованского численностью 400–500 человек (фактически все силы организации) совместно с некоторыми «одумавшимися», по выражению А.И. Деникина[105], казачьими частями 26 ноября участвовал в бою у Балабановских рощ под Ростовом, а 27–29 ноября штурмовал город. В этих боях добровольцам противостояли несколько сот ростовских рабочих-красногвардейцев, солдат запасных полков и моряков-черноморцев. 2 декабря Ростов был полностью занят казаками и добровольцами, оставшиеся в городе участники сопротивления подверглись преследованиям, многие были расстреляны[106].

Успешный захват Ростова повлиял на моральный дух добровольцев и поднял их престиж. Активизировалась запись в организацию новых членов, число которых уже 5 декабря превысило 1800 человек[107]. Значительно расширилась база формирования добровольческих частей. Количество офицеров, находившихся в городе в конце 1917 года, по различным оценкам составляло 15–16 тыс.[108] С инициативой формирования офицерского отряда самообороны выступил проживавший в Ростове генерал-майор А.Н. Черепов. Как видно из воспоминаний генерала Черепова, такой отряд сразу мыслился как часть добровольческих сил, поэтому для начала его формирования требовалось разрешение М.В. Алексеева. Интересно свидетельство Черепова о встрече с Алексеевым в Новочеркасске: «Внимательно выслушав меня, он повторил слова генерала Эрдели: “Неужели в Ростове можно произвести формирование? ” После этого мы начали разговор о подробностях формирования, который закончился словами генерала Алексеева: “Если бы вы пришли ко мне семью днями раньше, я готов был поставить на всем крест. Теперь же, с Божьей помощью, начинайте…”»[109]. Так в Ростове началось формирование нового добровольческого отряда под командованием генерала Черепова. Отряд и бюро записи добровольцев разместились в доме № 1 на Пушкинской улице в особняке Парамонова.

Со второй половины ноября в Новочеркасск начали прибывать бывшие участники корниловского выступления. Генералы-«быховцы» А.И. Деникин, А.С. Лукомский, С.Л. Марков, И.П. Романовский появились в Новочеркасске 22–23 ноября. Согласно воспоминаниям Деникина, генералы еще в Быхове были осведомлены о деятельности М.В. Алексеева на Дону[110]. О своей встрече с Алексеевым в те дни упоминает лишь Лукомский, однако, по всей видимости, она носила характер предварительного обмена мнениями, и сразу обещать свое участие в организации Лукомский не стал[111]. Деникин же и вовсе не стал встречаться с Алексеевым, хотя возможность такую, скорее всего, имел. Очевидно, что генералы, близко стоявшие к Корнилову, имевшие уже некоторые виды на дальнейшую совместную с ним работу, вне зависимости от собственных симпатий к Алексееву, не спешили определять свое отношение к его организации до того, как это сделает сам Корнилов.

Войсковой атаман А.М. Каледин во время встречи с генералами не скрывал сложного положения на Дону и так же, как и Алексееву, посоветовал на время покинуть пределы области: «– На Дону приют вам обеспечен. Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах…»[112]. Предложение Каледина было для генералов, по всей вероятности, неожиданным. Большинство из них, хорошо зная бывшего командующего 8-й армией по Юго-Западному фронту, полагали себя вправе рассчитывать на другой прием. Деникин, Лукомский и Марков приняли решение уехать. Условившись, что о прибытии Корнилова им будет дано знать незамедлительно, 26 ноября они отправились через Ростов на Северный Кавказ. В Новочеркасске остались И.П. Романовский и приехавший несколько раньше И.Г. Эрдели, вступившие в «Алексеевскую организацию» и принимавшие участие в ее формировании.

Путь генерала Л.Г. Корнилова на Дон оказался куда более долгим и трудным. Текинскому полку, выступившему из Быхова 19 ноября, предстояло пройти до Новочеркасска в зимних условиях более тысячи верст, и, как показали события, он оказался к этому не готов. В пути в результате нескольких столкновений с отрядами Красной гвардии полк к 1 декабря был практически полностью рассеян. Оставив несколько десятков всадников в поселке Погар (около 150 км к юго-западу от Брянска), Корнилов в штатской одежде и с подложными документами продолжил путь по железной дороге в одиночку и таким образом 6 декабря добрался до Новочеркасска[113].

Самые первые дни пребывания Корнилова в Новочеркасске показали всем окружающим, что ожидать его плодотворного сотрудничества с Алексеевым не приходится. Хорошо известно высказывание Деникина о том, что, по мнению приближенных, после первого свидания генералы расстались «темнее тучи»[114]. Корнилов был убежден, что во главе будущей армии может стоять только один человек, а себя иначе как в роли главнокомандующего он, понятно, не видел. Алексеев, предлагавший Корнилову поделить с ним функции либо начать формирование добровольческих частей в Екатеринодаре, продемонстрировал вполне искреннее желание договориться, но Корнилов, отказавшись от предложений, выразил намерение отправиться через Поволжье в Сибирь, чтобы там возглавить борьбу с большевиками. Возможно, он так и поступил бы, но в начале декабря, после занятия Калединым Ростова, когда положение Алексеева и его организации несколько укрепилось, обстоятельства, которые могли бы повлиять на такое решение, уже не исчерпывались лишь отношениями двух генералов.

К тому времени в Новочеркасске находилась группа известных кадетских лидеров, в том числе и членов «Совета общественных деятелей», с которыми Алексеев установил контакт еще в Петрограде: князь Г.Н. Трубецкой, П.Б. Струве, М.М. Федоров, Н.Н. Львов, П.Н. Милюков, А.С. Белецкий и ряд других. Задачи этой делегации, вскоре преобразованной в «Донской гражданский совет», М.М. Федоров, один из наиболее активных ее членов, определял так: «Служить связью Добровольческой организации с Москвой и остальной общественной Россией, всемерно помогать генералу Алексееву в его благородном и национальном подвиге своим знанием, опытом, связями; предоставить себя и тех лиц, которые могли быть для этого вызваны, в распоряжение генерала Алексеева для создания рабочего аппарата гражданского управления при армии в тех пределах, какие вызывались потребностями армии и всей обстановкой ее деятельности…»[115]. Другой не менее важной задачей, которую решали члены делегации, был сбор средств для нужд «Алексеевской организации». Часть денег (немногим более 360 тыс. рублей) в ноябре уже была доставлена Алексееву из Москвы. Именно московские представители приняли на первых порах самые энергичные меры, чтобы приостановить конфликт между генералами и задержать Корнилова в Новочеркасске.

16 декабря в Новочеркасск вернулись вызванные телеграммами Деникин, Марков и Лукомский, а двумя днями позже состоялось совместное совещание московских делегатов и генералитета, основной вопрос которого «сводился к определению роли и взаимоотношений двух генералов – Алексеева и Корнилова»[116]. По воспоминаниям Деникина об этом совещании создается впечатление, что оба генерала поддались уговорам общественных деятелей, в результате чего Корнилов согласился остаться на Дону, получив взамен полноту военной власти. Однако интересные подробности этого эпизода добавляет Лукомский: «Так как Корнилов не соглашался, то было заявлено, что московские общественные организации совершенно определенно поручили заявить, что руководители антибольшевистского движения могут рассчитывать на моральную и материальную помощь лишь при условии, что все они (Алексеев, Корнилов и Каледин) будут работать на Юге России совместно, распределив между собой роли и подписав составленное между собой соглашение; при этом было указано, что только после того, как это соглашение состоится и подписанное всеми тремя генералами будет передано представителям Англии и Франции, можно рассчитывать на получение денежной помощи от союзников»[117]. Итогом совещания стало подписание соглашения, определившего раздел полномочий между Алексеевым, Корниловым и Калединым и, таким образом, установившего в общих чертах порядок управления территорией, находившейся в пределах влияния добровольческих сил. «Генерал Алексеев принимал на себя заведование всем финансовым делом и вопросами, касающимися внешней и внутренней политики; генерал Корнилов принимал на себя организацию и командование Добровольческой армией; а генерал Каледин формирование Донской армии и управление всеми делами и вопросами, касающимися войска Донского. Принципиальные вопросы они должны были разрешать совместно»[118].

Подобный порядок, конечно, не изменил характера отношений, сложившихся между Алексеевым и Корниловым. «Недоразумения» продолжали возникать постоянно, в течение всего времени их совместной работы по более или менее серьезным, а порой и вовсе вздорным поводам. Улаживанием конфликтов, как правило, занимались Деникин, Лукомский и Романовский. Генерал Лукомский, возглавивший по просьбе Корнилова штаб армии, вспоминал, что командующий не раз повторял, что сожалеет о том, что не смог отправиться в Сибирь. «Этот взгляд генерала Корнилова отразился на всей его работе в новочеркасский период. Он всей душой и сердцем стремился в Сибирь, хотел, чтобы его отпустили, и к работе по формированию Добровольческой армии на Дону относился без особого интереса»[119]. Тем не менее Корнилов, будучи связанным обязательствами перед кадетскими лидерами, уже не отступал от данных обещаний.

Образованный московскими деятелями «Донской гражданский совет» продолжал сотрудничать с добровольческим командованием еще несколько недель, до переезда штаба командующего из Новочеркасска в Ростов в середине января 1918 года.

Во второй половине ноября 1917 года в Новочеркасске с целью налаживания контакта с антибольшевистским центром оказался Б.В. Савинков. Несмотря на то, что в глазах генералов Алексеева и Корнилова он был фигурой достаточно одиозной, Савинков, поднаторевший в политических борениях минувших бурных месяцев, сумел убедить их в том, что его участие в «Донском гражданском совете» способно расширить политическую базу движения. Во всяком случае, как вспоминал Н.Н. Богданов, ведавший финансами при штабе Алексеева, фигура Савинкова в «Совете» была, как это ни странно, креатурой Корнилова[120]. Таким образом, Савинкову не только удалось войти в состав «Совета», но и протащить с собой еще трех эсеров – Вендзягольского, Агеева и Мазуренко. Однако, по словам А.И. Деникина, их участие «не дало армии ни одного солдата, ни одного рубля и не вернуло на стезю государственности ни одного донского казака; вызвало лишь недоумение в офицерской среде»[121]. В январе Савинков отбыл в Москву, имея удостоверение, подписанное Алексеевым и позволявшее ему использовать влияние последнего в военной среде.

Приказ о вступлении Л.Г. Корнилова в командование «Алексеевской организацией» был объявлен 24 декабря, а 27 декабря ее вооруженные силы были официально переименованы в Добровольческую армию. Ее цели, прозвучавшие в воззвании, опубликованном в тот же день, были сформулированы в трех пунктах: «1. Создание организованной военной силы, которая могла бы быть противопоставлена надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию… 2. Первая и непосредственная цель Добровольческой армии – противостоять вооруженному нападению на Юг и Юго-Восток России… 3. …Новая армия должна стать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли русской – ее народ – выявит через посредство избранного Учредительного собрания державную волю свою…»[122]. Крайне туманно изложенный третий пункт воззвания можно полагать политическим ориентиром, реализация которого в масштабах всей России стала бы конечной целью борьбы Добровольческой армии. Условия, в которых добровольцы считались на Дону «гостями», заставляли их лидеров с осторожностью заявлять о своих всероссийских амбициях.

Не удалось разрешить проблему четких политических ориентиров и в другом программном политическим документе Добровольческой армии, получившем распространение в тот же период. Политическая программа генерала Корнилова, хотя и преподносилась как его личное кредо, ни словом не упоминая Добровольческую армию, подразумевала возглавляемое им широкое движение, более того – в ближайшей перспективе – всероссийское правительство. Оценивая создавшуюся в России ситуацию как национальную катастрофу, ближайшей задачей борьбы Корнилов видел «сокрушение большевистского самодержавия и замену его таким образом правления, который обеспечил бы в стране порядок…»[123]. «Правительство, созданное по программе ген. Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти»[124]. В качестве важнейших положений программа декларировала основные гражданские и политические права и свободы, исполненные вполне в духе Февраля, что подтверждалось тезисом о закреплении «целесообразных завоеваний революции». По поводу разрешения наиболее сложных и принципиальных вопросов – о государственном устройстве и о земле – программа воздерживалась от всяких деклараций, относя их к сфере компетенции Учредительного собрания. Кроме того, не вполне ясно была изложена и позиция Корнилова по национальному вопросу. С одной стороны, выдвигался тезис государственного единства, а с другой – утверждалось, что Польша, Украина и Финляндия должны быть поддержаны правительством новой России в деле национально-государст-венного самоопределения, «дабы этим еще более спаять вечный и несокрушимый союз братских народов»[125]. Подобная словесная «эквилибристика», менее всего сочетающаяся с образом предельно конкретного и категоричного во взглядах и суждениях Корнилова, не может не выдать кадетского участия в создании программы. Таким образом, принципы «непредрешенчества», которые обычно связываются с именем А.И. Деникина и периодом его командования Вооруженными силами Юга России, были вполне определенно заложены в политической программе Л.Г. Корнилова.

В Добровольческой армии генерал М.В. Алексеев сохранил пост верховного руководителя. Генерал А.С. Лукомский принял штаб армии, включавший два отдела: строевой (начальник – генерал И.П. Романовский) и снабжений (начальник – генерал Е.Ф. Эльснер). А.И. Деникин был назначен начальником Добровольческой дивизии, включавшей в себя все формирования, и поэтому фактически оказался промежуточным звеном между Корниловым и армией. Штаб Добровольческой дивизии при Деникине возглавил бессменный С.Л. Марков.

Одним из сложнейших вопросов, который приходилось решать командованию, и в первую очередь генералу Алексееву, было финансирование армии. Указывая на его основные источники, советский исследователь Н.А. Ефимов пишет: «Добровольческая армия создавалась на средства южнорусских банков при финансовой помощи частных лиц и империалистов Антанты»[126]. Несмотря на то, что источники финансирования определены в данном случае совершенно верно[127], создается впечатление, что Алексеев, приступая к формированию своей организации, мог достаточно свободно располагать ресурсами банков такого богатого региона, каким являлись Дон и Кубань, щедрыми пожертвованиями буржуазии и кредитами союзников. Подобное представление соответствует в целом взглядам, господствовавшим в советской историографии. В основе их лежал упрощенно-классовый подход к природе Белого движения, которое, по мысли идеологов, объективно защищало интересы буржуазии, а следовательно, хорошо ею оплачивалось.

В действительности финансирование из указанных источников в первые месяцы существования Добровольческой армии так и не приобрело организованного характера и имело вид случайных поступлений. Первые заметные средства принесла Алексееву в Новочеркасске операция, о которой вспоминал Л.В. Половцов. Наиболее состоятельные добровольцы, «не имея сами наличных денег, воспользовались своими кредитоспособными именами и выдали векселя. По учете векселей, при содействии Н.Н. Львова, в местных банках получилась сумма около 350 тысяч рублей, которые и спасли дело на некоторое время»[128].

Эмиссары Алексеева направлялись на поиски средств в различные города России, и в первую очередь в Москву и Петроград. В Москве сбором денег с большой энергией занималась М.А. Нестерович, однако полученные ею средства (несколько десятков тысяч рублей) вряд ли можно считать значительными. Известные промышленники и финансисты, например Н.И. Гучков и Н.А. Второв, были гораздо щедрее на обещания, чем на реальные пожертвования, и чаще от них приходилось получать отказ[129]. Впрочем, интересным представляется и взгляд одного из «жертвователей» генерала А.А. Брусилова, располагавшего значительными общественными средствами. «Ко мне без конца приезжали офицеры, сестры милосердия с рассказами и поручениями от Алексеева и других генералов. Но все это было настолько бестолково, хаотично, а иногда даже смахивало на шантаж и ловкое вымогательство, что очень скоро я стал задумываться: прав ли я, отдавая неведомым мне людям множество денег, поручаемых мне для русского дела? Доходили ли они все до Михаила Васильевича?»[130].

Согласно денежным документам генерала Алексеева, с 17 ноября 1917 года по 9 февраля 1918 года (то есть до выступления армии в 1-й Кубанский поход) в кассу Добровольческой армии через него поступило 7 865 065 рублей. В том числе: московскими делегатами было доставлено 360 448 рублей; от представителей французской миссии в начале января получено 305 000 рублей; средства, собранные в Ростове («от деятелей»), составили 1 320 000 рублей; частные пожертвования – 1 379 617 рублей; и, наконец, самая значительная сумма поступила от правительства Донской области – 4 500 000 рублей[131]. Эти цифры нельзя считать совершенно точными, так как часть средств поступала непосредственно Л.Г. Корнилову. Не нашла отражения в документах и описанная выше операция с векселями, выданными добровольцами.

Некоторые подробности о получении средств для нужд Добровольческой армии сообщает А.И. Деникин. Ростовская и новочеркасская буржуазия собрала по подписке более 8 млн рублей, половина из них должна была поступить в фонд Добровольческой армии, но фактически оказалось передано не более 2 млн. В то же время московские делегаты, действуя от имени остававшихся на свободе членов Временного правительства, предложили местной казенной палате «обращать 25 процентов всех областных государственных сборов на содержание борющейся против большевиков армии. После длительных переговоров с атаманом и донским правительством эта мера и была осуществлена, причем общая сумма отнесена в равных долях на нужды Добровольческой и Донской армий»[132]. Известный эмигрантский исследователь генерал Н.Н. Головин полагал, что Добровольческая армия получила от местного отделения Государственного банка и казначейства около 15 млн рублей[133]. Денежные документы генерала Алексеева подтверждают получение от войскового правительства лишь 12 млн рублей (помимо указанных 4,5 млн еще 7,5 млн армия получила уже после оставления Ростова)[134].

В конце декабря в Новочеркасск из Москвы прибыли представители французской и британской военных миссий. Они обещали генералу Алексееву финансовую помощь в размере ста миллионов рублей и, видимо, передали ему небольшую сумму, нашедшую отражение в его бумагах. В те же дни в Новочеркасске и Ростове побывал американский консул в Москве Д. Пул. Из текста его телеграммы, отправленной Государственному секретарю США, следует, что основной целью его поездки был сбор информации о деятельности Алексеева и Корнилова и событиях, происходящих на Дону[135].

Оснащение армии оружием и снаряжением и снабжение всем необходимым с самого начала также приняло несколько импровизированный характер. В оценке возможностей Донской области обеспечить Добровольческую армию из своих запасов мнения организаторов движения расходятся. Генерал Алексеев в письме Дитерихсу указывал, что Дон не сможет решить задачу снабжения армии за счет собственных ресурсов, и поэтому считал, что оружие и снаряжение должны поступить из арсеналов Москвы и Петрограда. Но в условиях быстрого укрепления новой власти в центральных регионах страны подобная операция была уже невозможна[136]. Таким образом, первоначально добровольцы могли получить оружие только с донских складов, а также в результате разоружения запасных полков. Однако, как сообщает генерал Лукомский, «орудий, винтовок и огнестрельных припасов в донских складах почти не было»[137]. А.И. Деникин представляет проблему несколько в ином свете: «В донских войсковых складах хранились огромные запасы, но мы не могли получить оттуда ничего иначе как путем кражи или подкупа. И войска испытывали острую нужду решительно во всем: не хватало вооружения и боевых припасов, не было обоза, кухонь, теплых вещей, сапог…»[138] По этой причине начальник отдела снабжения штаба генерал-лейтенант Е.Ф. Эльснер был объектом постоянной критики. Характеризуя Эльснера, бывшего начальника снабжений армий Юго-Западного фронта, А.И. Деникин называет множество его положительных черт, но в итоге замечает: «Наконец Эльснер был честен, тогда как подлое время требовало, очевидно, и подлых приемов»[139]. Подобные приемы с успехом осваивались добровольцами в целях решения задач снабжения армии.

Генерал Лукомский сообщает, что оружие и боеприпасы приходилось «отбирать у проходивших через Ростов и Новочеркасск войсковых эшелонов, едущих “по домам”; покупать через скупщиков, в эшелонах, проходящих через район войска Донского, и, наконец, добывать небольшими экспедициями, посылаемыми в Ставропольскую губернию, где начали сосредоточиваться большевистски настроенные части с Кавказского фронта»[140]. В этом смысле «высокопоучительной» считает историю создания добровольческой артиллерии А.И. Деникин. Два орудия отбил офицерско-юнкерский отряд у одной из частей 39-й дивизии, расположившейся в районе Торговой в Ставропольской губернии. Еще два орудия были получены на донском складе для отдания почестей во время похорон добровольческого офицера, а потом «утеряны». В январе в Ростове стояла казачья батарея, которую командовавший войсками Ростовского района генерал-майор А.П. Богаевский никакими усилиями не мог заставить выступить на фронт в помощь защищавшим Ростов добровольческим частям. Как вспоминал Богаевский, не желавшие «проливать братскую кровь» казаки усиленно давали понять, что при некотором его содействии батарея готова негласно уступить не только снаряды, но, может быть, даже орудия. «Я закрыл глаза и предоставил действовать добровольцам»[141]. За дело взялся полковник Н.С. Тимановский (бывший командир Георгиевского батальона охраны Ставки), который за 5 тыс. рублей приобрел для Добровольческой армии целую батарею (видимо, все же два орудия) и весь запас снарядов, предварительно хорошенько напоив казаков-артиллеристов[142].

В течение декабря 1917 года – января 1918 года в Новочеркасске и Ростове продолжалось формирование и развертывание частей Добровольческой армии. По воспоминаниям полковника И.Ф. Патронова, ведавшего комплектованием армии, в день через бюро записи добровольцев в Новочеркасске проходило 30–50 человек, в Ростове – 50–70, в среднем 100 человек в день[143]. Взводы Сводно-офицерской роты в начале декабря были развернуты в четыре Офицерские роты, а те через несколько дней – в 1-й (командир – подполковник Борисов), 2-й (командир – полковник Лаврентьев) и 3-й (сформирован 29 января, командир – полковник А.П. Кутепов) Офицерские батальоны; Юнкерская рота также развернулась в батальон (командир – штабс-капитан В.Д. Парфенов). Три добровольческие батареи – юнкерская (бывшая Сводная Михайловско-Константиновская) и вновь сформированные офицерская и смешанная – были объединены в 1-й отдельный легкий артиллерийский дивизион, командование которым принял полковник С.М. Икишев. Добровольческому командованию подчинились пришедший с фронта Ударный дивизион (Дивизион смерти) Кавказской кавалерийской дивизии (командир – подполковник В.М. Ширяев) и эвакуированная в Таганрог 3-я Киевская школа прапорщиков (начальник – полковник Мастыко).

Ряд новых частей был сформирован в Ростове под общим руководством генерала А.Н. Черепова: 1-й кавалерийский дивизион полковника В.С. Гершельмана, Техническая рота полковника Н.И. Кондырина, Офицерский отряд полковника В.Л. Симановского, Ростовская офицерская рота капитана Петрова, Морская рота капитана 2-го ранга В.Н. Потемкина, прибывшая в конце декабря из Новочеркасска и пополненная ростовскими добровольцами. Интересна история создания в Ростове Студенческого батальона. Генерал Черепов вспоминал: «Мысль о сформировании Студенческого батальона дал мне студент, по фамилии Черномордик, еврей по происхождению, впоследствии совершивший от начала до конца весь Первый Кубанский генерала Корнилова поход»[144]. Инициативу поддержала группа офицеров-ростовчан, бывших студентов, кадр батальона составили учащиеся трех старших классов Ростовского среднего коммерческого училища и ряда других учебных заведений. Возглавил формирование батальона и стал его первым командиром генерал-майор А.А. Боровский.

19 декабря в Новочеркасск прибыл эшелон Корниловского полка, в городе собралось до 500 солдат и 50 офицеров-корниловцев. Вскоре Корниловский ударный полк под командованием подполковника М.О. Неженцева и помощника командира полка штабс-капитана Н.В. Скоблина был переведен в Ростов, где разместился в казармах 136-го Таганрогского пехотного полка[145].

Тем не менее, характеризуя положение дел по формированию добровольческих частей в целом, А.И. Деникин пишет: «Формирование армии вначале носило поневоле случайный характер, определяясь зачастую индивидуальными особенностями тех лиц, которые брались за это дело»[146]. Все очевидцы периода становления Добровольческой армии отмечают ее малочисленность. А.И. Деникин считает, что численность армии не превосходила 3–4 тыс. человек[147], А.С. Лукомский оценивает ее примерно в 5 тыс.[148] Реально предположить, что с учетом убыли в ходе начавшихся на Таганрогском и Новочеркасском направлениях боев, численность армии в декабре 1917 – январе 1918 года колебалась в пределах 2,5–3,5 тыс. бойцов и вплоть до ее выступления в 1-й Кубанский поход не превышала 4 тыс. человек. По мнению Деникина, причиной тому была донская политика, диктовавшая условия, из-за которых Алексеев и Корнилов не имели возможности отдать офицерству приказ прибыть на Дон, чтобы вступить в армию. Однако многие участники событий замечали, что ее малочисленность особенно резко контрастировала с тем обилием военных, которых можно было встретить на улицах донских городов. Вспоминая январь 1918 года, доброволец офицерского отряда полковника Симановского прапорщик Р.Б. Гуль отмечал: «Новочеркасск полон военными разных форм и родов оружия, а здесь, в строю армии, горсточка молодых, самых армейских офицеров»[149]. О том же свидетельствует генерал Черепов: «В самом Ростове была масса праздно блуждавших людей в военной форме, которые, заполняя рестораны, нагло насмехались над проходящими по улицам командами добровольцев»[150].

Таким образом, многие тысячи офицеров, уже находившихся на Дону и имевших перед глазами пример добровольцев, не спешили примкнуть к их движению. Безусловно, большая их часть в неясной обстановке конца 1917 – начала 1918 года не имела намерения включаться в гражданскую борьбу. Некоторые попытки добровольцев силой привлечь в свои ряды офицеров-«нейтралистов» не дали результатов[151]. Следует также учитывать, что в массе офицеров имелись и такие, которые, будучи в принципе готовыми принять участие в вооруженной борьбе против большевиков, не желали вступать в армию под командованием Алексеева и Корнилова, а возможно, претендовали на самостоятельную роль в надвигающихся событиях. На существование подобных групп в самом Ростове указывает генерал Черепов[152].

К началу 1918 года Добровольческая армия представляла собой то, чем объективно могла стать с учетом всех изложенных выше факторов – офицерским отрядом ограниченной численности (3–4 тыс., до 5 тыс. бойцов), вполне дисциплинированным и боеспособным, как показали последовавшие вскоре события. Наличие во главе движения крупных военачальников старой армии, ставших уже признанными лидерами контрреволюции, создавало ему определенное преимущество в плане привлечения свежих добровольческих кадров. Именно благодаря этим обстоятельствам Добровольческая армия, несмотря на скромные масштабы и отсутствие серьезной общественной поддержки, в самом скором времени превратилась в авангард военной контрреволюции на Юге России.

Глава 3. Добровольческая армия и вооруженная борьба на Дону (декабрь 1917 – январь 1918 года)

Выбор Области войска Донского руководителями военной контрреволюции в качестве базы для собирания сил и подготовки к крупномасштабной вооруженной борьбе с революционным центром с учетом конкретных условий последних месяцев 1917 года был далеко не идеальным, но едва ли не единственно возможным. В пользу него говорили исключительно выгодное экономическое и транспортное положение края, большие людские ресурсы, тесная связь с другими казачьими областями, образ казачества как прочной опоры российской государственности. Но только фактор политический мог сыграть в тех условиях решающую роль.

Глава правительства области, войсковой атаман, генерал от кавалерии А.М. Каледин еще летом 1917 года неоднократно высказывался о необходимости сильной власти, способной защитить общегосударственные интересы. Такая позиция атамана привела к тому, что во время корниловского выступления А.Ф. Керенский объявил его мятежником. Без сомнения, Каледин сочувствовал предприятию Корнилова, но фактов его реального участия в нем не обнаружилось. И хотя Керенский, сославшись на недоразумение, заявил в итоге, что сожалеет о случившемся, за Калединым прочно закрепилась репутация генерала-реакционера. В сентябре на состоявшейся в Екатеринодаре конференции казачьих войск и горских народов Кавказа было объявлено о создании Союза юго-восточных автономных и федеративных областей, провозгласившего в качестве своих целей «содействие в образовании и укреплении законной коалиционной национальной государственной власти в стране… содействие центральной государственной власти в борьбе с внешним врагом и внутренней разрухой; обеспечение порядка и спокойствия на территории Союза…»[153]. Союз, просуществовавший до января 1918 года, несмотря на свой преимущественно декларативный характер, рассматривался некоторыми руководителями контрреволюции как вероятный центр антибольшевистской борьбы. Весьма видную роль в его работе сыграл заместитель Каледина по донскому правительству известный на Дону общественный деятель М.П. Богаевский. С ноября в деятельности рабочих органов Союза принимал участие и М.В. Алексеев.

25 октября, получив из столицы известие о переходе власти в руки Петроградского Совета, Каледин направил телеграммы Временному правительству, в Ставку Верховного главнокомандующего, Совету Союза казачьих войск, общефронтовому казачьему съезду в Киеве, атаманам всех казачьих войск и командирам донских казачьих частей. В них он заявлял, что возглавляемое им войсковое правительство, считая «захват власти большевиками» совершенно недопустимым, окажет в тесном союзе с правительствами других казачьих войск «полную поддержку существующему коалиционному Временному правительству», а «впредь до восстановления власти Временного правительства и порядка в России» оно, войсковое правительство, «приняло на себя всю полноту исполнительной государственной власти в Донской области»[154]. Столь серьезная решимость Каледина противостоять советской власти основывалась, во-первых, на убеждении, что власть большевиков не может оказаться жизнеспособной в течение сколь-нибудь длительного периода, а во-вторых, на уверенности в том, что казачьи части, возвращавшиеся с фронта, при необходимости станут надежной защитой Дона.

Любопытной деталью можно считать тот факт, что при всей сложности политической ситуации на Дону серьезную для области опасность таило именно ее выгодное транспортное положение. Один из первых исследователей истории Гражданской войны Н.Е. Какурин, касаясь специфики ее начального периода, отмечал: «Развал фронтов бывшей мировой войны выбрасывает на арену разгорающейся Гражданской войны целый ряд обломков старой армии, являющихся либо сознательными, либо случайными спутниками той или другой из сторон; наконец, некоторые из них, заботясь только о скорейшем возвращении на родину, выступают в качестве активных факторов просто для очищения себе пути следования…»[155]. То обстоятельство, что Область войска Донского находилась на пересечении путей, по которым откатывались в глубь России массы войск бывших Румынского, Юго-Западного и Кавказского фронтов, как мы увидим в дальнейшем, отрицательным образом сказалось на военном положении Дона и в итоге способствовало поражению Каледина.

Центральная советская власть, утвердившись в столицах и большинстве центральных губерний, заняв Ставку, очень быстро обратилась к решению проблемы контрреволюционного Дона. Положение на Юге осложнялось тем, что украинская Центральная рада, занявшая антибольшевистские позиции, координировала свои действия с донским правительством[156]. Таким образом, военная операция против Дона означала начало борьбы с Центральной радой. Действия рады стали причиной ультиматума Совета народных комиссаров от 4 декабря 1917 года, об отказе в помощи Каледину, состоявшей в беспрепятственном пропуске казачьих войск через Украину на Дон, а также в прекращении разоружения революционных частей[157]. Последовавший 5 декабря отказ от выполнения условий ультиматума не только развязывал советскому правительству руки в отношении Центральной рады, но в первую очередь давал возможность начать масштабные военные действия против Каледина. Об этом свидетельствуют указания, переданные в Ставку Верховному главнокомандующему Н.В. Крыленко: «Ответ Центральной рады считаем недостойным. Война объявлена… Предлагаем двинуть дальше беспощадную борьбу с калединцами»[158].

В целях координации действий по борьбе против сил контрреволюции 10 декабря при Ставке был образован Революционный полевой штаб, имевший беспрецедентные полномочия. Всем штабам фронтов предписывалось «исполнять все распоряжения Полевого штаба, полученные через Ставку, по передвижению и переброске войск со всех фронтов, не останавливаясь перед снятием таковых с позиций»[159]. По предложению В.И. Ленина все вооруженные силы, предназначенные для борьбы против контрреволюции Юга, возглавил один из руководителей восстания в Петрограде, нарком по военным делам, одновременно командовавший войсками Петроградского военного округа В.А. Антонов-Овсеенко.

Побывав в Ставке и уточнив ее возможности для начала борьбы против сил Дона и Центральной рады, Антонов-Овсеенко сформулировал самый первый, предварительный план действий, который много позже привел в своих воспоминаниях:

1. Используя отряды черноморских моряков, вооружить и организовать Красную гвардию в Донецком бассейне.

2. С севера, из района Ставки двинуть против контрреволюционного Юга сборные отряды, предварительно сосредоточив их в исходных пунктах: Гомеле, Брянске, Харькове, Воронеже.

3. Наиболее революционно настроенные части 2-го гвардейского корпуса двинуть из места их дислокации в районе Жмеринка – Бар на восток для сосредоточения в Донецком бассейне[160].

Впоследствии, касаясь действий революционных войск на начальном этапе борьбы, А.И. Деникин дал любопытную оценку реализации этого плана. «Невзирая на кажущуюся бессистемность действий большевистских отрядов, в общем направлении их чувствовалась рука старой ставки и определенный стратегически-политический план»[161]. Из воспоминаний Антонова-Овсеенко нельзя сделать вывода об участии офицеров Ставки в разработке плана военных действий против Каледина. Во время своего первого визита в Ставку Антонов-Овсеенко привлек к работе Революционного полевого штаба двух ее офицеров – подполковника В.В. Каменщикова и полковника И.И. Вацетиса, но собственно план Антонов-Овсеенко наметил спустя несколько дней совместно с подполковником М.А. Муравьевым, организатором революционных батальонов из волонтеров тыла, которому и предложил возглавить свой штаб[162].

Покидая Петроград, Антонов-Овсеенко получил последние инструкции от В.И. Ленина. В дальнейшем обмен информацией и директивами между ними осуществлялся главным образом по телеграфу. Анализируя текст телеграмм Ленина, адресованных Антонову-Овсеенко, можно сделать вывод, что нарком пользуется полным доверием председателя правительства. Ленин чужд мелочной опеки, его указания Антонову-Овсеенко касаются в первую очередь политических и организационных вопросов. В реализацию военных планов Ленин практически не вмешивается, но живо реагирует на известия об успехах на фронтах, его телеграммы содержат неоднократные поздравления по случаю побед советских войск. За весь период борьбы с Калединым Ленин лишь дважды, в телеграммах от 8 (21) и 10 (23) февраля 1918 года отдает Антонову-Овсеенко непосредственный приказ о немедленном овладении Ростовом и Новочеркасском, что было связано с крайне медлительными действиями революционных войск на последнем этапе борьбы на Дону[163].

Антонов-Овсеенко принял решение организовать свой штаб ближе к театру предстоящих боевых действий – в Харькове, куда прибыл вместе с Муравьевым 11 декабря. В организационном приказе этот штаб назван Полевым штабом Южного революционного фронта по борьбе с контрреволюцией[164]. Прежде чем развернуть боевые действия, штаб начал принимать самые энергичные меры по сбору сил, организации их снабжения, налаживании управления войсками, оказавшимися в его распоряжении.

Предварительный план Антонова-Овсеенко уже на этапе сосредоточения сил начал претерпевать серьезные изменения. Одни части митинговали и не желали исполнять приказов, другие заявляли, что готовы сражаться против Дона, но не хотят участвовать в войне с Украиной[165]. Не удалось также использовать силы 2-го гвардейского корпуса: Центральная рада и командование Юго-Западного фронта воспрепятствовали его отправке против Каледина. Согласно воспоминаниям Антонова-Овсеенко, сосредоточение советских войск на Южном направлении к 20-м числам декабря выглядело следующим образом:

1. На направлении Гомель – Бахмач – Минский отряд в составе 1800 человек и 4 артиллерийских батарей. Командир – Р.И. Берзин (29 лет, поручик, большевик с 1905 года).

2. В направлении Орел – Белгород – Северный летучий отряд, насчитывавший 1165 штыков, 97 сабель, 14 пулеметов, 6 орудий под командованием Р.Ф. Сиверса (25 лет, прапорщик, большевик с 1917 года, один из организаторов и редакторов газеты «Окопная правда»). В Белгороде располагался также отряд Н.А. Ховрина (26 лет, матрос Балтийского флота, большевик с 1915 года, один из организаторов и член Центробалта) численностью 300 человек (матросы и красногвардейцы, участвовавшие до этого в московских боях).

3. В Смоленске формировалась 2-я колонна Соловьева (1100 штыков, 10 пулеметов, 2 орудия).

4. Из Москвы в распоряжение Антонова-Овсеенко двигались отряды Ю.В. Саблина (20 лет, прапорщик, левый эсер с 1917 года) – 1900 штыков, преимущественно из солдат московских запасных полков, 8 пулеметов и одна батарея и П.В. Егорова (28 лет, капитан, большевик с 1917 года) – 600 красногвардейцев, 8 пулеметов.

5. В резерве имелись Брянский и Великолукский отряды (300 штыков и 50 сабель), Смоленская батарея и некоторые части 17-го армейского корпуса. Ожидалось прибытие с фронта нескольких латышских полков. В районе Царицына сосредоточивалась советски настроенная 5-я Кубанская казачья дивизия. С Кавказского фронта на Кубань и Ставрополье подходила также большевистски настроенная 39-я пехотная дивизия[166].

Очень подвижные организационно первые советские части не были еще воинскими частями в общепринятом понимании. Отряды и колонны часто меняли командиров, по разным причинам переподчинялись, реорганизовывались, расформировывались. Состав этих сил был далеко не однородным. Наиболее многочисленным контингентом были части старой армии, выделенные с фронта и из тыловых запасных полков. Нередко такие части ввиду отсутствия дисциплины и фактической небоеспособности приходилось разоружать. Отряды моряков и Красной гвардии также были весьма неодинаковы по своим качествам: одни отличались высокой дисциплиной и сознательностью, являясь сдерживающим элементом в различных колоннах и отрядах, другие, еще дорогой превращавшиеся в разбойничьи ватаги, – приходилось разоружать и отправлять обратно. Успешные действия советских частей, овладение крупными городами и промышленными центрами способствовали привлечению в их ряды значительного числа новых бойцов. Так, Харьков дал 500 красногвардейцев и большевистски настроенный 30-й пехотный запасной полк; Екатеринослав – до 3 тыс. человек, Николаев – 840 красногвардейцев и большевистски настроенный 45-й пехотный запасной полк, имевший в своем составе около 3 тыс. штыков[167].

Таким образом, ко второй половине декабря Антонов-Овсеенко имел в своем непосредственном подчинении на главных оперативных направлениях (без учета 5-й Кубанской и 39-й дивизий) 6–7 тыс. штыков и сабель, 30–40 орудий и несколько десятков пулеметов. С этими силами, а также рассчитывая на присоединение красногвардейских отрядов в Донбассе, Антонов-Овсеенко принял решение о начале активных действий против Каледина.

Силы, которыми располагал Каледин, по своей численности не уступали отрядам Антонова-Овсеенко. Согласно боевому расписанию штаба походного атамана на 6 декабря 1917 года, вооруженные силы Дона включали 5 казачьих дивизий четырехполкового состава, 3 отдельных полка, 4 отдельные сотни, Новочеркасское юнкерское училище, бронеотряд, артиллерийский дивизион и несколько отрядов партизанского типа[168]. Кроме того, как нам известно, в Ростове и Новочеркасске формировалась Добровольческая армия, но силы ее на тот момент едва достигали 2 тыс. человек. Казачьи части располагались на северной границе области, вдоль линии железной дороги в районе Миллерово – Глубокая – Каменская, отдельные сотни и команды, разбросанные по рудникам и рабочим поселкам, поддерживали порядок в неспокойном шахтерском районе Горловка – Макеевка.

Однако состояние вернувшихся с фронта казачьих частей никак не соответствовало тем ожиданиям, которые возлагало на них донское правительство и военное командование. Эти части и соединения сохраняли лишь видимость воинских формирований до той поры, пока против них не выступил серьезный противник. Генерал-майор А.П. Богаевский, бывший начальник 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, пробиравшийся в конце декабря в Новочеркасск, так описывает свои впечатления от первой донской воинской части, увиденной им на Дону: «…Не было и намека на выправку, подтянутость, соблюдение внешних знаков уважения при встрече с офицерами. Казаки одеты были небрежно, держали себя очень развязно. У офицеров не было заметно обычной уверенности начальника, знающего, что всякое его приказание будет беспрекословно исполнено… Я пришел в грустное настроение духа: здесь не чувствовалось уверенности в себе и желания упорно бороться с наступающими большевиками… Шли уже разговоры о том, что нужно хорошенько узнать, что за люди большевики, что, может быть, они совсем не такие злодеи, как о них говорят офицеры, и т. д.»[169]. Характеризуя те же события, А.С. Лукомский отмечает, что возвращение фронтовиков на Дон привело к столкновению непосредственно в среде казачьего населения: «Возвращающиеся с фронта части не хотели воевать, стремились разойтись по станицам, и молодые казаки вступили в открытую борьбу со стариками. Во многих станицах эта борьба приобрела ожесточенный характер; расправы с обеих сторон были жестокие. Но пришедших с фронта казаков было больше, чем стариков; они все были хорошо вооружены, и в большинстве станиц победа осталась на стороне молодежи, проповедовавшей большевистские идеи»[170].

Реакцией на развал фронтовых казачьих частей стало возникновение донских партизанских отрядов – малочисленных, но относительно прочных формирований. Наиболее заметными среди них были отряды войскового старшины Э.Ф. Семилетова, есаулов В.М. Чернецова, Ф.Д. Назарова, сотников Попова, Грекова[171]. Известными партизанскими командирами были также полковник Т.П. Краснянский, есаулы Р.Г. Лазарев, Боков, поручик В. Курочкин. Кроме того существовала Донская офицерская дружина (около 200 человек) и партизанская артиллерия: Семилетовская батарея штабс-капитана Букина и несколько отдельных взводов, которыми командовали сотники Е.Е. Ковалев, А.Н. Мелихов, подъесаул Т.Т. Неживов (всего 10–15 орудий)[172]. Формирование таких отрядов происходило, как правило, по инициативе командиров и при поддержке донского либо добровольческого командования. Однако вступление донских офицеров и казаков в партизанские отряды не отличалось массовостью, и потому их состав носил, как правило, весьма случайный и пестрый характер. Например, отряд «белого дьявола» сотника Грекова первоначально состоял из 65 семинаристов, 5 гимназисток – сестер милосердия, и 3 начальствующих лиц (к концу января насчитывал до 150 человек)[173].

Безусловно, важнейшим фактором, влиявшим на привлечение добровольцев в отряды, являлись личность и авторитет их командиров. Самый крупный партизанский отряд численностью до 600 человек, состоявший преимущественно из офицеров-добровольцев и учащейся молодежи, сформировал георгиевский кавалер, есаул В.М. Чернецов, прославившийся как партизанский командир еще на германском фронте. Вторым по величине отрядом командовал георгиевский кавалер, войсковой старшина Э.Ф. Семилетов.

Партизанские отряды формировались как самостоятельные подразделения, подчиненные донскому командованию, но в силу совершенно схожего подхода к комплектованию контингента добровольцев оказывались куда более родственными Добровольческой армии. Достаточно сказать, что отряд сотника Грекова даже формировался в Новочеркасске на улице Барочной, 36 – в самой колыбели Добровольческой армии[174]. На фронте донские партизаны, как правило, находились во взаимодействии с добровольческими частями и в подчинении добровольческих начальников. При этом необходимо отметить, что отношение вождей Добровольческой армии к донским партизанам было далеко не однозначным. А.И. Деникин так описывает ситуацию, сложившуюся с партизанскими отрядами: «Около штаба кружились авантюристы, предлагавшие формировать партизанские отряды. Генерал Корнилов слишком доверчиво относился к подобным людям и зачастую, получив деньги и оружие, они или исчезали, или отвлекали из рядов армии в тыл элементы послабее нравственно, или составляли шайки мародеров»[175]. Все основания для столь суровой оценки у А.И. Деникина, безусловно, имелись. Подпоручик С.Н. Гернберг, состоявший в отряде сотника Грекова начальником подрывной команды, вспоминал: «Действия отряда, проводимые исключительно велениями сотника Грекова, были определенно постыдны, и отряд, по-видимому, заслужил определенную ненависть окрестных жителей»[176].

Добровольческая армия первоначально выделила для участия в обороне Дона на Таганрогском направлении отряд под командованием полковника А.П. Кутепова (последний командир лейб-гвардии Преображенского полка), сформированный в Ростове в конце декабря. Его основу составили 3-я Офицерская (Гвардейская) рота и две роты 2-го Офицерского батальона. В первых числах января 1918 года отряд перешел в Таганрог, а затем выступил на позиции в район станции Матвеев Курган.

Наступление советских войск на Область войска Донского велось концентрически с основных направлений (кроме недоступного пока Кубанского) и главным образом вдоль железнодорожных магистралей. Ведение военных действий в первую очередь по направлениям железных дорог было особенно характерно для начального периода Гражданской войны, даже получившего в связи с этим название «эшелонной войны». Относительная малочисленность вооруженных сил противоборствующих сторон делала возможными перемещения одним-двумя эшелонами целых оперативных группировок, насчитывавших, как правило, по несколько сот человек, приобретавших в результате небывалую мобильность и способность исключительно быстро сосредоточиваться на важнейших участках. Особую остроту в таких условиях приобретала борьба за железнодорожные станции, которые являлись для продвигавшихся войск не только транспортными узлами, но и узлами снабжения и связи.

В направлении Крыма по Южной железной дороге двинулся сборный отряд харьковских красногвардейцев и 30-й пехотный полк под общим командованием Н.А. Руднева (23 года, прапорщик, большевик с 1917 года, выборный командир 30-го полка) при поддержке бронепоезда Путиловского завода, а затем 1-й Московский отряд П.В. Егорова с приданной ему артиллерийской батареей. Егоров принял командование объединенными силами, насчитывавшими в общей сложности 1360 штыков, 3 орудия и бронепоезд[177]. В течение 17–21 декабря сводный отряд Егорова очистил от частей Рады станции Лозовая, Павлоград и Синельниково, а затем повернул на Екатеринослав, где началось большевистское восстание против Центральной рады. Таким образом, была пресечена связь Дона с Центральной радой и обеспечен тыл для действий советских отрядов в Донбассе.

Московский отряд Ю.В. Саблина 21 декабря вступил в Купянск, где разоружил запасные части общей численностью до 3 тыс. штыков. Однако, как вспоминал Антонов-Овсеенко, в Купянске колонну Саблина постиг кризис: «Солдаты начали пьяный кутеж, разбежались; ему удалось с трудом удержать половину отряда, остальных пришлось разоружить»[178]. Оставив в гарнизоне 200 солдат, Саблин, выполняя указание Антонова-Овсеенко, повел свой отряд в глубь Донбасса, и 24 декабря его передовые части заняли Луганск и станцию Родаково.

Отряд Р.Ф. Сиверса, разоружая мешавшие продвижению части Центральной рады, 22 декабря достиг района Никитовка – Дебальцево и там вступил в соприкосновение с казачьими частями Каледина. Сиверс имел приказ Антонова-Овсеенко закрепиться в этом районе и установить связь с Саблиным. Далее колонне Саблина предстояло развивать наступление от Луганска на станцию Лихая, а Сиверс должен был поддержать его с юга ударом в направлении станции Зверево. Затем, повернув на Миллерово, оба отряда должны были соединиться с наступавшим с севера отрядом Воронежского ревкома под командованием Г.К. Петрова (25 лет, прапорщик, левый эсер с 1917 года), имевшим до 3 тыс. штыков при 40 пулеметах и 12 орудиях[179]. В дальнейшем все эти силы должны были развивать наступление в направлении Зверево – Новочеркасск – Ростов. С Кавказского фронта в район станций Тихорецкая и Торговая подходила 39-я пехотная дивизия, имея задачу перерезать связь Дона с Кавказом.

Последние дни декабря были отмечены некоторым снижением темпов наступления с Северного направления. Колонна Петрова, достигнув к 25 декабря станции Чертково, завязала переговоры с передовыми казачьими частями. Отряд Саблина был слишком слаб, чтобы продолжать наступление. И только занявший Никитовку отряд Сиверса оказался активно поддержан местными красногвардейцами, которые начали боевые действия против казаков в районе между Макеевкой, Юзовкой и Мушкетовом. Казаки, отступившие к югу от Юзовки, также стали просить о перемирии. Сиверс, не закрепившись достаточно прочно в Никитовке и Дебальцеве, не установив связи с Саблиным, по собственной инициативе продолжил наступление в направлении Юзовки, таким образом сильно отклоняясь к югу. Антонов-Овсеенко послал на подкрепление колонны Сиверса два полка старой армии, четырехорудийную батарею из Орла и отряд брянских красногвардейцев[180]. К 17 января Сиверс занял Ясиноватую, Макеевку и достиг станции Иловайское, но здесь вынужден был остановиться. Два полка старой армии отказались повиноваться, их пришлось разоружить и отправить в тыл. По этому поводу Сиверс докладывал Антонову-Овсеенко: «Все уезжают из-за самых жалких побуждений, предавая интересы свободы»[181].

Воспользовавшись разрывом, образовавшимся между колоннами Саблина и Сиверса, донской партизанский отряд В.М. Чернецова 10 января совершил налет на Дебальцево. Недавно произведенный в полковники Чернецов только что переформировал свой отряд, который теперь насчитывал до 600 штыков и сабель, в его составе действовали 4-я Офицерская рота (50 бойцов, командир – полковник Морозов) и взвод (2 орудия под командованием подполковника Д.Т. Миончинского) Сводной Михайловско-Константиновской батареи[182]. В коротком бою за Дебальцево Чернецов полностью уничтожил небольшой красногвардейский отряд.

Сиверс получил приказ вернуться в Никитовку, куда для более оперативного руководства войсками прибыл из Харькова Антонов-Овсеенко. Занимавший Луганск отряд Саблина имел в своем составе (по данным на 11 января 1918 года) 2100 пехотинцев, 300 кавалеристов, до 5000 местных красногвардейцев, 16 легких и 6 тяжелых орудий[183]. По приказу Антонова-Овсеенко Саблин принял меры к тому, чтобы вернуть Дебальцево. Однако переброшенный туда Костромской отряд не застал уже Чернецова – тот увел свои эшелоны к станции Лихая. Навстречу Саблину со стороны станции Зверево выступили несколько казачьих эшелонов. Имея намерение возобновить наступление не позже 23 января, Антонов-Овсеенко приказал Сиверсу и Саблину закрепиться в занимаемых районах и никуда не двигаться, «вести тщательную разведку и понемногу воспитывать в мелких стычках части для боя»[184].

Действия революционных властей и командования по отношению к казачеству не исчерпывались только военными мерами. Во фронтовых казачьих частях и в округах области Казачий комитет ВЦИК и располагавшийся в Воронеже Донской ревком вели активную агитационную работу. В значительной мере эта работа способствовала тому, что на многих участках казачьи части отказывались от сопротивления, вступая в переговоры с советскими представителями. Похожая ситуация сложилась на Северном направлении еще в конце декабря, где части 5-й Донской казачьей дивизии завязали переговоры с передовыми частями колонны Петрова. В результате инициативы комитета 5-й Донской казачьей дивизии 10 января 1918 года уже на территории Области войска Донского, в станице Каменской, собрался съезд фронтового казачества. На съезд приехали представители двадцати одного казачьего полка, пяти батарей и двух запасных полков, прибыли представители горняков Дона, штаба Московского военного округа, Московского Совета и ВЦИКа. Принятые постановления имели принципиальное значение: съезд объявил войсковое правительство и атамана Каледина лишенными власти и избрал в противовес ему Донской казачий военно-революционный комитет во главе с подхорунжим Ф.Г. Подтелковым и прапорщиком М.В. Кривошлыковым[185]. Войска военно-революционного комитета фактически возглавил войсковой старшина Н.М. Голубов. Человек яркой судьбы, участник Русско-японской, Балканской и мировой войн, делегат 1-го Донского войскового круга, резко критиковавший Каледина и Богаевского и за это арестовывавшийся донским правительством, Голубов пользовался большой популярностью среди фронтового казачества. Ему подчинился составлявший основу революционных казачьих войск 27-й Донской казачий полк, в рядах которого Голубов участвовал в мировой войне, был неоднократно ранен и награжден.

Каледин пытался взять ситуацию под контроль, послав на Каменскую несколько верных частей, однако те перешли на сторону казачьего ВРК и оказали ему помощь, заняв станции Лихая и Зверево. Несмотря на радикальные решения Каменского съезда, ВРК не спешил начинать наступление против Каледина и не прерывал переговоров с ним. Подоплеку событий тех дней точно раскрывают воспоминания В.А. Антонова-Овсеенко. Съезд фронтового казачества не признал власти Советов на Дону, хотя и постановил направить в Петроград делегацию из трех человек для переговоров с советским правительством[186]. Избранный им казачий ВРК отражал главным образом настроения и интересы середняцкого казачества, которое, с одной стороны, опасаясь Гражданской войны на Дону, не желало видеть в пределах своей области таких опасных чужаков, какими для него в равной степени были и Красная гвардия и корниловские добровольцы, а с другой – не собиралось отказываться от прежних казачьих привилегий, что касалось в первую очередь претензий иногородних на общий раздел донской земли. Вследствие этого ВРК не принимал мер к организации иногороднего населения и жителей шахтерских районов на борьбу с Калединым и даже уклонялся от их содействия. В результате такой политики единственной опорой ВРК оставались все те же разложившиеся казачьи части, равно не желавшие воевать за советскую власть, как и за Каледина[187].

Для предъявления донскому правительству ультимативных требований о передаче власти на Дону казачьему ВРК Подтелков лично выехал в Новочеркасск. Однако посланный Калединым отряд Чернецова 15 января на станциях Зверево и Лихая напал на 8-й казачий полк и разоружил его. Чернецов предъявил казачьему ВРК свой ультиматум: сдать Каменскую и привести свои части в повиновение войсковому правительству. 17 января в ожесточенном бою Чернецов выбил казаков Голубова из Каменской и Глубокой, вынудив казачий ВРК перебраться в Миллерово, ближе к передовым позициям советских частей.

В эти же дни бурные события происходили на Западном направлении. После того как отряд полковника Кутепова выступил из Таганрога к станции Матвеев Курган навстречу колонне Сиверса, в городе с более чем 40-тысячным пролетарским населением остался небольшой добровольческий гарнизон. Его основу составляла переведенная из Киева в Таганрог в начале ноября 1917 года 3-я Киевская школа прапорщиков, насчитывавшая около 400 человек. 14 января в Таганроге началось рабочее восстание. В ходе боев, продолжавшихся несколько дней, рабочие отряды численностью свыше 5 тыс. человек[188] постепенно вытеснили из города добровольцев, которые потеряли убитыми более 300 офицеров и юнкеров[189], в том числе погиб начальник школы полковник Мастыко (будучи раненым, застрелился). Только небольшой части юнкеров удалось пробиться к станции Марцево на соединение с Кутеповым[190].

В создавшейся обстановке Антонов-Овсеенко принял решение немедленно продолжить наступление на двух основных направлениях. Колонна Саблина должна была поддержать казачий ВРК, наступая в сторону Лихой и Зверево, чтобы в последующем двигаться на Новочеркасск с севера. Колонна Сиверса имела задачей наступление через Иловайское на Таганрог. Особенность этой, по существу заключительной, стадии борьбы с Калединым состояла в том, что в ней приняли самое активное участие части Добровольческой армии, заменившие на главных направлениях окончательно разложившиеся казачьи части. К середине января «зоны ответственности» распределялись следующим образом: на Таганрогском направлении (против Сиверса) действовали преимущественно добровольцы, Новочеркасск с севера (против Саблина и казачьих частей Голубова) защищали донские партизанские отряды, также поддерживаемые добровольцами. Таким образом, на этот раз советским частям противостоял противник, хотя и значительно уступавший в численности, но более организованный и готовый жестоко сопротивляться.

Первые попытки наступления на обоих направлениях не принесли успеха. Продвижение колонны Сиверса на Таганрог первоначально обещало развиваться благоприятно. Сиверс получил подкрепление за счет сил, снятых с северного участка, и вскоре его отряды овладели станцией Матвеев Курган. Однако защищавший Таганрогское направление отряд полковника Кутепова, усиленный 1-м кавалерийским дивизионом полковника Гершельмана и донскими партизанами войскового старшины Семилетова[191], решительно контратаковал и разбил передовые советские части. Сиверс вынужден был отойти на целый переход к станции Амвросиевка. Несмотря на начавшееся в Таганроге восстание рабочих, наступление, по мнению Н.Е. Какурина, рисковало в дальнейшем еще более замедлиться. Положение спасли вовремя подошедшие несколько полков и батарей старой армии, прибывших с Северного фронта, и революционные отряды с Украины. Благодаря свежим частям, а также полученному в усиление бронепоезду с мощной артиллерией Сиверс уже 21 января возобновил наступление. Сопротивление добровольцев по-прежнему отличалось упорством, и бои приходилось вести почти за каждую станцию. Лишь к 26 января Сиверсу удалось, вернув Матвеев Курган и выйдя к станции Марцево, установить связь с восставшим Таганрогом[192].

Отряды Саблина, ослабленные выделением части своих сил на оказание помощи Сиверсу, 18 января заняли Лихую и подошли к станции Зверево. Но на следующий день в результате контрудара добровольческих частей они вынуждены были отойти со значительными потерями. На участке станции Зверево против Саблина действовал 1-й Офицерский батальон подполковника Борисова при поддержке донских партизан. 20 января первая рота этого батальона (командир – подполковник Н.Б. Плохинский) совершила налет на разъезд Гуково на Харьковском направлении, выбив оттуда латышский отряд и захватив трофеи[193].

Тем временем несколько севернее происходили события, имевшие решающее значение для обороны Дона. Заняв Глубокую, Чернецов продолжал преследование частей казачьего ВРК, которые к этому моменту соединились с подходившей от Воронежа колонной Петрова. В бою 21 января (в ряде источников – 20 января[194]) под Глубокой 27-й Донской казачий полк нанес серьезное поражение отряду Чернецова, в плен попала одна из сотен отряда во главе с самим Чернецовым. В тот же день примерно 40 пленных офицеров и добровольцев отряда были расстреляны и зарублены казаками. Об этих событиях председатель Донского областного ВРК С.И. Сырцов[195] 24 января докладывал командующему вооруженными силами по борьбе с контрреволюцией В.А. Антонову-Овсеенко: «…По дороге арестованные сделали попытку побега и были расстреляны казачьим конвоем. Убит Чернецов. Уцелевшие из отряда Чернецова разбежались в панике…»[196]. Сам Чернецов был зарублен председателем казачьего ВРК Подтелковым.

Впоследствии в эмигрантской мемуаристике факт расправы над донскими партизанами и их командиром традиционно представал, с одной стороны, как пример геройства и мученичества белых, а с другой – одним из символов вероломства и беспощадности революционных сил[197]. При этом не принято было, вдаваясь в детали, упоминать о том, что партизаны – донская молодежь и их командир – донской офицер были убиты донскими же казаками-фронтовиками. Версия о попытке к бегству также нигде более не возникала. Постепенно события 20–21 января 1918 года под Глубокой приобрели символический смысл, утратив, как следствие, реальные очертания. Немало способствовал кристаллизации легенды М.А. Шолохов, показавший на страницах «Тихого Дона» расправу над пленными партизанами как самоуправство властолюбца Подтелкова[198].

Несколько в ином свете позволяют увидеть обстоятельства гибели полковника Чернецова и его партизан воспоминания участника тех событий, бывшего партизана-чернецовца, впоследствии известного в эмиграции литератора и поэта Н.Н. Туроверова. Захваченные в плен Чернецов и его люди получили гарантию безопасности от командующего революционными казаками Голубова, о чем свидетельствует записка, посланная Чернецовым в Каменскую, где оставалась часть его отряда[199]. Пленных партизан конвоировали в Глубокую, когда Чернецов, воспользовавшись замешательством среди сопровождавших казаков, возглавил побег. Люди, безоговорочно верившие Чернецову, последовали его примеру и в большинстве были настигнуты и убиты преследователями[200].

По оценке руководителей военной контрреволюции, гибель Чернецова и разгром его отряда стали переломным событием в борьбе на Дону, и не столько в военном, сколько в эмоциональном отношении. «Со смертью Чернецова как будто ушла душа от всего дела обороны Дона. Все окончательно развалилось»[201]. «С его смертью какая-то тяжелая безнадежность охватила то казачество, которое еще боролось с большевиками»[202]. Отряд Чернецова действовал на разных участках Донского фронта более семи недель, всегда одерживая победы и вовремя уходя от ответных ударов. Его успешные операции, равно как и первые удачи частей Добровольческой армии, создавали иллюзию, что малочисленные, но дисциплинированные и полные решимости сражаться добровольческие формирования под умелым командованием смогут достаточно долго отражать натиск революционных отрядов, а быть может, и переломить ситуацию в стране. Поражение Чернецова и продолжение наступления советских войск в 20-х числах января ясно показали, что дни сопротивления контрреволюции на Дону сочтены.

Для Добровольческой армии январь 1918 года стал сложным периодом. С началом боевых действий Корнилов по соглашению с Калединым принял решение перенести центр формирования Добровольческой армии из Новочеркасска в Ростов. Это было связано с тем, что оборона Северного, то есть Новочеркасского, направления полностью возлагалась на донские части и партизанские отряды под общим командованием генерал-лейтенента Ф.Ф. Абрамова, начальника войскового штаба Донского казачьего войска. По просьбе Каледина для усиления северного участка оставался 1-й Офицерский батальон и одна артиллерийская батарея[203]. Эти части были отозваны добровольческим командованием в Ростов после боев за разъезд Гуково 21 или 22 января[204]. К середине января армия и все ее службы перешли в Ростов, штаб разместился в особняке Парамонова, где до этого находилось ростовское бюро записи добровольцев и штаб отряда генерала Черепова[205].

Хотя добровольческие части уже активно участвовали в боях, являясь, по существу, решающей силой в обороне Дона, донские власти не решались придать им какой бы то ни было легальный статус. Показательным фактом можно считать то, что вплоть до выступления Добровольческой армии в 1-й Кубанский поход ее командующий генерал Корнилов никогда не появлялся в военной форме. В Ростове Добровольческая армия формально находилась в подчинении назначенного в начале января Калединым командующего войсками Ростовского района генерал-майора А.П. Богаевского. В реальности Корнилов не считался с таким положением и все решения принимал самостоятельно, обращаясь к Богаевскому лишь по вопросам, касающимся городского населения, и приглашая его на наиболее важные совещания. Связь с Калединым Корнилов также предпочитал поддерживать непосредственно по прямому проводу[206].

У генерала Богаевского первоначально в подчинении находилось три казачьих полка, расположенных на ближайших к Ростову станциях и представлявших собой «совершенно разложившуюся толпу, не желавшую исполнять никаких приказаний»[207]. Вскоре казаки этих полков разъехались по домам. Таким образом, роль командующего войсками Ростовского района, не имевшего в своем распоряжении никаких реальных сил и средств, становилась совершенно формальной. Из воспоминаний добровольцев можно сделать вывод, что во время январских боев на Таганрогском направлении донские партизанские отряды подчинялись Корнилову наравне с добровольческими частями, и не только в оперативном отношении[208]. В связи с этим уже в начале февраля Корнилов ставил перед новым войсковым атаманом генерал-майором А.М. Назаровым вопрос об официальном подчинении ему Ростовского округа, однако вплоть до выступления армии из Ростова никакого решения не последовало[209].

С началом боевых действий значительно ухудшились условия комплектования армии: добровольческие части на фронтах ежедневно несли потери – убитыми, ранеными, больными, обмороженными, а приток новых добровольцев, который в январе обеспечила главным образом учащаяся молодежь, не мог их компенсировать. Железные дороги из центра России и с Украины в направлении Дона были уже надежно блокированы, поэтому пробиваться оттуда удавалось лишь единицам. Работа генерала И.Г. Эрдели, командированного в Екатеринодар и район Минеральных Вод для привлечения и отправки офицеров в Добровольческую армию, также не имела большого успеха[210]. Самым значительным результатом его поездки стал визит в Ростов хана Девлет-Гирея, обещавшего добровольческому командованию выставить для борьбы с большевиками в течение полутора-двух месяцев десять тысяч черкесов при условии предоставления им оружия и аванса около миллиона рублей (А.И. Деникин называет цифру 750 тыс. рублей). Соглашение не состоялось, так как генерал Алексеев был категорически против, а от предложенных Корниловым двухсот тысяч хан отказался и обиженный уехал в Екатеринодар[211].

Основные силы Добровольческой армии к этому времени почти полностью были задействованы на фронтах. Части, находившиеся в стадии формирования или временно отведенные в Ростов на отдых, несли в городе службу по поддержанию порядка. Рабочее население Ростова не скрывало своего резко враждебного отношения к добровольцам. «Малопонятное озлобление против них со стороны рабочих было настолько велико, что иногда выливалось в ужасные, зверские формы. Ходить в темное время по улицам города, а в особенности в Темернике, было далеко не безопасно. Были случаи нападений и убийства»[212]. О некоторых фактах столкновений добровольцев с рабочими упоминают А.И. Деникин и А.П. Богаевский: в Батайске были убиты офицеры, приглашенные местными рабочими на политическое собрание; в Ростове юнкерский караул открыл огонь по рабочему митингу[213]. Интересны свидетельства Р.Б. Гуля, очевидца и участника происходящих событий. Положение Добровольческой армии в Ростове больше напоминало положение оккупантов на враждебной территории: офицера, в одиночку ушедшего на Темерник, находят с проломленной головой; патруль, задержавший штатского за предосудительные высказывания, расстреливает его с санкции батальонного командира[214]. Малопонятное, по словам генерала Богаевского, озлобление представляло собой подлинное лицо Гражданской войны, которое все яснее проявлялось с развитием событий.

Добровольческое командование, видя реальное положение дел, к концу января пришло к выводу о том, что дальнейшая оборона Области войска Донского имеющимися силами не имеет перспективы. Об этом свидетельствует письмо, которое генерал Алексеев 27 января отправил с нарочным главе французской военной миссии в Киев. В письме он детально обосновывает причины своего выбора в пользу территории Дона для формирования Добровольческой армии и раскрывает обстоятельства, поставившие ее к настоящему моменту если не на грань разгрома, то перед необходимостью оставления Донской области. «…Силы неравны, и без помощи мы вынуждены будем покинуть важную в политическом и стратегическом отношении территорию Дона, к общему для России и союзников несчастью»[215]. Возможную помощь союзников добровольцам в создавшемся положении Алексеев видит в демонстрации частями Чехословацкого корпуса в тылу советских войск, наступавших на Дон с северо-запада. «…Я давно и безнадежно добивался согласия направить на Дон, если не весь чешско-словацкий корпус, то хотя бы одну дивизию, – отмечает М.В. Алексеев. – Этого было бы достаточно, чтобы вести борьбу и производить дальнейшие формирования Добровольческой армии. Но, к сожалению, корпус бесполезно и без всякого дела находится в районе Киева и Полтавы, а мы теряем территорию Дона. Сосредоточение одной сильной дивизии с артиллерией в районе Екатеринослав – Александровск – Синельниково уже оказало бы косвенную нам помощь… Зная ваше влияние на господина Макса, и вообще на чехов, я обращаюсь к Вам с просьбой принять изложенное мною решение»[216]. Предвидя драматическую развязку событий, Алексеев заканчивал письмо словами: «Быть может, еще не поздно. Через несколько дней вопрос может решиться бесповоротно не в пользу Дона и русских вообще…»[217]. Письмо Алексеева не достигло адресата: курьер оказался перехвачен в дороге советскими властями, и письмо вскоре стало достоянием советской печати[218]. Впрочем, следовало бы отметить, что, обращаясь со своей просьбой к французским представителям, Алексеев, по всей вероятности, заблуждался по поводу их реальных настроений либо не был вполне информирован о ситуации на Украине. В конкретных условиях января – февраля 1918 года, когда силы Центральной рады вынуждены были отступать под ударами советских войск по всей Украине, а также, учитывая осторожную позицию союзников в отношении новой российской власти, их санкция на прямое использование Чехословацкого корпуса против Советов представляется маловероятной.

Стремясь по возможности улучшить состав донских войск, Каледин в январе предпринял ряд мер по их реорганизации. Началось переформирование казачьих полков, при этом на службе оставались лишь четыре младших возраста, была объявлена мобилизация офицеров, велось формирование партизанских и добровольческих частей. Однако все усилия имели ничтожный результат, Каледин вынужден был постоянно просить помощи у добровольческого командования.

Окончательно убедившись, что дальнейшее пребывание на Дону становится для Добровольческой армии не только бесполезным, но и опасным, генерал Корнилов принимает решение о переводе армии на Кубань. Первоначально предусматривался захват станции Тихорецкой, для чего даже началась подготовка эшелонов. 27 января генерал Лукомский, представлявший добровольческое командование на состоявшемся в Новочеркасске заседании донского правительства и Войскового круга, заявил о намерении Корнилова как можно скорее отозвать свои части с северного участка обороны Дона[219]. На следующий день Корнилов сообщил Каледину телеграммой о своих планах отступления на Кубань[220]. Это известие стало роковым для генерала Каледина, окончательно потерявшего надежду на спасение положения. 29 января, заявив донскому правительству, что слагает с себя полномочия войскового атамана, Каледин покончил с собой в своих апартаментах в атаманском дворце.

Вслед за Калединым сложил свои полномочия и походный атаман генерал-майор А.М. Назаров, но 30 января собрание части депутатов Большого Войскового круга, съехавшихся в Новочеркасск на созванную 4-ю сессию, избрало его войсковым атаманом. Походным атаманом был избран генерал-майор П.Х. Попов. То же собрание объявило на Дону «сполох» – мобилизацию казаков от 17 до 55 лет. Трагическая смерть Каледина взволновала казачество, и сотни казаков поначалу откликнулись на призыв Круга. В Новочеркасск на формирование новых частей прибывали казачьи дружины, непосредственно на фронте к добровольцам и партизанам присоединилось несколько сот казаков ряда донских станиц. Все эти события, которые, как казалось, давали надежду на перемены на фронтах, изменили планы Корнилова. Было принято решение отложить отступление Добровольческой армии из Ростова.

Но военное положение Дона ухудшалось день ото дня. 27 января подошедший на помощь Саблину черноморский революционный отряд численностью в 400 человек при 4 орудиях под командованием А.В. Мокроусова (30 лет, матрос Черноморского флота, участник восстания в Петрограде) с боем взял станцию Зверево. На следующий день отряды Саблина, усиленные красногвардейцами и черноморскими матросами, вступили в рабочий городок Сулин, где к ним присоединилось до 500 местных рабочих. Поддерживавший на этом участке донских партизан генерала Абрамова небольшой офицерский отряд полковника Симановского той же ночью предпринял попытку вернуть Сулин, но потерпел неудачу. Вскоре после этого отряд Симановского был отозван добровольческим командованием в Ростов, а затем спешно переброшен на Таганрогское направление[221].

Не надеясь удержать станцию Шахтная и прилегающий к ней город Александровск-Грушевский, генерал Абрамов отвел своих партизан в поселок Каменоломни, расположенный на высоком месте за широкой лощиной, хорошо простреливаемой из Каменоломен. Отряды Саблина заняли станцию Каменоломни после тяжелого боя только 3 (16) февраля[222]. Разбитые донские части откатились к станции Персиановка в двенадцати верстах от Новочеркасска.

На Таганрогском направлении борьба носила более упорный характер. Общее руководство действиями добровольческих частей осуществлял А.И. Деникин. После потери Таганрога отряд полковника Кутепова вынужден был постепенно отойти в район станции Хопры. В последние дни января отряд был отведен на отдых в Ростов, где его роты составили кадры вновь формируемого 3-го Офицерского батальона. Новым начальником участка был назначен генерал-майор Черепов. Позиции заняла группировка добровольческих войск, основу которой составили сводная рота Корниловского полка (128 штыков, 2 пулемета), прибывший из-под Новочеркасска отряд полковника Симановского (около 200 штыков), кавалерийский дивизион полковника Гершельмана (к этому времени не более 50–60 сабель). По словам А.И. Деникина, это было все, что оказалось возможным выделить из Ростова. Добровольцев поддерживали донские партизанские отряды Грекова и Назарова, а также выступившие на фронт после известия о смерти Каледина казаки станицы Гниловской (всего не более 600 штыков и сабель)[223].

Силы добровольцев и партизан, оборонявших Ростов, можно признать ничтожными. В связи с этим необходимо упомянуть о ряде обстоятельств, во многом определивших условия, в которых пришлось действовать войскам. Добровольческая армия унаследовала от старой армии многие, в том числе и далеко не лучшие черты. Некоторые из них стали «родимыми пятнами» белых армий, и преследовали их в течение всего периода борьбы. О быстро возникшем и разбухшем армейском аппарате управления А.И. Деникин вспоминал: «При командующем армией образовался большой штаб армии … ведавший всеми организационными, административными, хозяйственными вопросами, а также высшим оперативным руководством армии. Имел свой штаб и генерал Алексеев. Несоответствие численности наших штабов боевому составу армии резко бросалось в глаза и вызывало осуждение в рядах войск»[224]. Это несоответствие выражалось не только в численности штабных работников, но и в том, насколько результативной и необходимой была их работа для фронтовых частей. Добровольческие штабы очень быстро приобрели черты бюрократических управленческих структур, работавших на самих себя. О своих впечатлениях от посещения штаба командующего в своих воспоминаниях рассказывал Р.Б. Гуль, не раз приезжавший с фронта в Ростов с поручениями командира отряда. «Некоторые офицеры штаба бесшумно скользят по паркету новыми казенными валенками, другие шумно топают новыми солдатскими сапогами, а у нас на фронте ни того, ни другого. И здесь, как всегда и везде, фронт и штаб жили разной жизнью, разными настроениями»[225]. Валенки и сапоги – неслучайная деталь. Снабжение оставалось самым наболевшим вопросом. Из-за отсутствия теплых вещей армия несла большие потери больными и обмороженными. Питание на позициях также не было организовано, и в боевых условиях добровольцы по несколько дней могли не получать довольствия[226].

В такой обстановке командиры фронтовых частей порой ощущали себя совершенно лишенными какой-либо поддержки со стороны командования армией и самостоятельно искали способы сохранить оставшихся в строю бойцов. Показательным в этом смысле можно считать один эпизод периода обороны Ростова в первые дни февраля, иллюстрирующий к тому же сложность взаимоотношений в среде добровольческого командования. Рассказывая о нем, А.И. Деникин не называет имени командира отряда, но не скрывает своего неприязненного отношения к нему, что само по себе для Деникина редкость. «…Бестолковый и недалекий… льстивший до приторности командующему, графоман и кляузник, в течение трех недель безнадежно путал в деле командования отрядом, пока случай не избавил нас от него: после одного тяжелого боя он уехал в Ростов и оттуда послал своему заместителю на позицию распоряжение присылать ежедневно по 15–20 человек под видом обмороженных – таким образом соберется весь отряд и отдохнет… Письмо попало в руки генерала Корнилова и решило участь писавшего: он был уволен в резерв»[227]. Из записок А.Н. Черепова становится ясно, что речь идет о командире офицерского отряда полковнике Симановском[228]. В.Л. Симановский, бывший командир 467-го Кинбурнского полка, был близок к Корнилову и пользовался его благосклонностью, что отнюдь не располагало к нему генералов штаба. Письмо Симановского попало сначала к генералу Черепову, который, оставив фронт, поспешил с ним к Корнилову. Командущий принял решение отстранить Симановского от командования отрядом, но отменил его после того, как к нему с ходатайством за своего командира от имени офицеров отряда явились с фронта штабс-капитан князь Г. Чичуа и прапорщик Р.Б. Гуль[229]. Симановский сохранил за собой отряд еще на несколько дней – до реорганизации армии в начале 1-го Кубанского похода.

Несмотря на все трудности и противоречия, возникавшие в добровольческом движении на этапе его становления, необходимо отметить, что Добровольческая армия в период обороны Области войска Донского показала себя наиболее организованной вооруженной силой, способной объединять вокруг себя менее устойчивые контингенты, распространяя на них организационное и идеологическое влияние своих вождей. В.А. Антонов-Овсеенко в целом высоко оценивал боевые качества добровольцев: «Особенной стойкостью отличались – Корниловский ударный полк, три офицерских батальона, юнкерский батальон и добровольцы Семилетова… Артиллерия действовала превосходно. Но противник сильно страдал от недостатка патронов и особенно артснарядов»[230].

Давая оценку силам противостоявшей им стороны, белые военачальники чаще всего подчеркивают их громадный численный перевес. Однако отсутствие должной дисциплины и стойкости, низкие боевые качества и слабость командования бывших фронтовых частей, составлявших основу советских войск, часто сводили этот перевес на нет. Все эти обстоятельства были прекрасно известны добровольческому командованию, которое, как правило, учитывало их в своих планах. Описывая бой отряда Кутепова за Матвеев Курган, А.И. Деникин дает краткую характеристику качества войск обеих сторон: «Это был первый серьезный бой, в котором яростному напору неорганизованных и дурно управляемых большевиков, преимущественно матросов, противопоставлено было искусство и воодушевление офицерских отрядов… Разбитые советские отряды разбегались или после бурных митингов брали с бою вагоны и требовали обратного своего отправления»[231]. Несмотря на известную эмоциональность, Деникин верно подметил важную деталь: советские части плохо «держат удар», поддаваясь панике, легко оставляют обороняемые ими станции, уводят эшелоны в тыл, бросая на верную гибель товарищей, не успевших выйти из боя[232]. Приведение деморализованных частей в порядок для советского командования было трудной и не всегда выполнимой задачей. В своих воспоминаниях Антонов-Овсеенко неоднократно упоминает о случаях, когда командование вынуждено было разоружать и демобилизовывать такие части[233].

Имели место случаи, когда некоторые, преимущественно казачьи, фронтовые соединения, высказывая желание вести борьбу с контрреволюцией, обращались к революционным властям за содействием в отправке их домой с целью скорейшего установления там власти Советов. Оказавшись в родных местах без жесткого и последовательного управления, фронтовики вскоре расходились по домам. Такова история 5-й Кубанской казачьей дивизии, которую революционное командование намеревалось использовать на Кубани против местной контрреволюции и для удара в тыл Каледину. Дивизия к началу февраля с большими трудностями была переброшена из района Царицына на Кубань, но участия в действиях против сил краевого правительства не приняла и вскоре была распущена[234].

В таких условиях, при частой ротации слабых и неустойчивых воинских контингентов, успешное продолжение наступательных действий было немыслимо без постоянных подкреплений из частей старой армии, рабочих и матросских отрядов. Революционное командование еще не было готово приступить к созданию своих регулярных вооруженных сил. Осознание неизбежности этого пути стоило немалых жертв.

Кольцо советских войск вокруг Ростова и Новочеркасска продолжало стягиваться.

В Царицыне образовался штаб Юго-Восточной революционной армии, командующим которой был избран А.И. Автономов (27 лет, хорунжий Донского казачьего войска). Командование армии поставило перед 39-й пехотной дивизией задачу наступать из района своего расположения Торговая – Тихорецкая в направлении Ростова с целью перерезать железнодорожное сообщение Дона с Кубанью. 1 февраля части дивизии, имевшие, по оценке А.И. Деникина, около двух с половиной тысяч пехоты с артиллерией, внезапно атаковали незначительные силы добровольцев у Батайска (в 10 верстах южнее Ростова, на левом берегу Дона). Оборонявшийся в городе Ударный дивизион подполковника Ширяева, усиленный Морской ротой капитана 2-го ранга Потемкина (всего около 150 бойцов), оказался в окружении и вынужден был прорываться в Ростов, неся большие потери[235]. На прикрытие переправ через Дон добровольческое командование бросило Юнкерский батальон. В последующие дни со стороны Батайска тяжелая артиллерия вела обстрел Ростова[236].

Захват Батайска революционными войсками имел принципиально важное значение. Как отмечал В.А. Антонов-Овсеенко, «этим действием армии Автономова заканчивалось стратегическое окружение противника»[237]. Добровольческая армия лишалась возможности отступать на Кубань эшелонами, по железной дороге.

На Таганрогском направлении добровольцам удавалось в течение нескольких дней удерживать фронт у станции Хопры. На помощь им по призыву нового войскового атамана Ф.Д. Назарова выступило несколько сот казаков станицы Гниловской. Р.Б. Гуль вспоминал, что казаки, главным образом старших возрастов, поднялись «благодаря агитации, с одной стороны, и внезапному страху приближения большевиков – с другой»[238], но настроение их было неуверенное. Совместно с партизанами есаула Ф.Д. Назарова казаки занимали оборону на правом фланге добровольческого фронта. С советской стороны у селения Салы им противостояла бригада 4-й кавалерийской дивизии с артиллерией. Командир партизан Назаров, проявив, по словам А.И. Деникина, «чрезмерную самостоятельность», предпринял попытку всеми силами атаковать Салы, не имея данных о противнике. Донцы встретили сильное сопротивление и были отбиты с большими потерями. Этого оказалось достаточно, чтобы казаки замитинговали и разошлись по домам. Остановить их оказались не в силах ни начальник участка генерал Черепов, ни станичный священник[239]. Правый фланг добровольцев остался открыт, что окончательно решило судьбу фронта. Добровольческие части вынуждены были откатываться на восток и утром 9 (22) февраля уже вели бой в пригородах Ростова. В самом городе рабочие подняли восстание и из района Темерника начали обстрел железнодорожного вокзала.

В этих условиях около полудня 9 (22) февраля после короткого совещания генерал Корнилов передал в части приказ об отступлении в направлении станицы Аксайской.

II. Легендарный «Ледяной»

Глава 4. Добровольцы покидают Дон

Решение об отступлении из Ростова было трудным по многим причинам. Добровольческое командование, лишенное военной инициативы и не владевшее достаточной информацией, не вполне представляло характер предстоящего похода. Его цели также не были определены, кроме одной – ясной и очевидной – спасти армию от неминуемого разгрома и уничтожения по существу в окруженном городе. Излишним было бы говорить о том, что каких-либо специальных мероприятий по подготовке к дальнему походу командованием не предпринималось. Они и не могли быть совершены, если учесть, что приказ об оставлении Ростова был отдан за несколько часов до выступления, при этом части были разбросаны по всему городу, а иные находились на позициях. Не меньшую проблему представляли лазареты с сотнями раненых и больных добровольцев, далеко не всех из которых можно было взять с собой. Однако в создавшейся обстановке отступлению из Ростова уже не было приемлемой альтернативы.

Поздно вечером 9 (22) февраля Добровольческая армия оставляла Ростов. Арьергардом по Большой Садовой в направлении Нахичевани прошел 1-й Офицерский батальон, удерживавший до этого позиции на железнодорожном вокзале. Воспоминания участников событий сохранили облик добровольцев, выступавших в поход. «Мы в шинелях, с винтовками, патронташами, с мешками на спинах…»[240]; «Офицерские шинели, штатские пальто, гимназические фуражки; в сапогах, валенках, опорках…»[241]; «С собою сумка, где одна пара белья, винтовка, сто двадцать патронов, наган. Вот и все имущество»[242]. Импровизированные попытки снабдить части, людей, самих себя хотя бы в последний момент самым необходимым неминуемо принимали характер лихих реквизиций, которые принято было называть мобилизациями. Предметом мобилизации могло оказаться все что угодно: пара белья, лошади пожарной команды, шоколад из станционного буфета[243].

Покинуть свою резиденцию на Пушкинской улице готовился и штаб командующего. Впервые за все время, проведенное на Дону, Корнилов предстал в военной форме с генеральскими погонами[244]. С условностями последних месяцев было покончено. «Хмурые, подавленные, собрались в вестибюле Парамоновского дома чины армейского штаба, вооруженные винтовками и карабинами, построились в колонну и в предшествии Корнилова двинулись пешком по пустым, словно вымершим, улицам на соединение с главными силами… Мы шли молча, каждый замкнувшись в свои тяжелые думы. Куда мы идем, что ждет нас впереди?»[245]. Впрочем, здесь же для характеристики того тревожного момента А.И. Деникин находит образы сколь романтичные, столь и спорные: «Уходили от темной ночи и духовного рабства в безвестные скитания… – За синей птицей»[246].

Сборным пунктом для отходящих частей были опре-делены располагавшиеся в лазаретном городке казармы Студенческого батальона генерала А.А. Боровского. Около 23 часов колонна войск с большим обозом тронулась в восточном направлении, к станице Аксайской. Первоначально в армейской колонне и в обозе было немало автомобилей, но все они были выведены из строя и брошены на переходе к Аксайской, который занял более четырех часов (24 версты). Дорогой колонну продолжали нагонять отставшие добровольцы и штатские лица, пожелавшие отправиться с армией. Точно так же присоединился к ней генерал А.П. Богаевский с офицерами своего штаба, чей автомобиль безнадежно застрял в глубоком снегу[247].

Однако на подходе к Аксайской выяснилось, что казаки не желают, чтобы армия оставалась в станице на ночлег. Дон в очередной раз напомнил добровольцам, что ему абсолютно чужды их борьба и их идеалы. Лишь после двухчасовых переговоров со станичным атаманом и сходом генералам А.И. Деникину и И.П. Романовскому удалось добиться их согласия на то, что армия проведет в станице остаток ночи, но утром продолжит свой путь, не принимая боя у станицы в случае наступления советских отрядов[248].

Дальнейшее движение планировалось в направлении станицы Ольгинской, которая находилась верстах в десяти к югу на левом берегу Дона. Таким образом, утром армии предстояла переправа через Дон по льду. Отдохнуть в Аксайской удалось далеко не всем. В степи провели ночь взводы, назначенные в полевые заставы, Техническая рота на берегу реки готовила спуски к переправе для артиллерии и обоза. Из эшелона, который заблаговременно перегнали на станцию Аксай из Ростова, перегружали снаряжение и армейское имущество на мобилизованные в станице подводы[249]. (В дальнейшем такие мобилизации, широко практиковавшиеся как белыми, так и красными в течение всех лет Гражданской войны, тяжелым бременем легли на плечи населения.) Переправа началась затемно. Немалую тревогу вызывал подтаявший речной лед, однако по нему благополучно переправились не только пехота и кавалерия, но и орудия и значительно увеличившийся обоз.

Станица Аксайская оказалась пунктом, где сливались воедино потоки воинских формирований и беженцев, следовавших от Ростова и от Новочеркасска. К 11 часам переправа завершилась. Опасаясь преследования, отступавшие добровольцы в нескольких местах подорвали полотно железной дороги у станции Аксай. Уже за рекой к колонне присоединился 2-й Офицерский батальон, совершивший ночной марш по левому берегу Дона от станицы Заречной[250].

Так начинался первый день похода Добровольческой армии, позже получивший название 1-го Кубанского или «Ледяного». В эмиграции уцелевшим первопоходникам придется отмечать его годовщины по новому стилю – 23 февраля, в тот самый день, который в Советской стране праздновался как день рождения Рабоче-крестьянской Красной армии.

После полудня 10 (23) февраля армия в основном сосредоточилась в богатой станице Ольгинской. Численность ее немногим превышала 3,5 тыс. человек. В соответствии с данными, опубликованными позже в эмиграции, всего из Ростова выступило 3683 человека, в том числе 2325 офицеров и 1067 добровольцев, остальные – гражданские лица и женщины, при этом из 165 женщин всего 6 не служили в армии[251]. Впрочем, в воспоминаниях первопоходников звучат весьма скептические высказывания в отношении столь точных данных о численном составе армии, так как в условиях похода учет личного состава не мог быть налажен с такой точностью, а порой просто не велся[252].

В Ольгинскую пришло около 25 отдельных частей: батальонов, дивизионов, рот, отрядов, насчитывавших в своих рядах, как правило, от нескольких десятков до сотен человек. В результате реорганизации, предпринятой Корниловым, армия приобрела новую структуру:

Сводно-офицерский полк (командир – генерал-лей-тенант С.Л. Марков) объединил 1-й, 2-й и 3-й Офицерские батальоны, Ударный дивизион Кавказской кавалерийской дивизии, часть 3-й Киевской школы прапорщиков, Ростовскую офицерскую и Морскую роты.

Корниловский ударный полк (командир – подполковник М.О. Неженцев) состоял из Офицерского отряда полковника Симановского и Георгиевской роты. Теперь полк насчитывал 1220 человек, треть его составляли офицеры.

Партизанский полк (командир – генерал-майор А.П. Богаевский) включал три пешие сотни бывших донских партизанских отрядов полковника Краснянского, есаула Лазарева, полковника Чернецова.

Особый юнкерский батальон (командир – генерал-майор А.А. Боровский) объединил Юнкерский и Студенческий батальоны и часть 3-й Киевской школы прапорщиков.

1-й легкий артиллерийский дивизион (командир – полковник С.М. Икишев) состоял из четырех двухорудийных батарей.

1-й кавалерийский дивизион (командир – полковник В.С. Гершельман).

Конные отряды полковника П.В. Глазенапа и подполковника А.А. Корнилова; первый считался регулярным, а последний состоял преимущественно из бывших партизан-чернецовцев.

Техническая рота (командир – полковник Н.И. Кондырин).

Чехословацкий инженерный батальон (под командованием капитана Неметчика и инженера Кроля) имел своей основой Карпато-русский отряд, формировавшийся в Ростове с конца января.

Охранная рота штаба армии (командир – полковник Е.М. Дейло) была сформирована непосредственно в Ольгинской[253].

Подобная реорганизация, помимо чисто структурного улучшения, позволила Корнилову провести перестановки среди командного состава. В результате ушли в тень многие молодые офицеры, выдвинувшиеся благодаря «добровольческим» либо «партизанским» заслугам последних месяцев. Командирами полков стали опытные и куда лучше управляемые генералы (исключение составил лишь любимец Корнилова подполковник Неженцев). Как всегда в таких случаях, «сведение частей вызвало много обиженных самолюбий смещенных начальников и на этой почве некоторое неудовольствие в частях»[254].

В Ольгинской командованию армии предстояло хотя бы в общих чертах утвердить план дальнейших действий. При всей безграничной вере в своих начальников добровольцы не могли не задаваться вопросом: «Куда идем?» Не случайно в первые дни похода в частях бытовала шутка о том, что из Ольгинской армия двинется прямиком в Мервский оазис[255].

Окончательное решение о походе на Екатеринодар было далеко не бесспорным и принималось непросто. Помимо екатеринодарского весьма серьезно рассматривался вариант движения армии в район зимовников – поселков и хуторов Сальского округа, куда на зиму сгонялись табуны лошадей и гурты скота. А.И. Деникин, назначенный в Ольгинской Корниловым своим помощником (фактически первым заместителем), вспоминал, что командующий склонялся именно ко второму варианту. Обеспокоенный этим, М.В. Алексеев в силу характера сложившихся с Корниловым отношений обратился к нему с письмом, в котором выразил свое резко отрицательное отношение к возможности движения армии в зимовники: «Считаю, что при таком решении невозможно не только продолжение нашей работы, но даже при надобности и относительно безболезненная ликвидация нашего дела и спасение доверивших нам свою судьбу людей»[256]. Полагая данный вопрос выходящим из сферы чисто военной, Алексеев просил Корнилова собрать совещание высшего командного состава армии для его обсуждения. О том, что Алексеев оценивал положение армии как весьма серьезное и не исключал возможности прекращения борьбы на данном этапе, вспоминал и генерал А.С. Лукомский, приехавший в Ольгинскую из Новочеркасска 12 (25) февраля. В разговоре с ним Алексеев сказал: «Наша задача прежде всего должна заключаться в том, чтобы вырваться из кольца, которое образуют большевики. А там дальше будет видно: или будем продолжать борьбу, или распустим офицеров…»[257].

Военный совет, посвященный вопросу о направлении дальнейшего движения армии, а стало быть о задачах похода в целом, фактически распался на несколько совещаний командования. Аргументы Алексеева и склонявшихся к его позиции Деникина и начальника штаба армии генерала Романовского состояли в том, что в зимовниках армия не сможет расположиться компактно, что при отсутствии средств связи затруднит управление, а в случае организованного наступления противника увеличит вероятность ее уничтожения по частям. На Кубань же возлагались надежды, которые уже были так жестоко обмануты на Дону. Богатый и способный обеспечить все нужды армии край при сочувственном отношении казачества, сотрудничестве со стороны местной власти и при наличии такого крупного не занятого большевиками центра, как Екатеринодар, обещал стать весьма выгодной базой для организации успешной борьбы против центральной советской власти[258]. Первое совещание, состоявшееся вечером 12 (25) февраля, завершилось принятием решения идти на Кубань.

Однако 13 (26) февраля в Ольгинскую приехали походный атаман войска Донского генерал-майор П.Х. Попов, возглавивший накануне при отступлении из Новочеркасска небольшой отряд донских партизан и юнкеров (1500 бойцов с 5 орудиями)[259], и его начальник штаба полковник В.И. Сидорин. Корнилов, который полагал, что ситуация на Дону вскоре изменится и присутствие Добровольческой армии может только способствовать этому, после встречи с ними собрал еще одно совещание.

Наиболее детальные воспоминания об этом совещании, состоявшемся в Ольгинской 13 (26) февраля, принадлежат присутствовавшему на нем А.С. Лукомскому. В ответ на предложение Корнилова о присоединении донского отряда к Добровольческой армии генерал Попов сказал, что желал бы знать о планах добровольческого командования, заявив, однако, при этом, что отряд не может покинуть пределы Дона. В ходе возникшего обсуждения звучали уже определившиеся позиции. Генерал Лукомский, всегда отличавшийся независимым мнением, высказал ряд замечаний по поводу Екатеринодарского направления. Суть их состояла в том, что по ходу движения добровольческое командование в течение длительного времени не будет располагать достоверными сведениями о событиях, происходящих на Кубани; армии же, чрезвычайно обремененной громадным обозом и потому малоподвижной, испытывающей нужду в боеприпасах, предстояло проделать длительный поход в условиях постоянной угрозы со стороны более многочисленного, маневренного, оснащенного и осведомленного противника. По этим причинам Лукомский полагал движение в район зимовников более предпочтительным[260].

В результате Корнилов объявил о решении следовать на восток Донской области, но не к зимовникам, а к станице Великокняжеской. Однако окончательное решение откладывалось до станицы Егорлыкской. В течение нескольких переходов до нее предполагалось собрать дополнительные сведения об этом районе[261]. Выступление было назначено на следующее утро.

Находясь в Ольгинской, Корнилов не оставлял усилий по организации контактов Добровольческой армии с другими регионами страны. В Заволжье и Сибирь с небольшой группой офицеров отправился полковник Д.А. Лебедев. В Екатеринодар для связи с кубанским правительством и добровольческими отрядами, действовавшими на Кубани, выехали генералы А.С. Лукомский и И.А. Ронжин (их миссия оказалась неудачной, так как оба, будучи задержанными в селе Гуляй-Борисовка советским отрядом, после долгих злоключений оказались в Харькове)[262].

Несмотря на известные опасения генерала Алексеева, 10–14 (23–27) февраля армия находилась вне соприкосновения с противником и получила небольшой отдых и возможность воспользоваться некоторой, хотя и временной, инициативой.

Отступление добровольцев за Дон не было неожиданностью для советского командования. Действовавшая с января в составе революционных войск авиагруппа вела разведку сил противника. В.А. Антонов-Овсеенко вспоминал: «По данным нашей воздушной разведки, мы знали, что противник собирается эвакуировать Ростов. На аэроснимке Ростовского вокзала видно на путях большое количество поездов в сторону Аксая»[263]. Однако действия революционных сил, наступавших с Таганрогского и Воронежского направлений, на заключительном этапе борьбы на Дону характеризовались крайней медлительностью и нерешительностью. Если части Р.Ф. Сиверса заняли Ростов 10 (23) февраля, то есть уже после оставления его добровольцами, то колонна Ю.В. Саблина ожидала результатов обходного маневра казаков Н.М. Голубова, вошедших в Новочеркасск с востока лишь 12 (25) февраля[264]. Попытка главнокомандующего силами по борьбе с контрреволюцией В.А. Антонова-Овсеенко противодействовать движению Добровольческой армии из района Ростова[265] оказалась неудачной в первую очередь из-за неповиновения окончательно разложившихся частей Батайской группы. 12 (25) февраля 112-й запасной пехотный полк, не исполнив приказа о выступлении на Ольгинскую, вернулся в Ставрополь для демобилизации[266]. Не оставляя намерения настигнуть Корнилова, Антонов-Овсеенко выделил для этой цели другие силы: отряд Шимановского из колонны Сиверса и находившийся в Таганроге конный отряд Шарова[267]. Однако наиболее благоприятный для этого момент был уже упущен.

Таким образом, революционному командованию не удалось организовать немедленного преследования отступавших белогвардейских отрядов прежде всего из-за отсутствия в его распоряжении в достаточной мере боеспособных и управляемых войск. В то же время оно расценивало результаты борьбы на Дону как бесспорную победу: режим Каледина перестал существовать, а Добровольческая армия была оттеснена в степи и ее окончательный разгром представлялся вопросом ближайшего будущего. «В основном мы считали свою боевую задачу выполненной, оставалось закрепиться в жизненных районах Дона, Кубани, Северного Кавказа и добить отброшенного из них, деморализованного и лишенного источников снабжения и пополнения врага»[268]. Победный ход Гражданской войны, по всей вероятности, воспринимался революционным командованием как уже необратимый, что стало причиной ряда ошибок и в том числе известной недооценки противника. Благодаря всем этим обстоятельствам, добровольцы получили кратковременную, но столь необходимую им передышку.

Из Ольгинской Добровольческая армия выступила рано утром 14 (27) февраля. Дальнейший путь пролегал через донские станицы Хомутовскую, Кагальницкую, Мечетинскую, Егорлыкскую и за шесть дней составил 88 верст[269]. Переходы совершались днем и не превышали 25 верст, но запомнились их участникам большими трудностями из-за распутицы. Дороги в степи совершенно раскисли и сделались труднопроходимыми. На каждый переход издавался приказ по армии, определявший направление и цель перехода, порядок движения армии в походной колонне, месторасположение в ней командования[270]. В авангарде обычно находился Сводно-офицерский полк, за ним следовала колонна главных сил, как правило, Корниловский полк и Юнкерский батальон, следом обоз, в арьергарде чаще находился Партизанский полк. Конные отряды вели разведку впереди и на флангах. Командование – Корнилов, Деникин, Романовский – возглавляло колонну главных сил, на первых порах редко садясь верхом. Здесь же ехал в экипаже генерал Алексеев[271]. Рядовым первопоходникам командующий запомнился объезжающим части на марше верхом в сопровождении текинского конвоя[272]. Иногда Корнилов пропускал колонну, устраивая армии своеобразный смотр.

Постоянную заботу представлял обоз, состоявший главным образом из мобилизованных подвод, временами растягивавшийся на несколько верст. В обозе находились все запасы снаряжения и амуниции, вывезенные из Ростова и Аксая, армейский лазарет под началом доктора Ф.Ф. Треймана, в котором было до 200 раненых, также взятых еще из Ростова. Вместе с обозом следовали беженцы, штатские лица, не состоявшие в рядах армии, среди них известные общественные деятели: журналисты братья А.А. и Б.А. Суворины, бывшие депутаты Государственной Думы Н.Н. Львов, Л.В. Половцов.

Участники похода вспоминали, что с удалением от Ростова население встречало добровольцев все более бла-гожелательно. Части получали лучшие условия для отдыха и лучшее питание, что было весьма важно, так как котловое питание в армии организовано не было. Корнилов же, видя в казачестве союзника, хотя бы и потенциального, «требовал особенно осторожного отношения к станицам и не применял реквизиций»[273]. За постой, питание, вещи с хозяевами принято было расплачиваться деньгами, хотя при отсутствии мелких разменных знаков это представляло определенную трудность. Н.Н. Богданов вспоминал, что вскоре расчеты в станицах приобрели централизованный характер – согласно спискам, которые составлялись станичными атаманами, армия оплачивала общую сумму крупными билетами (5, 10, 25 тыс. рублей)[274].

Вообще период движения армии по донским станицам отличался более или менее последовательной политической работой добровольческого командования с населением. В каждой станице распространялись переписываемые от руки «Объявления» от имени генерала Корнилова, кратко излагавшие основные цели и задачи Добровольческой армии[275]. Перед казаками выступали Алексеев и Корнилов, а также известный агитатор, эсер Ф. Баткин, которого Корнилов, несмотря на ненависть офицеров, держал в обозе под охраной текинцев. Однако попытки командования привлечь казаков в ряды армии усилиями пропаганды наталкивались на равнодушное отношение населения, не готового принять чью-либо сторону в малопонятном пока большинству гражданском конфликте. Казаки, по преимуществу недавние фронтовики, не желали оставлять семьи и хозяйство[276]. Никто из участников событий не упоминает об активном вступлении в армию новых добровольцев в донских станицах в февральские дни 1918 года. Видимо, если таковые и были, то носили совершенно случайный, единичный характер.

Движение армии по территории Дона происходило вне соприкосновения с силами противника. Исключением можно считать неоднократные облеты колонн аэропланами революционных войск, предпринимавшими попытки бомбометаний[277].

Единственный боевой эпизод имел место утром 15 (28) февраля. Конный отряд под командованием Шарова, состоявший из нескольких эскадронов 4-й кавалерийской дивизии с артиллерией, атаковал охранение добровольцев у Хомутовской и обстрелял станицу, вызвав немалую панику в обозе. Однако кавалерия, натолкнувшаяся на заслоны Офицерского и Корниловского полков и контратакованная дивизионом Глазенапа, быстро отступила. Добровольцы потеряли одного человека убитым и одного тяжелораненым[278].

Представляет интерес донесение Шарова Антонову-Овсеенко: «Потерь у меня нет, а за время девятичасового боя убита у меня лошадь, четыре пулемета расплавились в бою… Противник переходил несколько раз в контратаку, его артиллерия с такими колоссальными пехотными и конными силами побита мною здорово. Потерь у него около 600 человек, преследовать его я не мог, мои лошади двое суток были в упряжи, таская артиллерию 36 верст, измучились, как и пехота и артиллеристы»[279]. Таким образом, картина боя у Хомутовской приобретает совершенно фантастические очертания: отряд ведет бой в течение девяти часов с превосходящими силами противника, наносит ему громадные потери, при этом сам потерь не имеет. В итоге столь претенциозное описание сражения служит для оправдания отказа от дальнейшего преследования противника под предлогом усталости войск.

Дополнительные сведения о восточных районах Донской области оказались неблагоприятными и подтвердили высказывавшиеся ранее опасения об их непригодности для размещения армии. Сообщая об этом в своих воспоминаниях, А.И. Деникин и А.П. Богаевский не указывают, каким образом эти данные удалось получить[280]. Во время остановки в станице Мечетинской 17 февраля (2 марта) на представительном собрании командиров Корнилов объявил свое окончательное решение, которое нашло отражение в приказе по армии № 34 от 18 февраля (3 марта) о выступлении армии на Егорлыкскую «для дальнейшего движения в Кубанскую область»[281]. Через несколько дней к генералу Попову был направлен во главе разъезда казачьих офицеров полковник С.Н. Ряснянский с предложением присоединиться к корниловскому походу, но походный атаман и донские командиры ответили отказом[282]. Пути Добровольческой армии и донского отряда окончательно разошлись.

После двухдневного отдыха в Егорлыкской – последней донской станице на своем пути – утром 21 февраля (6 марта) армия выступила в направлении села Лежанка, расположенного в 22 верстах уже на территории Ставропольской губернии. Добровольческое командование ожидало сопротивления, так как ему было хорошо известно, что губерния еще с конца декабря 1917 года была занята частями 39-й пехотной дивизии, способствовавшей установлению советской власти во многих городах и населенных пунктах Ставрополья и Кубани.

Занимавший Лежанку 154-й Дербентский полк[283] и местные красногвардейцы встретили добровольцев артиллерийским и пулеметным огнем. Однако сопротивление было недолгим. Лобовая атака Офицерского полка и охват правого фланга противника Корниловским полком вызвали панику и беспорядочное бегство защитников села.

Обращает на себя внимание ряд обстоятельств самого боя. Позиция добровольцев крайне невыгодна для атаки: длинный отлогий спуск к реке Средний Егорлык, за рекой, на окраине села, окопы дербентцев. Цепи Офицерского полка проделывают этот путь и форсируют реку на виду у противника, под огнем, практически не неся потерь. Артиллерия добровольцев ведет огонь, следуя в боевых порядках пехоты[284]. Немудреный тактический прием, опробованный под Лежанкой, – фронтальная атака в сочетании с обходными маневрами на флангах, многократно повторялся добровольцами почти во всех боях 1-го Кубанского похода. В основе его, без сомнения, лежал специфический опыт боевых действий последних месяцев и в первую очередь абсолютная уверенность командиров в моральном превосходстве своих войск над противником, который в силу слабой дисциплины лишен нормального управления, плохо стреляет и склонен к панике. Оказалось так же, что даже в ближнем бою добровольцам трудно отличать своих от противника, поэтому именно после Лежанки Корнилов впервые приказал нашивать полоску белой материи на папахи и фуражки[285].

Лежанка стала первым населенным пунктом, захваченным Добровольческой армией с боем. Описания этого события, во множестве вариантов приводимые его участниками, как командирами, так и рядовыми добровольцами, нельзя оценивать без учета той конкретной роли, которую сыграл в них автор: сохранилось ли у него прежнее чувство правоты или со временем его взгляды претерпели изменения.

Генеральские воспоминания скорее предлагают догадываться о том, что стоит за скупыми и взвешенными фразами: «По улицам валяются трупы. Жуткая тишина. И долго ее безмолвие нарушает сухой треск ружейных выстрелов: “ликвидируют” большевиков…»[286]. Совсем молодые в ту пору офицеры-добровольцы, обо многом до того не задумывавшиеся, спустя годы в шокирующих деталях передают картины этой «ликвидации». Прапорщик С.М. Пауль (Офицерский полк): «Чехи, у нас был их батальон, где-то на огороде согнали “товарищей” и расстреливают пулеметом»[287]. Прапорщик Р.Б. Гуль (Корниловский полк): «Из-за хат ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные. Их обгоняет подполковник Неженцев, скачет к нам… – Желающие на расправу! – кричит он… Сухой треск выстрелов – крики, стоны… Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали штыками и прикладами еще живых»[288]. Лейтенант Б.Я. Ильвов, временно командовавший 4-й ротой Офицерского полка, обратился к генералу Маркову за разъяснением: как быть с 85 пленными, захваченными в бою. «Мои сомнения были рассеяны резолюцией Маркова: “Странный вопрос”. Ночью я всех расстрелял»[289]. За прячущимися по дворам солдатами и любыми подозрительными идет настоящая охота, стрельба звучит в селе всю ночь[290]. Лучше всего о масштабах «зачистки» позволяет судить соотношение потерь, которые понесли стороны. В бою за Лежанку добровольцы потеряли, по разным данным, от трех до шести офицеров, противник – более 500 человек, преимущественно расстрелянными[291].

Впрочем, Лежанка оставила и другие, по-своему характерные примеры обращения с пленными. Офицерский полк захватил в центре села артиллерийскую батарею, сдались и несколько офицеров (в погонах, что немало удивило добровольцев), которые только что вели огонь по наступающим. Офицеры были преданы суду, который счел их вину недоказанной и, по выражению А.И. Деникина, не оправдал их, а простил. Эти офицеры присоединились к армии и продолжили с ней поход[292]. Забегая вперед, заметим, что много позже пленные рядовые красноармейцы в изобилии пополняли ряды белых армий, бывшие же офицеры, служившие в Красной армии, попадая в плен, пощады обычно не знали.

Жители в большинстве своем покинули село во время боя. Отчасти поэтому добровольцы определили население как «большевистское» и в отношении брошенных домов и имущества не чувствовали себя стесненными[293]. Некоторые сцены просто умиляют. «Какие-то из наших офицеров нашли хорошую машину Зингера, продали ее и выпили, нескандально, тихо…»[294]

В Лежанке были конфискованы и переданы в распоряжение генерала Алексеева денежные средства в сумме 14 841,91 рубля, в том числе 10 599,51 рубля наличными деньгами и 4242,40 рубля гербовыми и почтовыми марками, которые к тому времени широко использовались в качестве разменных знаков. Денежные документы не дают ответа на то, где и каким образом данные средства были изъяты. В дальнейшем конфискации ценностей в станицах и селениях, где Добровольческой армии оказывалось сопротивление, превратились в обычную практику. В Березанской, Выселках, Ново-Суворовской, Ново-Дмитриевской деньги и ценные бумаги изымались не только в станичных правлениях, но и из касс ссудо-сберегательных товариществ, потребительских лавок и почтовых отделений. Всего в 1-м Кубанском походе в результате подобных конфискаций в доход армии поступило 163 907,80 рубля. Значительную долю в этой сумме – 77 184,20 рубля – составляли различного рода ценные бумаги и обязательства (облигации Военных займов и «займа Свободы», акции, расписки отделений Государственного банка, сберегательные книжки, гербовые и почтовые марки), которые в условиях, когда денежное обращение в стране было серьезно нарушено, часто имели хождение наравне с деньгами. Необходимо отметить, что приведенные цифры отражают лишь средства, поступившие в распоряжение генерала Алексеева и зафиксированные в его денежных документах[295]. Не вызывает сомнения, что в условиях похода значительные ценности могли присваиваться и использоваться по усмотрению как командования частей, так и самими добровольцами.

В целом за период 1-го Кубанского похода, согласно документам генерала Алексеева, Добровольческая армия получила 7 765 807,80 рубля. Из них: 163 907,80 рубля поступило от описанных выше конфискаций; 101 900 рублей наличными и ценными бумагами было передано 5 (18) марта атаманом станицы Переяславской на хранение, при этом условия хранения и дальнейшая судьба этих средств отражения в документах не нашли[296]. Наконец, самая значительная сумма – 7 500 000 рублей – была получена от донского правительства. Их доставил из Новочеркасска в Ольгинскую 11 (24) февраля заведующий финансовой и контрольной частью при генерале Алексееве Н.Н. Богданов (в том числе лишь 1 500 000 рублей деньгами, остальные 6 000 000 рублей в виде свидетельств о банковских переводах)[297].

Армия выступила из Лежанки утром 23 февраля (8 марта). Конные части отвлекали внимание информаторов противника, усиленно демонстрируя движение на юго-восток (Екатериновская, Ново-Леушковская, Павловская, Тихорецкая); одновременно ими был разрушен участок железнодорожного полотна в районе Крыловской. Основные силы повернули в Юго-Западном направлении и после 12-верстного перехода остановились на ночевку в станице Плосской уже в пределах Кубанской области. На следующий день колонна достигла станицы Незамаевской, а днем 25 февраля (10 марта) остановилась на отдых в Веселой[298].

Глава 5. Добровольческая армия на Кубани: утраченные надежды

В эти первые дни на Кубани, вероятно, всем добровольцам показалось, что сбылись самые оптимистичные ожидания, возлагавшиеся ими на этот богатый край. Начальники отметили вполне дружественный прием со стороны казаков, полную лояльность к Корнилову и враждебность к большевикам, высказывавшиеся на станичных сборах[299]. Рядовым добровольцам более запомнилось радушное отношение хозяев, хороший отдых и угощение[300].

Командование спешило воспользоваться столь благоприятными условиями. Л.Г. Корнилов и М.В. Алексеев вновь и вновь выступали перед казаками, разъясняя, естественно, в силу собственных представлений, цели добровольчества. С.М. Пауль вспоминал, как в одной из станиц по заявлению местного жителя был расстрелян за кражу лошади донской казак-доброволец[301]. Не вызывает сомнения, что столь крутой приговор призван был не только способствовать поддержанию дисциплины, но и показать местному населению Добровольческую армию защитницей порядка и интересов населения. Подобные усилия командования имели результат лучший, нежели на Дону. В кубанских станицах армия впервые с начала похода получила некоторое пополнение. Станица Незамаевская дала пешую и конную сотни (около 150 казаков)[302], а несколько позже три сотни прибыли из станицы Брюховецкой (173 конника)[303].

В связи с этим советский историк Гражданской войны Н.Е. Какурин отмечал, что вступление Добровольческой армии на Кубань отчасти совпало с антисоветским сдвигом в настроениях казачества, что объяснялось обострением отношений казаков и иногороднего населения по вопросу о земле, реквизиционными мерами местных революционных властей, а также разнузданным поведением отрядов из черноморских моряков и их деятельностью по обезоруживанию казачьего населения[304].

В то же время большинство участников похода характеризуют настроение жителей кубанских станиц скорее как нейтральное, в основе которого лежали настороженность и недоверие к любой новой власти[305]. «Казачья молодежь была увлечена советскими учениями, отбилась, как жаловались старики, от рук… Пожилые казаки были уже обеспокоены слухами, что на Тамани иногородние, при содействии советов, отнимают лучшую землю у станичников и делят ее между собой. Но это беспокойство не переходило границ брюзжания, а рассказам добровольцев о неистовствах большевиков в центре государства они просто не верили»[306].

Первые дни движения по кубанским станицам – с 23 по 25 февраля (8–10 марта) – прошли для армии без серьезных боевых столкновений. Исключение составляет лишь эпизод, который упоминается далеко не во всех источниках. Утром 25 февраля (10 марта) на переходе к станице Веселой хвост колонны был атакован кавалерийским отрядом. Атака была отбита шедшим в арьергарде Чехословацким батальоном, причем этот успех Корнилов отметил – случай достаточно нетипичный – денежным призом (по различным данным, батальону было выдано от 5 до 8 тыс. рублей[307]). Необходимо, однако, отметить, что данный факт не находит подтверждения в денежных документах генерала Алексеева, где достаточно скрупулезно фиксировались все выдачи денежных средств на содержание частей и подразделений[308]. Возможно, указанный приз был выдан Корниловым без ведома Алексеева из средств, которыми он располагал лично.

Дальнейшее движение в направлении Екатеринодара предполагало вступление армии на территории, где действовали крупные советские силы. Узловые станции Владикавказской железной дороги Сосыка, Тихорецкая, Кавказская были местами скопления революционных войск. Кроме того, в Тихорецкую уже прибыли из Ростова эшелоны колонны Сиверса[309]. В связи с этим форсирование железнодорожных магистралей становилось для добровольческого командования особо ответственной и опасной операцией. До этого армия пересекала железную дорогу еще на Дону у станицы Кагальницкой в спокойных условиях, вне соприкосновения с противником, на что теперь, при переходе линии Владикавказской магистрали, рассчитывать не приходилось.

Предстоящий марш был спланирован Корниловым и его штабом весьма тщательно[310]. В 22 часа 25 февраля (10 марта) после дневки в станице Веселой армия выступила и первоначально двигалась на запад, соблюдая тишину и все меры маскировки, но уже под утро, резко повернув к югу, начала переход магистрали у станицы Ново-Леушковской, занятой авангардом – Корниловским полком. Железнодорожное полотно в Северном направлении было предусмотрительно подорвано конным разъездом, поэтому подошедший со стороны Сосыки бронепоезд не смог серьезно помешать колонне, переходившей пути, а ответный огонь добровольческой артиллерии вскоре заставил его отступить. Авангард, не задерживаясь, продолжил движение на запад и, пройдя еще 10 верст, остановился в станице Старо-Леушковской, куда обоз и шедший в арьергарде Офицерский полк прибыли только глубокой ночью 27 февраля (12 марта). Таким образом, почти за 30 часов Добровольческая армия прошла около 70 верст, совершив один из труднейших и, вероятно, самый протяженный переход за весь 1-й Кубанский поход[311].

На следующий день после 20-верстного перехода армия достигла станицы Ирклиевской, где отдыхала более суток. А.П. Богаевский сообщает, что именно в Ирклиевской добровольцы впервые услышали от местных жителей о захвате Екатеринодара большевиками. Слухи эти не были приняты всерьез, хотя и вызвали некоторую тревогу[312]. Реальной почвы, скорее всего, они не имели, а отражали недавнее поражение белых кубанских партизан под Выселками и неважное военное положение кубанского правительства в целом. В действительности атаман и правительство оставили свою столицу только 28 февраля (13 марта), и подлинное известие не могло так быстро достигнуть отдаленной станицы.

Утром 1 (14) марта Добровольческая армия выступила из Ирклиевской и после полудня подошла к станице Березанской. На ее окраинах были вырыты окопы, где готовился встретить добровольцев небольшой революционный отряд, отчасти поддержанный местными жителями. Бой за Березанскую почти полностью повторил сценарий Лежанки: лобовая атака Офицерского и Корниловского полков с минимальными потерями, паника и беспорядочное бегство защитников; «зачистка» со скорыми расправами, которые исполнялись добровольцами уже вполне буднично[313]. Добровольческие начальники в этой связи склонны упоминать лишь о том, что вечером старики у станичного правления пороли молодых казаков и баб, по выражению А.П. Богаевского, за «большевизм»[314].

И все же, несмотря на ощущение легкой и безоговорочной победы, Березанская стала для добровольцев тревожным знаком. Значительная часть населения по тем или иным причинам, оставив дома и хозяйства, ушла к занимаемой советскими отрядами станции Выселки и таким образом определила свое место в гражданском конфликте. А.П. Богаевский отмечал: «Известие, что против нас выступают казаки-кубанцы, тяжело отразилось на сознании добровольцев»[315]. Начиная с Березанской и вплоть до самого Екатеринодара, армия вступила в полосу непрерывных, почти ежедневных боев.

Жители станицы Журавской, извещенные о приближении крупного вооруженного отряда, выслали навстречу делегатов, которые заявили Корнилову, что советских войск в станице нет, и она готова пропустить Добровольческую армию без сопротивления[316]. 2 (15) марта армия перешла в Журавскую и остановилась на ночлег. Обеспечивая ее левый фланг, Корниловский полк с боем занял станцию Выселки[317], где двумя неделями раньше советские отряды нанесли поражение кубанским добровольцам полковника В.Л. Покровского. Корниловцы, не задерживаясь на станции, продвинулись несколько дальше, к хутору Малеванному.

Остававшийся заслоном в Выселках кавалерийский дивизион полковника Гершельмана вечером без приказа оставил станцию[318]. Эта наиболее распространенная версия принадлежит А.И. Деникину, который не уточняет причин произошедшего. По другим данным, конный дивизион «неожиданной атакой красных с бронепоездом был с потерями выбит»[319]. Непосредственный участник событий, командир 1-го эскадрона в дивизионе Гершельмана ротмистр А.А. Крицкий довольно туманно объясняет оставление Выселок «недоразумением»[320]. А.И. Деникин указывает, что по этой причине Гершельман был отстранен Корниловым от командования[321], однако здесь, вероятно, имеет место ошибка, так как в приказах по армии полковник Гершельман продолжал фигурировать как командир дивизиона вплоть до конца марта[322]. Это подтверждается и свидетельствами А.А. Крицкого, согласно которым В.С. Гершельман оставался командиром дивизиона и после Выселок и был отстранен от командования лишь 26 марта (8 апреля) после неудачных действий под Георгие-Афипской[323].

Сочтя положение опасным, Корнилов отменил уже отданный приказ о наступлении на станицу Кореновскую; Партизанскому полку и конному дивизиону Гершельмана при поддержке артиллерии было приказано вернуть Выселки[324]. Произошедший на рассвете 3 (16) марта бой за Выселки был, по признанию самих добровольцев, первым действительно серьезным и ожесточенным с самого начала похода[325]. Стойкость и упорство обнаружили защищавшие станцию сформированный незадолго до этого Тихорецкий коммунистический полк, отряды солдат 39-й дивизии, казаков и матросов, прибывшие из Тихорецкой[326]. Успех Партизанского полка, впервые получившего самостоятельную боевую задачу, определился лишь с подмогой Офицерского и Корниловского полков. Советские отряды отступили с большими потерями, почти полностью погиб состоявший из 150 человек матросский отряд. Как обычно, не было пощады пленным. Однако потери оказались необычно велики и у добровольцев. Только Партизанский полк потерял около 80 человек, из них почти половину убитыми; погибли известные партизанские командиры полковник Краснянский и есаул Власов[327].

По примеру Журавской беспрепятственно пропустить добровольцев решила и станица Кореновская. Такое постановление было принято на заседании станичного Совета крестьянских и казачьих депутатов 2 (15) марта. В протоколе этого заседания, который доставили в штаб Добровольческой армии представители станицы, говорилось, что ее население не имеет намерения оказывать сопротивление, располагает оружием, необходимым лишь для самообороны, но в то же время не может нести ответственность за действия пришлого элемента. Резолюция, наложенная Корниловым на протокол и адресованная генералу Романовскому, позволяет судить о том, что добровольческое командование было информировано о сложности обстановки вокруг Кореновской[328].

Задержка на сутки, которыми Добровольческая армия заплатила за Выселки, позволила советским отрядам, переброшенным от Екатеринодара, занять Кореновскую и железнодорожную станцию Станичную. Численность этой группировки, поддерживаемой бронепоездом, оценивалась белыми в 10 тыс. человек[329] (цифра выглядит скорее завышенной). Бой за Кореновскую, начавшийся утром 4 (17) марта, продолжался несколько часов, и Корнилову пришлось использовать все резервы. Успех добровольцев наметился лишь после полудня. Были заняты станица и станция, захвачены богатые трофеи – медикаменты и боеприпасы, в которых армия особенно нуждалась. Советские отряды вновь потерпели поражение, но, несмотря на это, в свидетельствах бывших добровольцев впервые звучат похвальные оценки противника: «В этом бою со стороны противника было проявлено некоторое управление боем, стойкость и даже известный порыв»[330]; «…Эта масса была на большой высоте, хорошо руководима, упорна и даже активна. Бронепоезд дрался отлично. Среди красных было много матросов»[331]. Потери добровольцев оказались очень велики – до 300 человек, в том числе около 80 убитыми[332].

Именно в Кореновской добровольческое командование получило достоверные сведения о том, что Екатеринодар, до которого оставалось всего 70 верст, оставлен кубанским правительством и занят большевиками. Первоначальная идея всего похода, таким образом, оказывалась под большим сомнением. Генералы А.И. Деникин и И.П. Романовский настаивали на продолжении наступления на Екатеринодар, но Л.Г. Корнилов, ориентируясь на мнение командиров частей, и в первую очередь М.О. Неженцева и С.Л. Маркова, принял иное решение, а именно: поворот армии на юг и ее переход за Кубань даст возможность людям отдохнуть после непрерывных маршей и боев, а командованию – привести в порядок части и походный лазарет, непомерно разросшийся в последние дни. Кроме того, за Кубанью возрастали шансы обнаружить отряд кубанского правительства. Соединение с ним и было объявлено целью дальнейшего поворота на юг в приказе по армии[333]. Тем не менее, по признанию А.И. Деникина, в основе всех решений лежали чисто интуитивные предположения, а командование армии не располагало полноценной информацией, так как наладить работу разведки пока не удавалось[334].

Местом для перехода железной дороги Екатеринодар – Кавказская и Кубани Корнилов избрал станицу Усть-Лабинскую, поэтому, выступив в ночь на 6 (19) марта из Кореновской, армия повернула в юго-восточном направлении. Уже вскоре за выступлением шедший в арьергарде Партизанский полк был атакован. Согласно версии, распространенной в белогвардейских мемуарах, партизан атаковал отряд И.Л. Сорокина, занявший Кореновскую после ухода добровольцев[335]. Однако советский исследователь Н.А. Ефимов указывает, что колонну Добровольческой армии преследовали Платнировский и Анапско-Тоннельский отряды под командованием Н. Ержа[336]. На окраине Усть-Лабинской авангард также вступил в бой, и таким образом обоз с лазаретом оказался «между двух огней»[337]. Несмотря на неоднократно подходившие к защитникам Усть-Лабинской подкрепления, добровольцам удалось вытеснить революционные отряды из станицы и захватить мост через Кубань. Форсировав реку и пройдя еще 10 верст, армия остановилась в станице Некрасовской, которая незадолго до этого была занята шедшим в авангарде Корниловским полком[338]. Более чем за сутки было пройдено 46 верст в условиях непрекращавшегося боя на два фронта[339].

Части были совершенно измотаны и вновь понесли немалые потери (несколько десятков человек), однако куда более жестоким испытанием становился каждый переход для находившихся в обозе раненых и больных, которых к тому времени было уже до 500[340]. Воспоминаний первопоходников об армейском лазарете осталось множество, так как редким исключением можно считать добровольца, прошедшего 1-й Кубанский поход без единой царапины. Отсутствие необходимых материалов и медикаментов, тяжелые походные условия и неспособность персонала организовать работу были причиной чудовищных страданий и смертности среди раненых. «Из лазарета шел стон и просьбы о помощи; там создавалась острая атмосфера враждебности раненых лазаретному персоналу, вызывавшая иногда в ответ полную апатию»[341]. Неоднократно раненые, видя беспомощность, а нередко безучастность врачей и сестер, чувствуя себя забытыми и товарищами, и командованием, искали способы обратить внимание Корнилова на свое положение[342]. Лазарет был единственным в армии подразделением, сменившим за время похода восемь начальников[343]. В частях же обычным явлением было то, что даже серьезно раненые добровольцы всеми силами стремились остаться хотя бы в околодке (медсанчасти) своего полка, а при минимальной возможности вернуться в строй[344].

Надежды добровольческого командования на отдых за Кубанью совершенно не оправдались. Форсировав в ночь на 8 (21) марта Лабу у Некрасовской, армия двинулась по территории с преимущественно иногородним населением, которое весьма самоотверженно с оружием в руках выступило против добровольцев. Переходы 8–9 (21–22) марта на село Филипповское и 10 (23) марта на станицу Рязанскую происходили в условиях постоянных атак со всех направлений. Общее впечатление тех дней точно передает Р.Б. Гуль, находившийся после ранения в лазарете: «Под Киселевскими хуторами бой – долгий, упорный. В обоз прибывают раненые, рассказывают: “Здесь крестьянские хутора – так все встали, даже бабы стреляют”»[345]. По словам А.П. Богаевского, армия попала в «сплошное осиное гнездо большевизма»[346]. Высказывание генерала неожиданным образом иллюстрирует изменения, произошедшие в сознании людей, уже в полной мере втянувшихся в гражданский конфликт. Сущность их выразилась в формировании емкого, устойчивого и в то же время лишенного подлинно человеческих черт образа врага. Такой образ, как правило, сосредоточившийся в слове, понятии, его обозначающем, утрачивал, таким образом, первоначальный смысл и нес теперь скорее лишь негативную эмоциональную нагрузку. Для описываемого времени еще не были характерны привычные теперь определения «белые» и «красные». Использование их авторами мемуаров о 1-м Кубанском походе навеяно более поздними периодами Гражданской войны. Для обозначения офицера, белогвардейца, вооруженного врага власти Советов в простонародье бытовало слово «кадет». Пример его использования советской пропагандой приводит А.И. Деникин: «“Кадет” – это воплощение всего злого, что может разрушить надежды масс на лучшую жизнь…»[347]. Добровольцы в обиходе именуют своих врагов «товарищами», «большевиками», соответственно любые проявления враждебности к себе, равно как и любые деяния революционной власти независимо от их содержания, – «большевизмом». Во время движения армии через черкесские аулы 11–13 (24–26) марта добровольцы столкнулись со следами недавнего погрома, население аулов стало жертвой грабежей и бесчинств. А.П. Богаевский, не вдаваясь в детали, сообщает: «Большевики зверски расправились с мирными черкесами»[348]. Ни у кого не вызвало сомнений, что разорение аулов – дело рук революционных отрядов. Однако вскоре выяснилось, что набеги на аулы совершали жители соседних хуторов и станиц, и в первую очередь Рязанской, только недавно принимавшей Добровольческую армию и «выразившей покорность» Корнилову. «Несколько дней приезжали из Рязанской в аул с подводами казаки, крестьяне, женщины и дети и забирали черкесское добро…»[349]. Так разрешались во время гражданской смуты недобрые отношения старых соседей. Их политическая подоплека была, конечно, минимальной, но дала вполне предсказуемый в тех условиях результат – черкесы охотно пополнили ряды добровольцев.

После тяжелых боев под Филипповским и Рязанской армии наконец удалось оторваться от противника. Более спокойная боевая обстановка позволила миновать черкесские аулы менее чем за трое суток. Совершая форсированные марши, не разгружая лазарета, добровольцы прошли около 80 верст и поздно вечером 13 (26) марта достигли аула Шенджий. За такой поспешностью стояли действительно веские основания. Тексты приказов по армии позволяют судить, что не позже 10 (23) марта командование располагало достоверными сведениями о том, что войсковой отряд кубанского правительства ведет бои в районе Шенджий – Калужская[350], до которого оставалось всего 1–2 перехода. Таким образом, соединение двух контрреволюционных группировок приобретало реальные перспективы.

События января – февраля 1918 года на Кубани и в Причерноморье в значительной мере повторяли донской сценарий. Их особенности определялись в первую очередь тем, что в силу удаленности и даже изолированности области от основных революционных центров, конфликт развивался в большей степени за счет местных движущих сил и под влиянием местных специфических факторов. Многочисленное иногороднее население края активно участвовало в революционном процессе, что при выжидательной позиции казачества лишало кубанское краевое правительство какой бы то ни было реальной опоры в народе. Прибывавшие на территорию края большевистски настроенные воинские части и соединения Кавказского фронта представляли собой хотя и плохо управляемую, но весьма многочисленную вооруженную силу, противопоставить которой кубанской власти было нечего.

Не изменили расстановки сил и кубанские казачьи части, возвращавшиеся с фронтов, которые, по мнению их собственного командования, были ненадежны. Показателен в этом смысле пример уже упоминавшейся 5-й Кубанской казачьей дивизии, прибывшей из Финляндии в район Царицына, а к началу февраля 1918 года переброшенной на Кубань. Согласно преобладавшему в отечественных исследованиях мнению, дивизия, считавшаяся настроенной вполне революционно, вскоре была распущена кубанскими властями и не сыграла той роли, которую отводило ей в своих планах советское командование, так как не выступила немедленно против местной контрреволюции[351]. Однако воспоминания бывших руководителей кубанской власти позволяют судить, что 5-я Кубанская дивизия совершенно аналогичным образом обманула и надежды краевого правительства, которое с нетерпением ожидало ее прибытия и рассчитывало на ее участие в борьбе против революционных сил. Казаки дивизии, вернувшиеся домой, как правило, с оружием, активно содействовали установлению в своих станицах власти Советов и пополняли ряды Красной гвардии[352].

Таким образом, по мере возвращения с фронта казачьих частей, а также прибытия на территорию области большевистски настроенных войск Кавказского фронта кубанское краевое правительство, возглавляемое Л.Л. Бычом, и выборный войсковой атаман полковник А.П. Филимонов постепенно утрачивали свое влияние и теряли реальную власть в крае.

Оказавшись перед необходимостью организации во-оруженного сопротивления революционным войскам и не найдя опоры в вернувшихся с фронта казачьих частях, правительство и атаман пошли по пути формирования добровольческих отрядов. Первые такие отряды, возникшие в декабре 1917 – январе 1918 года, как и на Дону, состояли преимущественно из офицеров, юнкеров и учащейся молодежи. Наиболее известными среди них были отряды войскового старшины П.А. Галаева, капитана В.Л. Покровского, полковника А.П. Лесевицкого, батарея есаула Ю.Ф. Корсуна. По мнению участников событий, общая численность этих формирований не превышала полутора-двух тысяч бойцов[353]. Таким образом, из большого количества находившихся в Екатеринодаре офицеров к добровольцам примкнула лишь ничтожная часть. Этому немало способствовало и то обстоятельство, что краевое правительство и краевая рада весьма активно декларировали тезис о кубанской независимости. Воспоминания бывшего войскового атамана А.П. Филимонова позволяют сделать вывод о том, что подбор достойного военачальника на пост командующего войсками края стал как для него, так и для правительства трудноразрешимой проблемой. Находившегося в Екатеринодаре генерала И.Г. Эрдели кубанское руководство воспринимало как личного представителя Л.Г. Корнилова, и по этой причине не рассматривало как возможного командующего кубанскими вооруженными силами. Полковник С.Г. Улагай, к которому атаман явно благоволил, относился к делу подготовки добровольческих формирований без энтузиазма, высказываясь в том смысле, что «специально офицерские организации не будут встречать сочувствия в населении и потому все дело обречено на гибель»[354]. Менее чем за два месяца на посту командующего войсками края словно в калейдоскопе сменились генералы К.К. Черный, Н.А. Букретов, И.Е. Гулыга, пока его не занял не в меру амбициозный В.Л. Покровский.

Уже к началу января 1918 года Екатеринодар фактически находился в оперативном окружении. Под контролем революционных войск и местной Красной гвардии находились важнейшие транспортные узлы края: Кавказская, Тихорецкая, Тимошевская, Крымская, Новороссийск. Однако советские отряды на Кубани страдали теми же «болезнями», что и колонны В.А. Антонова-Овсеенко, наступавшие с севера на Дон: отсутствие дисциплины и стойкости, нередко случайные люди во главе. Их группировки на тот момент были лишены единого руководства, а действия – единого замысла. Все это обеспечивало временный успех кубанским партизанам.

Первое наступление революционных сил на Екатеринодар с Новороссийского направления произошло во второй половине января 1918 года. 22 января рабочие и матросские отряды, численность которых в белогвардейских источниках варьируется от 4 до 6 тыс. человек, были остановлены у станции Энем, всего в 5 верстах от кубанской столицы, партизанами Галаева и Покровского (не более 600 бойцов)[355]. В этом бою войсковой старшина Галаев был убит и командование объединенными отрядами принял капитан Покровский. 24 января у станицы Георгие-Афипской ему удалось нанести революционным отрядам серьезное поражение и отбросить их от Екатеринодара.

Благодаря победе у Георгие-Афипской В.Л. Покровский сразу занял ведущее положение среди кубанских командиров. Минуя один чин, он был произведен войсковым атаманом в полковники, а в середине февраля назначен командующим войсками Кубанской области. Это назначение состоялось вопреки мнению большинства членов краевого правительства, считавших Покровского случайным на Кубани человеком[356]. Дальнейшие события подтвердили подобный взгляд лишь отчасти. Покровский, без сомнения храбрый и волевой начальник, пользовался популярностью, главным образом среди партизан своего отряда, офицеры которого и «продавливали» его назначение в Законодательной раде[357]. Однако в качестве командующего объединенными правительственными силами он был фигурой как недостаточно авторитетной, так и недостаточно подготовленной. Впоследствии ни войсковой атаман, ни правительство и рада, ни командующий не стали для кубанских войск тем безоговорочно объединяющим центром, каким для Добровольческой армии был Корнилов.

Не желая упускать инициативу, кубанское командование предприняло в начале февраля наступление в Восточном от Екатеринодара направлении. Кубанские добровольцы во главе с Покровским заняли Кореновскую, а 6 (19) февраля выбили революционные войска из Выселок. Несколько раньше отрядом полковника Лесевицкого были заняты станица и станция Усть-Лабинская. Однако ситуация в крае быстро менялась не в пользу правительства. Состоявшийся 1–5 (14–18) февраля в Армавире под руководством местных большевиков I съезд Советов Кубанской области избрал Кубанский областной Совет и его постоянно действующий орган – областной исполнительный комитет Советов во главе с Я.В. Полуяном (кубанский казак, большевик с 1912 года). Вскоре областной исполком Советов объявил себя единственным правомочным органом власти на территории области, а кубанское краевое правительство и краевая рада объявлялись вне закона[358].

Кубанским Советам удалось добиться значительных успехов в формировании и подготовке отрядов Красной гвардии. За счет частичной мобилизации и притока добровольцев к февралю численность советских войск на участке Троицкая – Крымская – Абинская достигла 18–20 тыс. человек. До 6 тыс. красногвардейцев и моряков насчитывали отряды, созданные в Новороссийске. Новое наступление на Екатеринодар, начавшееся в середине февраля, осуществлялось силами двух революционных армий. Южная армия под командованием М.И. Бушко-Жука (подпоручик, большевик) со штабом в станице Крымская состояла из красногвардейских отрядов Черноморского побережья: новороссийских, а также Анапского, Темрюкского и др. Юго-Восточная армия А.И. Автономова, действовавшая из района Тихорецкой, объединяла полки 39-й дивизии, отряды И.Л. Сорокина, Е.Е. Захарченко, Ф.И. Золотарева и ряд других[359].

В боях второй половины февраля на различных направлениях кубанские добровольцы стали терпеть поражения, и к двадцатым числам под контролем краевого правительства оставались лишь Екатеринодар с окрестными станицами. На состоявшемся 22 февраля (7 марта) под председательством войскового атамана Филимонова секретном совещании представителей войск и гражданских властей было принято решение об эвакуации Екатеринодара в недельный срок. Весьма детальная запись этого совещания, приведенная в воспоминаниях его участника, начальника полевого штаба при командующем войсками края полковника В.Г. Науменко, дает представление о сложной атмосфере разномыслия и столкновения мнений, в которой принималось решение. В соответствии с его свидетельством первоначально планировалось отступить за Кубань, чтобы в более спокойной обстановке дать отдых войскам. «Путь движения был намечен через аул Шенджий, станицы Пензенскую, Абхазскую, Хадыженскую, Абадзехскую, Спокойную, Передовую, Удобную – в Карачай»[360]. Карачай представлялся удобной позицией для действий по Владикавказской железной дороге, а при необходимости отхода на Терек или на Черноморское побережье не исключалась и возможность встречи с Добровольческой армией в случае, если она повернула на юг.

28 февраля (13 марта) атаман, правительство и Законодательная рада вместе с армией оставили столицу, взяв с собой часть средств (серебряную разменную монету) из хранилища екатеринодарской конторы Государственного банка и 36 заложников, в основном ранее арестованных большевиков[361]. Известие об этом событии достигло Добровольческой армии 4 (17) марта в Кореновской.

Численность войск, отступивших от Екатеринодара и образовавших 1–2 (14–15) марта в ауле Шенджий отряд, названный позже кубанской армией, достигала 5 тыс. человек, при «боевом элементе» не более 3 тыс. Пешие партизанские отряды были сведены в Кубанский стрелковый полк под командованием подполковника Р.М. Туненберга, конница включала две группы – казачью полковника Г.Я. Косинова и черкесскую полковника Султан-Келеч-Гирея; артиллерия отряда была объединена в батарею из девяти легких орудий[362]. Кубанцы имели радиостанцию и, полагая, что Добровольческая армия оснащена не хуже, предпринимали попытки связаться с ней по радио.

4 (17) марта кубанский отряд занял станицу Пензенскую, но на переходе в Саратовскую его авангард натолкнулся на сопротивление. Одновременно были получены сведения о том, что генерал Корнилов ведет бои восточнее. На этом реализация намеченного плана прекратилась. Впрочем, отсутствие единства среди членов правительства и военного командования делало проблематичным следование кубанцев какому бы то ни было плану вообще. По меткому выражению Н.Е. Какурина, армия «бродила» за Кубанью, южнее Екатеринодара[363], только в районе Шенджия оказавшись в течение недели дважды. «Настроение отряда было подавленное. Большинство не понимало движения взад и вперед… Такое положение привело некоторых участников похода в отчаяние, и усилился уход из отряда отдельных лиц»[364]. Между тем отряд покидали не только отдельные лица, но и большие группы. Так, 9 (22) марта конный отряд полковника Кузнецова (200 всадников при двух орудиях), прикрывавший отход армии, отказался от присоединения к главным силам и двинулся на Туапсе (в дальнейшем был рассеян)[365].

День 11 (24) марта, когда армия вела бой на подступах к станице Калужской, по признанию атамана А.П. Филимонова, стал критическим для кубанского правительственного отряда. В бой были втянуты все силы и атаман лично, собрав в обозе нестроевых и безоружных, в том числе членов правительства и Законодательной рады, направлял их в передовые линии. В этот напряженный момент несколько черкесов из Шенджия доставили известие о том, что в аул прибыл разъезд Добровольческой армии, а сам генерал Корнилов наступает туда же[366]. Поздно вечером того же дня в окрестностях аула Голтукой произошла первая встреча разведки кубанцев с конниками отряда полковника Глазенапа, о чем свидетельствует его донесение в штаб армии[367].

Соединение с Добровольческой армией в сложившейся обстановке, несомненно, являлось спасением для кубанцев. Войска откликнулись на известие о скором соединении с большим воодушевлением, однако командование обоих отрядов сразу оказалось перед лицом непростых и болезненных проблем.

Кубанское правительство и рада, как приверженцы идеи самостийности, не желали бы ни в чем уступить Корнилову и в то же время понимали, что им нечего противопоставить его популярности. Еще меньше выгод сулило вероятное объединение кубанского отряда с Добровольческой армией В.Л. Покровскому, ничем в последние две недели себя не проявившему, но зато только что произведенному в генералы. Рассказ о первом известии о приближении добровольцев В.Г. Науменко сопровождает весьма туманным комментарием: «Сообщение это некоторыми лицами, занижавшими высокое положение находившихся в тылу, было названо провокационным, и они советовали не верить ему…»[368]. Не возникает сомнения, что к «некоторым лицам», стремившимся игнорировать положение атамана и членов правительства, в первую очередь относился Покровский. Судить об этом позволяют характеристики, которые дает ему атаман Филимонов как человеку, всегда желавшему «подчеркнуть, что окружающие не разбираются в обстановке»[369]. При всем самомнении 29-летний кубанский командующий, конечно, отдавал себе отчет в том, что вряд ли может рассчитывать на сколько-нибудь заметную роль в Добровольческой армии.

В свою очередь добровольческие начальники слишком хорошо помнили свой недавний опыт взаимодействия с донской властью и не могли принять всерьез кубанской самостийности, которая по сути была для них проявлением революционности. Таким образом, обе стороны имели достаточно веские основания если не для взаимного недоверия, то для весьма настороженного отношения друг к другу.

Первая встреча на уровне военного командования произошла в Шенджие 14 (27) марта, куда приехал Покровский с начальником своего штаба полковником Науменко. Рассказ о состоявшемся совещании существует в двух версиях. Кубанская версия изложена в мемуарах участвовавшего в совещании В.Г. Науменко и А.П. Филимонова, который сам на встрече не присутствовал. По ней Корнилов в качестве необходимого условия соединения отрядов потребовал упразднения кубанского правительства и рады, а также безусловного и полного подчинения ему атамана и войскового отряда[370]. Добровольческая версия предложена А.И. Деникиным. Согласно ей вопрос о судьбе кубанского правительства и рады во время совещания не поднимался. Покровский пытался отстаивать самостоятельность кубанского отряда с его поступлением лишь в оперативное подчинение к Корнилову. Корнилов же в свойственной ему резкой манере высказал собственное видение проблемы: «Одна армия и один командующий. Иного положения я не допускаю…»[371]. Окончательное решение вопроса было отложено, но достигнута договоренность о том, что 15 (28) марта оба отряда одновременным ударом захватят станицу Ново-Дмитриевскую. Обоз Добровольческой армии должен был перейти в Калужскую и находиться там вместе с обозом кубанцев[372].

Переход к Ново-Дмитриевской 15 (28) марта имеет особое значение в истории 1-го Кубанского похода: именно он первым получил название Ледяного, которое впоследствии распространилось на весь поход. Особое место, которое заняли переход и бой за станицу, оказалось обусловлено даже не сложностью боевой задачи, а теми необычными погодными условиями, в которых они происходили и которые в большей степени, чем противник, проверяли Добровольческую армию на прочность. Чтобы преодолеть расстояние в 15 верст от Шенджия до Ново-Дмитриевской, армейской колонне потребовалось не менее 8 часов. Во время марша погода быстро изменилась: мелкий холодный дождь перешел в мокрый снег, после полудня температура резко опустилась ниже нуля и в степи бушевала настоящая метель. Насквозь мокрая одежда добровольцев превратилась в ледяную оболочку, ледяной коркой покрывалось оружие, обмерзали колеса орудий и повозок. Множество степных ручьев и речек разлились, и преодолевать их приходилось с большими трудностями. Около 17 часов заставы Офицерского полка вышли к реке Черной, непосредственно в окрестностях Ново-Дмитриевской. Генерал Марков начал переброску на противоположный берег 1-й роты на крупах лошадей, мобилизовав для этого всех верховых[373]. Однако переправа шла медленно и ожидать ее завершения фактически на глазах у противника было рискованно. Тогда Марков, приказав действовать одними штыками, сам повел 1-ю роту на станицу. За ней последовали и остальные роты полка, переходившие реку вброд. Несколько позже переправился через реку Корниловский полк и атаковал западную окраину станицы.

Занимавший Ново-Дмитриевскую Варнавинский отряд, численность которого, по оценкам добровольцев, достигала 3 тыс. бойцов[374], оказался не готов встретить противника. Сопротивление не приняло организованного характера. Всю ночь роты Офицерского полка очищали Ново-Дмитриевскую от разрозненных групп красногвардейцев. К утру варнавинцы были окончательно выбиты, потеряв артиллерию (8 орудий) и до тысячи человек убитыми. Потери добровольцев составили: в Офицерском полку 2 офицера убитыми и до 10 ранеными, 2–3 человека в 1-й батарее и 25 человек убитыми и ранеными в Корниловском полку[375]. Кубанцы нарушили договоренность и не поддержали атаку на Ново-Дмитриевскую, их конница вернулась в Калужскую, где благополучно переждала непогоду[376]. Трагичным оказался переход из Шенджия в Калужскую для обоза с ранеными. В метель в степи пропало несколько подвод, раненые, находившиеся на них, замерзли[377].

В Ново-Дмитриевской армия оставалась с 16 (29) по 23 марта (5 апреля). Советские отряды, занимавшие Георгие-Афипскую, Григорьевскую и Смоленскую, 17–18 (30–31) марта пытались атаковать станицу, но были отбиты. Личный состав получил возможность отдохнуть, привести в порядок амуницию и снаряжение. В относительно хороших условиях был размещен лазарет, прибывший из Калужской 17 (30) марта[378].

Эти дни оказались наполненными важными событиями. 17 (30) марта вновь состоялось совещание с кубанским руководством, которое на этот раз представляли войсковой атаман А.П. Филимонов, председатель краевого правительства Л.Л. Быч, председатель Законодательной рады Н.С. Рябовол, товарищ председателя Султан-Шахим-Гирей и командующий войсками В.Л. Покровский. Несмотря на известные претензии кубанских лидеров, Корнилов твердо настаивал на безусловном объединении обоих отрядов под своим началом. Как свидетельствовал А.И. Деникин, столь уверенная позиция была связана с тем, что Корнилов заранее получил сообщение о том, что части кубанского отряда готовы подчиниться ему и присоединятся к Добровольческой армии независимо от решения своего правительства и командования[379]. Обсуждение проходило непросто, но итоговое соглашение было достигнуто. Согласно ему кубанский войсковой отряд вливался с состав Добровольческой армии, причем Корнилов получал право его реорганизации и переформирования. Командующий В.Л. Покровский и его начальник штаба откомандировывались в состав войскового правительства, которое должно было продолжать свою деятельность в целях содействия добровольческому командованию[380]. Как определенный компромисс атаман А.П. Филимонов расценивал сохранение в составе Добровольческой армии Кубанского стрелкового полка под командованием подполковника Р.М. Туненберга[381].

Кубанские части постепенно прибывали в Ново-Дмитриевскую. В результате произошедшей реорганизации Добровольческая армия получила новую структуру:

1-я бригада (командир – генерал С.Л. Марков):

– Сводно-офицерский полк (командир – генерал А.А. Боровский);

– 1-й Кубанский стрелковый полк (командир – подполковник Р.М. Туненберг);

– 1-я инженерная рота;

– 1-я и 4-я батареи.

2-я бригада (командир – генерал А.П. Богаевский):

– Корниловский ударный полк (командир – подполковник М.О. Неженцев);

– Партизанский полк (командир – генерал Б.И. Казанович);

– Пластунский батальон (командир – полковник С.Г. Улагай);

– 2-я инженерная рота;

– 2-я, 3-я и 5-я батареи.

Конная бригада (командир – генерал И.Г. Эрдели);

– 1-й конный полк (командир – полковник П.В. Глазенап);

– Кубанский конный дивизион (командир – подполковник А.А. Корнилов);

– Черкесский полк (командир – полковник Султан-Ке-леч-Гирей);

– Конная батарея.

Чехословацкий батальон не был включен ни в одну из бригад и остался самостоятельным подразделением[382].

По данным, приводимым В.Г. Науменко, Добровольческую армию, имевшую на момент объединения 2770 бойцов, пополнили 3150 кубанцев[383]. Боевой состав армии теперь достигал 6 тыс. бойцов. Получив в свое распоряжение такие силы, добровольческое командование вплотную приступило к подготовке броска на Екатеринодар.

Глава 6. Штурм Екатеринодара: перемена участи

План операции, разработанный добровольческим командованием в Ново-Дмитриевской, предусматривал реализацию трех основных этапов.

В первую очередь армии предстояло нанести поражение советским отрядам на левом берегу Кубани, обезопасив таким образом хотя бы на короткое время свой тыл. Для этого необходимо было занять их основные опорные пункты – станицы Григорьевскую, Смоленскую, Георгие-Афипскую. Там предполагалось пополнить запас боеприпасов, недостаток которых был особенно заметным перед крупным сражением, каким обещал стать штурм Екатеринодара. На следующем этапе Добровольческая армия должна была захватить паромную переправу у станицы Елизаветинской и саму станицу, расположенную на правом берегу Кубани в 18 верстах западнее Екатеринодара. Данный пункт намечался для переправы как наименее ожидаемый противником. Два ближайших моста – у Пашковской и железнодорожный у Екатеринодара – должны были хорошо охраняться. Наконец, третий этап предусматривал переправу всех сил армии через Кубань, выход на непосредственные подступы и атаку Екатеринодара[384].

Впервые с начала похода добровольческое командование имело возможность комбинировать действия своих бригад и наносить удары почти одновременно на нескольких операционных направлениях. В 22 часа 22 марта (4 апреля) 2-я бригада А.П. Богаевского выступила из Ново-Дмитриевской, имея задачу овладеть Григорьевской (до нее было 10–12 верст) и Смоленской в течение дня 23 марта (5 апреля)[385]. Марш проходил в тяжелых условиях по раскисшей, местами затопленной дороге. На окраине Григорьевской шедший в авангарде Корниловский полк был встречен сильным ружейным огнем. Защитники станицы не выдержали атаки корниловцев и спешно отступили в направлении Смоленской. Еще до рассвета Григорьевская полностью оказалась в руках добровольцев. Однако, несмотря на скоротечность боя, победа в нем не была легкой. А.П. Богаевский подчеркивал необыкновенное упорство защитников Григорьевской, а историограф корниловцев М.Н. Левитов указывал на особую интенсивность и губительность их огня[386]. Потери наступавшего в авангарде Корниловского полка оказались неожиданно велики – более 60 человек убитыми и ранеными и в Партизанском полку – около 15 человек[387]. После нескольких часов отдыха 2-я бригада двинулась на станицу Смоленскую, находившуюся от Григорьевской всего в трех верстах. На этот раз в бой вступил Партизанский полк, сменивший корниловцев в авангарде. Защищавший станицу советский отряд занимал весьма удобную позицию на высоком берегу реки. Фронтальные атаки, предпринимавшиеся добровольцами, не приносили успеха. Только к вечеру, благодаря удачному обходному маневру одной из сотен полка, партизанам удалось ворваться в станицу и закрепиться в ней. Потери Партизанского полка при взятии Смоленской, вероятно, следует считать сопоставимыми с потерями корниловцев в ночном бою за Григорьевскую, так как в своих воспоминаниях А.П. Богаевский и командовавший полком генерал Б.И. Казанович, не приводя цифр, ограничиваются лишь упоминанием о том, что потери были велики[388].

Взятие станицы и железнодорожной станции Георгие-Афипская было намечено добровольческим командованием на 24 марта (6 апреля) и возлагалось на 1-ю бригаду С.Л. Маркова. Силы советских отрядов в Георгие-Афипской оценивалась в 5 тыс. человек с артиллерией и бронепоездами[389], однако численный перевес у противника был для добровольцев уже привычным обстоятельством. Предполагалось, что 1-я бригада достигнет успеха в результате внезапного ночного удара. В то же время Корнилов, отдавая, вероятно, отчет в рискованности замысла, поздно вечером 23 марта (5 апреля) передал в Смоленскую приказ 2-й бригаде двинуться с рассветом на подмогу Маркову и атаковать Георгие-Афипскую с запада[390].

Выступив из Ново-Дмитриевской в 3 часа ночи 24 мар-та (6 апреля), 1-я бригада сильно растянулась в пути и начала разворачиваться на подступах к Георгие-Афипской уже засветло. Группа революционных войск, включавшая Варнавинский отряд, Афипский конный отряд Е.М. Воронова и 2-й Северо-Кавказский полк Д.П. Жлобы[391] при поддержке двух бронепоездов, оказала исключительно упорное сопротивление и уверенно удерживала позиции, которые проходили по железнодорожной насыпи на юго-восточной окраине станицы. То трагичное положение, в котором оказались здесь добровольцы, нашло отражение в воспоминаниях тяжело раненного в этом бою прапорщика С.М. Пауля. В течение нескольких часов роты Офицерского полка были фактически прижаты к земле сильным артиллерийским и пулеметным огнем и несли тяжелые потери, не имея возможности прорвать линию оборонявшихся[392]. Положение изменилось лишь после 16 часов, когда с запада в станицу ворвались полки 2-й бригады. Советские отряды отошли в направлении Екатеринодара, оставив на станции большое количество различного снаряжения. Среди многочисленных трофеев добровольцам удалось захватить и около 700 столь необходимых артиллерийских снарядов[393].

За Георгие-Афипскую Добровольческая армия заплатила самыми крупными с начала похода потерями. Убитыми и ранеными они составили в Офицерском полку 150 человек[394], а в Корниловском – 50 человек[395].

Конная бригада И.Г. Эрдели в эти дни вела активную разведку по вероятным направлениям движения армии. Очевидно, что ее формирование в Ново-Дмитриевской не было завершено, так как конный дивизион полковника Гершельмана был влит в 1-й конный полк лишь 26 марта (8 апреля) в Георгие-Афипской[396]. В ночь на 26 марта (8 апреля) части Конной бригады захватили паромную переправу через Кубань у станицы Елизаветинской[397].

Авангард армии в составе 2-й бригады выступил из Георгие-Афипской во второй половине дня 25 марта (7 апреля)[398]. Движение было крайне затруднено разливом Кубани, затопившей левобережные плавни. Части бригады остановились на ночь в ауле Панахес, а к утру следующего дня уже достигли переправы.

Сама по себе переброска войск и обоза через Кубань являлась крайне рискованным предприятием. С учетом всех имевшихся средств и возможностей она должна была занять не менее трех суток. В течение этого времени силы добровольцев оказывались разделены и куда более уязвимы. Несмотря на поражение под Георгие-Афипской, советские отряды на левом берегу Кубани вовсе не были разгромлены и отошли к Екатеринодару. Группа советских войск, сосредоточившаяся в городе, удерживала железнодорожный мост через Кубань и поэтому одинаково угрожала Добровольческой армии на обоих берегах реки. Неслучайно А.П. Богаевский отметил, что переправа у Елизаветинской являлась образцом наступательно-отступательной переправы[399].

В распоряжении добровольцев имелись два парома и один-два десятка рыбацких лодок. Больший из паромов мог за один раз перевезти до 50 человек, или 15 конников, или 4 запряженных повозки. Этими средствами предстояло, по возможности в кратчайшие сроки, переправить не менее 9 тыс. человек, до 4 тыс. лошадей и до 600 повозок, орудий, зарядных ящиков[400]. Задача войскам на переправу, ее порядок и очередность устанавливались приказом по армии[401].

Части Конной и 2-й бригады начали переправляться утром 26 марта (8 апреля) и к вечеру целиком находились на правом берегу, заняв без боя Елизаветинскую, жители которой встретили добровольцев, по словам А.П. Богаевского, спокойно, «скорее с любопытством, чем с радостью»[402]. Затем наступила очередь обоза, значительно разросшегося за последние дни. Решив переправлять обоз в Елизаветинскую, Корнилов окончательно поставил его судьбу в зависимость от исхода дела под Екатеринодаром, так как шансов вновь уйти за Кубань в случае поражения не оставалось.

Отход армии от Георгие-Афипской обеспечивала 1-я бригада, державшая заслоны на Новороссийском и Екатеринодарском направлениях. Ей же было поручено прикрывать переправу обоза и до ее завершения оставаться на левом берегу Кубани[403].

По прибытии в Елизаветинскую Корнилов 27 марта (9 апреля) отдал приказ о мобилизации казаков окрестных станиц в Добровольческую армию. Мера эта осуществлялась без участия кубанского руководства, которому таким образом определенно давалось понять, что добровольческое командование не собирается строить с ним партнерских отношений, а в его содействии в делах управления краем нуждается лишь постольку, поскольку то способно четко исполнять указания и инструкции. В тот же день при обсуждении вопросов, связанных с предстоящим занятием Екатеринодара, в штабе Корнилова было принято решение не восстанавливать власть кубанского правительства, по крайней мере до упрочения военного положения. На пост генерал-губернатора города был назначен А.И. Деникин[404].

Кубанским лидерам ничего не было известно об этих решениях. Прибыв к месту переправы, кубанское правительство во главе с атаманом, Законодательная рада и штаб Покровского оказались поистине в унизительном положении. Руководивший переправой генерал Эльснер, выполняя приказ Корнилова, отказал им в средствах для переправы, в результате чего кубанцы еще двое суток провели на левом берегу. А.П. Филимонов 27 марта (9 апреля) вынужден был письменно обратиться к Корнилову с просьбой разрешить ему прибыть в Елизаветинскую. В записке, пересланной в штаб Добровольческой армии, он обещал, что использует пребывание в станице в целях организации мобилизации и подъема настроения казачьего населения[405]. Во время встречи, последовавшей в Елизаветинской, командующий, по воспоминаниям А.П. Филимонова, был как никогда сух. В ответ на недоумение атамана по поводу назначения генерал-губернатора Екатеринодара Корнилов заверил его, что эта мера носит временный характер[406].

Советский Екатеринодар в те дни готовился к бою. В крае уже началось постепенное преобразование революционных войск и красногвардейских отрядов во вновь создаваемые части Красной армии. 23 марта (5 апреля) главнокомандующий Юго-Восточной революционной армией А.И. Автономов отдал приказ комиссарам отделов немедленно организовать комиссии по формированию частей и начать запись добровольцев в Красную армию. 24 марта (6 апреля) военный отдел Екатеринодарского Совета объявил в Екатеринодаре революционную мобилизацию[407]. Представитель Всероссийской коллегии по формированию частей Красной армии телеграфировал в Коллегию о ходе мобилизации на Кубани: «Работа идет успешно, поступает много добровольцев, точное количество их затрудняюсь сообщить, ибо все отправляются на фронт против Корнилова»[408]. В городе сосредоточивались вооруженные отряды, прибывавшие со всего края, велось усиленное формирование из добровольцев. Однако, несмотря на наличие в распоряжении советского командования значительных сил, его действия не отличались высокой организованностью и активностью. Среди причин, обусловивших успех переправы Добровольческой армии у Елизаветинской, некоторые белогвардейские источники особо подчеркивают отвлекающие действия в направлении разъезда Эйнем со стороны подразделений 1-й бригады 25–26 марта (7–8 апреля), которые, по всей вероятности, ввели советское командование в заблуждение[409]. В то же время, судя по свидетельствам добровольцев, 2-я бригада имела боевые столкновения с противником как при переходе от Георгие-Афипской к переправе, так и вечером 26 марта (8 апреля) на правом берегу Кубани[410]. Таким образом, нельзя предположить, что движение Добровольческой армии к Елизаветинской осталось незамеченным советскими войсками и их командованием. Тем не менее энергичных мер с целью воспрепятствовать переправе принято не было. 27 марта (9 апреля), когда Корнилов уже стоял в окрестностях Екатеринодара и приступил к мобилизации казаков в близлежащих станицах, штаб революционных войск Северного Кавказа объявил город на осадном положении.

Данные, отражающие соотношение сил обеих сторон перед началом и непосредственно в ходе сражения за Екатеринодар, носят оценочный характер и значительно различаются в разных источниках. А.П. Богаевский сообщает, что, по сведениям, которыми располагало добровольческое командование, Екатеринодар защищали 28 тыс. человек при поддержке 2–3 бронепоездов и 20–25 орудий[411]. А.И. Деникин приводит более осторожные цифры: до 18 тыс. бойцов в передовой линии, 2–3 бронепоезда, 2–4 гаубицы и 8–10 легких орудий. При этом он справедливо замечает: «Какова их действительная численность не знали ни мы, ни, вероятно, большевистское командование»[412]. В то же время необходимо иметь в виду, что в течение всей обороны к городу подходили подкрепления, поэтому количество оборонявшихся, несмотря на потери, возрастало. Н.А. Ефимов, опираясь на отечественные источники, сообщает, что советские войска в городе насчитывали в своих рядах до 35 тыс. бойцов[413]. Оценивая данные о силах добровольцев перед штурмом Екатеринодара, следует исходить из того, что с момента реорганизации армии в Ново-Дмитриевской ее численность, вероятно, незначительно возросла за счет мобилизаций кубанцев, производимых в станицах, но с учетом понесенных потерь, едва ли могла превысить 7 тыс. бойцов. Таким образом, Добровольческая армия численно уступала екатеринодарской группировке советских войск в 4–6 раз. Успешный исход операции при подобном соотношении сил был возможен только в результате реализации некоего смелого неординарного плана либо при неординарном стечении обстоятельств, иначе говоря, – благодаря чуду.

В связи с этим обращает на себя внимание содержание и качество данных разведки, которыми располагало добровольческое командование. Явный недостаток конкретной информации о силах противника в городе усиленно компенсировался множеством сведений общего характера, призванных свидетельствовать о слабости и неустойчивости советской власти (срыв мобилизации, раскол в местных Советах, «бегство» Сорокина и т. п.)[414]. Сводки сведений разведывательного отделения штаба армии за период, непосредственно предшествовавший штурму Екатеринодара (23–27 марта (5–9 апреля)), отличает весьма успокоительный тон, как бы направленный на то, чтобы уверить командование в предстоящем успехе. Анализ сводок позволяет сделать вывод, что разведка Добровольческой армии, не будучи чуждой общему настроению, на данном этапе работала не столько на подготовку достоверной информации для командования, сколько на обслуживание известного военно-политического решения.

Первый бой на правом берегу Кубани произошел 27 марта (9 апреля). Рано утром советские отряды атаковали охранение Корниловского полка на восточной окраине Елизаветинской. В течение нескольких часов корниловцы вели оборонительный бой, а после полудня, с подходом на помощь Партизанского полка, оба полка 2-й бригады успешно контратаковали и преследовали беспорядочно отступавшие советские отряды около 15 верст, вплоть до предместий Екатеринодара. Партизаны в качестве опорного пункта заняли кирпичный завод на берегу Кубани. Продолжать атаку на городские окраины, не располагая резервами и не имея соответствующих приказаний Корнилова, Богаевский не решился. Полкам был отдан приказ отступить в Елизаветинскую[415]. В связи с этим эпизодом А.И. Деникин, не позволявший обычно в своих мемуарах критических замечаний в адрес Корнилова, весьма сдержанно досадовал на то, что 1-я бригада Маркова все еще оставалась на левом берегу Кубани, а в последующие дни входила в бой по частям[416].

Легкий успех минувшего дня произвел значительное впечатление в штабе. Как и в первых боях похода, противник не обнаружил упорства и решимости сражаться. Все выдавало его неуверенность и склонность к паническому отступлению. Воспользоваться этими обстоятельствами было крайне заманчиво, особенно учитывая невыгодное для добровольцев соотношение сил. Исходя из этих соображений, Корнилов, ранее предполагавший приступить к штурму только после завершения переправы, изменил диспозицию. Ночью в части был передан приказ, согласно которому атаку Екатеринодара предписывалось начать утром 28 марта (10 апреля) силами 2-й бригады, не дожидаясь переправы всех остальных частей[417].

Принимая это рискованное решение, Корнилов, безусловно, искал тот самый неординарный ход, который привел бы к успеху в ситуации, в обычном понимании безнадежной. Отношение к данному решению с точки зрения чисто военной целесообразности выразил командир Партизанского полка генерал Б.И. Казанович: «Я был уверен, что сил бригады недостаточно для овладения городом… Поспешная атака не давала нам и выгод внезапности: мы уже достаточно обнаружили наши намерения»[418]. Генералу Казановичу также принадлежит наиболее любопытный комментарий по поводу успеха 27 марта (9 апреля), вовсе не отражающий победной эйфории: «В поспешном отступлении большевиков я не видел ничего особенного: мне ни разу не приходилось видеть, чтобы не только большевики, а и всякий другой противник выдерживал в открытом поле штыковую атаку, предпринятую с действительной решимостью довести ее до конца… Зато густые массы отступающего противника позволяли судить о его подавляющем численном превосходстве»[419].

Впоследствии добровольческие начальники неоднократно признавали приказ Корнилова об атаке Екатеринодара ограниченными силами роковым и видели в нем причину неудачи и последующего отступления от города[420]. При этом вопрос о том, была ли в принципе разрешима задача захвата и удержания Екатеринодара Добровольческой армией, оставался вне рассмотрения.

Штурм Екатеринодара – несомненная кульминация 1-го Кубанского похода – начался с рассветом 28 марта (10 апреля). Новая диспозиция предписывала частям 2-й бригады атаковать западную окраину города. Партизанский полк, продвигаясь строго на восток, должен был захватить предместье с кожевенным заводом; атаковавший левее Корниловский полк имел целью захват Черноморского вокзала. Пластунский батальон полковника Улагая оставался в резерве[421]. Конной бригаде Эрдели предстояло двигаться в обход Екатеринодара с севера через предместье Сады, перерезать железную дорогу на Тимошевскую[422] и выйти к станице Пашковской, чтобы там привлечь на свою сторону казаков.

С самого начала бой принял крайне ожесточенный характер. Ситуацию осложнило то, что Корниловский полк, не получивший вовремя приказа о штурме, не мог начать атаку одновременно с партизанами. На правом фланге 2-й батальон Партизанского полка занял находившуюся в трех верстах от города ферму Екатеринодарского сельскохозяйственного общества, но вскоре вынужден был отступить. Вернуть ферму удалось лишь с помощью резерва бригады – пластунов полковника Улагая. Наступление возобновилось, когда на участок фермы прибыл батальон Кубанского стрелкового полка 1-й бригады. Командование частями на правом фланге генерал Казанович поручил своему помощнику полковнику П.К. Писареву[423]. После полудня на территории отбитой партизанами фермы расположился штаб армии во главе с Корниловым. Впоследствии добровольческие начальники отмечали предельно неудачный выбор этой позиции для штаба. Она хотя и давала возможность наблюдать за полем боя, но и сама отлично просматривалась со стороны городских окраин и обстреливалась артиллерией[424].

До конца дня группа полковника Писарева заняла западное предместье с кожевенным заводом и остановилась перед сильно укрепленными артиллерийскими казармами. На правом фланге Корниловский полк и 1-й батальон Партизанского полка вплотную подошли к городской окраине, по которой проходили оборонительные позиции советских войск. Несмотря на понесенные потери, командование считало действия частей успешными. О настроении, царившем в штабе, А.И. Деникин писал: «Уже никто не сомневается, что Екатеринодар падет. Не было еще случая, чтобы красная гвардия, потеряв окраину, принимала бой внутри города или станицы»[425]. В понимании добровольческих начальников бой за Екатеринодар ничем не отличался от всех предшествующих, кроме разве что масштабов – продолжительности, числа сражающихся и понесенных потерь.

Добровольческая армия действительно впервые вела многодневное сражение за крупный город, которое, однако, не исчерпывалось столкновением двух вооруженных сил. Без преувеличения можно сказать, что под Екатеринодаром добровольцам противостояли революционные силы всего края при активной поддержке значительной части населения города. В обороне столицы Кубани участвовали полки и отряды, которыми командовали М.Н. Абраменко, Н.Е. Батлук, Е.М. Воронов, И.П. Гудков, М.Н. Демус, Д.П. Жлоба, М.П. Ковалев, Я.М. Ковш, Г.И. Мироненко, Д.А. Пимоненко, А.А. Романенко, И.Л. Хижняк, П.Г. Чистов и др. Многие из них были сформированы из местных рабочих и фронтовиков. В дни обороны в Екатеринодаре не прекращал работу II областной съезд Советов Кубани. Из делегатов съезда и городских рабочих был сформирован отряд в 400 человек, названный «съездовским», командовал им товарищ председателя съезда И.И. Гайченец, командирами подразделений стали делегаты съезда – фронтовики[426]. Много сделали для обороны предприятия города. Железнодорожными мастерскими было оборудовано несколько бронепоездов, которые вели огонь по позициям добровольцев у Черноморского вокзала. С Кубани наступавших обстреливали вооруженные буксиры и катера[427].

С утра 29 марта (11 апреля) группа Писарева предприняла безуспешную атаку артиллерийских казарм. Генерал Казанович докладывал в штаб, что казармы могут быть захвачены только при серьезной артиллерийской поддержке. На левом фланге корниловцы увязли на окраине, неся тяжелые потери. Командование приняло решение возобновить атаку по всему фронту в 17 часов, после подхода к передовым линиям Офицерского полка [428]. К назначенному сроку позиции на правом фланге заняла 1-я бригада, части 2-й бригады перешли на левый фланг на помощь корниловцам[429]. Атакой Офицерского полка, которую возглавил лично генерал Марков, артиллерийские казармы были взяты, но продвинуться дальше добровольцам не удалось. Свою победу Офицерский полк оплатил высокой ценой – до 200 человек убитыми и ранеными[430]. До конца дня решительный успех так и не был достигнут. Фактически обескровленными оказались части 2-й бригады, которые вели бой уже третьи сутки. Ничего не изменил и ночной прорыв в город генерала Казановича со 2-м батальоном Партизанского полка. Партизаны сумели дойти до Сенной площади, захватили в городе боеприпасы, но, не получив поддержки, под утро вынуждены были прорываться через линии защитников Екатеринодара обратно[431]. В течение 30 марта (12 апреля) серьезных позиционных изменений не произошло. Конная бригада Эрдели, совершив почти 100-верстный рейд в обход Екатеринодара, под ударами противника постепенно откатывалась назад и к вечеру закрепилась в Садах[432]. Ночью защитники города предприняли атаку артиллерийских казарм, серьезно потеснив роты Офицерского полка.

После трех дней боев счет потерям шел уже на тысячи, армия лишилась многих своих начальников: были убиты командир корниловцев подполковник М.О. Неженцев, полковник Лаврентьев, капитан В. Курочкин; ранены генерал Б.И. Казанович, полковники В.И. Индейкин, П.К. Писарев, С.Г. Улагай. После гибели М.О. Неженцева полковник А.П. Кутепов принял Корниловский полк, в котором оставалось всего 67 штыков, тогда как перед началом штурма полк насчитывал 1300 человек[433]. Из 800 бойцов Партизанского полка в строю находилось не более 300[434]. Подкрепления из нескольких сот кубанских казаков не могли компенсировать понесенных потерь, к тому же, по свидетельствам добровольцев, мобилизованные казаки не проявляли особого рвения и дрались плохо[435]. Обнаруживалась нехватка боеприпасов, и не только артиллерийских снарядов. Еще 28 марта (10 апреля) по приказу Корнилова в обозе были изъяты все патроны для передачи их на передовую[436]. Количество раненых достигало полутора тысяч человек. Части были перемешаны и до предела утомлены. Озабоченность А.И. Деникина вызывало моральное состояние войск: «Замечается редкое для добровольцев явление – утечка из боевой линии в тыл»[437].

Все эти обстоятельства были доложены Л.Г. Корнилову на состоявшемся вечером 30 марта (12 апреля) военном совете. За продолжение осады Екатеринодара высказались только присутствовавшие на совете представители кубанцев – атаман А.П. Филимонов и глава правительства Л.Л. Быч. Генералы А.И. Деникин, И.П. Романовский, С.Л. Марков и А.П. Богаевский предлагали немедленное отступление от города. Продолжение штурма, по их мнению, не имело перспективы и означало окончательный разгром армии. Однако дискуссия как таковая не входила в намерения Корнилова: положение армии было ему известно и решение принято заранее. Командующий объявил, что взять Екатеринодар необходимо во что бы то ни стало. С ним согласился и М.В. Алексеев, но предложил отложить штурм на сутки, чтобы привести части в порядок и насколько возможно дать отдых людям. Предложение приняли без возражений, атаковать Екатеринодар было решено на рассвете 1 (14) апреля[438].

По свидетельству А.И. Деникина, в разговоре, состоявшемся сразу после совета, Корнилов сказал ему, что в случае провала штурма он готов покончить с собой[439]. Не вызывает сомнения, что, понимая всю меру собственной ответственности, Корнилов готов был ответить за неудачу по самому серьезному счету. Однако своим решением вновь атаковать Екатеринодар практически без шансов на успех он не оставлял иного выбора и для всей армии.

Ситуация круто изменилась буквально через несколько часов. В восьмом часу утра 31 марта (13 апреля) Корнилов был смертельно ранен артиллерийским снарядом, попавшим в один из домов на территории фермы, где размещался штаб армии, и скончался через несколько минут. Временное командование принял Деникин, тут же направивший генералу Алексееву в Елизаветинскую краткое донесение о случившемся. Вскоре прибывший в штаб Алексеев подписал приказ по армии, который первым параграфом извещал войска о гибели командующего, второй параграф гласил: «В командование армией вступить генералу Деникину»[440].

Известие о смерти Корнилова стремительно распространилось в войсках и произвело тяжелое впечатление: «Что-то оборвалось в душе. Умерло олицетворение духа, армии осталось нести свой крест»[441]; «Куда-то оборвалось, покатилось сердце, отлила кровь от головы. Нельзя поверить!»[442]. А.И. Деникин вспоминал: «Корабль как будто шел ко дну, и в моральных низах армии уже зловещим шепотом говорили о том, как его покинуть»[443]. Впрочем, такие разговоры шли не только в «моральных низах». Генерал Богаевский сообщает о своем разговоре с Марковым вечером 31 марта (13 апреля): «Мы приходили к грустному заключению, что, вероятно, скоро придется думать о конце борьбы и, может быть, о распылении»[444].

К 31 марта (13 апреля) относится один заметный боевой эпизод. Части Конной бригады, занимавшей к тому моменту позиции на окраине Садов, пытались в конном строю атаковать сильную колонну советских войск, которая угрожала охватом фронта Добровольческой армии с севера[445]. Кавалерия, сближавшаяся с противником по открытой, но труднопроходимой, болотистой местности, понесла от ружейного огня весьма значительные и болезненные потери: только убитыми 32 человека, главным образом известных и заслуженных офицеров, возглавивших атаку. Велики были потери и в конском составе. Все же советские части вынуждены были прекратить обход, сосредоточившись против конницы, а затем и вовсе отступили к Черноморскому вокзалу[446].

По вступлении на пост командующего Деникин немедля отдал приказ об отступлении от Екатеринодара. Цель похода он видел в том, чтобы как можно скорее покинуть территории с густой сетью железных дорог, где оперировали крупные советские силы. Деникин предполагал вести обескровленную армию на восток, в район, соприкасавшийся с тремя областями – Доном, Кубанью и Ставропольем, и оттуда при благоприятной обстановке возобновить борьбу[447].

Части и командование немедленно принялись исполнять приказ об отходе, отменявший, по сути, волю погибшего вождя, но избавлявший армию от перспективы полного истребления в безнадежном штурме. Поздно вечером оставил свои позиции в артиллерийских казармах Офицерский полк, проведя предварительно демонстрацию атаки[448]. Авангард армейской колонны в составе поредевших частей 1-й бригады двинулся на север, в направлении станицы Старо-Величковской[449]. Одновременно из станицы Елизаветинской выступил обоз с чрезвычайно увеличившимся в минувшие дни лазаретом. Корниловский полк, назначенный следовать в арьергарде, оставил позиции только ночью. С востока отход армии прикрывала Конная бригада.

Сражение за Екатеринодар завершилось. Волею судьбы оно стало первым столь масштабным, продолжительным и кровопролитным сражением Гражданской войны, в котором столкнулись вооруженные формирования, порожденные новым временем и новыми реалиями – прообразы в ближайшем будущем массовых красных и белых армий. Потери сторон под Екатеринодаром поддаются лишь ориентировочной оценке. В.Е. Павлов сообщает, что численность Добровольческой армии после отхода от города сократилась в два раза: с 6 тыс. до начала штурма до 3 тыс. по его окончании[450]. В общих чертах эти данные подтверждаются сведениями о потерях в полках[451]. Потери советских войск также были значительны. Отечественные источники и исследователи указывают, что они превосходили потери добровольцев и достигали до 2 тыс. убитыми и свыше 4 тыс. ранеными[452].

Итоги сражения за Екатеринодар выглядели далеко не однозначно. Успех советского командования заключался в том, что на этот раз ему удалось организовать оборону, а подчиненным ему отрядам – выдержать натиск добровольцев. Для руководителей обороны города и командования советских войск на Кубани отступление Добровольческой армии представлялось едва ли не полным ее разгромом, что привело к повторению ошибки революционного командования, уже имевшей место в феврале на Дону. В целом уровень командования советскими войсками на Кубани следует признать крайне низким. Фактически советские силы были лишены единого руководства и оставались разобщенными. По этой причине в период похода Добровольческой армии на Екатеринодар им не удалось использовать свой численный и технический перевес и контроль над путями сообщения. А.И. Автономова как командующего хорошо характеризует его доклад в Народный коммисариат по военным делам о военном положении края от 10 (23) марта: «Кубань очищена от реакционных банд. Отряд Корнилова прорвался за Кубань… Все пути ему отрезаны, вопрос нескольких часов полнейшего краха авантюры Корнилова. Екатеринодар взят 14-го марта. Филимоновская банда панически бежала в горы, оставляя оружие и автомобили; пути ей также отрезаны, сегодня жду развязки…»[453]. Подобная шумная реляция служит обоснованием потребностей войск буквально во всем – от патронов до аэропланов, трудности и неудачи при этом объясняются исключительно отсутствием денег[454].

Добровольческую армию под Екатеринодаром впервые постигла серьезная неудача, которую, однако, нельзя считать ни поражением, ни тем более разгромом. В течение всех дней штурма добровольцы вели активные наступательные действия и сохраняли за собой инициативу. Отступление же происходило в соответствии с приказами начальников и в целом носило организованный характер. Тем не менее безуспешные бои последних дней, в которых армия лишилась половины боевого состава и своего командующего, олицетворявшего идею вооруженной борьбы с большевиками, наконец, сам факт отступления, наихудшим образом сказались на моральном состоянии добровольцев. Новый Главнокомандующий принял командование армией в тяжелейший для нее момент. Если авторитет Л.Г. Корнилова был для добровольцев совершенно непререкаем, то известие о вступлении А.И. Деникина на пост командующего было воспринято в частях неоднозначно. Вызвано это было в первую очередь тем, что «в дни Кубанского похода в качестве помощника командующего армией генерал Деникин не играл активной роли и даже был малозаметен»[455]. Офицерский полк видел преемником Корнилова своего любимого командира генерала Маркова; недовольство и разочарование открыто высказывалось и в других частях, и особенно среди многочисленного населения обоза[456].

Ночью и днем 1 (14) апреля армия прошла 50 верст и остановилась на ночевку в немецкой колонии Гначбау и близлежащих хуторах. На следующее утро обнаружилось наступление советских отрядов на колонию с двух направлений: с юга, от станицы Андреевской, и с востока, со стороны станицы Ново-Величковской. Предпринятая ими после полудня атака была легко отбита заслонами Офицерского полка и до темноты не возобновлялась. Артиллерийский обстрел колонии, продолжавшийся весь день, наносил скорее моральный урон. По замыслу командующего, в предстоящем переходе армия должна была форсировать линию Черноморской железной дороги у станции Медведовской. Не желая до срока обнаруживать своих намерений, Деникин принял решение дожидаться ночи и выступать под прикрытием темноты. Спешно принимались меры, направленные на то, чтобы по возможности улучшить подвижность армии. Из-за отсутствия снарядов (их количество не превышало нескольких десятков) примерно половину орудий вывели из строя и сбросили в реку, четырехорудийные батареи стали двухорудийными, а в батарее Конной бригады осталось только одно орудие[457]. Максимально был сокращен обоз, лишнее имущество и подводы уничтожались.

Этот день 2 (15) апреля, проведенный в колонии Гначбау, остался в воспоминаниях участников похода как критический для армии. Люди, находившиеся в подавленном состоянии, лишенные достоверных сведений об обстановке, впадали в панику, теряли самообладание. А.И. Деникин, всегда более склонный превозносить моральные качества добровольцев, на этот раз не щадит их: «В первый раз за три войны мне пришлось увидеть панику. Когда люди, прижатые к реке и потерявшие надежду на спасение, теряли всякий критерий реальной обстановки и находились во власти самых нелепых, самых фантастических слухов. Когда обнажились худшие инстинкты, эгоизм, недоверие и подозрительность – друг к другу, к начальству, одной части к другой»[458]. Раненный еще под Кореновской Р.Б. Гуль так описывает происходящее в лазарете: «Уже все говорят о сдаче, передаются нелепые слухи. Раненые срывают кокарды, погоны, покупают, крадут у немцев штатское платье, переодеваются, хотят бежать»[459].

Все же дезертирство в эти тревожные часы не приняло ощутимых размеров. Армию тайком покинули многие казаки-кубанцы, мобилизованные в последние дни. Почти незамеченным осталось и исчезновение генерала Я.Ф. Гилленшмидта, который, решив прорываться вместе со своим вестовым, пропал без вести[460].

При оставлении колонии на ее окраине тайно были захоронены тела Л.Г. Корнилова и М.О. Неженцева[461].

С сумерками армии удалось выйти из колонии и ночью прорваться через линию железной дороги у Медведовской. В ночном бою Офицерским полком и артиллеристами 1-й бригады был уничтожен бронепоезд, а затем захвачены станция и станица Медведовская. В качестве трофеев добровольцам досталось около 400 снарядов и 100 тыс. патронов[462].

После короткого привала армия продолжила марш и, пройдя еще 17 верст (в общей сложности от Гначбау – более 40), к вечеру 3 (16) апреля остановилась на отдых в станице Дядьковской, которая встретила добровольцев вполне гостеприимно. В армию влилось пополнение из мобилизованных кубанцев, благодаря которому Корниловский полк вновь развернулся до пятиротного состава[463].

Понимая, что жизнь армии зависит теперь от ее способности быстро двигаться и маневрировать, Деникин после краткого совещания с начальниками принял решение еще более сократить обоз, оставив в Дядьковской на попечение станичного сбора около 200 тяжелораненых. До этого при отступлении от Екатеринодара лазаретное начальство уже оставило в Елизаветинской 64 раненых (один из немногих уцелевших прапорщик В.М. Иванов называет куда более внушительную цифру – 252 человека[464]), о судьбе которых достоверных сведений командование не имело. В Дядьковской с ранеными должны были остаться врачи и сестры, добровольческая казна выделяла некоторые средства. Известие о предстоящей разгрузке лазарета вызвало среди раненых панику, люди правдами и неправдами пытались вернуться в части в надежде, что боевые товарищи их не оставят. Как это уже не раз бывало во время похода при угрозе захвата в плен, среди раненых начались самоубийства[465]. Для того чтобы создать хотя бы минимальные гарантии, командование впервые решило использовать имевшихся в своем распоряжении заложников. Остаться в Дядьковской и позаботиться о раненых согласился член временного исполкома Екатеринодарского Совета А.А. Лиманский, арестованный кубанскими властями еще в январе. Был составлен акт об освобождении Лиманского и двух его товарищей, а также о дальнейшем освобождении заложников при условии, что раненые будут находиться в безопасности[466]. В результате в Дядьковской было оставлено 119 человек; как стало известно в дальнейшем, большинство из них были спасены.

Ценой тяжелого решения Деникин придал армии подвижность, какой она еще не знала. Вся пехота была посажена на подводы, получив возможность совершать 50–60-верстные переходы лишь с небольшими привалами. Выступив из Дядьковской 5 (18) апреля, армия преодолела более 200 верст в восточном направлении, дважды пересекала линии железных дорог на участках Екатеринодар – Тихорецкая и Тихорецкая – Кавказская и 12 (25) апреля заняла станицу Успенскую. Движение колонны сопровождалось усиленными демонстрациями кавалерии по различным направлениям, во время привалов и стоянок распускались слухи с целью дезинформации противника о конечных пунктах предстоящих переходов[467]. Все усилия по обеспечению скрытности в сочетании с форсированными маршами дали свой результат: столкновения с противником носили случайный характер, и потери были минимальными. Таким образом, Деникину удалось вывести войска из-под ударов и временно оторваться от противника. Армия, несмотря на высокий темп движения, получила отдых после непрерывных боев и пополнение за счет казаков, мобилизованных кубанским правительством и атаманом.

Во время трехдневной стоянки в Успенской добровольческое командование вновь оказалось перед необходимостью выработки плана дальнейших действий. Имелись сведения о готовности казаков Лабинского, Баталпашинского, Майкопского и Кавказского отделов Кубани к выступлению против советской власти. Но на окончательное решение повлияло известие об антисоветском восстании казачества, начавшемся на Дону. Подполковник В.П. Барцевич, совершивший в течение нескольких дней 200-верстный конный рейд на север, вернулся в Успенскую в сопровождении сотни донских казаков, которые передали просьбы о помощи задонских станиц к Добровольческой армии[468].

Донское направление было несравненно предпочтительнее для добровольческого командования. На Дону армии предстояло бы действовать в знакомой уже местности и обстановке, наконец, появилась надежда на реальную поддержку казачества. Кроме того, Барцевич сообщил, что советские войска на Северном Дону проявляют нервозность, наблюдаются явные признаки подготовки их к эвакуации[469]. Добровольческому командованию еще не было известно, что эти признаки были вызваны приближением германских войск.

Основные силы армии выступили на Дон 16 (29) апреля под прикрытием арьергарда, который составляли части 2-й бригады. Стремительным броском войска форсировали участок железной дороги Тихорецкая – Торговая. Офицерский полк выбил советский гарнизон из села Горькая Балка и пропустил армию по направлению к станице Плоской[470]. С 17 (30) апреля части армии, миновав уже знакомое им село Лежанка, продвигались к донским станицам, постепенно вытесняя из них советские отряды. Деникин вновь мог позволить себе наносить комбинированные удары по нескольким направлениям. 1-й конный полк выступил из Лежанки 19 апреля (2 мая) и в последующие дни занял станицы Егорлыкскую, Мечетинскую и Кагальницкую. Части 2-й бригады 20 апреля (3 мая) двинулись в северо-западном направлении и закрепились в селе Гуляй-Борисовка[471]. До конца месяца Добровольческая армия, ликвидировав совместно с казаками основные узлы сопротивления противника, заняла крупнейшие населенные пункты в Задонье.

Приближение германских войск принципиально меняло военно-политическую обстановку в крае. Советские отряды, будучи не в состоянии остановить немцев, тем не менее представляли собой единственную военную силу, хоть как-то сдерживавшую их продвижение на восток. Это обстоятельство неожиданным образом сказалось на действиях Добровольческой армии на заключительном этапе 1-го Кубанского похода.

Возможность занятия Ростова немцами, а также массовое антисоветское выступление казачества поставило советское командование перед необходимостью спешной эвакуации войск и военных грузов, которая осуществлялась главным образом в направлении Тихорецкой и далее на Царицын. Забитая эшелонами линия Владикавказской железной дороги становилась для добровольческого командования крайне соблазнительной целью с точки зрения пополнения запасов. В ночь с 25 на 26 апреля (с 8 на 9 мая) добровольческие части атаковали линию железной дороги на участке Крыловская – Сосыка – Ново-Леушковская (более 30 верст по фронту) и, захватив богатую добычу, без серьезного давления со стороны советских отрядов отступили обратно в район Егорлыкская – Мечетинская[472]. Объясняя такое решение, А.И. Деникин ясно дает понять, что более серьезный удар в тыл советским войскам не входил в его намерения, так как только они на тот момент преграждали путь немцам на Кавказ[473].

25 апреля (8 мая) пришедший походом с Румынского фронта отряд полковника М.Г. Дроздовского совместно с казаками занял Новочеркасск. В тот же день в Ростов вступили передовые части германского 1-го резервного корпуса.

К 30 апреля (13 мая) Добровольческая армия встала на отдых. Части 1-й и Конной бригад стояли в станице Егорлыкской, штаб армии и 2-я бригада занимали Мечетинскую. Первый Кубанский поход был завершен.

III. 1-й Кубанский поход в истории Гражданской войны

Глава 7. Военно-политические итоги. 1-го Кубанского похода

Оценка итогов 1-го Кубанского похода как значительного эпизода начального периода Гражданской войны в полной мере отражает различия взглядов и позиций, которыми в течение десятков лет отличались советская и белоэмигрантская историография. Причины такого несовпадения в данном случае оказались обусловлены не только разницей идеологических установок советских и эмигрантских авторов. Несопоставимыми в реальности были значение похода для делавшего первые шаги Белого движения, с одной стороны, и его итоги на фоне тех бурных событий, которые переживала страна весной 1918 года, – с другой.

Общеизвестно краткое резюме, приводимое А.И. Деникиным. Оно включает лишь самые общие данные и не содержит каких-либо выводов: «Армия выступила 9 февраля и вернулась 30 апреля, пробыв в походе 80 дней. Прошла по основному маршруту 1050 верст. Из 80 дней – 44 вела бои. Вышла в составе 4 тысяч, вернулась в составе 5 тысяч, пополненная кубанцами. Начала поход с 600–700 снарядами, имея по 150–200 патронов на человека; вернулась почти с тем же; все снабжение для ведения войны добывалось ценой крови. В кубанских степях оставила могилы вождя и до 400 начальников и воинов; вывезла более полутора тысяч раненых…»[474]. В дальнейшем характерной чертой мемуаров участников 1-го Кубанского похода стало отсутствие каких-либо претензий на серьезный анализ. На первый план традиционно выступал героический пафос описываемых событий. В качестве результата антибольшевистской борьбы весной 1918 года на Юге России обычно подчеркивалось расширение ее масштабов, при этом известная роль Добровольческой армии в ней лишь подразумевалась, но никоим образом не исследовалась. Едва ли не единственным масштабным исследованием, лишенным мемуарного компонента, является «Российская контрреволюция в 1917–1918 годах», которая принадлежит крупнейшему военному специалисту русского зарубежья генералу Н.Н. Головину. От многочисленных работ, появившихся в эмиграции, ее отличает ряд неординарных оценок, не свободных, впрочем, от личных пристрастий автора.

Несмотря на обилие публикаций о 1-м Кубанском походе, вышедших за рубежом, первенство в аналитической разработке этой традиционно «белой» темы все же принадлежит советским историкам. Известный военный историк Н.Е. Какурин, еще в 20-е годы рассматривавший в своих работах 1-й Кубанский поход как самостоятельный эпизод начального периода Гражданской войны, пришел к выводу, дающему методологическую основу для изучения его итогов: «По существу и по форме выполнения корниловский поход явился партизанским набегом, военное значение которого было бы само по себе ничтожно, если бы не обстоятельства, которые спасли Добровольческую армию от окончательного разгрома. Обстоятельствами этими являлись: сдвиг в настроениях казачьей массы на Кубани и приближение волны германской оккупации с запада, что отвлекло внимание советского командования. В силу этих обстоятельств остатки Добровольческой армии сделались стержнем, вокруг которого начали нарастать и формироваться контрреволюционные образования Северного Кавказа, выросшие в дальнейшем в течение лета 1918 г. уже в настоящую армию»[475]. Выводы Н.Е. Какурина представляются нам наиболее удачными, так как, с одной стороны, автор дает оценку похода в контексте развития гражданского конфликта на Северном Кавказе весной 1918 года, с другой – определяет его значение с позиции истории Гражданской войны в целом.

Однако оригинальные и перспективные идеи Какурина не получили дальнейшего развития. Возобладавшая с 30-х годов трактовка Гражданской войны как борьбы масс трудящихся под руководством большевиков против белогвардейцев и иностранных интервентов не могла способствовать объективному и всестороннему исследованию гражданского конфликта. Борьба антисоветских сил освещалась историками фрагментарно и, как правило, преподносилась тенденциозно, а анализ подменялся констатациями. Все это в полной мере коснулось отражения 1-го Кубанского похода отечественной историографией. В монографии А.П. Алексашенко «Крах деникинщины» (1966) описание похода благополучно уложилось в девять строк[476]. Уровень анализа мы можем оценить на примере работы Н.А. Ефимова «Разгром Корнилова на Северном Кавказе» (1977), одной из немногочисленных, целиком посвященных 1-му Кубанскому походу. В ней автор в качестве главной причины поражения Корнилова видит решительное сопротивление трудящихся Северного Кавказа, которое осуществлялось под руководством коммунистов[477]. Не ставя целью критиковать автора, отметим все же, что такой вывод, когда успешное сопротивление одного из участников военного противостояния становится причиной неудачи или поражения другого, является скорее достоянием формальной логики, нежели исторического анализа.

Наконец, необходимо отметить, что традиционной для советской историографии стала оценка результатов 1-го Кубанского похода как разгрома Добровольческой армии и краха планов контрреволюции на Юге России. По этой причине отход Добровольческой армии с Кубани на Дон, как правило, оказывался вне рассмотрения отечественных историков. Учитывая известные нам реальные обстоятельства, сегодня с этой оценкой трудно согласиться. Бесспорно, что основаниями для таких выводов являлись безуспешный штурм Екатеринодара Добровольческой армией, ее большие потери и гибель командующего. Тем не менее, на наш взгляд, в цепи событий 1-го Кубанского похода неудачей Добровольческой армии можно признать только сражение за Екатеринодар. Результатом последовавшего затем отступления армии с Кубани стало не только сохранение ее как боевой силы, но и некоторое усиление. Возвращение армии на Дон в конце апреля 1918 года совпало с переломом военно-политической ситуации в регионе в пользу сил контрреволюции.

Учитывая слабость и недостатки анализа итогов и последствий 1-го Кубанского похода, а также отсутствие рассмотрения его во взаимосвязи с дальнейшим развитием событий в регионе и в стране, мы предлагаем ряд выводов и оценок, касающихся военного и политического значения похода.

Весьма яркий и цельный образ 1-го Кубанского похода, сформированный в первую очередь эмигрантской литературой, представлял, однако, лишь точку зрения Белого движения, являясь своего рода взглядом «изнутри». В связи с этим особенно важным для нашего исследования представляется выяснить, как события похода, действия Добровольческой армии и роль ее вождей в этот период воспринимались «извне» – советским военным командованием и политическим руководством страны, какое отражение нашли они в общественном мнении России.

Уровень информированности о событиях весны 1918 года на Дону и Кубани российского общества и в значительной мере властей интересно проследить на примере соответствующих публикаций центральной прессы, которая, с одной стороны, отражала этот уровень, а с другой – участвовала в его формировании.

Несомненным информационным лидером в этот период уже выступают «Известия ВЦИК Советов крестьянских, рабочих и солдатских депутатов…». С первых дней января 1918 года сообщения о событиях на Дону, формировании Добровольческой армии, деятельности ее лидеров довольно регулярно появляются на страницах газеты под рубрикой «В стане контрреволюции». Однако часто эти сообщения не отличаются высоким качеством. Не располагая серьезными информаторами из «стана контрреволюции», «Известия» вынуждены помещать далеко не проверенные и сомнительные сообщения, использовать публикации небольшевистских газет с собственными комментариями. По этой причине на страницах «Известий» ценные и важные сообщения весьма причудливо переплетались со слухами, явными вымыслами и идеологическими передержками. В этом смысле публикации другой крупнейшей большевистской газеты – «Правды» – выглядят более выдержанными и лаконичными. «Правда», хотя и опирается на информационную базу «Известий», несколько более избирательна в подборе сообщений.

4 января 1918 года на страницах «Известий» впервые появляются сведения о формировании на Дону Добровольческой армии «для защиты Учредительного собрания», причем связываются они в первую очередь с именем Б.В. Савинкова. Первое упоминание о Л.Г. Корнилове в связи с донскими событиями относится лишь к 23 января. В целом Каледин, Корнилов и Добровольческая армия привлекают внимание советской печати нисколько не более, чем другие персоналии, темы и события того периода: мир с Германией, отношения с Румынией, борьба с Центральной радой, полковник Дутов в Оренбурге и есаул Семенов в Забайкалье. Тема донской контрреволюции отходит на второй план после занятия Ростова и Новочеркасска советскими войсками и совпавшим с ним по сроку началом германского наступления. Сообщения «Известий» о действиях Добровольческой армии во второй половине февраля – марте 1918 года носят случайный характер и отличаются слабой достоверностью. По одним из них, Корнилов бежал в горы поднимать чеченцев, по другим – скрылся в калмыцких степях и сформировал там полчища калмыков и башкир, Алексеев же проживает в глухой деревне в Терской области. Все это соседствует с сообщениями о боях, которые Добровольческая армия ведет у Березанской, Кореновской, Ново-Дмитриевской. Не являются исключением помещаемые в одной газете и даже на одной странице не только противоречивые, но и взаимоисключающие сведения.

Публикации небольшевистской прессы в этот период несколько более осторожны, хотя также содержат массу недостоверной информации, отмеченной лишь противоположными политическими симпатиями. Так, 27 января (9 февраля) «Новое слово» сообщало о взятии Воронежа крестьянской армией под командованием Алексеева и ее движении на Харьков, Москву и Петроград (интересно, что эта информация уже несколько дней спустя была подхвачена «Известиями»)[478]. Особого внимания заслуживает появившийся также на страницах «Нового слова» репортаж Н. Литвина «У генерала Корнилова», в котором рассказывается об оставлении Ростова Добровольческой армией и приводится короткое интервью, данное Л.Г. Корниловым автору в Ольгинской[479]. Эта публикация, вероятно, является единственным репортажем, выполненным для крупной российской газеты из Добровольческой армии во время 1-го Кубанского похода.

Первые сообщения о боях под Екатеринодаром появляются в «Правде» и «Известиях» 3 (16) апреля, причем командующим корниловской армии назван великий князь Николай Николаевич[480]. Известия о событиях под Екатеринодаром в последующие дни, как и прежде, оставались малодостоверными. 7 (20) апреля многими газетами была опубликована короткая телеграмма «Революционной мортирой убит под Екатеринодаром Корнилов»[481]. Невзирая на это, в течение нескольких последующих дней «Известия» в различных вариантах и с невероятными подробностями сообщали о том, что Корнилов был убит заговорщиками-чеченцами из числа добровольцев.

Многочисленные сообщения о гибели Корнилова и отступлении Добровольческой армии от Екатеринодара создали впечатление полного разгрома контрреволюции на Северном Кавказе. Внимание газет окончательно переключилось на более масштабные и волнующие события – наступление германских войск в глубь России. Не отличались в отношении информированности и публикации небольшевистских изданий. О том, насколько лишенные серьезной информации газетчики готовы были выдавать желаемое за действительность, говорит заметка «Союз с корниловцами» меньшевистского «Нового луча»[482]. Согласно ей, корниловские отряды на Северном Кавказе на условиях признания ими советской власти заключили союз с советскими войсками и уже успешно совместно действуют против немцев.

Действительно достоверные данные о гибели Корнилова и вступлении в командование Добровольческой армией Деникина, полученные из добровольческих листовок, появились в советской печати только во второй половине мая[483]. Реальную обстановку, складывавшуюся к тому моменту на Дону, можно уяснить из контекста газетных сообщений лишь в общих чертах. Публикация «Известий» от 29 мая позволяет сделать вывод, что Ростов и Новочеркасск оставлены советскими войсками и теперь на Дону им противостоят не только и не столько германские войска, сколько добровольческие отряды Деникина и Дроздовского[484].

Характер освещения центральной советской печатью событий весны 1918 года на Северном Кавказе дает возможность оценить место, которое занимала Добровольческая армия, совершавшая 1-й Кубанский поход, в иерархии приоритетов военного и политического руководства Советской России в тот период.

Добровольческая армия на момент начала 1-го Кубанского похода воспринималась центральной советской властью как некое порождение калединского режима, но не как самостоятельная и жизнеспособная военно-политическая сила. Поэтому, оставив Дон, она быстро вышла из сферы влияния центрального советского правительства, если таковым можно считать зону действия войск Южного революционного фронта по борьбе с контрреволюцией, подчинявшихся В.А. Антонову-Овсеенко. На Кубани противником Добровольческой армии стали местные революционные силы, что в свою очередь обусловило преимущественно региональное значение ее действий.

Не будет преувеличением сказать, что 1-й Кубанский поход Добровольческой армии остался почти не замечен как широкой российской общественностью, так и руководством страны. Единственным обстоятельством, привлекавшим к нему некоторое внимание, было участие в нем столь заметных фигур антибольшевистского движения, как Л.Г. Корнилов и М.В. Алексеев.

Интересно заметить, что В.И. Ленин в статьях и выступлениях, приходящихся на период 1-го Кубанского похода, много раз упоминает Корнилова, неизменно имея в виду его имя как один из символов военной контрреволюции, но никогда – в связи с текущими событиями на Юге России. Исключение составила лишь гибель Корнилова и ее обстоятельства. Выступая в Московском Совете рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов 10 (23) апреля 1918 года, В.И. Ленин говорил: «В результате нашей борьбы с контрреволюцией мы видим такую крупную победу, как тот факт, что первый по смелости контрреволюционер Корнилов убит своими же собственными, возмутившимися солдатами»[485]. Деятельность «первого по смелости контрреволюционера», конечно, не могла оказаться совершенно вне внимания политического руководства страны, однако ее масштабы и влияние на положение в Советской России в реальности были таковы, что Председатель Совнаркома мог позволить себе судить о ней по сообщениям газет.

Рассматривая 1-й Кубанский поход в военно-поли-тическом аспекте, важным представляется выявить и проанализировать его стратегические цели: процесс их выработки, содержание и трансформацию по ходу развития событий.

Отступление Добровольческой армии из Ростова, будучи сугубо вынужденной мерой, первоначально имело совершенно очевидную цель – спасение армии от полного разгрома. Однако уход в степи сам по себе не решал поставленной задачи. Восстановить отчасти положение дел могло перенесение базы формирования добровольческих сил в более благополучный регион. В начале февраля 1918 года в подобном качестве могла рассматриваться лишь Кубанская область, где, несмотря на сложную обстановку, сохранялась власть краевого правительства.

На момент принятия решения о движении на Кубань добровольческое командование практически не имело перед собой качественной альтернативы Екатеринодарскому направлению, которое с точки зрения стратегической перспективы, конечно, выглядело весьма уязвимым. Екатеринодар в самом ближайшем будущем ожидала судьба Новочеркасска, и вопрос состоял лишь в том, насколько присутствие Добровольческой армии на Кубани оттянет этот момент. Впрочем, добровольческие начальники при обсуждении «екатеринодарской директивы» не заглядывали так далеко, и, как видно из воспоминаний участников, больше всего сомнений вызывали у них трудности перехода[486].

Ошибочным признавал это решение генерал Н.Н. Головин, чье отношение к военачальникам белого Юга России лишено обычного для эмиграции пиетета. Подчеркивая иррациональность целей Добровольческой армии, Н.Н. Головин писал: «…стратегия “погони за синей птицей” – плохая стратегия; в крайней форме она напоминает Дон Кихота, сражающегося с ветряными мельницами»[487]. Своеобразную оценку дает Н.Н. Головин роли Добровольческой армии в развитии гражданского конфликта на Кубани: «Появление Добровольческой армии, предводимой Корниловым… содействовало формированию из оседавшей на Кубани солдатской массы большевистской вооруженной силы»[488]. Верные по сути и самобытные на общем фоне эмигрантской историографии выводы Н.Н. Головина являются, однако, выводами post factum и продиктованы, по всей вероятности, предвзятым мнением автора.

В силу своих незначительных размеров Добровольческая армия не могла претендовать на стратегическую инициативу и в течение всего 1-го Кубанского похода находилась в полной зависимости от сложной, быстро меняющейся общественной, военной, революционной обстановки на тех территориях, где ей приходилось действовать. Реальным содержанием «екатеринодарской директивы» было не просто занятие города или области, а объединение с вооруженными силами кубанского правительства. Поэтому, когда в Кореновской добровольческому командованию стало известно, что Екатеринодар занят советскими войсками, Корнилов не рискнул продолжить прямое продвижение к кубанской столице, до которой оставалось 2–3 перехода. В приказе по Добровольческой армии № 63 от 5 (18) марта определенно говорится, что поворот на юг к Усть-Лабинской совершается «с целью соединиться с Кубанскими добровольческими частями»[489].

Вновь и окончательно Екатеринодар стал целью Добровольческой армии после объединения с кубанским отрядом в Ново-Дмитриевской. Единственным реальным основанием для этого явилось небывалое до того момента усиление армии – до 6 тыс. бойцов. Предстоящее сражение, по мысли командования, должно было развиваться аналогично всем предыдущим боям 1-го Кубанского похода: решительная атака города, паника и бегство его защитников. Дальнейшие расчеты строились на том, что занятие кубанской столицы приведет к перелому настроений в крае в пользу Добровольческой армии, а усилия кубанского правительства по мобилизации казаков обеспечат ее пополнениями. Неблагоприятный вариант развития событий командованием не рассматривался, так как подразумевалось, что он будет означать гибель армии.

Принятие решения на основе ожиданий и произвольных построений жестко критиковал Н.Н. Головин. По его мнению, Корнилов находился под влиянием либерально-интеллигентской среды, составлявшей социальную сущность добровольчества, для которой свойственно действовать не в реальной, а в воображаемой обстановке[490]. Рассуждая с позиций рационализма, Н.Н. Головин не склонен, однако, учитывать того громадного значения, которое имела ясно сформулированная, понятная для психологического состояния войск цель. Армия от командующего до рядового добровольца, уже полтора месяца находившаяся в непрерывных маршах и боях, нуждалась в этой цели, осуществление которой было символом победы и отдыха. Это настроение однозначно определяло порыв бойцов, в значительной мере влияло на усилия штаба и решения командования.

Отступление от Екатеринодара можно считать наиболее опасным для Добровольческой армии моментом 1-го Кубанского похода из-за ее тяжелого морального состояния. Среди всех известных и очевидных причин нельзя не назвать утрату людьми ставшей уже привычной перспективы. Для командования на первый план вновь вышел вопрос спасения армии как таковой. Непосредственной опасности уничтожения вскоре удалось избежать, однако в действительности ситуация изменилась с получением известия о восстании казачества на Дону. На фоне мощного регионального движения «странствующая» армия могла стать грозной силой. Это окончательно определило ее перспективу на ближайший период.

А.И. Деникин, понимая, какое значение имеет для каждого чувство высокой сопричастности общему делу, выступил с обращениями о целях и задачах Добровольческой армии. Первое было обнародовано в станице Ильинской 10 (23) апреля, второе – в Егорлыкской после вступления армии в пределы Области войска Донского, 23 апреля (6 мая)[491]. В этих документах впервые со всей определенностью было заявлено об общероссийском характере борьбы Добровольческой армии, целью которой является свержение правительства народных комиссаров. Таким образом, был ознаменован новый этап гражданской борьбы, в котором Добровольческой армии предстояло стать организующим центром военной контрреволюции на Юге России.

Оценивая 1-й Кубанский поход с точки зрения его реализации как военного и политического плана, необходимо отметить, что определяющее влияние на него оказали некоторые черты Л.Г. Корнилова как личности, военачальника и политического деятеля. В этом смысле поход совершенно по праву носит название «Корниловского» или «генерала Корнилова».

Возникновение Добровольческой армии в конце 1917 года по-своему отразило неприятие охватившего страну хаоса известной частью офицерства и армейской молодежи и их желание противопоставить им собственное понимание порядка. Важнейшим условием становления Добровольческой армии как устойчивой военно-политической силы должен был стать популярный в военных кругах лидер, олицетворявший в той или иной мере идею восстановления дисциплины и порядка. Поэтому культ верховного руководителя изначально становился не только вероятным, но и весьма желательным. Наличие во главе движения сразу двух авторитетных начальников старой армии оказалось одновременно не только его удачей, но и его большой проблемой. Однако, хотя противостояние М.В. Алексеева с Л.Г. Корниловым не прекращалось до самой гибели последнего, лидерство Корнилова в армии было неоспоримым. Не будет преувеличением сказать, что Корнилов имел возможность распоряжаться судьбой армии не только как командующий, но и как «духовный диктатор», каковым он был для подавляющего большинства добровольцев. В связи с этим весьма важным представляется для нас ряд обстоятельств боевой биографии Корнилова.

Учитывая его крайне скромное происхождение (сын волостного писаря, отставного казачьего офицера), карьеру Корнилова можно признать образцовой. После окончания Академии Генерального штаба 28-летний капитан продолжает службу в штабе Туркестанского военного округа. В этот период он совершает несколько длительных экспедиций с исследовательскими и разведывательными целями в Восточный Туркестан, Афганистан, Персию. Сам по себе этот эпизод представляет Корнилова как человека смелого, склонного к действиям самостоятельным, независимым, граничащим с авантюрой. С началом Русско-японской войны Корнилов добивается перевода в действующую армию. Несмотря на штабную должность, он неоднократно отличается в боях и оканчивает войну кавалером многих орденов в чине полковника «за боевые отличия». После войны Корнилов проходит службу в различных штабных и командных должностях, в том числе около четырех лет военным агентом в Китае, около года начальником отряда в корпусе пограничной стражи, в 1912 году, то есть в 42 года, получает производство в генерал-майоры. На фронт Первой мировой войны Корнилов выступил командиром бригады, но уже в августе 1914 года принял 48-ю пехотную дивизию на Юго-Западном фронте.

Авторы, в разное время обращавшиеся к образу Корнилова, в первую очередь видели в нем политическую фигуру 1917 года – организатора августовского выступления и одного из вождей военной контрреволюции. Реальные обстоятельства его боевой деятельности на фронтах мировой войны привлекали куда меньше внимания, а таланты как военачальника представлялись чем-то само собой разумеющимся – как бы там ни было, венцом его военной карьеры стал пост Верховного главнокомандующего. В то же время деяния Корнилова от периода командования дивизией в Галиции и Карпатах до гибели в предместье Екатеринодара выстраиваются в цельную и преемственную картину. Бывший командующий 8-й армией генерал А.А. Брусилов характеризует своего бывшего подчиненного далеко не однозначно: «Это был очень смелый человек, решивший, очевидно, составить себе имя во время войны. Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили»[492]. Действия 48-й дивизии в полной мере были окрашены светом темперамента ее командира. Несмотря на общее успешное наступление войск Юго-Западного фронта, дивизия дважды в августе и в ноябре 1914 года при схожих обстоятельствах оказывалась на грани окружения и разгрома, была вынуждена отходить, теряя людей и артиллерию. Причем в конце ноября командующий армией генерал Брусилов имел намерение отдать Корнилова под суд за «вторичное ослушание приказов»[493]. В ряду причин поражений 48-й дивизии можно назвать явно чрезмерную инициативу и активность Корнилова, его абсолютную решимость сражаться, наступать, быть впереди, не считаясь с окружающей обстановкой, соседями, планами командования. Генерал А.А. Брусилов свидетельствует: «Странное дело, ген. Корнилов свою дивизию никогда не жалел. Во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери»[494]. Повторение подобной ситуации в ходе общего отступления в конце апреля 1915 года оказалось для дивизии роковым. Она оказалась в окружении, прорваться из которого удалось немногим. Сам генерал Корнилов раненым попал в плен.

Следующей вехой, подчеркивающей склонность Корнилова к авантюрным и рискованным действиям, стал удачный побег из плена в форме австрийского солдата в Румынию летом 1916 года. Именно он принес Корнилову всероссийскую известность, теперь его головокружительной карьере способствовала репутация героя. Корнилов сразу получает в командование 25-й армейский корпус, однако его поистине стремительное восхождение от командующего войсками Петроградского военного округа до Верховного главнокомандующего происходило уже в революционные месяцы 1917 года и объяснялось чисто политическими причинами. Собственно военные заслуги Корнилова для уровня Верховного главнокомандующего выглядели достаточно скромно. В середине июля 1917 года он имел около 15 месяцев фронтового стажа (ровно столько же, сколько он провел в плену), из них 8 месяцев в должности командира дивизии, полгода в должности командира корпуса, 2 месяца на месте командующего 8-й армией, 11 дней на посту главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта. Период командования дивизией, как нам известно, был отмечен серьезными неудачами, находясь же на посту командующего армией, а затем фронтом, Корнилов не провел ни одной серьезной войсковой операции.

Встав во главе неудавшейся попытки военного переворота в конце августа, Корнилов продемонстрировал громадные личные амбиции и претензии на самостоятельную роль в политическом процессе. В то же время очевидцы событий и люди, тесно с ним общавшиеся, высказывают большие сомнения в отношении политических способностей Корнилова. Такого мнения придерживался один из виднейших кадетских лидеров П.Н. Милюков: «Он был прежде всего солдат, храбрый рубака, способный воодушевить личным примером армию во время боя, бесстрашный в замыслах, решительный и настойчивый в выполнении их. Но его интеллектуальная сторона далеко не стояла на высоте его воли… Политический кругозор Корнилова был крайне узок…»[495]. Командующий войсками Московского военного округа полковник А.И. Верховский 13 августа 1917 года после встречи с Корниловым сделал запись в своем дневнике: «Львиное сердце у Корнилова есть… Но когда он начинает говорить о политике, то чувствуется, что это чужое… Он не понимает обстановку в стране, не учитывает реальное соотношение сил»[496]. Провал корниловского выступления странным образом напоминает неудачи 48-й дивизии: лихая атака без налаженного взаимодействия (как будет видно, Корнилов признавал только один способ взаимодействия – полное безоговорочное себе подчинение), без достаточной подготовки и разведки противника, а также, по всей вероятности, и анализа возможного исхода дела, и в первую очередь неблагоприятного.

Интересная деталь, характеризующая деятельность Корнилова, относится к обстоятельствам побега генералов, арестованных по корниловскому делу, из Быхова на Дон. Корнилов в отличие от своих соратников, которые отбыли в Новочеркасск по железной дороге с подложными документами, решил совершить переход на Дон во главе своего личного конвоя – Текинского конного полка. Тысячеверстный рейд в условиях возможной погони и противодействия революционных сил был задачей нелегкой, однако вполне выполнимой. Корнилов шел во главе отряда, состоявшего из 400 всадников и 26 офицеров[497], людей опытных, обстрелянных и, главное, абсолютно ему преданных. Наконец, не будет лишним упомянуть, что полк российской армии совершал рейд по российской земле, а не по вражеским тылам. Фактом является то, что претенциозная затея провалилась. Корнилову не удалось уклониться от столкновений с революционными войсками, и за 12 дней похода он фактически потерял свой отряд (с ним осталось лишь 43 человека[498]). В результате Корнилов вынужден был, оставив людей, по примеру других генералов-быховцев добираться до Новочеркасска поездами с чужим паспортом.

Период формирования Добровольческой армии на Дону и 1-го Кубанского похода уже в полной мере проходил под значительным влиянием негативных факторов деятельности Корнилова. Выше уже отмечалось, что наличие во главе организации известных военачальников старой армии способствовало привлечению добровольческих кадров. В то же время, как известно, фигура Корнилова была особенно привлекательна для армейской молодежи, говорить же о его безоговорочной популярности в офицерской среде в целом не приходится. Своим участием в событиях Февраля (в первую очередь арестом царской семьи) Корнилов совершенно определенно позиционировал себя как революционный генерал, что делало его в глазах значительной части офицерства слишком левым (даже «красным»)[499]. Это обстоятельство серьезно повлияло на качественный состав Добровольческой армии. Не менее трети добровольцев составляла необстрелянная учащаяся молодежь, юнкера, кадеты, а также свежеиспеченные прапорщики, для которых верхом боевого опыта было участие в уличных боях в Москве. Недоумение соратников вызывало желание Корнилова привлечь к сотрудничеству таких деятелей революционной демократии, как Б.В. Савинков и Ф. Баткин[500]. По имеющимся свидетельствам, даже в начале 1918 года Корнилов в выступлениях, к немалому удивлению добровольцев, прибегал к «революционной» фразеологии[501].

Отрицательно сказывался на положении дел в армии непрекращавшийся конфликт между М.В. Алексеевым и Л.Г. Корниловым, в который так или иначе втягивалось командование и чины штаба. Если на этапе формирования армии это сильно дезориентировало прибывавших добровольцев[502], то в ходе 1-го Кубанского похода крайне неблагоприятно сказывалось на их моральном состоянии, тем более что в условиях походной жизни известия о столкновениях двух вождей быстро распространялись и становились предметом пересудов в частях и в обозе[503]. Многочисленные свидетельства позволяют судить о том, что даже в интересах дела Корнилов не пытался придать своим отношениям с Алексеевым хотя бы видимость благополучия[504].

Практически безоговорочное признание за Корниловым диктаторских полномочий его ближайшими соратниками наложило отпечаток на характер обсуждения вопросов и выработки решений на военных советах. За время 1-го Кубанского похода решения стратегического порядка принимались трижды. Впервые в Ольгинской 12–13 (25–26) февраля 1918 года выбиралось направление движения армии. Несмотря на значительные колебания, Корнилов отдал предпочтение Екатеринодарскому направлению, что совпадало с мнением большинства начальников, и в том числе М.В. Алексеева. 5 (18) марта в Кореновской, когда стало известно, что Екатеринодар занят советскими войсками, взгляды командования на дальнейшие действия разделились. Корнилов решил принять сторону командиров частей и повернул армию на юг, за Кубань, в надежде на отдых и дружественный прием. Дальнейшие события показали ошибочность такого решения: армия вступила на территории с преимущественно иногородним населением, где вынуждена была вести непрерывные тяжелые бои. Единственным положительным итогом ухода армии за Кубань можно считать все же состоявшееся соединение с кубанским правительственным отрядом. Наконец, драматичнейшим моментом 1-го Кубанского похода стал военный совет, состоявшийся вечером 30 марта (12 апреля), на котором Корнилов, невзирая на единодушное мнение всех начальников о необходимости отступления от Екатеринодара в целях сохранения армии, объявил свое решение о возобновлении атаки города 1 (14) апреля. Все присутствовавшие генералы безропотно приняли приказ, который, по существу, был приговором для армии. Курьезом можно считать то обстоятельство, что союзниками Корнилова на этот раз оказались представители кубанской власти и генерал Алексеев.

Поведение Корнилова в дни штурма выглядит вызывающе бесстрашным. Однако сложно определить грань между личной самоотверженностью военачальника и безответственным пренебрежением собственной безопасностью и безопасностью соратников. При очевидном неудачном выборе позиции штаба и командного пункта Корнилов не оставлял выбора и для работавших рядом чинов штаба, прибывавших с докладами командиров частей, посыльных и т. п. Многое может объяснить приводимое А.И. Деникиным содержание последнего разговора с Корниловым, в котором тот высказал свое намерение покончить с собой в случае неудачи штурма[505]. Решение об атаке города 1 (14) апреля свидетельствовало о том, что Корнилов не видел перспективы далее этого дня ни для себя, ни для армии, а потому был уже безучастен к ее дальнейшей судьбе. Парадоксом можно считать то обстоятельство, что снаряд, смертельно ранивший командующего, по существу спас остатки Добровольческой армии от верного и бессмысленного уничтожения в предстоящем штурме. Несмотря на смятение и растерянность, в которые повергла добровольцев гибель Корнилова, ни у кого из начальников не возникло мысли об исполнении его последнего приказа: взять Екатеринодар любой ценой. Беспрекословно и четко части исполнили прямо противоположный приказ Деникина, дававший шанс на спасение людям, армии, движению.

Оценивая деятельность Л.Г. Корнилова на посту командующего Добровольческой армией в период ее формирования и 1-го Кубанского похода, следует отметить, что роль его представляется нам глубоко противоречивой и далека от образа, созданного эмигрантским эпосом. Широкая известность Корнилова, хотя и придавала Добровольческой армии видимость всероссийского антибольшевистского движения военных, не могла изменить ни общественного настроения, ни расстановки социальных сил в регионе, которые непосредственно влияли на возможности комплектования армии. Достаточно заметить, что Ростов и Екатеринодар продемонстрировали удивительно схожий кадровый потенциал для добровольческих формирований (3–5 тыс. человек), притом что в первом случае их возглавляли такие заметные фигуры, как Алексеев и Корнилов, а во втором – никому не известные офицеры Галаев и Покровский. В 1-м Кубанском походе смелый и решительный образ действий Корнилова, несомненно, оправдывал себя на начальном этапе, пока Добровольческой армии противостоял заведомо слабый и неорганизованный противник. Однако рискованные, граничащие с авантюрой решения не могли компенсировать усиления противника по мере его организации. Непонимание или неверная оценка окружающей обстановки, которые, как известно, не были исключительным явлением в деятельности Корнилова, вели к увеличению потерь, а в итоге поставили армию на грань гибели.

В период 1-го Кубанского похода начали складываться специфические формы взаимоотношений Добровольческой армии с населением территорий, где ей приходилось действовать, с местными властями, представителями противоборствующей стороны. Многие из возникших тогда прецедентов стали типичной практикой в действиях начальников и рядовых чинов, а также целых частей и соединений белых армий в годы Гражданской войны.

По мере своего продвижения по территории Дона, Ставропольской губернии и Кубани Добровольческая армия столкнулась, вероятно, со всем спектром отношений со стороны местного населения: от безразлично-неприязненного в донских станицах в феврале до покорно-заискивающего на Кубани месяц спустя; от активной поддержки и вступления в армию казаков и черкесов до вооруженного сопротивления иногородних в Закубанье. Неизменным во всех случаях было одно: добровольцы, претендовавшие на разрешение всероссийских политических проблем, воспринимались и казачьим, и неказачьим населением как чужаки, а их появление в той или иной местности могло оказаться своевременным или несвоевременным, созвучным или несозвучным тем настроениям, которые преобладали в тот момент в народной массе. Суть этих настроений наилучшим образом передает то обстоятельство, что все усилия добровольческого командования по привлечению казаков в ряды армии средствами агитации оказались малоуспешными. Заметные пополнения дали лишь мобилизации, проводившиеся кубанским краевым правительством в ходе штурма Екатеринодара и во время отступления армии на Дон.

Гражданская война даже в тех масштабах и формах, которыми она отличалась весной 1918 года, была настоящим бедствием для мирных жителей Северного Кавказа. Если насильственных мобилизаций в вооруженные формирования обеих сторон мужскому населению до поры удавалось избежать, то различные трудовые и имущественные повинности, такие, как рытье окопов или обозная повинность, были неминуемы. Привлекаемые к ним люди часто помимо своей воли оказывались вовлеченными в военные действия на той или иной стороне.

Отношение к жителям конкретного населенного пункта со стороны Добровольческой армии определялось в первую очередь тем, было ли оказано сопротивление при его занятии и насколько оно было ожесточенным. С точки зрения собственной безопасности и сохранности имущества население сел и станиц, не занятых советскими отрядами, было заинтересовано в скорейшем пропуске добровольцев, поэтому неоднократно местные власти (в том числе и Советы) принимали решения о нейтралитете и направляли своих делегатов навстречу приближавшейся армии[506]. В других случаях станичное общество изъявляло покорность при вступлении добровольцев в станицу, встречая их колокольным звоном, поднося командованию хлеб-соль. Тяготы от пребывания Добровольческой армии для этих селений находились в обычных пределах, связанных с постоем. За продукты питания и необходимые товары принято было расплачиваться либо непосредственно, либо через финансовую часть штаба армии[507].

Ситуация менялась, если в станице стояли советские войска и формировалась местная Красная гвардия. Занимая с боем населенный пункт, добровольцы усиленно разыскивали спрятавшихся красногвардейцев, при этом любой из местных жителей мог стать жертвой самочинной расправы. Куда менее стесненными чувствовали они себя в отношении имущества, живности и продуктов. Обычным явлением в таких случаях стало изъятие в пользу Добровольческой армии денежных средств и ценных бумаг, хранившихся в станичных правлениях, почтовых отделениях и кассах ссудо-сберегательных товариществ.

Население станиц, оказавшееся в зоне военных действий «между двух огней», вынуждено было искать защиты у одной из сторон конфликта. Выбор между пришлыми «кадетами» и местной советской властью вполне естественно разрешался в пользу последней. Постепенно обычными становились случаи, когда жители станиц, как казаки, так и иногородние, оставив свои дома и хозяйства, уходили от приближавшейся Добровольческой армии под защиту советских войск.

Добровольческая армия, втягиваясь в ожесточенные бои на Кубани, все более проявляла себя по отношению к местному населению как репрессивная сила. Мемуары участников похода и очевидцев содержат неоднократные упоминания об экзекуциях и казнях[508]. Деятельность контрразведки штаба армии в 1-м Кубанском походе практически не нашла отражения в воспоминаниях и документах. Однако отдельные свидетельства позволяют судить, что контрразведка в занимаемых населенных пунктах и на близлежащих территориях вела розыск и аресты местных жителей, заподозренных в сочувствии Советам[509].

В период 1-го Кубанского похода происходила постепенная трансформация специфических отношений между войсками противоборствующих сторон. Ожесточение первых месяцев гражданской борьбы породило наиболее дикие ее формы, которые, по сути, противоречили не только обычаям, но даже и потребностям ведения войны. Затягивание конфликта и расширение его масштабов вели к стихийному возникновению не писанных на бумаге конвенций, в которых нуждались обе стороны.

Военное противоборство ведущих Гражданскую войну сил всегда включало элемент личной и социальной мести, что делало борьбу особенно безжалостной. Уже во время январских боев на Дону издевательства и жестокие расправы над пленными, добивание раненых на поле боя стали обычным явлением для обеих сторон. Жестокость добровольцев, помноженная на боевое мастерство, собирала, как правило, более обильную жатву. При этом ее недостаточно объяснять лишь стихийным ответом на «ярость черни». Известно напутствие Корнилова 1-му офицерскому батальону: «Мы не можем брать пленных, и я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед богом и русским народом беру я на себя»[510]. Один из очевидцев, рядовой боец батальона прапорщик Пауль, воспроизводит слова Корнилова так: «В плен не брать. Чем больше террора, тем больше победы»[511]. Такому порядку армия продолжала следовать, выступив в 1-й Кубанский поход. Первые же бои были ознаменованы расстрелами сотен пленных. Картины расправ во множестве сохранились в воспоминаниях первопоходников[512]. В свою очередь добровольцы, так же не рассчитывая на пощаду, часто предпочитали плену самоубийство. В связи с этим особенно трагичным в походе было положение раненых. Командование не имело возможности оставлять их в попутных селениях, так как, скорее всего, в этом случае они были бы обречены на гибель. По этой причине раненые продолжали поход с армией и, находясь в обозе, лишенные нормальных условий и ухода, испытывали невероятные страдания.

Расширение масштабов боевых действий постепенно вело к отказу от практики поголовного уничтожения пленных, тягостной для самих добровольцев. Такой перемене способствовало значительное изменение состава армии за счет увеличения числа кубанцев в ее рядах, а также, вероятно, приход на пост командующего более избирательного в средствах и политичного, нежели Корнилов, А.И. Деникина. Зачисление пленных в армию, первоначально имевшее случайный и единичный характер[513], после сражения за Екатеринодар становилось все более распространенным явлением. Интересно, что А.И. Деникин считал его «симптомом известного положительного сдвига в добровольческой психологии»[514].

К этому моменту относится и первый случай, когда командование приняло решение о разгрузке лазарета и оставлении более 100 тяжелораненых в станице Дядьковской. Мера эта далеко не в первую очередь была продиктована соображениями гуманности – значительное сокращение обоза должно было придать армии большую подвижность. Не означала она и появления определенного доверия к противнику. Для создания хотя бы минимальных гарантий для оставляемых раненых и медперсонала командование впервые решило воспользоваться посредничеством заложников – екатеринодарских большевиков, появившихся в армии вместе с кубанским отрядом.

Таким образом, в 1-м Кубанском походе возникли три заметных прецедента, превратившихся в годы Гражданской войны в распространенную практику у обеих враждебных сторон:

– пополнение армии пленными, изъявившими желание встать в строй или нести трудовую повинность;

– оставление лазаретов на милость противника;

– захват заложников и их использование при необходимости для контактов с противником.

Глава 8. Добровольцы-«первопоходники»: образы, идеалы, традиции

Значение первых месяцев борьбы Добровольческой армии, и в особенности ее 1-го Кубанского похода, в чисто военном отношении несопоставимо с тем огромным влиянием, которое они оказали на формирование социально-психологического облика Белого движения и его передового отряда – добровольческого офицерства, а в недалеком будущем и на самоидентификацию русской эмиграции первой волны.

Взгляды на социально-психологический феномен белого офицера-добровольца вплоть до начала 1990-х годов менялись незначительно. Советские исследователи, настаивая на классовом характере военной контрреволюции, довольствовались более чем схематичным видением данной проблемы. Один из виднейших советских военных руководителей начального периода Гражданской войны В.А. Антонов-Овсеенко, впервые упоминая в «Записках о гражданской войне» Добровольческую армию, писал: «Их ничтожная армия состояла исключительно из барских сынков, офицеров да юнкеров. Дрались эти господа умело и нагло»[515]. Справедливости ради необходимо лишь заметить, что авторство стереотипа «барских сынков», сколь сомнительного, столь и живучего, Антонову-Овсеенко, конечно, не принадлежит. Подобный взгляд на социальный облик военной контрреволюции оставался в советской историографии неизменным в течение десятилетий. В уже упоминавшемся исследовании Н.А. Ефимова читаем: «Добровольческая армия формировалась прежде всего из реакционных офицеров и юнкеров, а также бывших жандармов, полицейских, чиновников, кулацких элементов, студентов, учащихся кадетских корпусов, гардемаринов, гимназистов – сынков помещиков и капиталистов, – всех тех, кто люто ненавидел советскую власть и готов был драться насмерть, с отчаянием и ожесточением против рабочих и крестьян…»[516].

В советской историографии упрощенно-классовое толкование данной проблемы впервые аргументированно поставил под сомнение известный военный историк А.Г. Кавтарадзе. Проанализировав послужные списки более семидесяти старших офицеров – участников 1-го Кубанского похода, он обнаружил, что лишь трое из них располагали недвижимым имуществом[517]. Социальный же состав офицерского корпуса в ходе мировой войны окончательно утратил сословный либо классовый характер. Следовательно, мотивация выбора офицерства, вступившего на путь Белой борьбы, не может сводиться к борьбе за возврат сословных привилегий или капиталов.

Эмигрантская мемуарная литература, традиционно идеализировавшая белых добровольцев, изображала их лучшими представителями всех социальных слоев. Тем более интересно, что А.И. Деникин, указывая на узость социальной базы Добровольческой армии, склонялся к «классовой» позиции: «“Всенародного ополчения” не вышло. В силу создавшихся условий комплектования армия в самом зародыше своем таила глубокий органический недостаток, приобретая характер классовый»[518]. Несколько детализировал точку зрения А.И. Деникина генерал Н.Н. Головин: «Добровольческая армия с самого начала приобрела характер “офицерской” части, то есть явилась ополчением “патриотически настроенной интеллигентной” молодежи, морально оторванным от народных масс»[519]. «Условия комплектования», о которых упоминает Деникин, удачно иллюстрирует Р.Б. Гуль, описывая свой первый день в Добровольческой армии: «Низкого роста, вылощенный, самодовольно-брезгливого вида, полковник Хованский говорит “аристократически” растягивая слова и любуясь собой: “Поступая в нашу (здесь и делает ударение) армию, вы должны прежде всего помнить, что это не какая-нибудь рабоче-крестьянская армия, а офицерская”»[520]. Такую речь полковник Хованский держит не перед гимназистами или юнкерами-первогодками, а перед офицерами-фронтовиками. В связи с этим наивным выглядит недоумение генерала Корнилова по поводу отсутствия в рядах армии солдат[521].

Наконец, некоторые современные исследователи предлагают рассматривать офицеров-добровольцев как маргинальное сообщество. Автор наиболее заметных работ, развивающих эту концепцию, Р.М. Абинякин подчеркивает, что добровольческое офицерство отличалось амбициозно-мессианским самовосприятием, агрессивностью, экстремистским радикализмом, являлось носителем не конструктивного, а скорее специфически маргинального мировоззрения[522]. С подобным мнением соглашается и другой известный исследователь, Г.М. Ипполитов, указывая на то, что ядро белых волонтеров составили русские офицеры, которые стали из-за революции 1917 года в силу ряда объективных и субъективных причин маргиналами[523].

Полагая данную концепцию перспективной, попытаемся выделить группы добровольцев, наиболее характерные для интересующего нас периода формирования Добровольческой армии и 1-го Кубанского похода, а также установить, каким образом участие в мировой войне и событиях революции могли способствовать формированию у них маргинального сознания.

К первой группе следовало бы отнести первых добровольческих командиров, так как именно они, наряду с вождями Добровольческой армии, определили лицо движения. Несмотря на свою молодость (подполковнику Неженцеву – 31 год, полковнику Кириенко – 29 лет, подполковнику Миончинскому – 28 лет, полковнику Тимановскому – 28 лет), все они – кадровые офицеры, за плечами у большинства кадетские корпуса и военные училища, служба в старой армии, боевой опыт трех лет мировой войны, ранения, награды и отличия. Их выбор в пользу Добровольческой армии представляется наиболее закономерным, однако его не удается объяснить идейными соображениями и политическими взглядами. Очевидно, что эти люди не могли примириться с развалом старой армии и государства по причине того, что на общем фоне офицерства военного времени в наибольшей степени ощущали себя носителями российской воинской традиции. Следует также иметь в виду, что в условиях гражданской смуты ярко проявить себя были способны лишь люди определенного темперамента и нравственных устоев. В этом смысле интересно краткое замечание А.И. Деникина о командующем войсками Кубанского края В.Л. Покровском. Родом не казак, по прошлой службе летчик, капитан и георгиевский кавалер, Покровский был молод (28 лет) и никому не известен. Он проявлял «кипучую энергию, был смел, жесток, властолюбив и не очень считался с моральными предрассудками. Одна из тех характерных фигур, которые в мирное время засасываются тиной уездного захолустья и армейского быта, а в смутные дни вырываются кратковременно, но бурно на поверхность жизни»[524].

Ко второй группе следует отнести тех, кто, оказавшись на фронте в начале мировой войны молодыми людьми, к 1917 году благодаря фронтовым заслугам получили офицерские чины и были отмечены наградами. Их жизненный и нравственный опыт ограничивался главным образом участием в войне. Переход к мирной жизни был бы труден для них в любых условиях, а развал армии, атмосфера солдатских бунтов и неповиновения, как бы ставившие под сомнение весь жизненный опыт и ценности этих людей, могли лишь еще более ожесточить их. Нельзя также забывать, что многие офицеры в 1917 году подверглись насилию и оскорблениям со стороны солдат, некоторые стали свидетелями расправ либо уже потеряли друзей или близких. В Добровольческую армию эти офицеры приходили командирами рот и взводов, но гораздо чаще становились в строй рядовыми и в силу личной энергии, храбрости, склонности к авантюрам оставили свой след в истории Белого движения. Похожий путь прошли такие заметные участники описываемых событий, как В.Д. Парфенов, Н.В. Скоблин, М.Н. Левитов.

Третью группу составляли совсем молодые офицеры – прапорщики и подпоручики, пробывшие в армии и на фронтах недолгое время и жестоко обманутые в своих ожиданиях событиями 1917 года. Многие из них вступали в Добровольческую армию под влиянием авторитета ее вождей, по предложению своих командиров или знакомых старших офицеров, исполненные скорее романтическими представлениями о предстоящей борьбе. Почти все они начали свой путь в Добровольческой армии рядовыми бойцами, именно на их долю выпали самые жестокие бои и потери в первые месяцы Гражданской войны.

В четвертую группу необходимо выделить самых юных участников движения – гимназистов, кадетов, студентов, юнкеров. «В батальоне генерала Боровского можно было наблюдать комические и вместе с тем глубоко трогательные сцены, как юный воин с громким плачем доказывал, что ему уже 16 лет (минимальный возраст для приема), или как другой прятался под кровать от являвшихся на розыски родителей, от имени которых было им представлено подложное разрешение на вступление в батальон»[525]. Детство и отрочество этих юношей совпало с годами мировой войны, большинство из них всецело находились под влиянием воинской романтики, офицер для них был предметом восхищения, а погоны прапорщика – едва ли не пределом мечтаний. Эмигрантские авторы склонны были преувеличивать в выборе юных добровольцев нравственную и патриотическую составляющую: «Интеллигентная молодежь тотчас же по появлении у власти Ленина ринулась защищать идеалы, которые грубо попирались большевиками»[526]. Однако если вести речь именно об этой группе добровольцев, то нельзя забывать и о простых и вечных мотивах, свойственных юношеству: «за компанию», «от нечего делать», «из любопытства», «по глупости» и т. д. Фактом является и то, что в те годы молодые люди из различных социальных слоев под влиянием порой самых неожиданных и случайных факторов со всей искренностью и до конца следовали и за белыми, и за красными, и за другими цветами Гражданской войны.

Наконец, сама атмосфера кровавой борьбы не могла не притягивать к себе всевозможных авантюристов, людей криминального склада, изуродованных войной или прежней жизнью, которых следует определить как пятую группу. Р.Б. Гуль вспоминал об одном из своих сослуживцев: «К-ой в мирное время был артистом плохого шантана; глядя на него, я часто думал: “Что привело его в “белую” армию? Погоны? Случайное офицерство? И мне казалось, что ему совершенно все равно, где служить: у “белых” ли, “красных” ли – грабить и убивать везде было можно»[527].

Таким образом, добровольческое офицерство уже изначально имело значительные предпосылки для трансформации в сообщество маргиналов. Если первые две группы офицеров в силу своеобразия ценностей, сформированных войной, с одной стороны, и политического невежества – с другой, представляли в данном смысле «группу риска», то третья и четвертая обречены были на следование у них «в фарватере». Пятая группа, хотя и немногочисленная, уже по сути своей была маргинальна.

Приведенный вариант классификации позволяет сделать вывод о том, что в основе выбора первых добровольцев лежали главным образом причины и мотивы социально-психологического характера. Ясные политические мотивы и ценности не были отличительной чертой добровольческого сообщества, что объясняется по крайней мере двумя серьезными обстоятельствами. До 1917 года одним из ведущих принципов царизма по отношению к армии была ее всемерная изоляция от политической жизни, что превратило офицерство в массе своей в прослойку политически отсталую. События Февраля и последующих месяцев могли внушить офицерству лишь отвращение и ненависть к «политике» во всех ее проявлениях и окончательно убедить его в том, что именно она является главной виновницей крушения государственной и военной мощи России.

Политический облик добровольчества в первые его месяцы оценивается множеством очевидцев с удивительным единодушием. Наиболее известны полные пафоса слова А.И. Деникина: «Добровольцы были чужды политики, верны идее спасения страны, храбры в боях и преданы Корнилову»[528]. Преданность вождям в данном случае выступала определенным суррогатом политических ориентиров, а возможно и собственных взглядов. Об этом как о само собой разумеющемся говорит прапорщик С.М. Пауль, рядовой Офицерского полка: «Разговоры на политические темы в армии при Корнилове не поднимались. Он сам являлся для нас олицетворением политики, духовным диктатором»[529]. Последнее, однако, не означает, что положения «Корниловской программы» автоматически превращались в политический катехизис добровольчества. Понятным и, без сомнения, разделенным добровольцами мог быть единственный ее пункт – вооруженная борьба до полного уничтожения большевизма. Широкая номенклатура демократических свобод, нашедших отражение в программе, скорее способна была вызвать раздражение и дезориентировать офицерство, потянувшееся к Корнилову. Очевидец свидетельствует: «Слово “Учредительное собрание” для добровольцев (так же и для народных масс, как выяснилось потом) было чуждо, малопонятно и даже одиозно, подобно словам “комиссар” и “комитет”»[530].

Все своеобразные условия и обстоятельства первых месяцев борьбы Добровольческой армии объективно формировали офицера-добровольца нового типа, для которого новые «добровольческие» ценности уже приходили на смену традициям и ценностям старой императорской армии. Весьма интересное и важное для наших выводов наблюдение принадлежит полковнику И.Ф. Патронову, возглавлявшему в штабе Добровольческой армии отдел комплектования. Внимание его привлек образ действий и высказываний одного из молодых офицеров отдела – прапорщика Пеленкина, который являл собою тип добровольца-фанатика и был корниловцем, вероятно, более чем сам Корнилов. Сущность этого явления И.Ф. Патронов поясняет простым примером: если старые кадровые офицеры исполнили бы любой приказ командующего вне зависимости от собственного к нему отношения, то доброволец-фанатик будет руководствоваться при этом лишь собственными соображениями целесообразности, так как идея борьбы с большевизмом для него превыше воинской дисциплины и даже превыше обожания Корнилова[531].

Добровольческий антибольшевизм не имел в своей основе каких-либо альтернативных идейных течений и не означал неприятия социализма как политической доктрины с буржуазных позиций – для этого подавляющее большинство офицеров и добровольцев просто не располагали достаточными знаниями и опытом. Реальным его содержанием было отношение к врагу, сложившееся уже в ходе военного противостояния. Этот несложный механизм много лет спустя описал в своих воспоминаниях один из первых добровольцев С.Я. Эфрон: «Зло олицетворялось большевиками. Борьба с ними стала первым лозунгом и негативной основой добровольчества»[532]. Крайне размытый образ противника, понимание под «большевизмом» любых проявлений враждебности или хотя бы нелояльности к себе придавали добровольчеству значительный потенциал для дальнейшей радикализации. Об этом свидетельствует отмеченное исследователями существование в среде добровольческого офицерства устойчивого раздражения и даже озлобления по отношению к буржуазии[533]. Возникновение этой парадоксальной черты добровольчества, без сомнения, относится к начальному периоду существования армии.

Важнейшим итогом 1-го Кубанского похода следует считать тот факт, что добровольческое сообщество, заявившее о себе в период формирования армии и первых боев в январе 1918 года, подтвердило свою стабильность, жизне- и боеспособность, прошло «полевой стаж» в тяжелейших условиях и безоговорочно заслужило право называться армией. В 1-м Кубанском походе сложилась структура Добровольческой армии, ставшая организационной основой ее дальнейшего развертывания. Окончательно сформировавшиеся в походе первые добровольческие полки – Корниловский ударный, Офицерский (в скором времени генерала Маркова) и Партизанский (в скором времени генерала Алексеева) – стали не только военно-организационным ядром армии и опорой командования, но и живым воплощением ее традиций, связанных в первую очередь и главным образом с походом. Можно сказать, что у Белого движения появилась собственная «легенда», столь необходимая любому военно-политическому движению с момента своего возникновения. 1-й Кубанский поход был теперь обречен на долгую жизнь в сферах, далеких от описания его только как исторического эпизода.

Восставший Дон встретил возвратившихся добровольцев как героев, и уже летом 1918 года в донской печати появились публикации, посвященные походу и вождям Добровольческой армии[534]. Среди изданий, наиболее активно пропагандировавших традиции Белой борьбы, в первую очередь необходимо назвать выходивший в Ростове под редакцией В. Севского (В.А. Краснушкина) исторический и литературный журнал «Донская волна». Тогда же вышла и первая книга – «Поход Корнилова», принадлежащая перу известного журналиста А.А. Суворина, проделавшего поход вместе с армией. В скором времени с легкой руки генерала С.Л. Маркова, рассказывавшего в одном из выступлений о знаменитом бое за станицу Ново-Дмитриевскую 15 (28) марта 1918 года, за 1-м Кубанским походом закрепилось еще одно название – «Ледяной»[535]. В общественном сознании поход прочно связывается с именем Л.Г. Корнилова, и в печати обычно именуется «Корниловским» или «генерала Корнилова».

Постепенно все обстоятельства, связанные с 1-м Кубанским походом или, вернее, с его публичным отражением, приобретали определенное идеологическое значение. Военные и гражданские власти прилагали усилия, чтобы по мере возможности отметить заслуги первопоходников. Первой и самой почетной наградой Добровольческой армии стал установленный приказом командующего в сентябре 1918 года «Знак отличия Первого Кубанского похода», которым были награждены около 5 тыс. человек. В годовщину занятия Екатеринодара Добровольческой армией – 3 (16) августа 1919 года – постановлением Кубанской краевой рады все участники 1-го Кубанского похода были приняты в войсковое сословие Кубанского казачьего войска[536].

С началом активных действий армии летом 1918 года и последовавшего заметного численного ее роста бывшие участники похода автоматически оказались на положении ветеранов. Хранящийся в фондах Российского государственного военного архива документ под названием «Добровольческая армия. Ее прошлое, настоящее, будущее», ориентировочно относящийся к лету 1918 года, позволяет судить о том, что первопоходники на тот момент были заметным явлением на фоне кадрового состава армии. Неизвестный автор документа (по всей вероятности, офицер штаба армии), останавливаясь на некоторых проблемах в жизни армии, констатирует, что с момента окончания 1-го Кубанского похода многие первопоходники оставили ее ряды, к этому же вынуждены были не годные к строю больные и раненые (а их более 80 %), не получившие соответствующих предложений. Обращаясь к командованию, автор предлагает учитывать их заслуги перед движением при прохождении службы[537].

Имея в виду реальные условия Гражданской войны, не приходится говорить о том, что первопоходники, подавляющее большинство которых составляла армейская молодежь, превращались в некую корпорацию, однако факт участия в походе нередко давал преимущества при производствах в чины и назначениях на командные посты. Процессы, происходившие в среде офицерства белых армий, в достаточно короткие сроки привели к его расслоению по принципу «добровольческих» заслуг, которое становилось особенно заметным в штабах и тыловых учреждениях. Интересно наблюдение бывшего жандармского генерала К.И. Глобачева, оказавшегося весной 1919 года на территориях, занимаемых Вооруженными силами Юга России: «В военных сферах имели преимущество принимавшие участие в Корниловских походах, то есть люди, начавшие зародыш Добровольческой армии; царила тенденция, что эти люди самые способные и единственные, которые могут освободить родину»[538]. Перекликается с ним мнение депутата 4-й Государственной думы, видного участника Февральской революции в Петрограде полковника Б.А. Энгельгардта, прибывшего на Кубань в начале 1919 года «Екатеринодар напоминал тыловой военный лагерь. В нем царила дисциплина, но дисциплина нового порядка. Прежний авторитет начальников, в связи с положением и чином, окончательно исчез в среде офицерской молодежи. Былая деятельность, даже заслуги и отличия не имели больше никакого значения. Оценка начальников, генералов, офицеров зависела от степени их участия в гражданской войне, в Быховском сидении, в “Ледяном походе”»[539].

Анализируя динамику потерь добровольческого офицерства, Р.М. Абинякин отмечал, что для участников 1-го Кубанского похода, отличавшихся наибольшей приверженностью Белому движению, она составила не менее 24,1 процента, в то время как в числе покинувших ряды армии по собственному желанию – лишь 2,6 процента. Значительные потери приходились на средний командный состав – 10,9 процента, однако, несмотря на это, даже в конце 1920 года доля первопоходников в начсоставе стародобровольческих полков колебалась в пределах от 21,6 процента до 37,5 [540].

Почти все без исключения добровольческие командиры периода 1-го Кубанского похода заняли видное положение в Белом движении, а в дальнейшем и в эмиграции. Командовавший 2-й бригадой генерал А.П. Богаевский в феврале 1919 года был избран войсковым атаманом Донского казачьего войска и оставался им до конца своей жизни – до 1934 года. Генерал А.П. Кутепов, в 1919–1920 годах бессменно командовавший 1-м армейским корпусом, после эвакуации Крыма оставался ближайшим помощником Главнокомандующего и в 1928 году возглавил Русский общевоинский союз. Бывший командир Партизанского полка генерал Б.И. Казанович командовал 1-й пехотной дивизией, 1-м армейским корпусом, войсками Закаспийской области, в 1926 году именно он был назначен П.Н. Врангелем председателем Главного правления «Союза участников 1-го Кубанского похода». Командующий войсками Кубанской области генерал В.Л. Покровский прославился как удачливый кавалерийский начальник, командовал 1-м Кубанским казачьим корпусом, а с ноября 1919 по январь 1920 года – Кавказской армией. Генерал П.В. Глазенап, командовавший 1-м конным полком, занимал пост военного губернатора Ставропольской губернии. Осенью 1919 года, будучи откомандирован в распоряжение генерала Н.Н. Юденича, приказом последнего был назначен командующим Северо-Западной армией и оставался на этом посту вплоть до ее разоружения эстонскими властями.

Первопоходники первыми среди чинов белых армий предприняли попытку создания своего собственного общественного объединения. В сентябре 1919 года в Екатеринодаре собрание из более чем 300 бывших участников похода приняло решение основать «Союз участников 1-го Кубанского, генерала Корнилова похода» и избрало временное правление под председательством генерал-майора В.С. Хабалова. Спустя два месяца первое общее собрание «Союза…» утвердило его устав и избрало постоянное Главное правление, председателем которого стал донской атаман А.П. Богаевский. Задачами «Союза…» провозглашались создание крепкого объединяющего начала в армии, а также организация помощи семьям и сиротам погибших первопоходников. «Союз участников 1-го Кубанского похода» можно считать единственной военно-общественной организацией, сформированной по принципу участия в одном конкретном боевом эпизоде Белой борьбы. Образованный еще на родной земле в разгар Гражданской войны «Союз…» просуществовал многие десятилетия и оставил заметный след в жизни русской эмиграции.

К моменту завершения вооруженной борьбы на Юге России 1-й Кубанский поход Добровольческой армии в своем символическом значении уже прочно занял место в сознании общественности. Не менее значительную роль предстояло ему сыграть в формировании самосознания русского зарубежья.

Возникнув и существуя до конца 1920 года как явление больше национально-политическое, русская эмиграция к началу 1921 года стала все более приобретать военную окраску. Ликвидация фронта Гражданской войны на Юге России и эвакуация белого Крыма привели к тому, что русское сообщество в европейских странах пополнилось достаточно сплоченным многотысячным отрядом бывших чинов Русской армии генерала П.Н. Врангеля. Таким образом, подавляющее большинство русских, оказавшихся за рубежом, были либо свидетелями, либо непосредственными участниками Белой борьбы.

Политические взгляды первой эмиграции всегда отличались не просто разнообразием, а порой и разбродом, но при этом ее существование с самого начала было бы немыслимо без определенных начал и ценностей, приобретших символический смысл, передававшихся и культивировавшихся поколениями эмигрантов. Само по себе неприятие большевизма и изменений, произошедших на родине, не могли сыграть подобной роли в сложной, постоянно меняющейся обстановке, будучи чисто политической декларацией. Гораздо большее влияние на эмиграцию оказала ее преемственность Белому движению, недавнее военное прошлое многих его участников. Все это послужило тому, что антибольшевистская вооруженная борьба в годы Гражданской войны превратилась в один из главных мотивов в формировании самосознания эмигрантского сообщества. И если отдельные ее эпизоды приобрели поистине культовое значение, то 1-й Кубанский поход Добровольческой армии традиционно занимает в этом ряду почетное первое место.

Так как в условиях эмиграции сохранение Русской армии в течение длительного времени не представлялось возможным, ее Главнокомандующий П.Н. Врангель видел выход в создании воинских объединений по месту расквартирования с целью сохранения хотя бы каких-то организованных структур. В первые месяцы эмиграции в Турции и на Балканах образовалось множество воинских союзов и обществ, которые не приходится считать только лишь самодеятельностью бывших чинов тех или иных частей и соединений либо родов войск. В числе первых в июле 1921 года в Галлиполи был воссоздан «Союз участников 1-го Кубанского, генерала Корнилова похода». В 1921 году Главное правление «Союза…» переместилось в Болгарию, а с 1925 года продолжало свою работу в Белграде. В этот период его возглавляли известные ветераны-первопоходники генералы Н.В. Скоблин и И.К. Кириенко. На состоявшихся в 1926 году торжествах в честь 8-й годовщины похода приказом Главнокомандующего председателем Главного правления «Союза…» как старший в чине был назначен генерал-лейтенант Б.И. Казанович, который оставался на этом посту до конца жизни.

В 1928 году «Союз…» в разных странах насчитывал свыше 1000 членов. Его почетными членами с 1921 года состояли А.Н. Алексеева, Н.Л. Корнилова, М.П. Маркова, генералы А.И. Деникин, П.Н. Врангель, почетным председателем Отдела «Союза…» 1-го армейского корпуса являлся генерал А.П. Кутепов. Отделения «Союза…» имелись в ряде крупных городов Югославии, а также в Болгарии, Греции, Польше, в качестве отделений в него входили Союзы первопоходников во Франции и Чехословакии. В составе «Союза…» существовал – редкое явление для воинского объединения – Постоянный дамский комитет под председательством А.Н. Алексеевой[541]. Значительное место в работе «Союза…» в среде эмиграции занимала пропаганда и популяризация традиций Белого движения. В 1926 году в Белграде под редакцией генерала Б.И. Казановича вышел первый сборник воспоминаний первопоходников «В память 1-го Кубанского похода». В дальнейшем подобные сборники неоднократно выходили к юбилейным датам «Ледяного» похода. К десяти-, пятнадцати- и двадцатилетним годовщинам похода в 1928–1938 годах Главным правлением в Белграде выпускалось юбилейное издание газетного формата «Первопоходник».

В соответствии со складывавшейся иерархией воинских объединений в 1921 году одновременно с рядом крупнейших объединений «Союз…» был включен в состав «Совета Союзов и обществ бывших русских воинов, находящихся в Турции», а с момента образования в 1924 году Русского общевоинского союза (РОВС) входил в его 4-й отдел. Постепенно воинские объединения в эмиграции в силу условий существования и возраста их членов начинали приобретать черты ветеранских организаций. Для руководства РОВС главной задачей становилось не столько сохранение кадров армии, сколько поддержание войсковых традиций и преемственности в организации. Так, в 1939 году приказом по РОВС право ношения «Знака отличия Первого Кубанского похода» после смерти награжденного распространялось на старшего из его прямых потомков, причем право это передавалось не автоматически, а каждый раз по особому постановлению Главного правления Союза первопоходников[542].

Постепенное «старение» военных организаций русской эмиграции совпало с осложнением политической обстановки в Европе во второй половине 1930-х годов. Политическое самоопределение не входило в сферу задач многочисленных воинских союзов и обществ. Их прочным идеологическим началом оставались антисоветские и антикоммунистические настроения, в то время как различного рода политические решения и декларации традиционно являлись прерогативой высшего руководства РОВС. Однако полный отказ от обсуждения современных проблем грозил военной эмиграции окончательным превращением в сообщество, обращенное своими помыслами в прошлое. Весьма симптоматичной попыткой политического позиционирования, предпринятой Главным правлением «Союза участников 1-го Кубанского похода», можно считать публикацию в юбилейном выпуске «Первопоходника», посвященном 20-летию похода (1938 г.), статьи Г. Родионова «Корнилов в представлении молодого поколения». Очевидно, что высказанные автором взгляды на преемственность и ценности Белого движения характеризуют как мировоззрение известной части эмигрантской молодежи, так и в значительной мере руководство «Союза…»: «Ныне отбрасываются кисло-сладкие мечты о всечеловечестве, мировой солидарности на либеральной базе, всеобщем демократическом равенстве и т. д. Резкий отчетливый национализм, освобождающий от жидовского и иностранно-экс-плуататорского гнета; созидательный труд, волевое действие, а не чувствительная фраза; борьба жестокая, но честная борьба за государственную и личную правду, а не компромиссное уговаривание и лживое соглашательство – вот краткая характеристика современной и грядущей государственной жизни. И всему этому положил начало не кто иной, как ген. Корнилов. Не будь его беспримерного Ледяного похода – этого символа и поворота к современности – не было бы ни Муссолини, ни Гитлера, ни Гоги. Ибо Первый Поход, несмотря на то, что он кончился неудачей, показал, что надо делать для спасения государства, доказал, что и малая горсточка жертвенных волевых людей может бороться против несметных полчищ, и оказался первым ударом по жидовству и коммунизму»[543].

В годы Второй мировой войны наиболее активная часть ветеранов 1-го Кубанского похода вновь включилась в антисоветскую борьбу. Многие первопоходники, проживавшие в Югославии, вступили в созданную оккупантами осенью 1941 г. Русскую охранную группу (с ноября 1942 г. – корпус), которая всю войну участвовала в немецких карательных операциях на Балканах. Зимой 1944/45 г. штаб формируемой гитлеровцами в Бреслау так называемой 1-й Русской национальной армии возглавил один из соратников Л.Г. Корнилова полковник С.Н. Ряснянский.

Обширнейшую литературу о возникновении Добровольческой армии и 1-м Кубанском походе можно считать как фактором, так и результатом формирования самосознания эмиграции. Этой теме посвящены сотни самых различных работ, вышедших как в периодике, так и отдельными изданиями. Однако в течение десятков лет она разрабатывалась, равно как и тема Гражданской войны в целом, преимущественно в мемуарах участников событий. Появление же исследовательских работ либо публикаций документов было скорее редкостью и исключением.

Расцвет «белой» мемуаристики приходится на 1920-е – начало 1930-х годов. Материалы о 1-м Кубанском походе публиковались в таких крупнейших собраниях документов и мемуаров о Гражданской войне, как 22-томный «Архив русской революции», издававшийся И.В. Гессеном в Берлине с 1921 по 1937 год, и 7-томный сборник «Белое дело. Летопись Белой борьбы», выпускавшийся также в Берлине в 1924–1933 годах под редакцией генерала А.А. фон Лампе. В этот период в эмигрантской печати увидели свет работы таких видных руководителей и участников Белого движения, как А.П. Богаевский, А.С. Лукомский, А.П. Филимонов, Н.Н. Львов, Б.А. Суворин, Л.В. Половцов. В них авторы уделяли 1-му Кубанскому походу и своему в нем участию особое внимание.

В 1922 году в Париже начали выходить знаменитые воспоминания А.И. Деникина «Очерки русской смуты», второй том которого – «Борьба генерала Корнилова» – посвящен начальному этапу Белой борьбы. История 1-го Кубанского похода, написанная бывшим Главнокомандующим Вооруженных сил Юга России, на долгие годы составила его официальную «добровольческую» версию. Именно А.И. Деникин, предложивший формулу «Первый кубанский поход – Анабазис Добровольческой армии», внес крупнейший вклад в создание определенной традиции литературы о походе. Если попытаться кратко сформулировать ее основы, то даже среди первопоходников, то есть лучших из лучших и белых из белых, были намечены фигуры поклонения – это основатели армии и первые командиры: в первую очередь павшие во время похода Л.Г. Корнилов и М.О. Неженцев, погибший позже С.Л. Марков, умерший М.В. Алексеев; сестры милосердия и женщины-добровольцы; юные добровольцы (кадеты и учащаяся молодежь). Наличие первых предполагало и наличие вторых – традиционно меньше внимания уделялось добровольцам-казакам, чаще в их адрес звучали критические оценки, отношение к правительствам казачьих областей и их выборным органам отличалось нескрываемым пренебрежением. Наконец, что, вероятно, было естественным для отражения событий Гражданской войны, это совершенно абстрактный образ противника, который представляется некой темной силой, лишенной человеческих черт.

Среди массы публикаций 1920–1930-х годов о 1-м Кубанском походе еще редкостью были мемуары его рядовых участников. Несомненное первенство в этом ряду принадлежит вышедшей в 1921 году в Берлине книге воспоминаний Р.Б. Гуля «Ледяной поход». Автор, бывший офицер-первопоходник, в дальнейшем известный писатель русского зарубежья, оценивал ее как большой успех, несмотря на неприязненное к ней отношение в военных кругах за слишком большое, по их мнению, «внимание темным сторонам»[544]. Принятая с интересом в эмиграции книга Гуля была замечена и вскоре опубликована в Советской России. Взгляд молодого офицера, прошедшего поход в строю, участвовавшего во многих боях, получившего ранения и оставившего Добровольческую армию вскоре после завершения похода, во многом отличался от точки зрения известных генералов. Однако и эти воспоминания в целом соответствовали упомянутой традиции и сами способствовали ее становлению.

Необходимо отметить, что традиция эта так или иначе господствовала во всем, что говорилось и писалось о 1-м Кубанском походе в течение десятилетий в эмиграции, а в конце 1980-х годов была в значительной мере благополучно унаследована многими отечественными авторами[545].

Вторая волна мемуаров о 1-м Кубанском походе пришлась на 1960–1970-е годы и была представлена, во-первых, рядом крупных работ, посвященных истории наиболее известных частей Добровольческой армии, построенных на воспоминаниях их бывших чинов, а во-вторых – многочисленными публикациями в эмигрантских военно-исторических журналах, где они, как правило, имели вид небольших статей или заметок ветеранов-первопоходников. Такие воспоминания печатались как в более или менее известных изданиях («Часовой», «Военная быль» и т. п.), так и в сугубо «специализированных», каковыми являлись «Вестник первопоходника» и сменивший его «Первопоходник», издававшиеся Калифорнийским отделом «Союза участников 1-го Кубанского похода»[546]. Работы этого периода различны по качеству и по значимости, многие носят вторичный, а иногда «дежурный» характер, их стилистика часто напоминает публичные выступления ветеранов перед молодежью, порой отмечена чрезмерным пафосом. Все это легко объяснить возрастом авторов – самым молодым из них было уже около 70, но в свою очередь является свидетельством «кристаллизации» темы.

Символы и ценности военной эмиграции не могли не повлиять на взгляды остальной части русского зарубежья. О том, насколько монументальные очертания приобрел 1-й Кубанский поход в сознании части творческой интеллигенции, позволяют судить слова известного русского писателя И.С. Шмелева: «Этот подвиг роднится с чудеснейшими мигами человеческого мира… Этот подвиг – проявление высокого русского гражданства… Ледяной поход длится. Он вечен, как бессмертная душа в людях…»[547]. И хотя столь возвышенное отношение разделяли, конечно, немногие, 1-й Кубанский поход стал для эмигрантской литературы явлением знаковым. В стихах М.И. Цветаевой, не раз воспевавшей образ белого добровольца, возникает уже знакомый символ: «…В сердце, явственном после вскрытия, Ледяного похода знак…»[548]. А.Н. Толстой, работая над второй книгой «Хождения по мукам» вскоре после возвращения из эмиграции, проводит своих героев через события 1-го Кубанского похода. «Длился» Ледяной поход и десятилетия спустя. В романе «Остров Крым», впервые опубликованном в эмиграции в 1981 году, Василий Аксенов сделал одного из своих героев Арсения Лучникова первопоходником.

Присутствие образа 1-го Кубанского похода Добровольческой армии в культурном наследии нескольких поколений русского зарубежья лучше всего свидетельствует о том значении, которое он имел для формирования самосознания эмигрантского сообщества. Возникшая и развивавшаяся с 20–30-х годов минувшего века в эмиграции традиция отражения событий Гражданской войны и сегодня не может считаться ушедшей в прошлое. Ее вполне закономерное влияние на отечественную популярную и научную литературу можно считать явной приметой постсоветских десятилетий.

Заключение

События начального периода Гражданской войны на Юге России, обстоятельства формирования вооруженных сил контрреволюции и 1-го Кубанского похода Добровольческой армии, хотя и не были обойдены вниманием историков и мемуаристов в нашей стране и за рубежом, в наибольшей степени стали примером неадекватного и идеологически позиционированного освещения. Настоящее исследование может считаться попыткой преодолеть подходы, сложившиеся в исторической и общественно-политической литературе предшествующих периодов, что позволило прийти к ряду обобщений и выводов.

Важнейшей причиной и одновременно условием возникновения гражданского конфликта и превращения его в полномасштабную военную конфронтацию явилось участие страны в мировой войне. Среди всего комплекса проблем, связанных с войной, уже само по себе наличие громадной армии военного времени явилось мощнейшим фактором социальной нестабильности. Неслучайно в происходивших в армии событиях нашло свое наиболее концентрированное выражение то социально-политическое противоборство, которое охватило в 1917 году российское общество. Еще в феврале – марте армия стала той относительно обособленной частью общества, где Гражданская война, по сути, уже началась. В этом столкновении выявились те главные силы, которым предстояло во многом определить лицо и характер надвигающегося полномасштабного гражданского конфликта. Огромная армия военного времени с избытком подготовила для него человеческий материал: миллионы оторванных от дома и производительного труда вооруженных мужчин, для которых образ врага сосредоточился в соотечественнике – своем вчерашнем командире либо, наоборот, подчиненном. Командование и генералитет, принимавшие меры по сплочению офицерства через различные общественные воинские союзы, формировавшие части из добровольцев, фактически создавали организационные предпосылки для дальнейшего развертывания гражданской борьбы.

Для советской историографии характерной была трактовка антисоветских и антисоциалистических сил в годы революции и Гражданской войны в первую очередь как представителей определенных партий и классов. С современной точки зрения реальная сущность происходивших процессов представляется несколько более сложной. В результате кризиса дореволюционной политической системы многие ее институты, включая либеральные партии, оказались не в состоянии выступить в роли организаторов антибольшевистской борьбы. В этих условиях наиболее деятельной и влиятельной группой, искавшей свое место в разгоравшемся гражданском конфликте, стали военные. События 1917 года, приведшие к развалу старой армии, определили контрреволюционную и антибольшевистскую ориентацию значительной части офицерства и генералитета вне связи с их социальным происхождением или политическими пристрастиями. Это явление вошло в отечественную историографию под названием военная контрреволюция.

Своей опорой в предстоящей борьбе лидеры военной контрреволюции сочли такой социально-политический феномен того периода, как добровольчество. Истоки его следует искать в настроениях молодых людей преимущественно из военной и интеллигентной среды, вступивших в армию в годы мировой войны добровольно, как правило, из патриотических соображений. В 1917 году такая молодежь занимала значительное место в массе офицерства и учащихся военных учебных заведений. Особый импульс этому явлению придала кампания весны – лета 1917 года по созданию в российской армии добровольческих формирований, которые вскоре сыграли заметную роль в антисоветской борьбе. В этих условиях добровольчество, с одной стороны, явилось особой формой организации вооруженных сил, а с другой – прообразом общественного движения, выражавшегося в поиске непартийных форм политической борьбы.

Усилению и ускорению конфронтационных процессов в обществе и в армии послужила окончившаяся неудачей в августе 1917 года попытка корниловского выступления. Одним из важных ее последствий следует считать формирование из числа высших военачальников старой армии, причастных к выступлению, верхушки будущей Добровольческой армии. Арестованные по данному делу генералы для удобства работы Чрезвычайной следственной комиссии были собраны в одном месте и находились под стражей в Быхове. Условия содержания позволили им продумать планы дальнейшей совместной деятельности, а во второй половине ноября 1917 года совершить успешный побег из Быхова на Дон, который следует считать результатом серьезной подготовки. Таким образом, в значительной мере благодаря обстоятельствам быховского заключения Добровольческая армия на этапе формирования и в 1-м Кубанском походе получила сильных командиров, а Белое движение в целом – крупных военных руководителей и организаторов.

В то же время подлинным основателем вооруженных сил контрреволюции следует считать генерала М.В. Алексеева. Его деятельность в Петрограде и Новочеркасске в конце 1917 года сделала возможным формирование первых воинских частей и организационных структур будущей армии. Следует также учитывать, что начало боевых действий «Алексеевской организации» – захват Ростова совместно с донскими частями в конце ноября 1917 года – происходил еще до прибытия на Дон Л.Г. Корнилова.

Важным обстоятельством периода становления добровольческих сил стала деятельность группы известных политических и общественных деятелей либеральной ориентации, преобразованной вскоре в «Донской гражданский совет». Именно благодаря их участию стала возможна совместная работа М.В. Алексеева и Л.Г. Корнилова. С помощью деятелей «Совета…» были сформулированы основные принципы и цели нарождающегося Белого движения. Однако их роль, равно как и роль представителей союзных миссий в организации Добровольческой армии, не следует преувеличивать. Лицо движения, направленность и методы борьбы определялись в первую очередь наличием во главе его крупных военачальников старой армии, уже хорошо известных и признанных в качестве лидеров военной контрреволюции.

Реальное развитие событий показало, что добровольческим командованием в оценках перспектив были допущены крупные ошибки. Приток добровольцев в создаваемые формирования не оправдал предварительных ожиданий начальников, в результате не менее 80 процентов личного состава приходилось на офицеров, юнкеров, кадет и учащуюся молодежь, а его численность колебалась в пределах 3–4 тыс. бойцов. Снабжение и финансирование Добровольческой армии не имело организованных источников и поэтому носило случайный характер. Наконец, лидеры добровольцев, и в первую очередь М.В. Алексеев, недооценили способность центральной советской власти мобилизовать значительные силы на борьбу с антибольшевистским сопротивлением на Юге страны.

В результате начавшегося наступления революционных войск на Северный Кавказ области Дона и Кубани оказались изолированными не только от Центра и других регионов России, но и друг от друга. Казачество в своей массе не откликнулось на многочисленные призывы войскового правительства и атамана встать на защиту Дона от большевиков, поэтому оборона области в прямом смысле держалась на частях Добровольческой армии и донских партизанских отрядах. Несмотря на все трудности и противоречия, возникавшие в добровольческом движении на этапе его становления, необходимо отметить, что Добровольческая армия в период обороны Донской области показала себя наиболее организованной и боеспособной вооруженной силой.

Видя бесперспективность продолжения борьбы на Дону и полагая необходимым принять меры к спасению армии от разгрома, 9 (22) февраля 1918 года Л.Г. Корнилов отдал приказ частям оставить Ростов. Добровольческая армия выступила в поход, получивший название 1-го Кубанского («Ледяного»), который стал кульминацией начального периода Белой борьбы на Юге России. В целом 1-й Кубанский поход нельзя считать военной операцией, изначально подразумевавшей наличие продуманных целей и детальных планов по их реализации. По ходу событий командование занималось их выработкой постоянно, применяясь к обстоятельствам. Однако необходимо признать, что цели, стоявшие перед командованием Добровольческой армии на момент начала похода, оказались реализованными. Армия как военно-политическая сила была не только сохранена, но и несколько усилилась, она вновь располагала базой для дальнейшего формирования и развертывания. Во время похода, несмотря на большие потери и отдельные неудачи, кадры армии – начальники и добровольцы – приобрели неоценимый опыт боевых действий в условиях Гражданской войны, изменившаяся за это время обстановка на Дону давала возможность для расширения фронта антисоветской борьбы. По этой причине нельзя согласиться с существующей в советской историографии и работах ряда современных авторов оценкой итогов 1-го Кубанского похода как «разгрома Корнилова» или, по крайней мере как «череды неудач». 1-й Кубанский поход для Добровольческой армии стал чередой удач и счастливых стечений обстоятельств, к которым наряду с многочисленными военными успехами, слабостью войск противника, просчетами советского командования следует отнести своевременное избавление армии от предводительства Корнилова и благополучный уход от Екатеринодара.

Непосредственное влияние боевых действий Добровольческой армии в феврале – апреле 1918 года на Северном Кавказе на развитие политической и военной ситуации в России следует признать минимальным. Вследствие нарушения сообщения между регионами страны они не получили даже должного информационного освещения и привлекали к себе некоторое внимание только благодаря всероссийской известности Л.Г. Корнилова и М.В. Алексеева.

Реальное значение и последствия 1-го Кубанского похода были полностью обусловлены той ролью, которую он сыграл в становлении Добровольческой армии.

В 1-м Кубанском походе оформились тактические приемы, ставшие весьма характерными для добровольцев на протяжении всей Гражданской войны: фронтальные атаки в полный рост без стрельбы и работа артиллерии с открытых позиций, часто в боевых порядках пехоты. Эти приемы диктовались активным наступательным характером действий и уверенностью добровольцев и их начальников в боевом и моральном превосходстве над противником. Следует отметить, что они совершенно оправдывали себя во время январских боев на Дону и на начальном этапе 1-го Кубанского похода, однако по мере усиления и организации противника стали приводить к огромным потерям. После завершения 1-го Кубанского похода его участники стали кадровой основой для дальнейшего формирования армии как показавшие особую приверженность Белому движению. На протяжении всей Гражданской войны они занимали заметное место в командном составе на всех его уровнях.

Первый Кубанский поход был отмечен появлением немалого количества прецедентов, ставших типичной практикой в годы Гражданской войны, в тех специфических отношениях между сторонами, противоборствующими в гражданском конфликте, и основной массой населения. Попытки добровольческого командования привлечь население Дона и Кубани в ряды армии средствами пропаганды не увенчались успехом. Втягиванию населения в гражданскую борьбу способствовали различные мобилизационные мероприятия, к которым в интересующий нас период все активнее прибегали обе враждующие стороны. Несмотря на крайне ожесточенный характер борьбы, в период 1-го Кубанского похода в отношениях между противниками происходили изменения: избирательное отношение к пленным вместо их массового уничтожения; взятие заложников и их использование для контактов с противником. Эти изменения были связаны с необходимостью хотя бы минимальных конвенций даже в условиях самого непримиримого противоборства.

Характер действий Добровольческой армии в 1-м Кубанском походе в значительной мере был определен рядом качеств личности ее командующего генерала Л.Г. Корнилова, известного исключительной смелостью и решительностью, далеко не чуждого авантюры, не лишенного личных амбиций. Попытка анализа подлинной роли Корнилова в исследуемых событиях позволила прийти к выводу, что его импульсивная и бескомпромиссная натура, решающим образом влиявшая на качество принимаемых решений, не лучшим образом соответствовала задаче осуществления продуманной стратегии руковод-ства добровольческими силами.

Драматичные события 1-го Кубанского похода обусловили быстрое становление в общественном сознании его яркого, легендарного образа. Благодаря позиции добровольческого командования и властей, а также белогвардейской печати 1-й Кубанский поход в скором времени приобрел значение идеологической ценности Белого движения. Сплоченной общностью показали себя первопоходники, основавшие свое собственное общественное объединение «Союз участников 1-го Кубанского, генерала Корнилова похода», который в течение многих лет продолжал свое существование в эмиграции. Изначально воспринятый белым добровольчеством как общее объединяющее начало, образ корниловского похода был унаследован первой эмиграцией в качестве одного из заметных пунктов самоидентификации. Внеся весомый вклад в создание литературного наследия, посвященного Белой борьбе, эмиграция постепенно выстроила и утвердила его в качестве одного из начал, необходимых для осознания себя как национально-политической общности.

Источники и литература

Архивные материалы

Государственный архив

Российской Федерации (ГАРФ)

ГАРФ. Ф. 1780. Чрезвычайная комиссия для расследования дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л.Г. Корнилове и его соучастниках.

ГАРФ. Ф. Р-5827. Деникин А.И.

ГАРФ. Ф. Р-5829. Лукомский А.С.

ГАРФ. Ф. Р-5856. Милюков П.Н.

ГАРФ. Ф. Р-5881. Коллекция отдельных документов эмигрантов.

ГАРФ. Ф. Р-5895. Харжевский В.Г.

ГАРФ. Ф. 6435. Белогвардейские и эмигрантские газеты, журналы, статьи, воспоминания и другие материалы о генерале Алексееве М.В.

ГАРФ. Ф. 8415. Антонов-Овсеенко В.А.

Российский государственный

военно-исторический архив (РГВИА)

РГВИА. Ф. 245. Марков Сергей Леонидович.

РГВИА. Ф. 725. Главное управление военно-учебных заведений.

РГВИА. Ф. 2000. Главное управление Генерального штаба.

РГВИА. Ф. 2003. Штаб Верховного главнокомандующего (Ставка).

РГВИА. Ф. 2067. Штаб Главнокомандующего войсками Юго-Западного фронта.

РГВИА. Ф. 8002. 1-й Георгиевский запасный (с 17 ноября 1917 г. – Сердюцкий запасный полковника Богуна) полк.

РГВИА. Ф. 14993. Дивизион смерти Кавказской кавалерийской дивизии.

РГВИА Ф. 15431. Славянский ударный полк.

РГВИА Ф. 16108. Стрелковый увечных воинов полк.

Российский государственный

военный архив (РГВА)

РГВА. Ф. 1. Управление делами (бывшая Канцелярия) Народного комиссариата по военным делам.

РГВА. Ф. 39457. Штаб Донской армии.

РГВА. Ф. 39540. Штаб Главнокомандующего Русской армией (бывший штаб Главнокомандующего Добровольческой армией, штаб Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России).

РГВА. Ф. 39720. Штаб Добровольческой армии.

РГВА. Ф. 39752. Штаб 1-го Ударного генерала Корнилова полка.

Научно-исследовательский отдел рукописей

Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ)

НИОР РГБ.Ф. 218. Собрание отдела рукописей.

Опубликованные документы

Акт расследования по делу о злодеяниях, учиненных большевиками в городе Таганроге за время с 20 января по 17 апреля 1918 года // Первые бои Добровольческой армии / Сост. С.В. Волков. М., 2001. С. 90–93.

Борьба за власть Советов на Дону 1917–1920. Ростов н/Д: Кн. изд-во, 1957.

Борьба за советскую власть на Кубани 1917–1920. Краснодар: Кн. изд-во, 1957.

Декреты советской власти. Т. 1. 25 октября – 1917 г. – 16 марта 1918 г. М.: Госполитиздат, 1957.

Дело генерала Л.Г. Корнилова. Материалы чрезвычайной комиссии по расследованию дела о бывшем Верховном главнокомандующем генерале Л.Г. Корнилове и его соучастниках. Август 1917 г. – июнь 1918 г.: В 2 т. М.: МФД, 2003. Т. 1. 568 с.; Т. 2.

Денежные документы генерала Алексеева // Архив русской революции / Изд. И.В. Гессена. Т. 5. Берлин, 1922. С. 345–357.

Директивы Главного командования Красной армии 1917–1920. М.: Воениздат, 1969.

Директивы командования фронтов Красной армии 1917–1921. Т. 1. Ноябрь 1917 г. – март 1919 г. М.: Воениздат, 1971.

Добровольческая кампания в русской армии 1917 г.: Некоторые документы // Белая армия. Белое дело: Ист. науч. – поп. альманах. Екатеринбург, 2002. № 9. С. 5–10.

Ленин В.И. Главная задача наших дней // Полн. собр. соч. Т. 36. М.: Госполитиздат, 1962. С. 78–82.

Ленин В.И. Речь в Московском Совете рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов 23 апреля 1918 г. // Полн. собр. соч. Т. 36. М.: Госполитиздат, 1962. С. 232–237.

Ленин В.И. Телеграмма В.А. Антонову-Овсеенко от 21 февраля 1918 г. // Полн. собр. соч. Т. 35. М.: Госполитиздат, 1962. С. 580.

Ленин В.И. Телеграмма В.А. Антонову-Овсеенко от 23 февраля 1918 г. // Полн. собр. соч. Т. 50. М.: Политиздат, 1970. С. 46.

Ознобишин Д.В. О попытках Временного правительства России реорганизовать армию: Документы // Исторический архив. 1961. № 4. С. 88–112.

Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году // Архив русской революции / Изд. И.В. Гессена. Т. 9. Берлин, 1923. С. 243–304.

Периодическая печать

Вестник первопоходника. 1961–1970. № 1–93.

Военная быль. 1958–1970. № 28–107.

Военно-исторический вестник. 1958–1968. № 11–32.

Донская волна. 1918–1919. № 1–61.

Заря России. 1918. Апрель – май. № 1–42.

Известия ВЦИК Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1918. Январь – май. № 1–107.

Новое слово. 1918. Январь – март. № 1–44.

Новый луч. 1918. Январь – май. № 1–69.

Первопоходник. 1928. № 1; 1933. № 2; 1938. № 3.

Первопоходник. 1971–1976. № 1–33.

Правда. 1918. Январь – май. № 1–106.

Русские ведомости. 1918. Январь – март. № 1–46.

Утро России. 1918. Январь – апрель. № 1–53.

Часовой. 1958. № 1–10; 1985. № 1–5; 1986. № 1–3.

Дневники, мемуары, письма

Алексеев М.В. Письмо к генерал-квартирмейстеру штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанту М.К. Дитерихсу, 8 ноября 1917 г. // Белое дело. Летопись Белой борьбы. Т. 1. Берлин, 1926. С. 77–82.

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. М.; Л., 1924.

Богаевский А.П. 1918 год // Белое дело. Ледяной поход. М.: Голос, 1993. С. 5–112.

Бочкарева М. Яшка: моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. М.: Воениздат, 2001.

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М.: РОССПЭН, 2001.

Верховский А.И. На трудном перевале. М.: Воениздат, 1959.

Верховский А.И. Россия на Голгофе (из походного дневника 1914–1918 гг.). Пг.: Дело народа, 1918.

В память Первого Кубанского похода: Сборник / Изд. Главного правления Союза участников 1-го Кубанского похода. Белград, 1926.

Врангель П.Н. Записки. Ч. I // Белое дело. Кавказская армия. М.: Голос, 1995.

Гернберг С.Н. Выступление Добровольческой армии в 1-й Корниловский («Ледяной») поход // Первопоходник. 1972. № 5. С. 25–32.

Гиацинтов Э.Н. Записки белого офицера. СПб.: Интерполиграфцентр, 1992.

Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 7. С. 100–122; № 8–9; № 10. С. 53–87.

Гуль Р.Б. Ледяной поход // Белое дело. Ледяной поход. М.: Голос, 1993. С. 217–312.

Гуль Р.Б. Я унес Россию: Апология эмиграции. Т. I. Россия в Германии. М.: Б.С.Г.-ПРЕСС, 2001.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль – сентябрь 1917 г. М.: Наука, 1991.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. М.: Наука, 1991.

Елисеев Ф.И. С Корниловским конным. М.: АСТ: Астрель, 2003.

Земчихин Б.Я. Юнкерская батарея в Чернецовском походе // Первые бои Добровольческой армии / Сост. С.В. Волков. М., 2001. С. 156–163.

Иванов В.М. Где вы, пережившие? (29 марта – 3 августа 1918 года) // Первый Кубанский («Ледяной») поход / Сост. С.В. Волков. М., 2001. С. 618–621.

Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии в марте месяце и штурм Екатеринодара // Вестник первопоходника. 1968. № 76–78. С. 6–17.

Казанович Б.И. Партизанский полк в 1-м Кубанском походе // Вестник первопоходника. 1963. № 23. С. 6–8.

Какурин И.И. Первый Кубанский генерала Корнилова поход // Первый Кубанский («Ледяной») поход / Сост. С.В. Волков. М., 2001.

Керенский А.Ф. Русская революция. 1917. М.: ЗАО Центр-полиграф, 2005.

Ковалев Е.Е. Последний бой на Персиановке (10 февраля 1918 года) // Военная быль. 1958. № 31. С. 10–12.

Краснов П.Н. На внутреннем фронте // Архив русской революции / Изд. И.В. Гессена. Т. 1. Берлин, 1921. С. 97–190.

Критский М.А. Корниловский ударный полк. Париж, 1936.

Крицкий А.А. История 1-го кавалерийского «полковника Гершельмана» дивизиона // Вестник первопоходника. 1962. № 5. С. 5–16.

Крицкий А.А. Начало 1-го Кубанского похода // Вестник первопоходника. 1962. № 10. С. 2–3.

Ларионов В.А. Последние юнкера. М.: Изд-во им. св. Игнатия Ставропольского, 1997.

Лиманский А. Заложники у белых. Ростов н/Д: Севкавкнига, 1927.

Лисовой Я.М. А.М. Каледин и Добровольческая армия // Донская волна. 1919. № 6. С. 10–11.

Лисовой Я.М. А.М. Каледин и М.В. Алексеев // Донская волна. 1919. № 5. С. 3–5.

Лисовой Я.М. «Допрос» генерала Алексеева // Донская волна. 1919. № 13.

Лукомский А.С. Воспоминания // Архив русской революции / Изд. И.В. Гессена. Т. 5. Берлин, 1922. С. 101–189.

Лютер А. Дневник офицера // Памятники Отечества (Москва). 1992. № 25.

Манакин В. Ударные батальоны 1917 года // Донская волна. 1918. № 20. С. 11–13.

Марковцы-артиллеристы. 50 лет верности России. Париж, 1967.

Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов. Т. 1. / Сост. В.Е. Павлов. Париж, 1962.

Материалы для истории Корниловского ударного полка. Отв. сост. М.Н. Левитов. М.: Содружество «Посев», 2015.

Махров П.С. В штабе генерала Деникина // Русское прошлое. 1993. № 3. С. 140–154.

Метелев А. Кубанское крестьянство в борьбе с корниловщиной // Пролетарская революция. 1926. № 4. С. 89–124.

Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани // Первые бои Добровольческой армии / Сост. С.В. Волков. М., 2001.

Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. Воспоминания. Париж, 1931.

Николаев К.Н. Смутные дни на Кубани // Часовой. 1953. № 331. С. 18–20, № 332. С. 11–12.

Николаев К.Н. Кто совершил Первый Кубанский поход / Изд. Главного правления Союза участников 1-го Кубанского похода // Первопоходник. 1938. № 3. С. 8.

Пауль С.М. С Корниловым // Белое дело. Ледяной поход. М.: Голос, 1993. С. 182–216.

Пермяков Л.В. Моя контрреволюция // Вестник первопоходника. 1968. № 76–78. С. 72–84.

Половцов Л.В. Рыцари тернового венца. Воспоминания члена Государственной Думы Л.В. Половцова о 1-м Кубанском (ледяном) походе генералов М.В. Алексеева, Л.Г. Корнилова и А.И. Деникина. Прага, Б.г.

Полянский Е.В. Первый бой на Кубани // Вестник первопоходника. 1963. № 16. С. 5–6.

Попов К. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920. М.: Гос. публ. ист. б-ка России, 2007.

Рейнгардт Ю.А. Меврский оазис // Вестник первопоходника. 1963. № 22. С. 6–8.

Родионов Г. Корнилов в представлении младшего поколения / Изд. Главного правления Союза участников 1-го Кубанского похода // Первопоходник. 1938. № 3. С. 7.

Ряснянский С.Н. Командировка к походному донскому атаману // Вестник первопоходника. 1964. № 29. С. 17–21.

Суворин Б.А. За Родиной. Героическая эпоха Добровольческой армии 1917–1918 гг. Впечатления журналиста. Париж, 1922.

Туроверов Н.Н. Гибель Чернецова (памяти белых партизан) // Часовой. 1985. № 655. С. 9–12; № 656. С. 19–20; 1986. № 657. С. 16–17; № 658. С. 16–17, № 659. С. 24–25; № 660. С. 20–21,

Филимонов А.П. Кубанцы // Белое дело. Ледяной поход. М.: Голос, 1993. С. 113–181.

Хан Р.-Б. Хаджиев. Великий Бояр. Белград: Кн. изд-во М.А. Суворина и К., 1929.

Хан Р.-Б. Хаджиев. Генерал Л.Г. Корнилов в «Ледяном походе» // Первый Кубанский («Ледяной») поход / Сост. С.В. Волков. М., 2001. С. 91–103.

Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы на Юге России // Вестник первопоходника. 1967. № 75. С. 15–21.

Шинкаренко Н. Ударники Манакина // Донская волна. 1918. № 17. С. 3–6.

Эфрон С.Я. Записки добровольца. М.: Возвращение, 1998.

Исторические исследования

Абинякин P.M. Военно-патриотические организации 1917 года: к предыстории Белого движения // Белая армия. Белое дело: Ист. науч. – поп. альманах. (Екатеринбург). 2002. № 6. С. 5–12.

Абинякин P.M. Гражданская война и трансформация менталитета: офицеры Добровольческой армии как маргинальное сообщество // Менталитет россиян. История проблемы: Материалы 17-й Всерос. заоч. науч. конф. СПб.: Нестор, 2000. С. 73–76.

Абинякин P.M. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение 1917–1920 гг.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2000.

Абинякин P.M. Социально-психологический облик и мировоззрение добровольческого офицерства // Гражданская война в России: события, мнения, оценки. М.: Раритет, 2002. С. 413–437.

Активные участники борьбы за власть Советов на Ставрополье. Ставрополь: Кн. изд-во, 1 957 164 с.

Алексашенко А.П. Крах деникинщины. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1966.

Антонов А.Е. Боевой восемнадцатый год… (Военные действия Красной армии в 1918 – начале 1919 г.). М.: Воениздат, 1961.

Белое движение на Юге России (1917–1920): Неизвестные страницы и новые оценки: неизвестные страницы и новые оценки // Материалы «Круглого стола», февраль 1995 г. М., 1997.

Базанов С.Н. Борьба за власть в действующей российской армии (октябрь 1917 – февраль 1918 г.) / Ин-т рос. истории РАН. М., 2003.

Берз Л.И., Хмелевский К.А. Героические годы. Октябрьская революция и Гражданская война на Дону. Ростов н/Д: Кн. изд-во, 1964.

Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX века: Очерки военного потенциала. М.: Наука, 1986.

Бордюгов Г.А., Ушаков А.И., Чураков В.Ю. Белое дело: Идеология, основы, режимы власти: Историографические очерки. М.: Русский мир, 1998.

Васюков В.С. Предыстория интервенции. Февраль 1917 – март 1918. М.: Политиздат, 1968.

Венков А.В. Антибольшевистские движения на Юге России на начальном этапе Гражданской войны: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Ростов н/Д, 1996.

Венков А.В. Донское казачество в Гражданской войне. 1918–1920. Ростов н/Д: Изд-во Рост. гос. ун-та, 1992.

Волков С.В. Русский офицерский корпус. М.: Воениздат, 1993.

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2001.

Гаркавенко Д.А. Социальный состав вооруженных сил России в эпоху империализма // Революционное движение в русской армии в 1917 году. М.: Наука, 1981. С. 30–45.

Герои Октября. Краснодар: Кн. изд-во, 1957.

Голдин В.И. Россия в Гражданской войне: Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х—90-е годы). Архангельск: Боргес, 2000.

Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 годах. Ч. 2. Развитие общероссийского противобольшевистского движения. Кн. 5. Приложение к «Иллюстрированной России» на 1937 год. Рига, 1937.

Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. Жуковский; М.: Кучково поле, 2001.

Гребенкин И.Н. Генерал Л.Г. Корнилов: штрихи к портрету // Отечественная история. 2005. № 4. С. 108–123.

Гребенкин И.Н. Долг и выбор: Русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М.: АИРО-XXI, 2015.

Гребенкин И.Н. Разложение российской армии в 1917 г.: факторы и акторы процесса // Новейшая история России. 2014. № 3. С. 145–161.

Ерыкалов Е.Ф. Роль Красной гвардии Петрограда в разгроме первых очагов внутренней контрреволюции на окраинах страны (ноябрь 1917 г. – февраль 1918 г.) // Из истории борьбы советского народа против иностранной военной интервенции и контрреволюции в 1918 г.: Сб. статей. М.: Госполитиздат, 1956. С. 27–68.

Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе // Исторические записки. Т. 98. М.: Наука, 1977. С. 91–146.

Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий, 1881–1903. М.: Мысль, 1973.

Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России: Политические режимы Гражданской войны. 1917–1920 гг. М.: Рос. гуманит. ун-т, 2006.

Иванов Н.Я. Контрреволюция в России в 1917 г. и ее крах. М.: Мысль, 1977.

Иоффе Г.З. «Белое дело». Генерал Корнилов. М.: Наука, 1989.

Ипполитов Г.М. Деникин. М.: Молодая гвардия, 2000.

Ипполитов Г.М. Морально-психологическое состояние офицеров Добровольческой армии в период ее формирования (ноябрь 1917 – февраль 1918 г.): к постановке проблемы // Армагеддон. Актуальные проблемы истории, философии, культурологии. Кн. 9. М.: Сигналъ, 2001. С. 75–94.

История Гражданской войны в СССР. Т 1. М.: Гос. изд-во «История Гражданской войны», 1938. 307 с.; Т. 2. 1942. 367 с.; Т. 3. 1957.

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М.: Наука, 1988. 280 с.

Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. М.: Политиздат, 1990.

Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война. 1918–1921. СПб.: Полигон, 2002.

Капустин М.И. Заговор генералов. Из истории корниловщины и ее разгрома. М.: Мысль, 1968.

Карпенко С.В. Очерки истории Белого движения на Юге России (1917–1920 гг.). М.: Изд-во Ипполитова, 2003.

Катков Г.М. Дело Корнилова. М.: Русский путь, 2002.

Кенез П. Западная историография Гражданской войны в России // Россия XIX–XX вв. Взгляд зарубежных историков. М.: Наука, 1996. С. 181–196.

Кибовский А. Революцией призванные. Ударные революционные батальоны из волонтеров тыла. 1917 // Цейхгауз. 1998. 2 (8). С. 34–40.

Кириенко Ю.К. Каменский съезд фронтового казачества // История СССР. 1964. № 5. С. 128–139.

Кириенко Ю.К. Крах калединщины. М.: Мысль, 1976.

Кириенко Ю.К. Революция и донское казачество. Ростов н/Д: Изд-во Рост. гос. ун-та, 1988.

Клопов Э.В. Ленин в Смольном. Государственная деятельность В.И. Ленина в первые месяцы советской власти. Октябрь 1917 г. – март 1918 г. М.: Мысль, 1965.

Козлов А.И. На историческом повороте. Ростов н/Д, 1977.

Козлов А.И., Хмелевский К.А., Этенко Л.А. Историография борьбы за власть Советов на Дону и на Северном Кавказе // Казачество в Октябрьской революции и Гражданской войне: Материалы Всесоюз. науч. конф. Черкесск, 1984.

Колоницкий Б.И. Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 г. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.

Лехович Д.В. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М.: Воскресенье, 1992.

Мартынов Е.И. Корнилов (попытка военного переворота). Л.: Изд-во воен. тип. управления делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1927.

Маслаков А. Предшественники Добровольческой армии // Белая гвардия. Вып. 2. 1998. С. 59–68.

Милюков П.Н. Россия на переломе. Т. 2. Антибольшевистское движение. Париж, 1927.

Найда С.В. О некоторых вопросах истории Гражданской войны в СССР. М.: Воениздат, 1958.

Октябрь на Дону и Северном Кавказе. Ростов н/Д: Кн. изд-во, 1977.

Пашков П.В. Ордена и знаки отличия Гражданской войны 1917–1922 годов. Военно-историческая библиотека «Военной были». Париж, 1961.

Поликарпов В.Д. Военная контрреволюция в России. М.: Наука, 1990.

Поликарпов В.Д. Начальный этап Гражданской войны: История изучения. М.: Наука, 1980.

Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. М.: Наука, 1976.

Поляков Ю.А. Наше непредсказуемое прошлое. М.: АИРО-ХХ, 1995.

Португальский Р.М., Алексеев П.Д., Рунов В.А. Первая мировая в жизнеописаниях русских военачальников. М.: Элакос, 1994.

Происхождение и начальный этап Гражданской войны. 1918 год: Междунар. науч. конф.: Материалы 2-й сессии, 28–30 мая 1993 г. М., 1994.

Разгон И. Разгром Корнилова на Кубани // Военно-ис-торический журнал. 1940. № 2. С. 27–39.

Ратьковский И.С. Восстановление в России смертной казни на фронте летом 1917 г. // Новейшая история России. 2015. № 1. С. 48–58.

Ратьковский И.С. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг) М.: Алгоритм, 2017.

Революционное движение в русской армии. 27 февраля – 24 октября 1917 г. М.: Наука, 1968.

Решетова Н.А. Интеллигенция Дона и революция (1917 – первая половина 1920-х гг.). М.: РОССПЭН, 1998.

Росс Н.Г. Попытка создания русской революционной армии (май – июнь 1917 г.) // Новый часовой. 1994. № 1. С. 75–87.

Росс Н.Г. Ударные части русской армии (весна – лето 1917 г.) // Новый часовой. 1994. № 2. С. 130–139.

Сенин А.С. Женские батальоны и военные команды в 1917 году // Вопросы истории. 1987. № 10. С. 176–182.

Посадский А.В. Гражданская война: новый взгляд // Между канунами. Исторические исследования в России за последние 25 лет. М.: АИРО-XXI, 2013. С. 1124–1134.

Соловьев О.Ф. Великий Октябрь и его противники. О роли союза Антанты с внутренней контрреволюцией в развязывании интервенции и Гражданской войны. М.: Мысль, 1968.

Спирин Л.М. Классы и партии в Гражданской войне в России 1917–1920 г. М.: Мысль.

Сухенко А.Д. Историография истории добровольческого движения на Юге России // Рубикон: Сб. работ молодых ученых / Рост. гос. ун-т. Ростов н/Д, 1999. Вып. 5. С. 97–111.

Успенский И.В. Документы Белой армии в фондах РГВА // Отечественные архивы. 1998. № 2. С. 26–31.

Устинкин С.В. Трагедия белой гвардии. Н. Новгород: Изд-во Нижегор. ун-та, 1995.

Ушаков А.И. История Гражданской войны в литературе русского зарубежья. Опыт изучения. М.: Россия молодая, 1993.

Ушаков А.И., Федюк В.П. Гражданская война: Новое прочтение старых проблем // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / Под ред. Г.А. Бордюгова. М.: АИРО-ХХ, 1996. С. 206–221.

Хмелевский К.А., Хмелевский С.К. Буря над тихим Доном. Ростов н/Д: Кн. изд-во, 1984.

Цветков В.Ж. Белые армии Юга России. М.: Посев, 2000.

Чаадаева О. Добровольческое движение в 1917 г. // Пролетарская революция. 1928. № 9. С. 57–87.

Чаадаева О.Н. Корниловщина. М.; Л.: Молодая гвардия, 1930.

Чернавин В.В. К вопросу об офицерском составе старой русской армии к концу ее существования // Военно-исторический журнал. 1999. № 5–6.

Шахов А. Георгиевские части Российской армии. 1916–1917 // Цейхгауз. 1995. 1 (4). С. 28–31.

Этенко Л.А. Большевистские организации Дона и Северного Кавказа в борьбе за власть Советов. Ростов н/Д: Кн. изд-во, 1972.

Справочные материалы

Волков С.В. Белое движение в России: организационная структура (материалы для справочника). М., 2000.

Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг.: Справочные материалы. М.: Русский путь, 2009.

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия / Гл. ред. С.С. Хромов. М.: Советская энциклопедия, 1983.

Политические деятели России 1917: Биографический словарь / Гл. ред. П.В. Волобуев. М.: Большая Российская энциклопедия, 1993.

Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века. М.: РОССПЭН, 1996.

Путеводитель по фондам Белой Армии [Российский государственный военный архив] / Сост. Н.Д. Егоров, Л.М. Чижова, М.В. Пульченко. М.: Русское библиографическое о-во; Изд. фирма «Восточная литература» РАН, 1998.

Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России: Материалы к истории Белого движения. М.: Астрель: АСТ; Российский архив, 2002.

Фонды Российского государственного военно-историчес-кого архива: Краткий справочник. М.: РОССПЭН, 2001.

Фонды Русского заграничного исторического архива в Праге: Межархивный путеводитель. М.: РОССПЭН, 1999.

Центральный государственный архив Советской Армии: Путеводитель: В 2 т. Т. 1. Миннеаполис: East View Publications, 1991. 421 с.; Т. 2. 1993.

Иллюстрации

М.В. Алексеев

А.А. Брусилов

Группа арестованных генералов и офицеров во главе с Корниловым в период быховского заточения. В центре под номером 1 – Л.Г. Корнилов

Л.Г. Корнилов в офицерской казарме в Ростове-на-Дону. Слева – подполковник М.О. Неженцев. Январь 1918 г.

Л.Г. Корнилов среди других Быховских заключенных

Л.Г. Корнилов

А.И. Деникин

С.Л. Марков

И.П. Романовский

В.Л. Покровский

А.П. Богаевский

А.П. Кутепов

П.В. Глазенап

А.А. Боровский

П.К. Писарев

А.С. Лукомский

И.Г. Эрдели

Б.И. Казанович

М.О. Неженцев

Н.С. Тимановский

В.А. Антонов-Овсеенко

Р.И. Берзин

Ю.В. Саблин

Р.Ф. Сиверс

Д.П. Жлоба

М.Н. Демус

А.И. Автономов

Действия Добровольческой армии по защите Донской области. Декабрь 1917 – январь 1918 г.

Действия Добровольческой армии в 1-м Кубанском походе. Февраль – апрель 1918 г.

Штурм Екатеринодара Добровольческой армией. 28–31 марта 1918 г.

Примечания

1

Гребенкин И.Н. Добровольцы и Добровольческая армия: на Дону и в «Ледяном» походе. Рязань, 2005.

2

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. М.; Л., 1924.

3

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 1, 2. М., 1991.

4

Милюков П.Н. Россия на переломе. Т. 2. Антибольшевистское движение. Париж, 1927.

5

Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 годах. Ч. 2. Развитие общероссийского противобольшевистского движения. Кн. 5. Рига, 1937; Зайцов А.А. 1918 год. Очерки истории русской Гражданской войны. Париж, 1934.

6

Какурин Н.Е. Как сражалась революция. В 2 т. М., 1990; Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война. 1918–1921. СПб., 2002.

7

История Гражданской войны в СССР. Т. 3. М., 1957; Алексашенко А.П. Крах деникинщины. М., 1966; Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1983.

8

Иванов Н.Я. Контрреволюция в России в 1917 г. и ее крах. М., 1977; Иоффе Г.З. Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов. М., 1995; Он же. «Белое дело». Генерал Корнилов. М., 1989; Капустин М.И. Заговор генералов. Из истории корниловщины и ее разгрома. М., 1968; Мартынов Е.И. Корнилов (попытка военного переворота). Л., 1927.

9

Катков Г.М. Дело Корнилова. М., 2002.

10

Кибовский А. Революцией призванные. Ударные революционные батальоны из волонтеров тыла. 1917 // Цейхгауз. 1998. № 2 (8). С. 34–40; Маслаков А. Предшественники Добровольческой армии // Белая гвардия. 1998. Вып. 2. С. 59–68; Ознобишин Д.В. О попытках Временного правительства России реорганизовать армию. Документы // Исторический архив. 1961. № 4. С. 88—112; Росс Н.Г. Попытка создания русской революционной армии (май – июнь 1917 г.) // Новый часовой. 1994. № 1. С. 75–87; Он же. Ударные части русской армии (весна – лето 1917 г.) // Новый часовой. 1994. № 2. С. 130–139; Сенин А.С. Женские батальоны и военные команды в 1917 году // Вопросы истории. 1987. № 10. С. 176–182; Чаадаева О.Н. Добровольческое движение в 1917 г. // Пролетарская революция. 1928. № 9. С. 57–87.

11

Кириенко Ю.К. Крах калединщины. М., 1976; Он же. Революция и донское казачество. Ростов н/Д, 1988; Козлов А.И. На историческом повороте. Ростов н/Д, 1977; Хмелевский К.А., Хмелевский С.К. Буря над тихим Доном. Ростов н/Д, 1984.

12

Разгон И. Разгром Корнилова на Кубани // Военно-историчес-кий журнал. 1940. № 2. С. 27–39; Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе // Исторические записки. Т. 98. М., 1977. С. 91—146.

13

Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. М., 1976; Он же. Военная контрреволюция в России. М., 1990.

14

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988.

15

Бордюгов Г.А., Ушаков А.И., Чураков В.Ю. Белое дело: Идеология, основы, режимы власти: Историографические очерки. М., 1998; Сухенко А.Д. Историография истории добровольческого движения на юге России // Рубикон. Вып. 5. Ростов н/Д, 1999. С. 97—111: Посадский А.В. Гражданская война: новый взгляд // Между канунами. Исторические исследования в России за последние 25 лет. М., 2013. С. 1124–1134.

16

Волков С.В. Белое движение в России: организационная структура (материалы для справочника). М., 2000; Рутыч Н.Н. Биографический справочник высших чинов Добровольческой армии и Вооруженных сил Юга России: Материалы к истории Белого движения. М., 2002; Ганин А.В. Корпус офицеров Генерального штаба в годы Гражданской войны 1917–1922 гг. М., 2009.

17

Венков А.В. Антибольшевистские движения на Юге России на начальном этапе Гражданской войны: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Ростов н/Д, 1996; Зимина В.Д. Белое дело взбунтовавшейся России: Политические режимы Гражданской войны. 1917–1920 гг. М., 2006; Устинкин С.В. Трагедия белой гвардии. Н. Новгород, 1995; Федюк В.П. Белые. Антибольшевистское движение на Юге России. М., 1996; Карпенко С.В. Очерки истории Белого движения на юге России (1917–1920 гг.). М., 2003; Цветков В.Ж. Белое дело в России. 1917–1918 гг. (Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России). М., 2008; Гагкуев Р.Г. Белое движение на Юге России: военное строительство, источники комплектования, социальный состав, 1917–1920 гг. М., 2012; Пученков А.С. Антибольшевистское движение на юге и юго-западе России (ноябрь 1917 – январь 1919 гг.): идеология, политика, основы режима власти. Автореф. дис. … докт. ист. наук. СПб, 2014.

18

Ипполитов Г.М. Деникин. М., 2000; Гребенкин И.Н. Генерал Л.Г. Корнилов: штрихи к портрету // Отечественная история. 2005. № 4. С. 108–123; Ушаков А.И., Федюк В.П. Лавр Корнилов. М., 2006; Цветков В.Ж. Михаил Васильевич Алексеев // Вопросы истории. 2012. № 10. С. 23–47.

19

Марков и марковцы. М., 2001; Генерал Кутепов. М., 2009; Добровольцы. М., 2021.

20

Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001.

21

Цветков В.Ж. Белые армии Юга России. М., 2000.

22

Абинякин P.M. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение 1917–1920 гг.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2000; Он же. Социально-психологический облик и мировоззрение добровольческого офицерства // Гражданская война в России: события, мнения, оценки. М., 2002. С. 413–437.

23

Ратьковский И.С. Восстановление в России смертной казни на фронте летом 1917 г. // Новейшая история России. 2015. № 1 (15). С. 48–58; Он же. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг.) М., 2017.

24

Декреты советской власти. Т. 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957; Директивы Главного командования Красной армии 1917–1920. М., 1969; Директивы командования фронтов Красной армии 1917–1921. Т. 1. Ноябрь 1917 г. – март 1919 г. М., 1971.

25

Борьба за власть Советов на Дону 1917–1920. Ростов н/Д, 1957; Борьба за советскую власть на Кубани 1917–1920. Краснодар, 1957.

26

Архив русской революции / Изд. И.В. Гессена. Т. 5. Берлин, 1922. С. 345–357; Белое дело. Летопись Белой борьбы. Т. 1. Берлин, 1926. С. 77–82.

27

Богаевский А.П. 1918 год // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. Борьба генерала Корнилова. Август 1917 г. – апрель 1918 г. М., 1991; Лукомский А.С. Воспоминания // Архив русской революции. Т. 5; Филимонов А.П. Кубанцы // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993.

28

Гуль Р.Б. Ледяной поход // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993; Ларионов В.А. Последние юнкера. М., 1997; Пауль С.М. С Корниловым // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993; Эфрон С.Я. Записки добровольца. М., 1998.

29

Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов. Т. 1 / Сост. В.Е. Павлов. Париж, 1962; Материалы для истории Корниловского ударного полка. Отв. сост. М.Н. Левитов. Париж, 1974. (Материалы обоих сборников по частям и полностью публиковались в отечественных изданиях современного периода: Первый Кубанский («Ледяной») поход / Сост. С.В. Волков. М., 2001; Материалы для истории Корниловского ударного полка. Отв. сост. М.Н. Левитов. М., 2015.)

30

Лиманский А. Заложники у белых. Ростов н/Д, 1927; Метелев А. Кубанское крестьянство в борьбе с корниловщиной // Пролетарская революция. 1926. № 4. С. 89—124.

31

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне.

32

См.: Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. М.: Жуковский, 2001. С. 186.

33

Там же. С. 72.

34

См.: Чернавин В.В. К вопросу об офицерском составе старой русской армии к концу ее существования // Военно-исторический журнал. 1999. № 5. С. 85–86; Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 24–26; Волков С.В. Трагедия русского офицерства. М., 2001. С. 10; Гребенкин И.Н. Долг и выбор: Русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. М., 2015. С. 93–96.

35

См.: Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне. С. 186.

36

См.: Зайончковский П.А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий, 1881–1903. М., 1973; Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX века: Очерки военного потенциала. М., 1986; Гаркавенко Д.А. Социальный состав вооруженных сил России в эпоху империализма // Революционное движение в русской армии в 1917 году. М., 1981. С. 30–45.

37

Революционное движение в русской армии. 27 февраля – 24 октября 1917 г. М., 1968. С. 26–27.

38

Революционное движение в русской армии. С. 213.

39

Лютер А. Дневник офицера // Памятники Отечества (Москва). 1992. № 25. С. 156.

40

Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 2003. Оп. 14. Д. 1. Л. 1.

41

См.: Врангель П.Н. Записки (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.) // Белое дело. Кавказская армия. М., 1995. С. 36–39.

42

См.: РГВИА. Ф. 14993. Оп. 1. Д. 1. Л. 11 об., 16.

43

См.: Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 1780. Оп. 1. Д. 38. Л. 326.

44

См.: РГВИА. Ф. 14993. Оп. 1. Д. 1. Л. 17, 17 об.

45

См.: РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 347. Л. 289.

46

См.: Кибовский А. Революцией призванные. Ударные революционные батальоны из волонтеров тыла. 1917 // Цейхгауз. 1998. 2 (8). С. 35.

47

Ознобишин Д.В. О попытках Временного правительства России реорганизовать армию: Документы // Исторический архив. 1961. № 4. С. 91.

48

Ознобишин Д.В. О попытках Временного правительства России реорганизовать армию: Документы // Исторический архив. 1961. № 4. С. 90.

49

См.: Кибовский А. Революцией призванные. С. 36.

50

Cм.: Попов К. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920. М., 2007. С. 171.

51

См.: Чаадаева О. Добровольческое движение в 1917 г. // Пролетарская революция. 1928. № 9.С. 69.

52

См.: Кибовский А. Революцией призванные. С. 39.

53

См.: ГАРФ. Ф.1780. Оп. 1. Д. 4. Л. 26–28.

54

См.: Капустин М.И. Заговор генералов. М., 1960. С. 148.

55

См.: Шахов А. Георгиевские части Российской Армии. 1916–1917 // Цейхгауз. 1995. № 1. С. 28.

56

См.: ГАРФ. Ф. 1780. Оп. 1. Д. 79. Л. 95, 100.

57

ГАРФ. Ф. 1780. Оп. 1. Д. 77. Л. 95.

58

Там же. Л. 13–14.

59

См.: Шахов А. Георгиевские части Российской Армии. С. 30.

60

Cм.: РГВИА. Ф. 16108. Оп. 1. Д. 469. Л. 1.

61

Бочкарева М. Яшка: моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. М., 2001. С. 215.

62

См.: РГВИА. Ф. 2000. Оп. 2. Д. 1557. Л. 20, 22, 24, 41, 41 об., 46 об., 79.

63

См.: Сенин А.С. Женские батальоны и военные команды в 1917 году // Вопросы истории. 1987. № 10. С. 178.

64

См.: РГВИА. Ф. 725. Оп. 54. Д. 489. Л. 4, 7, 10.

65

См.: Сенин А.С. Женские батальоны… С. 180. Сама Бочкарева указывает, что ее команда насчитывала 300 бойцов. См.: Бочкарева М. Яшка: моя жизнь… С. 268.

66

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 349. Л. 29.

67

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 143.

68

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 71.

69

В отношении самоубийства А.М. Крымова существует ряд версий, значительно различающихся в деталях. См. напр.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 72; Керенский А.Ф. Русская революция. 1917. М., 2005. С. 310; Иоффе Г.З. «Белое дело». Генерал Корнилов. М., 1989. С. 140; Лукомский А.С. Воспоминания // Архив русской революции. Т. 5. Берлин, 1922. С. 122.

70

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 124.

71

См.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 126–127.

72

Там же. С. 128–130.

73

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 87; Лехович Д.В. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992. С. 142.

74

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 142.

75

Там же. С. 101–102, 143.

76

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 143.

77

ГАРФ. Ф. 1780. Оп. 1. Д. 98. Л. 1–2.

78

Гражданская война и военная интервенция в СССР. М., 1983. С. 31.

79

Политические деятели России 1917: Биографический словарь. М., 1993. С. 16.

80

Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов. Т. 1. Париж, 1962. С. 21.

81

Лисовой Я.М. «Допрос» генерала Алексеева // Донская волна. 1919. № 13. В.Д. Поликарпов полагает, что под названием «Союз спасения родины» скрывался «Совет общественных деятелей» (См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. М., 1976. С. 93–94).

82

Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 21–22.

83

Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 24–28.

84

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 156.

85

Лисовой Я.М. А.М. Каледин и добровольческая армия // Донская волна. 1919. № 6. С. 10–11.

86

Алексеев М.В. Письмо к генерал-квартирмейстеру штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанту М.К. Дитерихсу, 8 ноября 1917 г. // Белое дело. Летопись Белой борьбы. Т. 1. С. 77–82.

87

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 93.

88

Алексеев М.В. Письмо к генерал-квартирмейстеру… С. 77–78.

89

Там же. С. 78.

90

Там же. С. 79.

91

Там же. С. 78–79.

92

Алексеев М.В. Письмо к генерал-квартирмейстеру… С. 79.

93

Там же. С. 80.

94

Алексеев М.В. Письмо к генерал-квартирмейстеру…

95

Половцов Л.В. Рыцари тернового венца. Прага, Б. г. С. 15.

96

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 156.

97

Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 28.

98

См.: Ларионов В.А. Последние юнкера. М., 1997. С. 27.

99

См.: Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. Воспоминания. Париж, 1931. С. 58–66.

100

Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 28–29.

101

Там же. С. 32–33; Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. С. 52–53.

102

См.: Богаевский А.П. 1918 год // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993. С. 8.; Врангель П.Н. Записки Ч. I // Белое дело. Кавказская армия. М., 1995. С. 71–72.

103

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 201; Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 57.

104

См.: Волков С.В. Белое движение в России: организационная структура (материалы для справочника). М., 2000. С. 169; Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 51–52.

105

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 173.

106

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 342.

107

См.: Волков С.В. Белое движение в России… С. 169.

108

См.: Волков С.В. Трагедия русского офицерства. С. 52–53.

109

См.: Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы на Юге России // Вестник первопоходника. 1967. № 75. С. 17.

110

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 102.

111

См.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 136–137.

112

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 160.

113

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 300–308.

114

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 187.

115

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 188.

116

Там же.

117

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 140.

118

Там же. С. 140–141.

119

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 141.

120

Cм.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 39.

121

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 191.

122

Там же. С. 198–199.

123

Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году // Архив русской революции. Т. 9. С. 285.

124

Там же.

125

Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году // Архив русской революции. Т. 9. С. 285.

126

Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе // Исторические записки. Т. 98. М., 1977. С. 94.

127

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 56–57.

128

Половцов Л.В. Рыцари тернового венца. С. 12.

129

См.: Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. С. 66.

130

Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 2001. С. 265.

131

См.: Денежные документы генерала Алексеева // Архив русской революции. Т. 5. С. 352.

132

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 192.

133

См.: Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 годах. Ч. 2. Кн. 5. Рига, 1937.С. 23.

134

См.: Денежные документы генерала Алексеева. С. 352.

135

См.: Телеграмма консула США в Москве Д. Пула, 9 января 1918 г. // Военно-исторический журнал. 1993. № 6. С. 95–96.

136

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 100.

137

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 144.

138

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 201.

139

Там же. С. 203.

140

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 144.

141

Богаевский А.П. 1918 год. С. 29.

142

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 201–202; Богаевский А.П. 1918 год. С. 29.

143

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 556. Л. 45.

144

Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 19.

145

См.: Волков С.В. Белое движение в России… С. 210; Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 18.

146

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 200.

147

Там же.

148

См.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 146.

149

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 223.

150

Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 20.

151

См.: Цветков В.Ж. Белые армии Юга России. М., 2000. С. 7.

152

См.: Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 19.

153

Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 66.

154

Борьба за власть Советов на Дону 1917–1920. Ростов н/Д., 1957. С. 144–145.

155

Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. М., 1990. С. 159.

156

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 347.

157

См.: Декреты советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 178–179.

158

Клопов Э.В. Ленин в Смольном. М., 1965. С. 164.

159

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 10. Д. 197. Л. 193–195.

160

Cм.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. М. – Л., 1924. С. 25.

161

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 211.

162

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 349; Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 25.

163

См.: Ленин В.И. Телеграммы В.А. Антонову-Овсеенко // Полн. собр. соч. Т. 35. М., 1962. С. 580; Т. 50. М., 1970. С. 34–46.

164

См.: Директивы Главного командования Красной армии 1917–1920. М., 1969. С. 28.

165

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 30–33.

166

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 76; Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 159; Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 367.

167

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне Т. 1. С. 72–73; Какурин Н.Е. Как сражалась революция Т. 1. С. 160.

168

См.: ГАРФ. Ф. 8415. Оп. 1. Д. 4. Л. 5–6.

169

Богаевский А.П. 1918 год. С. 10.

170

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 145.

171

См.: Волков С.В. Белое движение в России… С. 175.

172

См.: Ковалев Е.Е. Последний бой на Персиановке (10 февраля 1918 года) // Военная быль. 1958. № 31. С. 10.

173

См.: Гернберг С.Н. Выступление Добровольческой армии в 1-й Корниловский («Ледяной») поход // Первопоходник. 1972. № 5. С. 25.

174

См.: Гернберг С.Н. Выступление Добровольческой армии… С. 25.

175

Деникин А.И. Очерки руссколй смуты. Т. 2. С. 200.

176

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 308. Л. 35 об.

177

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 69.

178

Там же. С. 77.

179

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 98.

180

Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 385.

181

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 103.

182

См.: Волков С.В. Белое движение в России… С. 77, 266; Земчихин Б.Я. Юнкерская батарея в Чернецовском походе // Первые бои Добровольческой армии. М., 2001. С. 157.

183

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 386.

184

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 103.

185

См.: Кириенко Ю.К. Каменский съезд фронтового казачества // История СССР. 1964. № 5. С. 131.

186

См.: Борьба за власть Советов на Дону… С. 221.

187

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 200–201; Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 163.

188

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 168.

189

См.: Волков С.В. Белое движение в России… С. 67.

190

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 218.

191

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 217; Волков С.В. Белое движение в России… С. 11.

192

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 168.

193

См.: Пауль С.М. С Корниловым // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993. С. 184–186; Волков С.В. Белое движение в России… С. 17.

194

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 219; Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 388.

195

Находившийся в Воронеже Донской областной ВРК продолжал действовать параллельно с казачьим ВРК вплоть до их объединения, последовавшего 19 февраля 1918 года.

196

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 232.

197

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 219; Богаевский А.П. 1918 год. С. 22; Пауль С.М. С Корниловым. С. 186.

198

См.: Шолохов М.А. Тихий Дон. М., 1979. С. 552–553.

199

См.: Туроверов Н.Н. Гибель Чернецова (памяти белых партизан) // Часовой. 1986. № 659. С. 24.

200

Cм.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 605. Л. 62–72; Туроверов Н.Н. Гибель Чернецова… // Часовой. 1986. № 660. С. 20.

201

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 219.

202

Богаевский А.П. 1918 год. С. 22.

203

См.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 146.

204

См.: Пауль С.М. С Корниловым. С. 186.

205

См.: Деникин А.И. Очерки русском смуты. Т. 2. С. 216; Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 18.

206

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 20, 17.

207

Там же. С. 16.

208

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993. С. 223.

209

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 17; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 221.

210

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 197.

211

Там же. С. 201; Лукомский А.С. Воспоминания. С. 147.

212

Богаевский А.П. 1918 год. С. 23.

213

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 23; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 205.

214

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 226.

215

Борьба за власть Советов на Дону… С. 236–238.

216

Там же.

217

Борьба за власть Советов на Дону… С. 238; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 214.

218

См.: Известия ВЦИК. 1918. 19 (6) февр. № 28; Правда. 1918. 19 (6) февр. № 29.

219

См.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 148.

220

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 220.

221

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 229–231.

222

Декретом СНК РСФСР от 26 января 1918 года в России был введен григорианский календарь, следующий после 31 января день стал считаться 14 февраля. На территории казачьих областей Дона и Кубани, правительства которых не признали советскую власть, официально продолжал действовать старый юлианский календарь; он же действовал на территории, занятой Добровольческой армией, а затем Вооруженными силами Юга России. Во избежание хронологической путаницы в настоящей работе все события, происходившие по 31 января 1918 года включительно, датированы старым стилем, а все последующие события – двойным стилем (в скобках – по новому, григорианскому, календарю).

223

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 218; Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 20.

224

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 202–203.

225

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 244.

226

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 243.

227

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 204.

228

Черепов А.Н. Зарождении антикоммунистической борьбы… С. 21.

229

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 235.

230

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 255.

231

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 217.

232

См.: Пауль С.М. С Корниловым. С. 185.

233

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 75, 77, 101.

234

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 169; Борьба за советскую власть на Кубани 1917–1920. Краснодар, 1957. С. 131.

235

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 374. Л. 6.

236

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 222.

237

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 251.

238

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 233, 237.

239

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 218; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 237.

240

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 245.

241

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 227.

242

Пауль С.М. С Корниловым. С. 189.

243

См.: Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1918–1920 годов // Первый Кубанский («Ледяной») поход. М., 2001. Т. 1. С. 313 (Здесь и далее эта работа цитируется по данному изданию); Пауль С.М. С Корниловым. С. 189.

244

См.: Хан Р.-Б. Хаджиев. Генерал Л.Г. Корнилов в «Ледяном походе» // Первый Кубанский («Ледяной») поход. М., 2001. С. 92.

245

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 222.

246

Там же. С. 224.

247

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 226; Богаевский А.П. 1918 год. С. 33.

248

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 226–227.

249

Там же. С. 227; Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 315–316.

250

Cм.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 317.

251

См.: ГАРФ. Ф. Р-5895. Оп. 1. Д. 96. Л. 15 об.

252

См.: Гернберг С.Н. Выступление Добровольческой армии… С. 25.

253

См.: Волков С.В. Белое движение в России… С. 236, 210, 121, 260, 206, 341, 271; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 228.

254

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 228.

255

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 318; Рейнгардт Ю.А. Меврский оазис // Вестник первопоходника. 1963. № 22. С. 6.

256

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 230.

257

Лукомский А.С. Воспоминания. С. 153.

258

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 231.

259

Там же; Волков С.В. Белое движение в России… С. 326.

260

Cм.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 154.

261

Там же. С. 156.

262

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 231.

263

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. С. 256.

264

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 169.

265

См.: Директивы командования фронтов Красной армии… С. 81, 83.

266

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 260, 261, 268.

267

Там же. С. 265.

268

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. С. 271.

269

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 232; Богаевский А.П. 1918 год. С. 42.

270

Cм.: Российский государственный военный архив (далее – РГВА). Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 7, 14, 15.

271

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 44.

272

См.: Пауль С.М. С Корниловым. С. 192.

273

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 232.

274

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 90.

275

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 67.

276

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 232; Богаевский А.П. 1918 год. С. 36, 39.

277

См.: Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 270.

278

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 326; Материалы для истории Корниловского ударного полка. М., 2015. С. 164.

279

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 269–270.

280

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 233; Богаевский А.П. 1918 год. С. 42.

281

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 15.

282

См.: Ряснянский С.Н. Командировка к походному донскому атаману // Вестник первопоходника. 1964. № 29. С. 18.

283

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 100.

284

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 236; Пауль С.М. С Корниловым. С. 193.

285

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 49.

286

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 237.

287

Пауль С.М. С Корниловым. С. 195.

288

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 252–253.

289

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 374. Л. 18.

290

Cм.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 47.

291

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… С. 331; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 257; Пауль С.М. С Корниловым. С. 196.

292

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 238; Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 330; Пауль С.М. С Корниловым. С. 194.

293

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 255.

294

Пауль С.М. С Корниловым. С. 197.

295

См.: Денежные документы генерала Алексеева… С. 353–354.

296

Там же.

297

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 64–67.

298

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 23, 26, 29, 31.

299

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 240; Богаевский А.П. 1918 год. С. 49.

300

Cм.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 259; Пауль С.М. С Корниловым. С. 197.

301

Пауль С.М. С Корниловым. С. 197.

302

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 240; Какурин И.И. Первый Кубанский генерала Корнилова поход // Первый Кубанский («Ледяной») поход. М., 2001. С. 48.

303

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 57.

304

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 184.

305

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 258; Пауль С.М. С Корниловым. С. 197.

306

Половцов Л.В. Рыцари тернового венца. С. 95–96.

307

См.: Павлов В.Е. Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 333; Левитов М.Н. Материалы для истории… С. 499.

308

См.: Денежные документы генерала Алексеева … С. 348–353.

309

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 183.

310

Cм.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 34.

311

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 241; Гуль Р.Б. Ледяной поход С. 260; Марковцы в боях и походах за Россию… С. 334, 335.

312

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 51.

313

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 261–263; Пауль С.М. С Корниловым. С. 198–199.

314

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 241; Богаевский А.П. 1918 год. С. 52.

315

Богаевский А.П. 1918 год. С. 52.

316

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 71.

317

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 264–267; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 171.

318

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 52; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 242.

319

Марковцы в боях и походах за Россию… С. 337; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 171.

320

Крицкий А.А. История 1-го кавалерийского «полковника Гершельмана» дивизиона // Вестник первопоходника. 1962. № 5. С. 13.

321

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 242.

322

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 52, 129.

323

См.: Крицкий А.А. История 1-го кавалерийского… С. 16.

324

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 50, 52.

325

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… С. 337.

326

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 113.

327

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 55.

328

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 72.

329

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 56; Марковцы в боях и походах за Россию… С. 348.

330

Богаевский А.П. 1918 год. С. 56.

331

Марковцы в боях и походах за Россию… С. 348.

332

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 58; Марковцы в боях и походах за Россию… С. 347.

333

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 70.

334

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 247.

335

Там же. С. 249; Богаевский А.П. 1918 год. С. 55; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 182.

336

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 118.

337

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 249; Богаевский А.П. 1918 год. С. 61.

338

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 89.

339

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 253; Богаевский А.П. 1918 год. С. 62.

340

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 249.

341

Там же. С. 250.

342

Там же. С. 251; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 273.

343

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 251.

344

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 557. Л. 8.

345

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 279.

346

Богаевский А.П. 1918 год. С. 65.

347

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 237.

348

Богаевский А.П. 1918 год. С. 69.

349

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 266.

350

Cм.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 98, 105.

351

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 169; Борьба за советскую власть на Кубани… С. 131.

352

См.: Филимонов А.П. Кубанцы // Белое дело. Ледяной поход. М., 1993. С. 137.

353

См.: Николаев К.Н. Смутные дни на Кубани // Часовой. 1953. № 331. С. 19; Пермяков Л.В. Моя контрреволюция // Вестник первопоходника. 1968. № 76–78. С. 78–79.

354

Филимонов А.П. Кубанцы. С. 137.

355

См.: Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани // Первые бои Добровольческой армии. М., 2001. С. 276.

356

Там же. С. 279.

357

Там же; Полянский Е.В. Первый бой на Кубани // Вестник первопоходника. 1963. № 16. С. 6.

358

См.: Борьба за советскую власть на Кубани… С. 171–172.

359

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 109–111, 141.

360

Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 286.

361

См.: Филимонов А.П. Кубанцы. С. 156; Николаев К.Н. Смутные дни на Кубани // Часовой. 1953. № 332. С. 11; Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 112.

362

См.: Филимонов А.П. Кубанцы. С. 156; Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 290.

363

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 184.

364

Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 292.

365

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 230. Л. 1–9.

366

См.: Филимонов А.П. Кубанцы. С. 163; Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 293.

367

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 129, 130.

368

Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 293.

369

Филимонов А.П. Кубанцы. С. 151.

370

Cм.: Филимонов А.П. Кубанцы. С. 166; Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 295.

371

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 273.

372

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 110.

373

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 374. Л. 32; Пауль С.М. С Корниловым. С. 204.

374

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 378.

375

Там же; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 229.

376

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 276.

377

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 284.

378

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 380–381.

379

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 277–278.

380

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 279; Богаевский А.П. 1918 год. С. 75.

381

См.: Филимонов А.П. Кубанцы. С. 168.

382

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 380; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 279.

383

См.: Науменко В.Г. Начало Гражданской войны на Кубани. С. 296.

384

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 280–281.

385

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

386

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 75; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 193–194.

387

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 341.

388

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 79; Казанович Б.И. Партизанский полк в 1-м Кубанском походе // Вестник первопоходника. 1963. № 23. С. 6.

389

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 56–57.

390

Там же. Д. 1. Л. 129.

391

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 123.

392

См.: Пауль С.М. С Корниловым. С. 207–208.

393

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 387.

394

Там же.

395

См.: Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 200.

396

См.: Крицкий А.А. История 1-го кавалерийского… С. 16.

397

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 82; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 200; Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 388.

398

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 136.

399

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 83.

400

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 282.

401

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 137.

402

Богаевский А.П. 1918 год. С. 82.

403

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 388–389.

404

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 283.

405

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 126.

406

См.: Филимонов А.П. Кубанцы. С. 173.

407

См.: Борьба за советскую власть на Кубани… С. 202.

408

Там же. С. 234.

409

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 387–388.

410

Cм.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 82; Левитов М.Н. Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 200–201.

411

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 89.

412

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 293.

413

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 129.

414

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 56–61.

415

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 83.

416

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 285.

417

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.

418

Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии в марте месяце и штурм Екатеринодара // Вестник первопоходника. 1968. № 76–78. С. 8.

419

Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии… С. 8.

420

Cм.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 287.

421

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 10.

422

Там же. Д. 3. Л. 53.

423

См.: Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии… С. 9.

424

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 288; Богаевский А.П. 1918 год. С. 88.

425

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 288.

426

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 128–129.

427

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 391.

428

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 19.

429

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 3. Л. 63.

430

Cм.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 394.

431

См.: Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии… С. 12–13.

432

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 216–217.

433

См.: Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 205.

434

См.: Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии… С. 14.

435

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 89; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 289.

436

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 3. Л. 56.

437

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 294.

438

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 295; Богаевский А.П. 1918 год. С. 96; Филимонов А.П. Кубанцы. С. 174.

439

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 295.

440

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 304.

441

Пауль С.М. С Корниловым. С. 209.

442

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 289.

443

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 299.

444

Богаевский А.П. 1918 год. С. 101.

445

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 215.

446

См.: Какурин И.И. Первый Кубанский генерала Корнилова поход… С. 76.

447

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 305–306.

448

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 398.

449

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 304.

450

Cм.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 405.

451

Там же; Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 229–230; Казанович Б.И. Движение Добровольческой армии… С. 14.

452

См.: Борьба за советскую власть на Кубани… С. 240; Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 134.

453

РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 158. Л. 288.

454

Там же.

455

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 557. Л. 52.

456

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 399; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 291.

457

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 150.

458

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 306.

459

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 292.

460

Бывший командир 4-го кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Я.Ф. Гилленшмидт не состоял в армии и участвовал в походе, находясь в обозе. (См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 15.)

461

Уже на следующий день захоронение было обнаружено советскими отрядами, преследовавшими Добровольческую армию. Тело Корнилова было вывезено в Екатеринодар, где демонстрировалось при большом стечении народа, а позже было сожжено. (См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 301.)

462

См.: Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 414; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 309.

463

См.: Материалы для истории Корниловского ударного полка. С. 217.

464

См.: Иванов В.М. Где вы, пережившие? (29 марта – 3 августа 1918 года) // Первый Кубанский («Ледяной») поход. М., 2001. С. 620.

465

См.: Лиманский А. Заложники у белых. Ростов н/Д, 1927. С. 91; Пауль С.М. С Корниловым. С. 211–212.

466

См.: Лиманский А. Заложники у белых. С. 90.

467

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 311; РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 155.

468

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 317.

469

Там же. С. 318.

470

Там же; Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 423.

471

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 8. Л. 506.

472

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 15.

473

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 345.

474

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 345.

475

Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 186.

476

См.: Алексашенко А.П. Крах деникинщины. М., 1966. С. 37.

477

См.: Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 135.

478

См.: Новое слово. 1918. 9 февр. (27 янв.). № 11; Известия ВЦИК, 1918. 14 (1) февр. № 25.

479

См.: Новое слово. 1918. 29 (16) март. № 41.

480

Cм.: Правда. 1918. 16 (3) апр. № 73; Известия ВЦИК. 1918. 17 апр. № 76.

481

Правда. 1918. 20 (7) апр. № 76; Известия ВЦИК. 1918. 20 апр. № 78; Заря России. 1918. 20 (7) апр. № 3.

482

См.: Новый луч. 1918. 27 (14) мая. № 68.

483

См.: Известия ВЦИК. 1918. 24 мая. № 103.

484

Там же. 29 мая. № 107.

485

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. М., 1962. С. 233.

486

См.: Лукомский А.С. Воспоминания. С. 154.

487

Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 годах. Ч. 2. Кн. 5. Рига, 1937. С. 77.

488

Там же. С. 82. Схожие взгляды высказывались и П.Н. Красновым (см.: Краснов П.Н. На внутреннем фронте // Архив русской революции. Т. I. Берлин, 1921. С. 104).

489

РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 1. Л. 70.

490

Cм.: Головин Н.Н. Российская контрреволюция… Ч. 2. С. 77–79.

491

См.: ГАРФ. Ф. Р-5827. Оп. 1. Д. 40. Л. 1; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 341–342.

492

Брусилов А.А. Мои воспоминания. С. 218.

493

Там же. С. 109.

494

Брусилов А.А. Мои воспоминания. С. 109.

495

Милюков П.Н. Россия на переломе. Т. 2. Антибольшевистское движение. Париж, 1927. С. 57.

496

Верховский А.И. Россия на Голгофе (из походного дневника 1914–1918 г.). Пг., 1918. С. 108.

497

См.: Поликарпов В.Д. Пролог Гражданской войны в России. С. 304.

498

Там же. С. 305.

499

См.: Гиацинтов Э.Н. Записки белого офицера. СПб., 1992. С. 63.

500

Cм.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 39, 91.

501

Там же. Д. 308, Л. 36.

502

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 223.

503

Там же. С. 280.

504

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 93.

505

См.: Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 295.

506

См.: РГВА. Ф. 39720. Оп. 1. Д. 2. Л. 71–72.

507

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 90.

508

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 52, 77; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 255–256; Лиманский А. Заложники у белых. С. 65.

509

См.: Богаевский А.П. 1918 год. С. 81–82; Крицкий А.А. Начало 1-го Кубанского похода // Вестник первопоходника. 1962. № 10.

510

Марковцы в боях и походах за Россию… Т. 1. С. 78.

511

Пауль С.М. С Корниловым. С. 183.

512

См.: ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 374. Л. 18; д. 556. Л. 112; Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 253–256, 265.

513

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 255. Л. 83; Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 238.

514

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 315.

515

Антонов-Овсеенко В.А. Записки о Гражданской войне. Т. 1. С. 213.

516

Ефимов Н.А. Разгром Корнилова на Северном Кавказе. С. 95.

517

См.: Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М., 1988. С. 280.

518

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 199.

519

Головин Н.Н. Российская контрреволюция… Ч. 2. С. 47.

520

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 223.

521

См.: Черепов А.Н. Зарождение антикоммунистической борьбы… С. 19.

522

См. например: Абинякин P.M. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение 1917–1920 гг.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Орел, 2000; Он же. Гражданская война и трансформация менталитета: офицеры Добровольческой армии как маргинальное сообщество // Менталитет россиян. История проблемы: Материалы 17-й Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000. С. 73–76; Он же. Социально-психологический облик и мировоззрение добровольческого офицерства // Гражданская война в России: события, мнения, оценки. М., 2002. С. 413–437.

523

См.: Ипполитов Г.М. Морально-психологическое состояние офицеров Добровольческой армии в период ее формирования (ноябрь 1917 – февраль 1918 г.): к постановке проблемы // Армагеддон. Актуальные проблемы истории, философии, культурологии. Кн. 9. М., 2001. С. 75–94.

524

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 268.

525

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 217.

526

Головин Н.Н. Российская контрреволюция… Ч. 2. С. 46.

527

Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 229.

528

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 2. С. 205.

529

Пауль С.М. С Корниловым. С. 183.

530

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 556. Л. 68.

531

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 556. Л. 64. Прапорщик Пеленкин, вероятно, действительно был очень фактурным персонажем. В прибывшем из Москвы в Добровольческую армию С.Я. Эфроне этот «маленький офицер с большим кинжалом» заподозрил красного шпиона, признав его вид «слишком большевистским». (См.: Эфрон С.Я. Записки добровольца. М., 1998. С. 106–108.)

532

Эфрон С.Я. Записки добровольца. С. 166.

533

См.: Какурин Н.Е. Как сражалась революция. Т. 1. С. 151; Абинякин P.M. Социально-психологический облик и мировоззрение… С. 431.

534

См.: Последний поход Л.Г. Корнилова // Донская волна. 1918. № 5. С. 4.

535

См.: Гуль Р.Б. Ледяной поход. С. 285.

536

См.: ГАРФ. Ф. Р-5895. Оп. 1. Д. 96. Л. 4 об.

537

См.: РГВА. Ф. 39540. Оп. 1. Д. 2а. Л. 4 об.—5.

538

Глобачев К.И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 10. С. 70.

539

Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (НИОР РГБ), Ф. 218. Д. 384. л. 173.

540

Cм.: Абинякин P.M. Офицерский корпус Добровольческой армии… С. 17.

541

См.: ГАРФ. Ф. Р-5895. Оп. 1. Д. 96. Л. 4 об.

542

См.: Пашков П.В. Ордена и знаки отличия Гражданской войны 1917–1922 годов. Военно-историческая библиотека «Военной были». Париж, 1961.

543

ГАРФ. Ф. Р-5895. Оп. 1. Д. 96. Л. 15.

544

Гуль Р.Б. Я унес Россию: Апология эмиграции. Т. 1. Россия в Германии. М., 2001. С. 92

545

См. напр.: Рыбас С.Ю. Генерал Кутепов. М., 2000; Черкасов-Георгиевский В. Генерал Деникин. Смоленск, 1999; Шамбаров В. Белогвардейщина. М., 2002.

546

Оба журнала издавались в Лос-Анджелесе (США). С сентября 1961 по сентябрь 1970 г. вышло 93 номера «Вестника первопоходника». В июне 1971 г. издание было возобновлено под названием «Первопоходник». До декабря 1976 г. вышло 34 номера.

547

Шмелев И.С. Подвиг (Ледяной поход) // Собр. соч.: В 5 т. Т. 7 (доп.). М., 1999. С. 507.

548

Для Цветаевой 1-й Кубанский поход не был абстракцией. Ее муж прапорщик С.Я. Эфрон от начала до конца прошел его в рядах Офицерского полка.

Content

Игорь Гребенкин
Добровольческая армия в «Ледяном» походе

От автора

Введение

I. От царской армии к армиям Гражданской войны

Глава 1. Генезис добровольчества

Глава 2. Рождение армии: «Алексеевская организация» (октябрь – декабрь 1917 года)

Глава 3. Добровольческая армия и вооруженная борьба на Дону (декабрь 1917 – январь 1918 года)

II. Легендарный «Ледяной»

Глава 4. Добровольцы покидают Дон

Глава 5. Добровольческая армия на Кубани: утраченные надежды

Глава 6. Штурм Екатеринодара: перемена участи

III. 1-й Кубанский поход в истории Гражданской войны

Глава 7. Военно-политические итоги. 1-го Кубанского похода

Глава 8. Добровольцы-«первопоходники»: образы, идеалы, традиции

Заключение

Источники и литература

Иллюстрации

Примечания