Борис Соколов

Николай Ежов и советские спецслужбы

© Соколов Б.В., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

К читателю

«Стальной нарком» Николай Иванович Ежов – одна из самых мрачных фигур в истории человечества. С его именем связывают период Большого террора в СССР 1937–1938 годов. Больше ничего замечательного за ним не числится, но и содеянного достаточно, чтобы навсегда войти в историю. Мы же попробуем проследить, как человек с совершенно ничтожными нравственными и интеллектуальными качествами вознеся на вершину власти, а затем и погиб, хотя о его гибели на протяжении многих десятилетий ничего не было известно. Вряд ли кто-нибудь станет следовать его «истории успеха». Тем не менее история его жизни и смерти по-своему поучительна, как жизнеописание одного из самых выдающихся злодеев в истории человечества.

Детство и юность. Участие в Первой мировой войне и революции

Будущий «железный нарком» Николай Иванович Ежов родился, как он сам утверждал, 19 апреля (1 мая) 1895 года в Петербурге в семье рабочего литейщика. Так Ежов обычно писал в анкетах и автобиографиях после Октябрьской революции. Но на допросе после ареста Николай Иванович вдруг признался, что в действительности родился в Мариямполе, уездном городе Сувалкской губернии (ныне юго-запад Литвы, недалеко от польской границы), а в Петербург семья переехала только в 1906 году[1]. Вряд ли в данном случае он врал следователям, ведь принципиального значения вопрос о месте и дате рождения для решения его участи не имел. Николай Иванович все равно понимал, что расстреляют. По всей видимости, «железный нарком» добросовестно заблуждался насчет настоящего места своего рождения.

Литовские историки Ритас Нарвидас и Андрюсом Тумавичюс нашли метрическую запись одной из наиболее мрачных личностей советской эпохи – Николая Ивановича Ежова, будущего наркома внутренних дел и главного исполнителя Большого террора 1937–1938 годов, который в его честь окрестили «ежовщиной». Как известно, в конце концов он сам стал жертвой этого террора. Фотокопию метрической записи Ежова литовские историки любезно передали мне, но с непременным обязательством опубликовать ее в России, что я с радостью делаю, принося им большую и искреннюю благодарность своим друзьям.

Из текста записи в метрической книге Воскресенской церкви в Ковно (Каунасе), которая хранится в Литовском государственном историческом архиве[2], следует, что 8 (20) апреля 1895 года у крестьянина Красненской (более распространенный тогда вариант: Краснинской) волости Крапивинского (сейчас пишут: Крапивенский) уезда Тульской губернии Ивана Ивановича Ежова и законной жены его Анны Антоновны, оба – православного вероисповедания, родился сын Николай. 16 (28) апреля он был крещен священником, настоятелем Воскресенской церкви о. Лавром Сахаровым и дьяконом той же церкви Иоанном Малевичем. Восприемниками стали коллежский асессор Павел Еремеевич Иванов, учитель Вейверской учительской семинарии, и жена крестьянина Гродненской губернии Мария Андреевна Тарасюк.

Метрика Ежова может помочь в реконструкции его дореволюционной биографии, которая до сих пор очень слабо документирована. Этот документ опровергает ту дату рождения, которую Ежов писал в анкетах – 19 апреля (1 мая) 1895 года. Уж очень хотелось Николаю Ивановичу родиться в день праздника международной солидарности трудящихся. Вот и передвинул реальную дату рождения на 11 дней вперед. Конечно, тогда он еще не мог знать, что родился в один день с другим величайшим злодеем XX века, Адольфом Гитлером, только на 6 лет позднее. Точно так же опровергается и указанное Ежовым в анкетах место рождения – Санкт-Петербург и социальное положение родителей: отец – рабочий, металлист-литейщик. В действительности отец имел крестьянское происхождение и на момент рождения Николая проживал в Ковно. Теоретически он и здесь мог работать металлистом-литейщиком, поскольку в конце XIX века в Ковно появились металлообрабатывающие предприятия, но практически принадлежность Ивана Ивановича Ежова-старшего к пролетариату кажется маловероятным.

Как пишут российский историк Никита Петров и голландский историк Марк Янсен в своей книге «Сталинский питомец» – Николай Ежов», после своего ареста в апреле 1939 года Николай Иванович признался, что на самом деле он родился в Мариамполе, уездном центре Сувалкской губернии (ныне – Мариямполе в составе Литвы). В этом позволительно усомниться. Маловероятно, чтобы новорожденного повезли крестить из Мариамполя в Ковно, за 50 км, тогда как в самом Мариамполе была возможность покрестить младенца – например у священника, преподававшего Закон Божий в Мариампольской мужской гимназии или у полкового священника 9-го драгунского Елисаветградского полка, квартировавшего в Мариамполе в 1895 году. Поэтому можно не сомневаться, что Ежов в действительности родился в Ковно. Но вполне возможно, что он об этом не знал, и, если его первые детские воспоминания были связаны с Мариамполем, то он мог искренне верить, что там и родился. Про отца же Ежов показал на допросе, что тот вообще был не рабочим, а русским крестьянином из деревни Волхоншино (правильно: Волхонщино) Крапивенского уезда Тульской губернии. Это фактически совпадает с данными метрики, если учесть, что Волхонщино находится совсем рядом с центром Краснинской волости – селом Красное, причем располагаются они, соответственно, на левом и правом берегу реки Плава. Можно также не сомневаться, что Иван Иванович Ежов действительно был русским, поскольку русскими, согласно данным переписи 1897 года, были 99,8 % жителей Крапивенского уезда. А вот с национальностью матери, равно как и с трудовым путем отца, далеко не все до конца ясно. Иван Иванович Ежов, по показаниям его сына, служил в военном оркестре в Мариамполе, где и женился на дочке капельмейстера (можно предположить, что на самом деле все это происходило в Ковно). Замечу, что у Николая Ивановича был абсолютный слух и хороший голос, и он очень любил петь. После увольнения с военной службы Ежов-старший будто бы работал лесничим, а потом стрелочником на железной дороге. В 1902–1903 годах он содержал чайную, которая, как уверял бывший нарком на следствии, была тайным борделем. Затем, когда чайная закрылась, и вплоть до начала Первой мировой войны, отец Ежова содержал небольшую малярную мастерскую с двумя подмастерьями. Мать Ежова действительно звали Анной Антоновной и, по уверению сына, она была литовкой. Поскольку в метрике и Иван Иванович, и его жена названы православными, то можно предположить, что Анна Антоновна либо происходила из православных литовцев, либо, что более вероятно, приняла православие перед тем, как вступить в брак с Иваном Ежовым. А Николай Иванович в анкетах 1922 и 1924 годов утверждал, что понимает литовский и польский языки.

На допросе в 1939 году Ежов показал, что после того как чайная закрылась, с 1905 по 1914 год Ежов-старший работал маляром. С точки зрения пролетарского происхождения, «отягчающим обстоятельством» было то, что на самом деле он был мелким подрядчиком и держал двух подмастерьев. Иван Ежов умер в 1919 году, после продолжительной болезни.

Ежов утверждал в анкете в 1924 году, что понимает по-польски и по-литовски так же, как и по-русски, но впоследствии знание иностранных языков больше не показывал[3].

На допросе в НКВД Ежов заявил, что его младший брат Иван, с которым он с детства не ладил, в 1916 году, до призыва в армию, был членом шайки преступников. Он просто повторил свои слова из письма Сталину от 23 ноября 1938 года, где Ежов так характеризовал брата Ивана: «Это полууголовный элемент в прошлом. Никакой связи я с ним не поддерживаю с детства». Но подобная негативная характеристика не спасла Ивана Ивановича-младшего от ареста и расстрела 21 января 1940 года, за две недели до расстрела старшего брата, последовавшего 6 февраля (в отличие от бывшего главы НКВД, младшего брата в 1992 году реабилитировали)[4]. Но что любопытно, в «Мартирологе расстрелянных в Москве и Московской области», составленном «Мемориалом» на основе судебных дел, годом рождения Ивана Ивановича Ежова указан 1897-й, а местом рождения – местечко Вейверы Сувалкской губернии. Вполне вероятно, что Иван Иванович, как и старший брат, путал место рождения, а в действительности он мог тоже родиться в Ковно. Как мы помним, одним из восприемников Николая Ивановича был учитель Вейверской учительской семинарии коллежский асессор Павел Еремеевич Иванов. Вейвере располагается у самой окраины Мариамполя. Возможно, Ежовы через какое-то время после рождения Николая покинули Ковно и перебрались в Мариамполь или Вейвере. По всей вероятности, семейство Ежовых имело какие-то связи с Вейверской семинарией, возможно, через родственников матери, и там могли учиться Николай и Иван. Здесь что-то прояснить могли бы поиски в литовских архивах. Вполне вероятно, что образование будущего наркома внутренних дел было значительно выше, чем хорошо ложившееся в пролетарский образ «незаконченное низшее образование», о котором он писал в анкетах, утверждая, что проучился в школе только 9 месяцев[5]. Ведь в дальнейшем все отмечали хорошую грамотность Ежова, работавшего преимущественно на канцелярских должностях. Хотя вряд ли Николай Иванович успел закончить семинарию. Также необходимо заметить, что Иван Иванович Ежов-младший никак не мог быть призван в армию в 1916 году. Тогда призывной возраст был 21 год, правда, в 1915 году его реально снизили до 19, но все равно в армию младший из братьев Ежовых мог пойти в 1916 году либо добровольцем («охотником»), либо вольноопределяющимся, если получил образование не менее 5 классов гимназии или сдал соответствующий экзамен. Точно так же старший брат, в большинстве анкет писавший, что он был призван в армию в 1915 году, лукавил. 20-летний Николай Ежов, как и его младший брат, мог попасть в армию либо добровольцем (охотником), либо вольноопределяющимся, что маловероятно из-за невысокого образовательного ценза у Николая Ивановича. Это означало добровольное участие в «империалистической войне», что в советское время совсем не приветствовалось. Еще один биограф Ежова, Алексей Полянский, бывший полковник КГБ, в своей книге «Ежов. История «железного» наркома», впервые изданной «Вече» в 2001 году, уже после смерти автора, отмечает, что в 1921 году в анкете участника конференции коммунистов Татарии, «отвечая на вопрос о пребывании за границей, Ежов указал Тильзит (ныне город Советск Калининградской области)», а в качестве национальности «великоросс»[6]. В Тильзите же, служа в армии, он мог побывать только в 1914 году, когда с 25 августа по 12 сентября город был оккупирован войсками 1-й русской армии генерала Павла Ренненкампфа. Получается, что 19-летний Ежов поступил в армию с началом Первой мировой войны в 1914 году, и сделать это он мог только как доброволец или вольноопределяющийся. 1-я армия формировалась в Литве. Логично предположить, что к началу войны там же находился и Ежов (либо в Ковно, либо в Мариамполе), вступивший добровольцем в одну из ее частей.

Алексей Павлюков в своей книге «Ежов. Биография», вышедшей в издательстве «Захаров» в 2007 году, утверждает, правда, без ссылок на конкретные документы (скорее всего, он использует архив ФСБ, в частности, дело младшего брата Ежова), что уроженец села Волхонщино Иван Ежов «проходил военную службу в музыкантской команде 111-го пехотного полка, стоявшего в литовском городе Ковно. Отслужив положенный срок, он остался там же на сверхсрочную и женился на прислуге капельмейстера, литовке по национальности. После выхода в отставку переехал с соседнюю Сувалкскую губернию и устроился на работу в земскую стражу». Павлюков полагает, что будущий нарком родился в селе Вейверы Мариампольского уезда, а через 3 года, когда Ежов-старший был назначен земским стражником Мариампольского городского участка, семья переехала в Мариамполь. Нельзя исключить, что версия с отцом-полицейским могла быть продиктована следователями с целью дискредитации Ежова. По словам Павлюкова, Ежов-старший вынужден был уволиться из земской стражи по причине чрезмерного пьянства, потом работал у местного жителя, занимавшегося убоем скота для армии, а позднее открыл чайную в деревне Дегуце в 1,5 км от Мариамполя, но вскоре разорился и впоследствии 10 лет работал маляром (точнее – подрядчиком по малярному делу). По воспоминаниям одной из сестёр Ежова, детские годы семья провела в имении в Сувалкской губернии недалеко от Мариамполя. Также Павлюков полагал, что «на самом деле Ежов, похоже, проучился все положенные три года. О том, что он окончил школу, упоминал впоследствии его брат, кроме того, Ежов по части грамотности выгодно отличался от многих своих сверстников, что вряд ли было возможно, отучись он всего один год[7].

Петров и Янсен, как и Павлюков, основываясь на автобиографиях и анкетах Ежова, утверждают, что он в 1906 году был отдан учеником в портняжную мастерскую в Петербурге, которой владел Степан Бабулин, брат первого мужа старшей сестры Ежова Евдокии Николая Бабулина, сослуживца отца Ежова по 111-му полку. Те же авторы приводят заявление Ежова в Следственную часть НКВД от 24 апреля 1939 года, где он признается в своем давнем пороке – педерастии, явно рассчитывая, что удастся отделаться легкой статьей о мужеложстве. Там Николай Иванович упоминает о своей работе в портновской мастерской в Петербурге: «Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаев извращенных половых актов с моими сверстниками учениками той же портновской мастерской». Дальше он сообщает, что в армии возобновил гомосексуальную связь с неким Филатовым, «моим приятелем по Ленинграду», который потом погиб на фронте[8]. Однако нельзя быть уверенным в достоверности ежовских показаний о том, что портновская мастерская располагалась в Петербурге. На следствии, даже признав факт своего рождения в Литве, Николай Иванович все же пытался сохранить легенду о своем пролетарском прошлом в Петербурге.

В 1909–1913 годах Николай Иванович будто бы работал подмастерьем и рабочим на ряде петербургских заводов, хотя при этом почему-то более года потратил на поиски работы в Литве и Польше, работал в родном Ковно подмастерьем на механических заводах Тильманса, а в других городах нанимался в помощники к ремесленникам[9]. Получается, что за год до начала Первой мировой войны он вдруг оставил столицу Российской империи и отправился искать работу на родине, в Литве. Это выглядит странным, поскольку в крупнейшем промышленном центре России работу на заводах и фабриках найти все-таки было легче, чем в преимущественно сельскохозяйственной Литве. Там Ежов, по его собственному утверждению, работал на ряде заводов, в том числе на металлообрабатывающем заводе братьев Тильманс в Ковно. Однако с началом Первой мировой войны он почему-то возвратился в Петербург и поступил работать на Путиловский завод. Ежов утверждал в автобиографии: «Во время войны возвратился я обратно в Питер и поступил на работу на Путиловский завод, но через некоторое время (через какое, не помню) попал в число «неблагонадежных», был снят с учета и отправлен в армию». Эта версия вызывает большие сомнения. Никакими документами, кроме свидетельств самого Ежова, она не подтверждена, а в сохранившихся списках рабочих Путиловского завода фамилии Ежова нет. Более вероятным кажется, что вплоть до начала Первой мировой войны Ежов не покидал Литвы, а с началом войны поступил добровольцем или вольноопределяющимся в русскую армию, до этого, вполне вероятно, будучи рабочим ковенского завода братьев Эвальда и Льва Тильманс (механического завода «Э. Тильманс и Кº»). Замечу, что такой завод существовал и в Петербурге, но Ежов указывал именно на завод в Ковно. Этот завод, в 1915 году эвакуированный в Москву, рекламировался как «завод винтов всякого рода с резьбою для дерева и металла. Болтов, гаек, шайб, заклепок. Проволоки и проволочных гвоздей. Сталелитейный и железопрокатный заводы»[10]. Отсюда, быть может, у Ежова возникла идея представить своего отца металлистом-литейщиком.

Петров и Янсен утверждают, что Ежов «в 1915 году, в возрасте 20 лет, был призван в армию, сначала в 76-й пехотный запасной полк, а затем в 172-й Либавский пехотный полк, вскоре в боях с немцами под Алитусом (к западу от Вильнюса) был ранен и получил шестимесячный отпуск по ранению и вернулся на Путиловский завод. В том же году был призван снова и сначала стал рядовым в 3-м пехотном полку в Ново-Петергофе, а затем рабочим-солдатом команды нестроевых Двинского военного округа. С 3 июня 1916 года – мастер артиллерийских мастерских № 5 Северного фронта в Витебске»[11]. Павлюков упоминает, что Ежов был призван из села Волхонщино Крапивенского уезда Тульской губернии, но в данном случае речь идет не о фактическом месте призыва, а о селе, куда он был приписан по месту рождения отца. Также в книге Павлюкова цитируется приказ по 76-му запасному пехотному батальону (г. Тула) от 16 июня 1915 г.: «Прибывшего от Крапивенского уездного воинского начальника охотника Николая Ежова… зачислить в списки батальона в 11 роту и на все виды довольствия с 15 сего июня»[12]. Но это не обязательно свидетельствует о том, что именно в 1915 году Ежов поступил на военную службу. Еще в мае 1915 года был объявлен досрочный призыв 1895 года рождения, и чтобы считаться охотником, Ежов должен был поступить в армию до этого срока. Не исключено, что в 1914 году он был ранен в боях в Восточной Пруссии и в 1915 году вернулся в армию после отпуска по ранению или болезни.

Петров и Янсен упоминают, со ссылкой на документы, что 3 июня 1916 года Ежов был зачислен младшим мастеровым в 5-е артиллерийские мастерские в Витебске, а 6 января 1918 года был зачислен на довольствие по должности старший писарь в 5-х артиллерийских мастерских, но тут же уволен со службы в отпуск и больше в Витебск не возвращался. Его служба в Красной гвардии ничем, кроме его собственных заявлений, не подтверждается[13]. Замечу, что старший писарь приравнивался к старшему унтер-офицеру в строевых частях. Назначение старшим писарем можно расценить как доказательство того, что образование у Ежова было значительно выше, чем неполное начальное. С середины 1915 года его биография уже в достаточной мере документирована. Что же касается его предшествовавшей биографии, то здесь пока что надежно документированным остается только дата и место его рождения. Остается надеяться, что дальнейшие поиски в литовских и российских архивах позволят выявить новые документы, относящиеся к дореволюционной биографии «железного» наркома.

Елена Скрябина, дочь депутата Государственной Думы, после Второй мировой войны оказавшаяся на Западе, писала в своих мемуарах: «От одной знакомой, родители которой были домовладельцами в старом Петербурге, узнали, что одно время у них работал дворником отец Ежова. Сын, мальчишка-подросток в то время отличался отвратительным характером, наводящим ужас на детей этого дома. Любимым занятием его было истязать животных и гоняться за малолетними детишками, чтобы причинить им какой-либо вред. Дети, и маленькие, и постарше, бросались врассыпную при его появлении. Та же знакомая уверяла меня, что он даже был подвергнут психиатрическому лечению»[14].

Вполне возможно, что перед нами всего лишь легенда-ужастик, родившаяся уже после взлёта и падения «железного наркома». Во всяком случае, дальше мы познакомимся со свидетельствами людей, пострадавших в «ежовщину», но всё равно отзывавшихся о Николае Ивановиче как о милейшем человеке. А вот связь семейства Ежовых с одним из петербургских доходных домов вряд ли выдумана. Но отец Николая Ивановича совсем не обязательно работал именно дворником. Он мог быть и управляющим дома, и просто одним из жильцов, или, например, владельцем располагавшегося в доме питейного заведения.

В анкете 1921 года будущий наркомвнудел указал, где проходил службу в царской армии. Около года он находился в Вышнем Волочке, около двух лет – в Москве и около двух лет – в Витебске. В «Личной карте коммуниста», предназначавшейся для мобилизационной части Политуправления Красной Армии и заполненной Ежовым 25 марта 1921 года, он указал, что в царской армии служил только «два с половиной года в Тыловых Артиллерийских мастерских № 5 Северного фронта». В этом случае в Витебск Ежов, скорее всего, прибыл во второй половине 1915 года. В анкете 1919 года он называет свою должность (или звание?) в 5-х артмастерских – «старший мастеровой». В некоторых других анкетах Николай Иванович указывал и другие места своей службы – 76-й пехотный запасной полк и 172-й пехотный Лидский полк (вероятно, эти части располагались в Вышнем Волочке и Москве), а также 3-й запасной пехотный полк, дислоцировавшийся в Новом Петергофе[15].

Вот как о революционной деятельности Ежова написал И.И. Минц в 1937 году в первом издании своей книги «Великая Октябрьская социалистическая революция в СССР»: «В Витебске был создан Военно-Революционный Комитет. Крепостью большевиков в Витебске были 5-е артиллерийские мастерские Северного фронта. Здесь работал путиловский рабочий Н.И. Ежов, уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны. Ежов был послан в армию в запасной батальон. Путиловцы в батальоне устроили забастовку – не вышли на занятия и уговорили остальных солдат остаться в казарме. Батальон немедленно расформировали, а зачинщиков забастовки вместе с Ежовым бросили в военно-каторжные тюрьмы, штрафной батальон. Боясь отправки на фронт революционно настроенных солдат, офицеры перевели их в нестроевую команду. Среди переведённых оказалось человек 30 путиловцев. Они организовали выступление солдат против офицеров, едва не закончившееся убийством начальника команды. В 1916 году в команду приехал начальник артиллерийских мастерских. Ему нужны были токари и слесари. Вместе с другими рабочими взяли Ежова. Живой, порывистый, он с самого начала революции 1917 года с головой ушёл в организаторскую работу. Ежов создал Красную Гвардию, сам подбирал участников, сам обучал, доставал оружие. Витебский Военно-Революционный комитет после восстания в Петрограде не пропустил ни одного отряда на помощь Временному правительства»[16]. Разумеется, из последующих изданий своего труда Исаак Израилевич этот панегирик изъял. Интересно, что из сообщённого здесь правда?

В архиве Ежова сохранилась запись воспоминаний витебского большевика Арвида Яковлевича Дризула, сделанная Минцем 28 сентября 1936 года. В тот момент Ежов был только-только назначен наркомом внутренних дел, об этом ещё даже не успели объявить в газетах (но Минц уже знал и решил подсуетиться). В стране пока не было культа Ежова, так что мемуарист был относительно объективен в своих свидетельствах, хотя, конечно, понимал, что будущий академик хочет слышать о председателе Комиссии партийного контроля только хорошее. Дризул знал Ежова по Витебску, и вот что он рассказал: «Я жил в Витебске с 1915 года, работал в 5-х артиллерийских мастерских. Был мобилизован (в неправленной стенограмме было: «как неблагонадёжный». – Б.С.), отправлен в городок и из городка в 5-е артиллерийские мастерские в конце 1915 года. Я не помню, Николай Иванович приехал раньше меня, или позже. В это время в мастерских было до 1000 человек высококвалифицированных рабочих. Одним из самых крупных цехов был слесарно-сборочный цех. Там работал юркий, живой парень – Коля (Н.И. Ежов), всеми любимый, острый в беседах с остальными мастеровыми. Я работал в колёсном цехе.

Во главе мастерских стоял Грамматчиков – полковник. Не он в этих мастерских был самым злейшим человеком. Там была такая собака поручик Турбин (однофамилец главных героев пьесы Михаила Булгакова. – Б.С.). Не помню фамилии одного капитана – ох был гад! Весь этот режим Николаевский так и давил, и под давлением этого режима уже к зиме 1916 года у нас в Витебске были интересные события…

Николай Иванович не только с момента Февральской революции, но и ещё до Февральской революции был такой живой, острый и не лишённый такой специфичности. Вот есть такие самородки, которые стоят всегда во главе. Вот беседа какая-нибудь на заводе бывает, он уже во главе. Мы сейчас это называем оперативностью… Живой, юркий такой. Мы иногда смотрим: чёрт его знает, через ноги он, что ли, проскочил, он уже впереди. Он тогда ещё выступать не мог, скажет какое-нибудь слово, но с душой и со всей энергией. Думаешь, что у него всё горит, вот-вот разорвётся, но в то же время последовательно.

Если мне память не изменяет, то в то время как мы все большевики занялись организацией власти, он с места как-то сразу ушёл в Красную гвардию. Он один из основоположников Красной гвардии. Он всё – «даёшь!» Маленького роста, обвешанный патронами, лентами, так и ходил. Одним из очагов Красной гвардии были наши мастерские. Я помню, когда стали в солдатском комитете работать, работали в юридической секции совдепа, как-то получилось, что всё внимание обращено было на организацию власти, а он Красной гвардией занимался и был душой. Сама жизнь его выперла. Если он до Февраля не числился ещё большевиком, так это была только формальная сторона, а по существу он был большевиком до Февральской революции. Он по характеру такой был. Он сам обучал красногвардейцев, был их душой».

После Октябрьской революции красногвардейцы, по словам Дризула, задержали на станции Витебск эшелоны с войсками, которые Керенский пытался двинуть на Петроград. При этом он, правда, Ежова прямо не упоминает. Зато Дризул ещё раз повторяет, что и после победы большевиков Николай Иванович выдающимся оратором так и не стал: «Ежов мало выступал. Он два-три слова скажет… Он был кропотливым оратором, эта его черта до последнего дня осталась… Он не любил выступать».

Самым ярким эпизодом революционных событий в Витебске, вспоминает Дризул, стало разоружение частей польского корпуса генерала Довбур-Мусницкого в самом конце 1917 года: «Получили директиву из Питера. Есть такая станция Кринки, километров в 30 от Витебска. Там, говорят, польские легионеры; около 10.000 и разоружить их во что бы то ни стало; что они двигаются на Питер. Обсуждаем в революционном комитете, что делать, сколько у нас сил есть. Посчитали, что тогда у нас тогда… было… около 3.000. Как же быть? – 3 тысячи, а там 10.000 легионеров, и они очень квалифицированные вояки, вооружённые. В нашем распоряжении… была такая полька из левицы ППС. Она не порвала ещё с ППС, но симпатизировала большевикам. Мы решили эту польку использовать, придумали хитрость. Я думаю, Николай Иванович Ежов участвовал в этом деле… Мы нашли эту польку и с ней договорились. Она была предана делу революции, красивая, молодая, полная такая, исключительно красивого телосложения… Революционный комитет выделил делегацию, поставил во главе Крылова (коменданта Витебска. – Б.С.), эта полька и человек 5–6. Организовали так: когда делегация пойдёт к Кринкам, то мы посылаем из Витебска эшелон за эшелоном, порожняком, но двери вагонов раскроем и поставим красноармейцев.

Наша делегация подъехала к полякам, вышли. Полька держит в руках красное знамя. Решили, что нужно играть на человеческих чувствах. Поручили этой польке только приблизиться к полякам, заговорить по-польски и сказать: «Вот я полька, родная ваша сестра… Предложение большевистского революционного комитета вести с вами переговоры не увенчалось успехом, так вот я пришла, ваша сестра… Я от вас ничего не требую, только прошу допустить делегацию революционного комитета большевиков к переговорам. Если вы на это не согласны, стреляйте в меня».

Она раскачивает знамя, открывает грудь, смело шагает с делегацией к полякам. Поляки начали переговоры. В это время подскакивает один вестовой верхом на лошади и докладывает: «Товарищ командир, прибыл эшелон пехоты, где прикажете расположиться?» К этому времени идёт эшелон с красноармейцами в дверях. Крылов, такой суровый, говорит: «Расположиться там-то». Через минуту второй эшелон. Вестовой докладывает – прибыла кавалерия. Где расположиться? Через минуту третий – артиллерия. Затем пулемётчики. Когда поляки посчитали по эшелонам, что получился перевес, в это время делегация заявляет: «В вашем распоряжении 10 минут, или вы сдаётесь, или мы открываем огонь. До свидания». Как только делегация ушла, так наши красногвардейцы разоружили их, без единого выстрела они сдались».

Слова Дризула о том, что он попал в артиллерийские мастерские как неблагонадёжный, Минц перенёс на Ежова и сделал из Николая Ивановича чуть ли не предводителя солдатского бунта. Дризул говорил о ненависти рабочих мастерских к их начальнику и некоторым другим офицерам. Историк же придумал мифическую попытку солдат, среди которых был и Ежов, расправиться с начальником некой «нестроевой команды».

Но Ежов категорически воспротивился публикации мемуарной статьи Дризула в журнале «Партийное строительство», о чем ее автор упомянул в покаянном письме сталинскому секретарю Поскребышеву от 20 ноября 1937 года, отправленному вместе с рукописью.

Судьба А.Я. Дризула была печальной. Он стал жертвой «латышской операции» НКВД, причем на самом ее излете. Дризул работал в комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и был арестован 25 сентября 1938 года, когда Ежов еще был наркомом внутренних дел, но делами в Главном управлении государственной безопасности уже заправлял его 1-й заместитель Берия. Расстреляли же Арвида Яковлевича 26 февраля 1939 года, когда НКВД возглавлял Берия. Скорее всего, его гибель не была связана с воспоминаниями о Ежове, а он просто попал под разнарядку по латышской линии. Опасности для Ежова Дризул не представлял, да и для Берии не был интересен, поскольку обвинить Ежова собирались не в каких-то нестыковках в его революционной биографии, а в гораздо более серьезных вещах[17].

В реальности Ежов 1 апреля 1917 года «за отлично-усердную службу при хорошем поведении» был произведен в младшие мастеровые, а в июле – в старшие писари, что соответствовало званию старшего унтер-офицера[18].

По утверждению Ежова, он возглавлял партийную ячейку артиллерийской мастерской № 5, а с октября 1917 по 4 января 1918 года являлся помощником комиссара, а затем и комиссаром станции Витебск и «организовывал новые партийные ячейки». Говоря о Февральской и Октябрьской революциях 1917 года, в начале 20-х годов он утверждал, что «активно участвовал в обеих революциях» и во время Октябрьской революции участвовал в «разоружении казаков и польских легионеров»[19].

В то же время Николай Иванович действительно принимал активное участие в формирование витебской Красной гвардии. В анкете, которую он заполнил в 1919 году в Казани в связи с назначением комиссаром местной радиотелеграфной школы, Ежов указал, что был помощником комиссара Орловской железной дороги на станции Витебск «во время Октябрьского переворота»[20]. В этой должности ему наверняка пришлось создавать красногвардейские отряды и останавливать прибывающие на станцию эшелоны с войсками. А как человек, знающий польский язык, Ежов, скорее всего, входил в делегацию, которая встречалась с польскими легионерами.

Точную дату вступления в партию большевиков – 5/18 мая 1917 года Ежов указал в анкете 1919 года. Рекомендовали его Рабкин и Шифрис. Шифрис, которого Дризул упоминает как одного из студенческих вожаков в Витебске («очень интересный парень… горячий, полный энтузиазма студент, один из лучших наших ораторов») позднее был репрессирован во времена Большого террора. Александр Львович Шифрис был тогда армейским комиссаром 2-го ранга и начальником Военно-хозяйственной академии РККА и РККФ. Его расстреляли 25 сентября 1938 года, в возрасте 40 лет, а реабилитировали в 1956 году. Кем был Рабкин и отблагодарил ли его Николай Иванович должным образом за рекомендацию, не знаю. Не исключено, что им был Ефим Борисович Рабкин (1895–1989), известный в будущем врач-офтальмолог. В 1915–1917 годах он находился на фронте Первой мировой войны в качестве военного или ветеринарного врача или фельдшера, а в 1919–1920 годах был комиссаром ветеринарного управления 14-й армии Южного фронта. Поскольку в дальнейшем он делал карьеру в медицинской сфере, то репрессий избежал.

Однако в материалах Института истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии указывается, что 3 августа 1917 года Ежов вступил в Витебскую организацию РСДРП (интернационалистов), уплатив вступительный взнос и членский взнос за август. Как известно, объединенные интернационалисты, преобладавшие в Витебске, занимали промежуточное положение между большевиками и меньшевиками[21].

В годы гражданской войны. Начало партийной карьеры

Из Витебска Ежов уехал в январе 1918 года. В дальнейшем он обнаруживается в мае 1918 года в Вышнем Волочке Тверской губернии, где воссоединился со своей семьей. В августе 1918 года становится членном завкома (коллегии) стекольного завода Болотина. В личной карте коммуниста 1921 года Ежов указал также, что в 1918 году был председателем и секретарём профсоюза стекольщиков. Очевидно, это было в Вышнем Волочке и уже после того, как он стал членом завкома. Вероятно, ещё во время военной службы в этом городе Николай Иванович завёл какие-то знакомства и попросил направить его именно туда. Чем Николай Иванович занимался с января по май 1918 года, неизвестно до сих пор[22].

На стекольном заводе Болотина Ежов стал членом заводского комитета, а с июня 1918 по апрель 1919 года состоял членом районного комитета партии. В апреле 1919 года Ежов по партийной мобилизации вступил в Красную Армию. Он служил слесарем-механиком в батальоне Особого назначения в Зубцове, а в мае 1919 года оказался в Саратове, где в запасном электротехническом батальоне возглавил партийную группу и стал секретарем партячейки военного района (городка). Друг и любовник Ежова Владимир Константинов, эвакуировавший батальон из Петрограда в Саратов, вспоминал на допросе в 1939 году: «И вот в 1919 году является ко мне такой шпингалет в порванных сапогах и докладывает, что прибыл и назначен ко мне политруком. Я спросил его фамилию, он ответил – Ежов»[23]. Николай Иванович также был депутатом местного Совдепа, а в августе поступил на 2-ю базу радиотелеграфных формирований, которая вскоре переместилась в Казань. Уже 1 сентября Николай Иванович стал переписчиком при комиссаре управления базы. На такую должность вряд ли бы назначили человека с начальным образованием (хотя Ежов скромно писал в анкетах: «грамотен (самоучка!)»). А 18 октября последовало повышение – Николая Ивановича назначили комиссаром школы, действовавшей при базе радиотелеграфных формирований. На фронте он так и не побывал. Правда, поскольку в радиотелеграфном деле Ежов ничего не смыслил, особого проку от него не было. Так что занимался он главным образом агитацией и пропагандой[24].

В январе 1920 года с Ежовым случилась первая в советское время крупная неприятность. Его и начальника школы бывшего подпоручика С.Я. Магнушевского арестовали за то, что они принимали в школу дезертиров из Красной Армии. На суде, однако, выяснилось, что руководство школы действовало без злого умысла, и когда Ежов узнал, что курсанты являются дезертирами, он немедленно отослал их в губернский комитет по дезертирам. В результате Магнушевский получил 2 года тюрьмы с отсрочкой наказания на 3 года, а Ежов отделался строгим выговором с предупреждением. На карьере Николая Ивановича этот эпизод никак не отразился. В мае 1921 года последовало новое повышение: Ежова назначили комиссаром 2-й базы радиотелеграфных формирований[25].

В 1936 года при обмене партбилета, заполняя регистрационный бланк, Ежов указал, что принадлежал к «Рабочей оппозиции», но порвал с ней накануне X съезда партии в марте 1921 года. В Казани Николай Иванович не ограничивался чисто военной работой. Он был депутатом Казанского совета рабочих и солдатских депутатов трёх созывов и заместителем заведующего агитационно-пропагандистским отделом Кремлёвского района Казани. В апреле 1921 года Ежова избрали членом бюро и заведующим отделом агитации и пропаганды райкома парии, а в июле назначили на ту же должность в Татарском обкоме партии и избрали в президиум Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Татарской АССР. Он также был назначен заместителем ответственного секретаря Татарского обкома. Теперь Ежов стал освобожденным партийным работником и навсегда покинул военную службу[26].

К тому времени наш герой женился на Антонине Алексеевне Титовой, дочери сельского портного. Она родилась в 1897 году в селе Кукмор Казанской губернии. В 1917 году Антонина была студенткой естественного отделения физико-математического факультета Казанского университета, но образование тогда завершить не успела, окунулась в революцию и в 1918 году вступила в партию большевиков. Как и муж, она тоже стала партаппаратчицей, но рангом пониже – работала техническим секретарём одного из райкомов Казани[27].

Аппаратная работа – это то, к чему Николай Иванович чувствовал настоящее призвание. Он был выдающимся бюрократом. Те, кто знал Ежова по Казани, запомнили его исполнительность и безотказность в выполнении любых поручений начальства. Николая Ивановича заметили и быстро продвигали вверх по партийной вертикали. В августе 1921 года он получил отпуск и путевку в один из санаториев Москвы для лечения. Затем по рекомендации ЦК партии Ежов был помещен в Кремлевскую больницу с 18 января по 13 февраля 1922 года для излечения колита, анемии и катара легких[28]. А 15 февраля его назначили ответственным секретарём Марийского обкома партии. Как видно, решили: человек уже работал в Поволжье, в национальном регионе, так что и в проблемах Марийской автономии разберётся. Однако Марийскую парторганизацию сотрясали распри между русскими и марийцами. Ежову не удалось погасить конфликт. 15 марта он прибыл в Красно-Кокшайск (ныне Йошкар-Ола), а уже 14 сентября был отозван в отпуск и более в Мари-Эл не вернулся. Дело в том, что избрали его секретарем только при повторном голосовании. А председатель Марийского облисполкома Иван Петрович Петров обвинил Ежова в том, что он относился к марийскому языку и культуре как к «национальному шовинизму»[29]. Однако неудачу в деле примирения русских и марийских коммунистов Ежову не поставили в вину. Сам же он не горел желанием вернуться в Краснококшайск. В одном из писем он жаловался: «…живу понимаеш-ли ты как «черт» – как таракан на горячей сковородке верчусь, делов до черта, а толку кажется мало. – Дыра скажу тебе здесь, так уж такой дыры не сыщеш наверное во всей РСФСР. Уж подлинно медвежий угол – ведь Красно-Кокшайск (б. Царевококшайск) ты только подумай! Вот черт возьми и позавидуешь Вам – все можно сказать блага культуры у вас под руками, а тут… э да ну ее к черту уж видно «долюшка» такая. А по правде сказать, так основательно понадоели эти «бухтаномии» пора-бы и на завод. А что то о заводе за последнее время стал скучать основательно пора-бы пора и на отдых, а то совсем можно разложиться в такой обстановочке»[30]. Он вновь попросился в отпуск в октябре 1922 года, мотивируя это тем, что болен «чуть ли не 7 видами болезней».

Приведенное письмо, кстати сказать, демонстрирует, что наш герой не отличался ни слишком уж большой грамотностью, ни начитанностью. Читал Ежов главным образом тексты классиков марксизма-ленинизма да советские газеты.

Отдых и лечение Ежова, посетившего Татарстан и Кисловодск, продолжались до начала весны. 1 марта 1923 года Оргбюро ЦК рекомендовало Николая Ивановича Ежова ответственным секретарём Семипалатинского губкома[31]. Здесь он при помощи военной силы подавил «Бухтарминскую Республику», провозглашенную противниками нэпа, выступавшими за уравнительный «коммунизм для бедных»[32]. В июне 1924 года Ежова переводят в Оренбург главой орготдела Киргизского обкома партии, а в ноябре делают секретарем Киргизского обкома. В апреле 1925 года Киргизская АССР была переименована в Казахскую, а ее столица перенесена в Кзыл-Орду. А летом того же года Ежов стал заместителем ответственного секретаря Казахстанского крайкома партии, оставшись также заведующим орготделом[33].

Человек маленького роста, всего полтора метра, и с невыразительной внешностью, Николай Иванович оказался неплохим организатором. Главное же, он всегда держался генеральной сталинской линии и беспощадно боролся со всеми оппозициями. В декабре 1925 года он был избран делегатом XIV съезда партии в Москве, на котором твердо поддержал Сталина в борьбе с «новой оппозицией» Зиновьева и Каменева. В январе 1926 года он был направлен в Москву на годичные курсы марксизма-ленинизма при Коммунистической академии. По их окончании Ежов в феврале 1927 года был назначен инструктором орграспредотдела ЦК ВКП(б)[34]. В начале июля 1927 года Ежов проходил курс лечения кумысом в санатории в Шафраново, неподалеку от Уфы, на Урале. В это время орграспредотдел разыскивал его в связи с предстоящим назначением помощником (в ноябре эта должность была переименована в заместители) заведующего. 13 июля Ежов дал о себе знать, объяснив задержку операцией, которую ему сделали в Уфе, и на следующий день выехал в Москву. 15 июля назначение состоялось. Его лоббировал заведующий орграспредотделом ЦК Иван Михайлович Москвин[35]. Покровителем Ежова мог быть также Лазарь Моисеевич Каганович – секретарь ЦК, ведавший организационными вопросами, или даже сам Сталин. Можно с уверенностью сказать лишь одно – заместителем заведующего орграспредотделом ЦК Ежов не мог быть назначен без прямого одобрения генерального секретаря.

После того как в 1926 году Ежов покинул Казахстан и отправился в Москву, коммунисты Казахстана сохранили о нём самую добрую память. Писатель Юрий Домбровский, прошедший ГУЛАГ и ссылки, встречался в Казахстане с людьми, хорошо знавшими Ежова. Все они отзывались о Николае Ивановиче исключительно тепло. Юрий Иосифович вспоминал: «Три моих следствия из четырёх проходили в Алма-Ате… Многие из моих современников, особенно партийцев, с Ежовым сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, который сказал бы о нём плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек… Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах… Это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого карлика». Многие его так и называли «кровавый карлик».

А близко знавший Ежова ссыльный казахский учитель Ажгиреев говорил вдове Бухарина А.М. Лариной: «Что с ним случилось, Анна Михайловна? Говорят, он уже не человек, а зверь! Я дважды писал ему о своей невиновности – ответа нет. А когда-то он отзывался и на любую малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал». Но меньше чем за десять лет «добрый человек» превратился в бездушного палача – исполнителя сталинских предначертаний[36].

Своему новому начальнику Николай Иванович очень понравился. Зять Москвина, чекист и писатель Лев Разгон, позднее побывавший в ГУЛАГе, вспоминал, как ему довелось пить водку с «железным наркомом»: «Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, пил мало, в разговоры не влезал, а только вслушивался, слегка наклонив голову. Я теперь понимаю, что такой – тихий, молчаливый, и с застенчивой улыбкой – он и должен был понравиться Москвину…

Когда Ежов стал любимцем, когда он в течение всего нескольких лет сделал невероятную карьеру, заняв посты секретаря ЦК, Председателя ЦКК и генерального комиссара государственной безопасности, я спросил у Ивана Михайловича: «Что такое Ежов?» Иван Михайлович слегка задумался, а потом сказал:

– Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным – он все сделает. У Ежова есть один, правда, существенный, недостаток: он не умеет останавливаться. Бывают такие ситуации, когда невозможно что-то сделать, надо остановиться. Ежов не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить»[37]. Эти качества Ежова Сталину особенно пригодилось в эпоху Большого террора. Удалось и вовремя остановить Николая Ивановича – с помощью Берии.

В 1929 году Ежов чуть было не вернулся в Казань. Секретарь Татарского обкома Мендель Маркович Хатаевич, уставший разбирать межнациональные и клановые дрязги, написал в ЦК: «Есть у вас в ЦК крепкий парень, Николай Ежов, он наведёт порядок у татар, а я устал и прошу направить меня на другое место». Уже готовы были документы о назначении Ежова главой коммунистов Татарии, но тут подоспела пора сплошной коллективизации, и в декабре 29-го Николая Ивановича бросили на укрепление Наркомата земледелия – заместителем наркома[38].

Немного забегая вперёд, скажу, что в Казани Ежов всё-таки навёл порядок, да ещё какой. 28 сентября 1938 года, уже будучи наркомом внутренних дел, он издал приказ «О результатах проверки работы рабоче-крестьянской милиции Татарской АССР». Там отмечалось: «Хулиганы-поножовщики в Казани настолько распоясались, что передвижение по городу граждан с наступлением вечера становится опасным. Ряд мест общественного пользования, в частности Ленинский сад, улица Баумана и другие, находятся во власти хулиганов-бандитов… Вместо ареста хулиганов практиковалось наложение штрафов, но даже штрафы не взыскивались… Безнаказанность преступников порождала политический бандитизм (конечно, политический, раз во власти хулиганов оказались улицы и сады со столь революционными названиями! – Б.С.)… Руководство милиции создало в аппарате полную безответственность и безнаказанность… Важнейшие участки работы милиции находятся в состоянии развала»[39]. Судьба наркома внутренних дел Татарии капитана госбезопасности Василия Ивановича Михайлова была предрешена. Но арестовали его в январе 1939 года – уже при Берии. А расстреляли 2 февраля 40-го – всего за четыре дня до расстрела Ежова.

Не уцелели в кровавых чистках 37–38-го годов ни Москвин, ни Хатаевич. Но наивно было бы думать, что их вывели в расход по инициативе «крепкого парня Николая Ежова». Старые большевики, вроде Ивана Михайловича и Менделя Марковича, занимавшие номенклатурные посты такого уровня и не входившие в узкий круг ближайших сторонников Сталина, были обречены. И судьбу их решал, конечно, генеральный секретарь, а не нарком внутренних дел.

Попробуем поразмышлять, что бы было, если бы Ежов остался на советской работе или по-прежнему трудился бы в организационно-распределительном отделе ЦК ВКП(б) на руководящих должностях. С одной стороны, судьба тех, кто возглавлял Наркомат земледелия в 1929–1938 годах, оптимизма не внушала. Все трое были расстреляны: Яков Аркадьевич Яковлев (Эпштейн) – 29 июля 1938 года, Михаил Александрович Чернов – 15 марта 1938 года (он удостоился чести быть подсудимым на процессе «правотроцкистского блока») и Роберт Индрикович Эйхе – 2 февраля 1940 года, за 2 дня до расстрела самого Ежова. Все они были реабилитированы – Яковлев в 1957 году, Эйхе в 1956 году и Чернов в 1988 году. Такая же судьба постигла одного из заместителей наркома земледелия. Как пишут Н.В. Петров и М. Янсен, одним из близких друзей Ежова, «с которым он любил пьянствовать по ночам, был его коллега по Наркомату земледелия Федор Михайлович Конар (Полащук); скорее всего, они познакомились в 1927 году. После ареста Ежов утверждал, что «Конар и я всегда пьянствовали в компании проституток, которых он приводил к себе домой». Став заместителем наркома земледелия, Конар в январе 1933 был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Польши, два месяца спустя приговорен к смерти за «саботаж в сельском хозяйстве» и расстрелян»[40]. Действительно, Ф.М. Конар был обвинен в контрреволюционной, шпионской и вредительской деятельности в сельском хозяйстве и в руководстве мифической «контрреволюционной организацией вредителей» в системе Наркомата земледелия и Наркомата совхозов, на которую свалили вину за провал хлебозаготовок и голод в стране. Его арестовали 9 января, а расстреляли уже 12 марта 1933 года – для следствия по шпионским делам сроки просто рекордные, особенно для 1933 года. В 1937–1938 годах подобная «скорострельная» юстиция уже не особенно удивляла. Но Конара выбрали на роль «козла отпущения» не только из-за должности, но главным образом из-за его биографии. Федор Михайлович родился в 1895 году в Восточной Галиции, которая в то время входила в состав Австро-Венгрии, а после 1918 года – в состав Польши. Он активно участвовал в украинском национальном движении, был офицером украинского легиона сечевых стрельцов в австро-венгерской армии. В КП(б) Украины он вступил в 1920 году, но Украину он видел свободной в составе федерации с Россией, почему вызывал подозрения в Москве. Его дружба с Ежовым началась в 1927 или 1928 году. После того как Ежов перешёл в Наркомат земледелия на должность заместителя наркома, он взял с собой и Конара заведующим планово-финансовым сектором Наркомата, а потом Конар сменил Ежова в качестве заместителя наркома.

У Ежова была совсем другая биография, чем у Конара, и на роль «козла отпущения» он в тот момент не годился.

Казалось бы, останься Николай Иванович в Наркомате земледелия, его бы тоже расстреляли. Слабым утешением для его родных и близких, если бы они уцелели, могла бы послужить посмертная реабилитация Ежова. Но не все так просто. Яковлев, Чернов и Эйхе пострадали не столько из-за должности, сколько из-за биографии. Все они были старыми большевиками, т. е. членами РСДРП с дореволюционным стажем: Яковлев вступил в партию в 1913 году, Чернов – в 1909 году (правда, в меньшевистскую фракцию, а членом партии большевиков он стал в 1920 году, но с зачетом дореволюционного стажа), Эйхе – в 1905 году. А для тех, кто принадлежал к категории старых большевиков, шансов уцелеть в годы Большого террора было очень мало. Чернову уцелеть мешало также его меньшевистское прошлое, а Эйхе – латышская национальность. Ежов в этом смысле от них кардинально отличался. В партию Николай Иванович вступил уже после Февральской революции. Фракция интернационалистов в Витебске тогда реально примыкала к большевикам, так что меньшевиком Ежов не считался. Тем более что в анкетах и автобиографиях он писал, что сразу же присоединился к большевикам. Уличить его в меньшевизме могли бы только в результате тщательной проверки, которую бы все равно стали бы проводить только после ареста. На практике, правда, факт членства Ежова во фракции интернационалистов был установлен еще до его смещения с поста главы НКВД. Но это произошло потому, что в стране в то время существовал культ Ежова, и требовались факты из его революционного прошлого, чтобы подкрепить его. Если бы Николай Иванович остался в Наркомате земледелия, никакого его культа в стране бы не было, и вряд ли кто бы заинтересовался обстоятельствами его вступления в партию. Кстати сказать, тому же Вышинскому хорошо известное меньшевистское прошлое нисколько не мешало карьере и близости к Сталину.

Также Ежов во всех анкетах и автобиографиях писался русским и о том, что его мать была литовкой, признался только после ареста. Да и литовская операция НКВД проводилась не так жестко, как польская, немецкая и латышская операции, поскольку Литва считалась потенциальным союзником СССР в возможной войне с Польшей. Так что и по линии «национальных операций» Ежов имел шансы уцелеть. Он принадлежал к поколению «сталинских аппаратчиков» вроде Хрущева, Маленкова или Булганина, которые никогда не были профессиональными революционерами, в партию большевиков вступили уже после Февральской революции и своей партийной карьере целиком были обязаны Сталину, который заменял ими подвергшихся разного рода репрессиям старых большевиков. Такую карьеру, как названные трое, Ежов вряд ли бы сделал. Для этого ему не хватало образования, кругозора и самостоятельности. Он был хорош как исполнитель на вторых ролях. Если бы Ежов остался заместителем наркома в Наркомате земледелия или в каком-нибудь другом наркомате, либо стался бы заместителем заведующего орграспредотделом, то у него были бы шансы уцелеть и в позднесталинское время дорасти до первого секретаря обкома партии, что было бы реальным пределом его компетентности. Ну, а дальше светила бы персональная пенсия в хрущевское или брежневское время. Но в реальности дальнейший карьерный взлет Ежова, связанный с руководством Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б) и НКВД, неизбежно вел его к гибели.

В августе 1929 года Ежов вместе с Львом Мехлисом и Петром Поспеловым стал соавтором статьи «Правый уклон в практической работе и партийное болото», опубликованной в журнале «Большевик». На примере так называемого «астраханского дела», когда «морально-бытовое разложение» партийной верхушки в Астрахани способствовало «усилению частного капитала в рыбной промышленности» и способствовало тому, что «капиталистические элементы мирно врастали» в советский аппарат, авторы доказывали, что «партийное болото» на данном этапе «больше всего переплетается с правым уклоном». Авторы утверждали, что наряду с явными правыми уклонистами в партии есть скрытые правые уклонисты – «партийное болото». Поэтому надо вести борьбу с такими характерными проявлениями «партийного болота», как местничество, делячество и аполитичность[41]. В дальнейшем подобный подход позволил распространить репрессии на широкий круг лиц, прямо не участвовавших в оппозиционных Сталину партийных течениях.

Статья Ежова, Мехлиса и Поспелова была приурочена к открытию 29 августа 1929 года в Астрахани процесса по делу служащих астраханских финансовых и торговых отделов и Центрального рабочего кооператива (ЦРК), а также группы рыбопромышленников, обвиняемых в экономической контрреволюции (ст. 58/7 УК), и фактически предрешал суровый приговор. Астраханский процесс стоял в одном ряду с Шахтинским делом, процессом Промпартии и другими процессами над «вредителями», на которых сваливали многочисленные аварии в промышленности и на транспорте и неудачи в сельском хозяйстве. На этот раз на скамье подсудимых оказалось аж 129 человек, в том числе заведующий губторготделом А.В. Панков, его заместитель Протодьяконов, председатель губернской налоговой комиссии А.В. Адамов со своим заместителем А.А. Ларионовым, ну и иные торговые агенты, ревизоры и инспекторы, а также нэпманы-искусители Блок, Кантер, Полевой и братья Солдатовы, старший из которых покончил с собой во время следствия. Суть обвинений сводилась к тому, что инспектора брали взятки за то. что закрывали глаза на превышение квот вылова рыбопромышленниками. А далее взятки передавались по цепочке. После[42] 60-дневного процесса 14 подсудимых были приговорены к расстрелу и 13 из них были расстреляны. ВЦИК помиловал Панкова.

С декабря 1929 года по ноябрь 1930 года, в самый разгар раскулачивания, Ежов – заместитель наркома земледелия. В это время сотни тысяч крестьянских семей выселялись из родных мест. Сотни и тысячи крестьян, с оружием в руках защищавшие свою землю, объявлялись бандитами и расстреливались без суда и следствия. Николай Иванович получает хороший опыт, который крепко пригодится ему на посту главы НКВД. Видно, Ежов проявил себя ревностным исполнителем, ибо после Наркомата земледелия Сталин сразу же сделал его заведующим Распределительным отделом ЦК, через который проходили все ответственные назначения. В 33-м году Николая Ивановича ввели в Центральную комиссию по чистке партии. На XVII партсъезде в январе 1934 года Николай Иванович стал членом секретариата и председателем мандатной комиссии съезда. Его ввели в состав ЦК и по рекомендации Кагановича сделали заместителем председателя Комиссии партийного контроля (КПК), а также членом Оргбюро. В марте Ежову было поручено руководить также Промышленным отделом ЦК. В декабре он стал еще и председателем Комиссии по командировкам за границу. Николай Иванович также вошел в состав комиссий Политбюро, занимавшихся реорганизацией органов госбезопасности в связи с преобразованием ОГПУ в НКВД, что и произошло 10 июля 1934 года[43]. Все эти назначения не могли состояться без ведома и согласия Сталина. По всей вероятности, Сталин уже тогда планировал Николая Ивановича на роль главного исполнителя Большого террора, которого в дальнейшем следовало принести в жертву, сделав козлом отпущения. Вероятно, Сталин безошибочно распознал в Ежове задатки палача.

Окружающим Ежов в те годы вовсе не казался чудовищем. Надежда Яковлевна Мандельштам описала в мемуарах, как они вместе с Осипом Эмильевичем встретились с Ежовым на Кавказе: «Тот Ежов, с которым мы были в тридцатом году в Сухуме на правительственной даче, удивительно похож на Ежова портретов и фотографий 37-го, и особенно разительно это сходство на фото, где Сталин ему, сияющему, протягивает для пожатия руку и поздравляет с правительственной наградой[44]. Сухумский Ежов как будто тоже хромал, и мне помнится, как Подвойский (Николай Ильич Подвойский, член РСДРП с 1901 года, сотрудник Истпарта, с 1935 года персональный пенсионер, репрессий счастливо избежал. – Б.С.), любивший морализировать на тему, что такое истинный большевик, ставил мне, лентяйке и бездельнице, в пример «нашего Ежова, который отплясывал русскую, несмотря на больную ногу и даже назло ей… Но Ежовых много, и мне не верится, что нам довелось видеть легендарного наркома на заре его короткой, но ослепительной карьеры. Нельзя же себе представить, что сидел за столом, ел и пил, перебрасывался случайными фразами и глядел на человека, продемонстрировавшего такую волю к убийству, развенчавшего не в теории, а на практике все посылки гуманизма.

Сухумский Ежов был скромным и довольно приятным человеком. Он ещё не свыкся с машиной, и потому не считал её своей исключительной привилегией, на которую не смеет претендовать обыкновенный человек. Мы иногда просили, чтобы он нас довёз до города, и он никогда не отказывал… Дети отдыхающих работников ЦК отгоняли чумазую ребятню – детей служащих – от машин, которые принадлежали им по праву рождения от ответственных работников, и важно в них рассаживались. О.М. как-то показал Тоне, жене Ежова (речь идёт о первой жене – Антонине Титовой. – Б.С.), и другой цекистской даме на сцену изгнания чумазых. Женщины приказали детям потесниться и пустить чумазых посидеть в машине. Они очень огорчились, что дети нарушают демократические традиции их отцов…

По утрам Ежов вставал раньше всех, чтобы нарезать побольше роз для молодой литературоведки, приятельницы Багрицкого, за которой он ухаживал… Тоня Ежова… проводила дни в шезлонге на площадке против дачи. Если её огорчало поведение мужа, она ничем этого не показывала – Сталин ещё не начал укреплять семью. «Где ваш товарищ?» – спрашивала она, когда я бывала одна. В первый раз я не поняла, что она говорит об О.М. В их кругу ещё сохранялись обычаи подпольных времён, и муж в первую очередь был товарищем (хотя ни Николай Иванович, ни Антонина Алексеевна в большевистском подполье никогда не участвовали, но обычаи старых большевиков, которых Ежову несколько лет спустя предстояло истребить, усвоили вполне успешно. – Б.С.). Тоня читала «Капитал» и сама себе его тихонько рассказывала…

По вечерам приезжал Лакоба (вождь абхазских коммунистов, которому посчастливилось умереть своей смертью в декабре 36-го, в самом начале Большого террора; через несколько месяцев после кончины его всё равно объявили «врагом народа». – Б.С.) поиграть на бильярде и поболтать с отдыхающими в столовой у рояля… Однажды Лакоба привёз нам медвежонка, которого ему подарили горцы. Подвойский взял зверёныша в свою комнату, а Ежов отвёз его в Москву в Зоологический сад…

В день смерти Маяковского мы гуляли по саду с надменным и изящным грузином… В столовой собрались отдыхающие, чтобы повеселиться. По вечерам они обычно пели песни и танцевали русскую, любимую пляску Ежова. Наш спутник сказал: «Грузинские наркомы не стали бы танцевать в день смерти грузинского национального поэта». О.М. кивнул мне: «Пойди, скажи Ежову»… Я вошла в столовую и передала слова грузина разгорячённому весельем Ежову. Танцы прекратились, но, кроме Ежова, по-моему, никто не понял почему…»[45]

Николай Иванович предстаёт перед нами прямо-таки душевным человеком, любящим детей и животных. Впрочем, среди великих истребителей человечества такие пристрастия не оригинальны. Детей и братьев наших меньших любили Гитлер и Гиммлер, а Сталин, кажется, – только детей. А ещё Ежов любил попеть и поплясать. Бывший секретарь одного из казахстанских обкомов, вернувшись из ГУЛАГа, вспоминал: «Хорошо пел Николай Иванович народные песни, задушевно. Особенно – «Ты не вейся, чёрный ворон…»[46] Любимая песня Ежова оказалась пророческой. Образ ворона задолго до прихода Николая Ивановича в НКВД ассоциировался в народе с карательным ведомством. Вспомним хотя бы журнал «Красный ворон» – орган ГПУ в булгаковской повести «Роковые яйца» или «воронок» – автомобиль для перевозки арестованных.

А Маяковского, похоже, Николай Иванович действительно любил. И, возможно, именно поэтому Сталин поручил Ежову заняться хлопотами по устройству музея поэта и изданию полного собрания его сочинений. Поводом послужило письмо возлюбленной Маяковского Лили Брик от 24 июля 1935 года, на котором вождь начертал историческую резолюцию: «Тов. Ежов, очень прошу вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличное отношение к его памяти и произведениям – преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней или вызовите её в Москву. Привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов. Привет»[47].

Писатель Корней Чуковский 17 января 1936 года: «Лили Брик рассказывает подробно, как она написала Сталину письмо о трусливом отношении Госиздата к Маяковскому, что М-ого хотят затереть, замолчать. Написав это письмо, она отложила его на 3 недели. Но чуть она передала письмо, через два дня ей позвонил по телеф. т. Ежов (в Ленинград): не может ли она приехать в Москву. – «4-го буду в Москве» – «Нельзя ли раньше?» Я взяла билет и приехала 3-го. Меня тотчас же принял Е. – «Почему вы раньше не писали в ЦК?» – «Я писала Стецкому, но не получила ответа». – «Я М-ского люблю, – сказал Ежов. – Но как гнусно его издают, на какой бумаге». – «На это-то я и жалуюсь».

«Я знала, что Сталин любит Маяковского. Маяковский читал в Большом Театре поэму «Ленин». Сталин хлопал ему, высказывал громко свое восхищение. Это я знала. Но все же было жутко. Я боялась: а вдруг направит дело к Малкину. Но меня направили к Талю, и с ним я говорила больше часу»[48].

Ежов всё исполнил, как надо. Подруга Лили Брик Галина Катанян свидетельствует, что дело сдвинулось с мёртвой точки после встречи Брик с Ежовым в декабре 35-го: «Надеялись на помощь В.М. Примакова (его расстреляли вместе с М.Н. Тухачевским и другими осужденными по делу о «военно-фашистском заговоре» 12 июня 1937 года. – Б.С.). Он командовал тогда Ленинградским военным округом и был непосредственно связан с секретариатом Сталина.

В. Примаков был крупной фигурой. С ним считались. Усилия его увенчались успехом – Сталин прочел письмо и написал свою резолюцию прямо на письме. В тот же день письмо было доставлено Ежову, который тогда работал в ЦК.

Лиля Юрьевна и Примаков жили в Ленинграде. Ей позвонили из ЦК, чтобы она немедленно выехала в Москву, но Лиля в тот вечер была в театре, вернулась поздно, все поезда уже ушли, и она выехала на следующий день.

В день приезда утром она позвонила нам и сказала, чтобы мы ехали на Спасопесковский, что есть новости. Мы поняли, что речь шла о письме.

Примчавшись на Спасопесковский, мы застали там Жемчужных, Осю, Наташу, Леву Гринкруга. Лиля была у Ежова.

Ждали мы довольно долго. Волновались ужасно.

Лиля приехала на машине ЦК. Взволнованная, розовая, запыхавшаяся, она влетела в переднюю. Мы окружили ее. Тут же в передней, не раздеваясь, она прочла резолюцию Сталина, которую ей дали списать…

Мы были просто потрясены. Такого полного свершения наших надежд и желаний мы не ждали. Мы орали, обнимались, целовали Лилю, бесновались.

По словам Лили, Ежов был сама любезность. Он предложил немедленно разработать план мероприятий, необходимых для скорейшего проведения в жизнь всего, что она считает нужным. Ей была открыта зелёная улица.

Те немногие одиночки, которые в те годы самоотверженно занимались творчеством Маяковского, оказались заваленными работой. Статьи и исследования, которые до того возвращались с кислыми улыбочками, лежавшие без движения годы, теперь печатали нарасхват. Катанян не успевал писать, я – перепечатывать и развозить рукописи по редакциям»[49].

Конечно, главную роль в создании настоящего культа Маяковского в Советской стране, когда, по словам Бориса Пастернака, «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине», сыграла сталинская резолюция. Ежов же выступил вдохновенным исполнителем пожеланий вождя.

Голос у Ежова действительно был знатный. Одна женщина, профессор консерватории, когда-то говорила Николаю Ивановичу, что с его голосом, если получить вокальное образование, можно было бы петь в опере. Но тут серьезным препятствием был малый рост Ежова. На сцене любая партнёрша была бы на голову выше Николая Ивановича, что смотрелось бы довольно комично. Поэтому профессор посоветовала будущему наркомвнуделу петь в хоре. Как знать, если бы Ежов предпочёл вокальную карьеру, не было бы и термина «ежовщина», а была бы какая-нибудь «ивановщина» или «петровщина». Другого исполнителя программы Великой чистки Сталин нашёл бы без труда.

В ноябре 1930 года Ежов был назначен главой распределительного отдела, одного из двух отделов, образовавшихся в результате разделения организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б). И в ноябре 1930 года Николай Иванович впервые попал на прием к Сталину. 21 ноября он пробыл в кабинете вождя полчаса, а 25 ноября – уже полтора часа[50]. В тот же день, 25 ноября, по предложению секретаря ЦК Л.М. Кагановича, которому подчинялся распределительный отдел, Ежову было разрешено присутствовать на заседаниях Политбюро и получать все материалы, рассылаемые членам ЦК[51].

В июне 1931 года Лечебно-санитарное управление Кремля сообщило Кагановичу и Постышеву, что Ежов болен туберкулезом легких, мизастенией и неврастенией, вызванной напряженной работой, а также страдает от анемии и недоедания, и поэтому ему необходим двухмесячный отпуск по болезни в санатории на юге – например, в Абастумани в Грузии или в Кисловодске. В ноябре к этому букету заболеваний добавились ангина и ишиас, что потребовало нового обследования в кремлевской больнице[52]. Но слабое здоровье никак не мешало карьере Ежова.

Три года спустя лето 1934 года Ежов также провел в отпуске, во время которого лечился сначала в Нальчике, а потом в клинике Карла фон Ноордена в Вене и в санатории Бад-Гаштейне и в Мерано. Согласно заключению Лечсанупра Кремля, Николай Иванович страдал целым букетом заболеваний: «резко выраженным общим упадком питания с прогрессирующим падением веса, общей слабостью и понижением работоспособности, раздражением нервной системы, катаром желудочно-кишечного тракта, хроническим поражением кожи (чешуйчатый лишай) и хроническим неактивным процессом в легких и бронхиальных железах с постоянной субфебрильной температурой. Все явления усилились в последнее время в результате очень большого переутомления»[53].

В 1930 году, когда Надежда Мандельштам наблюдала чету Ежовых в Сухуми, первый брак Николая Ивановича уже трещал по швам. Возможно, первой жене была не по душе нестандартная сексуальная ориентация супруга (если она о ней знала), равно как и его беспробудное пьянство (о котором-то уж супруга не могла не знать). Позднее, на следствии, Ежов признался, что, начиная с 15-летнего возраста, имел половые связи как с женщинами, так и с мужчинами. А в 30-м году он как раз был увлечён 26-летней Евгенией Соломоновной (или Залмановной) Хаютиной (урождённой Фейгенберг), которая в ту пору была замужем вторым браком за дипломатом Александром Фёдоровичем Гладуном (позднее он стал директором Харьковского станко-инструментального завода). С Егенией они познакомились еще в конце 1927 года.

В 1931 году Ежов расстался с А.А. Титовой, чтобы соединиться с Евгенией Соломоновной. Развод спас первую жену от неизбежных в будущем репрессий. Она благополучно продолжала трудиться на ниве сельскохозяйственной науки, окончив к тому времени Тимирязевку. Скончалась Антонина Алексеевна в Москве в 1988 году персональным пенсионером в весьма почтенном возрасте – 91 год.

Зинаида Кориман, чья двоюродная сестра Зинаида Гликина была ближайшей подругой Хаютиной, на допросе в НКВД показала, что познакомилась с Евгенией Соломоновной в 1931 году на курорте в Одессе, куда та приехала на отдых вместе с Гликиной. Зинаида рассказала, что Евгения хочет разойтись с Гладуном и «намеревается женить на себе Н. Ежова по тем соображениям, что Ежов находится на ответственной работе и, конечно, более выгодная фигура по сравнению с Гладуном». Кориман вспоминала: «Мы с Гликиной весьма одобрительно относились к этой идее, рассчитывая, что и нам что-нибудь перепадет, если улучшатся условия жизни Хаютиной». Так что для Евгении этот брак, как и предыдущие, был типичным браком по расчету. По словам Кориман, брак Хаютиной с Ежовым состоялся только в 1932 году[54].

При содействии Ежова и его друзей Ю.Л. Пятакова и Ф.М. Конара Евгения Соломоновна в июне 1935 года вошла в редколлегию, а с января 1936 года стала заместителем редактора журнала «СССР на стройке». Хаютина фактически редактировала советский пропагандистский журнал «СССР на стройке», издававшийся на пяти языках и предназначенный прежде всего для зарубежного читателя. Художникам, фотографам, писателям и журналистам платили высокие гонорары. Официально главными редакторами последовательно числились Георгий Пятаков, Семен Урицкий, Валерий Межлаук, Александр Косарев, известные партийные и государственные деятели, которые, имея массу других обязанностей, журналом реально не занимались. Они фактически передоверили Ежовой «СССР на стройке». Кстати сказать, все трое стали жертвами «ежовщины», но с журналом «СССР на стройке» эти репрессии уже не были связаны. Тот же Пятаков одно время был другом и собутыльником Ежова. На следствии Николай Иванович вспоминал: «Обычно Пятаков подвыпив, любил издеваться над своими соучастниками. Был случай, когда Пятаков, будучи выпивши, два раза меня кольнул булавкой. Я вскипел и ударил Пятакова по лицу и рассек ему губу. После этого случая мы поругались и не разговаривали»[55].

Михаил Пришвин зафиксировал в дневнике, как его сватали в журнал «СССР на стройке». 9 февраля 1936 года он записал: «От Ежовой назначено свидание с Калмыковым (Бетал Эдыкович Калмыков, 1-й секретарь Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б), член особой тройки, активно проводившей репрессии в своей республике, друживший с Ежовым. Пришвин познакомился с Калмыковым в 1934 году и собирался писать о нем повесть «Счастливая гора», для чего в марте – июне 1936 года посетил Кабардино-Балкарию, по материалам которой опубликовал очерк в «Известиях». Также писать повесть о Калмыкове собирался Исаак Бабель и даже сделал наброски к ней. Калмыков был арестован 12 ноября 1938 года, перед самым падением Ежова, именно как человек, близкий к Ежову. Расстрелян 27 февраля 1940 года по обвинению в создании контрреволюционной организации в Кабардино-Балкарии. В 1954 году реабилитирован. – Б.С.) завтра 5 веч. Телеграмма: Приедем. Очень благодарю. Пришвины». На следующий день, 10 февраля, Пришвин записал: «Варево СССР на стройке. Бетал растолстел. Бетал стал нервным: плохо спит по ночам. 1-й разговор о Бетале с Бухариным: госуд. деятель без сентиментальностей. Не написать ли «портрет»? Бетал: «Я читал «Жень-шень» – вы хорошо знаете зверей – у нас много зверей, только не Лувен, а Юль».

Ежова: я всегда и до революции знала, что русский народ – великий (холодный поворот, как стартер вертит коленчатый вал, и она: русский великий народ: довольно что-либо назвать вслух, чтобы орех, имея все обличье ореха, стал пустым: чтобы единственного русского в «Известиях» обвинили в нерусскости). Единственный пункт обвинения правильный – это заскоки Бухарина в отвлеченную область военной политики: туда ведь нельзя смертному, и если он это делает, то становится претендентом на трон.

К портрету Бетала: звери Кавказа и переход к человеку, минуя «человеческое» русской интеллигенции. Безмерная храбрость, хитрость дикаря, детскость. Кавказ: горы – вышки, с которых хорошо разглядывать человека»[56]. Впрочем, ни повести, ни очерка о Калмыкове для журнала «СССР на стройке» Пришвин так и не написал, так же как и Бабель.

М.М. Пришвин не был в восторге и от внешности Ежова. 23 декабря 1937 года он записал в дневнике: «Губы Ежова сложились с губами злого неудачника учителя моего в Реальном училище Силецкого и еще одного рабочкома из Алексина, ненавидевшего не меня, а в лице моем весь какой-то «класс». И их таких всех, и Печорина тоже, свойство, что их злоба не персональная, а вытекает как бы из мировой скорби: мир или класс – это все равно. Какой-нибудь фотограф Прехнер, – Печорин и Печорин! но и тоже видишь на каждом шагу, что все-таки и не Печорин. Этот тип, по словам Пети, очень сейчас распространен среди молодежи. И особенность их сравнительно с прежними индивидуалистами (демонами), что они могли свою злость удовлетворять. Ежов – это все тот же «демон», закончившийся в палаче. (Кто знает, сколько скуки в искусстве палача) (здесь цитируется стихотворение Федора Сологуба «Нюренбергский палач» (1908). – Б.С.). Нет, тут наконец-то человек мировой скорби получил себе нескучное занятие.

Этот тип надо бы тоже на канал (имеется в виду роман М.М. Пришвина «Осударева дорога». – Б.С.). Между прочим, он может явиться как продукт разложения революционера русского, и эсера (Разумник Вас.), и большевика. Этим кончаются благие намерения спасти род человеческий (наверно, нечто подобное было и во времена Робеспьера)».

Историю любви Ежова и своей бывшей жены поведал на следствии Гладун, арестованный в 1939 году: «Ежов появился в нашем доме в ноябре 1927 года, в то время он работал помощником заведующего распредотделом ЦК… С того времени Ежов стал бывать у нас почти ежедневно, иногда не только вечером, но и днём. Для лучшей конспирации наших сборищ, Ионов (представитель Международной книги в Германии и один из руководителей Госиздата. – Б.С.) посоветовал их называть «литературными вечерами», благо нашу квартиру стал посещать писатель Бабель, который часто читал свои неопубликованные рассказы… Он негодовал на политику партии в литературе, заявляя: «Печатают всякую дрянь, а меня, Бабеля, не печатают»…

Бывая на этих так называемых «литературных вечерах», Ежов принимал активное участие в политических разговорах… хвастливо заверял, что в ЦК ему полностью доверяют и продвигают по работе. Эти хвастливые разговоры очень действовали на Евгению Соломоновну и всех остальных, делали Ежова «героем дня». Вовлечение в шпионскую работу Ежова взяла на себя Евгения Соломоновна. Он был в неё безнадёжно влюблён и не выезжал из её комнаты…

Ежов сошёлся с моей женой, они стали открыто афишировать эту свою связь. На этой почве у меня с женой произошли раздоры. Она доказывала мне, что Ежов восходящая звезда и что ей выгодно быть с ним, а не со мной… В начале 1929 года я уехал на посевную кампанию в Тульскую губернию. Когда вернулся из командировки, Хаютина рассказала мне, что после ряда бесед с Ежовым ей удалось его завербовать для работы в английскую разведку и для этого, чтобы его закрепить, она с ним вообще сошлась, и что в ближайшее время они поженятся. При этом она просила меня официального развода не устраивать, но близости её с Ежовым не мешать… Она доказывала мне, что Ежов – восходящая звезда и что ей выгодно быть с ним, а не со мной»[57].

Николай Иванович не собирался хранить верность Евгении Соломоновне. Весной 1934 года Ежов вступил в связь с работницей Наркомата внешней торговли Татьяной Петровой. В 1935 году близкая подруга Евгении Хаютиной Зинаида Гликина развелась с мужем, и Евгения пригласила ее пожить в их городской квартире. Как полагают Б.Б. Брюханов и Е.Н. Шошков, Ежов также имел интимную связь с Гликиной и ее мужем[58].

На следствии Ежов признал, что состоял в связи с Евгенией Подольской, женой полномочного представителя СССР в Варшаве, с которой познакомился в 1931–1933 годах. Подольская в группе учащихся Института красной профессуры была на приеме в ЦК при отборе работников для направления на работу на периферию в политотделы машинно-тракторных станций. Она просила Ежова не включать ее в список. На следствии 21 мая 1939 года Ежов вспоминал: «Я ее эту просьбу удовлетворил. В конце разговора она предложила мне встретиться, явно намекая на благоприятный исход этой встречи. Вскоре я с Подольской созвонился по телефону и условился с ней о встрече у нее на квартире. С этого времени я и стал сожительствовать с Подольской, периодически заезжая к ней на квартиру на Пятницкой улице». Хотя в конце 1934 года Подольская вышла замуж за сотрудника Наркомвода, их связь с Ежовым продолжалась вплоть до ее ареста 1 ноября 1936 года[59]. Не исключено, что Ежов решил избавиться от надоевшей любовницы. Во всяком случае, он приказал начальнику Секретно-политического отдела В.М. Курскому лично провести допрос Подольской, чтобы она не сказала ничего лишнего, что могло бы Ежова скомпрометировать. Пятнадцатилетняя дочь Подольских осталась одна, так как ее отец, Яков Борисович Подольский, работал в Баку дипломатическим агентом НКИД по Азербайджану, а 12 мая 1937 года был арестован (его расстреляли 14 сентября 1937 года). Девушка начала вести распутный образ жизни. Ежов предложил ей стать его любовницей. По собственным словам Ежова, он «склонял ее к сожительству в активной форме» (что под этим подразумевалось, трудно сказать, то ли Ежов ее бил, то ли изнасиловал). Но девушка наркому отказала. Ее мать, Евгения Георгиевна Подольская, 10 марта 1937 года была приговорена Военной коллегией к высшей мере наказания за «контрреволюционную и террористическую деятельность» и расстреляна 16 марта. В 1956 году супругов Подольских реабилитировали[60].

Другой любовницей Ежова была Мария Паппэ, которая познакомилась с Ежовым в 1925 году на курорте в Кисловодске. Их интимные отношения подтвердил на следствии комендант ежовской дачи Сычев. В июле 1937 года Ежов перевел ее с должности заведующего Агитпропотделом Сокольнического райкома ВКП(б) референтом особого бюро НКВД. На допросе она рассказала: «Посещая дом Ежова я видела с его стороны факты бытового разложения, он был в полном смысле слова алкоголиком, пил он много в период своей работы в НКВД, причем проявлял факты половой распущенности, в частности мне известно, что он сожительствовал с Татьяной Петровой в результате чего последняя забеременела, которая уже после опубликования закона о запрещении абортов, произвела аборт. Ежов имел интимную связь со своей стенографисткой Кекишевой». Марию Паппэ арестовали 7 декабря 1938 года. На следствии она отрицала на очной ставке с Гликиной, что Евгения Ежова привлекла ее к «шпионской работе». Ежов познакомил Паппэ с Евгенией в 1933 году, и у них сложились «хорошие дружеские отношения», которые длились до сентября 1938 года, поскольку жена Ежова не ревновала любовниц мужа (а вот сам Николай Иванович любовников жены не жаловал и иногда поколачивал ее за многочисленные измены). Евгения Ежова «из хорошей личной дружбы» несколько раз присылала на квартиру Паппэ фрукты и сладости, а на день рождения однажды подарила отрез на платье. Из подруг Ежовой помимо «двух Зин» Паппэ назвала Евгению Цехер. В отличие от Гликиной Цехер Ежов смог помочь, когда арестовали ее мужа Якова Цехера, бывшего редактора газеты в Куйбышеве. Ежов затребовал заключенного в Москву, где по распоряжению Фриновского и с санкции Ежова его освободили. Паппэ готовила материалы об НКВД для СМИ, писала доклады и тезисы для выступлений руководителей. Познакомившись с архивными материалами, Паппэ стала сомневаться в правильности и справедливости репрессий, не верила, что в стране так много «врагов народа». На следствии она признала: «косвенно я принадлежала к заговору», потому что скрывала от партии правду о характере репрессий и о морально-бытовом разложении Ежова: «Больше того, как в своих докладах, так и в печати восхваляла работу Ежова, зная наперед, что он этого не заслуживает, а заслуживает народного презрения»[61].

Мария Александровна Паппэ, 1899 года рождения, еврейка, уроженка местечка Липнишки Виленской губернии, из семьи служащих, член ВКП(б) с 1919 года, ранее состоявшая в партии эсеров, с высшим образованием, была расстреляна 22 марта 1940 года по обвинению в шпионаже и в контрреволюционном военном заговоре. 1 сентября 1956 года ее реабилитировали. Интересно, что 16 января 1940 года она была включена в Сталинский расстрельный список, что свидетельствовало о том, что ее делу придавалось важное значение[62].

Комендант дачи Сычев жаловался в 1937 году начальнику охраны Ежова Василию Ефимову: «Ничего не могу сделать, Ежов довел меня своей распущенностью до того, что когда он пьяный возвращается на дачу, то я обязан свою жену поставлять Ежову на ночь. Больше того, говорить никому не смею об этом, а также не выполнить этого я не мог». Также сестра-хозяйка дачи Сычева несколько раз жаловалась Ефимову и просила повлиять на пьяного Ежова, попросить пойти к себе спать, так как «идти к нему она не хочет и, в то же время, боится отказаться».

Ефимов показал на следствии: «Лично мне очень много раз жаловалась работница квартиры Н.И. Ежова Сапожникова о том, что Ежов к ней пристает, принуждает ее сожительствовать, показывается ей в голом виде, настоятельно требует прихода ее к себе в спальню и из-за этого она неоднократно плакала. Однажды я лично на руках вынес Ежова с постели работницы Сапожниковой, куда он пьяный лег, ожидая ее прихода»[63].

В своих сексуальных предпочтениях Николай Иванович был весьма демократичен, вступая в интимную связь как с мужчинами, так и женщинами, как с женами высокопоставленных работников и собственными секретаршами, референтами и стенографистками, так и с обслуживающим персоналом квартиры и дачи.

Комендант дачи № 1 ГУГБ НКВД СССР Николай Петрович Сычев, 1895 года рождения, лейтенант госбезопасности, как кажется, оказался одним из немногих лиц из близкого окружения Ежова, кто сравнительно легко отделался. Его только уволили из НКВД в отставку 22 июня 1938 года, вскоре после ареста Ежова[64].

Родных детей у Евгении Соломоновны и Николая Ивановича не было, и они взяли девочку-сироту из приюта. С возвышением Ежова в середине 30-х его жена стала одной из дам советского высшего света. Она держала литературный салон. По этому поводу Бабель заметил: «Подумать только, – наша одесская девчонка стала первой дамой королевства»[65].

В салоне Ежовой, где царила самая непринужденная обстановка, бывали писатели, люди искусства, журналисты. Шумное застолье, танцы под патефон. Об одной поездке к Ежовым на дачу летом 36-го вместе с Бабелем вспоминал певец Леонид Утесов: «Дом отличный… Всюду ковры, прекрасная мебель, отдельная комната для бильярда… Вскоре появился хозяин – маленький человек… в полувоенной форме. Волосы стриженные, а глаза показались мне чуть раскосыми» (Ежова еще не знали в лицо, дело было еще до его назначения главой НКВД. – Б.С.). Сели за стол. Всё отменное: икра, балыки, водка. Поугощались мы, а после ужина пошли в бильярдную… Ну я же тогда сыпал анекдотами! – один за одним… Закончился вечер, мы уехали… Я спросил Бабеля: «Так у кого же мы были? Кто он, человек в форме?» Но Бабель молчал загадочно… Я говорю тогда о хозяине дачи: «Рыбников! Штабс-капитан Рыбников» (герой рассказа Куприна, японский шпион. – Б.С.). На что Бабель ответил мне со смехом: «Когда ваш штабс-капитан вызывает к себе членов ЦК, то у них от этого полные штаны».

На пути к большому террору

В апреле 1933 года ЦК дал поручение, в том числе и распредотделу, который возглавлял Ежов, провести чистку членов партии. Требовалось выяснить, нет ли каких-либо порочащих их сведений, препятствующих их членству в ВКП(б). В период чистки прием новых членов не производился. Чистка растянулась до мая 1935 года, а за ней последовали еще две кампании под руководством Ежова, которые продолжались вплоть до сентября 1936 года. Запрет на прием новых членов в ВКП(б) был отменен лишь 1 ноября 1936 года[66]. Из партии исключали как тех, кого обвиняли в морально-бытовом разложении, так и тех, кого подозревали в симпатиях как к левой, так и к правой оппозиции.

Звёздный час Ежова наступил после выстрела в Смольном. Он фактически руководил расследованием убийства главы ленинградских коммунистов С.М. Кирова, поскольку глава НКВД Ягода не слишком ревностно выполнял указание Сталина искать соучастников преступления среди сторонников Троцкого и Зиновьева. Когда на следующий день после убийства Кирова Сталин отбыл в Ленинград на специальном поезде, Ежов был одним из его пассажиров. 3 декабря Политбюро одобрило чрезвычайное постановление, упрощающее вынесение обвинительного приговора и приведения его в исполнение для лиц, обвиняемых в терроризме[67].

На февральско-мартовском пленуме 37-го года Ежов рассказывал, как генсек убеждал Ягоду расследовать убийство Кирова в правильном направлении: «Можно ли было предупредить убийство т. Кирова, судя по тем материалам и по данным, которые мы имеем? Я утверждаю, что можно было, утверждаю. Вина в этом целиком лежит на нас. Можно ли было после убийства т. Кирова во время следствия вскрыть уже тогда троцкистско-зиновьевский центр? Можно было. Не вскрыли, проморгали. Вина в этом и моя персонально, обошли меня немножечко, обманули меня, опыта у меня не было, нюху у меня не было еще.

Первое – начал т. Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и Косарева и говорит: «Ищите убийц среди зиновьевцев». Я должен сказать, что в это не верили чекисты и на всякий случай страховали себя еще кое-где и по другой линии, по линии иностранной, возможно, там что-нибудь выскочит.

Второе – я не исключаю, что по этой именно линии все материалы, которыми располагал секретно-полицейский отдел, все агентурные материалы, когда поехали на следствие, надо было забрать, потому что они давали направление, в них много было фактов, благодаря которым вскрыть можно было тогда же и доказать непосредственное участие в убийстве т. Кирова Зиновьева и Каменева. Эти материалы не были взяты, а шли напролом. Не случайно мне кажется, что первое время довольно туго налаживались наши взаимоотношения с чекистами, взаимоотношения чекистов с нашим контролем. Следствие не очень хотели нам показывать, не хотели показывать, как это делается и вообще. Пришлось вмешаться в это дело т. Сталину. Тов. Сталин позвонил Ягоде и сказал: «Смотрите, морду набьем». Результат какой? Результат – по Кировскому делу мы тогда благодаря ведомственным соображениям, а кое-где и кое у кого благодаря политическим соображениям, например, у Молчанова, были такие настроения, чтобы подальше запрятать агентурные сведения. Ведомственные соображения говорили – впервые в органы ЧК вдруг ЦК назначает контроль. Люди не могли никак переварить этого. И немалая доля вины за то, что тогда не смогли вскрыть центра, немалая доля вины и за убийство т. Кирова лежит на тех узколобых ведомственных антипартийных работниках, хотя и убежденных чекистах»[68].

Установление непосредственного контроля партии над НКВД было необходимо для начала террора. Органы НКВД получали ранее невиданную власть, и Сталин должен был быть уверен, что отсюда не будет исходить ему никакая угроза.

Ежов утверждал на пленуме: «В январе 1935 г. в ГУГБ поступает сообщение, что на квартире у Радека имеется тайник, где хранятся шифры для переписки с Троцким и сама переписка с Троцким. Вместо того, чтобы найти способы изъять этот тайник, а этих способов у нас достаточно, если даже не ставить вопроса об аресте того же Радека или об обыске его, можно было поставить в ЦК вопрос: разрешите обыскать Радека, имеем сведения, что у него тайник с шифрами и переписка с Троцким. Ничего этого не делается, говорят: пусть себе полежит переписка.» И только когда арестовали Радека сейчас, один работник вспомнил, что была такая агентурка, прибежал и говорит: у Радека тайник есть. Этот тайник обнаружили, но там оказался шиш, потому что Радек был не такой дурак, успел все убрать и оставил там совершенно невинную переписку. (Лобов. Его предупредили наверно.) Не знаю, этого не могу сказать.

Вот, товарищи, основные факты, причем нельзя никакими объективными причинами объяснить эти провалы в нашей работе. (Сталин. Это уже не беспечность.) Это не беспечность, т. Сталин. И я к этому как раз хочу перейти. Возникает вопрос, является ли это ротозейством, близорукостью, отсутствием политического чутья, или все это гораздо хуже? Я думаю, что здесь мы имеем дело просто с предательством. (Голоса с мест. Правильно, верно!) Иначе квалифицировать этого дела нельзя. В этой связи разрешите мне остановиться на роли во всех этих делах бывшего начальника секретно-политического отдела Молчанова. Все эти дела, которые я вам перечислил, все эти факты в той или иной степени проходили через руки Молчанова. Это результат его работы. Кроме того, Молчанов довольно странно себя вел при развороте всего этого дела. Например, когда только что началось следствие по этому делу… (Сталин. По какому?) По делу раскрытия троцкистско-зиновьевского объединенного центра – оно началось с конца декабря 1935 г., первая записка была в 1935 г., в начале 1936 г. оно начало понемножку разворачиваться, затем материалы первые поступили в ЦК и, собственно говоря, цель-то поступления этих материалов в ЦК, как теперь раскрывается, была, – поскольку напали на след эмиссара Троцкого, затем обнаружился центр в лице Шемелева, Эстермана и других, – цель была вообще свернуть все это дело. Тов. Сталин правильно тогда учуял в этом что-то неладное и дал указание продолжать его, и, в частности, для контроля следствия назначили от ЦК меня. Я имел возможность наблюдать все проведение следствия и должен сказать, что Молчанов все время старался свернуть это дело: Шемелева и Ольберга старался представить как эмиссара-одиночку, провести процесс или суд и на этом кончить и только. Совершенно недопустимо было то, что все показания, которые давались по Московской области Дрейцером, Пикелем, Эстерманом, т. е. главными закоперщиками, эти показания совершенно игнорировались, разговорчики были такие: какой Дрейцер, какая связь с Троцким, какая связь с Седовым, с Берлином. Что за чепуха, ерунда и т. д. Словом в этом духе были разговоры и никто не хотел ни Дрейцера, ни Эстермана, ни Пикеля связывать со всем этим делом. Такие настроения были»[69].

Однако под бдительным присмотром Николая Ивановича люди Ягоды вынуждены были довести дело до конца под углом версии о «троцкистско-зиновьевском заговоре». В награду за усердие в 1935 году Ежов становится секретарем ЦК, курирующим НКВД и административные органы, и председателем Комиссии партийного контроля. Он руководит проведением партийной чистки. Ежов докладывал, что на начало декабря 1935 года в связи с исключением из партии арестовано более 15 тысяч «врагов народа» и раскрыто «свыше ста вражеских организаций и групп». Он предупредил, что «среди исключенных из партии остались враги, все еще не привлеченные к судебной ответственности».

На следствии по своему делу Ягода признавал, что после убийства Кирова «начинается систематическое и настойчивое вползание в дела НКВД Ежова», который, не спрашивая наркома, непосредственно связывался с отделами ГУГБ и «влезал сам во все дела»[70]. Судьба Ягоды была предрешена.

В феврале 1934 года Ежов представил Сталину материалы примерно на тысячу бывших ленинградских оппозиционеров, триста из них были арестованы, а остальные сосланы. Из Ленинграда также выслали несколько тысяч дворян, в том числе личных[71].

В Ленинграде Ежов проверил 2747 сотрудников НКВД и 3050 сотрудников милиции, в результате 298 сотрудников были сняты с работы, из них 21 был заключен в лагерь, а по милиции были сняты с работы 590 человек, из которых 7 осуждено[72]. Фактически после убийства Кирова Ежов стал куратором НКВД от лица Политбюро. 1 февраля 1935 года он был избран секретарем ЦК, 27 февраля сменил во главе КПК Кагановича, назначенного наркомом путей сообщения. 10 марта 1935 года Ежов также возглавил отдел руководящих партийных организаций (ОРПО).

В январе 1935 года по приказу из ЦК региональные партийные организации начали составлять списки членов партии, исключенных за принадлежность к «троцкистскому и троцкистско-зиновьевскому блоку». Это была подготовка к последующим репрессиям.

На заседании Политбюро от 13 мая 1935 года было одобрено подготовленное Ежовым письмо ЦК ко всем партийным организациям «О беспорядках в учете, выдаче и хранении партбилетов и о мероприятиях по упорядочению этого дела». Там утверждалось, что партийные организации виновны «в грубейшем произволе в обращении с партийными билетами» и «совершенно недопустимом хаосе в учете коммунистов», в связи с чем «враги партии и рабочего класса» получали доступ к партийным документам и «прикрывались ими в своей гнусной работе». В письме приводились конкретные примеры «вражеских действий», хищения, утери и подделки партбилетов, что «позволяет проникнуть в наши ряды заклятым врагам партии, шпионам, предателям рабочего класса». Письмо предписывало искоренить в кратчайшие сроки «организационную распущенность», проявления «ротозейства и благодушия» и «навести большевистский порядок в нашем собственном партийном доме». До того времени прием в партию не мог быть возобновлен.

На заседании Оргбюро ЦК 27 марта 1935 года Сталин пояснил, что он против приема новых членов, пока «хороших ребят иногда вычищают из партии, а мерзавцы в партии остаются, потому что они очень ловко изворачиваются». Сталин поручил Ежову направить специальное письмо партийным организациям, пояснив: «Завоевали мы власть, взяли ее в свои руки и не знаем, как с нею быть. Так и сяк переворачиваем, как обезьяна нюхала очки, и лижем, и все… Плохие мы наследники – вместо того, чтобы накапливать новый моральный капитал, мы его проживаем»[73].

Теперь к проверке членов партии привлекли НКВД. В июле 1935 года был издан совместный циркуляр ЦК ВКП(б) и НКВД СССР «Об оказании помощи со стороны органов НКВД партийным организациям в ходе проверки партийных документов» за подписью Ягоды и Ежова. Там предписывалось: «Нач. УНВД необходимо оказывать всемерную помощь секретарям Крайкомов, Обкомов и Ц К нацкомпартий в проведении проверки, путем агентурной и следственной разработки вызывающих сомнения членов ВКП(б) и для ареста и тщательного расследования деятельности и связей выявленных шпионов, белогвардейцев, аферистов и т. п.

Для непосредственной работы по этим делам Нач. УНКВД выделить ответственных оперативных сотрудников, работу которых тесно увязать с парт, работниками, проводящими проверку в областных, городских и районных парторганизациях.

Считать эту работу важнейшей задачей органов ГУГБ и обеспечить быстрое и тщательное исполнение всех заданий, связанных с проверкой»[74].

Таким образом, чекисты получили право работать против членов партии, еще не подвергшихся исключению.

После ареста Зиновьева и Каменева по обвинению в подстрекательстве к убийству Кирова Ежов по поручению Сталина стал писать книгу о зиновьевцах под красноречивым названием «От фракционности к открытой контрреволюции». Однако книга не была ни закончена, ни опубликована[75].

В середине 1935 года Ежов приказал заместителю Ягоды Агранову провести операцию против троцкистов в Москве. Согласно полученным Ежовым сведениям и, по мнению Сталина, существовал «нераскрытый центр троцкистов, который надо разыскать и ликвидировать». Ежов писал в июле 1935 года Сталину: «Лично я думаю, что мы, несомненно, имеем где-то троцкистский центр, который руководит троцкистскими организациями». Агранов дал указания о проведении операции начальнику секретно-политического отдела ГУГБ Г.А. Молчанову, но тот не поверил в существование троцкистского подполья и при поддержке Ягоды операцию остановил[76].

Александр Григорьевич Соловьев, экономист, сотрудник Научно-исследовательского института мирового хозяйства и мировой политики Академии наук СССР, так отреагировал в дневнике на назначение Ежова главой КПК, состоявшееся в начале марта 1935 года: «Вызывался в ЦК к Бауману (Карл Янович Бауман – заведующий Отделом научно-технических изобретений и открытий ЦК ВКП(б) и планово-финансово-торговым Отделом ЦК ВКП(б). Убит в Лефортовской тюрьме 14 октября 1937 года, через 2 дня после ареста. В 1955 году реабилитирован. – Б.С.). Информировал о научных работниках института, о наших связях с заграничными научными организациями. Он интересовался сотрудниками аппарата, особенно политэмигрантами. От него узнал, что закончившийся пленум ЦК утвердил секретарем ЦК Андреева, а Кагановича, назначенного наркомом путей сообщения, освободил от обязанностей секретаря ЦК и МК, а также председателя КПК. Председателем КПК утвердил секретаря ЦК Ежова. На мой вопрос, что за причина такого быстрого выдвижения Ежова, ведь до недавнего времени совсем не было известно его имя, Бауман улыбнулся, говорит, он показывает себя очень твердым человеком с огромным нюхом. За него горой Каганович. Очень доверяет и т. Сталин»[77].

25 марта 1935 года А.Г. Соловьев впервые встретился с Ежовым, о чем сделал запись в дневнике: «Вместе с Варгой (Евгений Самуилович Варга, директор Института, будущий академик. – Б.С.) и Войтинским (Григорий Наумович Войтинский, ученый-китаевед. – Б.С.) нас вызвали в ЦК к Бауману. Он провел к Жданову, где был и Ежов, такой низкорослый, щуплый. Жданов задал вопрос, как мы оцениваем свой научный аппарат. Варга ответил, что аппарат очень квалифицированный. Большинство – это либо политэмигранты, либо работавшие в наших заграничных организациях. Мировое хозяйство в целом и по отдельным странам знает очень хорошо. Ежов насмешливо заметил, почему в таком квалифицированном аппарате свободно гнездились и, наверное, гнездятся враги народа. Он сказал, что не доверяет политэмигрантам и побывавшим за границей. Но Войтинский резко прервал его. Выходит, ему, коммунисту с 1912 г. и по заданию ЦК много работавшему советником в борющейся компартии Китая, и Варге, честно выполняющему поручения ЦК, как политэмигранту тоже нет доверия? Это же грубое оскорбление. Но Жданов вмешался, удержал ссору, сказал, что произошло недоразумение. Однако события, связанные с убийством Кирова, заставляют партию повысить бдительность ко всем без исключения. Ежов опять добавил, что т. Сталин учит: бдительность требует обязательного выявления антипартийных и враждебных элементов и очищает от них. Это надо твердо помнить. Мы ушли удрученные»[78].

Здесь Ежов откровенно выразил недоверие практически ко всем партийцам, кто ранее побывал в эмиграции, работал в зарубежных компартиях или, как венгерский еврей Е.С. Варга, проживал в СССР на правах политэмигранта. Подавляющее большинство тех, кто относился к этим группам, подверглись репрессиями, причем преимущественно по 1-й категории, т. е. были расстреляны.

Немного позже А.Г. Соловьев получил представление о том, по каким критериям проводится партийная чистка: «Встретил Тер-Арутюнянца (Мкртич Карапетович (Михаил Карпович) Тер-Арутюнянц был знаком А.Г. Соловьеву по учебе в Институте красной профессуры. – Б.С.). Он работает в КПК. Потолковали о разоблаченных врагах народа. Он говорит, что главным поводом к обвинению служит бывшая оппозиционность и взаимное старание свалить вину с себя на других. Это взаимообвинение втягивает в следствие все больше людей. Он очень неодобрительно отзывается о председателе КПК Ежове. Груб, упрям, поверхностный, подозрителен, мелочный. Хватает за всякое слово, используя для обвинения»[79].

Из этой записи следует, что партийным функционерам среднего звена, которым приходилось непосредственно сталкиваться с Ежовым, Николай Иванович активно не нравился своей грубостью, подозрительностью и мелочными придирками. Причем это было тогда, когда они еще не знали о его беспробудном пьянстве, а также о его склонности с сексуальному харассменту по отношению к подчиненным обоего пола.

Между тем пить Ежов начал еще в начале 30-х годов. Зинаида Гликина на допросе показала: «Еще в период 1930–1934 гг. я знала, что Ежов систематически пьет и часто напивается до омерзительного состояния… Ежов не только пьянствовал. Он, наряду с этим, невероятно развратничал и терял облик не только коммуниста, но и человека»[80]. Таким образом, пить и развратничать Николай Иванович стал задолго до того, как ему пришлось выполнять карательные функции на посту главы НКВД.

14 сентября 1935 года Александру Григорьевичу пришлось еще раз встретиться с Ежовым, и эта встреча, судя по дневниковой записи, не принесла ему радости: «Вместе с Варгой и Войтинским нас вызывал Ежов. Щуплый, несколько суетливый и неуравновешенный, он старался держаться начальственно. Он сказал, что мы должны помогать ему в раскрытии контрреволюционного подполья. Варга возразил, что мы научная организация, а не охранный орган. У нас нет ничего общего с охранными и следственными органами. Ежов нервно напомнил, что наш институт наполнен темными личностями, связанными с заграницей, значит, тесно связан с органами охраны, вылавливающими шпиков и заговорщиков. Варга возмутился, сказал, что институт никогда не будет разведывательным филиалом, просил не мешать заниматься научной работой. Ежов рассердился и потребовал представить секретные характеристики на каждого сотрудника с подробным указанием его деятельности и связей с заграницей. Мы ушли с угнетенным настроением. Выходило, весь наш институт взят под подозрение. Составление характеристик Варга взвалил на меня». 30 ноября Соловьеву и руководству Института вновь напомнил о характеристиках, о которых он успел позабыть, зав. спецотделом Института Сизов, представлявший НКВД[81]. КПК и НКВД в поиске «врагов народа» работали в одной связке.

Александр Григорьевич Соловьев записал в дневнике, как Ежов чистил Научно-исследовательский институт мирового хозяйства и мировой политики Академии наук СССР: «Нас вызывали опять в НКВД к начальнику отдела Грязнову. Он стал расспрашивать о сотрудниках. Варга возмутился, сказал, нас мало интересуют биографии, мы оцениваем [сотрудников] по результатам научной работы. Грязнов ответил, что считает наш институт сильно засоренным чуждыми людьми и [что институт] нуждается в расчистке. Варга запротестовал. Грязнов предложил нам пойти к Ежову. Передал, что Варга считает НКВД помехой в работе и защищает аппарат. Ежов рассердился, сказал, что мы забываем призывы великого вождя и учителя гениального Сталина к высокой бдительности. Что мы не понимаем и недооцениваем таящейся в нашем институте контрреволюционной опасности. Среди сотрудников эмигрантов и бывших за границей, наверное, имеются завербованные американской, английской, французской и др. контрразведками и [агенты] фашистского гестапо. Ежов приказал немедленно представить на каждого всестороннюю характеристику и особый список близко соприкасавшихся с Зиновьевым, Каменевым, Сафаровым, Радеком, Бухариным. Мы ушли удрученные». Радек и Бухарин еще на свободе, причем последний еще остается редактором «Известий», второй центральной газеты страны, но их судьба уже предрешена, раз за одну только связь с ними людей уже собираются вычистить из партии. 21 марта Соловьев отметил: «Варга вместе со мной и Войтинским ходили к Бауману с жалобой на Ежова – отвлекает от научной прямой работы. Бауман сказал, что он не судья члену Политбюро, и повел к Жданову. Узнав суть жалобы, Жданов позвонил т. Сталину. Мы перепугались и раскаивались, но было поздно. Скоро пришел т. Сталин. Спросил Варгу, чем его обидел Ежов. Варга ответил: ничем, но требует не свойственной институту работы. Тов. Сталин нахмурился, но спокойно объяснил. Вероятно, Варга не представляет всей трудности работы Ежова от этого недоразумения. Он сказал, что Варга, несомненно, большой уважаемый ученый, много помогает ЦК, СНК, ИККИ, его очень ценят, но он недостаточно ясно понимает всю сложность современной внутриполитической обстановки и чрезмерно доверчив. А от этого выигрывает враг. Мы ушли, поняв, что надо выполнять требования Ежова»[82].

11 февраля 1935 года комиссии Политбюро под руководством Ежова было поручено проверить работников аппарата ЦИК СССР и ВЦИК на предмет «элементов разложения». В результате проверки 21 марта предварительный доклад Ежова по поводу «работы аппарата ЦИК СССР и товарища Енукидзе» был одобрен Политбюро. Там говорилось, что в начале 1935 года среди работников персонала Кремля велась контрреволюционная деятельность (которая на самом деле выразилась в рассказывании анекдотов), направленная против Сталина и руководства партии. НКВД обнаружил несколько связанных между собой контрреволюционных групп, которые совместно пытались организовать покушение на Сталина и других членов Политбюро. Многие члены этих групп пользовались поддержкой и защитой Енукидзе, который назначал их на должности, а с некоторыми из женщин сожительствовал, хотя и не знал о подготовке покушения на Сталина. Ежов утверждал, что Авель Сафронович позволил использовать себя классовому врагу как человека, «потерявшего политическую бдительность и проявившего не свойственную коммунисту тягу к бывшим людям». Хотя дело было полностью сфальсифицировано, Енукидзе было решено отправить в Тбилиси главой ЦИК Закавказья. Но Авель Софронович попросил его вместо Тифлиса направить в Кисловодск на лечение. 8 мая Енукидзе подал заявление об освобождении его от обязанностей председателя ЦИК Закавказья по состоянию здоровья и предоставлении ему работы в Москве, а если это невозможно – на Северном Кавказе в качестве уполномоченного ЦИК. 13 мая просьба была удовлетворена, и Енукидзе назначили уполномоченным ЦИК СССР по району Кавказских Минеральных Вод[83].

Мария Анисимовна Сванидзе (Корона), жена брата первой жены Сталина, оперная певица, писала в дневнике 28 июня 1935 года об Енукидзе: «Авель, несомненно, сидя на такой должности, колоссально влиял на наш быт в течение 17 лет после революции. Будучи сам развратен и сластолюбив, он смрадил все вокруг себя: ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для всех, в особенности в первые годы после революции, он использовал все это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек. Тошно говорить и писать об этом. Будучи эротически ненормальным и, очевидно, не стопроцентным мужчиной, он с каждым годом переходил на все более и более юных и наконец докатился до девочек в 9–11 лет, развращая их воображение, растлевая их, если не физически, то морально. Это фундамент всех безобразий, которые вокруг него происходили. Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем. Девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам, более неустойчивым морально. В учреждение набирался штат только по половым признакам, нравившимся Авелю. Чтобы оправдать свой разврат, он готов был поощрять его во всем»[84].

Авель Сафронович, являвшийся председателем Правительственной комиссии по руководству Большим и Художественным театрами, был неравнодушен к прекрасному полу, особенно к актрисам подведомственных театров. Все это стало основанием для Михаила Булгакова сделать его одним из прототипов главы Акустической комиссии Аркадия Аполлоновича Семплеярова в романе «Мастер и Маргарита». Енукидзе также был членом коллегии Наркомпроса и Государственной комиссии по просвещению, располагавшихся на Чистых прудах в доме № 6. На Чистых прудах находилась и акустическая комиссия Семплеярова. У Булгакова:

«Приятный звучный и очень настойчивый баритон послышался из ложи № 2:

– Все-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили бы перед зрителями технику ваших фокусов, в особенности фокус с денежными бумажками. Желательно также и возвращение конферансье на сцену.

Судьба его волнует зрителей.

Баритон принадлежал не кому иному, как почетному гостю сегодняшнего вечера Аркадию Аполлоновичу Семплеярову, председателю акустической комиссии московских театров.

Аркадий Аполлонович помещался в ложе с двумя дамами: пожилой, дорого и модно одетой, и другой – молоденькой и хорошенькой, одетой попроще. Первая из них, как вскоре выяснилось при составлении протокола, была супругой Аркадия Аполлоновича, а вторая – дальней родственницей его, начинающей и подающей надежды актрисой, приехавшей из Саратова и проживающей на квартире Аркадия Аполлоновича и его супруги.

– Пардон! – отозвался Фагот, – я извиняюсь, здесь разоблачать нечего, все ясно.

– Нет, виноват! Разоблачение совершенно необходимо. Без этого ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление. Зрительская масса требует объяснения.

– Зрительская масса, – перебил Семплеярова наглый гаер, – как будто ничего не заявляла? Но, принимая во внимание ваше глубокоуважаемое желание, Аркадий Аполлонович, я, так и быть, произведу разоблачение. Но для этого разрешите еще один крохотный номерок?

– Отчего же, – покровительственно ответил Аркадий Аполлонович, – но непременно с разоблачением!

– Слушаюсь, слушаюсь. Итак, позвольте вас спросить, где вы были вчера вечером, Аркадий Аполлонович?

При этом неуместном и даже, пожалуй, хамском вопросе лицо Аркадия Аполлоновича изменилось, и весьма сильно изменилось.

– Аркадий Аполлонович вчера вечером был на заседании акустической комиссии, – очень надменно заявила супруга Аркадия Аполлоновича, – но я не понимаю, какое отношение это имеет к магии.

– Уй, мадам! – подтвердил Фагот, – натурально, вы не понимаете.

Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено-то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера у здания акустической комиссии на Чистых прудах (весь театр затих), а сам на автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке разъездного районного театра Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов.

– Ой! – страдальчески воскликнул кто-то в полной тишине.

Молодая же родственница Аркадия Аполлоновича вдруг расхохоталась низким и страшным смехом.

– Все понятно! – воскликнула она, – и я давно уже подозревала это. Теперь мне ясно, почему эта бездарность получила роль Луизы!

И, внезапно размахнувшись коротким и толстым лиловым зонтиком, она ударила Аркадия Аполлоновича по голове.

Подлый же Фагот, и он же Коровьев, прокричал:

– Вот, почтенные граждане, один из случаев разоблачения, которого так назойливо добивался Аркадий Аполлонович!

– Как смела ты, негодяйка, коснуться Аркадия Аполлоновича? – грозно спросила супруга Аркадия Аполлоновича, поднимаясь в ложе во весь свой гигантский рост.

Второй короткий прилив сатанинского смеха овладел молодой родственницей.

– Уж кто-кто, – ответила она, хохоча, – а уж я-то смею коснуться! – и второй раз раздался сухой треск зонтика, отскочившего от головы Аркадия Аполлоновича.

– Милиция! Взять ее! – таким страшным голосом прокричала супруга Семплеярова, что у многих похолодели сердца».

Правда, в отличие от Семплеярова, Енукидзе был холостяком.

6 июня 1935 года на пленуме ЦК Ежов заявил, что расстрелянные за убийство Кирова Л.В. Николаев и его сообщники были связаны с Зиновьевым, Каменевым и Троцким и что «непосредственное участие Каменева и Зиновьева в организации террористических групп» было доказано, равно как и ответственность Троцкого за организацию террора. Прошелся Николай Иванович и по Авелю Софроновичу, инкриминируя ему «преступное ротозейство, благодушие и разложение». Аппарат ЦИК, по словам Ежова, стал «крайне засоренным чуждыми и враждебными советской власти элементами», которые смогли беспрепятственно «свить там свое контрреволюционное гнездо» под покровительством Енукидзе. В Кремле создалась обстановка, «при которой террористы могли безнаказанно готовить покушение на товарища Сталина». Енукидзе, как подчеркивал Ежов, являлся «наиболее типичным представителем разложившихся и благодушествующих коммунистов, разыгрывающих из себя, за счет партии и государства, «либеральных» бар, которые не только не видят классового врага, но фактически смыкаются с ним, становятся невольно его пособниками, открывая ворота врагу для его контрреволюционных действий». Ежов рекомендовал вывести Енукидзе из ЦК ВКП(б). Ягода покаялся: «Я признаю здесь свою вину в том, что я в свое время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь». И тут же предложил арестовать Авеля Софроновича и выяснить, не было ли у него умысла на теракт.

Ежов в заключение заявил, обращаясь к Енукидзе: «Всю эту белогвардейскую мразь, которая засела в Кремле, вы изо дня в день поддерживали, всячески защищали, оказывали им материальную помощь, создали обстановку, при которой эти отъявленные контрреволюционеры, террористы, чувствовали себя в Кремле, как дома, чувствовали себя хозяевами положения». ЦК пошел дальше предложения Ежова и исключил Енукидзе из партии[85].

Осенью 1935 года Ежов опять лечился от пневмонии в Вене и Бад-Гаштейне. Его опять сопровождала жена, с радостью прильнувшая к венским магазинам модного платья. Все заграничные поездки в 1939 году аукнулись Николаю Ивановичу обвинениями в шпионаже в пользу Германии, которые он после изрядной порции побоев признал[86].

4 февраля 1936 года Ежова во главе ОРПО сменил Г.М. Маленков. Потом Николай Иванович сокрушался, что далеко не всех вычищенных из партии НКВД при Ягоде арестовало[87].

В августе 1935 года по предложению Сталина Ежов был избран членом Исполкома Коминтерна – чтобы сподручнее было репрессировать политэмигрантов. Главным врагом среди политэмигрантов были объявлены поляки. А 11 августа 1937 года, уже будучи главой НКВД, Ежов направил подчиненным закрытое письмо «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР», положившей начало самой крупной из операций НКВД по «национальным контингентам» – польской. В письме говорилось: «НКВД Союза вскрыта и ликвидируется крупнейшая и, судя по всем данным, основная диверсионно-шпионская сеть польской разведки в СССР, существовавшая в виде так называемой «Польской организации войсковой» («ПОВ»). Накануне Октябрьской революции и непосредственно после нее Пилсудский создал на советской территории свою крупнейшую политическую агентуру, возглавлявшую ликвидируемую сейчас организацию, а затем из года в год систематически перебрасывал в СССР, под видом политэмигрантов, обмениваемых политзаключенных, перебежчиков, многочисленные кадры шпионов и диверсантов, включавшихся в общую систему организации, действовавшей в СССР и пополнявшейся здесь за счет вербовки среди местного польского населения.

Организация руководилась центром, находившимся в Москве – в составе Уншлихта, Муклевича, Ольского и других, и имела мощные ответвления в Белоруссии и на Украине, главным образом в пограничных районах и ряде других местностей СССР.

К настоящему времени, когда ликвидирована, в основном только головка и актив организации, уже определилось, что антисоветской работой организации были охвачены – система НКВД, РККА, Разведупр РККА, аппарат Коминтерна, прежде всего Польская секция ИККИ, Наркоминдел, оборонная промышленность, транспорт – преимущественно стратегические дороги западного театра войны, сельское хозяйство.

Основной причиной безнаказанной антисоветской деятельности организации в течение почти 20-ти лет является то обстоятельство, что почти с самого момента возникновения на важнейших участках противопольской работы сидели проникшие в ВЧК крупные польские шпионы – Уншлихт, Мессинг, Пиляр, Медведь, Ольский, Сосновский, Маковский, Логановский, Баранский и ряд других, целиком захвативших в свои руки всю противопольскую разведывательную и контрразведывательную работу ВЧК – ОГПУ – НКВД…

Вредительство в советской разведывательной и контрразведывательной работе.

После окончания советско-польской войны основной кадр организации возвращается в Москву и, используя пребывание Уншлихта на должностях зампреда ВЧК – ОГПУ, а затем зампреда РВС, разворачивает работу по захвату под свое влияние решающих участков деятельности ВЧК – ОГПУ (Пиляр – нач. КРО ВЧК, Сосновский и его группа в КРО ВЧК, Медведь – председатель МЧК, позднее сменил Мессинга на посту ПП ОГПУ в ЛВО, Логановский, Баранский и ряд других в системе ИНО – ВЧК – ОГПУ – НКВД) и Разведупра РККА (Бортновский и др.)

Работа организации в системе ВЧК – ОГПУ – НКВД и Разведупра РККА в течение всех лет направлялась в основном по следующим линиям:

1. Полная парализация нашей контрразведывательной работы против Польши, обеспечение безнаказанной успешной работы польской разведки в СССР, облегчение проникновения и легализации польской агентуры на территорию СССР и различные участки народно-хозяйственной жизни страны.

Пиляр, Ольский, Сосновский и другие в Москве, Белоруссии, Мессинг, Медведь, Янишевский, Сендзиковский и другие в Ленинграде – систематически срывали мероприятия наших органов против польской разведки, сохраняли от разгрома местные организации «ПОВ», предупреждая группы и отдельных членов «ПОВ» об имеющихся материалах, готовящихся операциях, консервировали и уничтожали поступавшие от честных агентов сведения о деятельности «ПОВ», заполняли агентурно-осведомительную сеть двойниками, работавшими на поляков, не допускали арестов, прекращали дела.

2. Захват и парализация всей разведывательной работы НКВД и Разведупра РККА против Польши, широкое и планомерное дезинформирование нас и использование нашего разведывательного аппарата за границей для снабжения польской разведки нужными ей сведениями о других странах и для антисоветских действий на международной арене.

Так, член «ПОВ» Сташевский, назначенный Уншлихтом на закордонную работу, использовал свое пребывание в Берлине в 1923 году для поддержки Брандлера в целях срыва и разгрома пролетарского восстания в Германии, действуя при этом по прямым директивам Уншлихта.

Член «ПОВ» Жбиковский, направленный Бронковским на закордонную работу Разведупра РККА, вел провокационную работу в целях осложнения взаимоотношений СССР с Англией.

По директивам Уншлихта члены организации Логановский и Баранский использовали свое пребывание по линии ИНО в Варшаве в период отстранения Пилсудского от власти для организации под прикрытием имени ОГПУ диверсионных пилсудчиковских организаций, действовавших против тогдашнего правительства эндеков в Польше, и готовили от имени резидентуры ИНО провокационное покушение на французского маршала ФОША во время его приезда в Польшу, в целях срыва установления нормальных дипломатических отношений между Францией и СССР.

3. Использование положения членов «ПОВ» в ВЧК – ОГПУ – НКВД для глубокой антисоветской работы и вербовки шпионов».

В результате этих ежовских фантазий репрессиями были подвергнуты 140 тыс. поляков, из которых более 111 тыс. были расстреляны в 1937–1938 годах[88].

Как отмечают Н.В. Петров и М. Янсен, «специфическим аспектом Большого Террора была ликвидация «потенциальной разведывательной базы» вражеских государств, или так называемые «национальные операции» (эти термины использовались в приказах НКВД, а также Ежовым в его докладе к июньскому (1937) пленуму). Главными жертвами этих репрессий стали лица, имевшие национальность «буржуазно-фашистских» государств, граничивших с СССР, например, немцы, финны, эстонцы, латыши и поляки. Принадлежавшие к этим нациям были арестованы, а их дела рассматривались так называемыми двойками. После краткого разбирательства и одобрения в Москве приговоры приводились в исполнение местными органами»[89].

Во главе большого террора

29 июля 1936 года закрытое письмо «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока», проект которого подготовил Ежов, было разослано в партийные организации. Там утверждалось, что на основе «новых материалов», добытых НКВД в 1936 году, можно сделать вывод о планировании Каменевым и Зиновьевым покушения на Сталина, и что с 1932 года объединенный троцкистско-зиновьевский блок направлял эту террористическую деятельность[90]. Это предрешало смертный приговор всем фигурантам процесса.

С Ягодой отношения складывались напряжённые. Генрих Григорьевич, как профессионал своего дела, был не в восторге от вмешательства дилетанта Николая Ивановича в дела НКВД. Но от Ежова профессионализм и не требовался. Тем не менее они вместе готовят первый большой политический процесс в Москве, на котором в августе 36-го судят Каменева и Зиновьева. Но, когда дело дошло до суда, Ягода от процесса был отстранён. 18 августа 1936 года Каганович и Ежов направили отдыхающему в Сочи Сталину предложения по освещению в прессе «контрреволюционно-троцкистской зиновьевской террористической группы»: «В «Правде» и «Известиях» печатаются ежедневно отчёты о процессе размером до половины полосы. Обвинительное заключение и речь прокурора печатаются полностью. Все отчёты рассылаются через ТАСС, имеющий для этого необходимый аппарат. Помимо этого, в газетах печатаются статьи и отклики по ходу процесса (резолюции и т. п.). Весь материал проходит в печать с визой т.т. Стецкого, Таля, Мехлиса, Вышинского и Агранова. Общее наблюдение возлагается на тов. Ежова.

Из представителей печати на процесс допускаются: а) редактора крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»; б) работники ИККИ (Исполкома Коминтерна. – Б.С.) и корреспонденты для обслуживания иностранных коммунистических работников печати; в) корреспонденты иностранной буржуазной печати.

Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов – персонально»[91].

Вождь эти предложения одобрил. Это значило, что песенка Ягоды спета. Он ещё занимал кабинет в Наркомате внутренних дел, но от контроля над ходом следствия и суда по делу Зиновьева, Каменева и их товарищей уже был отстранён.

Фактически Ежов уже исполнял функции главы карательного ведомства. Он и Каганович ежедневно информировали Сталина о ходе процесса. Судя по черновикам шифрограмм, готовил тексты Ежов, а затем их редактировал Каганович.

19 августа Николай Иванович и Лазарь Моисеевич сообщали: «Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зиновьеву о подготовке террористического акта над Кировым и, в частности, о непосредственном исполнителе Николаеве. Кроме того, дополнительно Зиновьев сообщил, что в день убийства Кирова член Ленинградского центра Мандельштам выехал лично к Зиновьеву для доклада. Мандельштам доложил Зиновьеву все обстоятельства убийства Кирова.

Каменев просит допросить свидетеля Яковлева, только после его, Каменева, опроса…

После оглашения обвинительного заключения все подсудимые опрошены, признают ли себя виновными – все ответили: «Да, признаю».

Оговорки сделали трое:

А) Смирнов заявил: входил в состав объединённого центра; знал, что центр организован с террористическими целями; получил лично директиву от Троцкого о переходе к террору. Однако, сам лично в подготовке террористических актов участия не принимал.

Б) Гольдман заявил, что признаёт себя виновным. Подтвердил получение письменного циркуляра Троцкого о переходе к террору и о том, что эту директиву передал центру и, в частности, Смирнову. В то же время оговаривает, что личного участия в подготовке террористических актов не принимал.

В) Тер-Ваганян признал себя виновным только в пределах данных ему показаний (входил в состав террористического центра и др., согласно его показаниям в протоколе).

На иностранных корреспондентов признание всех подсудимых в своей виновности произвело ошеломляющее впечатление.

После перерыва начался допрос Мрачковского. Держится спокойно. Все показания подтвердил. И уточнил. Совершенно угробил Смирнова. Смирнов вынужден под давлением показаний и прокурора подтвердить в основном показания Мрачковского. Даже хорошо, что он немного фрондирует. Попал благодаря этому в глупое положение. Все подсудимые набрасываются на Смирнова»[92].

Незапланированные отклонения подсудимых от первоначального сценария процесса были Сталину только на руку. Наивные попытки Смирнова, Гольдмана и Тер-Ваганяна отрицать непосредственное участие в подготовке убийства Кирова ещё больше убеждали публику, что идёт самый настоящий суд, где преступники стараются, признавшись в меньших грехах, уйти от главного, наиболее тяжкого обвинения, которое безусловно грозит смертной казнью. Основная же масса подсудимых с готовностью заклевала «фрондёров», пытаясь «примерным поведением» в глазах прокурора и следствия купить себе жизнь.

В тот же день Сталин получил письмо Радека, чьё имя уже прозвучало на процессе. Карл Бернгардович понимал, что следующей жертвой будет он, и спешил «отмежеваться» и предложить свои услуги по разоблачению своих вчерашних товарищей. Иосиф Виссарионович с удовлетворением писал Кагановичу и Ежову: «Читал письмо Радека на моё имя в связи с процессом троцкистов. Хотя письмо не очень убедительное, предлагаю всё же снять пока вопрос об аресте Радека и дать ему напечатать в «Известиях» статью за своей подписью против Троцкого. Статью придётся предварительно просмотреть»[93].

В ночь с 19-го на 20-е Каганович и Ежов информировали Сталина о том, что происходило на суде: «В утреннем и вечернем заседаниях допрошены: Мрачковский, Евдокимов[94], Дрейцер, Рейнгольд, Бакаев и Каменев. Наиболее характерным из их допросов является следующее.

Мрачковский целиком подтвердил всю фактическую сторону своих показаний на предварительном следствии и уточнил эти показания. Особенно убедительны показания в отношении роли Троцкого и Смирнова…

Евдокимов полностью подтвердил показания на предварительном следствии и дополнил рядом важных деталей. Наиболее убедительны в его показаниях подробности убийства Кирова по прямому поручению Троцкого, Зиновьева, Каменева, его – Евдокимова и др.

Дрейцен подтвердил все показания… Особо остановился на роли Троцкого, Смирнова и Мрачковского. В отношении их дал подробнейшие показания. Особенно нападал на Смирнова за попытку последнего замазать свою роль в организации террора.

Рейнгольд целиком подтвердил… показания и уточнил их… Наиболее характерным в его показаниях является: подробное изложение двух вариантов плана захвата власти (двурушничество, террор, военный заговор); подробное сообщение о связи с правыми и о существовании у правых террористических групп (Слепков, Эйсмонт), о которых знали Рыков, Томский и Бухарин; сообщение о существовании запасного центра в составе Радека, Сокольникова, Серебрякова и Пятакова; сообщение о плане уничтожения следов преступления путём истребления как чекистов, знающих что-либо о преступлении, так и своих террористов; сообщение о воровстве государственных средств на нужды организации…

Бакаев целиком подтвердил показания… Очень подробно и убедительно рассказал об убийстве Кирова и подготовке убийства Сталина в Москве. Особо настаивал на прямой причастности к этому делу Троцкого, Зиновьева, Каменева, Евдокимова. Немного приуменьшал свою роль. Обижался, что они раньше ему не всё говорили.

Пикель целиком подтвердил показания на предварительном следствии. В основном повторял показания Рейнгольда. Особое внимание уделял самоубийству Богдана, заявив, что фактически они убили Богдана, что покончил самоубийством по настоянию Бакаева. Накануне самоубийства Богдана Бакаев просидел у него всю ночь и заявил ему, что надо либо утром покончить самоубийством самому, либо они его уничтожат сами. Богдан избрал первое предложение Бакаева.

Особо отмечаем на процессе поведение следующих подсудимых.

Смирнов занял линию, будто бы он, являясь членом троцкистско-зиновьевского центра и зная о террористических установках, сам не участвовал в практической деятельности организации, не участвовал в подготовке террористических актов и не разделял установок Троцкого – Седова.

Перекрёстными допросами всех подсудимых Смирнов тут же неоднократно уличается во лжи. Под давлением показаний других подсудимых, Смирнов на вечернем заседании вынужден был признать ряд уличающих его фактов и стал менее активен.

Каменев при передопросах прокурора о правильности фактов, излагаемых подсудимыми, подавляющее большинство их подтверждает. В сравнении с Зиновьевым держится более вызывающе. Пытается рисоваться.

Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористической группы правых. Это произвело особое впечатление на инкоров. Все инкоры в своих телеграммах специально на этом останавливались, называя это особенно сенсационным показанием.

Мы полагаем, что в наших газетах при опубликовании отчёта о показаниях Рейнгольда не вычёркивать имён правых.

Многие подсудимые называли запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова, называя их убеждёнными сторонниками троцкистско-зиновьевского блока. Все инкоры в своих телеграммах набросились на эти показания, как на сенсацию и передают в свою печать. Мы полагаем при публикации отчёта в нашей печати эти имена также не вычёркивать»[95].

Ежов предлагал подробнее сказать о реакции иностранных корреспондентов на процесс, но Каганович вычеркнул следующие строки: «На всех без исключения инкоров процесс произвёл ошеломляющее впечатление. По сообщению Таля, Астахова и чекистов, инкоры не сомневаются в виновности всех подсудимых и, в частности, Троцкого, Зиновьева, Каменева»[96]. Процесс всё-таки в первую очередь предназначался для внутреннего потребления и слишком много внимания уделять иностранцам, по мнению Лазаря Моисеевича, не стоило. Хотя в Европе, по замыслу Сталина, процесс тоже должен был вызвать резонанс, но главным образом в местных компартиях, где надо было окончательно разгромить сторонников Троцкого.

Насчёт корреспондентов Николай Иванович, как выяснилось впоследствии, слегка преувеличил. Большинство «буржуазных газет» после процесса выражало сильные сомнения в том, что «террористический» заговор Троцкого, Каменева и Зиновьева существовал в действительности. А на последовавшее вскоре требование Советского правительства к правительству Норвегии лишить Троцкого права убежища Осло ответило решительным отказом.

В защиту подсудимых, хотя и очень осторожно, выступил Второй интернационал. Его лидеры Фридрих Адлер и Де Брукер вместе с лидерами Международной федерации профсоюзов Ситрином и Лилиенвельсом 22 августа прислали телеграмму председателю Совнаркома Молотову: «Мы сожалеем, что в момент, когда мировой рабочий класс объединён в своих чувствах солидарности с испанскими рабочими в их защите демократической республики, в Москве начался крупный политический процесс. Несмотря на то, что обвиняемые в этом процессе – Зиновьев и его товарищи – всегда были заклятыми врагами Социалистического Рабочего Интернационала и Международной Федерации Профсоюзов, мы не можем воздержаться от просьбы, чтобы обвиняемым были обеспечены все судебные гарантии, чтобы им было разрешено иметь защитников, совершенно независимых от правительства, чтобы им не были вынесены смертные приговоры и чтобы, во всяком случае, не применялись какие-либо процедуры, исключающие возможность апелляции»[97].

Европейские социалисты были большими чудаками. Их воображение не могло угнаться за темпами развития «реального социализма» в Советском Союзе. Лидеры Второго интернационала не знали, что независимых от государства адвокатов здесь не осталось. А чтобы не мешать Вышинскому вести главную роль, подсудимые от адвокатов дружно отказались. Да и приговор был предрешён не то что задолго до начала процесса – ещё до ареста.

Хотя телеграмма была адресована Молотову, Вячеслав Михайлович прочёл её уже с резолюцией Иосифа Виссарионовича. Каганович и Чубарь сразу же отправили послание Сталину в Сочи, предложив не отвечать. На послание «социал-предателей» вождь отреагировал резко: «Согласен с тем, чтобы не отвечать Второму интернационалу, но думаю, что надо опубликовать телеграмму Второго Интернационала, сказав в печати, что СНК не считает нужным отвечать, так как приговор – дело Верховного суда, и там же высмеять и заклеймить в печати подписавших телеграмму мерзавцев, как защитников банды убийц, агентов Гестапо – Троцкого, Зиновьева, Каменева, заклятых врагов рабочего класса»[98].

Приговор по делу «троцкистско-зиновьевской организации», предусматривающий расстрел всех 16 подсудимых, был послан Кагановичем, Орджоникидзе, Ворошиловым, Чубарём и Ежовым на предварительное одобрение Сталина. 23 августа вечером вождь прислал ответ: «…Проект приговора по существу правилен, но нуждается в стилистической отшлифовке… Нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду, или находятся под судом, или что-либо другое в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Умолчать о Троцком и Седове в приговоре никак нельзя, ибо такое умолчание будет понято таким образом, что прокурор хочет привлечь этих господ, и суд будто бы не согласен с прокурором… Надо бы вычеркнуть заключительные слова «приговор окончательный и обжалованью не подлежит». Эти слова лишние и производят плохое впечатление. Допускать обжалование не следует, но писать об этом в приговоре не умно… Звание Ульриха и членов (Военной коллегии Верховного суда. – Б.С.) нужно воспроизвести полностью, а насчёт Ульриха надо сказать, что он председательствующий не какого-либо неизвестного учреждения, а Военколлегии Верхсуда»[99].

Сталина не удовлетворило освещение процесса Зиновьева и Каменева в советской прессе. 6 сентября 1936 года он писал Кагановичу и вернувшемуся из отпуска Молотову: «Правда» в своих статьях о процессе зиновьевцев и троцкистов провалилась с треском. Ни одной статьи, марксистски объясняющей процесс падения этих мерзавцев, их социально-политическое лицо, их подлинную платформу – не дала «Правда». Она всё свела к личному моменту, к тому, что есть люди злые, желающие захватить власть, и люди добрые, стоящие у власти, и этой мелкотравчатой мешаниной кормила публику.

Надо было сказать в статьях, что борьба против Сталина, Ворошилова, Молотова, Жданова, Косиора и других есть борьба против Советов, борьба против коллективизации, против индустриализации, борьба, стало быть, за восстановление капитализма в городах и деревнях СССР. Ибо Сталин и другие руководители не есть изолированные лица, – а олицетворение всех побед социализма в СССР, олицетворение коллективизации, индустриализации, подъёма культуры в СССР, стало быть, олицетворение усилий рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции за разгром капитализма и торжество социализма.

Надо было сказать, что кто борется против руководителей партии и правительства в СССР, тот стоит за разгром социализма и восстановление капитализма.

Надо было сказать, что разговоры об отсутствии платформы у зиновьевцев и троцкистов – есть обман со стороны этих мерзавцев и самообман наших товарищей. Платформа была у этих мерзавцев. Суть их платформы – разгром социализма в СССР и восстановление капитализма. Говорить этим мерзавцам о такой платформе было невозможно. Отсюда их версия об отсутствии платформы, принятая нашими головотяпами на веру.

Надо было, наконец, сказать, что падение этих мерзавцев до положения белогвардейцев и фашистов логически вытекает из их грехопадения, как оппозиционеров в прошлом.

Ленин ещё на X съезде партии говорил, что фракция или фракции, если они в своей борьбе против партии будут настаивать на своих ошибках, обязательно должны докатиться при советском строе до белогвардейщины, до защиты капитализма, до борьбы против Советов, обязательно должны слиться с врагами Советской власти. Это положение Ленина получило теперь блестящее подтверждение. Но оно, к сожалению, не использовано «Правдой».

Вот в каком духе и в каком направлении надо было вести агитацию в печати. Всё это, к сожалению, упущено»[100].

Также и вопрос об отклонении просьбы приговорённых к высшей мере наказания о помиловании (а о снисхождении просили все подсудимые, кроме Гольдмана) решал Сталин. Поздно вечером 24 августа он одобрил предложение Кагановича, Орджоникидзе, Ворошилова и Ежова «отклонить ходатайство и приговор привести в исполнение сегодня ночью»[101].

Иосиф Виссарионович не желал, чтобы процессы над оппозиционерами воспринимались как результат банальной личной борьбы за власть. Ему требовалось представить свои разногласия с Троцким и Зиновьевым, Рыковым и Бухариным как принципиальную идейно-политическую борьбу за то, каким путём пойдёт дальше Советский Союз и мировая революция. Среди «головотяпов» подразумевалась не столько редакция «Правды», сколько главным образом Ягода, которого Сталин решил в самое ближайшее время заменить на Ежова. Теперь в политических процессах непременным правилом стало обвинение бывших оппозиционеров в связях с фашистами и намерениях реставрировать капитализм в СССР.

Падение Ягоды оказалось непосредственно связано с первым большим московским процессом в августе 1936 года, когда по обвинению в убийстве Кирова и намерении совершить государственный переворот вторично судили Зиновьева, Каменева и ряд их соратников. В подготовке этого процесса главную роль уже фактически играл Ежов.

22 августа 1936 года, предчувствуя неизбежный арест после того, как его имя было упомянуто на процессе Каменева и Зиновьева, застрелился один из ближайших соратников Бухарина Михаил Томский, бывший глава советских профсоюзов, работавший перед смертью директором Объединённого государственного издательства. Вечером Каганович, Ежов и Орджоникидзе сообщили об этом Сталину в Сочи специальной шифровкой: «Сегодня утром застрелился Томский. Оставил письмо на Ваше имя, в котором пытается доказать свою невиновность. Вчера же на собрании ОГИЗа в своей речи Томский признал ряд встреч с Зиновьевым и Каменевым, своё недовольство и своё брюзжание. У нас нет никаких сомнений, что Томский, так же как и Ломинадзе, зная, что теперь уже не скрыть своей связи с зиновьевско-троцкистской бандой, решил спрятать концы в воду путём самоубийства (а ведь Орджоникидзе был другом Ломинадзе, память которого теперь предал. – Б.С.).

Думаем:

Похоронить там же, в Болшеве.

Дать завтра в газету следующее известие: «ЦК ВКП(б) извещает о том, что кандидат в члены ЦК ВКП(б) Томский, запутавшись в своих связях с контрреволюционными троцкистско-зиновьевскими террористами, 22-го августа на своей даче в Болшеве покончил жизнь самоубийством».

Просим сообщить Ваши указания»[102].

Сталин одобрил текст сообщения для печати. В тот момент он ещё не знал, что самоубийство Томского положит начало интриге, окончившейся смещением Ягоды и назначением Ежова на пост наркома внутренних дел. Тут сыграло свою роль предсмертное письмо Михаила Петровича, где он просил: «Я обращаюсь к тебе не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба – не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ними не входил, никаких заговоров против правительства я не делал… Не верь клевете и болтовне перепуганных людей… Не забудьте о моей семье…» А в постскриптуме писал: «Вспомни наш разговор в 1928 году ночью. Не принимай всерьёз того, что я тогда сболтнул – я глубоко в этом раскаивался всегда. Но переубедить тебя не мог, ибо ведь ты бы мне не поверил. Если ты захочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 года – спроси мою жену лично, только тогда она их назовёт»[103].

Это письмо нашли на столе в дачном кабинете Томского. О семье Михаила Петровича Сталин не забыл. Старшие сыновья Томского Михаил и Виктор были расстреляны. Младший сын Юрий и жена Мария Ивановна получили по 10 лет лагерей. Мария Ивановна умерла в ссылке в Сибири в 1956 году. До реабилитации дожил только Юрий Михайлович.

Разговор, на который ссылался Михаил Петрович, происходил на даче Сталина в Сочи после обильного застолья. Юрий Михайлович Томский вспоминал: «Был чей-то день рожденья. Мама со Сталиным готовили шашлык. Сталин сам жарил его на угольях. Потом пели русские и революционные песни и ходили гулять к морю». В тот роковой майский вечер все много выпили, и особенно Томский. И спьяна сказал Кобе много лишнего[104]. 1 октября 1936 года Ежову докладывали: «Никем иным, как ближайшим доверенным людям и помощникам Н. Бухарина и М. Томского – А. Слепковым, Д. Марецким и Л. Гинзбургом, распространялся ещё осенью 1928 года белогвардейский рассказ о том, что «мирный» Томский, доведённый, якобы, до отчаяния тов. Сталиным, угрожал ему пулями…» Бухарин же в своём заявлении на пленуме ЦК 7 декабря 36-го, оправдываясь, почему не сообщил Сталину о «террористических намерениях» Томского, утверждал: «Во время встречи Томский был в абсолютно невменяемом состоянии. Сообщать Сталину дополнительно о том, что Томский говорил тому же Сталину, было бы по меньшей мере странно. Я не придал значения угрозе Томского. Но, по-видимому, и сам т. Сталин не придал ей значения большего, чем пьяной выходке»[105].

Тут Николай Иванович ошибался. Иосиф Виссарионович ничего не забывал и ко всему прислушивался. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Сталин поверил, что оппозиционеры хотят его смерти. С этого момента троцкисты и бухаринцы были обречены на физическое уничтожение.

Томский понимал, что слов о пулях Коба не простит. И поспешил добровольно уйти из жизни, когда понял, что вслед за Каменевым и Зиновьевым настала его с Бухариным и Рыковым очередь.

А сведения, содержавшиеся в постскриптуме предсмертного письма Томского, Сталин использовал на полную катушку. Существует версия, что Ежов направил к вдове Томского Марии Ивановне начальника секретно-политического отдела НКВД Г.А. Молчанова. Но Молчанову она отказалась назвать людей, упомянутых в постскриптуме. Тогда с Марией Ивановной встретился Ежов. Младший сын Томского Юрий уже в 1988 году вспоминал: «В ночь на 23 августа на дачу в Болшево приехал Ежов. Он долго беседовал с матерью и сказал ей, что захоронение предполагается у Кремлёвской стены. Утром 23 августа матери передали по телефону, что захоронение произойдёт на кладбище Новодевичьего монастыря. Через некоторое время было сообщено, что захоронение будет произведено временно на Болшевском кладбище. Тело отца было забальзамировано. В день похорон у дачи скопилось очень много народу. Срочно кем-то было принято решение о захоронении Томского на территории дачи. Позже его тело ночью было вырыто. Имеется ли где-нибудь его захоронение, мне узнать не удалось».

Этот рассказ выглядит красивой легендой о том, как статус покойника в течение суток стремительно понижался – от Кремлёвской стены до безымянного захоронения неведомо где. Но Ежов никак не мог обещать вдове торжественные похороны на Красной площади – для опального директора ОГИЗа даже в случае естественной смерти, а не самоубийства, это было явно не по чину. Тем более Ежов прекрасно знал решение Политбюро. Может быть, и насчёт встречи матери с Ежовым память подвела Юрия Михайловича? Ведь сохранилось письмо Марии Ивановны Ежову, датированное 27 октября 1936 года: «Дорогой Николай Иванович!

Прошу Вас оказать мне содействие устроиться на работу. Работа необходима во всех отношениях. Порою я дохожу до сумасшествия и оставаться дальше изолированной от жизни – невыносимо.

Я много работала в общественном питании, была членом Президиума Комитета общественного питания, работала и на административно-хозяйственной работе. Работать я умею. Сейчас у меня болят глаза (лопнули сосуды в обоих зрачках), читать и писать могу только непродолжительное время. Возможно, пройдёт.

В ОГИЗе остались М.П. партбилет, профсоюзная книжка, страховая книжка, облигации для обмена, разрешение на отпуск и портфели. Перечисленные мною документы М.П. всегда держал в учреждении, чтобы аккуратно платить членские взносы – прямо с получки. Остались также вещи, принадлежащие общественной организации жён, в которой я работала, а именно: все статьи, написанные жёнами строителей и сданные мне для подготовки к печати. Готовые детские платья, сшитые жёнами, абажуры для общежития строительных рабочих и мануфактура. Всё это я должна сдать по назначению.

Я изложила секретарю и просила приготовить все перечисленные вещи, но он сказал: не знает, где вещи, их здесь нет. Я подумала, что вещи убрали по распоряжению товарища Брона. Я позвонила ему и спросила, как всё это получить. Также просила выдать окончательный расчёт и за отпуск и спросила, не остались ли в ОГИЗе небольшие деньги М.П., так как он у меня брал для охоты, но поехать ему не удалось, я и думала, что деньги остались там. (Деньги он взял и собирался ехать недели за 3 до катастрофы.) Т. Брон переспросил: были деньги у М.П.? Я повторила ему, что они могли остаться там, так как М.П. собирался ехать прямо из ОГИЗа после работы.

Т. Брон говорил как-то неясно, и от этой неясности у меня создалось впечатление, может быть М.П. получил на отпуск из лечебного фонда ЦК партии или СНК, в последние дни был очень расстроен и забыл сказать мне. Так я сказала т. Брону. Он ответил: «Хорошо, я выясню и вам позвоню».

Деньги, которые М.П. получал из лечебного фонда в прошлом, я точно не знаю, из ЦК или СНК. И это было его фонд для отпуска и расходов по охоте. Для охоты он брал у меня только тогда, когда у него денег уже не было, так было и последний раз.

Жалованье своё М.П. никогда сам не получал. Получали секретари – платили членские взносы и другие общественные расходы, а остальные клали в портфель и звонили мне по телефону, чтобы я взяла деньги. Кажется, 2 последние получки я получила прямо в ОГИЗе, так как находилась там в связи с общественной работой. Жалованье я целиком тратила, и М.П. никогда в жизни не спрашивал, как я трачу.

После этого разговора мне прислали последний расчёт за 2 недели отпуска и облигации. Мне показалось как-то обидно, и я позвонила т. Брону и сказала: выплату за 2 недели считаю неправильной, так как имеется формально утверждённый отпуск ЦК партии на 1,5 месяца, т. Брону это известно. Он спросил, чтобы я точно сказала, сколько денег было у М.П., ему это важно знать. Опять я ему повторила, личных могло быть немного, а если М.П. получил на отпуск, то ему легко узнать в ЦК партии или СНК.

С тех пор прошло много времени. Деньги, которые М.П. брал у меня, оказались в его кошельке дома. Вчера, 26-го, я позвонила и спросила, когда можно получить всё из ОГИЗа, также об отпускных и о деньгах, о каких он хотел выяснить. Он отвечает: «Да, выясняю, а где, я Вам не скажу».

«Да что же так долго выясняете, дело минуты ведь». Я решила сама позвонить и узнать. И тут же позвонила т. Сулимову (председателю Совнаркома РСФСР; его расстреляют в ноябре 37-го. – Б.С.), но секретарь, к счастью, ответил, тов. Сулимов заседает, а то было бы стыдно.

Вскоре позвонил т. Брон сам и сказал, чтобы я звонила к Вам, Николай Иванович. Только тогда я узнала, что при вскрытии шкафа т. Брона не было и денег не было. Почему он спрашивал меня так, понять мне невозможно, ведь несколько раз спрашивал.

Ваш секретарь сказал, чтобы я Вам об этом написала. Извиняюсь, что длинно, но короче трудно написать.

С приветом М. Томская»[106].

Из письма вдовы Томский предстаёт человеком скромным, на себя почти ничего из жалованья не тративший и имевший лишь одну слабость – охоту. Чувствуется, что иных доходов, кроме зарплаты директора ОГИЗа, Михаил Петрович не имел, и сбережений семье не оставил, так что безработной вдове его неизрасходованные отпускные были бы ощутимым подспорьем.

9 сентября 1936 года Ежов направил Сталину письмо о своей встрече с вдовой Томского: «Дорогой т. Сталин!

В конце процесса троцкистов т.т. Каганович и Серго предложили мне выехать в Сочи и проинформировать Вас о делах с троцкистами с тем, чтобы получить ряд указаний. На днях т. Каганович мне сообщил, что поездка отпадает и посоветовал проинформировать Вас по некоторым делам письменно.

Ограничиваюсь пока делами следствия.

1. О самоубийстве Томского. После известия о самоубийстве Томского на совещании в ПБ было решено послать меня на дачу Томского в Болшево. До этого там были чекисты и в частности Молчанов, который изъял и представил в ЦК посланное Вам предсмертное заявление Томского.

Мне было поручено объявить семье об установленном нами порядке похорон и, если жена Томского захочет сообщить мне какие-либо дополнения к заявлению Томского, ее выслушать.

После выполнения всех поручений я имел личную беседу с женой Томского. Из беседы выяснилось следующее:

А). Прежде всего крайне странное впечатление производит вся обстановка самоубийства. Оказывается Томский говорил с женой о самоубийстве еще с вечера. Говорил долго, как бы убеждая ее в необходимости с этим примириться. Писал предсмертное заявление, видимо, тоже в присутствии жены. Во всяком случае приписка Томского в конце заявления о том, что он поручает своей жене сообщить Вам лично фамилию товарища, который играл роль в выступлении правых, предполагает, что жена не только знала, но и согласилась на самоубийство Томского. Я попытался выяснить, был ли накануне самоубийства вечером или в день самоубийства утром кто-либо из посторонних. Был его близкий друг и товарищ некий Боровский. Он, видимо, тоже знал о замыслах Томского. Таким образом получается впечатление какого-то сговора. Во всяком случае, никто Томскому не попытался помешать. Если было бы такое желание, то, зная заранее о намерениях Томского, они бы за ним следили. Меж тем Томский спокойно взял оружие, пошел утром один гулять и в дальнем углу парка застрелился.

Очень странная обстановка.

Б). Как Вы помните, в конце заявления Томский через свою жену хотел сообщить Вам фамилию товарища, игравшего роль в выступлении правых. В дальнейшей беседе Томская мне жаловалась на Молчанова за то, что он усиленно ее допрашивал и настаивал на сообщении фамилии упомянутого в заявлении товарища. Молчанову назвать фамилию она отказалась, заявив, что сообщит ее только лично Вам. Ввиду продолжавшихся настойчивых допросов Молчанова она будто ограничилась заявлением, что это не член Политбюро.

Мне она назвала фамилию Ягоды. По ее сообщению, Томский просил передать Вам о том, что т. Ягода играл активную роль в руководящей тройке правых и регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК. Все это относится к годам их активной фракционной драки против ЦК.

Это сообщение Томской странным образом совпало с предположениями самого Ягоды. Еще до моего посещения семьи Томского Ягода в разговоре с Аграновым (после прочтения в ПБ привезенного Молчановым заявления) высказал предположение, что Томский назвал его фамилию. Мотивировал он свое предположение тем, что несколько раз бывал у Томского.

Что это, контрреволюционный пинок Томского из могилы или подлинный факт, – не знаю.

Лично думаю, что Томский выбрал своеобразный способ мести, рассчитывая на его правдоподобность. Мертвые-де не лгут.

Обо всем этом я сообщил т.т. Кагановичу и Серго, которые дожидались моего возвращения в здании ЦК. Больше никому не говорил. Они предложили мне сообщить этот факт Вам письмом.

2. О правых. В свете последних показаний арестованных роль правых выглядит по-иному. Ознакомившись с материалами прошлых расследований о правых (Угланов, Рютин, Эйсмонт, Слепков и др.), я думаю, что мы тогда до конца не докопались. В связи с этим я поручил вызвать кое-кого из арестованных в прошлом году правых. Вызвали Куликова (осужден по делу Невского) и Лугового. Их предварительный допрос дает чрезвычайно любопытные материалы о деятельности правых.

Протоколы Вам на днях вышлют. Во всяком случае, есть все основания предполагать, что удается вскрыть много нового и по-новому будут выглядеть правые и в частности Рыков, Бухарин, Угланов, Шмидт и др.

3. Пересмотрели сейчас все списки арестованных по настоящему делу и всех привлеченных в свое время по делу Кирова и другим. Предварительно докладывали в ПБ. Выделили комиссию для окончательного просмотра в составе Ежова, Вышинского, Ягоды. Арестованных и ссыльных по мерам наказания в основном разбили на пять категорий.

Первая категория – расстрел. Сюда входят все непосредственные участники террористических групп, провокаторы (двойники) и виднейшие активные организаторы террора.

Вторая категория – 10 лет тюрьмы и 10 лет ссылки впоследствии.

Третья категория – 8 лет тюрьмы и 5 лет ссылки впоследствии.

Четвертая категория – 5 лет тюрьмы и 5 лет ссылки.

Пятая категория идет на особое совещание, которое имеет право определять меру наказания до 5 лет тюрьмы или ссылки.

4. По-моему очень туго у нас подвигается дело по выяснению военной линии троцкистов. То, что показывают Шмидт, Путна, Зюка и Кузьмичев, ничего нового не дает. Несомненно, что троцкисты в армии имеют еще кое-какие неразоблаченные кадры.

5. По линии выяснения связей троцкистов с ЧК пока ничего конкретного нащупать не удалось. Я собрал кое-какие материалы, показывающие только то, что сигналы о существовании блока и террористической работе троцкистов и зиновьевцев в ЧК были и в 1933 г. и в 1934 г. Все это прошло малозаметно.

6. Как сейчас выясняется, большинство расстрелянных участников процесса откровенных до конца показаний не дали. Даже такой, как Мрачковский, который производил впечатление искреннего человека, всего до конца не рассказал. Уже сейчас выявлено несколько террористических групп, которые были организованы Дрейцером и о которых знал Мрачковский.

7. Очень хотелось бы рассказать Вам о некоторых недостатках работы ЧК, которые долго терпеть нельзя. Без Вашего же вмешательства в это дело ничего не выйдет. Т. Сталин, я очень колебался, стоит ли в письме писать о таких вещах. Если неправильно поступил, – выругайте.

Шлю Вам самые лучшие пожелания.

9. IX-36 г. Ваш Ежов».

Резолюция Сталина гласила: «Т-щам Молотову и Кагановичу. Если не знакомы с этими письмами т. Ежова, стоит ознакомиться с ними. Привет!

И. Сталин 29/IX-36»[107].

В черновике письма Ежов зафиксировал то, что он, вероятно, сказал Сталину при личной встрече: «Я от этого воздерживался до тех пор, пока основной упор был на разоблачении троцкистов и зиновьевцев. Сейчас, мне кажется, надо приступить и к кое-каким выводам из всего этого дела для перестройки работы самого Наркомвнудела. Это тем более необходимо, что в среде руководящей верхушки чекистов все больше и больше зреют настроения самодовольства, успокоенности и бахвальства. Вместо того, чтобы сделать выводы троцкистского дела и покритиковать свои собственные недостатки, исправить их, люди мечтают теперь только об орденах за раскрытое дело. Трудно даже поверить, что люди не поняли, что в конечном счете это не заслуги ЧК, что через 5 лет после организации крупного заговора, о котором знали сотни людей, ЧК докопался до истины»[108].

Это уже была развернутая программа репрессий против правых и иных оппозиционных течений и смертный приговор Ягоде, досиживающего во главе НКВД последние недели. Скорее всего, это письмо Ежов приготовил по поручению Сталина, чтобы иметь предлог для смещения Ягоды. Только после назначения Ежова главой НКВД Сталин разослал письмо Ежова ближайшим соратникам по Политбюро. Сталин лишь немного упростил программу, оставив только две категории: расстрел или заключение в лагерь на 8–10 лет.

23 февраля 1937 года, выступая на пленуме ЦК, Ежов заявил: «На днях жена Томского, передавая некоторые документы из своего архива, говорит мне: «Я вот, Николай Иванович, хочу рассказать вам один любопытный факт, может быть он вам пригодится. Вот в конце 1930 года Мишка… очень волновался. Я знаю, что что-то такое неладно было. Я увидела, что приезжали на дачу Васи Шмидта (бывшего зампреда Совнаркома, близкого к Рыкову, Бухарину и Томскому. – Б.С.) такие-то люди, он там не присутствовал. О чём говорили, не знаю, но сидели до поздней ночи. Я это дело, говорит, увидела случайно. Я почему это говорю, что могут теперь Васю Шмидта обвинить, но он ничего не знает». Я говорю: «А почему вы думаете, что он ничего не знает?» – Потому, что я на второй день напустилась на Томского и сказала: ты что же, сволочь такая, ты там опять встречаешься, засыпешься, попадёшься, что тебе будет?» Он говорит: молчи, не твоё дело. Я с ним поругалась и сказала, что я ещё в ЦКК скажу. Потом пришёл Вася Шмидт, я на него набросилась: ты почему даёшь квартиру свою для таких встреч? Он страшно смутился и говорит: я ни о чём не знаю. Вот она какой факт рассказала. Таким образом, это не только показание самого Шмидта, но это совпадает и с тем разговором, который был у меня с ней при встрече»[109].

Строго говоря, в том, что Томский и его товарищи по партии встретились на даче Шмидта в отсутствие хозяина, никакого криминала не было. А вот когда Ежов упомянул «таких-то людей», он вполне мог иметь в виду и ещё остававшегося на свободе Ягоду, о котором ему сообщила вдова Томского.

3 марта 1937 года, выступая на пленуме ЦК, Ежов заявил:

«…товарищи, о чем я хочу здесь сказать, – это вопрос о развороте троцкистских дел сейчас. Я уже в докладе говорил, что виновником раскрытия дела был по существу т. Сталин, который, получив предварительные материалы об Ольберге и некоторые другие материалы, в резолюции написал: «Чрезвычайно важное дело, предлагаю троцкистский архив передать Ежову, во-вторых, назначить Ежова наблюдать за следствием, чтобы следствие вела ЧК вместе с Ежовым». Я эту директиву понимал так, что надо ее реализовывать во что бы то ни стало, и сколько было у меня сил, я нажимал. Должен здесь сказать, что я встречал не только лояльные сопротивления, но иногда и прямое противодействие. Приведу факты. Секретаря Центрального Комитета партии, назначенного Политбюро наблюдать за следствием, прямо обманывают. Я сейчас только это дело обнаружил. Ольберг был известен с 1931 года. Когда дело со следствием подходило к концу, я говорил на узком совещании в ЧК, где присутствовали тт. Вышинский, Ягода, я и некоторые другие. Я говорю товарищам: «Так как процесс на носу, процесс будет иметь огромнейшее международное политическое значение, надо все до мелочей документировать, собрать исчерпывающие справки – есть ли такая гостиница или нет, есть ли такая вывеска или нет, есть ли такая улица и т. д. Справки были собраны. На одном совещании представили документ, который является письмами Троцкого к Ольбергу. На этом совещании присутствовали Вышинский, Молчанов и я. «Вот, – говорит, – письма есть Троцкого к Ольбергу, хорошо было бы пустить в процесс». Я схватился за это дело – замечательно. Троцкий – Ольберг, это будет очень хорошо. Молчанов тогда говорит: «Нельзя никак этого делать». – «Почему?» – «Агент, который добыл этот материал, он сидит в гестапо, это наш единственный агент, и мы его неизбежно провалим, мы идем на большой риск, он один-единственный сидит в гестапо». Оказывается, что эти письма, вернее, фотографии этих писем, они еще в 1931 г. были пересланы Коминтерном, Мануильский переслал как характеристику связи Ольберга с Троцким. Таким образом, меня прямо обманывали. Молчанов говорил, что добыл эти письма его агент, сидящий в гестапо, что мы его провалим и т. д. А такого агента вообще не существует в природе (Вышинский. И на этом основании письма не могли фигурировать на процессе.) На этом основании письма не могли фигурировать на процессе. Что это значит, товарищи? Если люди идут на такие вещи, сознательно обманывают… А я еще сдуру, сейчас-то я понимаю, что меня обманывали, а я еще сдуру т. Сталину говорил, что вот, мол, письма есть, но использовать жалко, нельзя, агента провалим. Ну и порешили не пользоваться письмами (Эйхе. А как же такие письма Ягода не читал?) Ягода знал об этих письмах. Ягода знал о том, что Мануильский после того, как процесс начался, увидал фамилии и написал мне письмо. Написал письмо.

Товарищи, мы еще в 1931 г. вас предупреждали о том, что Берман-Юрин, Лурье, Ольберг, затем этот самый Фриц Давид и четвертый, который на процессе не участвовал, – целый ряд других, что они такие-то и такие-то. Т. Ягода учинил следствие, собрал эти материалы, но ходу им никуда не дал (Ягода. Они же все арестованы, Фриц Давид и другие.) Я говорю не о Фрице Давиде, а почему вы скрыли, почему вы этих сволочей не арестовали, почему вы скрыли? Почему в аппарате у Гая говорили следователю: «Ты ничего об этом деле не знаешь и молчи» (Шум.) Своих людей надо было арестовать, а они эти дела скрывали – вот о чем речь идет. А Фриц Давид – это мы знаем – он не по вашей вине был арестован, а против вас (Ягода. Неверно.) Вы бы могли давным-давно арестовать Ольберга, три года тому назад могли бы арестовать и не давать ему возможности три года безнаказанно организовывать террористические группы, ездить и в Германию и обратно (Голос с места. Это уже не отсутствие бдительности!) Еще какой тормоз политический есть, который заставил меня пойти на некоторые своеобразные «подпольные» совещания.

Вам всем памятно выступление т. Ягоды на Пленуме ЦК, когда он докладывал об этом, – такую чепуху порол о том, что Троцкий не при чем и к Троцкому подойти никак нельзя. Это же было, товарищи, что? Это была ориентировка для аппарата. При той дисциплине, которая существует в органах Наркомвнудела, при той чуткости аппарата, которая у работников есть, это уже был сигнал, что значит сюда нельзя лезть, не лезьте в этом направлении к Троцкому. Так маленькие люди и поняли. Вы, Генрих Григорьевич, не удивляйтесь – это инерция аппарата, когда вы сказали полслова, они в полный голос говорят (Ягода. Я все время, всю жизнь старался пролезть к Троцкому.) Если вы старались всю жизнь и не пролезли – это очень плохо. Мы стараемся очень недавно и очень легко пролезли, никакой трудности это не составляет, надо иметь желание, пролезть не так трудно. Я чувствую, что в аппарате что-то пружинит с Троцким, а т. Сталину яснее ясного было. Из выступления т. Сталина прямо был поставлен вопрос, что тут рука Троцкого, надо его ловить за руку.

Я вначале думал провести это дело на оперативных совещаниях, которые собирались у Молчанова. К сожалению, это дело у меня не вышло. Я тогда вызвал Агранова к себе на дачу в выходной день под видом того, чтобы погулять, и дал ему директиву: «Вот что, Яков Саулович, либо я сам пойду на драку, тогда тебе придется выбирать, либо ты должен пойти на драку, т. е. изволь – в Московской области сидят Дрейцер, Лурье, Фриц Давид и еще много других – это прямые кадровики Троцкого, если у кого есть связь с Троцким, то у Дрейцера, это его охранитель, его близкий человек, иди туда, сиди в этом аппарате и разворачивай работу там вовсю, черт с ним». После долгого разговора, довольно конкретного, так и порешили – он пошел в Московскую область и вместе с москвичами они взяли Дрейцера и сразу же прорвалось. Должен сказать, что без скандалов не обошлось, внутренних скандалов. Несмотря на то, что от меня это тщательно скрывали, никто не должен был знать о том, что происходит, а ведь у вас с Аграновым были объяснения (Ягода. Я вам говорил по телефону.) Нет, кроме этого. А по телефону вы мне говорили относительно показаний Фрица Давида о том, что он обманул нас. И ничего в этом страшного нет. Это другой вопрос. Это дело следствия. Но из этого нельзя сказать, что Фриц Давид не видался с Троцким. Это разные вещи. Ну, словом, у вас было довольно крупное объяснение с Аграновым. Я это знал и без Агранова и без вас. Знал, какие у вас объяснения, и знал, что вы считали и показания Дрейцера, и показания Фрица Давида, и Лурье и всех других – чепухой (Ягода. Неправда.) Нет, это так, есть люди, которые говорят, все чекисты, которые участвовали в этом деле, они все говорят. А кроме того, достаточно прочитать протокол с вашей резолюцией, где прямо сказано:

«Чепуха, ерунда, не может быть». Что это показывает? Вредительство или нет? Чепуха. Конечно, я ни в какой мере не могу поставить такой вины т. Ягоде. Но это политическая слепота, узковедомственное самолюбие. Почему без нас? Вдруг какой-то ЦК находится и начинает вмешиваться во все дела. Вот эта узколобая ведомственность, отсутствие политического чутья и большевистской партийности, это явилось следствием того, что мы, мол, сами с усами, без ЦК справимся. А тут ЦК пристал. Ну, что с ним, как-нибудь надо терпеть»[110].

В данном случае Ежов старался не только утопить Ягоду, но еще оправдать версию о «террористических группах Ольберга», прозвучавшую на процессе Зиновьева и Каменева. Эта версия была полностью разоблачена Троцким. Лев Давыдович писал: «На процессе, как и во время следствия, официальные и неофициальные обвинители (т.-е. обвиняемые) особенно охотно употребляли выражение: надо «убрать Сталина». Во время следствия этой формулой сперва оперируют, как бесформенной болванкой. Из нее можно сделать кистень, но можно и ничего не сделать. Легально ли «убрать», т.-е. на основе устава и через партийный съезд, на котором и генеральный секретарь подлежит переизбранию или замене – или как-нибудь иначе, «нелегально» – этот вопрос следователи старательно затуманивают в начале следствия. Там видно будет. Пока подсудимые не сломлены окончательно у них вымогают лишь признания в намерении «убрать Сталина», убрать, т.-е. сменить. Затем, как бы невзначай, у них требуют признаний в том, что они стоят за «острые методы». Остальное понятно: одно соединяется с другим и, когда подсудимый сломлен окончательно, следователь раскрывает карты. Острые методы оказываются террором, убрать – становится синонимом убить. И на первый взгляд невинная болванка, оттачивается и превращается в смертоносное оружие. На суде формула «убрать Сталина» приобретает право гражданства уже в новом качестве: убрать значит убить.

Особенно ярко это обнаруживается в показаниях Тер-Ваганяна.

Но почему Сталину и его сподручным так далось это выражение? Откуда оно взялось впервые? В своей речи прокурор Вышинский дает нам на этот счет некоторые разъяснения: «В марте 1932 года в припадке контр-революционного бешенства Троцкий разразился открытым письмом с призывом «убрать Сталина». (Письмо это было изъято из потайной стенки гольцмановского чемодана и приобщено к делу в качестве вещественного доказательства)». Об этом же говорит Ольберг, показывая, что «впервые о моей поездке (в СССР) Седов заговорил со мной после обращения Троцкого, связанного с лишением Троцкого гражданства СССР. В этом обращении Троцкий развивал мысль о необходимости убить Сталина. Мысль эта выражена следующими словами: «необходимо убрать Сталина». Седов, показав мне написанный на пишущей машинке текст этого обращения заявил: ну вот, теперь вы видите, яснее сказать нельзя, это дипломатическая формулировка».

Мы узнаем, таким образом, что речь идет об открытом письме Троцкого, написанном в марте 1932 года, в связи с лишением Троцкого гражданства СССР. Вышинский не находит нужным цитировать столь важный документ, хотя письмо и «приобщено к делу в качестве вещественного доказательства». Почему? Мы это сейчас узнаем. «Призыв» Троцкого к убийству Сталина был не чем иным, как открытым письмом Троцкого к ЦИК’у, т.-е. Калинину, Петровскому и другим, напечатанным в свое время в «Бюллетене».

Хотя «Письмо» было напечатано, Седов почему-то показывал Ольбергу экземпляр, напечатанный «на пишущей машинке». Это нужно было Ольбергу для пущей конспиративной таинственности. Жалкие выкрутасы!

Это Калинину и Петровскому Троцкий дает – через печать! – инструкции убить Сталина. Какая сенсация! И почему Калинина нет среди подсудимых? Или до него еще не дошла очередь?

Вот интересующая нас выдержка из этого Открытого письма:

«Сталин завел нас в тупик. Нельзя выйти на дорогу иначе, как ликвидировав сталинщину. Надо довериться рабочему классу, надо дать пролетарскому авангарду возможность посредством свободной критики сверху донизу пересмотреть всю советскую систему, беспощадно очистить ее от накопившегося мусора. Надо, наконец, выполнить последний настойчивый совет Ленина: убрать Сталина».

Теперь понятно, почему Вышинский не цитирует этот столь важный, положивший основу «террору», документ!

На эту удочку попался, кажется, один только Керенский: «Один документ, – говорит он, – во всяком случае имеется – и не малого значения. Вышинский обмолвился (?!) одной фразой, которой никто (никто, за исключением, разумеется, Керенского) не заметил». Дальше идет вышеприведенная нами цитата из речи Вышинского.

Процитируй он всего одну фразу – сенсация была бы еще большая. Троцкий не только призывает убрать – «убить» – Сталина, но и ссылается при этом на Ленина!

Основоположником терроризма и первым террористом оказывается, таким образом, Ленин, а не Троцкий.

«Последний настойчивый совет Ленина» – это его знаменитое «Завещание». Напомним, что писал в нем Ленин.

«Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью.

Сталин слишком груб и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лойялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью, но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого это не мелочь, или такая мелочь, которая может получить решающее значение. 4 января 1923 года».

Сентябрьский номер «Большевика» (1936 г.), орган ЦК ВКП, своими словами так передает завещание Ленина: «Сталин, которого Ленин умирая поставил во главе партии»!!.

Снять Сталина – грубее говоря убрать – с поста генсека, – вот что предлагал Ленин в своем Завещании. Вот они источники «терроризма», которых так благоразумно не цитирует Вышинский!»[111]

В конце августа или в сентябре 36-го Ежов сообщил Кагановичу и Орджоникидзе, что человеком, толкавшим Томского на союз с правыми, оказался Ягода, который будто бы «играл очень активную роль в руководящей тройке правых, регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК и всячески активизировал их выступление».

Перед этим Ежов по телефону связался со Сталиным. Тезисы к этой беседе (или её запись) сохранились в до сих пор закрытом архиве Ежова в РГАСПИ. Николай Иванович настаивал там, что Томский клевещет на Ягоду, сводя с ним старые счёты. Однако при этом глава ЦКК обвинил шефа НКВД в недооценке троцкистской опасности. «Лично я сомневаюсь, – писал Николай Иванович, – что правые заключили прямой организационный блок с троцкистами и зиновьевцами». При этом он отмечал, что «новый процесс затевать вряд ли целесообразно… Арест и наказание Радека и Пятакова вне суда, несомненно, просочатся в заграничную печать. Тем не менее, на это идти надо… Стрелять придётся довольно внушительное количество. Лично я думаю, что на это надо пойти и раз навсегда покончить с этой мразью… Понятно, что никаких процессов устраивать не надо. Всё можно сделать в упрощённом порядке по закону от первого декабря и даже без формального заседания суда»[112].

Насчёт новых политических процессов Сталин держался иной точки зрения. А вот мысль о том, что «внушительное количество» оппозиционеров и просто почему-либо неугодных партийцев надо будет расстрелять без суда, в ускоренном порядке, ему понравилась, поскольку отвечала самым заветным чаяниям.

Вечером 25 сентября 1936 года Сталин и Жданов послали Кагановичу, Молотову, Ворошилову и Андрееву историческую шифровку за № 1360/ш. В отличие от большинства других шифровок, поступавших в Сочи и из Сочи, она была передана только по каналам партийной связи и не была продублирована по линии связи НКВД – чтобы Ягода не узнал её содержания. Вот её полный текст, ранее не публиковавшийся: «Москва, ЦК ВКП(б) т.т. Кагановичу, Молотову и другим членам Политбюро.

Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздал в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД. Замом Ежова в наркомвнуделе можно оставить Агранова (Якова Сауловича Агранова, надзиравшего за интеллигенцией и дружившего, по должности, с Маяковским, Ежов расстрелял 1 августа 1938 года. – Б.С.).

Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова с НКСвязи и назначить на пост НКСвязи Ягода. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно.

Третье. Считаем абсолютно срочным делом снятие Лобова и назначение на пост НКлеса т. Иванова, секретаря Северного крайкома. Иванов знает лесное дело, и человек он оперативный; Лобов, как нарком, не справляется с делом и каждый год его проваливает. Предлагаем оставить Лобова первым замом Иванова по Нклесу.

Четвёртое. Что касается Комиссии Партконтроля, то Ежова можно оставить по совместительству председателем Комиссии Партконтроля с тем, чтобы он 9/10 своего времени отдавал НКВД, а первым заместителем Ежова по комиссии можно было бы выдвинуть Яковлева Якова Аркадьевича.

Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями.

Шестое. Само собой разумеется, что Ежов остаётся секретарём ЦК.

Сталин, Жданов»[113].

После ареста на допросе Ягода утверждал, что в сентябре 1936 г. по его указаниям сотрудник НКВД прослушивал телефонные разговоры Сталина с Ежовым, и этот сотрудник доложил Ягоде, что «Сталин вызывает Ежова в свою резиденцию в Сочи»[114].

В последующие дни все предложенные Сталиным и Ждановым перемещения были произведены незамедлительно. Только С.С. Лобов не захотел оставаться в подчинении у В.И. Иванова и был назначен наркомом пищевой промышленности РСФСР. Впрочем, в этой должности Семён Семёнович пробыл недолго.

Любопытно, что ни один из тех, кто был назван в тексте шифровки, не пережил эпохи Большого террора. Рыков, Ягода и Владимир Иванович Иванов оказались на одной скамье подсудимых и были расстреляны по делу «правотроцкистского блока». Лобова расстреляли раньше, в октябре 37-го, обвинив в троцкизме. Яковлев прожил дольше всех. Ежов вывел в расход своего заместителя только 29 июля 1938 года. Создаётся впечатление, что все упомянутые в шифровке деятели, не исключая самого Николая Ивановича, уже тогда были верными кандидатами на заклание.

Характерно, что о новых назначениях Сталин сначала сообщил Ежову (очевидно, в разговоре по телефону), и только потом – членам Политбюро, нисколько не сомневаясь в их одобрении. Николай Иванович тем самым ставился вровень с членами высшего партийного органа.

26 сентября в специальной записке Сталин убеждал Ягоду принять новое назначение, подчёркивая, что Наркомат связи – «оборонный», и что он, Ягода, сможет поднять его работу. В тот же день Ежов возглавил НКВД, а Генрих Григорьевич стал наркомом связи. Понимал ли он, что это конец? Неизвестно. Но падение продолжалось. 29 сентября 1936 года Генриха Григорьевича отправили в двухмесячный отпуск «по состоянию здоровья». А 29 января 37-го он был уволен в запас и перестал носить мундир генерального комиссара государственной безопасности. На февральско-мартовском пленуме ЦК деятельность Генриха Григорьевича в НКВД подвергли уничтожающей критике, а 28 марта его арестовали прямо на квартире в Кремле. Ягода был кандидатом в члены ЦК ВКП(б) и членом ЦИКа, и теоретически на его арест требовалась предварительная санкция этих органов. Её получили задним числом. 31 марта 1937 года Сталин направил членам ЦК ВКП(б) следующее послание: «Ввиду обнаруженных антигосударственных и уголовных преступлений наркома связи Ягода, совершёнными в бытность его наркомом внутренних дел, а также после его перехода в Наркомат связи, Политбюро ЦК ВКП доводит до сведения членов ЦК ВКП, что ввиду опасности оставления Ягода на воле хотя бы на один день, оно оказалось вынужденным дать распоряжение о немедленном аресте Ягода. Политбюро ЦК ВКП просит членов ЦК ВКП санкционировать исключение Ягода из партии и ЦК и его арест»[115]. Разумеется, члены ЦК это решение единогласно одобрили.

30 сентября Каганович написал Серго Орджоникидзе: «Это замечательное мудрое решение нашего родителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и в стране. Ягода безусловно оказался слабым для такой роли, быть организатором строительства это одно, а быть политически зрелым и вскрывать своевременно врагов это другое… У Ежова наверняка дела пойдут хорошо. По моим сведениям и в среде чекистов, за небольшим исключением, встретили смену руководства хорошо». Две недели спустя Лазарь Моисеевич подтвердил, что у «Ежова дела выходят хорошо! Он крепко, по-сталински, взялся за дело»[116].

Первым, кого Ежов принял по возвращении из Сочи, был Г.С. Люшков, бывший заместитель начальника секретнополитического отдела ГУГБ НКВД, с которым Ежов тесно сотрудничал во время расследования убийства Кирова. Ягода незадолго до своего смещения назначил Генриха Самойловича начальником УНКВД Азово-Черноморского края. М.И. Литвин, вместе с Ежовым работавший в Казахстане и бывший затем его заместителем в Распредотделе, был назначен начальником отдела кадров НКВД. 16 октября начальник Управления пограничных и внутренних войск НКВД Михаил Петрович Фриновский был назначен заместителем наркома внутренних дел.

Агранов, с которым Ежов тоже тесно сотрудничал во время расследования убийства Кирова, сохранил пост первого заместителя, а в декабре 1936 года был назначен начальником ГУГБ. Своего референта из Секретариата ЦК В.Е. Цесарского Ежов назначил Особоуполномоченным НКВД, занимавшимся расследованием должностных преступлений и проступков чекистов, а с ноября 1936 года – начальником учетно-регистрационного отдела ГУГБ. С.Б. Жуковский, бывший глава группы внешних сношений КПУ, стал начальником АХУ НКВД, а бывший помощник Ежова в должности председателя КПК И.И. Шапиро стал заместителем, а затем начальником секретариата НКВД)[117]. 3 декабря 1936 года Ежов доложил на совещании в НКВД, что он договорился с ЦК об отборе от 150 до 200 секретарей партийных организаций на работу в НКВД[118].

В.Е. Цесарский, работавший с Ежовым еще в ЦК, на допросе в НКВД утверждал, что Николай Иванович пренебрежительно относился к крестьянству как к «темной силе» и что «анархо-синдикалистские, меньшевистские взгляды Ежова сказывались в его насмешливом издевательском тоне, в котором он постоянно говорил о мужике, в его недооценке колхозного строительства и особых функций пролетарского государства, как орудия подавления сопротивления эксплуататоров, в его тяготении к рабочей оппозиции…»[119] При этом официально к «рабочей оппозиции» Ежов никогда не примыкал. Тем не менее своей любовнице Марии Паппэ Николай Иванович признавался, что «в прошлом был идейно связан с политической платформой так называемой рабочей оппозиции шляпниковцев»[120].

После того как Ягоду обвинили в попустительстве троцкистам, Ежов 26 сентября 1936 года занял пост наркома внутренних дел. Настал «звездный час» Николая Ивановича. Многие старые большевики наивно полагали, что его приход знаменует восстановление контроля партии над НКВД и прекращение репрессий против коммунистов. А.М. Ларина свидетельствует, что Бухарин относился к Ежову «очень хорошо»: «Он понимал, что Ежов прирос к аппарату ЦК, что он заискивает перед Сталиным, но знал и то, что он вовсе не оригинален в этом. Он считал его человеком честным и преданным партии искренне… Бухарину… представлялось тогда… что Ежов, хотя человек малоинтеллигентный, но доброй души и чистой совести. Н.И. был не одинок в своём мнении; мне пришлось слышать такую же оценку нравственных качеств Ежова от многих лиц, его знавших. Назначению Ежова на место Ягоды Н.И. был искренне рад. «Он не пойдёт на фальсификацию», – наивно верил Бухарин…»[121]

С приходом Ежова в НКВД темп репрессий стал нарастать. Александр Григорьевич Соловьев 6 ноября 1936 года записал в дневнике: «В ГАБТ собрание (посвященное 19-й годовщине Октябрьской революции. – Б.С.) прошло очень торжественно, с большими овациями. Встретил Подвойского. Он очень удручен событиями, массовыми арестами, заостренными политическими статьями. Говорит, что много преувеличений, но приходится молчать»[122].

А ранее, еще при Ягоде, в связи с процессом Зиновьева – Каменева, Александр Григорьевич записал 27 августа 1936 года: «Читаю я эти статьи (о процессе Зиновьева – Каменева. – Б.С.), и становится страшно. Неужели действительно все пронизано врагами? Неужели нельзя никому стало верить? А что если эти массовые призывы в какой-то мере преувеличены, ошибочны? Это было бы ужасно. Могли бы пострадать и невинные. Но трудно не верить, хотя бы и через силу. Ведь устами печати говорит и призывает партия. Как же можно ей не верить?»[123]

Ошибались не только старые большевики, но и аккредитованные в Москве дипломаты. Английский посол Аретас Акерс-Дуглас, виконт Чилстон сообщал в Лондон: «Ежов очень сильная фигура и, что очень важно, партийный деятель, а не чекист. Скорее всего, он станет преемником Сталина, у него большие перспективы… Сталин дал Ежову НКВД, чтобы уменьшить власть этой кошмарной организации. Поэтому назначение Ежова следует приветствовать»[124].

Но Иосиф Виссарионович имел совсем иное мнение по вопросу о своём преемнике, равно как и о перспективах Ежова, чей жизненный путь вскоре должен был завершиться. Сильной личностью Николая Ивановича Сталин, безусловно, не считал. Потому и доверил ему «карающий меч партии» в тот момент, когда в руки чекистов на расправу конвейером начали поступать сначала бывшие, а потом и действующие большевистские вожди. Тут генсеку нужен был абсолютно преданный исполнитель, лишённый политических амбиций и не подверженный политическим влияниям как со стороны бывших оппозиционеров, так и со стороны людей, близких к Сталину. «Великую чистку» надо было завершить быстро. А затем, чтобы успокоить уцелевшую старую и выдвинутую во власть новую номенклатуру, от исполнителя необходимо было тихо избавиться, чтобы, хотя бы на уровне слухов, свалить на него ответственность за «перегибы».

Как сообщал один очень близкий Елизавете Захарьевна Крючковой, жене секретаря Горького Петра Петровича Крючкова, человек, по совместительству – сексот «Зорин», она в минуты отчаянья после ареста мужа говорила ему:

– Я стою перед бездной, я никому не верю. У меня есть только вы и Петька, сын. Если бы у меня не было Петьки и вас, я бы застрелилась… Еще и год не прошел после смерти Алексея Максимовича, а уже оскорбляют его память преследованием близких ему друзей.

– А что вы думаете, каковы причины отставки Ягоды?

– Ягода всегда ссорился с Ежовым. Но это не главное. А дело в том, что Ягода в свое время принял аппарат НКВД таким, каким он был еще при Дзержинском. Работая по старым традициям, аппарат перестал удовлетворять современным требованиям государственности. Так что Ягода – жертва общей перемены государственного курса…

Через несколько дней после этого разговора Елизавету Крючкову арестовали как сообщницу Ягоды. На суде она утверждала, что никакой политической связи с Ягодой не имела, а он лишь пытался сделать ее своей любовницей. Но ее все равно расстреляли 17 сентября 1938 года, а реабилитировали в 1957 году. А П.П. Крючкова расстреляли как одного из фигурантов процесса «правотроцкистского блока»[125].

«Старый чекист» Михаил Шрейдер, которому посчастливилось уцелеть, хотя и пройти ГУЛАГ, вспоминал, как при вступлении в должность наркома НКВД на совещании руководящего состава Ежов заявил:

– Вы не смотрите, что я маленького роста. Руки у меня крепкие – сталинские, – при этом он протянул вперед две руки, как бы демонстрируя их сидящим. – У меня хватит сил и энергии, чтобы покончить со всеми троцкистами, зиновьевцами, бухаринцами… – Он угрожающе сжал кулаки. Затем, подозрительно вглядываясь в лица присутствующих, продолжал: – И в первую очередь мы должны очистить наши органы от вражеских элементов, которые по имеющимся у меня сведениям смазывают борьбу с врагами народа…

Сделав выразительную паузу, он с угрозой закончил:

– Предупреждаю, что буду сажать и расстреливать всех, невзирая на чины и ранги, кто посмеет тормозить дело борьбы с врагами народа[126].

И это были не пустые слова. В конце марта 1937 года практически все заместители Ежова и начальники основных управлений НКВД получили задание выехать в определенную область для проверки благонадежности руководства соответствующих обкомов партии. Но по пути к месту следования все они были арестованы. Через два дня таким же образом были арестованы заместители «уехавших» на проверку. Ежов убрал людей Ягоды и рассадил на ключевых постах своих ставленников. После этого наступил час самого Ягоды.

Люди Ягоды тоже совсем не были ангелами. Начальник спецотдела Глеб Иванович Бокий тоже знал толк в оргиях. В 1938 году один из его товарищей, Н.В. Клименков, на следствии в НКВД поведал историю «коммуны Бокия», глава которой был расстрелян годом раньше: «…С 1921 года я работал в спецотделе НКВД (имеется в виду ВЧК. – Б.С.). Отдел в то время возглавлял Бокий Глеб Иванович… В это время уже существовала созданная Бокием так называемая «Дачная коммуна», причём её существование тщательно скрывалось от сотрудников отдела, и знали об этом только приближённые Бокия… Последний в одно время сообщил мне, что им в Кучино создана «Дачная коммуна», в которую входят отобранные им, Бокием, люди, и пригласил меня ехать на дачу вместе с ним. После этого я на даче в Кучино бывал очень часто…

При первом моём посещении «Дачной коммуны» мне объявили её порядки, что накануне каждого выходного дня каждый член «коммуны» выезжает на дачу и, приехав туда, обязан выполнять все установленные «батькой Бокием» правила.

«Правила» эти сводились к следующему: участники, прибыв под выходной день на дачу, пьянствовали весь выходной день и ночь под следующий рабочий день.

Эти пьяные оргии очень часто сопровождались драками, переходящими в общую свалку. Причинами этих драк, как правило, было то, что мужья замечали разврат своих жён с присутствующими здесь же мужчинами, выполняющими «правила батьки Бокия». «Правила» в этом случае были таковы. На даче всё время топилась баня… По указанию Бокия, после изрядной выпивки партиями направлялись в баню, где открыто занимались групповым половым развратом.

Пьянки, как правило, сопровождались доходящими до дикости хулиганством и издевательством друг над другом: пьяным намазывали половые органы краской, горчицей. Спящих же в пьяном виде часто «хоронили» живыми, однажды решили похоронить, кажется, Филиппова и чуть его не засыпали в яме живого. Всё это делалось при поповском облачении, которое специально для «дачи» было привезено из Соловков. Обычно двое-трое наряжались в это поповское платье, и начиналось «пьяное богослужение»…

На дачу съезжались участники «коммуны» с жёнами. Вместе с этим приглашались и посторонние, в том числе и женщины из проституток. Женщин спаивали допьяна, раздевали их и использовали по очереди, предоставляя преимущество Бокию, к которому помещали этих женщин несколько.

Подобный разврат приводил к тому, что на почве ревности мужей к своим жёнам на «Дачной коммуне» было несколько самоубийств… К концу 1925 года число членов «Дачной коммуны» увеличилось настолько, что она стала терять свой конспиративный характер».

О «коммуне» рассказал на следствии и другой участник оргий – подчинённый Бокия доктор Гоппиус: «Каждый член коммуны обязан за «трапезой» обязательно выпить первые пять стопок водки, после чего члену коммуны предоставлялось право пить или не пить, по его усмотрению. Обязательно было также посещение общей бани мужчинами и женщинами. В этом принимали участие все члены коммуны, в том числе и две дочери Бокия. Это называлось в уставе коммуны – «культом приближения к природе». Участники занимались и обработкой огорода. Обязательным было пребывание мужчин и женщин на территории дачи в голом и полуголом виде…»[127]

Некоторые проницательные соотечественники, в отличие от иностранных дипломатов, понимали, что не Ежов является инициатором кровавых чисток. Исаак Бабель говорил Илье Эренбургу: «Дело не в Ежове. Конечно, Ежов старается, но дело не в нем…»[128] Дружившая с женой Ежова супруга Орджоникидзе Зинаида Гавриловна тоже не считала Николая Ивановича самостоятельной фигурой: «Он был игрушка. Им вертели, как хотели. А когда он стал много знать – его решили убрать»[129].

Пытаясь реабилитироваться, незадолго до своего смещения Ягода направил Сталину показания некоторых рядовых правых, ранее арестованных, с обширным компроматом против Бухарина, Рыкова и Томского. Ягода далее писал: «Особый интерес представляют показания Куликова о террористической деятельности контрреволюционной организации правых»[130].

На следствии Генрих Григорьевич о своих связях с правыми на допросе 26 апреля 1937 года рассказал следующее: «Как зампред ОГПУ, я часто встречался с Рыковым, сначала на заседаниях, а затем и дома у него. Относился он ко мне хорошо, и это мне льстило и импонировало.

Личные отношения у меня были также с Бухариным, Томским и Углановым (я был тогда членом бюро МК, а Угланов секретарём МК). Когда правые готовились к выступлению против партии, я имел по этому поводу несколько бесед с Рыковым… Это было в 1928 году у Рыкова в кабинете. О характере этого разговора у меня в памяти сохранилось, что речь шла о каких-то конкретных расхождениях у Рыкова, Бухарина, Томского с Политбюро ЦК по вопросам вывоза золота и продажи хлеба. Рыков говорил мне, что Сталин ведёт неправильную линию не только в этих вопросах. Это был первый разговор, носивший скорее характер прощупывания и подготовки меня к более откровенным разговорам.

Вскоре после этого у меня был ещё один разговор с Рыковым. На сей раз более прямой. Рыков изложил мне программу правых, говорил о том, что они выступят с открытой борьбой против ЦК и прямо поставил вопрос, с кем я… Я сказал Рыкову следующее: «Я с вами, я за вас, но в силу того, что я занимаю положение зампреда ОГПУ, открыто выступать на вашей стороне я не могу и не буду. О том, что я с вами, пусть никто не знает, а я всем возможным с моей стороны, со стороны ОГПУ, помогу Вам в Вашей борьбе против ЦК… Я был зампредом ОГПУ. Если бы я открыто заявил о своих связях с правыми, я был бы отстранён от работы. Это я понимал…

В 1928–29 годах я продолжал встречаться с Рыковым. Я снабжал его, по его просьбе, секретными материалами ОГПУ о положении в деревне. В материалах этих я особо выделял настроения кулачества (в связи с чрезвычайными мерами), выдавая их за общие настроения крестьян в целом. Рыков говорил, что материалы эти они, правые, используют как аргумент в их борьбе с ЦК. В 1928 году я присутствовал на совещании правых в квартире Томского. Там были лидеры правых и, кажется, Угланов и Котов. Были общие разговоры о неправильной политике ЦК. Конкретно, что именно говорилось, я не помню.

Помню ещё совещание на квартире у Рыкова, на котором присутствовал, кроме меня и Рыкова, ещё Вася Михайлов и, кажется, Нестеров. Я сидел с Рыковым на диване и беседовал о гибельной политике ЦК, особенно в вопросах сельского хозяйства. Я говорил тогда Рыкову, что всё это верно, и сослался на материалы ОГПУ, подтверждающие его выводы.

В 1929 году ко мне в ОГПУ приходил Бухарин и требовал от меня материалов о положении в деревне и о крестьянских восстаниях. Я ему давал. Когда я узнал, что Трилиссер также однажды дал Бухарину какие-то материалы, я выразил Трилиссеру своё отрицательное отношение к этому факту. В данном случае мне нужно было монополизировать за собой снабжение правых документами, поставить их в некоторую зависимость от себя»[131].

Все эти показания Ягоды выглядят довольно правдоподобно и вполне соответствуют содержанию троцкистской листовки 1928 года, где излагался разговор Бухарина с Каменевым и Сокольниковым. Разве что формулировки следователи записали в протокол, какие надо, насчёт того, что Ягода готов негласно поддержать борьбу правых против Сталина. Вряд ли бы сам Генрих Григорьевич стал по доброй воле признаваться в том, что легко можно было квалифицировать не только как участие во фракционной борьбе, но и как подготовку заговора, даже если бы в действительности он такое говорил Рыкову и Бухарину. Сомнительно, чтобы осторожный Ягода рискнул бы столь прямо заявить правым о своей поддержке. Хотя на рубеже 1928–1929 годов исход борьбы между группами Сталина и Бухарина был ещё не очевиден, и руководитель ОГПУ наверняка не хотел портить отношения ни с одним из возможных победителей. Да наверняка были и встречи в неформальной обстановке на квартирах и дачах Рыкова и Томского, где за рюмкой русской водки (которую Алексей Иванович Рыков очень уважал) поругивали Сталина с его ускоренной коллективизацией. Сталин вывозил за границу хлеб, несмотря на реально грозящей стране голод. А Рыков с Бухариным предлагали продавать золото, чтобы на вырученные средства купить зерно и ослабить хлебный дефицит. Замечу, что сводки ОГПУ Ягода Рыкову и Бухарину действительно предоставлял, но это просто обязан был делать. Ведь Рыков был председателем Совнаркома, а Бухарин – главой Коминтерна. Никакой особой услуги со стороны Генриха Григорьевича тут не было. И ещё в июле 1928 года Бухарин на пленуме ЦК прямо признал, что Ягода предоставил ему сведения о крестьянских волнениях, которые невозможно было получить по партийным каналам. А уже 27 октября 1929 года Ягода был официально назначен 1-м зампредом ОГПУ, что не могло быть сделано без одобрения Сталина. Значит, Иосиф Виссарионович в тот момент не сомневался в лояльности Генриха Григорьевича.

Другое дело, что с нарастанием политической борьбы в феврале – апреле 29-го Сталин мог потребовать от руководства ОГПУ перестать снабжать лидеров оппозиции секретными материалами. А если Меер Трилиссер, тогдашний второй зампред ОГПУ, ослушался запрета и дал Бухарину какие-то материалы, это должно было вызвать гнев Ягоды. После же письма от 6 февраля 1929 года Менжинский, Ягода и Трилиссер окончательно встали на сторону большинства в Политбюро, но Трилиссера, подозреваемого в симпатиях к правым, Сталин в 1930 году перевёл из ОГПУ в заместители наркома Рабоче-крестьянской инспекции.

О связях Ягоды с правыми рассказали на следствии и другие высшие чины ОГПУ и НКВД. Так, бывший заместитель Ягоды в НКВД Георгий Евгеньевич Прокофьев на допросе 25 апреля 1937 года показал: «Среди лиц, тесно связанных с Ягодой, особо выделяются Уханов и Карахан… Уханов часто бывал у Ягоды и на квартире, и в НКВД, приходил всегда без доклада прямо в кабинет, где долго оставался наедине с Ягодой. Я сам много раз убеждался в том, что Ягода никого не принимал, когда Уханов у него в кабинете. У них шли секретные разговоры. Уханов имел отношение к правым ещё в период пребывания Угланова секретарём МК (Николай Угланов в 1924–1928 годах возглавлял Московский комитет ВКП(б), а Константин Уханов в 1926–1929 годах был председателем Моссовета. – Б.С.)… Карахан имеет давнишнюю очень тесную связь с Ягодой. Эта связь продолжалась до последнего дня. Карахан неоднократно посещал Ягоду в наркомсвязи и до, и после пленума ЦК (февральско-мартовского. – Б.С.). Ягода располагал о Карахане компрометирующими материалами о разложении, и этот материал, очевидно, использовал, как свой обычный метод вербовки нужных ему людей. Мне приходилось заходить в кабинет Ягоды, как в НКВД, так и в наркомсвязи, когда бывал там Карахан. Каждый раз разговор между ними прерывался и искусственно переводился на иную тему»[132].

Тесную связь Ягоды с Караханом Прокофьев не выдумал. Благодаря Ягоде роскошные дачи Уханова и Карахана обслуживались 2-м отделением Административно-хозяйственного отдела НКВД. 4 апреля 1937 года, уже после ареста Генриха Григорьевича, был представлен рапорт о расходах этого отделения на нужды Ягоды, его родных и друзей. Выяснилось, что только содержание квартир и дач Ягоды обошлось НКВД в 1936 году в круглую сумму в 1 149 500 рублей. На родственников Ягоды было потрачено 165 тысяч рублей, а на его любовницу Надежду Алексеевну Пешкову (Тимошу) – 160 тысяч рублей. В этом ряду расходы на дачи и продукты для заместителя наркома иностранных дел, а с 34-го года – полпреда в Турции и члена ЦИК СССР Льва Михайловича Карахана и разжалованного в наркомы местной промышленности РСФСР Константина Васильевича Уханова выглядят сравнительно скромно – соответственно 45 и 40 тысяч рублей[133].

Связь у Уханова и Карахана с Ягодой была, и секретные разговоры они меж собой вели, только касались эти разговоры совсем не планов свержения Сталина, а совместных походов по девочкам. По части «морально-бытового разложения» все трое были признанными мастерами.

Чекист-перебежчик Георгий Агабеков писал в книге «ЧК за работой»: «Кто в Москве не знает Карахана? Кто не знает его автомобиля, еженощно ожидающего у Большого театра? Кто может себе представить его не в обществе балетных девиц, которые так вошли в моду в последнее время (речь идёт о второй половине 20-х годов. – Б.С.) у кремлёвских вождей, что даже «всероссийский батрак» Калинин обзавёлся своей танцовщицей? Карахана, которого девицы считают «душкой», а «вожди» хорошим, но недалёким парнем? ГПУ, имея в Наркоминделе ярого врага в лице Литвинова, поддерживало дружеские отношения с Караханом. «Враги моих врагов наши друзья» – таково было основание дружбы ГПУ к Карахану, который, чувствуя себя бессильным перед третировавшим его Литвиновым, органически его ненавидит и ищет всяческих путей и союзников насолить ему. Однако, несмотря на несомненный талант Карахана к мелким интригам и подсиживаниям, его основное несчастье заключается в том, что в скором будущем Литвинов использует один из его промахов, чтобы окончательно свести Карахана на нет (в 1934 году Литвинову удалось это сделать, отправив Карахана в почётную ссылку в Турцию. – Б.С.). ГПУ же не желает терять в его лице козыря в борьбе с Наркоминделом, в частности, с возглавляющим это учреждение Литвиновым»[134].

Сам же Ягода был ещё большим гедонистом, чем Карахан, и среди девиц полусвета пользовался ещё более тёплым приёмом, чем Лев Михайлович. Ведь возможности его, и финансовые, и властные, были несравнимы с карахановскими.

Вот замечательный документ – протокол обысков, проведённых в период с 28 марта по 5 апреля 1937 года на квартире Ягоды в Кремле, кладовой в Милютинском переулке (дом 9), на его даче в Озерках, а также в кладовой и в кабинете в здании Наркомата связи чекистами во главе с комбригом Вольдемаром Ульмером. Среди прочего, у арестованного наркома было найдено: денег советских – 22 997 рублей 59 копеек, в том числе 6180 рублей 59 копеек на сберегательной книжке; вин разных 1229 бутылок, в большинстве своём заграничного изготовления 1897, 1900 и 1902 года выпуска; коллекция порнографических снимков – 3904 штуки; 11 порнографических фильмов; сигарет заграничных, египетских и турецких – 11 075 штук; табака заграничного – 9 коробок; мужских пальто, главным образом заграничных – 21; шуб и бекеш на беличьем меху – 4; пальто дамских, заграничных – 9; манто беличье – 1; дамские каракулевые пальто – 2; котиковые манто – 2; кожаных пальто – 4; кожаных и замшевых курток заграничных – 11; костюмов мужских разных заграничных – 22; гимнастёрки коверкотовые из заграничного материала – 32 штуки (долго же Генрих Григорьевич рассчитывал оставаться на посту главы НКВД, раз надеялся износить более трёх десятков форменных гимнастёрок! – Б.С.); шинелей драповых – 5; сапог шевровых, хромовых и других – 19 пар (их Ягоде износить было уже не суждено. – Б.С.); обуви дамской, заграничной – 31 пара; обуви мужской – 23 пары; беличьих шкурок – 50; каракулевых шкурок – 43; меха выдры – 5 шкурок; черно-бурых лис – 2 штуки; рубах заграничных «Егер» – 23; кальсон «Егер» – 26; патефонов заграничных – 2; радиол заграничных – 3; пластинок заграничных – 399; юбок – 13; женских платьев заграничных – 27; костюмов дамских заграничных – 11; трико дамских шёлковых заграничных – 70; игрушек детских заграничных – 101 комплект; револьверов русских – 19; фотоаппаратов – 9; охотничьих ружей и мелкокалиберных винтовок – 12; винтовок боевых – 2; патронов разных – 360; кинжалов старинных – 10, шашек – 3, часов золотых – 5, часов разных – 9; автомобиль – 1; мотоцикл с коляской – 1; велосипедов – 3; коллекция трубок курительных и мундштуков (слоновая кость, янтарь и др.), большая часть из них порнографические – 165; коллекция музейных монет; монет иностранных жёлтого и белого металла – 26; резиновый искусственный половой член – 1; фотообъективов – 7; чемодан кино «Цейс» – 1; фонари для туманных картин – 2; киноаппарат – 1; складной заграничный экран – 1; плёнки с кассетами – 120; посуда антикварная разная – 10008 предметов; антикварных изделий – 270; коньков, лыж, ракеток – 28; изделий «Палех» – 21; заграничная парфюмерия – 95 предметов; лекарства, презервативы иностранные – 115; рояли, пианино – 3; пишущая машинка – 1; контрреволюционная, троцкистская и фашистская литература – 542 единицы. И много ещё разного другого добра[135].

Если судить по описи, в жизни Ягоды и его жены Иды Леопольдовны Авербах, помощника прокурора Москвы, секс занимал одно из первых мест. Даже экзотический в то время фаллоимитатор выписал из-за границы в своё время всемогущий наркомвнудел. И домашний порнокинотеатр организовал.

Но что бросается в глаза в описи, так это почти полное отсутствие ювелирных изделий (если только нет ещё на них отдельной описи, до сих пор закрытой). Они представлены лишь 5 золотыми часами. Неужели Генрих Григорьевич, собравший коллекцию дорогих трубок и мундштуков и прочего антиквариата, к золоту и бриллиантам был абсолютно равнодушен? Это вряд ли, тем более что Ягода имел прямое отношение к нелегальной торговле бриллиантами из конфискованных частных коллекций и церковных и царских сокровищ, осуществлявшейся Советским государством в 20-е и 30-е годы для получения жизненно необходимой валюты. На первом допросе после ареста речь сначала зашла как раз об этой торговле. Следователь поинтересовался, почему Инженерно-строительный отдел НКВД возглавлял Александр Яковлевич Лурье, ещё в 1923 году исключённый из партии как «чуждый элемент», и почему Ягода закрывал глаза на сомнительные операции с драгоценностями, которые проделывал Лурье при помощи Френкеля и других зарубежных коммерсантов, подозрительных по шпионажу. В ходе этих операций милейший Александр Яковлевич несколько раз задерживался германской полицией. Ягода пока ещё надеялся, что против него будут выдвинуты только чисто уголовные обвинения, и можно будет отделаться тюрьмой, а не расстрелом. Поэтому заявил: «Пребывание иностранца (С.М. Френкеля, бывшего российского подданного и бывшего уполномоченного Чрезвычайной комиссии по экспорту при Совете Труда и Обороны, переквалифицировавшегося в представителя ряда иностранных ювелирных фирм. – Б.С.), только подозреваемого в шпионаже, на нашей территории, находящегося под наблюдением, не являлось опасным для государства. А быстрота и выгода реализации бриллиантов это оправдывало». На вопрос следователя, были ли операции с бриллиантами секретными, Генрих Григорьевич ответил утвердительно, но с очень любопытной оговоркой: «Для иностранного государства – да, если б они знали, что продаёт Советское государство. А так как они знали, что Лурье является частным лицом и Френкель тоже частное лицо, то секретность отпадала»[136].

В обстановке секретности и бесконтрольности создавались все условия, чтобы значительная часть казённых бриллиантов и валюты прилипала к рукам Лурье, Френкеля и Ягоды. Однако, как мы помним, в протоколе обыска у Генриха Григорьевича не значилось ни валюты, ни драгоценностей – только советские дензнаки. Это наводит на мысль, что Ягода где-то устроил тайник с бриллиантами и иностранной валютой, который чекисты так и не обнаружили. Следователей ведь в ту пору больше заботил не поиск ювелирных изделий, а то, как бы связать Ягоду с мифическим «правотроцкистским блоком» и заставить признаться в подготовке государственного переворота и свершении политических убийств.

Где мог быть зарыт клад? Может быть, он хранился у секретаря НКВД и личного секретаря Ягоды Павла Петровича Буланова, расстрелянного вместе с шефом по делу «правотроцкистского блока»? На допросе 13 мая 1937 года Генрих Григорьевич признался, что у Буланова «хранился мой нелегальный валютный фонд, который был мною создан в целях финансирования моей контрреволюционной деятельности, в целях «покупки» нужных мне людей»[137]. Вполне вероятно, что вместе с валютой хранились и бриллианты. Неизвестно, выдал ли Буланов следователям ценности, доверенные ему Ягодой, или нет, но даже если выдал, это не спасло его от пули. Но мне кажется, что вряд ли все свои средства Генрих Григорьевич решил передать на хранение своему бывшему секретарю.

Не исключено, что Ягода спрятал клад на одной из тех дач, которые в апреле 37-го не обыскивали, поскольку после ухода из НКВД Ягода там больше не жил. Например, на даче Гильтищево под Москвой, на Ленинградском шоссе, куда он любил ездить вместе с «Тимошей». Вот что показала личная повариха Ягоды Агафья Сергеевна Каменская, обслуживавшая эту дачу: «Ягода приезжал в Гильтищево обычно днём, оставался часа на 2. С ним всегда бывала Надежда Алексеевна, молодая красивая женщина»[138]. А, может быть, Ягода спрятал свои сокровища у «Тимоши»? Или у какой-то другой, неизвестной нам любовницы?

Выдавать клад чекистам Генриху Григорьевичу было не с руки. Благородство этого шага наверняка не оценили бы. Выдачу валюты с драгоценностями рассматривали бы не как стремление внести свой вклад в строительство социализма в СССР, а как лишнее доказательство хищения государственного имущества в особо крупных размерах, что только усугубило бы вину Ягоды. Так что клад первого наркома внутренних дел, вполне возможно, ещё ждёт своего графа Монте-Кристо.

Между прочим, легенда о сокровищах Ягоды отразилась в последнем, неосуществлённом замысле Михаила Булгакова – наброске пьесы «Ласточкино гнездо (Ричард I)». В январе 1940 года он продиктовал жене конспект сцены на даче руководителя НКВД Ричарда Ричардовича: «Загородная дача. Сад. Стена из роз на заднем плане. Ночь. Сначала общие разговоры. Потом на сцене остаются Ричард и женщина (жена или родственница знаменитого писателя). Объяснение. Ричард, потеряв голову, выдаёт себя полностью, рассказывает, что у него за границей громадные капиталы. Молит её бежать с ним за границу. Женщина холодная, расчётливая, разжигает, но прямого ответа не даёт, хотя и не отказывается окончательно. Ричард один. Взволнован. Внезапно во тьме, у розовых кустов, загорается огонёк от спички. Раздаётся голос: «Ричард! …» Ричард в ужасе узнаёт этот голос. У того – трубка в руке. Короткий диалог, из которого Ричард не может понять – был ли этот человек с трубкой и раньше в саду? – «Ричард, у тебя револьвер при себе?» – «Да». – «Дай мне». Ричард даёт. Человек с трубкой держит некоторое время револьвер на ладони. Потом медленно говорит: «Возьми. Он может тебе пригодиться». Уходит». Далее в наброске следует арест и самоубийство Ричарда[139].

Здесь все прототипы легко узнаваемы. Ричард – это Генрих Ягода, родственница известного писателя – Надежда Пешкова, а эпизод с револьвером подсказан реальным случаем с Михаилом Кольцовым. Только вот капиталы Ягода, скорее всего, хранил не за границей, а дома.

Михаил Яковлевич Презент, помощник секретаря Президиума ЦИК Союза ССР Авеля Софроновича Енукидзе и секретарь редакции журнала ЦИК СССР «Советское строительство», арестованный по «кремлевскому делу» и в 1935 году умерший в тюрьме от диабета, в дневниковой записи от 25 февраля 1929 года, зафиксировавшую весьма нелестную характеристику Михаила Кольцова: «Не могу видеть творения Михаила Кольцова. Во Франции, знаете, есть журналисты, которых называют «револьверными». Они в погоне за сенсацией готовы пойти под револьвер, нож, верёвку. Отличие Кольцова от таких журналистов то, что он хочет быть «револьверным» журналистом, но без всякого риска в работе»[140].

Сталин, который ознакомился с дневником Презента и сохранил его в своем архиве, тоже хорошо запомнил эти строки. И в 38-м году вернувшемуся из Испании Кольцову Иосиф Виссарионович задал странный на первый взгляд вопрос: «У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?» – «Есть, товарищ Сталин», – ответил удивлённый редактор «Огонька». «Но вы не собираетесь из него застрелиться?» – «Конечно, нет. И в мыслях не имею». – «Ну вот и отлично, – заключил Сталин. – Ещё раз спасибо за интересный доклад, товарищ Кольцов. До свидания, дон Мигель»[141]. Иосиф Виссарионович решил сделать из Михаила Ефимовича настоящего «револьверного» журналиста. Чтобы всё было по-настоящему: не только сенсации, но и реальный риск получить пулю. Возможно, сгубили Кольцова, среди прочего, его неумеренные славословия в адрес «железного наркома» Ежова. 8 марта 1938 года в «Правде» Кольцов охарактеризовал Ежова как «чудесного несгибаемого большевика, который дни и ночи не встаёт из-за стола, стремительно распутывает и режет нити фашистского заговора». При преемнике Ежова Берии Михаил Ефимович был 14 декабря 1938 года арестован, а 2 февраля 1940 года, на два дня раньше, чем Ежов, расстрелян.

Существует предание, что признаться в мнимых преступлениях Ягоду вынудили с помощью несколько необычного приёма. По утверждению вдовы видного чекиста Сергея Наумовича Миронова-Короля Агнессы Ивановны, против Ягоды был использован тогдашний секретарь Ростовского обкома Ефим Георгиевич Евдокимов. Его в 1934 году Ягода выжил с поста начальника Секретно-политического отдела ОГПУ. Агнесса Ивановна процитировала рассказ Фриновского, заместителя приемника Ягоды Ежова: «Вдруг Фриновский спрашивает Мирошу (С.Н. Миронова-Короля. – Б.С.): «А знаешь, что Евдокимов допрашивал Ягоду?» И рассказал вот такую историю. Ягода не соглашался дать нужные показания. Об этом доложили Сталину. Сталин спросил: «А кто его допрашивает?» Ему сказали. Сталин усмехнулся, погасил трубку, прищурил глаза: «А вы, – говорит, – поручите это Евдокимову.

Евдокимов тогда уже никакого отношения к допросам не имел… Сталин его сделал членом ЦК, первым секретарём Ростовского обкома партии. Его разыскали, вызвали. Он выпил стакан водки, сел за стол, засучил рукава, растопырил локти – дядька здоровый, кулачища во!

Ввели Ягоду – руки за спину, штаны сваливаются (пуговицы, разумеется, спороты). Когда Ягода вошёл и увидел Евдокимова за столом, он отпрянул, понял всё. А Евдокимов: «Ну, международный шпион, не признаёшься?» – и в ухо ему… Сталин очень потешался, когда ему это рассказали, смехом так и залился…»[142]

Даже если это лишь легенда, она хорошо передаёт дух времени. Кстати сказать, Евдокимов был другом нового наркома Ежова, и идею использовать его против Ягоды могла принадлежать самому Николаю Ивановичу. Но пыточное усердие не спасло Ефима Георгиевича. Он был арестован накануне падения Ежова, а расстрелян всего на два года позже Ягоды.

Но вернёмся к вопросу о связях Ягоды с правыми. На первом допросе он заявил следователям, что в начале 30-х годов, уже после разгрома группировки Бухарина, будто бы говорил Рыкову: «Вы действуйте. Я вас трогать не буду. Но если где-нибудь прорвётся, если я вынужден буду пойти на репрессии, я буду стараться дела по правым сводить к локальным группам, не буду вскрывать организации в целом, тем более не буду трогать центр организации». Этот свой поступок Генрих Григорьевич объяснил следующим образом: «Моё положение в ОГПУ в то время, до некоторой степени, пошатнулось. Это было в период работы в ОГПУ Акулова. Я был обижен и искал помощи у правых». Летом 1931 года Ягода был приглашён на дачу Томского в Болшеве. Там будто бы присутствовал Александр Петрович Смирнов, член Президиума ВСНХ и один из ближайших сторонников Бухарина, который говорил о необходимости блока правых с троцкистами и зиновьевцами. Томский же, по словам Ягоды, «начал свой разговор с общей оценки положения в стране, говорил о политике ЦК, ведущей страну к гибели, говорил, что мы, правые, не имеем никакого права оставаться в роли простых наблюдателей, что момент требует от нас активных действий»[143].

Вот тут уже Ягода говорил под диктовку следователей, не очень-то задумывавшихся о здравом смысле. Ведь Иван Алексеевич Акулов работал в ОГПУ с конца июля 1931 по сентябрь 1932 года, когда стал первым зампредом, оттеснив Ягоду во вторые зампреды. Подобное понижение Генриха Григорьевича, возможно, и огорчило, однако он не был идиотом, чтобы обращаться за помощью к Рыкову и другими сторонникам Бухарина, уже выведенным из Политбюро и смещённым со всех сколько-нибудь значительных постов. Тем более что вскоре выяснилось, что Акулов оказался столь же декоративной фигурой, как и Менжинский, в делах ОГПУ ничего не смыслил и оставил реальный контроль за повседневной деятельностью органов за Ягодой. Само назначение Акулова, в сущности, преследовало ту же цель, что и оставление формальным главой ОГПУ Менжинского: успокоить оппозицию Ягоде со стороны других членов коллегии ОГПУ, в частности, начальника Иностранного отдела Артура Христиановича Артузова. Последний в письме на имя Менжинского 3 декабря 1931 года, ставя вопрос о доверии по отношению к себе со стороны руководства, утверждал: «Я думал, что и Генрих Григорьевич убедился в моей полной лояльности, несмотря на свою крайнюю подозрительность к работникам. К несчастью, это, по-видимому, не так»[144]. Начальник Иностранного отдела, примыкавший к оппозиционной Ягоде группе Евдокимова – Мессинга, надеялся, что Ягода будет отстранён. Однако Менжинский, привыкший во всём полагаться на Ягоду, наоборот, согласился на удаление оппонентов Генриха Григорьевича. Артузова, как опытного профессионала-разведчика, пока не тронули. А вот других оппозиционеров от руководства ОГПУ отстранили. Ефим Георгиевич Евдокимов лишился важного поста начальника Секретно-политического отдела и отправился полпредом ОГПУ в Среднюю Азию, а потом на Северный Кавказ. Станислав Адамович Мессинг потерял пост зампреда ОГПУ в августе 1931 года и был переведён в коллегию Наркомата внешней торговли. Так что беспокоиться у Ягоды особых оснований тогда не было.

Что же касается готовности Ягоды вести борьбу в составе подпольного «правотроцкистского блока», то это вообще из области чистой следовательской фантазии. Не такой человек был Генрих Григорьевич, чтобы отдавать свою жизнь за идею. Он хотел просто хорошо жить, ни в чём себе не отказывая, и положения фактического руководителя ОГПУ для этого было вполне достаточно. Но Сталин собирался осудить Бухарина, Рыкова и других лидеров правых на открытом судебном процессе. Там наверняка бы всплыл вопрос об их связях с Ягодой в конце 20-х годов. Генриха Григорьевича пришлось бы смещать с поста шефа НКВД и переводить в какой-нибудь второстепенный наркомат. А знал он слишком много. Вот Сталин и решил избавиться от Ягоды самым элегантным образом, сделав его одним из фигурантов процесса «правотроцкистского блока».

По ходу следствия Ягода довольно быстро признал и участие в заговоре с целью государственного переворота. Сначала, в начале 30-х, будто бы готовился только «дворцовый переворот», в котором он непосредственное участие не должен был принимать, так как «охрана Кремля тогда была не в моих руках». Позднее по заданию правых он установил, через главу армейских чекистов Марка Исаевича Гая, связь с группой Тухачевского, чтобы организовать военный переворот. Интересно, что к тому времени охрана Кремля уже подчинялась Ягоде, но почему-то к планам дворцового переворота заговорщики возвращаться не стали[145].

Признался Генрих Григорьевич и в убийствах Горького, его сына Максима, Менжинского и Куйбышева. Он также заявил, что знал о планах убийства Кирова, но отрицал, что участвовал в организации этого убийства. Ягоду заставили признаться ещё и в том, что он хотел убить Ежова, причём довольно экзотическим способом. На суде в марте 1938 года Буланов рассказал об этом так: «Когда он (Ягода. – Б.С.) был снят с должности наркома внутренних дел, он предпринял уже прямое отравление кабинета в той части комнат, которые примыкают к кабинету, здания НКВД, там, где должен был работать Николай Иванович Ежов. Он дал мне лично прямое распоряжение подготовить яд, а именно взять ртуть и растворить её кислотой. Я ни в химии, ни в медицине ничего не понимаю, может быть, путаюсь в названиях, но помню, что он предупреждал против серной кислоты, против ожогов, запаха и что-то в этом духе. Это было 28 сентября 1936 года. Это поручение Ягоды я выполнил, раствор сделал. Опрыскивание кабинета, в котором должен был сидеть Ежов, и прилегающих к нему комнат, дорожек, ковров и портьер было произведено Саволайненом (вахтером-курьером НКВД СССР. – Б.С.) в присутствии меня и Ягоды»[146].

Этот эпизод отразился в булгаковском романе «Мастер и Маргарита». Помните финал великого бала у сатаны? «По лестнице поднимались двое последних гостей.

– Да это кто-то новенький, – говорил Коровьев, щурясь сквозь стёклышко, – ах да, да. Как-то раз Азазелло навестил его и за коньяком нашептал ему совет, как избавиться от одного человека, разоблачений которого он чрезвычайно опасался. И вот он велел своему знакомому, находящемуся от него в зависимости, обрызгать стены кабинета ядом.

– Как его зовут? – спросила Маргарита.

– А, право, я сам ещё не знаю, – ответил Коровьев, – надо спросить у Азазелло.

– А кто с ним?

– А вот этот самый исполнительный его подчинённый».

Фарсовость истории с попыткой отравить Ежова заметил и Троцкий, который, однако, слишком хорошо знал реальные преступления Ягоды. 24 августа 1938 года Лев Давыдович в заявлении на имя судебного следователя Джозефа Пэженеля, который вел расследование причин смерти сына Троцкого Льва Седова, писал: «…без очень серьезного, напряженного и смелого расследования преступлений ГПУ раскрыть нельзя.

Для того, чтобы дать приблизительное представление о методах и нравах этого учреждения, я вынужден привести здесь цитату из официозного советского журнала «Октябрь» от 3-го марта этого года. Статья посвящена театральному процессу, по которому был расстрелян бывший начальник ГПУ Ягода. «Когда он оставался в своем кабинете, – говорит советский журнал об Ягоде, – один или с холопом Булановым, он сбрасывал свою личину. Он проходил в самый темный угол этой комнаты и открывал свой заветный шкаф. Яды. И он смотрел на них. Этот зверь в образе человека любовался склянками на свет, распределял их между своими будущими жертвами». Ягода есть то лицо, которое организовало мою, моей жены и нашего сына высылку за границу; упомянутый выше в цитате Буланов сопровождал нас из Центральной Азии до Турции как представитель власти. Я не вхожу в обсуждение того, действительно ли Ягода и Буланов были повинны в тех преступлениях, в которых их сочли нужным официально обвинить. Я привел цитату лишь для того, чтоб охарактеризовать словами официозного издания обстановку, атмосферу и методы деятельности секретной агентуры Сталина. Нынешний начальник ГПУ Ежов, прокурор Вышинский и их заграничные сотрудники нисколько, разумеется, не лучше Ягоды и Буланова.

Ягода довел до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства – другую. Он арестовал двух моих зятей, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез. ГПУ довело своими преследованиями до самоубийства двух моих секретарей: Глазмана и Бутова, которые предпочли смерть позорящим показаниям под диктовку Ягоды. Два других моих русских секретаря, Познанский и Сермукс, бесследно исчезли в Сибири. В Испании агентура ГПУ арестовала моего бывшего секретаря, чехословацкого гражданина Эрвина Вольфа, который исчез бесследно. Совсем недавно ГПУ похитило во Франции другого моего бывшего секретаря Рудольфа Клемента. Найдет ли его французская полиция? Захочет ли она его искать? Я позволяю себе в этом сомневаться. Приведенный выше перечень жертв охватывает лишь наиболее мне близких людей. Я не говорю о тысячах и десятках тысяч тех, которые погибают в СССР от рук ГПУ в качестве «троцкистов».

В ряду врагов ГПУ и намеченных им жертв Лев Седов занимал первое место, рядом со мною. ГПУ не спускало с него глаз. В течение по крайней мере двух лет бандиты ГПУ охотились за Седовым во Франции как за дичью. Факты эти незыблемо установлены в связи с делом об убийстве И. Рейсса. Можно ли допустить хоть на минуту, что ГПУ потеряло Седова из виду во время его помещения в клинику и упустило исключительно благоприятный момент? Допускать это органы следствия не имеют права»[147].

Два года спустя, когда судили уже самого Ежова, ему инкриминировали фальсификацию обвинения против Ягоды в попытке отравить своего преемника ртутью (об этом я расскажу подробнее далее).

Вот шпионаж Ягода отрицал, гордо заявив на суде: «Если бы я был шпионом, то десятки стран мира могли бы закрыть свои разведки». Но на приговор это никак не повлияло.

При сборе материала на Ягоду Ежов использовал существовавшую против Генриха Григорьевича оппозицию в НКВД. Так, начальник НКВД по Воронежской области Семен Дукельский 13 июля 1936 года направил Ежову письмо «О состоянии оперативной чекистской работы». 11 сентября Семен Семенович послал еще одно письмо, и на следующий день был принят Николаем Ивановичем. 14 сентября Ежов докладывал Сталину, что, по данным Дукельского, НКВД имел сведения о троцкистском центре еще в начале 1933 года, но вместо того чтобы ликвидировать его, руководство НКВД проигнорировало эти данные[148].

Сразу после процесса Каменева и Зиновьева, 30 августа 1936 года, была принята директива ЦК: «В связи с тем, что за последнее время в ряде партийных организаций имели место факты снятия с работы и исключения из партии без ведома и согласия ЦК ВКП(б) назначенных решением ЦК ответственных работников и в особенности директоров предприятий, ЦК разъясняет, что такие действия местных партийных организаций являются неправильными. ЦК обязывает обкомы, крайкомы и ЦК нацкомпартий прекратить подобную практику и во всех случаях, когда местные партийные организации располагают материалом, ставящим под сомнение возможность оставления в партии назначенного решением ЦК работника, передавать эти материалы на рассмотрение ЦК ВКП(б)»[149].

Так перед началом Большого террора усыплялась бдительность будущих жертв. Покаявшиеся троцкисты и бухаринцы убеждались в том, что раз ЦК их простило и доверило новую ответственную работу, то без серьёзных оснований и без ведома ЦК их теперь не тронут. Заодно постановление должно было гарантировать, что органы НКВД и местные партийные организации не будут проявлять излишнюю самодеятельность, и что лица, входящие в номенклатуру ЦК, будут репрессироваться только с согласия ЦК, а фактически – только по инициативе Сталина.

Аналогичная директива была повторена 13 февраля 1937 года, перед началом пленума, давшего зелёный свет террору. Сталин предупредил секретарей обкомов и начальников местных управлений НКВД, что «руководители, директора, технические директора, инженеры, техники и конструкторы могут арестовываться лишь с согласия соответствующего наркома, причём в случае несогласия сторон насчёт ареста или неареста того или иного лица, стороны могут обращаться в ЦК ВКП(б) за разрешением вопроса»[150]. Тем самым соучастниками происходящего террора делались практически все высокопоставленные правительственные чиновники. А заодно рекрутировались новые жертвы. Ведь в случае несогласия сторон ЦК почти всегда становилось на сторону НКВД, и строптивый нарком или его заместитель становился следующим «заговорщиком» и кандидатом на отстрел.

Общественным обвинителем по делу «контрреволюционно-троцкистской зиновьевской террористической группы» должен был выступать Ю.Л. Пятаков – бывший сторонник Троцкого. Однако в конце июля 36-го года была арестована его жена, и будущие фигуранты процесса Каменева и Зиновьева назвали Пятакова руководителем оппозиционного центра на Украине. 11 августа по поручению Сталина с Пятаковым встретился Ежов. Иосиф Виссарионович знал об их дружбе и не случайно отправил Ежова на эту встречу. Ведь в тот момент судьба Пятакова была предрешена, и Сталин с Ежовым это прекрасно знали. Вождю хотелось проверить будущего «железного наркома»: не дрогнет ли на встрече с другом и собутыльником, не даст ли слабину. Но Николай Иванович испытание выдержал блестяще, сделал всё, чтобы успокоить несчастного Юрия Леонидовича. Так успокаивают баранов, ведомых на бойню. Во всяком случае, после встречи с Ежовым Пятаков не стал ни стреляться, ни бежать. Надеялся: а вдруг всё ещё обойдётся.

В тот же день Николай Иванович докладывал генсеку: «Пятакова вызвал. Сообщил ему мотивы, по которым отменено решение ЦК о назначении его обвинителем на процессе троцкистско-зиновьевского террористического центра. Зачитал показания Рейнгольда и Голубенко. Предложил выехать на работу начальником Чирчикстроя.

Пятаков на это реагировал следующим образом:

1. Он понимает, что доверие ЦК к нему подорвано. Противопоставить показаниям Рейнгольда и Голубенко, кроме голых опровержений на словах, ничего не может. Заявил, что троцкисты из ненависти к нему клевещут, Рейнгольд и Голубенко – врут.

2. Виновным себя считает в том, что не обратил внимания на контрреволюционную работу своей бывшей жены, безразлично относился к встречам с её знакомыми. Поэтому решение ЦК о снятии с поста замнаркома и назначении начальником Чирчикстроя считает абсолютно правильным. Заявил, что надо было наказать строже (это пожелание Юрия Леонидовича Сталин и Ежов очень скоро исполнили. – Б.С.).

3. Назначение его обвинителем рассматривал как акт огромного доверия ЦК и шёл на это от души. Считал, что после процесса, на котором он выступит в качестве обвинителя, доверие ЦК к нему укрепится, несмотря на арест бывшей жены.

4. Просит предоставить ему любую форму (по указанию ЦК) реабилитации. В частности, от себя вносит предложение разрешить ему лично расстрелять всех приговорённых к расстрелу по процессу, в том числе и свою бывшую жену. Опубликовать это в печати.

Несмотря на то, что я ему указал на абсурдность его предложения, он всё же настойчиво просил сообщить об этом в ЦК…»

Месяц спустя Пятаков был исключен из партии и арестован[151].

Да, хороши старые большевики! Чтобы уцелеть, готовы даже любимого когда-то человека своими руками расстрелять! Страх смерти моментально превращал их в нелюдь. Работа Ежова по организации открытых политических процессов и проведении кампании террора сильно облегчалась ещё и тем, что приходилось иметь дело, в сущности, с морально сломленными людьми, физическая ликвидация которых была чисто технической проблемой. Пятаков и Радек, Каменев и Зиновьев, Бухарин и Рыков, равно как сотни и тысячи других оппозиционеров сломались не на процессах или после ареста в 1936–1938 годах, а ещё тогда, когда публично покаялись в конце 20-х – начале 30-х и заявили о верности генеральной линии партии и лично её вождю товарищу Сталину. С тех пор у них была одна задача: уцелеть, но генсек вовсе не собирался оставлять троцкистов и бухаринцев живых. Непроизнесённую обвинительную речь Пятаков обратил в статью, появившуюся в «Правде» в дни процесса. Там он пытался изобразить искренний восторг: «Хорошо, что органы НКВД разоблачили эту банду. Хорошо, что её можно уничтожить – честь и слава работникам НКВД!» Но у самого Юрия Леонидовича в жизни ничего хорошего больше не было. 11 сентября 1936 года он был арестован, в январе 37-го осуждён на процессе «параллельного антисоветского троцкистского центра» и расстрелян.

Хотя надо сказать, что статья Пятакова, равно как и статьи других кающихся по второму разу троцкистов, Сталину понравилась. Она вполне отвечала сценарию дальнейшего хода Великой чистки. Вечером 23 августа Иосиф Виссарионович телеграфировал Кагановичу: «Статьи у Раковского, Радека и Пятакова получились не плохие. Судя по корреспондентским сводкам ИНО (иностранного отдела ТАСС. – Б.С.), корреспонденты замалчивают эти статьи, имеющие большое значение. Необходимо перепечатать их в газетах в Норвегии, Швеции, Франции, Америке, хотя бы в коммунистических газетах. Значение их состоит, между прочим, в том, что они лишают возможности наших врагов изобразить судебный процесс как инсценировку и как фракционную расправу ЦК с фракцией Зиновьева – Троцкого». И тут же вождь давал указания, какие сюжеты должны получить развитие на новых процессах: «Из показаний Рейнгольда видно, что Каменев через свою жену Глебову зондировал французского посла Альфана насчёт возможного отношения францпра (так в тексте. – Б.С.) к будущему «правительству» троцкистско-зиновьевского блока. Я думаю, что Каменев зондировал также английского, германского и американского послов. Это значит, что Каменев должен был раскрыть этим иностранцам планы заговора и убийств вождей ВКП(б); это значит также, что Каменев уже раскрыл им эти планы, ибо иначе иностранцы не стали бы разговаривать с ним о будущем зиновьевско-троцкистского «правительства». Это – попытка Каменева и его друзей заключить прямой блок с буржуазными правительствами против совпра (так в тексте. – Б.С.). Здесь же кроется секрет известных авансовых некрологов американских корреспондентов. Очевидно, Глебова хорошо осведомлена во всей этой грязной области. Нужно привезти Глебову в Москву и подвергнуть её ряду тщательных допросов. Она может открыть много интересного»[152].

На процессе «параллельного троцкистского центра» на первый план как раз и вышли мнимые связи троцкистов с иностранными правительствами и разведками. Прокурор Вышинский говорил о соглашениях, которые Троцкий будто бы заключил с Гитлером и японским императором. А Пятакова, согласно сценарию процесса, заставили признаться в том, что в декабре 35-го он будто бы слетал на самолёте из Берлина в Норвегию для получения инструкций от Троцкого. Но тут люди Ежова допустили прокол. Норвежское правительство, по требованию Троцкого, провело расследование и выяснило, что в этом месяце ни один самолёт из Берлина в аэропорту Осло не приземлялся, вышел конфуз. Но Юрия Леонидовича, как и большинство других подсудимых, всё равно благополучно приговорили к смерти. Из авторов покаянных статей в «Правде» казнили только Пятакова. Может быть, потому, что с ним оказался связан скандальный эпизод с мнимым перелётом. Радека и Раковского отправили в лагерь, где первого убили в мае 39-го под видом драки с уголовниками. Раковского же расстреляли в сентябре 41-го, когда в суровое военное время избавлялись от политически неблагонадёжных заключённых.

17 января 1937 года драматург Александр Гладков так передал в дневнике свои впечатления от процесса «параллельного троцкистского центра»: «Объявлено, что заговорщики готовили покушения на Сталина, Молотова, Кагановича, Орджоникидзе, Ежова, Косиора, Постышева и Эйхе. Радек держится развязанно и уверенно. Сокольников – тускло. Он кажется холодным и высокомерным, насколько это возможно»[153].

28 января 1937 года Ежову было присвоено звание Генерального комиссара госбезопасности. Так были отмечены его заслуги в подготовке процесса «параллельного троцкистского центра». А.К. Гладков следующим образом прокомментировал в дневнике это событие: «В газетах сообщается о присвоении Ежову звания Генерального комиссара госбезопасности. Фото Наппельбаума, заметно ретушированное: просто герой-любовник. Алкснис и Орлов назначены заместителями наркомобороны. В «Правде» кровожадные стихи Владимира Луговского «К стенке подлецов!» – о процессе. И еще на 6-й странице внизу скромно-лаконичное, но сенсационное сообщение под заголовком «Хроника»: «ЦИК СССР постановил Генерального комиссара госбезопасности т. Ягоду Г.Г. перевести в запас»… Скорее всего, это еще одна ступень лестницы, которая ведет в лубянский подвал»[154].

А 19 февраля 1937 года А.К. Гладков отреагировал в дневнике на смерть Орджоникидзе: «Утром, еще в полусне, слышу из коридора телефонный разговор соседа художника Левина, из которого узнаю, что вчера умер Серго Орджоникидзе…

А вчера поздно ночью, возвращаясь домой и проходя мимо Дома Союзов, я заметил, что его фасад украшается кумачовыми полотнами и каркасами для портретов. Приостановился, не понимая, к чему это, потом ко мне подошли два человека в хорошо сшитых шинелях и барашковых шапках и очень убедительными голосами попросили пройти. А сегодня там уже лежит мертвый Орджоникидзе.

Приносят газеты с извещением и большим фото в траурной рамке.

Среди прочих интересно фото, снятое каким-то Власиком в квартире Орджоникидзе вскоре после смерти. На составленных столах, покрытых простынями, лежит Серго, а вокруг стоят – жена, полная женщина, Молотов, Ежов, Сталин, еще кто-то, кого я не знаю (не названный в подписи к фото), Каганович, Микоян, Ворошилов.

Под правительственным извещением двадцать подписей руководителей партии и правительства. Медицинское заключение о смерти подписано наркомом Каминским, нач. Санупра Кремля Ходоровским, доктором Л. Левиным и дежурным врачом С. Мей… В нем говорится, что с утра Орджоникидзе никаких жалоб не заявлял, а в 17 часов 30 минут внезапно, во время отдыха у себя на квартире в Кремле, почувствовал себя плохо и через несколько минут скончался от паралича сердца. Весь номер «Правды» посвящен Орджоникидзе.

В театре перед репетицией траурный митинг. Самойлов и Килигин читали статьи из «Правды».

На В.Э. (Мейерхольда, завлитом театра которого был Гладков. – Б.С.) эта смерть произвела очень тяжелое впечатление. И репетировал он как-то вяло и неохотно. В перерыве начал говорить о «Борисе» и о том, как можно глубоко читать классику сквозь призму времени современного художника…

Когда выхожу из театра, весь центр – улица Горького и Большая Дмитровка – уже оцеплен и к Дому Союзов движутся колонны москвичей.

Вечером звонок: Арбузов. Он приехал и зовет. Иду. У него уже Исидор с Ольгой. Вскоре появляется и Плучек. Сидим допоздна и говорим о последних событиях: о недавнем процессе, о том, будет ли война, о литературных новостях и сплетнях, о новых пьесах.

Вчера в «Правде» Б. Резников расхвалил дерьмовую пьесу Киршона «Большой день», поставленную Театром Красной Армии и репетирующуюся в Театре им. Вахтангова. В статье дается резкая отповедь «эстетам», заявляющим, что пьеса малохудожественна. «Только слепой может отрицать ее достоинства», – пишет Резников. Шток, как обычно, защищает Киршона. Он собирается вместе с ним писать по пьесе сценарий. Третьего дня на совещании оборонных писателей Ставский заявил, что Радек «сумел в литературе вывихнуть кое-кому мозги» и что «нам надо в этом разобраться». Видимо, предстоят новые проработки.

Все-таки непотопляемость Киршона удивительна. Казалось бы, опала его покровителя Ягоды должна была на нем отозваться. Нет, жив курилка…»[155]

«Какой-то Власик» – это Николай Сидорович Власик, начальник личной охраны Сталина, который по совместительству был неплохим фотографом и часто снимал Сталина и других представителей советской верхушки в бытовой обстановке. А драматургу Владимиру Михайловичу Киршону, близкому другу Ягоды, ходить на свободе оставалось еще полгода.

20 апреля 1937 года, в отчаянной попытке спастись, Киршон написал письмо Сталину: «Дорогой товарищ Сталин!

Сегодня, 20-го, была партийная группа Союза советских писателей, на которой постановлено поставить перед райкомом и моей парторганизацией вопрос об исключении меня из партии. Это страшно написать, страшно подумать о том, что, вступив 15-ти лет в комсомол, и 15-ти лет вступив в Красную Армию в самое трудное для советской власти время, в 1918-м году, я оказываюсь в положении человека, о котором перед двадцатилетием Октября ставят вопрос, как о недостойном пребывания в партии.

Основные обвинения против меня – связь с Ягодой и связь с Авербахом. Это было, это совершенная правда. Я несу за эти связи полную ответственность. Я часто бывал в доме Ягоды, я видел обстановку там, я сам подпал под влияние этой среды, пользовался меценатством Ягоды.

Я до последнего времени думал, что Авербах – честный партиец, поэтому я открыто высказывал эту точку зрения ряду товарищей: Юдину (директор Института красной профессуры, одновременно с 1937 года заведующий Объединением государственных издательств РСФСР (ОГИЗ), член партгруппы правления Союза писателей СССР. – Б.С.), Ставскому, Щербакову. Он чудовищно обманывал меня, он всегда говорил только как преданный большевик. Его деятельность в некоторые периоды, особенно после ликвидации РАППа я расценивал как борьбу групповую, – литературную, никак не предполагая, что это – антипартийная подлая деятельность врага. Я не мог предположить, что близкий человек Ягоды мог быть врагом. Я оказался слепцом, групповая и личная оценка помешали мне раскусить предательство и враждебную деятельность.

Я поддерживал связь с Ягодой, но верьте мне, товарищ Сталин, что я предполагал в нем преданного члена ЦК, руководителя органа по борьбе с контрреволюцией. Он ведь никогда не говорил со мной ни о каких делах. Это был его принцип. Мог ли я предположить, что комиссар государственной безопасности ведет преступную подлую деятельность. Я идиотски переоценивал этого человека, который умел быть таким привлекательным, что даже Алексей Максимович (Горький, близкий друг Ягоды. – Б.С.) был им обманут.

Дорогой товарищ Сталин, вся моя сознательная жизнь была посвящена партии, все мои пьесы и моя деятельность были проведением ее линии. За последнее время я совершил грубейшие ошибки, я прошу покарать меня, но я прошу ЦК не гнать меня из партии. Клянусь Вам, я все силы приложу к тому, чтоб дать партии и стране все лучшее, на что я способен.

То, что говорили обо мне на нашей партийной группе, в значительной части неправда. И Фадеев, и Юдин, и Безыменский, и Панферов к подлинным ошибкам прибавили еще многое от старой групповой борьбы. Меня сделали виновным во всем, что за 15 лет было плохого в литературе. Вся моя работа и даже творчество назывались вредным.

Дорогой товарищ Сталин, я никогда не был в оппозициях. Вам известно, что я рвал с Авербахом всякие отношения и резко боролся с ним и тогда, когда он поддерживал платформу Троцкого, и тогда, когда он пытался тащить РАПП к Шацкину и Ломинадзе. Эти факты известны всем. Верьте мне, что если б только знал я, понимал бы, что Ягода и Авербах – враги, я бы первый немедленно сообщил бы это.

Ужасно сознавать, в какую клоаку я попал. Это – страшный урок.

Товарищ Сталин, помогите мне.

В. Киршон».

На самом деле подобные письма с мольбой о пощаде и заверениями в лояльности линии партии ничего изменить не могли. В период «ежовщины» «ближний круг» Ягоды, как и других фигурантов московских процессов, выкашивался беспощадно. Три дня спустя, 23 апреля, Киршон написал еще одно отчаянное письмо: «Дорогой товарищ Сталин!

Я отправил Вам письмо о том, что партгруппа Президиума Союза Советских Писателей решила поставить вопрос об исключении меня из партии.

С тех пор прошло трое ужасных суток. Сегодня предпринимаются уже дальнейшие шаги для того, чтобы политически и морально уничтожить меня. В «Правде» П. Юдин прямо объединяет меня с троцкистом, врагом, Авербахом. В «Советском искусстве» с грязью смешивается моя новая пьеса «Большой день», которая не лишена многих серьезных недостатков, но которая совсем недавно оценивалась весьма положительно этой самой газетой, и которая идет в 100 городах Союза, вызывая, по свидетельству периферийных газет, чувство любви к родине и ненависти к врагу.

В том же «Советском искусстве», в редакционной статье, клеветническое и антисоветское произведение «Ложь» Афиногенова отождествлено, зачислено в один ряд с моими пьесами «Суд» и «Чудесный сплав», с которыми Вы знакомы.

Меня хотят выбросить из жизни, как большевика, как советского автора (Киршон еще надеялся, что жизнь ему все же сохранят. И совершенно напрасно надеялся. – Б.С.).

Дорогой товарищ Сталин! Неужели это так должно быть? Неужели я совершенно потерял доверие партии и мне даже будет отказано в возможности исправить мои тяжкие ошибки?

Ваш В. Киршон».

Ответа не было. И Киршон начал понимать, что снятие с репертуара его пьес – это только цветочки. 27 апреля Владимир Михайлович отправил еще одно письмо вождю:

«Дорогой товарищ Сталин!

Это уже третье письмо. Я отнимаю у Вас время, лезу к Вам со своей особой. Но поймите меня, товарищ Сталин, – решается вопрос всей жизни. Сейчас уже меня обвиняют не в связи с Ягодой и Авербахом, а в преступной троцкистской деятельности. Вся моя работа в РАППе и после ликвидации ее объявлена враждебной, троцкистской. На меня уже смотрят, как на врага. Слово «товарищ» по отношению ко мне уже не употребляется, во всей печати идет, нарастая, как снежный ком, жестокая кампания. «Комсомольская правда» в редакционной статье единственно, что нашла сказать обо мне, это то, что я «предприимчивый автор антихудожественных драматических произведений». Это ведь не критика, это – уничтожение.

Дело дошло до того, что и руководство Союза не брезгает для того, чтобы прикончить меня, возмутительными подтасовками. Несколько месяцев тому назад в Управлении по охране авторских прав, которое находится в ведении секции драматургов, была ревизия. Там не обнаружено злоупотреблений. Но, не соглашаясь с формами постановки дела в управлении, ревизионная комиссия постановила привлечь к суду директора и поставить на вид Киршону, Вишневскому и Гайдовскому, ответственным за те или иные решения Управления и не уследившим за некоторыми, незаконными с точки зрения комиссии, действиями. Теперь, партгруппа Союза ставит вопрос о привлечении к суду меня. Это публикуется в «Правде» (Владимир Михайлович не понял, что суд по обвинению в хозяйственных злоупотреблениях мог бы стать для него спасением и дал бы шанс остаться в живых. Дали бы 5 или 8 лет лагерей, отправили бы в Сибирь и, глядишь, не вспомнили бы в связи с делом «правотроцкистского блока». – Б.С.).

Итак, меня уже изображают и троцкистом, не только бездарным, но и враждебным писателем, уголовным элементом. Круг замкнулся. И сегодня, в 7 часов вечера, собирают в такой обстановке, после всех призывов и статей к моей ликвидации, общее собрание драматургов для моего отчета. В нормальной обстановке это была бы жестокая самокритика. Сейчас это будет чудовищное избиение, сведение всех счетов, вымещение на мне всех действительных и несуществующих обид. Никто не посмеет сказать ни слова в мою защиту, его обвинят в примиренчестве к врагу. Меня будут бить все до одного, а потом это тоже выдадут как яркий факт общего ко мне отношения. От всего этого можно сойти с ума. Человеку одному трудно все это выдержать (о том, как он сам травил других писателей и драматургов и что они при этом чувствовали, Киршон предпочел не вспоминать. – Б.С.).

Литературные противники по старой групповой борьбе (а виноват в ней во многом я сам) выдвигают против меня немыслимые, несправедливые обвинения, которые печатают в прессе и на которые я не могу ответить.

Я уже писал Вам о своей тяжкой вине, – я был связан с врагами и не распознал их, я вел групповую борьбу на литературном фронте, а за спиной моей стоял враг, который направлял эту борьбу в своих целях, я оказался политическим слепцом и подпал под влияние разложенной враждебной среды предателя и преступника Ягоды, но в одном нет моей вины: я никогда ничего не делал против партии. Если приносил ей вред, а я совершил немало антипартийных действий и поступков, то несознательно.

Товарищ Сталин, я не раз позволял себе обращаться к Вам, и всегда получал от Вас поддержку, которая была громадным счастьем для меня. Сейчас, в эти самые тяжкие дни моей жизни, я снова обращаюсь к Вам. Родной товарищ Сталин, по человечески поймите меня, – неправда то, что хотят мне приписать. Я ведь воспитан партией, как могу я помышлять против нее!

Поймите, товарищ Сталин, как страшно, когда человек до конца преданный партии, обвиняется в деятельности против нее.

Товарищ Сталин, не дайте совершиться несправедливости! Накажите меня строжайше, но пусть не делают из меня врага, пусть не уничтожают меня, как писателя и человека. Разве это нужно партии?

Товарищ Сталин, ответьте мне, пожалуйста, я совершенно убит всем происходящим.

С коммунистическим приветом В. Киршон».

Ответа не было. Слишком много было жертв Большого террора, перед смертью писавших вождю, чтобы Иосиф Виссарионович мог на них реагировать. Но Киршон продолжал бомбардировать Сталина письмами вплоть до своего ареста. Иосиф Виссарионович эту бомбардировку стойко выдержал. 6 мая Киршон писал уже не только Сталину, но Секретариату ЦК ВКП(б), перечисляя все свои заслуги, которые, однако, в эпоху террора ничего не стоили и легко обращались следователями в преступления:

«Дорогие товарищи! Теперь, когда сформулирована мотивировка партийной группы Президиума Союза советских писателей об исключении меня из партии и прошло четыре дня собрания московских драматургов, на котором были мне предъявлены обвинения, я представляю Вам объяснения по основным пунктам, выдвинутым против меня.

В выступлениях товарища Вишневского, в которых он заявлял, что я связан с троцкистом Авербахом с 1923 года, он изображает дело так, будто я поддерживал Авербаха тогда, когда он открыто защищал платформу Троцкого. Это неправда. В этот период я был знаком с Авербахом, но с 1923 по 1925 год находился в Ростове н/Дону на партийной работе, никогда троцкистом не был, вел активную борьбу против троцкизма.

Когда я окончил Свердловский университет, мне была дана партийная характеристика, подписанная ректором Университета, тов. Кирсановой: «активен, хорошо разбирается в вопросах партжизни, выдержан, дисциплинирован».

Общее собрание партийной ячейки при заводе «Коммунар» гор. Ростова, в которой я состоял по май 1925 года, находясь на партийной работе в Ростове н/Дону, дает мне такую характеристику:

«Тов. Киршон пользовался авторитетом среди членов ячейки, был членом бюро, работал прикрепленным к ячейке РЛКСМ, руководил комсомольским кружком, вел правильную ленинскую линию и давал направление в работе ячейки».

И, наконец, в характеристике, данной мне Донским комитетом партии за подписью тов. Чудова, указано:

«Партийная устойчивость вполне определилась и уклонений от большевизма не было».

Уже по приезде в Москву, в 1927 году, я выпустил брошюру против оппозиции, с предисловием тов. Ярославского. Эта брошюра выдержала два издания.

Одновременно с этим, свою работу в РАППе я начал с того, что повел решительную борьбу с троцкистами и зиновьевцами – Лелевичем, Бардиным, Родовым – старым руководством РАППа, которое пыталось использовать РАПП в оппозиционных целях. Тов. Кнорин, тогда заведовавший агитпропом Московского Комитета, может подтвердить, что я был первый из РАППовских работников, который пришел в МК, заявил, что в РАППе сидят троцкисты, и просил Московский Комитет помочь их вышибить и выгнать из литературы.

Я был одним из организаторов этой борьбы не только в Москве, но, после разгрома этой группы в центральном правлении, отправился с той же целью в Ленинград, где были вышиблены троцкисты Горбачев, Камегулов и другие. Все это можно установить документально и опросом свидетелей и участников этого дела. Авербах тогда заявлял себя сторонником партийной линии, поэтому я с ним стал работать.

В конце 1929 года я получил такой отзыв о моей работе, подписанный теперешним секретарем Союза советских писателей и тогдашним секретарем комфракции РАПП, тов. Ставским:

«Тов. Киршон активно участвует как в руководстве РАППом, так и в жизни низовых рабочих кружков нашей организации. Во всей своей работе четко, выдержанно и активно проводит линию партии и директивы партийных организаций. В работе комфракции тов. Киршон принимает самое деятельное участие. Кроме того, тов. Киршон ведет активную, на партийных позициях, борьбу на идеологическом фронте на других его участках».

Не расходясь с Авербахом по вопросам литературной линии, когда Авербах потянул РАПП к Шацкину и Ломинадзе, я потребовал от секретаря комфракции, тов. Ставского, созыва коммунистов РАППа и предложил выступить с осуждением Шацкина, Стэна, Ломинадзе, Авербаха. На пленуме РАППа, происходившем тогда, я выступил против этого антипартийного левацкого уклона и предложил написанную мной резолюцию, которая была напечатана в «Правде». Не взирая на личные мои отношения с Авербахом, я выступил против него, когда увидел, что он толкает нашу организацию от партии.

За время моей работы в РАППе я много раз выступал против врагов партии – «левых» и правых. Большинство моих литературных статей были напечатаны в «Правде», я выступал по вопросам литературы на XVI-м партийном съезде, на нескольких московских и районных партийных конференциях. Я вел активную партийную работу, задачей своей поставив проведение линии партии в области литературы и на других участках искусства.

Мне приписывают сейчас целый ряд рапповских лозунгов и теорий, безусловно являвшихся грубо политически ошибочными, враждебными политике партии. Теперь для меня ясно, что враждебная деятельность Авербаха и некоторых иных из налитпостовцев, оказавшихся врагами (Селивановский, Макарьев и др.), находила свое выражение тогда именно в этих лозунгах и тактике, проводимой на основе этих лозунгов, принесших вред партии на литературном фронте.

Я ни в какой мере не снимаю с себя ответственность за то, что я поддерживал тактику налитпостовцев под руководством Авербаха. Ни лозунг «живого человека», ни «генеральная линия РАПП», ни теория «союзник или враг», ни требование для всех писателей писания методом диалектического материализма, ни теория о том, что пролетарская культура не есть культура социалистическая – не выдвинуты мной. Я не являлся теоретиком РАППа, ни одной враждебной теории авербаховщины я не выдвигал. Это все тоже можно установить документально.

Я не могу также согласиться с необъективностью т.т. Юдина, Вишневского и др., которые делают меня одного ответственным за всю деятельность РАППа и журнала «На лит. посту». Вы ведь, товарищи, прекрасно знаете, что до ликвидации РАПП, и даже некоторое время после этого, налитпостовская группа работала, как единое целое. Между Авербахом, Фадеевым, Либединским, мною, Б. Иллешем, Чумандриным, Сутыриным, Ясенским, Ермиловым, Афиногеновым и др. никаких принципиальных разногласий не было. Вы прекрасно знаете, товарищи, что и серьезные разногласия внутри РАППа в целом начались только с 1930 года. Ведь еще в 30-м году товарищ Панферов писал в секретариат РАПП:

«Некоторые дураки, которые в настоящее время размножаются почкованием, заявляют, что Вы меня не пускаете в Ленинград в силу того, что якобы у меня имеются какие-то разногласия с РАПП. Все это чистейшая чепуха. Желаю Вам, едущим на конференцию, успехов в борьбе за линию напостовцев».

Я ни в какой мере не снимаю с себя ответственность за то, что разделял рапповские теории, активно проводил их в жизнь, участвовал в той работе, которая, как говорится в постановлении ЦК, превратила РАПП в тормоз для дальнейшего развития советской литературы, в той работе, которая направляемая рукой врага, приносила вред. Но необъективно и неправильно утверждение, что эту работу проводил только я. Нас была большая группа писателей – коммунистов, которые были уверены, что они борются за линию партии, которые тяжело переживали свои ошибки и пытались их исправить. Мы считали себя литературным течением, не понимая, к чему в политике приводило проведение вредных лозунгов, даваемых Авербахом. Мы, ослепленные групповщиной, шли за ним, рассматривая его, как литературного лидера нашего течения, не относясь к нему с достаточной большевистской бдительностью, веря ему на слово, доверяясь его заверениям, что он стоит на партийных позициях.

Я считаю, что наша партгруппа поступает неправильно, когда за весь рапповский период и за совместную работу с Авербахом в этот период делает ответственным меня одного. Я считаю, что если товарищи не хотят просто меня уничтожить, а хотят разобраться, объективно рассмотреть все мои ошибки, это не следует делать несправедливо, взваливая на меня буквально все, совершенно отделив меня от всех остальных.

Ведь стоит просмотреть статью тов. Вишневского в «Советском искусстве» от 29/IV с. г. обо мне, чтобы убедиться, что в ней почти не имеется обвинений, направленных непосредственно против меня. Там говорится: Авербах заявлял то-то, Киршон не выступал против, или присоединялся и т. п. В качестве «перепевов троцкизма» тов. Вишневский приводит выступления мои на XVI-м партийном съезде и на московской областной партийной конференции. Я не могу согласиться с тем, чтобы это было справедливо.

Несправедливо также всю мою деятельность объявлять вредной, антипартийной и т. п. В активе своем я считаю борьбу с троцкистами и зиновьевцами в РАППе, активную борьбу с воронщиной (сторонниками А.К. Воронского, бывшего редактора журнала «Красная новь». – Б.С.) и «Перевалом», с меньшевистской переверзевской группой и, наконец, с антипартийной группой «Литфронт», значительная часть участников которой теперь арестованы, как враги народа. Яростную борьбу с троцкистами проводил я также и на Международном конгрессе в защиту культуры в Париже, в 1935 году. Т.т. Щербаков, Кольцов и другие, бывшие на этом конгрессе, могут об этом рассказать.

23 апреля 1932 года Центральный Комитет Партии принял историческое постановление о ликвидации РАПП. Первая обязанность коммунистов, руководивших РАППом, была – немедленно принять все меры для проведения в жизнь решения ЦК, активно участвовать в работе Оргкомитета, созданного после ликвидации РАПП, по-большевистски разъяснить всем писателям и всей стране те грубейшие ошибки и извращения, которые и привели к необходимости ликвидировать РАПП.

Однако, руководимые Авербахом, те, кто входили в главенствующую в РАППе налитпостовскую группу, стали фактически на путь сопротивления решению ЦК. Группа не стала работать с Оргкомитетом, не только не выступила с развернутой прямой критикой ошибок РАПП, но, всячески стараясь смазать основное в решении ЦК, – то, что рамки РАПП «тормозят серьезный размах художественного творчества», главным образом подчеркивала значение и роль прежних достижений РАПП. Мы, а я один из первых, стремились тогда к тому, чтобы, вопреки решению ЦК, сохранить налитпостовскую группу, вновь привести ее к руководству литературой, посадив во главе отстраненного партией от работы в литературе Авербаха.

Обязанностью моей, как редактора литературного журнала «Рост», было – в ряде беспощадных статей разоблачить вреднейшие теории налитпостовства и вреднейшую его практику. Я должен был показать, как проводимая нами теория «союзник или враг», постоянная вреднейшая травля инакомыслящих в литературе, беспринципное объединение в налитпостовской группе самых разнородных элементов только на том основании, что они поддерживали нас, некритическое отношение к ошибкам «своих» литературных единомышленников и групповая защита явно ошибочных и враждебных партийной политике лозунгов, выдвигаемых Авербахом, – привели к тому, что РАПП превратилась в организацию, не объединяющую советских писателей вокруг партии, вокруг советской власти, а разъединяющую их, мешающую их творческой работе на благо родине.

Вместо этого в журнале «Рост» я печатал статьи, которые смазывали значение рапповских ошибок, неправильно ориентировали читателя, мешали большевистскому проведению в жизнь решения ЦК. Статьи эти, наряду с другими сотрудниками, писали некоторые рапповские критики, разоблаченные впоследствии, как враги народа.

Я, однако, не могу согласиться с тем, что этот факт является достаточным для того, чтобы объединить меня со всей этой сволочью, которая маскировалась и двурушничала тогда, и которая была разоблачена значительно позже. Враги маскировались весьма тонко. Литературная групповщина, а они заявляли себя сторонниками нашей группы, мешала мне разоблачить их еще тогда. Однако, я должен указать на то, что все эти лица (Селивановский, Макарьев, Трощенко) печатались одновременно, и значительно после того, как я уже не редактировал «Рост», и в ряде других органов печати, в частности в журнале «Литературный критик», редактируемом тов. Юдиным, в «Октябре», редактируемом т. Панферовым, в «Красной нови», редактируемом тов. Ермиловым, «Литературной газете» и т. д.

Это, однако, не снимает с меня вину. Я не сумел разоблачить и раскрыть врагов, я не понял, что это враги, но я проводил групповую политику, а эту политику использовали враги.

Вскоре часть товарищей из бывшей до ликвидации РАПП единой налитпостовской группы, а именно – Фадеев, Либединский, Чумандрин, Ермилов поняли, что дальнейшие попытки сохранить налитпостовскую группу противоречат решению ЦК, поняли, что дальнейшая деятельность под руководством Авербаха приносит вред советской литературе, мешает объединению всех писателей, коммунистов и беспартийных, вокруг линии партии. Они потребовали от Авербаха – сломать группу, а когда Авербах не сделал этого, они ушли, навсегда порвав с авербаховщиной. Я остался с Авербахом, я продолжал думать, что возвращение его в литературу принесет пользу, я по-прежнему остался на групповых позициях налитпостовства. Остатки налитпостовской группы – я, Афиногенов, Сутырин, Макарьев, Корабельников, Ясенский, Серебрянский еще несколько раз собирались с Авербахом, обсуждали положение на литературном фронте, критиковали деятельность Оргкомитета. Одновременно Авербах и я пытались повлиять на Алексея Максимовича Горького в том направлении, чтоб он содействовал выдвижению Авербаха опять на литературную работу. Авербах делал все, чтоб настроить Алексея Максимовича против членов Оргкомитета, мешать ему сработаться с ним. Я помогал Авербаху.

После того, как партия отправила Авербаха на Урал секретарем райкома Уралмаша, налитпостовская группа уже не собиралась. Была, правда, сделана еще одна попытка вернуть Авербаха, – хотели, чтоб он приехал на съезд и на съезде показал, что он – не конченный для литературы человек, но это предложение, внесенное мной на партгруппу президиума Оргкомитета, было отвергнуто, и с тех пор Авербах никакого влияния на мою работу в литературе не имел. Я активно включился в работу Союза Писателей и работал активно и дисциплинированно и при тов. Щербакове, и при тов. Ставском. Совсем недавно т. т. Ставский и Лахути сказали мне, что в беседе с т. Андреевым они заявили ему, что я работаю активно, вместе со всей партгруппой, и по-большевистски поддерживаю руководство Союза. Однако, личных отношений с Авербахом я не порвал. Не порвал я их и после того, как Авербаха сняли с завода, и он вернулся в Москву. До последнего времени я не только не сумел разобраться в нем и разоблачить, но и когда товарищи недавно говорили мне, что предполагают в Авербахе врага, я не верил им и заявлял, что это не так.

Когда в 1929 году на заседании ЦК, где разбирались вопросы, посвященные пленуму РАПП и, в частности, тот факт, что фракция наша осудила авербаховскую попытку толкнуть нас к антипартийной группе Шацкина – Ломинадзе, тов. Молотов сказал: «В этом случае партийность у них взяла верх над групповщиной». Я недооценил тогда этого значительнейшего замечания. Если бы я сделал из него все выводы, не произошло бы всего того, за что я несу теперь ответственность перед партией.

Я полагал, что наша группа отстаивает наиболее правильный творческий метод, я не видел ничего антипартийного в том, что мы сохранимся, как творческое течение. Это было глубоко ошибочно. Наша налитпостовская группа все более и более замыкалась, отрывалась от «конкретных задач современности», от партийной жизни. Критика и самокритика душились, как в ней самой, так и административным путем во вне ее. Для меня творческие убеждения нашей налитпостовской группки становились довлеющими. Мне, коммунисту-писателю, литературные взгляды и практика группки, которые я разделял и много лет сам проводил, логика групповщины помешали разглядеть враждебные физиономии некоторых моих соратников. Отрыв от жизни не позволил понять, что и самые теории, по существу, вредны партии. Групповщина взяла у меня верх над партийностью.

Я и после того, как партия сказала – конец всякой групповщине в литературе, – продолжал оставаться на групповых позициях, не понимая, что это может далеко завести. Я полагал, что отстаиваю свои прежние творческие позиции, а Авербах использовал эти групповые настроения. Я был заражен групповщиной, и это сделало меня слепцом, помешало мне разглядеть врага, который вел по пути сопротивления решению ЦК, противопоставления себя Оргкомитету, непризнания большевистской критики «Правды», вредной деятельности вокруг великого писателя Алексея Максимовича Горького.

Я отвечаю за всю свою деятельность рядом с Авербахом. Но в одном я неповинен: я не помышлял против моей партии. Я знаю, что заслужил суровую кару за то, то являлся в литературе пособником скрытого врага, за то, что сам вел деятельность, мешавшую проведению в жизнь решения ЦК, за то, что не помог партии разоблачить врагов. Но напрасно хотят некоторые товарищи сделать меня сознательным пособником троцкистов. Это неправда. С детских лет воспитанный комсомолом и партией, я не раз бился с ее врагами и никогда бы не пошел с ними. Если бы подозревал я, что Авербах – враг, что есть у него скрытый план борьбы против партии, я был бы первый, кто разоблачил бы его. Я был и всегда останусь верен партии.

Я никогда не вел никакой нелегальной, конспиративной и т. п. работы, как об этом сейчас говорят и пишут. Собрания налитпостовцев проходили совершенно открыто, выступал я против работников Оргкомитета открыто, – или в печати, или на собраниях партгруппы Оргкомитета. Мне казалось, что люди, входящие в Оргкомитет не сумеют правильно проводить линию ЦК. Я поэтому открыто добивался их замены. Достаточно просмотреть статьи, документы и другие материалы, чтоб убедиться в том, что я это делал открыто, ни от кого не скрываясь. Моя вина, что я не понял, что за мною действовала скрыто вражеская рука.

Дорогие товарищи, я знаю, что произведения мои недостаточно художественно высоки. Но одно в них есть, что для меня является наиболее ценным. Каждое из них посвящено борьбе партии на разных участках и этапах. Каждым своим произведением я пытался дать в области театра произведение, нужное партии, пропагандирующее ее идеи. Ни в одной своей вещи я не отразил враждебных влияний. Эта основная моя работа в литературе не была использована никем, в ней отразилось понимание мной задач партии и ее линии.

На собрании драматургов мои коллеги по перу утверждали, что я – абсолютная бездарность, автор антихудожественных пьес, ничтожный и фальшивый писатель. Они утверждали, что успех моих пьес объясняется тем, что якобы я их сам везде проталкивал, что участники моей «банды» их расхваливали и т. д., и т. п. Пусть все эти высказывания останутся на их совести. Одно только отнять у моих пьес нельзя – я не извращал, не искажал нашу действительность, я смотрел на происходящее глазами партийца, и, по мере своих слабых художественных возможностей, в пьесах своих боролся с врагами партии и страны. Я никогда в жизни не писал наспех, я всегда тщательно и добросовестно работал над материалом, писал пьесу в течение 1½, а иногда и 2-х лет.

Я просидел от начала до конца все четыре дня собрания московских драматургов. Я выслушал все, что обо мне говорили, я прочел все, что пишут обо мне в газетах. Я очень много пережил за эти дни, потому что таких страшных вещей в нашей стране еще не говорили ни об одном товарище. Так говорили и писали только о врагах. Все это нечеловечески трудно выдержать. Таких тяжелых дней не было еще никогда в моей жизни.

На этом собрании было много самой неприкрытой клеветы, сведения личных счетов, обливания грязью человека, который не может, не в состоянии на все ответить. Наряду с серьезными и ценными товарищами из Союза Советских писателей, меня били люди, озлобленные за то, что их враждебные произведения запрещают, а мои пьесы идут. Меня били и старые противники по групповым спорам. Еще до начала собрания меня изобразили врагом, которому не место в рядах честных советских писателей, и поэтому на собрании обо мне говорили только, как о враге, причем тех, кто и не хотел говорить, товарищи из президиума вызывали, несмотря на то, что они даже не записывались.

Товарищи из руководства побуждали беспартийных драматургов говорить покрепче. Так например, товарищ Юдин перед выступлением написал тов. Погодину: «Я рассчитываю на то, что ты выступишь мужественно». Я не знаю, много ли нужно мужества для того, чтобы еще сильнее ударить человека, избиваемого всеми. В своих выступлениях люди доходили до чудовищных обвинений. Их можно было бы привести десятки. Чего стоит, например, обвинение меня в самоубийстве поэта Николая Кузнецова, который повесился в 1924 году, в то время, как я, не имея никакого отношения к литературе, был на партийной работе в Ростове н/Дону.

В связи с моей деятельностью нелепо называли имена всякой сволочи (Пикель, Карев), с которыми я никогда не имел ничего общего. С Каревым я никогда не встречался и вообще с ним не знаком, а Пикель однажды написал по поводу моей пьесы «Суд», вслед за «Правдой», похвальную статью и этого уже оказалось достаточным для того, чтобы связывать его со мной, несмотря на то, что можно назвать десятки драматургов, о которых впоследствии разоблаченные враги писали хвалебные статьи.

Меня обвиняли во всем, даже в уголовщине, хотя и далеко нерасположенные ко мне люди говорили, что это уже чересчур, что таких обвинений предъявлять не стоит, что они ни на чем не обоснованы. В общем, меня уничтожали, втаптывали в грязь, били куда попало и чем придется. Первые мои ощущения были ощущения страшного раздражения, возмущения и протеста. Но, слушая все больше и больше, я понял, что целый ряд выступавших в основном были правы, и что за множеством всяческой клеветы и измышлений звучит голос суровой и правдивой самокритики.

Я понял, что за последнее время я зазнался, оторвался от партийной и советской общественности, я жил слишком легко, я не терпел критики, я зажимал ее, я прислушивался к голосам подхалимов, а тех, кто пытался критиковать меня, отталкивал от себя.

Связь с преступником Ягодой поставила меня в привилегированное положение и я, закрывая глаза на то, что не имею на то никаких прав, пользовался этими привилегиями, вращался в среде разложенных, не признающих никаких советских законов, наглых людей. Я стал портиться, как коммунист и как человек.

Меня много лет не критиковали, не били по-настоящему, не требовали отчета. В такой вреднейшей обстановке я жил последние годы. В драматической секции Союза советских писателей я работал мало, плохо и бюрократически. Следствием всего этого и явилась та жестокая критика, которую я получил.

Все это очень горько и стыдно писать. Но писать нужно, потому что я понял это и должен сказать об этом партии. Я прошу также разрешения рассказать об этом и в печати.

Дорогие товарищи, я совершил тяжелые проступки. Я знаю, что я заслужил наказание. Но я получил страшный урок. Я нашел в себе силы пережить все это. Я исправлюсь, я все силы приложу для того, чтобы дать партии все лучшее, на что я способен.

В. Киршон».

Поскольку стояла задача уничтожить Киршона, в его объяснениях никто разбираться не стал. Уничтожение продолжалось.

14 мая последовал короткий крик души, адресованный лично Сталину. Здесь Киршон признавал, что в предыдущих письмах кое в чем кривил душой:

«Дорогой товарищ Сталин!

Вчера было заседание парткома организации Союза Советских Писателей. Меня исключили из партии с ужасными формулировками. Обо мне уже сказано, как о руководителе контрреволюционной группировки в литературе (это на основании литературной групповщины, которая была после постановления ЦК о ликвидации РАПП), сказано, что я переродился, сказаны такие вещи, после которых не место не только в партии, но и на советской земле.

Я совершил еще одну роковую ошибку. В 1921 году, через год после вступления в партию, когда мне было 18 лет, на профсоюзной дискуссии я голосовал за троцкистскую платформу. Через несколько дней, когда нам в кружке объяснили вредность этой платформы, я осудил свое голосование. Это был для меня эпизод, который не только не оставил какого-нибудь следа, но которому я просто не придавал значения, потому что всю остальную жизнь активно боролся против троцкизма и других контрреволюционных групп за линию партии. Именно поэтому я последнее время, на вопрос о том, был ли я в каких-нибудь группировках, не указывал факта этого голосования, ибо никакой группировки тогда не было и это носило случайный характер. Я могу привести тому много свидетелей. С Авербахом же я познакомился только через несколько лет после этого.

Дорогой товарищ Сталин! Благодаря своим безобразным поступкам, общению с проклятыми врагами народа, политической слепоте, разложению, которому я поддался, я попал в страшный круг, из которого я не в состоянии вырваться. Товарищи мне не доверяют, не один голос не поднимается в мою защиту, потому что с слишком подлыми врагами я имел дело, потому что вел себя последнее время недостойно коммуниста.

Но, товарищ Сталин, поймите же трагедию человека, которого обвиняют в том, что он враг партии, и который в этом не повинен. У меня нет никаких сил больше выносить эту страшную тяжесть обрушившегося на меня. Я знаю, что все это я заслужил. Ведь я так был обласкан партией, я пользовался ее доверием, я с величайшим стыдом думаю о том, как гнусно я вел себя, доведя все до такого состояния.

Родной товарищ Сталин, сейчас все опасаются не разоблачить врага, и поэтому меня изображают врагом. Ведь Вы же знаете, что это неправда. Не верьте всему этому, товарищ Сталин! Помогите мне вырваться из этого страшного круга, дайте мне любое наказание. Полученный мною урок никогда не пройдет даром.

Простите меня, что я все пишу и пишу Вам, но это – от отчаяния человека, который остался совершенно один. Товарищ Сталин, мне 34 года. Неужели Вы считаете меня конченым человеком? Ведь я еще много могу сделать для Партии и Родины.

Товарищ Сталин, родной, помогите мне.

Ваш В. Киршон»[156].

Родной товарищ Сталин не помог, в конце концов передав Киршона в ведомство товарища Ежова. Все эти безответные письма Киршона Сталину рисуют нам начальный этап постепенного схождения человека, в данном случае – высокопоставленного литературного функционера, в ад «ежовщины». Владимир Михайлович никогда не был ни идейным, ни политическим противником Сталина. И в письмах к вождю сделал упор на доказательство того, что никогда не был троцкистом. Близость же к Авербаху, опровергнуть которую было гораздо сложнее, Киршон пытался оправдать тем, что верил, будто Леопольд Леонидович является проводником политики партии в области литературы. Но сама по себе близость к Авербаху не была смертельно опасной. Такие писатели, как Афиногенов, Шолохов и Фадеев, несмотря на близость к Авербаху, счастливо избегли расстрела и даже лагеря (Афиногенова лишь временно исключили из партии). Но Киршон погиб из-за своей близкой дружбы с Ягодой, которая была слишком хорошо известна.

Киршона арестовали 29 августа 1937 года, а расстреляли 28 июля 1938 года, предварительно использовав, как мы помним, в качестве внутрикамерной «наседки» по отношению к ряду высокопоставленных арестантов и его бывших друзей, включая самого Ягоду.

За признания Ягоде обещали жизнь. Он признавался, но в благополучный исход в глубине души не верил. В качестве внутрикамерной «наседки» к Ягоде подсадили Киршона. В январе 1938 года Киршон докладывал начальнику 9-го отделения 4-го (секретно-политического) отдела Главного управления государственной безопасности майору госбезопасности Александру Спиридоновичу Журбенко (его расстреляют 26 февраля 1940 года, уже при Берии): «Ягода встретил меня фразой: «О деле говорить с Вами не будем, я дал слово комкору (М.П. Фриновскому, курировавшему следствие по «правотроцкистскому блоку». – Б.С.) на эти темы с Вами не говорить».

Он начал меня подробно расспрашивать о своей жене, о Надежде Алексеевне Пешковой, о том, что о нём писали и говорят в городе. Затем Ягода заявил мне: «Я знаю, что Вас ко мне подсадили, а иначе бы не посадили, не сомневаюсь, что всё, что я Вам скажу или сказал бы будет передано. А то, что Вы мне будете говорить, будет Вам подсказано. А, кроме того, наш разговор записывают в тетрадку у дверей те, кто Вас подослал» (как ни цеплялся за жизнь Владимир Михайлович, малопочтенная роль «стукача» его не спасла. 28 июля 1938 года Киршона расстреляли. – Б.С.).

Поэтому он говорил со мной мало, преимущественно о личном.

Я ругал его и говорил, что ведь он сам просил, чтобы меня посадили.

«Я знаю, – говорит он, – что Вы отказываетесь. Я хотел просто расспросить Вас об Иде, Тимоше, ребёнке (8-летнем сыне Генрихе. – Б.С.), родных и посмотреть на знакомое лицо перед смертью».

О смерти Ягода говорит постоянно. Всё время тоскует, что ему один путь в подвал (значит, Агабеков не врал, когда описывал, как на Лубянке приводят в исполнение смертные приговоры. – Б.С.), что 25 января его расстреляют и говорит, что никому не верит, что останется жив (чекистское чутьё на этот раз не подвело Генриха Григорьевича. – Б.С.).

«Если бы я был уверен, что останусь жив, я бы ещё взял на себя бы всенародно заявить, что я убийца Макса и Горького».

«Мне невыносимо тяжело заявить это перед всеми исторически и не менее тяжело перед Тимошей».

«На процессе, – говорит Ягода, – я, наверное, буду рыдать, что ещё хуже, чем если б я от всего отказался».

Однажды, в полубредовом состоянии, он заявил: «Если всё равно умирать, так лучше заявить на процессе, что не убивал, нет сил признаться в этом открыто». И потом добавил: «Но это значит объединить вокруг себя контрреволюцию – это невозможно».

Говоря о Тимоше, Ягода упомянул однажды о том, что ей были переданы 15 тысяч долларов. Причём он до того изолгался, что стал уверять меня, что деньги эти без его ведома отправил на квартиру Пешковой Буланов, что конечно абсолютно абсурдно (здесь можно усмотреть косвенное доказательство того, что бриллианты и валюту Ягода хранил у Тимоши, которой одной из немногих героинь этого очерка посчастливилось прожить долгую жизнь и умереть своей смертью в 1971 году. – Б.С.).

Ягода всё время говорит, что его обманывают, обещав свидание с женой, значит, обманывают и насчёт расстрела. «А я если б я увиделся с Идой, сказал бы несколько слов насчёт сынка, я бы на процессе чувствовал иначе, всё бы перенёс легче».

Ягода часто говорит о том, как хорошо было бы умереть до процесса. Речь идёт не о самоубийстве, а о болезни. Ягода убеждён, что он психически болен. Плачет он много раз в день, часто говорит, что задыхается, хочет кричать, вообще раскис и опустился позорно» (сам Владимир Михайлович ещё надеялся на лучшее и потому держался)[157].

Как раз в «полубредовом состоянии» Ягода говорил правду: что на самом деле никого не убивал, но боится сказать об этом открыто. А почему боится? Потому, что это может сыграть на руку контрреволюции. Очевидно, следователи апеллировали к «большевистской сознательности» Генриха Григорьевича, равно как и Бухарина, Рыкова и других подследственных по делу «правотроцкистского блока». Убеждённым большевиком Ягода, как и его соседи по скамье подсудимых, никогда не был, рассматривая в партийной принадлежности прежде всего путь к власти. Другое дело, что для Ягоды на первом плане стояли связанные с властью материальные блага, тогда как для Бухарина и Рыкова, равно как и для Ленина и Троцкого, Сталина и Молотова, на первый план выходила возможность властвовать. Но сейчас, в камере, главным для Ягоды стал страх. Он боялся, что если заявит на суде о ложности выдвинутых против него обвинений, «сыграет на руку контрреволюции», тогда-то уж точно расстреляют. А обещание не расстреливать, если признается в несуществующих преступлениях и до конца сыграет свою роль в суде, давало пусть призрачную, но надежду.

Помните Маяковского:

Если бы выставить в музее

плачущего большевика,

весь день бы в музее торчали ротозеи.

Ещё бы – такое не увидишь и в века!

Ещё как увидишь! Яркий пример – Генрих Григорьевич Ягода, рыдающий на груди у друга-узника. Оказывается, достаточно поместить большевика в тюрьму, инкриминировать ему расстрельные статьи – и никакого века ждать не нужно. И даже без битья будет реветь, что твоя царевна Несмеяна! И если бы только один Ягода был столь нестоек в несчастье! Нет, он в данном случае – вполне типичный представитель пламенной плеяды «плачущих большевиков».

Но Ягода, в отличие от Ежова, по крайней мере был профессиональным революционером, с солидным дореволюционным стажем и солидным чекистским опытом, имевший тесные связи как со многими старыми большевиками, так и с кадровыми чекистами. У Ежова подобных связей не было. Поэтому он без колебаний репрессировал и большевиков с дореволюционным стажем, и чекистов, работавших еще с Дзержинским. В этом качестве он и требовался Сталину.

Интересно, что Киршон после громкого развода со своей первой женой жил в незарегистрированном браке с Нонной Белоручевой, в прошлом женой Льва Ефимовича Марьясина, одного из ближайших друзей Ежова. Сам Марьясин был арестован еще 20 декабря 1936 года, так что тучи над Киршоном сгустились не только по линии Ягоды, но и по линии его второй жены. Незадолго до ареста, когда Марьясин был уволен из Госбанка, Ежов предложил ему должность в Наркомате внутренней торговли или Наркомате тяжелой промышленности. В сентябре 1937 года Военной коллегией Марьясин был приговорен к расстрелу, но приговор привели в исполнение почти через год, 22 августа 1938 года. Ежов лично руководил следствием по делу Марьясина, которого постоянно били. «Я велел отрезать ему ухо, нос, выколоть глаза, резать Марьясина на куски», будто бы говорил Дагину пьяный Ежов. Но не исключено, что в своем заявлении на следствии Израиль Яковлевич дал волю своей фантазии или просто пересказал пьяную фантазию самого Николая Ивановича. А по показаниям Фриновского, «если других арестованных избивали только до момента их признания, то Марьясина избивали даже после того, как кончилось следствие, и никаких показаний от него не брали». Согласно же показаниям ежовского телохранителя В.Н. Ефимова, по ночам Ежов пьяным частенько наведывался в Лефортовскую тюрьму, где подолгу с глазу на глаз беседовал с Марьясиным. Но в день назначения Берии в НКВД Ежов приказал Льва Ефимовича расстрелять, видя в нем опасного свидетеля[158].

В специальном заявлении на имя Ежова от 17 мая 1937 года только что арестованный Леопольд Авербах, спеша откреститься от одиозного деверя, камня на камне не оставил на репутации Ягоды как просвещённого и политически опытного руководителя: «Он никогда не вёл политических разговоров, он всё сводил к личной выгоде и личным взаимоотношениям, во всём пытался найти нечто неизменное и на нём играть, он всегда зло подсмеивался над постановкой в центре принципиального существа того или другого вопроса… В разговорах с А.М. Горьким мы неоднократно останавливались на том, что Ягода – деление, конечно, условное, – не политический руководящий работник, а организатор административного типа и складки. Не раз, в частых беседах у Горького чувствовалось, что Ягода не разбирается в том, о чём идёт речь. Он иногда спрашивал меня потом о тех или иных, затрагивавшихся в этих разговорах темах или фамилиях, – но и это всегда свидетельствовало не о естественно возникшем интересе, а о вынужденной необходимости хотя бы поверхностно ориентироваться. Бывало, что перед какой-либо беседой с Горьким Ягода наводил у меня те или иные справки, «нужные ему для использования в этой беседе». Однако, только при составлении… доклада (по просьбе Ягоды Авербах помогал ему готовить доклад о февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года для выступления перед активом Наркомата связи. – Б.С.) я увидел, насколько Ягода боится политического выступления, насколько он путано и нерешительно подходит к политическим формулировкам, насколько, по существу, чужда ему линия партии»[159].

Во второй половине 1936 года НКВД по приказу Сталина начал сбор компромата против военных руководителей высокого ранга. В начале декабря Ежов потребовал усилить работу в армии. Результатом стало дело о «военно-фашистском заговоре». Тухачевского и других обвиняемых пытали, пока они не признались. Позднее, когда допрашивали его самого, Ежов рассказал, что способы получения признания от Тухачевского обсуждались у Сталина, причем прокурор Вышинский настаивал на применении пыток. Сталин напутствовал Вышинского и Ежова: «Смотрите сами, но Тухачевского надо заставить сказать все и открыть все свои контакты. Невозможно, чтобы он действовал сам по себе»[160].

Сами же политические процессы нанизывались друг на друга по принципу звеньев одной цепи. На процессе «троцкистско-зиновьевского террористического центра» были названы участники «параллельного троцкистского центра» – Радек, Пятаков, Сокольников, Серебряков и др. А заодно и фамилии правых помянули. В январе 37-го, на процессе «параллельного центра», подсудимые опять назвали Рыкова и Бухарина, а заодно и Тухачевского помянули в несколько двусмысленном контексте, равно как и о планах военного переворота. Вот уже готов и материал для дела о «военно-фашистском заговоре». В свою очередь, Тухачевскому, Уборевичу, Якиру и их товарищам, прежде чем расстрелять в июне 37-го, следователи диктуют показания на группу Бухарина. В результате готовы материалы для самой яркой постановки – процесса «правотроцкистского блока», настоящего драматического шедевра, написанного Сталиным и исполненного Ежовым, Вышинским и следователями НКВД. Дальше – пустота. Более ни одного видного оппозиционного лидера на свободе в СССР не осталось. Открытые процессы больше не были нужны, как не нужен оказался и их главный исполнитель – Ежов. Но Николай Иванович, когда сменил Ягоду во главе НКВД, вовсе не предвидел трагического финала.

1 марта 1938 года Юлия Иосифовна Соколова-Пятницкая, жена Осипа (Иосифа) Ароновича Пятницкого (Таршиса), бывшего главы административно-политического отдела ЦК ВКП(б), к тому времени уже арестованного, записала в дневнике в связи с сообщением о предстоящем начале процесса «правотроцкистского блока: «Не удивило меня сообщение во вчерашней «Правде». Я знала, что процесс б-р будет. («Что такое «б-р»? Бухаринцы-рыковцы?» – прокомментировал это место в дневнике матери сын Игорь.) Только не знала, когда и не знала, какие именно люди. О врачах – это ново для меня. Хорошо, что страшный узел все-таки сумели развязать. Будет легче дышать. Вот из-за таких сволочей и погибли настоящие товарищи. Без жертв ничего больше нельзя совершить»[161].

Весьма характерно, что, зная, что муж арестован безвинно, Юлия Иосифовна верила, что настоящие «враги народа» все-таки существуют, и отводила эту роль в процессе «правотроцкистского блока» привлеченным в качестве обвиняемых кремлевским врачам, из-за которых, мол, страдают честные коммунисты. Впрочем, и Бухарина она числила настоящим «врагом народа», о чем свидетельствует запись от 3 марта 1938 года: «…днем, когда никого в квартире не было (бабушка мне принесла газету) – я вдруг очнулась от боли внизу живота, не заметила, как протанцевала танец «радости» по поводу окончательного разгрома этих «зверей», а ведь кой-кого из них я уважала, хотя уже Пятница предупредил насчет Б[ухарина]. Это мразь какая, и рассказал, как он стал среди всех, обросший бородой, в каком-то старом костюме на полу… И никто с ним не поздоровался. Все уже смотрели, как на смердящий труп. И вот он еще страшнее, еще лживее, чем можно себе представить. Мала для этих кара – «смерть», но дышать с ними одним воздухом невозможно трудящимся. О, Пятница, не можешь ты быть с ними, мое сердце это никак не хочет принять. Если нужно так, если не распутались насчет твоей виновности, я стану на официальную точку зрения насчет тебя во всем моем поведении, я не буду никогда около тебя, но не могу я тебя видеть ни лжецом перед партией, ни контрреволюционером… Вовка пришел из школы и тоже до пяти читал газету. Смеялся над Крестинским: «Ох, и смешной же он, мама». И читал мне вслух смешные для него слова. Мне не смешно, а гадливо»[162]. Юлия Иосифовна еще не знала, что ей суждена мученическая смерть в лагере, и в свете этого ее «пляска радости» выглядит особенно трагически. Вот эта вера как старых большевиков, так и простых обывателей в то, что настоящие враги существуют и из-за них страдает какая-то часть невиновных граждан, способствовала тому, что Большой террор не встречал серьезного сопротивления в обществе.

Процесс Бухарина – Рыкова – Ягоды прокомментировал в своем дневнике и академик В.И. Вернадский: «Процесс странный и странное впечатление. Вероятно, Ежов повторяет Ягоду. Боязнь крестьянства. Партия прогнила. Но держится страна сознанием – при неведении масс»[163]. Владимир Иванович, памятуя о судьбе Ягоды, предчувствовал, что Ежову недолго осталось упиваться властью.

А 9 декабря 1940 года Вернадский дал развернутый комментарий к процессу «правотроцкистского блока»: «В 4 часа утра 18. III. (1938) Военная коллегия Верх[овного] суда СССР приговорила к смертной казни Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова, Н.Н. Крестинского, Х.Г. Раковского, А.П. Розенгольца, Г.Ф. Гринько, Д.Д. Плетнева, Л.Г. Левина, всего 21 чел[овека]. Из них, которого не знал ((из) перечисленных 8) – самый крупный и самый негодяй – Ягода. «Суд» оставил неопределенное впечатление, несмотря на сознания обвиняемых. В частности, по отношению Левина и Плетнева. Левина мы знали в нашу первую московскую жизнь – он был другом Я.В. Самойлова (оба по Одессе) – оба еврея. Он даже лечил наших детей, был детский врач. Когда в 1921 году я вернулся в Москву и услыхал о карьере Левина – не удивился. Это был мягкий человек, не способный на убийство. Когда пришли его арестовывать – он позвонил Ежову и тот ему сказал, что все выяснится, чтобы он не беспокоился – разговор по телефону, переданный мне людьми, которым, безусловно, верю. Показания Ежова на суде производили впечатление выдумки из уголовного романа, рассчитанного на соответст[вующую] публику (с обоями). Говорят, Плетнев жив. Из ком(м)унистов чаще всего встречался с Н.И. Бухариным, с Раковским в Киеве (был одно время во главе большевистской власти), с остальными – в официальных заседаниях.

Члены правительства говорили, что правительство вдруг увидело себя в таком положении, что вместо них сидел бы в Кремле Ягода»[164].

3 года спустя Владимир Иванович уже не верил в реальность «заговора Ягоды».

Находились люди, которые не питали иллюзий по поводу показательных политических процессов. Так, первая жена композитора Юрия Александровича Шапорина Любовь Васильевна Шапорина (урожденная Яковлева) 11 марта, перед самым концом бухаринского процесса, записала в дневнике: «Люди всегда во все века боролись за власть, устраивали перевороты. Робеспьер истреблял всех инакомыслящих, но никогда еще в мире эти боровшиеся между собой люди и партии не старались уничтожить свою родину. В течение двадцати лет все эти члены правительства устраивали голод, мор, падежи скота, распродавали страну оптом и в розницу. А вся эта инквизиция Ягоды. Хорошо то, что мы читали в газетах, а каково то, чего нет в газетах. И почему я так все это чувствовала и говорила о своих прогнозах Васе. Теперь он руками разводит. А Ежов – этот еще почище. Надеюсь, что и дальнейшие мои прогнозы сбудутся и король останется голым.

В Москве все в такой панике, что мне прямо плохо стало. Как бабы говорят, к сердцу подкатило. Адвокатша, Ирина тетка, говорила, что каждую ночь арестовывают по два, по три человека из коллегии защитников. Морлоки. 21 декабря арестовали, а 15 января выслали в Читу нашего театрального бутафора, глупенького Леву. С таким же успехом можно арестовать стул или диван. Выслан без следствия. Когда 1 февраля Лида пришла с передачей, ей сказали: 15-го, Чита. Уж никаких статей теперь не говорят, чего стесняться в своем испоганенном отечестве.

Когда читаешь о всех этих непонятных убийствах Горького, Макса, умирающего Менж[инского] и т. д., непонятно, зачем и кому нужны были эти люди. Им был нужен и был опасен только Сталин, да еще Ворошилов и Каганович, теперь Ежов. Сто раз они их могли убить, отравить, сделать все что угодно, и даже покушений не было. Как это понять? И где правда и где ложь? И на чью мельницу вся эта вода? Я думаю – Гитлера, м. б. и Чемберлена, т. к. Англия должна всегда tremper dans toutes les villenies (участвовать во всяких мерзостях (фр.). – Б.С.), где пахнет наживой.

Но жить среди этого непереносимо. Словно ходишь около бойни и воздух насыщен запахом крови и падали»[165].

Бухаринский процесс Любовь Васильевна видела лишь как средство оболванивая масс, признавая при этом, что Ягода действительно творил беззаконие, но с санкции свыше. Она сознавала, что политические репрессии разрушают страну.

А кинорежиссер Сергей Эйзенштейн прокомментировал процесс следующим образом: «Мое собрание детективных романов Понсон дю Террайля нужно сжечь. Это детский лепет по сравнению с тем, что я сегодня прочел в газетах. Врачи-отравители, умирающие от таинственного снадобья старики, покушения, которые были 20 лет тому назад. Это покрывает старого Рокамболя.

Правда, мы все знаем, что Горький умирал много лет подряд, но разве для романа это важно. Или Менжинский, который также медленно умирал. Для романа это опять-таки безразлично»[166].

По мнению же помощника прокурора СССР Г.М. Леплевского, высказанного им в частной беседе, Вышинский чуть было не загубил всю постановку: «Вы знаете, Сталин сказал, что Художественный театр может даже из прейскуранта сделать художественную вещь, театральную постановку, – в данном случае НКВД приготовил прейскурант, из которого Прокуратура и суд, – должны сделать настоящую постановку, не в наших интересах делать из этой постановки фарс с помещиком и с гвоздями в яйцах. Нельзя раздражать Раковского и других, а то они могут начать говорить совсем другое»[167].

Раковский рассказывал после процесса сокамерникам: «Тезисы моего выступления на суде, моего последнего слова, я согласовывал со следователями… Последнее время все было к моим услугам вплоть до маслин». Ягоде перед началом процесса дали свидание с его арестованной женой – Идой Леонидовной Авербах, причем уверяли Ягоду, что она на свободе, для этого ее перед свиданием переодевали и причесывали, а расстреляли на четыре месяца позже его. В самом начале следствия, в 1937 году, когда Ягода еще проявлял несговорчивость, его попросту били. Его следователь Н.М. Лернер поначалу не верил жалобам Ягоды, что его бьют, но вскоре сам убедился в этом: «Однажды, это было в Лефортовской тюрьме, я допрашивал Ягоду. Ко мне в кабинет зашли Ежов, Фриновский и Курский и по предложению Ежова я вышел из кабинета. Когда спустя некоторое время мне разрешили вернуться, я увидел на лице Ягоды синяк под глазом. Ягода, показывая мне синяк, спросил меня: «Теперь вы верите, что меня бьют».

В перерывах Наум Моисеевич, счастливо избежавший последующих репрессий, играл с Генрихом Григорьевичем в шахматы, а Ягода все время его спрашивал, расстреляют его или нет. Лернеру не пришлось смотреть в глаза Ягоде на расстреле, он там не присутствовал, но о некоторых деталях казни узнал: «Со слов бывшего начальника УНКВД Ленинградской области Литвина мне известно, что Ягоду расстреливали последним, а до этого его и Бухарина посадили на стулья и заставили смотреть, как приводится в исполнение приговор в отношении других осужденных».

Не исключено, что эту предсмертную пытку придумал сам Ежов. После своего ареста И.Я. Дагин, в то время начальник 1-го отдела ГУГБ, свидетельствовал, что Ежов присутствовал при этом расстреле. Ежов велел Дагину избить своего предшественника Ягоду перед исполнением приговора: «А ну-ка, дай ему за всех нас»[168].

А вот Юлия Соколова-Пятницкая 13 марта восторженно записала: «Сегодня в 4 часа они будут уничтожены – эти страшные злодеи нашей родины. Они успели сплести такую большую и тонкую паутину, что ею захвачены и те, кто так же их ненавидит, как ненавидит тов. Н.И. (Ежов. – Б.С.), как ненавидит их каждый сознательный и честный гражданин нашей страны. Кроме колоссального материального ущерба, они нанесли нам много моральных ран. О, нужно много еще распутывать, много думать, много уничтожить, много обезвредить вовремя, помочь вылечиться, и среди них, конечно, есть «живое мясо» партии Ленина, Сталина, страдание которых бесконечно велико, а я чувствую это так смутно. Кто заплатит за это? Кто вернет потерянные месяцы жизни, невозможность работать вместе с товарищами в такое тяжелое время? Кто ответит за такое незамужнее одиночество? Их позорная, мерзкая кровь – слишком малая цена за все это горе, которое пережила и переживает партия, а вместе с ней и все, кто хоть немного умеет чувствовать, все то страдание людей, невинно изъятых из общества, кто отдавал революции все свои силы, каплю за каплей, и кто не мог предполагать, что есть такие двуногие чудовища – кретины, кто так умел притворяться. Более страшного образа, чем Бухарин, я не знаю, и мне трудно выразить все, что я переживаю. Теперь-то их уничтожат, но от этого моя ненависть нисколько не ослаблена. Я бы хотела для них страшной казни: пусть бы сидели в клетках, специально построенных для них в музее, «контрреволюционерами», и мы бы ухаживали за ними, как за редкостными экспонатами… Это для них было бы ужасно: приходили бы граждане и смотрели бы на них, как на зверей. О, никогда бы ненависть не умерла к ним; пусть бы видели они, как мы боремся за свою счастливую жизнь, как мы дружно боремся, как мы любим своих вождей, которые не изменяют, как мы победили фашизм, а они в бездействии, кормятся, как звери, но их не считают за людей. Так бы я сгорела. Они безопасны: кто пойдет за ними, когда у них ничего, кроме гнусных планов. О, проклятие вам, проклятие на веки веков. Я знай, я не должна позволить себе отчаяться, умереть нетрудно, когда так тяжко и одиноко жить, как мне теперь, но нужно прийти к людям, к работе, вместе бороться, – ты уже можешь быть полезной, и тебе поверят, если будешь хорошо работать и честно жить. И, верится, Игорь, может быть, и Пятница, вернется, если он честный, не виноват, конечно, за то, что прошляпил так много, за то, что не рассмотрел таких гадов, но если у него не было подлых намерений, он, конечно, придет. Как хочется знать, Пятница хоть в чем-нибудь виноват?.. Был ли ты не согласен с линией партии? Был ли ты против каких-нибудь наших руководителей? Как бы легко мне было, если бы я узнала правду. Я насчет Игорька, я думаю словами Ф…. «Все, что доброкачественно, выдерживает испытание огнем. С недоброкачественными же элементами мы охотно расстанемся»… «День великого решения, день битвы народов приближается, и победа будет за нами».

Как хорошо, что я пришла к такому решению, и теперь держи себя в «ежовых рукавицах», попробуй только превратиться в кляксу.

Как бы мне хотелось сказать о моих хороших мыслях Н.И. Как много переживаний, и такое одиночество незаслуженное, и так больно от этого, что я опять порчу себе глаза. Никогда не забывать, и дети мои никогда не забудут, как нужно зорко следить, как нужно беречь в чистоте свои мысли и свой язык, и как коротка жизнь человечья. Каждая жизнь должна дать что-нибудь своим, ближним по духу. Каждая жизнь должна дать сколько-нибудь от того, что она возьмет от общества»[169].

А 19 марта Юлия Иосифовна призналась себе: «Я верю Пятницкому, но еще больше я верю в светлую работу Н.И. (Ежова. – Б.С.) «Бывают и на солнце затмения», но Солнце ничто не может заменить. Партия – это солнце нашей жизни, и ничто не может быть дороже ее здоровья, и если жертвы неизбежны (и если твою жизнь скосило случайно), найди силы, чтобы остаться человеком, несмотря ни на что. Игоренюшка, мальчик мой светлый, я знаю, что ты все учтешь, если не погибнешь. Мал еще такое пережить»[170].

Юлия Иосифовна не сознавала, что Бухарин, Рыков, да и Ягода, равно как и другие подсудимые, в предъявленных им фантастических обвинениях виновны не более чем ее дорогой «Пятница» в столь же фантастических обвинениях, предъявленных ему. А «светлая работа» Ежова довольно быстро и ее саму свела в могилу.

Академик Вернадский так прокомментировал финал бухаринского процесса: «В связи с только что закончившимся процессом вспоминается время террора в Ленинграде после убийства Кирова. Все это в процессе смазано. Теперь выясняется, что Ягода знал раньше (о подготовке покушения на Кирова) и, можно сказать, участвовал – допустил во всяком случае – убийство.

Выбор Кирова – совершенно исключительный. Крупный идейный человек: после (его) смерти ни одного плохого отзыва я не слышал, а наоборот, многое хорошее узнал. Выяснилась крупная фигура с большим будущим. Говорили перед этим, что Сталин выдвинул его как заместителя или себе, или Молотову. Я видел его один раз.

Слух об убийстве распространился в городе сейчас же. Говорили, что (убийца) – партиец видный. С Николаевым мы в Рад[иевом] инст[итуте] сталкивались, т[ак] к[ак] он был важным лицом в РКК.

Говорили, что сперва прилетел Ягода – затем экстр[енным] поездом Сталин и Молотов.

Сразу было сменено все (ленинградское) ГПУ снизу доверху, и из Москвы приехали новые (…), которых выдвинул Сталин. Это теперь помощник Ежова – Заковский (?). Его брошюру о шпионаже я читал. (Брошюра Леонида Михайловича Заковского (Генриха Эрнестовича Штубиса) «О некоторых методах и приемах иностранных разведывательных органов и их троцкистско-бухаринской агентуры» была издана в 1937 году. – Б.С.) Бездарный и мгновенно – малообразованный.

Сейчас же, к удивлению населения, стали искать людей не из той среды, которая убила. Были расстреляны в Москве, Ленинграде, Киеве случайные люди и начали террор среди «бывших» людей – выслано было 40 000, как и теперь страдают совершенно невинные, (напр[имер], (Т. П.) Дон). Серг[ея] Митр[офановича] (Зарудного) едва тогда отстояли. Было ясно – это двинуло следствие не в ту сторону. Тогда уже указывали на странный характер (дела): убил видный ком(м)унист – вся тяжесть дела направлена в другую сторону – заметали следы. Новые гепеушники в незнакомой обстановке, перегруженные «работой», засыпали среди обысков и допросов.

Тогда подозревали – теперь стало ясно.

Сколько осталось в среде партии людей, желающих захватить власть и связанных с внешним шпионажем?

Очевидно, верхи отрезаны от жизни. Две власти – если не три – ЦК партии, правительство Союза и НКВД. Неизвестно, кто сильнее фактически.

«Цель оправдывает средства» – применялось вне партии, а тут выяснилось, что и внутри.

Это рассказано было все на суде.

Но та прочность, которую я себе представлял, и видел силу будущего – очевидно, не существует. Разбитого не склеишь. Подбор людей (и молодежи) в партии ниже среднего уровня страны – и морально, и умственно, и по силе воли.

Процесс заставляет смотреть с тревогой в будущее, больше, чем мне это раньше казалось надо было»[171].

Даже такой выдающийся ученый, как Владимир Иванович Вернадский, человек с острым критическим мышлением, поверил, что убийство Кирова мог организовать Ягода и что в системе власти в СССР борются несколько конкурирующих центров власти – ЦК ВКП(б), Совнарком и НКВД. Эта идея потом стала очень популярна у экспертов применительно не только к Советскому Союзу, но и к современной России. Ничего общего с действительностью эта теория не имела и не имеет. В тогдашней системе власти и НКВД, и Совнарком жестко контролировались Сталиным, который был единственным человеком, принимавшим решения по всем главным вопросам. Ежов, вероятно, не сознавал, что, готовя обвинения против Ягоды в разного рода мнимых преступлениях, он готовит почву для таких же обвинений против самого себя. Сталину было важно продемонстрировать широкой публике, что глава НКВД может быть убийцей, заговорщиком и шпионом. Это очень пригодится, когда потребуется свалить весь Большой террор на «перегибы» со стороны Ежова и органов НКВД.

Кстати сказать, убийца Кирова Леонид Николаев был всего лишь мелким партийным функционером, а никак не «видным партийцем».

19 марта В.И. Вернадский продолжил комментировать «правотроцкистский» процесс, подчеркивая, что он может дать обратный эффект – рост недоверия к власти: «Огромное впечатление (от) процесса несомненно, и удивительно, что власть не учла этого. Вместо Ягоды – Ежов, и его политика это поддерживает – жестокость не пугает, а смотрят как на рок – но доверия нет.

Создается фольклор: где-то (называют точно!) при обсуждении одна простая работница выступила и сказала: «Я вижу, что можно верить одному Сталину, – кому же еще – все вредители». Смущение и т[ак] д[алее]». Здесь же Владимир Иванович передает не имеющий ничего общего с действительностью слух о том, что «арестован Буденный», и заодно перечисляет вполне реальные аресты ученых: «Был вчера С.Ф. Дмитриев – масса арестов среди микробиологов и врачей, связанных с сыворотками – по военной линии. Полный разгром, и в случае какой-нибудь беды, вроде войны и т[ому] п[одобное] – совершенно безоружны»[172].

А.К. Гладков дал развернутый комментарий к бухаринскому процессу только 9 мая, записав в дневнике: «Надо все-таки хоть вкратце записывать то, что приходится слышать. Особого риска я в этом не вижу: если за мной не придут, то ничего не найдут, а если придут, то с дневником ли, без дневника ли – все равно не выпустят. Может быть, даже будет лучше: успокоятся на дневнике и не станут задавать бредовых вопросов: кому и за сколько я продал Загорянку – японцам за иены или немцам за марки. Ведь чем-то наполнить «дело» нужно, а тут – какой сюрприз – все уже готово: «записывал клеветнические измышления»… (Александр Константинович как в воду глядел. Когда за ним пришли 1 октября 1948 года, то, ознакомившись с дневником, ограничились обвинением в хранении антисоветской литературы», каковой, среди прочего, был признан и дневник, что стоило драматургу 5 лет лагерей. Зато более опасных обвинений в шпионаже выдвигать не стали. – Б.С.) Так вот, новые «клеветнические измышления», о которых говорит вся Москва – это новые аресты среди военных.

Еще рассказы: во время февральско-мартовского пленума Ягода еще не был арестован, но предчувствовал, что его ждет. Перед пленумом был арестован его доверенный человек и личный друг, нач. спецотдела НКВД Молчанов. Он дал какие-то показания. На пленуме Ягоду засыпали вопросами о Молчанове. Особенно горячился Берия. Ягода, бледный, отвечал тихо и сбивчиво, но иногда злобно. Его ответы покрывались криками. Особенно громко кричали те, кто сам опасался репрессий: тогда еще не знали, что бояться должны все. Сталин, сощурившись, смотрел в зал. Самый драматический момент пленума, когда привезли и ввели в зал Бухарина и Рыкова. Бухарин говорил со слезами в голосе и категорически отрицал свою вину. Он умоляет партию поверить ему. Неумолимый голос Сталина раздается именно тогда, когда зал затих, словно задумавшись: «Это не защита революционера, это бабьи слезы… Ты должен привести доказательства…» – «Я докажу, докажу…» – «Ты можешь это сделать и в тюрьме…» Общие крики: «В тюрьму их, в тюрьму!..» Рыков сидит, опустив голову. Их уводят. Около стола президиума бегает и суетится маленькая фигурка Ежова. Он что-то шепчет Сталину. Эйхе, Шеболдаев и Варейкис чуть не сцепились в драке. Они осыпают друг друга обвинениями и угрозами. Сталин смотрит на них с усмешкой.

Перед арестом Ягоды уже были взяты все начальники отделов НКВД, кроме начальника разведки Слуцкого. Его взять было нельзя: он персонально возглавлял сеть наших резидентов. С осени 36 года Сталин в органах опирался на командующего войсками НКВД Фриновского, личного недруга Ягоды. После ареста Ягоды собрался партактив НКВД. Ежов произнес страшную речь, обвинив Ягоду и в шпионаже, и в сотрудничестве с охранкой, а также сотрудников Ягоды Паукера, Молчанова, Воловича, Горба, Гая, Лурье, Островского и др. Артузов выступил с обвинениями Слуцкого. Но тот смело ответил и уцелел. Все собрание проходило в атмосфере звериного страха: все оглядывали друг друга, думая, кто будет взят завтра. После было несколько самоубийств.

Отдельные детали, может быть, и неверны, но общая атмосфера, видимо, точна»[173].

В данном случае Гладков не ошибся. Во время допроса арестованный Фриновский утверждал, что в начале 1938 года Ежов считал, что сам по себе арест начальника Иностранного отдела Абрама Слуцкого после того, как Агранов и Миронов на допросах назвали его «участником заговора Ягоды», нецелесообразен. Если бы Слуцкий был арестован, его показания могли бы повредить Ежову (да и самому Фриновскому) в глазах Сталина, и, более того, подчиненные Слуцкому сотрудники разведки за рубежом могли бы стать невозвращенцами. Поэтому Ежов отдал приказ «ликвидировать Слуцкого без шума» и одобрил план ликвидации. В феврале 1938 года, перед отъездом на Украину, Николай Иванович приказал Фриновскому ликвидировать Слуцкого до своего возвращения из командировки. 17 февраля Михаил Петрович вызвал Слуцкого к себе в кабинет, а начальник оперативно-технического отдела Алехин прятался в смежной комнате. Пока Слуцкий докладывал, другой заместитель Ежова – Заковский – вошел в кабинет и, расположившись позади Слуцкого, сделал вид, что читает газету. Дальнейшее, по показаниям Фриновского, происходило так: «Улучив момент, Заковский набросил на лицо Слуцкого маску с хлороформом. Последний через пару минут заснул и тогда, поджидавший нас в соседней комнате Алехин, впрыснул в мышцу правой руки яд, от которого Слуцкий немедленно умер. Через несколько минут я вызвал из санотдела дежурного врача, который констатировал скоропостижную смерть Слуцкого». Согласно официальному рапорту НКВД, во время разговора с Фриновским Слуцкий умер от внезапного сердечного приступа. Сам Ежов показал на предварительном следствии о Слуцком, что он «имел от директивных органов указание не арестовывать его, а устранить». Это доказывает, что приказ об убийстве Слуцкого исходил от Сталина[174].

Надо сказать, что информаторы у Гладкова оказались вполне надежными, и ход пленума передали довольно точно. А 23 мая Александр Константинович зафиксировал первые слухи о том, что Ежов, возможно, тоже репрессирован: «У Маши арестовали третьего брата: Андрея. Судьба других братьев, видимо, печальна: они работали в авиапромышленности.

В Москве снова тревожно: масса слухов (о деле Натальи Сац и др.). Поговаривали даже о Ежове, но он на днях присутствовал, судя по газетам, на приеме прокуроров у Молотова»[175].

Эту же тему Гладков развил в записи от 11 июня: «Встреча с Х. Слух об аресте Позерна (из Ленинграда). Сейчас во главе НКВД находится Ежов и его замы Фриновский, Жуковский, Бельский. Но положение Ежова как будто поколебалось, и о нем поползли разные слухи. Из двадцати ведущих чекистов, получивших в апреле 35-го года ордена, еще целы: Гоглидзе и Реденс. Исчезли: Заковский (недавно), Пиляр, Залин, Берман. Исчез еще муж К. Новиковой Дерибас. Слух, что Заковский покончил жизнь самоубийством, ожидая ареста. Сейчас в НКВД идет чистка (в который раз). Новый фаворит Сталина – грузин Берия. Еще силен Мехлис. Недавно в «Известиях» Бубнов назван «вредителем». Где-то в провинции снова арестован сосланный Мандельштам. Слух об аресте Г. Петровского»[176].

Интересно, что в этой записи уже названо имя Берии как нового фаворита Сталина. Возможно, Гладков догадывался, что именно Берия, как кадровый чекист, вскоре сменит Ежова, хотя назначение Лаврентия Павловича в НКВД произошло только 22 августа.

12 июня А.Г. Соловьев встретился с председателем Госплана А.Н. Вознесенским, бывшим однокурсником по Институту красной профессуры. Тот «пожаловался на обилие в народном хозяйстве неполадок, ошибок, неувязок, диспропорций. Все это, по его мнению, дело рук вредителей в планировании за многие годы. Я спросил, действительно ли шпионаж и вредительство приняли такие необъятные масштабы, что поразили все народное хозяйство. Ведь это очень страшное и невероятное явление. Он очень резко реагировал: «А ты что, не веришь», – сказал грубо. Впрочем, продолжал он, иногда у меня тоже закрадывается сомнение, не проявляет ли Ежов чрезмерный административный зуд в массовом открытии заговоров. Но, продолжает, я верю в гений Сталина. Ты, говорит, знаешь, я всегда преклонялся перед ним. И теперь безгранично верю. Пояснил: «Теперь очень часто приходится видеть и слышать его и все больше убеждаюсь в гениальности. Он не может ошибаться». И тут же спросил, разве я ему не верю? Я ответил, что лично соприкасаться не приходится, нахожусь далеко от него. Его выступления очень деловые и четкие, мобилизующие, ясно отражающие решения партии. ЦК и партия верит ему. Как же я могу сомневаться и не верить. Я всегда дисциплинированный рядовой боец партии. Мы разошлись дружелюбно»[177].

Вознесенский тогда еще не догадывался, что в конце 40-х годов его самого объявят вредителем и расстреляют.

В.И. Вернадский 5 июля 1938 года отметил в дневнике процесс замены «бывших» в научных учреждениях «гоголевскими типами» из числа новой, «пролетарской» интеллигенции: «Вчера была Зиночка (З.М. Супрунова)…

Поражают сейчас жестокие меры против – совершенно здешними обстоятельствами не вызываемые и кажущиеся вследствие этого непонятными и странными, и вредительскими – невинных «бывших» людей.

Зиночкина мать формально выслана на 5 лет за то, что она – вдова царского офицера (с которым разошлась лет 20 назад и который умер) и за переписку с заграницей (1–2 письма в год) с какой-то родственницей – старухой…

Аня (А.Д. Шаховская) не допускается в академ[ическую] службу, т[ак] к[ак] она бывшая княжна. «Партийная организация» протестует на этом основании, хотя она давно на советской службе, на последней – ударница в течение 4 лет!

Евг[ений] Евг[еньевич] (Вишневский) не допущен на службу в Лабораторию, т[ак] к[ак] он б[ывший] дворянин и (имеет) скверную характер [истику].

Наряду с этим давно назначены – гоголевские типы, молодежь, карьеристы, которым бы я не поверил: сейчас работают. Те, которые росли среди тов[арищей?] стали роялистами. Впечатление в среднем поразительное. Говорят, в Акад[емии] будет летом хорошая чистка. Но Жданов из нач[альников] кадров сам такой!

А затем из только что назначенных – Эйхе, Чубарь, Петровский, Косиор и бесчисленное число других – сидят и аресты идут непрерывно.

Как понять? Обывательское объяснение – Ежов более ловко делает то же, что Ягода, и в действительности – гос[ударственный] вредитель.

Мне кажется, что это явление связано с закордонной деятельностью «бывших» людей белой и соц[иалистической] эмиграции. Они там приобретают значение, какого раньше не имели. В немецкой армии – много русских эмигрантов, которых при этом условии содержали в Германии. Может повториться то, что было с роялистской эмиграцией во Франции»[178].

Что ж, мысль о том, что Ежов на самом деле – вредитель и его дни – сочтены, все более укоренялась в обществе, хотя никаких видимых признаков грядущей опалы еще не было. Что же касается предположения о том, что репрессии внутри страны вызваны деятельностью внешних врагов – происками белой эмиграции, то ее анекдотичность видна из утверждения о том, что в вермахте много русских эмигрантов. На самом деле русских эмигрантов как в вермахте, так и в СС в 1938 году можно было пересчитать по пальцам. Единственный же генерал вермахта из русских эмигрантов, Б.А. Смысловский-Хольмстен, был произведен в генеральский чин только в последние дни Второй мировой войны. Никакого влияния ни на правительства, ни на армии европейских стран русская эмиграция, что белая, что социалистическая, никогда не оказывала. Просто Вернадский, как и другие советские интеллигенты, все пытался найти рациональное объяснение разворачивающейся кампании репрессий, отказываясь верить в то, что она инициирована лично Сталиным лишь с целью укрепления собственной единоличной власти и подготовки к будущей войне.

О процессе правотроцкистского блока писатель Исаак Бабель, которому вскоре суждено было стать жертвой начатого против Ежова дела, согласно донесению агента-осведомителя НКВД, отозвался следующим образом: «Чудовищный процесс. Он чудовищен страшной ограниченностью, принижением всех проблем. Бухарин пытался, очевидно, поставить процесс на теоретическую высоту, ему не дали. Бухарину, Рыкову, Раковскому, Розенгольцу нарочито подобраны грязные преступники, охранники, шпионы вроде Шаранговича, о деятельности которого в Белоруссии мне рассказывали страшные вещи: исключал, провоцировал и т. д. Раковский, да, он сын помещика, но ведь он отдал все деньги для революции. Они умрут, убежденные в гибели представляемого ими течения и вместе с тем в гибели коммунистической революции, – ведь Троцкий убедил их в том, что победа Сталина означает гибель революции…

Советская власть держится только идеологией. Если бы не было идеологии, десять лет тому назад все было бы окончено. Идеология дала исполнить приговор над Каменевым и Зиновьевым. Люди привыкают к арестам, как к погоде. Ужасает покорность партийцев, интеллигенции к мысли оказаться за решеткой. Все это является характерной чертой государственного режима. На опыте реализации январского пленума ЦК мы видим, что получается другое, чем то, что говорится в резолюциях. Надо, чтобы несколько человек исторического масштаба были бы во главе страны. Впрочем, где их взять, никого уже нет. Нужны люди, имеющие прочный опыт международной политики, их нет. Был Раковский – человек большого диапазона…»[179]

Академик Владимир Иванович Вернадский 18 июня 1941 года, в 5-ю годовщину смерти Горького, записал в дневнике, вспомнив в связи с этим процесс «правотроцкистского блока»: «Смерть Горького 18 июня 1936 года. В убийстве его тогда никого не подозревали. Это «открылось» позже и жертвами оказались Левин и Плетнев – которые «сознались» во время процесса. Уже во время процесса мне показалась подозрительной роль Ежова, помощника Ягоды – грубо-глупым рассказом об обоях его помещения. Левин, который был врачом Кремля, друг Я.В. Самойлова (ученика В.И. Вернадского. – Б.С.), и который в конце XIX века лечил нашу семью, мягкий и честный человек, когда его пришли арестовывать, позвонил Ежову; тот ему сказал, чтобы он не беспокоился и т[ому] п[одобное]. В 1941 (г.) в пятилетие смерти Горького об этом «убийстве» никто ни в «Правде», ни в «Известиях», ни в «Лит[ературной] газете» не говорил. Только Ярославский в своей статье об этом довольно глухо упоминает»[180]. На самом деле этот мини-юбилей был освещен довольно подробно в советской прессе. В статье Е.М. Ярославского в «Известиях» говорилось: «Враги народа не могли простить Горькому его славы, его преданности пролетарскому делу, его беззаветной решимости отдать все свои силы в борьбе за победу коммунизма. Нашлись изверги, сократившие жизнь Горького, отнявшие у нас эту прекрасную жизнь». А в передовой статье «Правды» от 18. VI. 1941 года утверждалось: «Враги народа, страшившиеся разящей силы Горького жестоко ненавидели его. С помощью коварных наемных убийц они оборвали его жизнь. Подлость и гнусность этого злодейства неописуемы».

После февральско-мартовского (1937) пленума стали арестовывать и членов ЦК, никогда не принадлежавших к какой-либо оппозиции. С 1 января по 1 июля 1937 года из ВКП(б) было исключено 20 500 членов, в большинстве своем – старых большевиков[181].

А.Г. Соловьев 19 апреля 1937 года записал в дневнике: «Вчера забыл записать беседу со старым знакомым Носовым в Иванове. Жалуется на придирки из центра. Уполномоченный НКВД требует ареста всех бывших троцкистов, а Носов не соглашается, считает их честно работающими. Из-за этого его обвиняют в покровительстве. В откровенной беседе я высказал предположение, не попали ли на удочку иностранных контрразведок сами работники НКВД. Ежов человек недалекий и ограниченный, провести его опытным разведчикам нетрудно. Ничего не стоит подсунуть разные провокационные письма и оболгать честных людей. Вот и разжигается ажиотаж. Носов выразил сомнение, чтобы через 20 лет советской власти, когда в основном построен социализм, оказалась такая масса врагов, причем из людей труда […] Я не мог ни отрицать, ни согласиться с Носовым. Слишком далеко нахожусь от органов следствия и от партийного руководства, незнаком со всеми следственными данными. Как же могу судить [я], рядовой партиец? Конечно, иногда закрадываются сомнения. Но не верить партруководству, ЦК, т. Сталину не могу. Это было бы кощунственно не верить партии»[182].

Иван Петрович Носов, член партии с 1905 года, в 1936–1937 годах был 1-м секретарем Ивановского обкома ВКП(б). 30 июля 1937 года он был включен в состав «особой тройки» по реализации приказа НКВД № 00447, но уже 8 августа выведен из нее. В этот день на пленуме Ивановского обкома Каганович обвинил Носова в руководящей роли в правотроцкистском центре, снял с должности и забрал его в Москву, где 26 августа Иван Петрович был арестован, а 27 ноября 1937 года предсказуемо расстрелян. В 1956 году его реабилитировали.

Своим заместителем Ежов попросил назначить М.П. Фриновского, ранее возглавлявшего войска НКВД. Это назначение было немедленно санкционировано Сталиным и Политбюро. В апреле 37-го Михаил Петрович стал первым замом, сменив на этом посту «ягодинца» Агранова. Его выдвижение было неслучайным. Как вспоминала Агнесса Ивановна Миронова-Король, Ежов и Фриновский были давними знакомыми, дружили семьями. Но на оперативной работе Ежову приходилось оставлять тех, кто служил при Ягоде, преданных людей среди кадровых чекистов он почти не имел. Это позволило Сталину без труда сместить Николая Ивановича в тот момент, когда его миссия по истреблению «врагов народа» была завершена.

При Ежове пышным цветом расцвели внесудебные органы – Особое совещание, всевозможные «двойки» и «тройки», приговаривающие арестованных к высшей мере наказания заочно, списком. Только в один июньский день 37-го года нарком внутренних дел представил список из 3170 политических заключенных, предназначенных к расстрелу. И список тут же был утвержден Сталиным, Молотовым и Кагановичем.

9 июня 1937 года Михаил Пришвин отметил в дневнике: «Ежов, очень скромный, стыдится при разговоре, опускает глаза, а только сел на свое место, за стол, и во все стороны у людей полетели головы». Аналогичную запись он сделал 21 июля, уже назвав именем наркома эпоху: «Кутерьма растет: эпоха Ежова определяется[183]».

13 июня 1937 года А.Г. Соловьев передал свои разговоры с вдовой Ленина Надеждой Константиновной Крупской и с бывшим генеральным прокурором Николаем Васильевичем Крыленко: «Прочитал в газете о смерти вчера сестры т. Ленина – Марии Ильиничны Ульяновой в возрасте 59 лет. С волнением ходил в Клуб управления делами СНК, где выставлен гроб для прощания. У гроба, сгорбившись, сидела Крупская. Я высказал ей свое сочувствие и печаль. Она поблагодарила. Я поинтересовался, отчего [она] так рано умерла. Крупская тяжело вздохнула и сказала, что не могла пережить тяжелых условий, творящихся вокруг нас. Присмотритесь, говорит, повнимательнее, неужели не замечаете нашей совершенно ненормальной обстановки, отравляющей жизнь. Я не стал расспрашивать, мало ли чего может наговорить человек, переживающий горе. При выходе встретился с Крыленко с очень болезненным видом. Я поинтересовался, чем он болен. Ответил: ужасной душевной болезнью. Спрашиваю, что за причина или какое несчастье? Говорит, очень большое. Невыносимо душат «ежовы рукавицы». Замечаю: прокурор, а говорит такое неладное. Усмехается – уже не прокурор, отстранили за либерализм и политическую слепоту, за чрезмерное критическое отношение к ведению судебных дел Военной коллегией (20 июля 1936 года Крыленко был переведен на пост наркома юстиции СССР с поста генерального прокурора. Очевидно, он считался неподходящей фигурой для проведения процесса над Каменевым и Зиновьевым. 15 января 1938 года Крыленко сместили и с поста наркома юстиции. Его обвинили в том, что он, будучи главой федерации альпинистов, тратил слишком много времени на альпинизм, «когда другие работают». Возможно, сыграло свою роль, что альпинизмом увлекался и Бухарин. Но уже 31 января 1938 года Николая Васильевича арестовали, а 29 июля 1938 года расстреляли по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР (ВКВС), в обоснованности приговоров которой он ранее сомневался, в рамках дела о «контрреволюционной фашистско-террористической организации альпинистов и туристов». В 1955 году Н.В. Крыленко был реабилитирован. – Б.С.) Теперь такие ленинцы, как я, не ко двору, в моде Ежовы и Вышинские, выскочки с потерянной совестью. Я попытался возразить, но он хмуро прервал: «Ты что, ослеп, что ли?» – и продолжал: «Общество старых большевиков ликвидировано, больше половины делегатов XVII партсъезда арестовано, старые верные ленинцы устраняются с руководящих постов, а многие попадают в категорию врагов народа, ссылаются и расстреливаются. И это на 20-м году Советской власти». Не зная, что подумать, я возразил – не могут же соворганы злоупотреблять и беспричинно осуждать. Но Крыленко возмущенно заговорил о «курином умишке и воробьиной близорукости» Ежова и его окружения, очень далеких от Дзержинского и Менжинского. Упиваясь властью, они легко поддаются дезинформации и провокациям вражеских контрразведок, стремящихся уничтожить наши кадры и ослабить успехи. Верят доносам, раздувают дела, создают новую почву для новых обвинений, дезинформируют и вводят в заблуждение руководство партии и правительства. Со временем партия разберется и осудит виновных. Но сейчас мы переживаем страшное время. Я глубоко поражен таким страшным пессимизмом Крыленко. Но в рассуждения вступать не решаюсь. Как могу я, рядовой работник партии, далеко стоящий от руководящих сфер и источников информации, осуждать или оправдывать страшную обстановку. Разве Крупская или Крыленко не могут ошибаться или преувеличивать? Только вера в партию может быть неоспоримой. Ее руководству виднее»[184].

Крыленко и другие старые большевики пытались утешить себя мыслью, что Ежов из-за своего недалекого ума стал жертвой «дезинформации и провокаций вражеских контрразведок, стремящихся уничтожить наши кадры и ослабить успехи». Они гнали от себя другую мысль, о том, что Ежов в данном случае выступает лишь в качестве исполнителя воли Сталина, провозглашенного великим и непогрешимым вождем и ближайшим соратником Ленина.

На пленуме ЦК 23–29 июня 1937 года главным был доклад Ежова о заговорах, раскрытых НКВД за последние три месяца. В докладе утверждалось, что уже в 1933 году по инициативе различных групп оппозиции был создан объединенный «Центр центров» с участием Рыкова, Томского и Бухарина от имени правых, эсеров и меньшевиков; Енукидзе от имени заговорщиков в Красной Армии и НКВД; Каменева и Сокольникова от имени зиновьевцев; а также Пятакова от имени троцкистов. Главной задачей этого «Центра центров» или «Объединенного центра» были свержение советской власти и реставрация капитализма в СССР. Военные заговорщики во главе с Тухачевским и Ягодой и его люди в НКВД также подчинялись этому «Центру». Руководство областей и республик, по мнению Ежова, тоже подчинялось «Центру центров», что открывало широкие возможности для репрессирования секретарей обкомов и ЦК республик. После февральско-мартовского пленума было арестовано 14 членов ЦК и 12 кандидатов. По словам Ежова, «враги народа» проникли буквально во все учреждения: «К настоящему времени, когда ликвидирована в основном только головка и актив организации, уже определилось, что антисоветской работой организации были охвачены – система НКВД, РККА, Разведупр РККА, аппарат Коминтерна – прежде всего польская секция ИККИ, Наркоминдел, оборонная промышленность, транспорт – преимущественно стратегические дороги западного театра войны, сельское хозяйство»[185].

Во время июньского (1937) пленума 15 членов ЦК и 16 кандидатов в члены были исключены. До пленума, с 31 марта по 1 июня 1937 года, 9 членов ЦК уже были исключены голосованием путем опроса, и среди них Ягода и Тухачевский, к началу Пленума уже расстрелянный. После пленума, 7 июля 1937 года, бывший секретарь Исполкома Коминтерна Осип Пятницкий также был арестован, и в июле 1938 года осужден и расстрелян[186].

21 июня 1937 года драматург Александр Гладков записал в дневнике: «Вчера в 19 ч. 30 м. наши летчики сели близ Портлэнда в Америке. В приветствии им от политбюро нет имен Антипова и Чубаря. И сразу всякое лезет в голову. Зато есть имя Ежова, хотя он и не член Политбюро. А только на днях Чубарь и Антипов несли вместе со Сталиным урну на похоронах М.И. Ульяновой. А, впрочем, долго ли?..»[187]

Николай Кириллович Антипов членом Политбюро не был, но был председателем комиссии советского контроля при СНК СССР и заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров СССР. Он был арестован 21 июня 1937 года, а расстрелян 29 июля 1938 года. В 1956 году Н.К. Антипова реабилитировали. А вот Влас Яковлевич Чубарь в 1935–1938 годах был членом Политбюро и заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР в 1934–1938 годах. Из Политбюро его вывели 16 июня 1938 года, а арестовали 4 июля 1938 года. Реабилитировали в 1955 году. В данном случае Гладков ошибся – отсутствие подписи Чубаря под приветственной телеграммой еще не означало его попадание в «ежовые рукавицы». Это случилось только год спустя.

Согласно отчету Вышинского, посланному Сталину и Молотову, с августа и до 10 декабря 1937 года в судах было рассмотрено 445 групповых дел на 3559 «вредителей в системе Заготзерно», из которых 1193 были приговорены к расстрелу, и 181 групповое дело на 2053 «вредителя в области животноводства», из которых к расстрелу приговорили 762 человека[188].

Меньше чем через год после назначения Ежова шефом НКВД наступил апогей террора. Им стали «кулацкая операция» и операции по «национальным контингентам». 2 июля 1937 года Политбюро приняло следующую резолюцию: «Послать секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий следующую телеграмму:

«Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки, вернувшихся в свои области, – являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.

ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке»[189].

3 июля это решение было разослано в НКВД, а также региональным партийным руководителям.

30 июля во исполнение этого решения Ежов издал оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов». Этим приказом предусматривалось:

«С 5 АВГУСТА 1937 ГОДА ВО ВСЕХ РЕСПУБЛИКАХ, КРАЯХ и ОБЛАСТЯХ НАЧАТЬ ОПЕРАЦИЮ ПО РЕПРЕССИРОВАНИЮ БЫВШИХ КУЛАКОВ, АКТИВНЫХ АНТИСОВЕТСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ и УГОЛОВНИКОВ.

В УЗБЕКСКОЙ, ТУРКМЕНСКОЙ, ТАДЖИКСКОЙ и КИРГИЗСКОЙ ССР ОПЕРАЦИЮ НАЧАТЬ С 10 АВГУСТА с. г., А В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОМ И КРАСНОЯРСКОМ КРАЯХ и ВОСТОЧНО-СИБИРСКОЙ ОБЛАСТИ – С 15-го АВГУСТА с. г.

При организации и проведении операций руководствоваться следующим:

I. КОНТИНГЕНТЫ, ПОДЛЕЖАЩИЕ РЕПРЕССИИ.

1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вести активную антисоветскую подрывную деятельность.

2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.

3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.

4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихадисты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.

5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпионско-диверсионных контрреволюционных формирований.

Репрессированию подлежат также элементы этой категории, содержащиеся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу.

7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой.

Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.

8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность.

9. Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне – в колхозах, совхозах, сельско-хозяйственных предприятиях и в городе – на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве.

II. О МЕРАХ НАКАЗАНИЯ РЕПРЕССИРУЕМЫМ И КОЛИЧЕСТВЕ ПОДЛЕЖАЩИХ РЕПРЕССИИ.

1. Все репрессируемые кулаки, уголовники и др. антисоветские элементы разбиваются на две категории:

а) к первой категории относятся все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов. Они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках – РАССТРЕЛУ.

б) ко второй категории относятся все остальные менее активные, но все же враждебные элементы. Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них, заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки».

Всем регионам выдавались лимиты на репрессии по 1-й и 2-й категории и персональный состав «троек»[190].

Устанавливались разнарядки – сколько «врагов народа» за данный период времени должно разоблачить то или иное территориальное управление НКВД. В состав «троек» входили глава местного НКВД, секретарь парторганизации и прокурор. Это символизировало единство партийных и карательных органов, которые вместе вершили одно преступное дело.

Всего при проведении операции во исполнение приказа № 00447 с августа 1937 года по ноябрь 1938 года тройками было осуждено 767 397 человек, в том числе 386 798 – к расстрелу[191]. Вместо первоначально запланированных 4 месяцев операция растянулась более чем на год.

В июле 1937 года на совещании, посвященном выполнению приказа № 00447, согласно показаниям на следствии начальника Оренбургского управления НКВД А.И. Успенского, начальники УНКВД «пытались превзойти друг друга, рапортуя о гигантском числе арестованных». Указания же Ежова свелись к нехитрой формуле – «Бей, громи без разбора». Успенский процитировал слова Ежова о том, что «в связи с разгромом врагов будет уничтожена и некоторая часть невинных людей, но это неизбежно». А главе Западно-Сибирского УНКВД С.Н. Миронову (М.И. Королю), сообщившему о «правотроцкистском блоке» в руководстве Западной Сибири, но назвавший часть показаний на секретарей райкомов и горкомов «неубедительными», Ежов заявил: «А почему вы не арестовываете их? Мы за вас работать не будем, посадите их, а потом разбирайтесь – на кого не будет показаний, потом отсеете. Действуйте смелее, я уже вам неоднократно говорил». Николай Иванович также пояснил, что «в отдельных случаях, если нужно», по санкции Миронова начальники отделов УНКВД «могут применять и физические методы воздействия». Ежов также дал понять, что в рамках предстоящей операции «нужно арестовывать по соцпризнаку и прошлой деятельности в контрреволюционных партиях». Как вспоминал Успенский, «тут же, на совещании, я подошел к Ежову и в присутствии Фриновского спросил его, как быть с арестованными 70-летними – 80 – летними стариками. Ежов мне на это буквально ответил: «Если держится на ногах – стреляй»[192].

25 июля 1937 года Ежов по поручению Сталина издал оперативный приказ № 00439, утверждавший, что гестапо и германский Генеральный штаб используют граждан Германии на главных советских предприятиях, особенно в оборонной промышленности, для шпионажа и саботажа. Ежов потребовал списки граждан Германии, работающих (или работавших ранее) в оборонной промышленности и на железнодорожном транспорте, приказал начать аресты с 29 июля и завершить их в течение пяти дней. Вскоре этот приказ был распространен на всех немцев независимо от гражданства[193]. В национальных операциях лимитов не устанавливалось. Аресты производились по усмотрению местного руководства НКВД при поддержке партийных органов. Первый секретарь Красноярского крайкома С.М. Соболев, выступая на оперативных совещаниях УНКВД, утверждал: «Довольно играть в интернационализм, надо бить всех этих поляков, корейцев, латышей, немцев и т. д., все это продажные нации, подлежащие истреблению… Всех националов надо ловить, ставить на колени и истреблять как бешеных собак». После смещения Ежова, парторганизация краевого УНКВД осудила Соболева, заявив, что «давая такие указания, Соболев клеветал на ЦК ВКП(б) и тов. Сталина, говоря, что он такие указания имеет от ЦК ВКП(б) и лично от тов. Сталина»[194].

Национальные операции были завершены в середине ноября 1938 года. В итоге почти 350 тысяч человек прошли через эти операции; 247 157 из них были осуждены к высшей мере, 88 356 получили тюремные и лагерные сроки. В ходе одной польской операции 144 тысячи человек были арестованы, более 111 тысяч из них были осуждены по первой категории и почти 29 тысяч – по второй[195].

По немецкой операции было расстреляно 41 898 человек, а к заключению – 13 107 человек[196]. В рамках латышской национальной операции были осуждены 21 300 человек, в том числе 16 575 человек расстреляны[197].

Арестованный начальник 3-го отдела 3-го управления НКВД СССР А.П. Радзивиловский показал: «Здесь же я спросил Ежова как практически реализовать его директиву о раскрытии а/с подполья среди латышей, он ответил, что стесняться отсутствием конкретных материалов нечего, следует наметить несколько латышей из членов ВКП(б) и выбить из них необходимые показания: «С этой публикой не церемоньтесь, их дела будут рассматриваться альбомным порядком. Надо доказать, что латыши, поляки и др., состоящие в ВКП(б), шпионы и диверсанты». /л.д. 305/.

Выполняя это указание ЕЖОВА, я и все другие начальники УНКВД сделали одно из самых черных дел – огульно уничтожая каждого из числа латышей, поляков и др. национальностей, входящих в ВКП(б).

Все показания о их якобы антисоветской деятельности получались, как правило, в результате истязаний арестованных, широко применявшихся как в центральном, так и в периферийных органах НКВД» /л.д. 296/.

«ФРИНОВСКИЙ рекомендовал мне, в тех случаях, если не удастся получить признания от арестованных, приговаривать их к расстрелу, даже на основе косвенных свидетельских показаний или просто непроверенных агентурных материалов» /л.д. 303/».

Также бывший начальник 3-го отдела УНКВД Московской области А.О. Посель признался, «что в период его работы в 3-м отделе УНКВД Московской области во время проведения массовых операций в 1937–38 г.г. по изъятию поляков, латышей, немцев, болгар и других национальностей аресты производились без наличия компрометирующих материалов. При составлении справок на арест неверно отражалась национальность поляк, латыш – по месту рождения. Во время допроса арестованных к ним применялись меры физического воздействия – избиения, в силу чего арестованные по требованию следователей давали ложные показания на себя, родственников, знакомых и лиц, которых они никогда не знали».

В части проведения массовых арестов граждан латышской, а также польской национальностей Постель показал:

«С прибытием Заковского массовые аресты так называемой «латышской организации», которые заранее определялись по контрольным цифрам на арест по каждому отделу на каждый месяц в количестве 1000–1200 чел. превратилась в буквальную охоту за латышами и уничтожение взрослой части мужского латышского населения в Москве, так как доходили до разыскивания латышей по приписным листкам в милиции. Установки Заковского «бить морды при первом допросе», брать короткие показания на пару страниц об участии в организации и новых людях и личные примеры его в Таганской тюрьме, как нужно допрашивать – вызвали массовое почти поголовное избиение арестованных и вынужденные клеветнические показания арестованных не только на себя, но на своих знакомых, близких, сослуживцев и даже родственников». (л.д. 42, т. 2).

«Обработка многих арестованных в тюрьмах и их показания, по которым «вскрывались» десятки боевых террористических групп с сотнями арестованных террористов, разрабатывавших подробные планы и подготовлявших осуществление террористических актов против Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова, никем не контролировались, всемерно поощрялись, вызывали сенсацию, одобрение за ударные дела, которые внеочередными записками блистали перед наркомом Ежовым…

…Ни наркома, ни его ставленников не интересовал вопрос – откуда берутся эти как в булочной испеченные десятки и сотни террористов, что собой представляют эти арестованные в большинстве коммунисты, рабочие, служащие и военные, что это за планы подготовки терактов, часто без оружия, кто их направлял, причины и другие моменты, которые ярко бросаются в глаза, но этим никто не интересовался…»

«Поэтому, если проанализировать протоколы и альбомы осужденных «террористов» по датам и моментам, когда и где они намечали осуществление терактов, то получится такая совершенно дикая и невероятная картина, что в дни празднеств 1 Мая или 7 ноября в колоннах демонстрантов на Красной площади чуть ли не целые десятки или сотни «террористов», которые проходя мимо Мавзолея должны были якобы стрелять, но по различным причинам якобы этому помешали, или же на Можайском шоссе, где проезжали правительственные машины, о чем «террористы» даже и не знали, в определенные дни летом «дежурили» целые группы разных «террористов», поджидавших якобы эти машины для стрельбы по ним, чему опять-таки якобы помешали какие-то причины, которые и придумывались для правдоподобности показаний» (л.д. 48–50, т. 2)[198].

Летом 1938 года стало ясно, что центральный аппарат НКВД не в состоянии обработать все «альбомы» по национальным операциям. Списки арестованных значительно превысили 100 тысяч человек. Тюрьмы были переполнены. Поэтому по предложению Ежова 15 сентября Политбюро решило создать на местах Особые тройки, состоящие из первого секретаря регионального парткома, главы НКВД и прокурора, для рассмотрения дел по национальным контингентам с правом вынесения смертных приговоров и немедленного приведения их в исполнение. Этим тройкам передавались все «альбомы», которые не успели рассмотреть в Москве. Рассмотрение дел следовало закончить в двухмесячный срок, т. е. до 15 ноября. 17 ноября совместным постановлением ЦК и Совнаркома все массовые операции были остановлены. За два месяца Особыми тройками было рассмотрено почти 108 тысяч дел на арестованных в ходе национальных операций. Более чем по 105 тысячам из них были вынесены приговоры, в том числе более 72 тысяч расстрельных[199] Когда принималось это решение, положение Ежова уже пошатнулось из-за прихода в НКВД Берии. Но, похоже, Николай Иванович еще не сознавал, что конец операций по «национальным контингентам» будет означать и его собственный конец, когда его сначала уберут из НКВД, а потом – и из числа живых. Ведь с завершением «национальных операций» миссия Ежова в НКВД, с точки зрения Сталина, была исчерпана, и мавру пора было уходить. А оставлять в живых человека, который точно знал, что все приказы о массовых репрессиях отдавал ему лично Сталин, было никак нельзя.

Если называть вещи своими именами, то «национальные операции» НКВД были тем, что позднее назвали «геноцидом». Ведь людей расстреливали или отправляли в лагерь только за принадлежность к определенной национальности.

В союзной СССР Монгольской Народной Республике, полностью зависевшей от Москвы, размах террора даже превзошел размах террора в метрополии. Во второй половине августа 1937 года бывший начальник УНКВД Западно-Сибирской области С.Н. Миронов стал полномочным представителем СССР и представителем НКВД в Монголии. По давней традиции советские полпреды в МНР параллельно являлись чекистами. Фриновский сопровождал Миронова в Улан-Батор, откуда 13 сентября телеграфировал Ежову о планах операции по ликвидации лам. 18 октября Миронов доложил в Москву Фриновскому о раскрытии «крупной контрреволюционной организации» внутри министерства внутренних дел. Через четыре месяца, 13 февраля 1938 года, он попросил Ежова о санкции на арест новой группы «заговорщиков» и о присылке новых инструкторов из НКВД. 3 апреля Миронов доложил Фриновскому, что 10 728 «заговорщиков» арестовано, включая 7814 лам, 322 феодала, 300 служащих министерств, 180 военных руководителей, 1555 бурятов и 408 китайцев. 31 марта 6311 из них уже было расстреляно, что составило 3–4 % взрослого мужского населения Монголии. Согласно Миронову, планировалось арестовать еще 7000 человек[200]. Заметим, что все население Монголии в 1935 году, согласно переписи, составляло лишь 738,2 тыс. человек. Террор в этой стране продолжался до апреля 1939 года и завершился перед самым началом боевых действий на Халхин-Голе. К этому времени по обвинению в контрреволюционной деятельности и измене Родине Чрезвычайной комиссией («специальной тройкой»), созданной по команде из Москвы и действовавшей под контролем С.Н. Миронова, было осуждено 25 588 человек, в том числе 20 099 человек (2,7 % от всего населения) – к расстрелу[201]. На душу населения жертв Большого террора в Монголии было почти в 7 раз больше, чем в СССР, где это показатель достигал лишь 0,4 %.

Согласно акту о передаче дел в НКВД Ежовым Берии в декабре 1938 года, с 1 октября 1936 года по 1 ноября 1938 года 1 565 041 человек были арестованы, включая 365805 – в рамках «национальных операций» и 702656 –в операции по приказу № 00447. 1 336 863 человека были осуждены, включая 668 305 – к расстрелу. 1 391 215 человек были осуждены по делам НКВД, включая 668 305 – к высшей мере. Из них 36 906 человекбыли осуждены Военной Коллегией Верховного суда (включая 25 355 –к высшей мере), 69 114 – Особым совещанием (не выносившим смертных приговоров), 767 397 – в операции по приказу № 00447 (включая 386 798 – к высшей мере), 235 122 – в национальных операциях (включая 172 830 – к высшей мере), 93 137 – в операции по приказу № 00606, т. е. в рамках тех же национальных операций, дела по которым после 15 сентября 1938 года были переданы особым тройкам (включая 63 921 – к расстрелу), 189 539 – военными трибуналами и спецколлегиями республиканских и областных судов (включая 19 401 – к высшей мере)[202].

После ареста начальник лефортовской следственной тюрьмы в Москве и его заместитель показали, что Ежов лично участвовал в избиениях подследственных, как и его заместитель Фриновский. Шепилов вспоминал, как после смерти Сталина Хрущев рассказывал, что однажды, зайдя в кабинет Ежова в ЦК, он увидел пятна засохшей крови на полах и обшлагах гимнастерки Ежова. На вопрос Хрущева, что случилось, Ежов радостно ответил: «Такими пятнами можно гордиться. Это кровь врагов революции». Но и здесь никакой импровизации со стороны Николая Ивановича не было. В 1950-е годы бывший сотрудник НКВД Москвы А.О. Постель пытался оправдать себя, подчеркивая, что указания о «физических методах следствия» прямо исходили «от наркома Ежова и вождя партии Сталина». Избивая подследственных, Ежов, несомненно, действовал по указаниям Сталина. В одном из таких случаев Сталин приказал Ежову расправиться с подследственным, не дававшим требуемые признания: «Не пора ли нажать на этого господина и заставить рассказать о своих грязных делах? Где он сидит: в тюрьме или гостинице?» Кроме того, что он подписывал расстрельные списки, подаваемые Ежовым, Сталин иногда давал указания об обращении с некоторыми подследственными; например, в декабре 1937 года написал напротив имени бывшего начальника Военно-санаторного управления Красной Армии Михаила Ивановича Баранова, расстрелянного 19 марта 1938 года и в 1956 году реабилитированного, «бить, бить!»[203].

27 января 1937 года Ежову было присвоено звание генерального комиссара государственной безопасности, эквивалентное маршальскому званию в армии. А 16 июля 1937 года город Сулимов Орджоникидзевского края переименовывается в Ежово-Черкесск. На следующий день Ежов награждается орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий»[204]. Эта стандартная формулировка подразумевает заслуги Николая Ивановича в развертывании массовых репрессий, подготовки фальсифицированных следственных дел и политических процессов.

Александр Гладков 18 июля 1937 года в связи с этим написал в дневнике: «В газетах награждение Ежова орденом Ленина. Город Сулимов в области Орджоникидзе переименован в Ежово-Черкесск. Стало быть, Сулимова уже нет»[205]. Александр Константинович не ошибся. Даниил Егорович Сулимов в 1930–1937 годах был председателем Совнаркома РСФСР. Этот уроженец Урала никакого отношения к Северному Кавказу не имел. В 1934 году город Баталпашинск (бывшая кубанская казачья станица Баталпашинская) был переименован в Сулимов исключительно из-за должности носителя этой фамилии. Баталпашинск в то время был центром Черкесской автономной области, и требовалось ликвидировать память о казачьем прошлом станицы и города. Но 27 июня 1937 года, во время работы июньского пленума ЦК ВКП(б), Сулимов был арестован, в связи с чем Сулимов срочно переименовали в Ежово-Черкесск, в связи с чем ввели в название наряду с именем «стального наркома» название народа, населявшего автономную область. И это оказалось довольно предусмотрительным решением. Когда в 1939 году, после ареста Ежова, город пришлось опять переименовывать, то из названия просто убрали первую половину, оставив только «Черкесск». Больше его называть именами партийных деятелей остереглись – мало ли что случится! Ну, а Даниила Егоровича расстреляли 27 ноября 1937 года по обвинению во вредительстве, шпионаже и в участии в контрреволюционной террористической организации, а в 1956 году реабилитировали.

Интересно, что в тот же день, 27 ноября 1937 года, Ежов собственноручно расстрелял Анну Степановну Калыгину, бывшего 1-го секретаря Воронежского горкома партии и кандидата в члены ЦК, приговоренную в тот день к смертной казни Военной коллегией (в 1956 году ее реабилитировали). Вероятно, Николаю Ивановичу было интересно расстрелять женщину. Правда, потом он жаловался своему начальнику охраны, что ее образ всюду его преследует, и она ему все время мерещится[206].

Начальник охраны Ежова Ефимов вспоминал на допросе: «В 1938 году я слышал на квартире у Ежова разговор, где также происходила пьянка с участием Булганина, Хрущева, Угарова и других, фамилии которых я сейчас не помню. Ежов рассказывал присутствующим о поведении на допросах арестованных, о порядке приведения приговоров над врагами народа, поведении приговоренных к расстрелу, в частности, им упоминались фамилии бывшего секретаря Московского комитета Рындина и ряда других врагов, ранее работавших в Московском комитете»[207].

Как отмечают Н.В. Петров и М. Янсен, «свое участие в расстрелах Ежов афишировал, и это стало обыденным явлением на застольях. Но вот бесследно такие вещи не проходят. Его похвальба была скорее попыткой вытеснить неприятные воспоминания, которые никак не отпускали». По словам Ефимова, один такой эпизод глубоко засел в сознании Ежова и не давал ему покоя: «После освобождения Ежова с должности Наркома внутренних дел, гуляя с ним по Кремлю, Ежов в хвастливом тоне рассказывал мне о том, что приговор над осужденной Калыгиной – быв. секретаря Калининского обкома ВКП(б), он лично приводил. При этом Ежов мне говорил, что на протяжении всего периода времени после личного расстрела Калыгиной его везде и всюду преследует образ Калыгиной и что она ему все время мерещится». Определенно к участию в экзекуциях Ежов не был морально подготовлен. В результате весьма характерная реакция – восторг неофита и детская впечатлительность. Его подчиненному – штатному палачу Василию Блохину, регулярно командовавшему расстрелами, и в голову бы не пришло в бытовой обстановке, за столом рассказывать о своей «работе»[208]. Но подобную похвальбу личным участием в расстрелах можно объяснить и садистскими потребностями, которые полностью удовлетворяются только тогда, когда об убийстве и страданиях жертвы можно кому-то рассказать.

31 июля 1937 года Гладков отметил в дневнике: «После большого перерыва виделся с Х. Встретились случайно. Он был уязвлен тем, что ничего не слышал о Лёве. Ведь он претендует на то, что знает всё. Бродили по бульварам.

Многое из того, что он рассказывает, совпадает с тем, что говорил Игорь. Волна репрессий не сходит на нет. Круг арестованных становится все шире. Это уже не только начальство, партийная элита, но и средние звенья хозяйственников, студенты, обыкновенные врачи и инженеры. Х. говорит о том, что сейчас автоматически срабатывает карательная машина, если ее питает сырье самых неправдоподобных доносов. Посадить можно всякого, если на него завелась в органах бумажка и пошла ходить по столам. Никто не возьмет на себя ее остановить. Аппарат НКВД, по его словам, это взбунтовавшийся робот. Но это касается общей массы репрессируемых, а на главных есть план, умысел и расчет»[209].

Только что изданный 30 июля 1937 года совершенно секретный приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» ни Гладков, ни его собеседники наверняка не читали, но планомерность террора подметили очень точно.

Александр Гладков 13 июля 1937 года записал в дневнике: «Встретил В.Е. Рафаловича. Он рассказал подробности об аресте Аркадьева (директор МХАТа Михаил Павлович Аркадьев был освобожден от должности 5 июня 1937 года за «повторную ложную информацию печати о гастролях и репертуаре МХАТ в Париже» (он назвал пушкинского «Бориса Годунова», еще не разрешенного цензурой), а уже 11 июля арестован. 20 сентября 1937 года Михаила Павловича расстреляли по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации, а в 1955 году реабилитировали. – Б.С.) Рафалович – завлит МХАТа. М.П. Аркадьев был снят совершенно неожиданно еще в начале июня. Никто ничего не ждал. Вечером Рафалович был в театре, и вдруг начались звонки. Немирович-Данченко и другие искали Аркадьева. Срочное дело. Вдруг вошел в кабинет, где сидел Рафалович, М.П. Аркадьев, взял какие-то папки и ушел. После М.П. говорил, что Керженцев зовет его своим заместителем. Москвин, Хмелев жалели об уходе М.П. и думали хлопотать об его возвращении. Еще дней через 10, накануне отъезда М.П. в Кисловодск, к нему вечером сговорились придти Рафалович и Радомысленский. Они пришли врозь. Когда в подъезд вошел Рафалович, из лифта вышел смертельно бледный Веня и сказал, что он пришел пять минут назад, а перед этим М.П. вышел купить пирожных и его взяли прямо на улице и пришли потом с обыском, приказав всем посторонним уйти. А на другой день к кисловодскому поезду приехали с цветами провожать М.П. Хмелев и другие актеры, еще ничего не знавшие. Рафалович из страха никому ничего не сказал.

Еще он рассказывает о близости Б[абеля] к Е[жо]ву. Не знаю уж, почему В.Е. так со мной откровенничает: наверно, просто нужно выговориться, а я человек сторонний. В.Е. человечек неважный, впрочем, не хуже многих»[210].

Завлит МХАТа в 1936–1938 годах, театровед Василий Евгеньевич Рафалович сам был арестован в начале марта 1938 года, но ему посчастливилось уцелеть. Раз завлит МХАТа знал о близости Бабеля к семье Ежова, то, скорее всего, о близости директора МХАТа Я.И. Боярского к Ежову в Художественном театре, скорее всего, тоже было известно.

8 августа 1937 года Гладков дал в дневнике развернутую характеристику «ежовщине»: «Нет, это не «чума». Чума это всеобщее бедствие, одевающее город в траур. Это налетевшая беда, которая косит, не разбирая. Это, как бомбежка Герники: несчастье, катастрофа. Но это несчастье не притворяется счастьем, во время него не играют беспрерывно марши и песни Дунаевского и не твердят, что жить стало веселее. Наша «чума» – это наглое вранье одних, лицемерие других, нежелание заглядывать в пропасть третьих; это страх, смешанный с надеждой («авось, пронесет»), это тревога, маскирующаяся в беспечность, это бессонницы до рассвета, но это еще – тут угадывается точный и подлый расчет – гибель одних уравновешивается орденами других, это стоны избиваемых сапогами тюремщиков в камерах с железными козырьками на окнах и беспримерное возвеличивание иных: звания, награды, новые квартиры, фото в половину газетной полосы. Самое страшное этой «чумы» – то, что она происходит на фоне чудесного московского лета, – ездят на дачи, покупают арбузы, любуются цветами, гоняются за книжными новинками, модными пластинками, откладывают на книжку деньги на мебель в новую квартиру, и только мимоходом, вполголоса, говорят о тех, кто исчез в прошлую или позапрошлую ночь. Большей частью это кажется бессмысленным. Гибнут хорошие люди, иногда нехорошие, но тоже не шпионы и диверсанты. Кто-то делает себе на этом карьеру. Юдин и Ставский такие же карьеристы, как и погубленные ими Авербах и Киршон.

На днях арестована Лидия Густавовна Багрицкая (Суок). Боярский назначен директором Художественного театра после снятия и ареста Аркадьева. Когда-то он на заре карьеры Ежова работал с ним в Акмолинске и ползет вверх. Это тип беззастенчивого карьериста»[211]. Не знаю, знал ли Александр Константинович о любовной связи Ежова и Боярского, которая, возможно, продолжилась и в Москве.

30 июля 1937 года в «Известиях» была опубликована карикатуру Бориса Ефимова «ежовы рукавицы». Там утыканная иголками рукавица душит рептилию, испещренную словами «террор» и «шпионаж», а в углу стоят Троцкий с сыном, с перепуганными лицами. В том же году Ефимов нарисовал плакат с фигурой Ежова в той же рукавице, сжимающей ядовитую многоголовую змею, увенчанную головами Троцкого и других врагов народа и надписью на туловище змеи: «Троцкистско-бухаринско-рыковские шпионы, вредители и террористы».

12 октября 1937 года по предложению Сталина Ежов был избран кандидатом в члены Политбюро. На выборах в Верховный Совет в декабре 1937 года в списке кандидатов имя Ежова стояло сразу за Сталиным, Молотовым и Ворошиловым[212]. В стране складывался культ Ежова. 20 декабря 1937 года на торжественном собрании в честь 20-летия ВЧК – НКВД в Большом театре Микоян в приветственной речи назвал Ежова и всех работников НКВД «любимцами советского народа» и призвал «учиться у товарища Ежова сталинскому стилю работы», как он сам «учился и учится у товарища Сталина». Анастас Иванович провозгласил: «Каждый рабочий, каждый колхозник считает себя обязанным, если видит врага, помочь наркомвнудельцам раскрыть его» А еще высказал уверенность в том, что «товарищ Ежов со сталинской прозорливостью вскрыл и уничтожил гнезда трижды презренных врагов народа троцкистско-бухаринских бандитов. Николай Иванович Ежов впитал в себя и унаследовал в своей работе прекрасные черты неустрашимого рыцаря революции Феликса Эдмундовича Дзержинского…»[213].

Порой Микоян и другие члены Политбюро были менее кровожадны, чем Ежов. Так, 22 сентября 1937 года Сталину поступила записка Ежова следующего содержания: «Тов. Микоян просит в целях очистки Армении от антисоветских элементов разрешить дополнительно расстрелять 700 человек из дашнаков и прочих антисоветских элементов.

Предлагаю расстрелять дополнительно 1500 человек, а всего с ранее утвержденной цифрой 2000 человек.

Народный комиссар внутренних дел СССР, Генеральный комиссар госбезопасности Ежов».

Сталин встречный план Ежова полностью поддержал, оставив резолюцию «За», к которой присоединились Молотов, Каганович, Калинин и Чубарь. Последнему самому вскоре предстояло спуститься в лубянский расстрельный подвал, о чем Влас Яковлевич еще не догадывался. Его расстреляли 26 февраля 1939 года, а в 1955 году, как водится, реабилитировали. Правда, 13 января 2010 года Апелляционный суд города Киева постановил, что В.Я. Чубарь все же является преступником, так как был одним из организаторов голодомора на Украине.

Если Микоян в общей сложности просил для Армении в общей сложности 1400 человек, то глава грузинских коммунистов Берия был несколько менее кровожаден, требуя в гораздо более населенной Грузии расстрелять только 1000 человек. Он направил Сталину такую записку: «НКВД Грузии арестовано членов нелегальных организаций меньшевиков, эсеров, соц. федералистов, нац. демократов, возвращенцев из ссылки до двух тысяч человек.

Прошу разрешить особой тройке НКВД Грузии рассмотреть следственные дела по первой категории на 1000 человек и по второй категории на 500 человек. Берия».

Сталин и эту заявку утвердил без колебаний[214].

Новый, 1938 год Ежов встречал в узком кругу на даче у Михаила Ивановича Рыжова – мужа секретаря Ежова Серафимы Рыжовой. Во второй половине 1937 года М.И. Рыжов занимал должность заместителя наркома внутренних дел и получил по должности дачу арестованного в апреле и расстрелянного уже в августе 1937 года К.В. Паукера в Покровском-Стрешневе. Здесь часто бывал Ежов и его ближайшие соратники. В конце января 1937 года, после процесса «Параллельного троцкистского центра», еще при Паукере, на этой даче был устроен «домашний банкет», на котором присутствовали Ежов с женой, Шапиро и Литвин с женами и, возможно, Жуковский. Ежов с женой также бывали на дачах у Реденса и Фриновского[215]. Но дачным уютом Рыжов, как и Реденс с Фриновским, наслаждался недолго. В конце 1937 года Михаила Ивановича назначили наркомом лесной промышленности СССР, а 29 декабря 1938 года, вскоре после смещения Ежова, арестовали. Можно сказать, что Рыжову в определенной степени повезло. Он умер 19 января 1939 года во время следствия в возрасте 49 лет, не дожив до казавшегося неминуемым расстрела, а в 1955 году был реабилитирован.

Его жена Серафима познакомилась с Ежовым летом 1925 года в Кисловодске и в 1926 году стала техническим секретарем текущего сектора в Орграспредотделе, а затем работала на той же должности в сельскохозяйственном секторе и в контроле исполнения решений ЦК. С 1930 года, когда Ежов возглавил отдел ЦК, Рыжова стала его секретарем вплоть до 1936 года, потом три или четыре месяца работала в секретариате НКВД и вернулась в ЦК. Бывший на приеме у Ежова 8 мая 1935 года председатель ВОКС А.Я. Аросев так описал в дневнике Ежова и Рыжову в служебной обстановке: «Совершенно замученный человек. Взлохмаченный, бледный, лихорадочный блеск в глазах, на тонких руках большие набухшие жилы. Видно, что его работа – больше его сил. Гимнастерка защитного цвета полурасстегнута. Секретарша зовет его Колей. Она полная, озорная, жизнерадостная стареющая женщина». Это описание заставляет предположить, что Серафима была одной из многочисленных любовниц Ежова.

Историю про особняк на Гоголевском бульваре, официально числившийся конспиративной квартирой НКВД, и про его посещение Рыжовой рассказала сотрудница 1-го отдела ГУГБ, работавшая там. Там была ценная мебель из карельской березы и красного дерева, пианино, много ковров и различных безделушек и украшений, а в одной из комнат были установлены две кровати, трельяж и шкафы для одежды. В буфете множество фарфоровой посуды и рюмки разных цветов. Его посещали только по специальному разрешению Ежова. Как пояснила сотрудница, за время ее работы к Ежову приезжали несколько женщин, добавив: «Только одну из них я знаю по фамилии. Это была Рыжова… Насколько я помню, она приезжала два раза. Они проводили вместе несколько часов и Н.И. Ежов уезжал, вслед за ним уезжала и Рыжова…»

Рыжова заботилась о Ежове, беспокоилась о его репутации. Только начав свою работу в секретариате, она обратила внимание на окружавших его сомнительных людей. Но, как она поясняла позднее, «я не могла указывать Ежову о его друзьях». И вместе с тем замечала: «…Я вообще его знакомых терпеть не могла». А на вопрос об одном из них попросту ответила: «Не знаю. Просто он мне не нравился и часто я говорила, как это он дружит с Марьясиным – разложившийся тип».

Серафиму Рыжову арестовали 17 декабря 1938 года. После ухода Ежова из НКВД Берия стал арестовывать лиц из его ближайшего окружения. В январе 1939 года Рыжову допрашивал сам Лаврентий Павлович. Она показала: «Считаю необходимым в заключение сообщить ряд известных мне фактов некоммунистического поведения Ежова в быту, заслуживающих, на мой взгляд, внимания следствия. В семье Ежовых были нелады, они вызывались бытовой распущенностью, которой отличался сам Ежов, не стеснявшийся по части интимных связей с женщинами (про интимные связи Ежова с мужчинами она, очевидно, не знала. – Б.С.). Ежов находился в интимной связи с бывшим пом. зав. политико-административным сектором ЦК Остроумовой, последняя забеременела от Ежова и сделала аборт.

Ежов сожительствовал со стенографисткой Кекишевой. Жена Ежова рассказала мне, что однажды он пригласил к себе Кекишеву домой, якобы для работы, напился пьяным и вступил с ней в интимную связь.

Дочь жандарма Мансурову, работавшую в Воронеже Ежов перевел на работу в Москву, в информационный сектор ОРПО ЦК. С Мансуровой Ежов, со слов его жены, также находился в интимной связи.

В 1938 году Мансурова была арестована, но затем, по распоряжению Ежова, затребована из Воронежа в Москву, о чем как-то раз мне сообщил Цесарский.

Со слов Евгении Соломоновны, Ежов находился в интимной связи с ее подругой, по имени Гита (фамилии не помню), работающей в ТАССе.

Далее, Ежов находился в связи с Петровой Татьяной Николаевной, сотрудницей «Текстильимпорта».

Она часто звонила Ежову, приходила к нему в НКВД. Петрова забеременела от Ежова, в связи с чем обратилась к нему с письмом, переданным через меня. Жена Ежова узнала о случившемся, встретилась с Петровой и через заместителя Наркомздрава Гуревича организовала ей аборт, который делал профессор Брауде.

По распоряжению Ежова, Петровой было выдано из ЦК пособие, в размере 300 рублей, а Евгения Соломоновна добавила Петровой еще 400 рублей.

Ежова мне говорила, что ее муж до последнего времени продолжал встречаться с Петровой на конспиративной квартире НКВД.

Ежов находился в интимной связи с троцкисткой Подольской, дочь которой, якобы за проституцию, он направил в исправительно-трудовой лагерь.

В октябре 1937 года Ежов пригласил меня к себе на дачу в отсутствие жены (она отдыхала на курорте). На даче кроме меня присутствовали Поскребышев с женой и мой муж Рыжов Михаил Иванович.

Ежов споил до бесчувственного состояния Рыжова и после ухода Поскребышева вступил со мной в интимную связь»[216].

Серафима Александровна Ежова, 1898 года рождения, русская, уроженка Борисоглебска, член ВКП(б), была расстреляна 27 января 1940 года по обвинению в контрреволюционной деятельности. 15 сентября 1956 года ее реабилитировали[217].

Мансуровой повезло больше. Зинаида Гликина на следствии подтвердила ее связь с Ежовым: «…К числу женщин, с которыми Н.И. Ежов был интимно связан, относится и арестованная как враг народа Мансурова Шура… Н.И. Ежов, как мне известно от Хаютиной-Ежовой, бывал и на квартире у Мансуровой, которая жила в одном доме с С.А. Рыжовой. Должна кстати сказать, что Рыжова многое знает из области разврата Н.И. Ежова». С Ежовым она могла познакомиться еще в 1920 году в Казани, где была на партийной работе. Ее исключили из партии и уволили из ЦК в ноябре 1937 года. Затем она была арестована и приговорена ОСО при НКВД 11 ноября 1939 года к 5 годам лагерей. В 1955 году ее реабилитировали и восстановили в партии. Она умерла 31 октября 1966 года, будучи персональным пенсионером[218].

Академик В.И. Вернадский в дневниковой записи 4 января 1938 года наивно полагал: «Две взаимно несогласованные (инстанции) – вернее, четыре: 1) Сталин, (2)) Цент[ральный] Ком[итет] партии, (3)) Управление Молотова – правительство Союза, (4)) Ежов и НКВД. Насколько Сталин объединяет? Сейчас впервые страдают от грубого и жестокого произвола партийцы еще больше, чем страна. Мильоны арестованных. На этой почве, как всегда, масса преступлений и ненужные никому страдания»[219].

17 января Вернадский вернулся к той же теме: «Письмо от Гули (Г.Г. Старицкого) (фотограф Георгий Георгиевич Старицкий был племянником жены В.И. Вернадского Натальи Егоровны Вернадской. После второго ареста в середине 30-х годов он проживал в Норильске как ссыльный. – Б.С.) из Норильска (через) Ленинград. Тревожное письмо Личкова (имеется в виду письмо Б.Л. Личкова от 12 января 1938 года из района Рыбинска (дер. Погорелки), где заключенный геолог работал на строительстве гидроузла. – Б.С.). Надо написать Сталину и Ежову. Днем была Е.А. Лебедева (Елизавета Александровна Лебедева, вдова почвоведа А.Ф. Лебедева. Она пыталась узнать о судьбе своего сына – студента Николая Лебедева, арестованного осенью 1936 года. Рассказывала о приеме у прокурора НКВД на Кузнецком (Мосту) – Петухова, кажется. Впечатление вежливого циника, наглости – люди не считаются. Очередь – вся в слезах. Он наслаждается.

С Кржижановским о(б) инст[итуте] ист[ории] знаний. Соберет собр[ание] академиков. По-видимому, пред[седателем] през[идиума] (Верховного) Совета будет Калинин. Партия боится Сталина. Ежов и Сталин не одно?»[220]

25 января 1938 года В.И. Вернадский вернулся к теме НКВД, вышедшего из повиновения партии, отметив также бессмысленность распоряжения о высылке из квартир родственников арестованных «врагов народа»: «Аресты продолжаются. Есть случаи возвращения арестованных. Фольклор ежовский: после ареста кремлевского д[октора] Левина (старый друг Як[ова] Вл[адимировича] Самойлова), лечившего Ежова, жена обратилась к Еж[ову] – по телефону, говоря, что это ошибка, д[олжно] б[ыть]. Еж[ов] говорит: НКВД не ошибается. Все больше говорят о болезни или вредительстве руководителей НКВД.

Была Зиночка (З.М. Супрунова). Прекр[асно] выдержала экзамены. Катя (Е.А. Черноярова), ее бабушка, подала заявление Вышинскому, обвиняя Портенку (агент НКВД) в ложном доносе в связи с кварт[ирными] дрязгами и невинной высылкой Е.П. (Супруновой). Сейчас у них все наши. Поселится Наташа Бонева (внучка Н.А. Булацель) – мать арестовали, из квартиры выселили и боятся держать без прописки. Общежитие того инст[итута], где учится Нат[аша], переполнено. Совершенно бессмысленное распоряжение»[221].

Иногда ходатайства наверх с просьбой не выселять того или иного сотрудника оканчивались успехом, и людей оставляли в квартирах. 1 февраля Вернадский отметил: «Утром А.Н. Лебедева. Резко изменилось положение с квартирой. Очевидно, и ее письмо, и письмо Комарова Ежову подействовало. К ней приходили из района и милиции, уговаривая ее уступить им (независимо приходили) одну комнату, обещали содействие в выдаче всех вещей. Хотят обделать дела. Направил (ее) к Веселовскому – новое звено в акад[емической] орг[анизации]. Говорят, со связями. Его товарищ и друг – упр[авляющий] канцелярией Совнаркома. Новые бюрократы»[222].

4 февраля Владимир Иванович записал: «По-видимому, курс (рубля) пал: ярко повышена на 20 % плата за книги. Ошибка в установке на франк? Или падение в связи с моральным падением страны – развалом? Здесь сейчас всюду тревога за полюсную экспедицию. Обвиняют Шмидта, и действительно – непрост[ительное] легкомыслие. Леваневский, флот сидит в[о] льдах. Все больше толков в связи с деятельностью Ежова.

Днем была М.Ю. Авинова. Ник[олай] Ник[олаевич] (Авинов) (муж Марии Юрьевны Авиновой (урожденной Новосильцовой), бывший кадет и председатель Всероссийской комиссии по выборам в Учредительное собрание, был расстрелян 10 декабря 1937 года. – Б.С.) арестован 12-й раз – два месяца. Она не может найти где. Есть, помимо тюрем, больше 20 при районах. Она написала письмо Сталину, прося разрешить уехать в С[еверную] Ам[ерику] (к брату Ав[инова]), хотя она считает себя и мужа за беспарт[ийных] большевиков (это верно) и являются они покл[онниками] Сталина.

Стоит стон и сумятица в связи с арестами. Все разваливается. Хлеб черный улучшился»[223].

В.И. Вернадский, кажется, искренне поверил в заговор Ягоды. Или, по крайней мере, полагал, что в такой заговор поверил Сталин. 11 февраля 1938 года Владимир Иванович писал в дневнике: «Видел панику правительства: они ожидали, что Ягода захватит власть и они погибнут. Думают, что предупредили в последнюю минуту. Сейчас, м[ожет] б[ыть], в связи с этим – толки о Ежове»[224]. Вернадский и другие академики к тому времени всерьез подозревали, что Ежов – такой же проходимец, как и Ягода, и гнали от себя мысль, что репрессиями на самом деле управляет Сталин. А 20 февраля Вернадский уже прямо назвал Ежова вредителем: «По поводу Е.В. Юрьевой (Евдокия Васильевна Юрьева – видная деятельница кадетской партии. Ее судьба после третьего ареста в 1938 году неизвестна. – Б.С.). На 10 лет (!) в Кульдур. Новый случай ненужной жестокости. Нарочно? Все больше слышишь о вредительстве Ежова… В Петер[бурге] террор продолжается – мне кажется, рассказы даже преувеличивают! – но жизнь идет своим чередом»[225].

Владимир Иванович также привел интересные рассуждения инженера Евгения Евгеньевича Вишневского: «Рассказывал очень интересно о Пятакове и (его) окружении. Получили данные от ино[странных] фирм – шли на межпартийную борьбу. И сейчас (оппозиционные) деятели остались – отойдя и переменив официальную личину – Ежов, очевидно, невольно, грубо захватывал сотни тысяч невинных, (Вишневский) упрекает вредителей из партийных врагов». Как легко можно убедиться, распускаемые НКВД слухи о партийных оппозиционерах – вредителях и агентах иностранных разведок имели успех среди интеллигенции, но это, как ни странно, нисколько не способствовало росту популярности Ежова, которого продолжали считать виновником гибели многих невинных людей. В то же время Вернадский сетовал: «Все исчезает. Нет сыра. Есть дорогой и скверный 2-го сорта. Большое недоумение кругом. По-видимому, негодный подбор людей – основная причина, но выбрать лучших не могут. Большая тревога кругом. Связывают с войной»[226].

24 февраля в записях В.И. Вернадского вновь возникает тема репрессий, причем не только среди интеллигенции, но и среди крестьян: «Вечером – Аня Самойлова (агрохимик, дочь ученика В.И. Вернадского проф. Я.В. Самойлова. – Б.С.). Очень тяжело переживала аресты – ряд близких. М[ежду] пр[очим], старый больной д[окто]р Левин (Л.Г. Левина арестовали 2 декабря 1937 года. – Б.С.) – с первых дней врач Кремля. Ему 73 года, он больной (бессон[ные] ночи при лечении Горького). Он и врач Н. Ежова. Когда его арестовали, он добился позволения позвонить Ежову. Тот ему сказал, что он не знал об этом и что раз все по форме – он должен подчиниться, а он рассмотрит его дело в первую очередь. Потом арестовали его (Левина) сына. Сидят месяцы. Говорят, в связи с арестом Ходоровского (глава Лечебно-санитарного управления Кремля Иосиф Исаевич Ходоровский, старый большевик, не имевший никакого медицинского образования, был арестован 2 декабря 1937 года, в один день с Л.Г. Левиным. Расстреляли Иосифа Исаевича 7 мая 1938 года, обвинив в участии в контрреволюционной террористической организации, а реабилитировали в 1956 году. – Б.С.)… Аня (А.Я. Самойлова) этим летом (была) в колхозах Зап[адной] Сибири – Бийский округ. Оба года – большой урожай. Она агрохимик. Население колхозов – в старых домах – новое – много украинцев. Старых сибиряков нет почти. В смысле продовольствия – богато. Денег нет – плата натурой. Голод мануфактуры и т[ому] п[одобное]. В этом году огромные аресты среди крестьян»[227].

Вместе с репрессиями апогея достиг и культ Ежова. На товарищеском ужине для депутатов Верховного Совета СССР 20 января 1938 года Сталин провозгласил тост: «За органы бдительности во всесоюзном масштабе, за чекистов, за самых малых и больших. Чекистов у нас имеются десятки тысяч – героев и они ведут свою скромную, полезную работу. За чекистов малых, средних и больших… Я предлагаю тост за всех чекистов и за организатора и главу всех чекистов – товарища Ежова»[228].

А 24–25 января 1938 года прошло совещание руководящего состава НКВД. На следствии Алексей Наседкин, бывший начальник управления НКВД по Смоленской области, а с мая 1938 года наркомвнудел БССР, так описал его ход: «Характерным в этом отношении было совещание нач. УНКВД в январе м-це 1938 г., на котором Ежов одобряя действие тех нач. УНКВД, которые приводили «астрономические» цифры репрессированных, так например: нач. УНКВД по Западно-Сибирскому Краю привел цифру 55 тысяч арестованных, Дмитриев по Свердловской области – 40 тысяч человек, Берман по Белоруссии 60 тысяч человек, Успенский по Оренбургу 40 тысяч человек, Люшков по Дальнему Востоку 70 тысяч человек, Реденс по Московской области 50 тысяч человек. Украинские начальники НКВД каждый приводил цифры арестованных от 30 до 40 тысяч человек. Ежов, выслушав эти цифры арестованных в заключительном слове «отличившихся», похвалил и прямо заявил, что, безусловно, кое-где имели место перегибы, как например: у Журавлева в Куйбышеве, который по указанию Постышева пересадил весь партийный актив области, но тут же сказал, что «при такой операции, при таком размахе ошибки неизбежны. Мы это учитываем и считаемся с этим»[229].

Ежов мягко пожурил за недостатки начальника управления НКВД по Орджоникидзевскому краю П.Ф. Булаха за раскрытие липовых заговоров: «У многих это перебарщивание есть. Кое-где нас заставляет враг спровоцировать и поставить в неважное положение, как это было с тов. Булахом, заявление за заявлением сыпались к нам». Но на том же совещании Ежов хвалил Булаха как «отличного оперативника», – и критика была чисто дружеской, а вина возлагалась на «врагов народа», которые стремятся запутать честных чекистов[230]. Тем не менее уже 25 апреля 1938 года Пётр Фёдорович Булах был арестован, а 28 июля расстрелян. Николай Иванович решил, что своими многочисленными фальсификациями, вызвавшими поток письменных жалоб в различные инстанции, тот может его подставить перед Сталиным.

В феврале 1938 года Фриновский посетовал Дагину, что некоторые главы региональных НКВД «вырвались из-под руководства, забегают вперед, перегибают палку», а по поводу начальника УНКВД по Свердловской области утверждал: «…Дмитриев, тот совсем потерял всякую меру, послал телеграмму, докладывает что польскую и немецкую операцию закончил, приступает к русским»[231].

На следствии Фриновский показал, что в Орджоникидзевском крае и в ряде областей на допросах убивали заключенных, а потом дело обставляли так, что якобы они были приговорены к высшей мере тройками. Донесения о произволе также поступали с Урала, из Белоруссии, Украины, Ленинграда и Оренбурга. Число таких фактов увеличилось в связи с расширением операций по «национальным контингентам» и «перебежчикам». В Ленинградской и Свердловской областях, в Белорусской и Украинской ССР начали арестовывать представителей «коренных национальностей» СССР, огульно обвиняя их в связях с иностранцами. В связи с этим начались репрессии против чекистов, обвиняемых в «перегибах»[232].

У Ежова и Фриновского не хватило ума понять, что начало борьбы с «перегибами» в НКВД – это начало их гибели. Ведь таким образом постепенно изымались выдвинутые Ежовым сотрудники в регионах.

Между 11 и 19 февраля 1938 года Ежов побывал на Украине в сопровождении нового наркома внутренних дел Украины Успенского и группы сотрудников центрального аппарата НКВД, чтобы по запросу нового главы коммунистов Украины Н.С. Хрущева провести массовую кампанию против «врагов народа». Как показал на следствии Успенский, вечно пьяный Ежов подписывал ордера на аресты, даже не читая. Успенский утверждал, что был удивлен и встревожен хмельными застольными речами наркома. Во время украинской поездки Ежов беспробудно пил и заявлял, что Политбюро у него «в руках», что он может сделать абсолютно все, арестовать любого члена партии, включая даже членов Политбюро. Телохранитель Ежова впоследствии показал, что в Киеве Ежов остановился в особняке Успенского, где они «систематически изо дня в день пьянствовали», причем застолья продолжались до утра. Даже на совещание работников НКВД Ежов с Успенским пришли пьяными. А на банкете работников НКВД Украины, за день до возвращения Ежова в Москву, Николай Иванович с Александром Ивановичем, как показал Ефимов, «напились до безобразнейшего состояния. Ежов был настолько пьян, что в присутствии всех сотрудников мы прикрепленные вынуждены были под руки отвести Ежова спать»[233].

Неизвестно точно, знал ли Сталин с самого начала своего знакомства с Николаем Ивановичем о его склонности к беспробудному пьянству или это открытие оказалось для генсека приятным сюрпризом. Приятным потому, что Ежов с самого начала, как только попал в поле зрения Сталина, рассматривался как расходный материал, а тяжелые запои послужили бы хорошим предлогом для его снятия с поста и последующей ликвидации в глазах высокопоставленных номенклатурщиков. Рядовые же граждане, включая членов партии, о судьбе Ежова так ничего и не узнали до наступления эпохи гласности. Правда, авиаконструктор А.С. Яковлев в своих мемуарах уже в 1970 году привел слова Сталина о том, что Ежов был расстрелян. Но не все поверили этому свидетельству. Поэтому и после 1970 года продолжала бытовать легенда, что после отставки Ежов еще долгие годы был директором бани где-то на Севере.

Кроме того, в глазах Сталина пьянство главы НКВД имело еще то положительное значение, что, как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Иосиф Виссарионович понимал, что запойному пьянице будет гораздо сложнее организовать заговор против него, чем человеку, который контролирует свое поведение после выпивки. И вполне возможно, что Сталин с самого начала знал о пьянстве Ежова, и это обстоятельство послужило весомым аргументом в пользу того, чтобы остановить выбор именно на нем.

Чтобы легче было добиваться от «врагов народа» признательных показаний, людям Ежова официально разрешили применять физические пытки. 10 января 1939 года, в самом начале «бериевской оттепели», Сталин разослал в обкомы шифрограмму, где объяснил, что «применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод». Вот только он был «загажен» такими «мерзавцами, как Заковский, Литвин, и Успенский», которые превратили этот метод «из исключения в правило», применяя его к «случайно арестованным честным людям»[234].

Проводя чистку, особой ненависти к её жертвам Ежов не испытывал. Просто работа у него была такая – людей на смерть отправлять. Если б перебросили его из НКВД, скажем, курортами заведовать, Николай Иванович истово заботился бы об отдыхе трудящихся и никого убивать бы не помышлял.

Даже некоторых соратников Ежова брала оторопь от масштаба репрессий. Фриновский рассказывал супругам Мироновым-Король о примечательной беседе со Сталиным: «Как-то вызвал он меня. «Ну, – говорит, – как дела?» А я набрался смелости и отвечаю: «Всё хорошо, Иосиф Виссарионович, только не слишком ли много крови?» Сталин усмехнулся, подошёл ко мне, двумя пальцами толкнул в плечо: «Ничего, партия всё возьмёт на себя…»[235] Но ни генсек, ни партия, разумеется, никакой ответственности на себя не взяли, предпочтя свалить ее на Ежова и Фриновского, Абакумова и Берию.

Власть, оказавшаяся в их руках в период Большого террора, развращала чекистов. Они не гнушались присваивать одежду расстрелянных и даже выбивать у мертвых золотые зубы. Вот что рассказал на допросе 23 июня 1939 года Бориса Наумовича Неймана, бывшего начальника Христиновского райотдела НКВД, который в 1937–1938 годах был прикомандирован в состав Уманской оперативно-следственной группы:

«…Вопрос: Установлено, что при проведении приговоров в исполнение, оперсостав, принимавший в этом участие, занимался мародерством, хищением ценностей /денег/ и имущества арестованных /одежды/. Расскажите, что вам известно и кто персонально в этом виноват.

Ответ: По вопросу приведения в исполнение приговоров над приговоренными к расстрелу мне известно следующее:

В Уманской оперследгруппе в 1937 г. приводились в исполнение приговора над осужденными к расстрелу. Порядок привоза осужденных из тюрьмы в Уманское РО НКВД для исполнения приговоров был следующий:

Нач. Уманского РО, он же нач. Межрайследгруппы Борисов, с получением списков из КОУ НКВД осужденных к расстрелу, частично каждый вечер, иногда через несколько вечеров, давал от себя списки нач. тюрьмы г. Умани Абрамовичу, примерно на 40–50 ч. осужденных к расстрелу, для доставки таковых в РО, обыкновенно к 10 часам вечера.

Осужденные к расстрелу привозились в одну из комнат двора РО. Борисов примерно к 11–12 ч. ночи лично сверял по списку, присланному из КОУ НКВД, сверяя тщательно их фамилии, имя, отчество и другие установочные данные.

После окончательной проверки осужденных к расстрелу им объявлялось, что они идут на этап, а сейчас пройдут пропускник, баню. Таким образом, оперативные сотрудники каждый раз водили по одному в подвальное помещение, где приводились в исполнение приговора.

Приведенный осужденный к расстрелу в подвальное помещение никаким репрессиям не подвергался, а нач. тюрьмы Абрамович предлагал каждому в отдельности сдавать имевшиеся при них деньги, которые ложил к себе в карман плаща, после указанного осужденному предлагали раздеваться до белья, а затем он выводился во вторую комнату подвального помещения, где над ним приводился приговор в исполнение.

Принимая периодически участие в приведении приговоров в исполнение, я понимал, что отбираемые денежные суммы Абрамовичем у осужденных к расстрелу впоследствии сдаются в фонд государства, а одежда придается земле, как и труп.

Однако, это было далеко не так, в этом я начал убеждаться вот с чего:

1. В конце сентября или начале ноября 1937 г. будучи на докладе в кабинете Борисова, он при мне вызвал коменданта РО НКВД Карпова /убит в 1938/ и вахтера Кравченко, коих начал ругать за то, что они продают одежду, снимаемую с осужденных после расстрела, на базаре, предупредив их, что если он еще раз об этом узнает, то освободит их от приведения в исполнение приговоров.

2. 4 или 5 ноября 1937 г. был расстрелян бывш. Нач. Монастырищенского РО НКВД Сабсай, у которого снято пальто реглан зеленое, фасона УГБ, 6 или 7 ноября я видел это пальто на Абрамовиче, причем пояс был такой же ткани, но иного цвета, поскольку у Сабсая, как арестованного, пояса при пальто не было.

3. В декабре 1937 г. по окончании приведения в исполнение приговоров в здании РО НКВД был потушен свет, Борисов мне приказал взять машину и поехать на электростанцию узнать в чем дело.

Обращаясь к шоферу РО НКВД Зудину поехать со мной по приказанию Борисова на электростанцию, последний мне предложил несколько подождать, поскольку пропадут его запасы, сказал ему вторично зарядить машину и немедленно поехать – он опять, пропадут запасы, когда я спросил у Зудина, что это значит, он мне пояснил, что запасы – это деньги его пропадут, которые сейчас раздает Абрамович, отобранные у осужденных к расстрелу.

4. В декабре же в группе расстрелянных был расстрелян мой подследственный, учитель кажется из Уманского района, у которого была верхняя или нижняя челюсть золотых зубов, Абрамович по окончании приведения приговора в исполнение вышел в помещение, где лежали расстрелянные, отыскал расстрелянного с золотыми зубами, поднял ему голову и наганом начал выбивать ему зубы и затем нагнув голову расстрелянного зубы высыпал в руку, где держал носовой платок…»[236]

С октября 1937 года по февраль 1938 года капитан госбезопасности Лаврентий Трофимович Якушев был начальником Житомирского УНКВД. Он совершил много выдающихся подвигов на ниве Большого террора. Вот что пишет о них петербургский историк Константин Богуславский, основываясь на документах из архива СБУ: «К расстрелу приговорили женщину на 9 месяце беременности и один из сотрудников НКВД отказывался выдавать её на расстрел, несмотря на приказы Якушева.

«…Подсудимый ТИМОШЕНКО:

Подтверждаю, что беременную женщину Глузман не выдал, и я её не взял. Мне за неё тоже попало. Меня Якушев вызвал, говорит: «Ты – коммунист?», я говорю: «Да». Так он меня взял в оборот и велит снова ехать за ней. Я опять поехал, Глузман снова её не выдал и так не выдавал, пока ребёнку не стало месяца 2 или 3. Женщину тогда расстреляли, а ребёнка сдали через милицию в детясли…»

Второй эпизод – это терминальная стадия морального разложения. Расстрельная команда решила развлечь себя: они оставили в живых одного старика-инвалида и предложили ему заняться сексом с трупом только что убитой женщины, пообещав после этого оставить в живых. После чего, естественно, расстреляли:

«… Подсудимый СОСНОВ на вопросы суда:

…Один инвалид не хотел назвать имя и отчество, и потому его оставили. Когда всех мужчин, а потом и женщин, уже расстреляли, он свою фамилию назвал, и тогда ему предложили сделать с женщиной то, что я говорил следователю, здесь неудобно это повторять. Повели его Лебедев и другие в комнату. При этом были Гришин и Якушев…

Инвалида привёл Тимошенко, сказал ему: «Ложись, и потом пойдёшь домой». Инвалид лёг и начал то, что от него требовали, и тогда его Тимошенко застрелил».

«Подсудимый ИГНАТЕНКО на вопросы суда:

Я не был, когда старика заставляли лезть на мёртвую женщину, я был в коридоре и только слышал смех из комнаты.

Подсудимый ТИМОШЕНКО поясняет:

Дверь в мою комнату была открыта, ноги трупов были и в коридоре, т. к. полно было трупов, а в комнате и коридоре стояли все участники операции и хохотали. При этом был и Игнатенко…»

Вот так весело, с шутками, проходили трудовые будни в Житомирском УНКВД».

Глузману его либерализм даром не прошел. Трибунал вынес ему обвинительный, хотя и довольно мягкий приговор:

«Глузмана Михаила Захаровича по ст. 206–17 п. «а» УК УССР лишить свободы на два года в общих местах заключения без поражения в правах.

Учитывая, однако, степень социальной опасности Соснова, Гирича и Глузмана, не требующей обязательной изоляции от общества, на основании 48 ст. УК УССР наказание Соснову, Гиричу и Глузману считать условным, с испытательным сроком на три года каждому.

При этом, если любой из них в дальнейшей своей работе и общественной жизни проявит признаки исправления, и до истечения указанного испытательного срока он может рассчитывать на досрочное освобождение и от условного наказания».

Но Якушев был тот еще затейник! Как пишет К. Богуславский: «Вот как подвиги товарища Якушева описывают его коллеги по ремеслу:

Подсудимый Тимошенко:

«…С женщинами так было… Вот привез я партию женщин, Гришин сказал Лебедеву, что Якушев интересуется, молодые ли женщины, ему Лебедев сказал их возраст, и он пошел к Якушеву.

Когда я потом завел женщин, Якушев и Гришин уже были в комнате, там же был и Бланк. Якушев велел первой раздеться, осмотрел ее всю, потом Бланк подбежал, как врач, стал ее выстукивать, а потом повел ее с Сосновым. Я говорил Якушеву, что голых тяжело грузить, а он ответил: «Их мало, это неважно».

Так раздевали молодых женщин, а попадалась пара старух – их не раздевали, а так стреляли…»

Речь шла о том, что молодых женщин перед расстрелом раздевали и Якушев с коллегами играли с ними в «доктора».

Далее Тимошенко продолжает:

«… Ломов там не было, были палки и медные трубы, которыми били осужденных. Это ввели при Якушеве, когда Мартынюк рассказал, как он делает. Палками все начальство било осужденных, в том числе и Гришин избивал осужденных, а для чего били, не знаю. Били не всех подряд. Мартынюк так говорил:

«Чтобы шума не было, несколько раз палкой – и молчит». Тогда и стали бить…»

Еще Якушев успел отметиться в Крыму, на самом излете «ежовщины», когда возглавил НКВД Крымской АССР. В 1939 году новый нарком внутренних дел Крымской АССР Григорий Теофилович Каранадзе подготовил доклад о злоупотреблениях «тройки», которой руководил Якушев, снятый с работы и арестованный 18 декабря 1938 года: «…К 25 ноября 1938 года, т. е. уже после решения ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г. о прекращении работы «тройки», вследствие того, что не были оформлены протоколы «тройки» и не подписаны членам Тройки Якушевым, Сеит-Ягъяевым, Щербань, не были приведены в исполнение решения «тройки» на 1347 человек осуждённых. 26 ноября 1938 г., на основании телефонного распоряжения Якушева, находившегося в то время в Москве, были вызваны т. Щербань и т. Сеит-Ягъя для подписи протоколов, которые и подписали их за один вечер на 1347 чел., задним числом и без проверки со своими записями в повестках…

По подписанным 26 ноября 1938 г. протоколам было расстреляно 737 человек, большая часть (519 чел.), после возвращения Якушева из Москвы и его подписи под протоколами».

Кроме того, как свидетельствуют документы, бравый капитан Якушев «лично принимал участие в избиении заключённых, приговорённых к ВМН, в сожжении 11 заключённых. По его приказу заключённые сами копали себе могилы. 200–250 связанных заключённых ставили в очередь и расстреливали на глазах других заключённых». Также Якушев разрешил подчиненным конфискацию у арестантов ценных вещей и хорошей одежды без составления квитанций. По его приказу сотрудники «занимались вытаскиванием кирками и клещами золотых зубов» изо рта трупов казненных.

За фальсификацию дел и незаконные расстрелы военный трибунал НКВД 20 июня 1939 года приговорил Якушева к 20 годам заключения. Но уже в октябре 1941 года его освободили и отправили в отдельную мотострелковую бригаду особого назначения НКВД. С июня по ноябрь 1942 года Лаврентий Трофимович являлся заместителем начальника Разведывательного отдела и заместителем начальника оперативной группы НКВД Северной группы партизанских отрядов (Смоленская область). Его восстановили в звании капитана государственной безопасности. Затем вплоть до июля 1943 года Якушев находился в тех же должностях на Калининском фронте, был переаттестован в подполковники государственной безопасности. Войну он закончил полковником Красной Армии, начальником II отделения X отдела Хозяйственного управления Наркомата обороны. А в запас ушел в 1954 году, будучи начальником Инспекции Хозяйственного управления Министерства вооружённых сил СССР. На пенсии написал две книги о подвигах партизан и разведчиков для детей и юношества. Правда, там Лаврентий Трофимович не стал вспоминать, как играл в детскую игру «доктор» с приговоренными к смерти женщинами и девушками[237].

Любопытно, что ради удовлетворения своих сексуально-садистских наклонностей Якушев и другие чекисты готовы пойти даже на то, чтобы немного затруднить себе процедуру утилизации трупов. Ведь трупы обнаженных женин действительно было сложнее грузить в грузовик, чем трупы одетых жертв. Поэтому основную массу обреченных перед казней раздевали только до белья, чтобы удобнее было грузить. Да и исподнее для палачей большой ценности не представляло. Они предпочитали делить между собой верхнюю одежду расстрелянных.

Вообще же в архивах НКВД времен Большого террора, как мы убедились, описываются такие извращения, перед которыми бледнеют самые жуткие фантазии в романах маркиза де Сада и Владимира Сорокина. Это еще раз доказывает, что жизнь сильнее искусства.

Вполне в духе сорокинской прозы были и некоторые развлечения Николая Ивановича. Согласно показаниям Фриновского, Ежов и Л.Е. Марьясин, напившись пьяными, соревновались, кто из них, сняв штаны и сев на корточки, выпуская газы быстрее, сдует горку папиросного пепла с пятикопеечной монеты[238].

Стоит отметить, что тех чекистов, которые занимали достаточно высокое положение, на уровне глав областных и некоторых республиканских управлений, но не были непосредственно связаны с Ежовым и близки к нему, Берия не расстреливал, а направлял на достаточно долгий срок в тюрьму или лагерь, в расчете, что человек еще может пригодиться. В числе таких пригодившихся оказался и Якушев.

В 30-е годы и особенно в эпоху Большого террора при Ежове в стране небывалого размаха достиг культ работников НКВД. Театры один за другим ставили пьесы о том, как героические чекисты «перековывают» в лагерях и на стройках пятилеток вчерашних уголовников, кулаков, «вредителей». Одну из них, «Аристократов» Николая Погодина, современники прямо называли «гимном ГПУ». О другой – «Чекисты» Михаила Козакова, написанной по материалам процесса «правотроцкистского блока», относящимся к 1917–1918 годам, писатель Андрей Платонов отозвался не без иронии: «Злодейская черная «сотня» заговорщиков объединила в себе самые разнообразные по внешним признакам элементы – от шпионов заграничной службы, от правых и левых эсеров до лидеров из группы так называемых «левых коммунистов». Заговорщики метили в голову и сердце революции, но революция – в лице Дзержинского и ВЧК – уже имела свой меч самозащиты.

Именно этот период революции – трудный, опасный, но богатый опытом и мужеством, – автор взял как материал для своей пьесы. Для такой темы, конечно, недостаточно одного литературного таланта; здесь необходимы глубокие исторические и политические знания, благодаря которым для автора была бы посильна возможность воссоздать объективную обстановку минувшей эпохи революции.

Осмелимся также сказать, что у автора еще должна быть не только личная уверенность в своих литературных способностях, не только творческая смелость, но и фактическое, доказанное в работе наличие этих качеств, поскольку у него в пьесе – среди других действительных лиц – изображены И.В. Сталин и Ф.Э. Дзержинский»[239].

На том же уровне были и другие произведения, восхваляющие «людей в синих фуражках». Вся страна распевала песню войск НКВД:

Фуражек синих стройный ряд

И четкий шаг подкованный –

Идет по улице отряд

Железными колоннами.

Мы те, кого боится враг

На суше и в воде.

Не одолеть ему никак

Войска НКВД.

Еще была песня о «железном наркоме», написанная народным казахским поэтом (акыном) Джамбулом Джабаевым (при активном участии его литературных секретарей – казахских поэтов и русских переводчиков, не миновавших ГУЛАГа):

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов – зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов!..

Они ликовали, неся нам оковы,

Но звери попались в капканы Ежова.

Великого Сталина преданный друг,

Ежов разорвал их предательский круг.

Разгромлена вся скорпионья порода

Руками Ежова – руками народа….

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя.

По поводу этого «шедевра» А.К. Гладков 3 декабря 1937 года высказался в дневнике следующим образом: «Газеты битком набиты материалами к выборам. «Правда» сегодня печатает длинное стихотворение Джамбула «Нарком Ежов». ‹…› Мне очень интересно, с какими лицами читали этот низкопробный лубок сами герои, С<талин> и Е<жов>. У Ежова на фото странное выражение глаз. Не удивлюсь, если он окажется психопатом. Все это так гадко и мизерно, что глазам своим не веришь, когда читаешь»[240].

А песня о Ежове, предназначенная для чекистов, звучала так:

Мы Дзержинского заветы

Ярче пламени храним,

Мы свою страну Советов

По-дзержински сторожим.

Эй, враги, в личинах новых

Вам не спрятать злобных лиц,

Не уйти вам от суровых,

От ежовых рукавиц.

Не пролезть ползучим гадам

В сердце Родины тайком.

Всех заметит зорким глазом

Наш недремлющий нарком.

После того как в ноябре 1938 года «недремлющего наркома убрали из НКВД, эти песни петь прекратили. И масштаб чекистского культа резко сократился, хотя в той или иной степени пропаганда достижений органов госбезопасности и разведки в массах продолжалась вплоть до последних лет существования Советской власти.

Личный культ Ежова в стране был уникальным в советской истории и по своему размаху уступал только культу самого Сталина. Как отмечают Н.В. Петров и М. Янсен, «трудно представить себе, но Ежов был одним из тех шефов «тайной полиции», которые наиболее превозносились советской пропагандой. Необычайный кратковременный культ Ежова в 1937–1938 годах был беспрецедентным по масштабам»[241]. И этому было свое объяснение. В годы Большого террора Сталину было необходимо, чтобы о Ежове знала вся страна, буквально каждый ее житель. Иосифу Виссарионовичу требовалось, чтобы именно с Ежовым население СССР в первую очередь связывало террор 1937–1938 годов. Этот террор замышлялся как кампания, ограниченная по времени. А поскольку его жертвами, включая тех, кто отправился в лагеря, должны были стать миллионы человек, он не мог не вызвать недовольство в стране, поскольку у жертв оставались на воле родственники, друзья и знакомые, и многие продолжали считать, что либо они ни в чем не виноваты, либо наказаны чрезмерно сурово. Поэтому на завершающей стадии Ежова требовалось убрать, сначала с поста главы НКВД, а потом и из жизни. У обывателей террор должен был ассоциироваться с Ежовым, а его прекращение – с его уходом. Тем самым в массовом осознании террор не относили на счет Сталина, а только на счет «зарвавшегося» Ежова, которого Сталин «поправил», убрав с поста главы картельных органов. На самом деле для Ежова его расцветающий пышным цветом культ был предвестником гибели, но сам Николай Иванович, в силу недалекого ума, этого не осознавал.

Культ Ежова сопровождался появлением соответствующих живописных произведений, причем их творцы таким образом собирались также с помощью «стального наркома» решить свои бытовые и иные проблемы. В дневнике художника Владимира Михайловича Голицына (в 1943 году он умер в лагере) 6 августа 1938 года был записан следующий характерный рассказ: «Вечером Калманок (один курортник – зять Марии Яковлевны Сулейман) рассказал нам любопытную историю фотографа Н.Н., который сделал на фарфоровой планке портрет Ежова и послал его с письмом, полным всякими сетованиями, Сталину. В пропускном пункте приняли пакет. В письме Н. пишет, что преподносит вождю свое произведение, что бюрократы мешают ему размножать этот великолепный агитационный материал и что у него отвратные квартирные условия. Через 20 дней Н. вызвали на Лубянку, где он с трепетом ждал 2 часа. Ввели в кабинет Ежова. На стене Н. увидел свое произведение. Ежов сказал, что портрет очень понравился Сталину, что Сталин подарил ему его, что все рогатки будут устранены и что Н. может выбирать любую из 6 квартир, которые ему покажут. На Тверской, рядом с Глазной больницей, в новом доме Н. показали умопомрачительную роскошную квартиру со всеми удобствами, с сундуками и шкафами, полными шикарной одежды, два фотоаппарата, библиотека и пр. В этой квартире жил какой-то иностранец с женой и был арестован незадолго до этого. Н. предложили немедленно занять квартиру и заплатить 6000 руб. за вещи, стоящие в 10 раз больше. Он, конечно, занял квартиру. Из Моссовета ему звонили и тоже предлагали квартиру. Но теперь дела его швах, т. к. до «чуда» он набрал авансов в крематории на портреты для урн, а тут хвост трубой носится и не выполняет договоров. Заказчики подали в суд. Рассказ произвел на нас глубокое впечатление»[242].

Тут как раз пригождались квартиры и другое имущество, конфискованное у «врагов народа». Впрочем, новых владельцев квартир и дач уже через несколько месяцев могла постичь та же участь, что и их предшественников.

Сам Ежов с 1936 года жил в Кремле, куда перебрался из квартиры в Большом Кисельном переулке (ранее он жил в Малом Палашевском переулке). У него также была роскошная дача в Мещерино, живописном месте на берегу реки Пахра на юго-востоке от Москвы, сразу за Горками Ленинскими, где располагались дачи многих советских руководителей[243].

14 октября 1937 года А.К. Гладков в своих дневниковых записях вернулся к теме Большого террора: «Наш дом снова пострадал на прошлой неделе. Взяли старичка профессора. Оргия арестов не утихает. Оптимисты считают, что к выборам все затихнет. Выборы назначены на 12 ноября. Логики в этом мало, но верить хочется. А пока что арестован на вокзале вернувшийся с триумфальных парижских гастролей со своим ансамблем Миша Шульман, которому я так завидовал летом. Вчера в «Правде» сообщено, что в политбюро введен Ежов. Рухимович арестован (народный комиссар оборонной промышленности СССР Моисей Львович Рухимович был расстрелян 29 июля 1938 года, а в 1956 году его реабилитировали. – Б.С.) и на его место назначен М. Каганович»[244].

О том, каково приходилось родственникам репрессированных, многие из которых сами вскоре становились жертвами репрессий, дают представление дневниковые записи Юлии Иосифовны Соколовой-Пятницкой, жены бывшего главы Отдела международной связи Коминтерна и бывшего заведующего административно-политическим отделом ЦК ВКП(б) Иосифа Ароновича Пятницкого. В 1940 году она умерла в лагере. После ареста мужа Юлия Иосифовна осталась с двумя детьми, старшим Игорем и младшим Владимиром. 25 февраля 1938 года она записала в дневнике: «Об Игоре узнала, что он там (17-летний Игорь Иосифович Пятницкий был арестован 15 февраля 1938 года по обвинению в создании молодёжной контрреволюционной организации «Дети за отцов». В тюрьмах, лагерях и ссылках он провел 17 лет. – Б.С.), но ему передача не разрешена. А что это значит, я не знаю. Наверное, вымогают то, чего Игорь не знает, не говорил, не делал. Вымотают у него последние силы. Он уже был измучен за 7 месяцев, у матери нет слов, когда она думает о своем заключенном мальчике…

В мыслях о нем даже себе страшно признаться. Буду ждать, пока есть немного разума и много любви. Но предвижу страшные для моего сердца пытки в дальнейшем. Могут его совсем загубить (физически уничтожить), могут убить в нем желание жизни, могут зародить в нем страшную ненависть, направленную не туда, куда надо (а без ненависти в наше время при двух системах – жить невозможно), – могу я никогда не встретить. Могу его встретить и [не] найти в нем, что растила, что особенно в нем ценила. Могу его встретить физическим и нравственным калекой. Потому что арестовывают того, кого хотят уничтожить.

Вова лег сегодня в хорошем настроении, но поздно – в 11,5. Все думает о своих военных делах. Сказал сегодня: «Тридцать раз прокляну тех, кто взял у меня винтовку и патроны. Я не могу теперь стать снайпером». Просил меня написать Ежову о винтовке и военных книгах, которые он с таким интересом всегда собирал. Интересуется все, не пошлют ли нас в ссылку поблизости от границы. Всегда огорчается, когда я даю отрицательный ответ. Сегодня купил какую-то военную книгу и читал ее с увлечением. Зато о папе он вечером тоже сказал: «Жаль, что папу не расстреляли, раз он враг народа». Как он его ненавидит и как ему больно. Об этом говорить не любит. (И.А. Пятницкого расстреляли 29 июля 1938 года по обвинению в создании троцкистской антисоветской организации в партиях Коминтерна и в подготовке террористического акта против Кагановича и реабилитировали вместе с женой Юлией и сыном Игорем в 1956 году. Сын И.А. Пятницкого Владимир, которому в 1938 году было 13 лет, – единственный из семьи не подвергся репрессиям. Сейчас он является руководителем Петербургского общества «Мемориал». – Б.С.)

Тюремная очередь тяжела. Народу много, все время стоишь и слушаешь. Воздух спертый, и специфический тюремный запах, как прежде запах казарм.

Что я слышала? Я потеряла свою очередь (то есть свое место), потому что женщина, которую я заметила, ушла, а я отходила, чтобы опереться о стол возле привратницы, у которой ключ от входной двери в тюрьму.

Маленькая группа: две пожилых женщины. Одна очень измучена, плохо одета, другая полная, спокойное лицо (спокойное терпение) и одета неплохо. И третья – совсем девочка, хорошенькая. Из-за нее-то я и подошла к этой группе. Оказалось, все три – латышки. Как, что я слышала? Во-первых, что все латыши, как правило, арестовываются. Я вмешалась, указав на тех, кто не арестован (из известных мне), когда девочка назвала несколько фамилий еще не арестованных и сказала, а остальные из занимавших ответственные посты уже арестованы (это было следствием «латышской» операции НКВД, о которой широкая публика ничего не знала. – Б.С.). Сказала, что клуб латышский закрыт, что последним был взят преподаватель русского языка, что все «пролетарские» арестованы. Рассказала, при каких условиях был арестован Межлаук, Гвахария (известный металлург, орденоносец), сказала, что это племянник Серго, сказала, что арестованы Егоровы. Я просила ее говорить тише, или лучше вообще не говорить. На что она мне сказала: «Об этом уже все знают, знает… Москва». Она сказала, что он бывал в салоне у Саньки Радек, как она ее называла. Сказала, что все, кто бывал у Саньки в салоне, скатились. Сказала, что расстреляны двое сыновей Дробниса и Прокофьев Жора. Я никого не знаю, но вспомнила, что когда первый раз пришел Коля Амосов, он об этом тоже сказал Игорю, и про Туполева тогда же он сказал, вот, наверное, эта сволочь нагадила Игорю. А был-то он у нас три раза. Два из них Игорь с ним куда-то уходил, а, может быть, один раз уходил, точно не помню. (По словам Игоря Пятницкого, «мама не ошиблась. На меня дал показания именно Николай Амосов». – Б.С.). Девочка (которой мать Прокопович, а фамилию отца я не помню, латыш на «С») сказала, что расстрелянные мальчики по справедливости получили то, что заслуживают. Что Санька в Архангельске. Что судилась она по уголовному делу, что еще при отце она была крайне испорчена, что она однажды продала каким-то (имя его забыла) своим знакомым парням отцов наган, но что отец тогда был в силе, и все обошлось. Что у Радека иностранные деньги (доллары) хранились в чемодане на «имя» что однажды Санька подобрала к нему имя «Соня» и украла у отца около 100 долларов. Сейчас надо спать (1 час ночи), завтра продолжу слухи…»[245]

Так в тюремных очередях пересекались разные потоки жертв репрессия. Юлия Соколова-Пятницкая, в частности, узнала об одной из «национальных» операций, латышской. Все приказы НКВД, касающиеся национальных операций, как и прочие, касающиеся планов по поискам «врагов народа» среди иных социальных групп, были секретными, но репрессии были столь масштабны, что утаить их было практически невозможно. Другое дело, что о подлинном числе расстрелянных обыватели имели слабое представление, поскольку родственникам приговоренных к высшей мере об этом не сообщали. Уже при Берии изобрели зловещий эвфемизм «10 лет без права переписки». И не все догадывались, что это значит расстрел. А потом, когда подходил срок окончания эт их мифических 10 лет, родным сообщали, что заключенный умер от болезни – острой сердечной недостаточности, воспаления легких, тифа, туберкулеза и т. п.

Довольно скоро Ежов для Сталина стал ненужной игрушкой. Мавру предстояло уйти. Еще выдвигали в мае 38-го представители трудовых коллективов Николая Ивановича в Верховный Совет РСФСР, утверждая при этом: «Всех революционных подвигов товарища Ежова невозможно перечислить. Самый замечательный подвиг Николая Ивановича – это разгром японо-немецких троцкистско-бухаринских шпионов, диверсантов, убийц, которые хотели потопить в крови советский народ. Их настиг меч революции, верный страж диктатуры рабочего класса НКВД, руководимый товарищем Ежовым. Мы все как один в день выборов 12 декабря вместе со своими семьями пойдем к избирательным урнам и будем голосовать за товарища Ежова»[246]. А Сталин уже готовил «преданному другу» путь в небытие.

8 апреля 1938 года был снят с поста наркома водного транспорта и вскоре расстрелян Н.И. Пахомов. В тот же день Ежова по совместительству назначили наркомом водного транспорта. В этот наркомат вскоре были перемещены его люди из числа высокопоставленных чинов НКВД, а одним из заместителей сделал попавшего в опалу Евдокимова. Тем самым готовилась будущая связка «заговорщиков», Николая Ивановича и Ефима Георгиевича, для очередного политического дела.

Это было началом конца «стального наркома». Николай Иванович этого еще не понимал, равно как ни черта не понимал в водном транспорте, как, впрочем, и в сухопутном, и в воздушном. Ему пришлось перевести в новый наркомат ряд своих ближайших сотрудников (25–30 чекистов) из НКВД, чем его позиции там были существенно ослаблены. Ежов вынужден был все больше внимания уделять Наркомату водного транспорта, пытаясь освоить новое для себя дело, а значит, он все меньше уделял внимание НКВД. Почти два месяца Ежов не появлялся в Наркомате внутренних дел, оставив все дела там на Фриновского.

9 апреля 1938 года А.К. Гладков проницательно заметил в дневнике: «Ежов назначен по совместительству наркомводом. Не означает ли это начала опалы? Не является ли наркомвод псевдонимом наркомсвязи, куда обычно тыкали опальных перед арестом?»[247]

Как известно, наркомами связи перед арестом были Рыков и Ягода. Правда, совмещение поста главы НКВД и Наркомата водного транспорта было впервые. Но Александр Константинович догадался, что вскоре Ежов останется только наркомом водного транспорта, а затем повторит судьбу Ягоды. А вот сам Николай Иванович еще ни о чем не догадывался и сначала наивно полагал, что новое назначение только раздвигает пределы его власти.

На новое назначение Ежова отреагировал и В.И. Вернадский. Он, однако, в записи от 11 апреля связал его с возможной борьбой за власть, а также с тяжелым положением в отрасли водного транспорта: «Вечером М[ихаил] Ив[анович] Петрункевич и Дм[итрий] Ив[анович] (Шаховской). У Мих[аила] Ив[ановича] никаких известий о сыне. Ненужная и бессмысленная жестокость кругом.

В центре неладно: очевидно, впереди могут быть большие неожиданности. Сегодня ясно, что слухи об аресте Булганина и Хрущева неверны? Странное сосредоточение двух министерств у одного лица (Ежов и Каганович) (Л.М. Каганович в то время совмещал должности наркома тяжелой промышленности и наркома путей сообщения. – Б.С.). Нет людей? Говорят, в водном транспорте развал: пьянство.

Много арестуют простых людей. Свинарь в совхозе или колхозе (осужден) на 3 года за то, что подымал кабана сапогами и говорил ему: «Ну ты, стахановец, вставай!» Донесли. По-видимому, факт.

Слухи и неопределенность в душе у огромного большинства кругом»[248].

Параллельно продолжалась чистка аппарата НКВД от людей Ягоды, но теперь уже от тех из них, кто был ассимилирован Ежовым. Фактически Николай Иванович перестал быть полным хозяином в своём наркомате. Он по-прежнему оставался машинистом наркомвнудельского поезда, но из этого поезда уже вовсю выбрасывали пассажиров. По указанию партийных органов чекисты арестовывали своих руководителей. 14 апреля 1938 года взяли начальника Главного управления пограничной и внутренней охраны Э.Э. Крафта, а 26 апреля – начальника 3-го (секретно-политического) управления НКВД И.М. Леплевского – одного из архитекторов московских открытых процессов и дела о «военно-фашистском заговоре». Через два дня настал черёд заместителя наркома Л.М. Заковского.

Падение

Одно беспрецедентное событие, возможно, на два-три месяца ускорило падение Ежова и четко обозначило начало этого падения, неизбежность которого Николай Иванович, наконец, начал осознавать. 13 июня сбежал к японцам начальник Дальневосточного управления внутренних дел Г.С. Люшков, не без оснований опасавшийся ареста. Ежов понял, что скоро настанет его черед. В письме-исповеди Сталину уже после смещения Николай Иванович писал: «Решающим был момент бегства Люшкова. Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и предложил вместе поехать докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал, ну теперь нас крепко накажут.

Это был настолько очевидный и большой провал разведки, что за такие дела естественно по головке не гладят. Это одновременно говорило и о том, что в аппарате НКВД продолжают сидеть предатели. Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал все время. Естественно, что это еще больше ухудшало настроения. Иногда я стал выпивать. На этой почве появилась ртуть (возможно, Ежов принимал какие-то содержащие ртуть препараты, борясь с похмельем или с расстройством желудка. – Б.С.). Это еще хуже сказалось на физическом состоянии.

Вместо того, чтобы пойти к Вам и по честному рассказать все, по-большевистски поставить вопрос, что работать не в состоянии, что нужна помощь, я опять отмалчивался, а дело от этого страдало»[249].

Люшков так и не был пойман чекистами. Скорее всего, после капитуляции Японии во Второй мировой войне он был передан японской разведкой американцам и умер после войны в Америке. Перед этим в Маньчжурии была организована операция прикрытия, в ходе которой офицеры японской разведки, попавшие в результате капитуляции в советский плен, поведали следователям СМЕРШ историю, как они якобы застрелили Люшкова в последние дни войны[250].

17 июня 1938 года Политбюро командировало Фриновского на Дальний Восток вместе с начальником Главного политического управления Красной Армии Львом Мехлисом. Они получили широкие полномочия разобраться в подробностях побега Люшкова и провести широкомасштабные аресты. 22 октября, после провальной кампании у озера Хасан, Блюхер был арестован. Фриновский вернулся в Москву после 22 августа, когда Берию уже назначили первым заместителем Ежова.

Фриновский после ареста показал, что летом 1937 года из НКВД Грузинской ССР прислали показания Т.И. Лордкипанидзе о принадлежности Люшкова к «заговорщикам Ягоды», о том же сказал на допросе и сам Ягода. Ежов скрыл эти улики от ЦК и назначил Люшкова главой Дальневосточного НКВД и поручил Фриновскому еще раз допросить Ягоду, чтобы выгородить Люшкова. Ягода показал, что Люшков в заговоре не участвовал[251].

Случай с Люшковым послужил предлогом для назначения в августе Берии первым заместителем наркома внутренних дел. В том же письме Сталину Ежов признавался: «Переживал и назначение т. Берия. Видел в этом элемент недоверия к себе, однако, думал всё пройдет. Искренне считал и считаю его крупным работником, я полагал, что он может занять пост наркома. Думал, что его назначение – подготовка моего освобождения»[252].

После своего ареста Ежов показал, что в июле 1938 года Сталин и Молотов стали интересоваться его подозрительными связями с Ф.М. Конаром. Позднее Ежов признался на следствии: «Я почувствовал к себе недоверие Сталина. Он несколько раз ставил передо мной вопрос о моих связях с Конаром»[253].

А когда 14 июля 1938 года резидент НКВД в Испании Александр Орлов был вызван на встречу в Антверпен, но на встречу не прибыл и исчез, Ежов не сразу доложил об этом Сталину, опасаясь, что бегство Орлова потом тоже поставят ему в вину. Николай Иванович чувствовал, что генсек догадался, что именно он предупредил Люшкова об опасности.

В начале августа глава НКВД Украины А.И. Успенский прибыл в Москву на сессию Верховного Совета. Как он потом показал на следствии, начальник секретариата НКВД И.И. Шапиро с тревогой сообщил ему, что «у Ежова большие неприятности, так как ему в ЦК не доверяют». И он слышал, что в заместители к «Ежову придет человек, которого надо бояться» (очевидно, вопрос о назначении Берии был решен еще в июле). Его имени Шапиро не назвал и еще заявил, что «нужно заметать следы» – в течение следующих пяти дней расстрелять тысячу человек. Когда Успенский вместе с начальником УНКВД по Ленинградской области М.И. Литвиным встретились с Ежовым у него на даче, Николай Иванович подтвердил: «Нужно прятать концы в воду. Нужно в ускоренном порядке закончить все следственные дела, чтобы нельзя было разобраться». Во время застолья Ежов выглядел подавленным. За рюмкой водки он мрачно заметил: «Мы свое дело сделали и теперь больше не нужны. И слишком много знаем. От нас будут избавляться как от ненужных свидетелей». А Литвин добавил, что «если нам не удастся выпутаться, то придется… уходить из жизни. Если не удастся все скрыть, придется перестреляться. Если я увижу, что дела плохи – застрелюсь». Свое обещание Михаил Иосифович сдержал и 12 ноября 1938 года застрелился у себя на квартире, за час до отправления поезда, на котором должен был ехать по вызову в Москву, где, как он понимал, его арестуют. Самому же Успенскому, как он показал позднее, именно в тот момент пришла в голову мысль о побеге[254]. В июне – июле 1938 года началось падение Ежова, но он сам еще не догадывался, что обречен, тешил себя надеждами, что в крайнем случае все ограничится его переводом в другой, менее ответственный наркомат.

14 ноября 1938 года перешёл на нелегальное положение, инсценировав самоубийство, нарком внутренних дел Украины А.И. Успенский. Сталин подозревал, что Ежов предупредил его о предстоящем аресте. Разыскали Александра Ивановича уже при Берии, в апреле 39-го, а расстреляли на неделю раньше, чем Ежова.

26 и 29 августа 1938 года Ежов поспешно расстрелял большую партию заключенных, в которую входило много чекистов (они могли дать против него показания). Еще в начале августа Сталин выдвинул кандидатуру Фриновского на пост наркома Военно-морского Флота, хотя Михаил Петрович в морском деле ничего не смыслил, и не позволил Ежову назначить своего протеже Литвина вместо Фриновского.

Выдвиженцы Ежова из рядов партийных работников тоже чувствовали, как вокруг них сжимается кольцо. 12 ноября 1938 года застрелился Михаил Иосифович Литвин, сменивший Заковского во главе Управления НКВД по Ленинградской области. Он был замечен Ежовым ещё в Казахстане, где возглавлял местные профсоюзы, а затем взят Николаем Ивановичем в орграспредотдел ЦК ВКП(б). С приходом Ежова Литвин возглавил отдел кадров НКВД, затем, в мае 37-го, – секретно-политический отдел. Но уже в январе 38-го его перемещают из центрального аппарата в Ленинград. Это был первый, ещё очень неявный, признак грядущей опалы Ежова. Его людей убирали с ключевых позиций в центре. После окончания последнего открытого политического процесса – над «правотроцкистским блоком» – Ежов Сталину был больше не нужен. Крупных деятелей оппозиции на воле больше не осталось, а из тех, кто был арестован, никто больше не подходил для показательных процессов. Дальше ещё несколько месяцев должно было уйти на завершение изъятия на местах последних «антисоветских элементов», а потом чистку надо было постепенно сворачивать.

Выпал из обоймы и другой выдвиженец Ежова, Семён Борисович Жуковский, взятый на чекистскую работу из Комиссии партийного контроля. Он возглавлял Административно-хозяйственное управление НКВД, а в начале 1938 года стал заместителем наркома. 3 октября Семёна Борисовича внезапно сняли с высокого поста и назначили начальником Риддерского полиметаллического комбината. Но выехать к новому месту работы он так и не успел – 23 октября его арестовали.

22 августа 1938 года первым заместителем наркома внутренних дел стал бывший первый секретарь ЦК КП(б) Грузии Лаврентий Берия. Заранее узнав об этом назначении, Ежов начал собирать компромат на Берию, который хранил в своем личном архиве. Среди компрометирующих Берию бумаг были, в частности, доклад В.П. Черепневой от 26 марта 1938 года о положении дел в Грузинской партийной организации, самоуправстве Берии, Деканозова и других, о преследованиях с их стороны ряда членов партии, а также доклад директора павильона субтропических культур на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке М.Ф. Сафонова о стиле и методах руководства Берии, Деканозова и других приближенных к Лаврентию Павловичу лиц[255]. По распоряжению Ежова начальник 4-го отдела 1-го управления НКВД А.С. Журбенко 1 июля 1938 года затребовал из ЦГАОР (ныне ГАРФ) ряд дел из фонда меньшевистского правительства Грузии, где мог упоминаться Берия «как агент контрразведки» меньшевиков[256].

Похоже, Николай Иванович наивно надеялся, что, представив компромат на Берию, можно убедить Сталина не назначать Лаврентия Павловича в НКВД. Собирая такого рода компромат, Ежов мог добиться лишь того, что Иосиф Виссарионович еще более утвердился в необходимости физической ликвидации своего «стального наркома».

8 сентября 1938 года Фриновский был назначен наркомом Военно-морского флота, а 29 сентября в ведение Берии перешло Главное управление Государственной Безопасности, которое он фактически возглавлял уже с начала сентября. К началу октября Ежов практически утратил контроль над основными структурами Наркомата внутренних дел.

Николай Иванович попытался добиться назначения главы НКВД Казахской ССР С.Ф. Реденса своим вторым заместителем в качестве противовеса Берии, но Реденс, имевший опыт работы с Берией в Закавказье, откуда Станислав Францевич был с позором изгнан в 1931 году после того, как после одного особо бурного тбилисского застолья явился домой в чем мать родила, заявил, что «слишком поздно и что ничего путного из этого не выйдет». По совету Фриновского Ежов передал Сталину папку с компроматом на Берию, но на Иосифа Виссарионовича это не произвело никакого эффекта, разве что еще раз укрепило в мысли, что Ежов засиделся во главе НКВД.

Представленные же Берией Сталину объяснения о своей работе в мусаватистской контрразведке, подкрепленные документами из бакинского архива, Сталина вполне удовлетворили[257].

С санкции Сталина Берия ввел порядок, согласно которому вся исходящая из НКВД документация считалась действительной только при наличии его подписи в дополнение к подписи Ежова[258]. Практически Николай Иванович утратил контроль над наркоматом. Чтобы избежать неизбежного ареста, пыток и казни, ему оставалось либо предпринять попытку государственного переворота, но без каких-либо шансов на успех, либо попробовать, по примеру Люшкова, скрыться за границу (шансов скрыться внутри страны не было, поскольку внешность Ежова была слишком хорошо известна), либо, по подсказке Литвина, застрелиться. Но Николай Иванович не пошел ни по одному из указанных путей и все еще надеялся, что Сталин его пощадит.

8 октября 1938 года Политбюро поручило специально сформированной комиссии в течение десяти дней подготовить проект постановления Центрального комитета, Совнаркома и НКВД о «новом порядке проведения арестов, о прокурорском надзоре и о ведении следствия». Комиссию возглавил Ежов, в ее состав вошли Берия, Маленков, Вышинский и нарком юстиции Н.М. Рычков[259].

Теперь уже мало кто сомневался, что отставка Ежова с поста главы НКВД последует очень скоро. А.К. Гладков 10 октября 1938 года записал в дневнике: «Слух об опале Литвинова. Слух о скорой замене Ежова Маленковым. Слух о том, что Блюхер хотел развязать войну с Японией»[260].

До отставки Литвинова оставалось еще полгода. Сменить Ежова должен был не Маленков, а Берия. А слухи насчет Блюхера распускались для того, чтобы оправдать его последующее исчезновение. Василий Константинович проиграл японцам в боях у озера Хасан по всем статьям, понеся гораздо большие, чем противник, потери и не сумев до перемирия вернуть захваченные японцами позиции, несмотря на значительное превосходство в силах. 22 октября 1938 года Блюхер был арестован на даче Ворошилова в пансионате «Бочаров Ручей» в Адлере, а 9 ноября умер во внутренней тюрьме НКВД на Лубянке в результате побоев. 14 ноября, еще не зная о смерти маршала, Гладков отметил: «Блюхер был арестован в конце октября в Сочи. Слух о назначении вместо Ежова Берии. Он стоял на параде на трибуне мавзолея.

Многолетний секретарь Совета обороны Базилевич тоже арестован на днях. Он комкор (Георгий Дмитриевич Базилевич был расстрелян 3 марта 1939 года, а реабилитирован в 1955 году. – Б.С.)»[261].

А 30 октября Александр Константинович отметил отсутствие Ежова на кремлевском приеме: «Вчера в Кремле на приеме женщин-летчиц Сталин произнес тост о «бережности с самым драгоценным, что у нас есть – с человеческими жизнями». Недурно! Ежова не было, но Полина Осипенко произнесла тост за «сталинского наркома Ежова». Может быть, он болен?»[262]

Развязка приближалась. 5 ноября Вернадский отметил: «Разговоры об уходе Ежова – (он) ненормальный? Или вредитель? Говорят, Берия уже здесь.

В связи с арестом Блюхера: действительно то, что вызывает (подозрение): неукрепление границы – сопки Безымянной, откуда можно обстреливать залив Посьета (где подводный флот), дело может задерживаться»[263].

Преемника Ежова Владимир Иванович определил верно. А маршала Блюхера счел настоящим врагом народа, таким же, как маршал Тухачевский. 9 ноября Владимир Иванович записал рассказ своей невестки: «Катя рассказывала, что летом жена Игоря (И.В. Ильинского) (сотрудника Гослитмузея, брата невестки В.И. Вернадского. Его арестовали в августе 1937 и расстреляли 3 декабря 1937 года. – Б.С.) была у секретаря Ежова. Он принял ее очень любезно, говорил гл[авным] обр[азом] о ней – она ударница и работн[ица], премированная и распремированная. Когда она сказала, что больше года не знает ничего о муже, он сказал примерно: «Вы не беспокойтесь, работайте – если он умрет – Вы получите извещение». Этот ответ характерен для того глубокого раскола, который начинает резко проявляться между жизнью и властью»[264]. Человек уже почти год как расстрелян, а секретарь Ежова Исаак Ильич Шапиро в глаза врет его вдове и убеждает, что если супруг умрет в заключении, ей непременно сообщат. Впрочем, самому Исааку Ильичу жить осталось не так уж долго. Его расстреляли 5 февраля 1940 года, за день до казни Ежова, но, в отличие от шефа, в 1956 году реабилитировали, хотя И.И. Шапиро играл видную роль в организации Большого террора. А арестовали его буквально через несколько дней после беседы с невесткой Вернадского. Родным потом сообщили стандартное: «Десять лет без права переписки».

Террор тем временем продолжался. 13 ноября Вернадский отметил новые аресты ученых и догадался о «немецкой операции» НКВД: «Постепенно арестуют членов (МОИП) (Московского общества испытателей природы. – Б.С.) – приходится вынимать карточки из карточн[ого] каталога членов.

Подавляющее и удручающее впечатление. По-видимому, сейчас (арестовывают) – виновных (?) и совсем невинных немцев. Машина грубая и не умная – очевидно, ловля невинных и случайно при этом открытие «вредителей» (в том числе и настоящих) – в действительности приведет к какой-нибудь катастрофе, т[ак] к[ак] пропустит или вызовет взрыв (из-за самозащиты). Все более подозрительно относятся к Ежову.

Сейчас арестована Руоф. Недавно говорил с ней по телефону. Она хотела зайти поговорить о ее замечаниях на мою статью о Гете.

Не везет мне. М.В. Шик арестован – его работу – после долгих месяцев потерянных – передал Руоф, Соболю и 12-го сговорился с Цейтлиным. В издательстве шли перемены: Гачев был арестован. Можно было иметь переговоры с Лупполом. Не так давно Луппол был удален из издательства (не арестован) (академика Ивана Капитоновича Луппола арестовали в феврале 1941 года, в июле 1941 года приговорили к расстрелу, а в июне 1942 года заменили расстрел 20-летным заключением. В мае 1943 года Луппол умер в лагере. В 1956 году его реабилитировали и восстановили в звании академика. – Б.С.)»[265].

14 ноября 1938 года Сталин дал директиву региональным партийным комитетам провести проверку в органах НКВД и очистить их от всех «чуждых» людей, «не заслуживающих политического доверия»; вместо них должны быть назначены кандидаты, утвержденные соответствующими партийными комитетами. 15 ноября Политбюро утвердило директиву ЦК и СНК о приостановлении с 16 ноября всех дел на «тройках», а также и Военными трибуналами и Военной коллегий Верховного суда СССР, «направленных на рассмотрение в порядке особых приказов или в ином, упрощенном порядке»[266].

17 ноября 1938 года появилось постановление Совнаркома и ЦК «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», с которым операция по устранению Ежова из НКВД вступила в заключительную фазу. Оно признавало успехи НКВД под руководством партии по разгрому «врагов народа и шпионско-диверсионной агентуры иностранных разведок», но подвергало органы серьёзной критике: «Массовые операции по разгрому и выкорчёвыванию вражеских элементов, проведённые органами НКВД в 1937–1938 годах, при упрощённом ведении следствия и суда, не могли не привести к ряду крупнейших недостатков и извращений в работе органов НКВД и Прокуратуры… Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительской работы и так вошли во вкус упрощённого порядка производства дел, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых «лимитов» для производства массовых арестов… Следователь ограничивается получением от обвиняемого признания своей вины и совершенно не заботится о подкреплении этого признания необходимыми документальными данными», а «показания арестованного записываются следователями в виде заметок, а затем, спустя продолжительное время… составляется общий протокол, причём совершенно не выполняется требование… о дословной, по возможности, фиксации показаний арестованного. Очень часто протокол допроса не составляется до тех пор, пока арестованный не признается в совершённых им преступлениях».

Теперь аресты можно было осуществлять только по постановлению суда или с санкции прокурора. Ликвидировались внесудебные органы – «тройки» и «двойки», а дела, находившиеся у них в производстве, передавались судам или Особому совещанию при НКВД СССР[267].

Постановление от 17 ноября означало сигнал к прекращению чистки и предрешало замену Ежова Берией. 19 ноября Политбюро обсудило донос на Ежова главы Управления НКВД по Ивановской области В.П. Журавлёва, обвинившего Николая Ивановича в «смазывании» дел по шпионажу среди сотрудников НКВД.

22 ноября Сталин написал записку о бегстве Успенского: «Т-щу Берия.

Нужно поставить чекистам задачу поймать Успенского во что бы то ни стало. Задета и опозорена честь чекистов, не могут поймать одного мерзавца – Успенского, который на глазах у всех ушел в подполье и издевается.

Нельзя этого терпеть.

22/XI–38

И. Сталин»[268].

23 ноября вечером Николай Иванович подал Сталину заявление об отставке, где признавал все допущенные ошибки: «…Т. Журавлёв сигнализировал о подозрительном поведении Литвина, Радзивиловского (предшественника Журавлёва на посту руководителя ивановских чекистов. – Б.С.) и других ответственных сотрудников НКВД, которые пытались замять дело некоторых врагов народа, будучи сами связаны с ними по заговорщической антисоветской деятельности…

Наиболее запущенным участком в НКВД оказались кадры. Вместо того, чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанным с ними иностранным разведкам за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпиками и заговорщиками».

Но закончил Ежов с некоторым бахвальством: «Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК, НКВД погромил врагов здорово». Вечером 23 ноября Ежова вновь вызвали к Сталину, у которого уже находились Молотов и Ворошилов. Заседание началось в 9 часов 25 минут вечера и длилось до часа ночи. Это был последний разговор Ежова со Сталиным. Очевидно, обсуждалось заявление Николая Ивановича об отставке с поста наркома внутренних дел и о признании его вины в том, что многие «враги народа» ушли от возмездия.

На следующий день Ежов был уволен из НКВД с щадящей формулировкой – «по состоянию здоровья», но с оставлением во главе Наркомвода и КПК, а также секретарём ЦК и членом Оргбюро и кандидатом в члены Политбюро[269].

Текст заявления Ежова был разослан всем секретарям обкомов, крайкомов и национальных компартий вместе со следующей телеграммой ЦК от 25 ноября 1938 года: «В середине ноября текущего года в ЦК поступило заявление из Ивановской области от Журавлёва (начальника НКВД) о неблагополучии в аппарате НКВД, об ошибках в работе НКВД, о невнимательном отношении к сигналам с мест, предупреждающим о предательстве Литвина, Каменского, Радзивиловского, Цесарского, Шапиро и других ответственных работников НКВД, о том, что нарком т. Ежов не реагирует на эти предупреждения и т. д.

Одновременно в ЦК поступили сведения о том, что после разгрома банды Ягоды в органах НКВД СССР появилась другая банда предателей, вроде Николаева, Жуковского, Люшкова, Успенского, Пассова, Фёдорова, которые запутывают нарочно следственные дела, выгораживают заведомых врагов народа, причём эти люди не встречают противодействия со стороны т. Ежова.

Поставив на обсуждение вопрос о положении дел в НКВД, ЦК ВКП(б) потребовал от т. Ежова объяснений. Тов. Ежов подал заявление, где он признал указанные выше ошибки, признал, кроме того, что он несёт ответственность за то, что не принял мер против бегства Люшкова (УНКВД Дальнего Востока), бегства Успенского (нарком НКВД Украины), признал, что он явно не справился со своими задачами в НКВД и просил освободить его от обязанностей наркома НКВД, сохранив за ним посты по НКВД и по линии работы в органах ЦК ВКП(б).

ЦК удовлетворил просьбу т. Ежова, освободил его от работы в НКВД и утвердил наркомом НКВД СССР по единодушному предложению членов ЦК, в том числе и т. Ежова, нынешнего заместителя НКВД тов. Берия Л.П.».

О назначении Берии главой НКВД было официально объявлено в газетах только 8 декабря, хотя соответствующий закрытый указ был издан еще 25 ноября. Но весьма осведомленный А.К. Гладков отметил в дневнике: «Арестовывать Косарева приезжал Берия. Он зам. Ежова и, видимо, преемник»[270].

Еще не зная о снятии Ежова, академики продолжали возмущаться его политикой. 30 ноября Вернадский записал в дневнике: «В разговоре с одним из академиков, рядом с которым сидел, – его реплика в связи с происходящим – Ежов явно продолжает политику Ягоды – сознательный вредитель. Всюду в этом отношении беспокойство и ком(м)унисты – наиболее под подозрением»[271].

В низах думали, что Ежов все еще на своем посту и продолжает громить врагов народа. Будущий историк Илья Иннокентьевич Кузнецов 1 декабря 1938 года, будучи 13-летним иркутским школьником, записал в дневнике: «На школьной линейке историк П. Уваров рассказывал о деятельности С.М. Кирова. Такого хорошего человека убили враги! Ежов все-таки раскрыл их грязные дела!»[272] Демонтаж культа «зоркоглазого стального наркома» и «ежовых рукавиц» все же требовал некоторого времени.

Ну, а среди номенклатурщиков среднего звена в Москве о падении Ежова уже знали и, забегая впереди паровоза, распускали слухи об аресте «стального наркома и даже подводили под этот мнимый арест некие логические основания. 2 декабря А.Г. Соловьев зафиксировал в дневнике: «Жбанков, он теперь директор ЦАКФФ НКВД (полковник Стратоник Ильич Жбанков, как и Соловьев, окончивший в 1933 году Институт красной профессуры, был с 1936 по 1953 год директором Центрального государственного архива кино-фото-фонодокументов СССР, который в то время входил в состав НКВД. Поскольку к оперативной работе Жбанков никакого отношения не имел, а принадлежал к НКВД только по должности, репрессии его миновали. – Б.С.) с большим волнением сообщил об аресте Ежова. Событие кажется невероятным. Секретарь ЦК, председатель КПК, НКВД и вдруг сам арестован. Жбанков уверяет, что он в чем-то не поладил с грузинским секретарем ЦК Берия, который помешал уполномоченному НКВД по Грузии кого-то арестовать в Тифлисе. Рассвирепевший Ежов сам помчался в Тифлис, чтобы арестовать уполномоченного и [в качестве?] подозреваемого самого Берия. А когда прибыл в Тифлис, Берия ждал его, сразу арестовал, заключил под стражу и доставил в Москву к т. Сталину с компрометирующими документами. Теперь Ежов под стражей, а Берия назначен в НКВД вместо Ежова. Больше Жбанков ничего не знает. Новость прямо-таки ошеломляющая. Верить или не верить?»[273]

Верить сообщению Стратоника Ильича не следовало. К высшим чинам наркомата он вхож не был. А конфликт на самом деле у Берии в прошлом был не с Ежовым, а с его первым заместителем М.П. Фриновским, который ранее возглавлял погранвойска в Закавказье и подчинялся Берии. Фриновский поэтому всячески настраивал Ежова против Лаврентия Павловича. Сталин прекрасно знал, что Берия с Фриновским никак не сработаются, поэтому появился удобный предлог быстро убрать Фриновского из НКВД, назначив наркомом Военно-морского флота. В военно-морских делах Михаил Петрович понимал еще меньше, чем Николай Иванович – в делах водного транспорта. Формально для Фриновского новое назначение было повышением, а фактически предрешало его скорую гибель.

Сам Жбанков очень не любил Берию, причем по весьма банальной причине: они были соседями, а хороших соседей, как известно, не бывает. 14 ноября 1936 года А.Г. Соловьев записал в дневнике: «Появилась брошюра Л. Берия – секретаря Грузинского ЦК – «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье». Это его июльский доклад 1935 г. на собрании тифлисского партактива. В брошюре выдвигается огромная организующая роль т. Сталина закавказских парторганизаций в 90-х гг. до последнего времени. Я не знаю Берия, но много слышал о нем от моего приятеля С. Жбанкова. Вместе учились в ИКП. Он живет в Троицком переулке в доме НКВД как бывший чекист (на самом деле, как действующий чекист, поскольку С.И. Жбанков в то время возглавлял ЦАКФФ НКВД. – Б.С.). Под ним квартира, закрепленная за Берия для проживания во время приездов в Москву. Приезжает он часто. Говорят, любимец т. Сталина. Но в быту ведет себя очень распущенно. Жбанков жалуется, когда приезжает Берия, то нет никакого покоя. Пьянка, крики, женщины, песни, танцы, дым коромыслом. Раз Жбанков позвонил, чтобы я пришел к нему. Поднимаясь по лестнице, я был оглушен. С обеих сторон двери в квартиру открыты. Берия занимал обе квартиры. Пьяные мужики и женщины орали, не обращая никакого внимания. Жбанков позвал, чтобы я увидел, как безобразничают Берия и его гости. Впечатление очень тяжелое»[274].

Уже принимались меры, чтобы остановить террор. 4 декабря партийным руководителям было разрешено информировать руководителей НКВД на местах о переменах в наркомате, хотя в газетах о смещении Ежова было сообщено только 8 декабря. Николай Иванович остался во главе Наркомата водного транспорта. Отставка была со щадящей формулировкой: будто бы «по состоянию здоровья» Ежов не в силах больше руководить сразу двумя крупными наркоматами. Но окружающие всё поняли. «Во всем этом я оказался не прав. Переживал очень и очень тяжело.

Мне всегда казалось, что я знаю, чувствую людей. Это самый пожалуй тяжелый для меня вывод, – что я их знал плохо. Я никогда не предполагал глубины подлости до которой могут дойти все эти люди. Переживаю и сейчас тяжело. Товарищи с которыми дружил и которые, показалось мне неплохо ко мне относятся, вдруг все отвернулись словно от чумного, даже поговорить не хотят», – сетовал Ежов в письме Сталину[275]. Мучиться от одиночества ему пришлось недолго.

Возможно, Сталин опасался, что некоторые из ежовских ставленников в провинции могут последовать примеру Люшкова и Успенского, и поэтому выжидал, пока Берия установит контроль над аппаратом в областях.

А.К. Гладков так отреагировал на официальное сообщение об уходе Ежова из НКВД: «Ежов «по личной просьбе» освобожден от должности наркомвнудела с оставлением в должности наркомвода. Назначен Лаврентий Берия, новый фаворит Сталина. Он был наркомвнуделом Грузии, потом секретарем ЦК. Об этом поговаривали. Будто бы Берия фактически работает уже два месяца, но только сейчас объявлено о назначении»[276].

Фактически Александр Константинович был прав. Уже в октябре все основные дела в НКВД решал Берия, беспрепятственно арестовывавший ближайших сотрудников Ежова.

А Михаил Пришвин с иронией отреагировал на эту новость: «Падение Ежова (и стало всем ясно и все стали после того говорить: «беспризорник!»)»[277].

Будущий же историк Аркадий Георгиевич Маньков, в ту пору – студент исторического факультет ЛГУ, 9 декабря записал в дневнике: «На последней странице газет, в отделе хроники затерянное сообщение о том, что Ежов по собственной просьбе переведен на другой пост. Пустив реки слез и крови, эта очередная подставная пешка тем самым как бы подготовила себе новое поприще – народного комиссара водного транспорта. Однако сам факт перевода, о котором сообщили не больше как о чем-то хроникерском, – несомненно новая пощечина по нашему престижу, который и без того достаточно замаран»[278]. 25-летний студент не мог знать тогда, что должность наркома водного транспорта для Ежова – это отнюдь не теплое местечко, а лишь преддверие расстрельной стенки.

9 декабря отреагировал на отставку Ежова В.И. Вернадский: «Огромное впечатление – отставка Ежова. Указывают, что он совершенно расстроил и военную работу, и саму полицию. Сознательно, думают. Блюхер был – когда говорили об его аресте, арестован «домашним образом» здесь в Москве, в гостинице – (прошел) целый месяц – где сейчас, не знают»[279].

Владимир Иванович ошибался, так как Блюхер был арестован не в Москве, а в Адлере, и его на самом деле уже месяц как не было в живых.

А.К. Гладков передавал различные слухи, распространявшиеся о Ежове. 12 декабря Александр Константинович записал: «Слухи о следствии над больным Ежовым, который будто бы находится в больнице под охраной наркомвнудельцев. Из Ленинграда слух, что Литвин покончил жизнь самоубийством». А на следующий день Гладков зафиксировал: «Слух, что Ежов душевнобольной»[280].

Глава управления НКВД по Ленинградской области, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Михаил Иосифович Литвин застрелился еще 12 ноября, опасаясь ареста в связи с вызовом в Москву. Тут драматург не ошибся. Н.И. Ежов предполагал назначить М.И. Литвина своим первым заместителем и начальником ГУГБ НКВД СССР, но Сталин предпочел Берию. Факт самоубийства Литвина Ежов пытался скрыть. Михаил Иосифович был похоронен тайно, а приказ о снятии Литвина с должности был издан только 14 ноября. Но Берия достаточно быстро узнал о реальных обстоятельствах смерти главы ленинградских чекистов.

Между тем самоубийство Литвина обросло совершенно фантастическими слухами в стиле детективов «нуар». 1 января 1939 года В.И. Вернадский записал в дневнике: «Говорят, что когда Берия вызвал из Ленинграда начальника НКВД, заменившего Зайковского, назначенного Ягодой [расстрелян был при Ежове], то в купе оказались трупы начальника Ленингр[адского] НКВД и его секретаря. Убили друг друга или один убил и сам застрелился. Достаточно для Зайковского [мне] было прочитать его брошюру о вредительстве, чтобы взять под подозрение и убедиться в его невежестве»[281].

Насчет ареста и следствия над Ежовым Гладков немного поторопился. А вот по поводу его душевной болезни не так уж и ошибся. Предчувствуя близкий конец, Ежов начал особенно сильно пить. По воспоминаниям Хрущёва, Николай Иванович к концу жизни превратился также в законченного наркомана. Так что после отставки Ежов находился если не на грани помутнения рассудка, то уж точно в измененном состоянии сознания. Уже в годы войны, объясняя как-то в узком кругу причины снятия Ежова, Сталин, по воспоминаниям авиаконструктора А.С. Яковлева, говорил: «…Ежов мерзавец! Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат – говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК – говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом – оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли». Но причина уничтожения Ежова тут явно перепутана со следствием. Недаром тот же Яковлев справедливо заметил: «После таких слов создавалось впечатление, что беззакония творятся за спиной Сталина… Но мог ли, скажем, Сталин не знать о том, что творил Берия?»[282] В действительности, Сталин превосходно знал и все то, что творил Ежов, и сам регулировал интенсивность террора. А потом, уже после казни Ежова, он не стал объявлять о его расстреле на всю страну, чтобы не ставить вопрос о возможной реабилитации жертв террора, но представителям высшей и даже средней номенклатуры соответствующую информацию сообщал, иногда даже лично, чтобы те могли более или менее спокойно работать, не опасаясь каждую минуту «второго издания» Большого террора.

19 декабря 1938 года В.И. Вернадский записал в дневнике о разрушительных последствиях «ежовщины» для экономики: «Были Сербины (юрист Евгений Яковлевич Сербин работал во всесоюзном объединении «Техноимпорт». – Б.С.). Он служит в учр[еждении], ведающим иностранной закупкой машин За деят[ельность] Ежова 60 % сменилось: назначены частью невежест[венные] люди – очень много. Сейчас во главе – молодой, не знающий ни одного иностр[анного] языка. Приехали недавно представители ам[ериканской] фирмы – могли найти только одного из начальства, знающего немецкий яз[ык] – но англ[ийский] – никого. Американец по-немецки говорил с трудом, но, наконец, он спросил своего собеседника, не знает ли он judisch (идиш. – Б.С.) – и тогда он объяснился хорошо…

Письмо Чирвинскому (минеролог Пётр Николаевич Чирвинский арестовывался в 1931 и 1937 годах и до 1941 года находился в ссылке. Его реабилитировали только в 1989 году. – Б.С.). Год продержали в Ленинграде в тюрьме. Вернулся в Кировск. «Свобода», кроме некот[орых] городов.

Арест приближенных Ежова подтверждается. Немецкое радио сообщает, что, вероятно, и его постигнет участь его предшественника. Слушают, очевидно, немецкое радио. Его помощник Жуковский арестован (Семён Борисович Жуковский, заместитель наркома внутренних дел по хозяйственной части, был арестован 22 октября 1938 года, еще до смещения Ежова, а расстрелян 24 января 1940 года. – Б.С.»[283].

21 декабря Вернадский пытался спасти бывшего князя, Дмитрия Ивановича Шаховского, видного деятеля кадетской партии, во Временном правительстве занимавшего пост министра государственного призрения. В ночь с 26 на 27 июля 1938 года 76-летний Шаховской был арестован. В связи с этим 27 сентября 1940 года Вернадский записал в дневнике: «В ночь на 26/27. VII кн[язь] Д.И. Шаховской арестован, Аня приехала к нам в Узкое, чтобы об этом сказать. Это последние судороги Ежова, но я думаю теперь, что это был сознательный полит[ический] (шаг) (Головин, Мандельштам, Котляревский, Авинов, Фельдман и др[угие]) (перечисленные ученые – бывшие члены кадетской партии, как и сам Вернадский. – Б.С.)»[284]. Следователи успели выбить из бывшего князя признание в контрреволюционной деятельности, что сыграло роковую роль. На тех, кто успел признать свою вину, «бериевская оттепель» распространялась лишь ограниченно. Их не могли полностью оправдать, но могли заменить расстрел на заключение в лагере или скостить лагерный срок. 21 декабря 1938 года Владимир Иванович записал в дневнике: «Вчера был у Вышинского о Мите (Д.И. Шаховском).

Ждал (с извинениями, что так пришлось). Подчеркнуто любезно. Кроме меня, после моего ухода – какая-то не старая женщина с какой-то телеграммой. Большая комната, секретарь – по-видим[ому], тот прокурор (забыл фамилию), с которым я разговаривал по телефону. В комнате портреты: при входе направо Ленин, Сталин, Молотов, налево – Каганович, Ворошилов, Ежов (sic!) (это означало, что Ежов пока не арестован и даже не выведен из кандидатов в члены Политбюро. – Б.С.) Дело Дм[итрия] Ив[ановича] при нем. У него только начало. Основание для ареста было – конечно, надо проверить – но серьезные показания ряда лиц, м[ожет] б[ыть] неверные. Дм[итрия] Ив[ановича] привлекали к «Национальному фронту», но к (судебному) делу привлечен не был. Но вот Котляревский («Серг[ей] Андр[еевич]») тоже был приговорен к см[ерти] и помилован (о К[отляревском] подчеркнуто с усмешкой – его показания?). Я говорю: кажется, К[отляревский] арестован. Да, арестован. Дм[итрий] Ив[анович] тоже был министром – по мин[истерству] призр[ения] и полит[ической] роли не играл. Да, он полит[ической] роли не играл. Обещал следить за этим делом и смягчить (приговор), если будет осужден (сам это заявил). Об архиве (Шаховского), спросил к кому (ему) можно (обратиться). Я сказал, что к Бонч-Бруевичу, если бы обратились. Обещал держать в курсе дела. Был любезен до конца.

Боюсь, что будет дело об остатках Нац[ионального] центра (я сказал, что был в это время на Украине и знаю по слухам) – аресты Головина, Котляревского, Мандельштама (юрист Михаил Львович Мандельштам был видным деятелем кадетской партии, был арестован летом 1938 года и 5 февраля 1939 года умер в Бутырской тюрьме. – Б.С.). Я видел раньше В[ышинского] издали и раз (до посл[еднего] процесса) вблизи. Меня поразило изменение – там (на (сессии, посвященной) Руставели) это был светски яркий не больной человек – тут старик живой, но явно болезненный – плата ист[ории]»[285].

30 декабря Вернадский получил как будто обнадеживающие сведения о Шаховском: «Сегодня утром рано пришла Аня (А.Д. Шаховская). Оказывается, Москвин был принят не Берией, а Вышинским. В[ышинский] – к удивлению М[осквина] – пошел навстречу, сказал, что Д.И. (Шаховской) уже переведен в более теплое помещение – на Лубянку, что дело его несерьезное (так понял М[осквин]), что теплую одежду можно передать сейчас же. И она пошла это устраивать. Что он принял меры о рукописях – «библиотеке» – что они в сохранности в НКВД, что он следит за этим. «При Ежове ряд хороших людей пострадали» (что-то в этом роде)»[286].

Вышинский обманул Вернадского и пальцем о пальцем не ударил, чтобы облегчить участь Шаховского. 15 апреля 1939 года Дмитрий Иванович был расстрелян как участник «антисоветской террористической организации». Вернадскому сообщили в ответ на посланное Берии в мае 1940 года письмо, что Шаховской умер в лагере в конце января 1940 года. Родных же информировали, что Дмитрий Иванович приговорен к 10 годам заключения без права переписки. Его реабилитировали в 1957 году. А о том, что он был расстрелян, а не умер в лагере, стало известно только в 1991 году.

Интересно, что, в отличие от лидеров «левой» и «правой» оппозиций в рядах ВКП(б), лидеры и видные деятели небольшевистских партий (эсеров, меньшевиков, кадетов и др.) практически не выводились в период Большого террора на открытые показательные процессы. Возможно, это было связано с тем, что членов небольшевистских партий практически невозможно было подготовить к таким процессам, убеждая, что так надо в интересах ВКП(б) и построения коммунизма в СССР, тогда как на оппозиционеров в рядах самих большевиков этот аргумент до некоторой степени действовал. Тем более что арестованных членов партии большевиков террор деморализовал в большей степени, чем бывших членов других партий, не примкнувших к большевикам: они в любом случае от коммунистов ничего хорошего не ожидали.

23 декабря, продолжая тему в связи с отставкой Ежова, Вернадский записал в дневнике размышления о печальной судьбе российской государственности: «Неотступно преследует тревога о нашем положении. Быть может, еще сколько-то протянем, сбрасывая балласт вроде Ежова и проч., но больше ничего не видно: упадок небывалый. Упрекаешь себя за попытки понять непонятное»[287].

Тем не менее, машина террора все еще работала. 31 декабря Вернадский записал в дневнике об арестах на Украине и о склонности сотрудников НКВД преследовать себе имущество арестованных: «Разговоры о Киеве очень тяжелые – но жизнь идет и многое перестраивает по-новому, но не (по) тому, какое возвещается и, следовательно, свой процесс, в котором сознательный элемент переделывается.

Арестован Тимченко (член-корреспондент АН СССР, филолог Евгений Константинович Тимченко 5 лет провел в ГУЛАГе, но уцелел. – Б.С.) – и погибли его рукописи. Человек это старательный, но, мне кажется, мало даровитый, и как ученый не являлся даже у нас, где в этой области творческая мысль в последнее – мое – время не блистала (? прав ли я? что скажет будущее о Марре?) – крупным. Сомнения у меня – и большие – были при его выборах (как и с Павлуцким). Но человек жил наукой.

Арестованы дочь Грушевского и его брат Александр (я думал, что он умер. Он психически больной?) (историки Екатерина Михайловна и Александр Сергеевич Грушевские умерли в заключении соответственно в 1943 и 1942 годах. – Б.С.). Секвестровали, что могли. Фактический – по возможности, не переходя формальных рамок – грабеж ценных вещей для агентов НКВД – идет. По крайней мере, такое впечатление у обывателя крепко сидит и в ряде случаев – не думаю, чтобы обычно – отвечает действительности. При Ежове усилилось.

Назначенный при Ежове – Успенский – нач[альник] НКВД Украины – с женой и, говорят, военными документами – исчез за границу»[288].

Успенский, как мы помним, инсценировав самоубийство, скрылся не за границу, а внутри СССР, в чем, вероятно, была его роковая ошибка.

Но уже 3 января 1939 года Вернадский зафиксировал: «Вечером Е.В. Герье. Слухи об ослаблении террора.

Говорят, портреты Ежова висят»[289]. Последнее свидетельствовало о том, что Николай Иванович еще на свободе. 12 января 1939 года подтверждение этого появилось в газетах. В этот день А.К. Гладков записал в дневнике: «В декабрьском номере «Крокодила», вышедшем с опозданием, вместо «главный редактор» (был Кольцов) напечатано: «редколлегия». В газетах было, что Ежов принял в Наркомводе какую-то делегацию. Значит, он еще не арестован»[290]. М.Е. Кольцов был арестован 13 декабря 1938 года, уже после смещения Ежова. В связи с этим декабрьский номер «Крокодила» вышел только в январе – потребовалось срочно убрать имя ставшего опальным редактора.

Арест Кольцова инициировал сам Ежов, не без оснований подозревавшего его в любовной связи со своей женой, 27 сентября 1938 года Николай Иванович вместе с Лаврентием Павловичем направили Сталину «справку по агентурным и следственным материалам на КОЛЬЦОВА (ФРИДЛЯНДА) Михаила Ефимовича – журналиста», где был собран компромат, изобличающий Кольцова «как врага народа». Среди прочего, Кольцову инкриминировали иронический отзыв о процессе над Рыковым, Бухариным и Ягодой: «Рассказывая свои впечатления о процессе правотроцкистского блока, КОЛЬЦОВ говорил:

«Подумать только, председатель Совнаркома РЫКОВ был корреспондентом паршивого «Социалистического вестника» и делал ставку на несчастного ДАНА. Или ЧЕРНОВ – один из весьма крупных государственных чиновников. Выезжает впервые за границу на один месяц и успевает быть завербованным, аккуратно заполнить шпионские анкеты, получить кличку «Рейнгольда» и все это запыхаясь от спешки, в несколько дней. В Москве к ЧЕРНОВУ является РАЙВИД, кличет его как собаку «Рейнгольд», а наш нарком – ручки по швам. Или РАКОВСКИЙ. Выезжает в Токио на 8 дней и быстро становится японским шпионом».

Но был здесь и более серьезный компромат. Уязвленный тем, что его кандидатуру не выдвинули в Верховный Совет СССР, а ограничились менее престижным Верховным Советом РСФСР, Кольцов, если верить агентурному источнику, позволил себе весьма неосторожные высказывания: «Иронизируя в связи с выборами в Верховный Совет СССР КОЛЬЦОВ говорил:

«Очевидно, народные массы КОЛЬЦОВА не знают и потому его не послали в Верховный Совет. Ведь у нас выбирал сам народ и выбирал тех, кого он знает».

«Тут же КОЛЬЦОВ хихикал и вышучивал то положение, в котором очутились депутаты в Верховный Совет после того, как СТАЛИН в своей речи обещал и их пощупать».

По отношению к собственной персоне иронии Сталин не прощал никому.

А тут был еще подозрительный литературный салон, который держал Кольцов. О нем дала показания одна из арестованных его посетительниц: «Арестованная троцкистка ЛЕОНТЬЕВА Г.К. показала, что КОЛЬЦОВ объединял вокруг себя законспирированную троцкистскую группу литераторов и старался продвигать их в «Правде», в «Крокодиле» и «Огоньке». На квартире КОЛЬЦОВА в доме правительства был организован салон, где собирались писатели: Б. ЛЕВИН, В. ГЕРАСИМОВА, ЛУГОВСКОЙ, С. КИРСАНОВ, М. КОЛОСОВ, М. СВЕТЛОВ и другие.

КОЛЬЦОВ являлся негласным центром, вокруг которого объединялись люди, недовольные политикой партии вообще и политикой партии в области литературы в частности.

Встречи и разговоры в салоне КОЛЬЦОВА имели совершенно определенную политическую направленность. Критика существующих порядков в литературе, в общеполитической жизни, в редакции «Правды» – вот что составляло обычную нить общения. Встречи эти происходили и в отсутствие КОЛЬЦОВА, но, когда он бывал дома, направление разговора отнюдь не менялось, а только приобретало большую остроту».

Далее в своих показаниях ЛЕОНТЬЕВА говорит о политически вредной линии в печати, проводившейся КОЛЬЦОВЫМ.

«Быт и нравы группировки и, если можно так сказать, «рабочее кредо» заключались в том, чтобы выкачать, как можно больше денег за то «чтиво» и «очерковую муть», – которую печатали и под которую нельзя было «подкопаться» в политическом смысле.

Такое приспособление вместо единой ясной политической линии проводилось в более широких масштабах КОЛЬЦОВЫМ в «Правде». Исходя из политического применительства, боязни «не попасть в точку», КОЛЬЦОВ пренебрегал многочисленными сигналами о разложении или преступлениях партийной и советской верхушки в целом ряде краев и областей, заявлял мне в нескольких случаях подобного рода, что даже отдаленный намек в фельетоне на ответственность того или иного известного партийного работника за какое-либо безобразие – является недопустимым, отводил удары в самых вопиющих случаях от различных нужных ему или известных людей – на долгое время «Правда» ставилась в положение органа, констатирующего факты такого рода лишь после постановления ЦК или разоблачений НКВД.

Во имя этого политического приспосабливания и боязни собственного провала, фельетонный отдел «Правды» устранялся от критики и на целые кварталы заранее намечался план фельетонов на абстрактные темы, служившие ширмой, отгораживающей газету от реальной жизни. Темы были такие: о любви, о дружбе, о преданности, о долге и прочие.

Все эти темы распределялись между теми же членами группировки, людьми, чей моральный и политический облик крайне мало соответствовал высоким гражданским понятиям, которыми приходилось оперировать».

Сталина компромат заинтересовал, и он оставил на справке резолюцию: «Кольцова вызвать. Ст.»[291].

Среди посетителей кремлевского кабинета Сталина в сентябре – декабре 1938 года Михаил Ефимович не значится. Но нельзя исключить, что Сталин принял Кольцова на своей даче. Вождь также мог поручить побеседовать с Кольцовым кому-то из своих подчиненных: Маленкову, Ежову или Берии. Сегодня неизвестно, состоялся ли предписанный Сталиным вызов Кольцова или Михаила Ефимовича сразу же арестовали.

Направляя Сталину материал на Кольцова, Ежов и Берия преследовали каждый свои цели. Николай Иванович хотел успеть побыстрее расстрелять опасного свидетеля. А Лаврентий Павлович, прекрасно знавший, что дни Ежова на свободе сочтены, собирался, наоборот, плотно поработать с Кольцовым подольше, чтобы использовать его показания против Ежова на будущем следствии. Берия понимал, что вскоре ему придется вести следствие по делу Ежова с заранее предрешенным приговором.

9 января 1939 года Вернадский отметил тяжелые последствия «ежовщины» на Украине: «В Кременчуге – ни одной церкви, в окрестных селах – тоже. Население относится к этому тяжело. В самом городе нет дома, где бы не было арестованных при Ежове. Много арестованных крестьян»[292]. Террор затрагивал рядовых рабочих и крестьян не меньше, чем интеллигенцию и партийно-государственный аппарат. Только мало кто из простых людей вел дневники и писал мемуары. Поэтому и свидетельств о конкретных жертвах среди этих групп населения сохранилось гораздо меньше.

19 января Михаил Пришвин философски заметил: «В народе сейчас, пожалуй, скорее можно найти человека, который предскажет о завтрашнем дне, чем среди ученых.

(Как мы узнали за ½ года, что Ежова уберут: они жили в Кремле, а квартиру старую они… отдали тетке, и та вызвала из-за границы родственников. Наша прислуга, однако, узнала от их прислуги, что Ежова Евгения Соломоновна тетке своей велела: «Не зови родственников, может быть, нам самим еще придется жить».)

Не дожил, не пережил, не прожил еще сколько ему надо, и вот хочется жить, вот какая чудесная показывается ему недожитая жизнь! как вода, чем больше жаждешь, тем больше готов «все отдать за один глоток», так и жизнь: так и жажда жизни приводит к тому, чтобы хоть одну бы еще минутку… и вот тут-то, при последнем напряжении, все перевертывается: там, на том свете, будет истинная жизнь».[293]

Пришвин не сомневался, что Ежов или уже расстрелян, или будет расстрелян в ближайшее время.

Правда, 4 дня спустя Ежов последний раз при жизни был упомянут в газетах в связи с тем, что 21 января 1939 года он вместе со Сталиным сидел в президиуме торжественного собрания по случаю 15-й годовщины смерти Ленина. Была опубликована соответствующая фотография, причем Ежов и Сталин стояли максимально далеко друг от друга – у разных концов. Затем имя Ежова на много десятилетий исчезло из советских средств массовой информации.

23 января 1939 года Вернадский отметил в дневнике: «Сегодня Ежов опять появился в газетах. Это, кажется, наиболее сейчас одиозный человек. Сыграл огромную роль в разрушении начавшейся консолидации. Или [это] ошибочное представление? И причины глубже?

Большое недовольство кругом – развалом. И ясны всем причины – плохой выбор людей. И что не внешние, а бытовые – господствующий «класс» – ниже среднего уровня морально и по деловитости. Все большие достижения – трудом ссыльных-спецпоселенцев»[294].

Между тем все больше стали говорить о новых чистках среди сотрудников НКВД, которые проводил уже Берия. Художник Евгений Евгеньевич Лансере зафиксировал в дневнике 27 января 1939 года свою беседу с писателем Алексеем Николаевичем Толстым: «Был у А.Н. Толстого. <Говорили> о вредительстве, о расстрелах чекистов в Л[енинграде], о пытках там. Засоренность аппарата, Ежов не справился»[295]. В народ продвигалась версия о том, что репрессии достигли такого размаха из-за засоренности аппарата НКВД врагами народа. Ежов еще таковым официально не считался, раз его имя, пусть изредка, продолжали упоминать в газетах.

Неурядицы преследовали Ежова и в личной жизни. По утверждению Хрущёва, к концу жизни Николай Иванович стал законченным наркоманом. Похоже, врагов он видел уже повсюду. Его жена, в мае 1938 года уволенная из редакции журнала «СССР на стройке», впала в депрессию. В октябре 1938 года Евгения Соломоновна Хаютина была направлена в подмосковный санаторий с диагнозом «астено-депрессивное состояние (циклотемия?)»[296].

17 ноября Евгения написала Сталину: «Умоляю Вас, товарищ Сталин, прочесть это письмо. Я все время не решалась Вам написать, но более нет сил. Меня лечат профессора, но какой толк из этого, если меня сжигает мысль о Вашем недоверии ко мне. Клянусь Вам моей старухой матерью, которую я люблю, Наташей, всем самым дорогим мне и близким, что я до последних двух лет ни с одним врагом народа, которых я встречала, никогда ни одного слова о политике не произносила, а в последние 2 года, как все честные советские люди ругала всю эту мерзостную банду, а они поддакивали. Что касается моей жизни у Аркусов (речь идет о заместителе председателя правления Госбанка СССР Григории Моисеевиче Аркусе, собутыльнике Ежова, и его жене. Г.М. Аркус был расстрелян 4 сентября 1936 года как троцкист и реабилитирован в 1958 году. Сталин указывал на связь Евгении с Аркусами и порекомендовал ему развестись с ней. – Б.С.) это было в 1927 г.), то я вспомнила нескольких человек, которые могут подтвердить, что я жила у них недели полторы, а потом поехала в пансион. Если бы они мне понравились, я бы не уехала от них. Факт тот, что я, узнав, что жену Аркуса (бывш.) посылают за границу на работу, помня впечатление, произведенное на меня, сказала Николаю Ивановичу об этом, он проверил эти факты и распорядился отнять у нее заграничный паспорт.

Я не могу задерживать Ваше внимание, поручите кому-нибудь из товарищей поговорить со мной. Я фактами из моей жизни докажу мое отношение к врагам народа, тогда еще не разоблаченным.

Товарищ Сталин, дорогой, любимый, да, да, пусть я опорочена, оклеветана, но Вы для меня и дорогой и любимый, как для всех людей, которым Вы верите. Пусть у меня отнимут свободу, жизнь, я все это приму, но вот права любить Вас я не отдам, как это сделает каждый, кто любит страну и партию. Я клянусь Вам еще раз людьми, жизнью, счастьем близких и дорогих мне людей, что я никогда ничего не делала такого, что политически могло бы меня опорочить.

В личной жизни были ошибки, о которых я могла бы Вам рассказать и все из-за ревности. Но это уж личное. Как мне не выносимо тяжело, товарищ Сталин, какие врачи могут вылечить эти вздернутые нервы от многих лет бессонницы, этот воспаленный мозг, эту глубочайшую душевную боль, от которой не знаешь куда бежать. А умереть не имею права. Вот и живу только мыслью о том, что я честна перед страной и Вами.

У меня ощущение живого трупа. Что делать?

Простите меня за письмо, да и пишу я лежа.

Простите, я не могла больше молчать.

Е. Ежова»[297].

Сталин на этот крик души не ответил.

21 ноября 1938 года Евгения Соломоновна умерла в подмосковном санатории. Акт вскрытия гласил: «Труп женщины 34 лет, среднего роста, правильного телосложения, хорошего питания». Причина смерти – отравление люминалом. По официальной версии, это было самоубийство[298]. Но после последовавшего через три дня падения «железного наркома» распространялись упорные слухи о том, что Ежов сам отравил жену, опасаясь разоблачений своих преступлений. На следствии Николая Ивановича даже заставили в этом признаться. Однако верится в подобное с трудом. Особенно если прочесть одно из последних писем Евгении Соломоновны, сохранившееся в деле Ежова: «Колюшенька! Очень тебя прошу, настаиваю проверить всю мою жизнь, всю меня… Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то не содеянных преступлениях»[299]. С такими настроениями бедняге было совсем недалеко до самоубийства. Но, во всяком случае, в приговоре Ежову инкриминировалось то, что он «организовал ряд убийств неугодных ему лиц, в том числе и своей жены»[300].

Судя по всему, Ежов лишь помог жене уйти из жизни, передав ей соответствующее лекарство. На допросе В.К. Константинов показал, что Ежов, получив из больницы письмо от Евгении, послал ей снотворное (так сказал Константинову Дементьев). Потом взял безделушку и велел горничной отнести ее Евгении; вскоре после этого Евгения отравилась. Дементьев подумал, что передача этой безделушки была «условным знаком, что она должна отравиться». Когда позже Константинов спросил Ежова, почему Евгения покончила с собой, тот ответил: «Мне думаешь легко было расставаться с Женькой! Хорошая она была баба, а вот пришлось принести ее в жертву, потому что себя надо спасать». Дементьев, в свою очередь, показал, что 8 ноября, немногим более чем через неделю после отправки Евгении в больницу, Ежов послал его ее проведать и передать ей статуэтку, получив фигурку, она «долго плакала и нам так и не удалось ее успокоить». Потом она дала Дементьеву письмо для Ежова, которое он передал в тот же день.

Прочтя первую страницу письма жены, Ежов сразу же порвал его на мелкие клочки. Через три дня Гликина поехала на дачу и привезла оттуда сильное снотворное (люминал) для Евгении. Скорее всего, она не знала, что оно будет использовано для самоубийства.

Вероятно, арест Гликиной и Кориман, последовавший 15 ноября, подтолкнул Ежова дать Евгении сигнал о самоубийстве[301].

После ареста Ежов показал, что Зинаида Орджоникидзе, придя из больницы, принесла ему письмо Евгении, в котором та сообщала ему свое решение покончить с собой и просила его прислать ей снотворное. Тогда он послал ей статуэтку гнома, что было условным знаком, и большое количество люминала, который Дементьев ей и передал. Обратно он принес записку, в которой Женя прощалась с Колей. Потом Ежов говорил: «Женя хорошо сделала, что отравилась, а то бы ей хуже было»[302].

Непонятно, почему в тот момент не застрелился сам Ежов. Ведь мог бы понять, что в живых его не оставят. Но на роль Ромео при Джульетте он не подходил.

В отличие от Ежова Евгения Соломоновна никаких преступлений не совершала. Беда Жени была в том, что она очень любила красивую светскую жизнь, и ради нее любила представителей советской элиты. Когда она вышла замуж за Ежова, он еще не был ни палачом, ни представителем первого ряда номенклатуры, одним из вождей. Если бы Хаютина не вступила в брак с Ежовым, она, скорее всего, подверглась бы репрессиям (все ее предыдущие мужья были расстреляны), но, по всей видимости, репрессии ограничились бы лагерем и ссылкой и шли бы по линии «члена семьи врага народа». После же брака с Ежовым шансов остаться в живых у Евгении не было. Если бы она не покончила с собой, то была бы арестована, подверглась избиениям и пыткам, призналась бы в участии в мнимом «заговоре Ежова» и была бы расстреляна. Близость к Ежову гарантированно губила людей.

Братья Бабулины впоследствии показали, что «после отравления жены Ежов пил запоем и пытался застрелиться, но Дементьев у него отнял оружие. Кроме того, Ежов, со слов Дементьева, опасался ареста и находился все время в крайне взвинченном состоянии»[303].

Насчет отнятого оружия звучит как-то по-детски. Во-первых, у Ежова наверняка был не единственный револьвер. Во-вторых, если бы Николай Иванович действительно хотел застрелиться, он не стал бы это делать в присутствии посторонних. Скорее всего, попытка самоубийства была лишь демонстрацией, направленной на то, что Дементьев и другие его успокоят, скажут, что не все потеряно, что надо жить дальше…

Вполне вероятно, что Сталин как раз и рассчитывал, что Ежов догадается застрелиться. Если бы Николай Иванович сделал это до конца января 1939 года, когда он еще оставался членом Оргбюро и кандидатом в члены Политбюро, ему были бы обеспечены государственные похороны по первому разряду. Скорее всего, о самоубийстве бы не сообщалось, чтобы не пугать высокопоставленных чекистов, которых начал чистить Берия, а смерть Ежова официально объяснялась бы острой сердечной или острой почечной недостаточностью. Сталина бы такой вариант устроил лучше всего. Не пришлось бы тратить время и силы на следствие и суд над Ежовым, а потом еще и на сокрытие факта его ареста и расстрела от основной массы населения страны и чекистов. Мнимый «заговор Ежова» все равно бы изобрели, чтобы репрессировать ближайших к Ежову людей, но для этого живой Ежов совсем не был нужен. Однако Николай Иванович очень боялся смерти и все еще надеялся на чудо, поэтому стреляться не стал.

Своих детей у Ежова и Хаютиной не было, и летом 1936 года они взяли из подмосковного детдома маленькую сироту Наташу. На даче Николай Иванович учил Наташу играть в теннис и кататься на коньках и велосипеде. Как она вспоминала, Ежов был нежным и любящим отцом, часто дарил подарки и вечерами, приезжая с Лубянки, находил время играть с ней. Мать Ежова Анна Антоновна проживала в их городской квартире. Брата Ивана он устроил комендантом на один из объектов Отдела оперативной техники ГУГБ. Отношения между братьями, по утверждению Ежова, были напряженными. В 1934 году Иван женился на Зинаиде Ивановой, но в 1937 году они развелись: жена утверждала, что муж унижает ее, приводя домой проституток. Такими делами, кстати сказать, и сам Николай Иванович не брезговал, так что вряд ли подобное поведение Ивана могло привести к конфликту с наркомом. В январе 1939 года Берия сообщил Сталину, что Иван Ежов «без конца пьянствовал, развратничал, неоднократно задерживался милицией, однажды за то, что в пьяном виде проломил голову милиционеру, но каждый раз его отпускали, выяснив его близкое родство с бывшим наркомом внутренних дел тов. Н.И. Ежовым»[304]. Николай Иванович точно так же пьянствовал и развратничал, причем бисексуально. Но шансов проломить голову милиционеру ни в пьяном, ни в трезвом виде у Ежова-старшего не было, так как по его положению простой милиционер никак не мог его задержать.

Вот что сообщала в письме Виталию Александровичу Шенталинскому об отравлении своей приемной матери, со слов родной сестры Ежова Евдокии Ивановны, приемная дочь Ежовых Наталья Николаевна Хаютина: «…Женя позвонила мне из клиники и сказала, чтобы я взяла у Коли машину, так как ее выписывают. Я приехала, меня пропустили в палату. И что же я вижу? Женя лежит белая, как стена, и уже лишилась дара речи. Глазами показала мне на тумбочку. Там лежало письмо, естественно, без подписи. В нем ее обвиняли в том, что она все наши секретные строительства передавала за границу.

Женя взяла карандаш и написала на конверте: «Я не виновата!»

Тогда я спросила медсестер, что же они все стоят и даже укол не поставят. А они ответили, что она никому не дается и что ждут ее лечащего профессора.

Приехал, сделал укол, а мне сказал: «Поезжайте домой, как только она проснется, мы вам позвоним».

И позвонили – на следующий день, в 11 часов утра – «забрать труп».

По мнению Натальи Николаевны, «и по сей день неизвестно, заставили профессора «вломить» такую дозу люминала или припугнули, но результат был налицо. И когда я подавала на реабилитацию отца, то с него сняли отравление жены, оставили только расстрелы, но от этого уже никуда не деться…»[305]

Ежов же, мучимый муками ревности, а жена Евгения давала немало поводов, и опасениями, что она может встречаться с подозрительными людьми, которые вскоре могут быть арестованы, в последние месяцы приказал следить за Евгенией Соломоновной. В середине августа 1938 года с помощью подслушивающей аппаратуры в московской гостинице «Националь» была зафиксирована интимная связь Ежовой с писателем Михаилом Шолоховым. Николай Иванович ограничился тем, что крепко поколотил ветреную супругу. А вот когда его арестовали, следователи оказались перед выбором: кого делать третьим в заговоре Ежова и Евгении Соломоновны на жизнь Сталина, Шолохова или Бабеля. Но автор «Тихого Дона» и «Поднятой целины» был тогда в фаворе, и «красноречиво молчащий», как он сам говорил на следствии, автор «Конармии» и «Одесских рассказов» оказался гораздо более подходящим кандидатом на роль заговорщика.

Как отмечает А.Е. Павлюков, «Евгения Соломоновна как могла боролась с супружеской неверностью мужа и ее последствиями. Когда в 1936 году одна из знакомых Ежова забеременела от него, Евгения Соломоновна с помощью своих связей в Наркомате здравоохранения помогла ей сделать аборт (в то время они уже были запрещены). В конце концов она, видимо, смирилась с легкомысленным поведением мужа и уже не так болезненно реагировала на него, как в начале их совместной жизни, особенно если не видела в этом опасности для их брака.

Однако летом 1938 года супруги словно поменялись ролями, и уже не Ежов, а сама Евгения Соломоновна предстала в образе разрушительницы семьи. Она познакомилась с М.А. Шолоховым, по-видимому, в феврале 1938 года, когда тот приезжал в Москву жаловаться на бесчинства чекистов в его родном Вешенском районе. После беседы в наркомате Ежов пригласил Шолохова к себе на дачу, где и произошла встреча знаменитого писателя с женой не менее знаменитого сталинского наркома. Евгения Соломоновна понравилась Шолохову, и когда в июне 1938 года писатель снова побывал в столице, он посетил ее в редакции журнала «СССР на стройке» под предлогом своего участия в выпуске номера, посвященного красному казачеству.

В середине августа 1938 г. Шолохов в очередной раз оказался в Москве и вместе с писателем А.А. Фадеевым заехал в редакцию к Евгении Соломоновне, после чего они втроем отправились обедать к Шолохову в гостиницу «Националь».

Домой Евгения Соломоновна приехала в тот день поздно вечером. Ежов уже вернулся с работы и был очень недоволен, когда узнал, как она проводила время, тем более что из поведения жены ясно следовало, что ухаживания Шолохова не оставили ее равнодушной.

На следующий день Шолохов снова был в редакции, опять они, теперь уже вдвоем, отправились в «Националь», но на этот раз одним только обедом в гостиничном номере дело не ограничилось.

Прослушиванием номеров в гостиницах, в том числе в гостинице «Националь», занималось 1-е отделение Отдела оперативной техники. Порядок был установлен следующий. Номера, где проживали представляющие интерес постояльцы, прослушивались по специальным указаниям, поступающим от тех или иных оперативных подразделений НКВД (такое задание было получено, в частности, и на прослушивание номера Шолохова во время его предыдущего пребывания в Москве в июне 1938 г.). Контролеры (стенографистки), не имеющие на данный рабочий день конкретного задания, должны были периодически, методом свободной охоты, – подключаться к различным гостиничным номерам и, если услышанный ими разговор оказывался интересным, – записывать его.

Накануне того дня, когда Евгения Соломоновна пришла в гости к Шолохову, одна из стенографисток, подсоединившись к гостиничному номеру писателя и узнав его по голосу, запросила у руководства санкцию на дальнейшее прослушивание. Начальник Отдела оперативной техники М.С. Алехин связался с начальником Секретно-политического отдела А.С. Журбенко и, получив от него подтверждение целесообразности контроля, распорядился продолжать прослушивание. Поэтому, когда на следующий день ничего не подозревающие Евгения Соломоновна и Шолохов оказались в номере писателя, их свидание было добросовестно запротоколировано, причем фиксировались не только произносимые слова, но и то, что, по мнению стенографистки, в этот момент происходило («идут в ванную», «ложатся в постель» и т. д.).

Ознакомившись на следующий день с представленной ему записью, М.С. Алехин сразу же направился на доклад к Ежову. По возвращении он вызвал помощника начальника 1-го отделения Н.П. Кузьмина и приказал никому о случившемся не рассказывать, даже начальнику отделения В.В. Юшину, находившемуся в тот момент в командировке, а в дальнейшем все материалы (стенограммы и тетради стенографических записей) в запечатанном виде, и ни в коем случае не читая, передавать лично ему[306].

Реакцию Ежова на стенограмму зафиксировала в своих показаниях Зинаида Гликина: «На другой день [после свидания с Шолоховым] поздно ночью Хаютина-Ежова и я, будучи у них на даче, собирались уж было лечь спать. В это время приехал Н.И. Ежов. Он задержал нас и пригласил поужинать с ним. Все сели за стол. Ежов ужинал и много пил, а мы только присутствовали как бы в качестве собеседников.

Далее события разворачивались следующим образом. После ужина Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности встал из-за стола, вынул из портфеля какой-то документ на нескольких листах и, обратившись к Хаютиной-Ежовой, спросил: «Ты с Шолоховым жила?»

После отрицательного ее ответа Ежов с озлоблением бросил его [т. е. документ] в лицо Хаютиной-Ежовой, сказав при этом: «На, читай!»

Как только Хаютина-Ежова начала читать этот документ, она сразу же изменилась в лице, побледнела и стала сильно волноваться. Я поняла, что происходит что-то неладное, и решила удалиться, оставив их наедине. Но в это время Ежов подскочил к Хаютиной-Ежовой, вырвал из ее рук документ и, обращаясь ко мне, сказал: «Не уходите, и вы почитайте!» При этом Ежов бросил мне на стол этот документ, указывая, какие места читать.

Взяв в руки этот документ и частично ознакомившись с его содержанием…[307] я поняла, что он является стенографической записью всего того, что произошло между Хаютиной-Ежовой и Шолоховым у него в номере.

После этого Ежов окончательно вышел из себя, подскочил к стоявшей в то время у дивана Хаютиной-Ежовой и начал избивать ее кулаками в лицо, грудь и другие части тела (ну, прямо как Степан Астахов Аксинью в «Тихом Доне». Вполне возможно, что Николай Иванович «Тихий Дон» читал. – Б.С.). Лишь при моем вмешательстве Ежов прекратил побои, и я увела Хаютину-Ежову в другую комнату.

Через несколько дней Хаютина-Ежова рассказала мне, что Ежов уничтожил указанную стенограмму»[308].

Стоит добавить, что З.Ф. Гликина была арестована 15 ноября 1938 года, еще до смещения Ежова с поста наркома внутренних дел, а расстреляна на 10 дней раньше, чем он, 25 января 1940 года. В лагерь ее Сталин и Берия решили не отправлять. Было бы очень неловко, если бы Зинаида Фридриховна стала бы рассказывать другим зэчкам о развеселой жизни «железного наркома» Ежова. И тем более не стоило оставлять ее на воле, даже выслав из Москвы. Ведь рассказы Гликиной и других лиц из ближайшего окружения Ежова могли посеять у широких масс сомнения в обоснованности Большого террора, раз его главный исполнитель оказался столь мерзким и аморальным типом.

Стенограмму же свидания Евгении Соломоновны с Михаилом Александровичем Ежов действительно уничтожил. В архиве сохранился рапорт новому наркому Берии заместителя начальника первого отделения 2-го специального отдела НКВД лейтенанта госбезопасности Кузьмина от 12 декабря 1938 года: «Согласно вашего приказания о контроле по литеру «Н» писателя Шолохова доношу: в последних числах мая поступило задание о взятии на контроль прибывшего в Москву Шолохова, который с семьей остановился в гостинице «Националь» в 215 номере. Контроль по указанному объекту длился с 3.06. по 11.06.38 г. Копии сводок имеются.

Примерно в середине августа Шолохов снова прибыл в Москву и остановился в той же гостинице. Так как было приказание в свободное от работы время включаться самостоятельно в номера гостиницы и при наличии интересного разговора принимать необходимые меры, стенографистка Королева включилась в номер Шолохова и, узнавши его по голосу, сообщила мне, нужно ли контролировать. Я сейчас же об этом доложил Алехину, который и распорядился продолжать контроль. Оценив инициативу Королевой, он распорядился премировать ее, о чем был составлен проект приказа. На второй день заступила на дежурство стенографистка Юревич, застенографировав пребывание жены тов. Ежова у Шолохова.

Контроль за номером Шолохова продолжался еще свыше десяти дней, вплоть до его отъезда, и во время контроля была зафиксирована интимная связь Шолохова с женой тов. Ежова»[309].

23 октября 1938 года Михаил Шолохов встретился со Сталиным, жалуясь на произвол НКВД в Ростовской области. Во время их беседы к Сталину был вызван Ежов. 31 октября в кабинете Сталина состоялось заседание, которое продолжалось больше двух часов. На нем присутствовали Сталин, Молотов, Маленков, Ежов, Шолохов, П.К. Луговой (секретарь Вешенского райкома партии, освобожденный из-под ареста благодаря ходатайству Шолохова), Погорелов и четыре сотрудника местного НКВД. По воспоминаниям Лугового, Шолохов жаловался на преследования со стороны НКВД, который стряпает ложные свидетельства, «доказывающие», что он враг народа. Сталин спросил у одного из работников НКВД, давали ли ему указание оклеветать Шолохова и давал ли он какие-либо поручения И.С. Погорелову. Тот ответил утвердительно и добавил, что все делалось по согласованию с Ежовым. Но Николай Иванович утверждал, что таких распоряжений не делал. Погорелов вспоминал, что, по словам Сталина, Евдокимов дважды запрашивал его санкцию на арест Шолохова, но Сталин отказался санкционировать арест.

Арестованный 6 ноября бывший начальник 1 отдела ГУГБ НКВД СССР Израиль Яковлевич Дагин, при аресте оказавший сопротивление и за это помещенный в одном нижнем белье в холодный карцер, после 10-дневного пребывания там, 15 ноября 1938 года, накатал заявление на Ежова, где утверждал: «Работая на периферии, я представлял себе, что с приходом в НКВД Ежова, а вместе с ним группы партийных работников, в работу Наркомвнудела будет внесен дух партийности, что Ежов по-новому перестроит всю чекистскую работу. Однако, приехав в Москву я убедился, что ничего похожего на партийность в НКВД не внесено и сам Ежов свою партийность на работе в НКВД утратил.

За все 17 месяцев моей работы в Москве, по моим наблюдениям, не было дня, чтобы Ежов не пьянствовал, но ни разу он не болел, как это сообщалось друзьям и отмечалось во врачебных бюллетенях. Пил Ежов не только дома, на даче, но пил и в кабинете. Были случаи, когда после изрядной выпивки в кабинете, он уезжал в Лефортово на допросы, чаще всего уезжал с Николаевым. Коньяк доставлялся в кабинет к Ежову через Шапиро. Очень часто вместе с Ежовым, к нему на дачу или на квартиру, уезжали Бельский, Фриновский, Маленков и Поскребышев, а в последнее время – Евдокимов. Фриновский говорил мне не раз, что сам он заболевал после каждой такой выпивки, у него обострилась малярия, Фриновский ходил совершенно разбитый и жаловался: «Я не знаю, он (Ежов) сведет меня с ума, я не в силах больше». То же самое говорил Бельский, заявляя: «Я не в силах больше так пить». Фриновский и Бельский говорили: «мы едем для того, чтобы отговорить Ежова, а получается, что он нас насилует».

Как-то раз, в конце октября или в начале ноября этого года, я задержался в Кремле по служебным делам. Узнав, что Ежов не спит (это было примерно в 6 часов утра), я позвонил Ежову. По голосу его мне стало ясно, что Ежов находился в состоянии сильного опьянения. Я стал убеждать Ежова, чтобы он лег спать, но Ежов на это мне ответил, что спать пока не собирается и стал приглашать меня к себе. Я зашел к Ежову. У него находился Константинов. Ежов познакомил нас, после чего Константинов, тоже изрядно выпивший, стал хвалиться своей давнишней дружбой с Ежовым и рассказывать эпизоды из времен гражданской войны, в которой участвовал он вместе с Ежовым. Ежов вдруг пристально посмотрел на меня и сказал, заскрежетав зубами и сжав кулак: «Как вы меня все подвели? А этот Николаев, сволочь на всех показывает… Будем резать его на куски. – Был у меня такой хороший приятель Марьясин – продолжал Ежов, вместе с ним работали мы в ЦК. Марьясин пошел против нашего дела и за это по моему приказанию его каждый день били… – Дело Марьясина было давно закончено, назначалось к слушанию, но каждый раз откладывалось по моему распоряжению для того, чтобы продолжать избивать Марьясина. Я велел отрезать ему ухо, нос, выколоть глаза, резать Марьясина на куски. И так будет со всеми…»

…Затем все мы стали рассматривать документы, принесенные Ежовым, а он при этом обронил такую фразу: «Вот тут все почти со дня моего рождения, хотя где я родился – сам не знаю и никто не знает (как мы теперь точно знаем, Николай Иванович родился в Ковно. – Б.С.). Считаю, что родился в Ленинграде, а по рассказам матери, где-то в пути, черт его знает, где».

Я припоминаю, что несколько раньше Ежов как-то сболтнул мне, что у него в роду польская кровь, не то дед, не то еще кто-то происходит из поляков.

Последние шесть месяцев Ежов почему-то находился в мрачном настроении, метался по кабинету, нервничал. Я спрашивал у близких Ежову людей – у Шапиро, Литвина и Цесарского – в чем дело, но не получал ответа. Сами они тоже ходили мрачными, пропала их былая кичливость, они что-то переживали. Я искал причины такого состояния Ежова и близких ему людей. Что случилось – я не понимал. Думал, что это связано с тем, что в ряде краев и областей вскрылись серьезные перегибы и извращения в работе органов НКВД, – в частности, на Украине в бытность там Леплевского, в Свердловской области, где работал Дмитриев, в Ленинграде и в Москве при Заковском, на Северном Кавказе при Булахе, в Ивановской области при Радзивиловском и т. д. Я понимал так, что Ежову тяжело идти в ЦК рассказывать о таких вещах и не был уверен, рассказал ли он.

…После побега Люшкова за границу в Японию, Ежов совсем пал духом и рассказывая мне об этом, стал плакать и говорит – «Теперь я пропал».

Недопустимая безответственность существовала при рассмотрении дел по массовым операциям. Альбомы со справками по делам арестованных должно было рассматривать и выносить приговоры руководство Наркомата, но все дело передоверили Цесарскому и Шапиро, которые единолично решали вопрос о расстреле или иных мерах наказания. Но и такой «порядок» просуществовал недолго, и вскоре альбомные справки стали рассовывать по отделам, предоставив начальникам отделов и даже некоторым их заместителям решение вопросов.

Как только Берия был назначен в НКВД, буквально на следующий день Ежов заболел, т. е. запил у себя на даче. Он ходил сам не свой, метался.

8 или 10 дней Ежов «проболел», а затем, явившись в Наркомат, по-прежнему в мрачном настроении, никакими делами не стал заниматься, почти никого у себя не принимал.

В конце августа Ежов вызвал меня к себе в кабинет. В кабинете на его столе была картотека и большое количество папок, на каждой из которых значилась определенная фамилия. Я стоял молча несколько минут, во время которых Ежов бегло читал какие-то документы, которые тут же рвал и бросал в корзину. Затем Ежов поднялся и протянул мне папку с материалами, сказав: «Возьмите, здесь вот материалы на Гулько. Сумеете их расследовать?». Я попросил дать мне эти материалы, сказав, что ознакомившись с ними, доложу ему – Ежову.

После разговора с Ежовым я понял, что все материалы, которые находились у него в кабинете, представляли собой компрометирующие данные на сотрудников, которые он тут же уничтожал.

Я пришел в ужас после того, что увидел у Ежова, глазам не верил. Мне стало ясно, что идет расчистка материалов, припрятанных в свое время в Секретариате, расчистка и уничтожение. Рвал бумаги Ежов и тогда, когда я на второй, третий и следующие дни заходил к нему в кабинет.

Считаю необходимым привести известные мне данные о семье, жене и близких людях Ежовых. Жена Ежова – Евгения Соломоновна – постоянно находится в окружении двух «Зин» – «большой» Зины и «малой»[310], как их зовут в семье Ежовых (речь идет о Зинаиде Гликиной («малая») и Зинаиде Кориман («большая»). – Б.С.). Обе Зины весьма подозрительные особы, находятся целиком на иждивении Ежова, ведут разгульный образ жизни. Одна из Зин работает в ВОКСе, вращается в кругу иностранцев.

Для семьи Ежова, в том числе и для обеих Зин очень часто выписывались из-за границы посылки. Делалось это раньше Дейчем, затем Шапиро. Специально для этих целей в секретариате Наркома имелась иностранная валюта. Когда из валюты в секретариате ничего не оставалось, то отдельные счета присылались мне для их оформления через 15 отделение, а я, в свою очередь, адресовался обратно, в Секретариат Наркома.

За два года на жену Ежова было израсходовано несколько тысяч долларов»[311].

Жизнь себе Израиль Яковлевич не спас (его расстреляли 21 января 1940 года), но Ежова утопить помог.

По поводу визитов к Ежову высокопоставленных партийных чиновников, включая секретаря Сталина Поскребышева и заведующего отделом руководящих партийных органов Маленкова, показания Дагина полностью подтвердил ежовский охранник Ефимов: «Всегда много пили, особенно на даче, летом по целым ночам играли в городки, купались, ловили рыбу (это когда т. Поскребышев приезжал без жены), выходили в пьяном виде гулять, раза два стрелял при нем Ежов Н.И. из браунинга. Всегда Ежов ему рассказывал об арестах и расстрелах». А вот член Комиссии Партийного контроля при ЦК ВКП(б) М.Ф. Шкирятов любил приезжать к Ежову в кремлевскую квартиру на обед, тогда как Маленков предпочитал ежовскую дачу, где «зажигал» до утра[312].

Также начальник охраны Ежова Василий Ефимов показал на следствии, что жена Ежова систематически расходовала на своих родственников и близких знакомых крупные суммы государственных средств, на которые покупались путевки в санатории и дома отдыха, продукты и промтовары, в том числе совсем не дешевые туалеты для Евгении и ее подруг – Зинаиды Гликиной и Зинаиды Кориман. Их шили из заграничного материала (сукна или шелка), который, как и парфюмерия, приобретался через начальника секретариата НКВД Шапиро[313].

О пьянстве Николая Ивановича также сообщал его племянник Анатолий Бабулин. По его словам, дружеские взаимоотношения поддерживались систематическими пьяными оргиями. Выпивал Ежов и на службе. Как показал Василий Николаевич Ефимов, телохранитель Ежова в 1937–1938 годах (арестован 13 января 1939 года, расстрелян 21 января 1940 года, реабилитирован в 1956 году), Фриновский и Шапиро, возглавлявший секретариат НКВД, также устраивали пьянки вместе с Ежовым в его кабинете, посылая за вином, водкой и пивом в магазин охрану. Ефимов свидетельствовал, как Ежов и Литвин «напивались до безумия после чего начинали беситься и по 6–7 часов ночью играли в городки», заставляя Ефимова и других помощников бегать за битами и рюхами. Ежов часто напивался в принадлежащем НКВД особняке на Гоголевском бульваре, после чего отправлялся в Лефортовскую тюрьму допрашивать подследственных[314]. Вряд ли такие пьяные допросы обходились без побоев. По словам Ефимова, в этот особняк «часто наезжал он – Ежов для пьянства и разврата, оставаясь там подолгу. Ранее этот особняк принадлежал Балицкому. За все время моей работы я не мог установить для какой цели Ежов ездит в особняк и что там происходит. Но однажды, несколько часов ожидая у подъезда особняка Ежова и через окно увидел там Литвина и Ежова с какими-то неизвестными женщинами. После ухода женщин из особняка вышли вдребезги пьяные Ежов и Литвин. Как правило после этого особняка Ежов всегда выходил в состоянии полного опьянения и в пьяном виде ездил на дачу, а чаще всего в Лефортовскую тюрьму допрашивать арестованных»[315].

И.Я. Дагин также показал на допросе, что «не было ни единого дня, чтобы Ежов не напился» и что он пил также у себя в кабинете, а Шапиро добывал водку. Иногда после сильной попойки Ежов, действительно, уезжал в Лефортовскую тюрьму. Фриновский и Бельский не имели склонности к продолжительным попойкам, но Ежов силой заставлял их остаться[316]. Что ж, как известно, русский человек любит пить в компании.

Как считают Н.В. Петров и М. Янсен, «вошедшее в привычку пьянство Ежова было своего рода и средством снятия тяжелых нервных нагрузок. Он неоднократно присутствовал при расстрелах, что неизбежно отражалось на его психике. Лишь выпив, он мог бахвалиться своим участием в казнях. Ряд таких эпизодов описал его охранник Ефимов. Осенью 1937 года Ежов устроил у себя на даче банкет по случаю награждения сотрудников кремлевской охраны. Он «напился пьяным и в присутствии всех стал рассказывать где происходят расстрелы, как себя ведут арестованные на допросах и осужденные при расстрелах. В частности, Ежов там рассказывал как себя вели при расстрелах Зиновьев, Каменев, Пятаков и другие осужденные. Ежов бахвальствовал, что он сам лично принимал участие в этих расстрелах»[317].

Но, как нам представляется, горьким пьяницей, вследствие природного алкоголизма Ежов стал еще задолго до того, как ему пришлось подписывать расстрельные списки и приказы. А лично принимать участие в расстрелах, собственно говоря, его никто не заставлял. Ежов лично участвовал в расстрелах по собственной воле, удовлетворяя свои садистские потребности. А пьянство пришлось кстати в том смысле, что помогало снять нервную нагрузку, связанную с массовым террором. Но то же пьянство, доходя до стадии длительных запоев, надолго лишало Ежова способности работать, что вызвало в конце концов недовольство Сталина, о котором он говорил впоследствии авиаконструктору А.С. Яковлеву.

В Лефортовскую тюрьму тянуло и Евгению Хаютину. Охранник Ефимов показал: «Не помню – в конце 1937 или начале 1938 года, возвращаясь с дачи Реденса или Рыжова, в машине находились Заковский, Н.И. Ежов и его жена – Евгения Ежова, – все в состоянии сильного опьянения. Ежова Евгения настаивала перед Н.И. Ежовым, чтобы он показал ей Лефортовскую тюрьму, так как в свое время он ей это обещал. Н.И. Ежов согласился, но в это время в разговор вмешался Заковский, который всячески стал отговаривать Ежову ехать в Лефортовскую тюрьму, и на вопрос – почему он не советует ей туда ехать, Заковский Ежовой ответил, что об этом он ей скажет позже»[318]. Очевидно, чекист-профессионал сообразил, что тюрьма, где постоянно пытают подследственных, – не то место, куда стоит возить слабонервную советскую барышню. Не останавливать же весь пыточно-следственный процесс на время визита Евгении Соломоновны!

Вот мужчины из партийной верхушки, те все это спокойно воспринимали. Ефимов свидетельствовал: «Раз в мое дежурство, примерно в первые дни назначения Заковского замнаркома, поехали в Лефортово (как будто с квартиры Ежова, но неточно) Ежов Н.И., Заковский (оба выпивши здорово), с ними т.т. Поскребышев и Маленков. Ежов им показывал арестованных, как ведут допрос, ходили по камерам тюрьмы по этажам, смотрели в глазки камер и Ежов заходил в камеру арестованных и разговаривал с Марьясиным. Во время ужина на даче с сотрудниками группы награжденными орденами выступал Ежов в присутствии Бельского и сказал, что он, Ежов считает самыми удачными начальниками отделов: по «мокрому делу» – Цесарский (до весны 1938 года присылаемые на утверждение в аппарат НКВД справки по «национальным контингентам» изучались «двойкой» начальников Учётно-регистрационного и Контрразведывательного отделов ГУГБ НКВД – В.Е. Цесарским и А.М. Минаевым-Цикановским. Цесарский также подписывал Сталинские расстрельные списки, отсылавшиеся в Политбюро. – Б.С.), а по «сухому делу» – Дагина (ведал отделом охраны. – Б.С.), за них предложил выпить»[319].

В пьяном виде Ежов легко выбалтывал важные государственные секреты. По воспоминаниям его секретаря Серафимы Рыжовой: «Однажды при мне, в присутствии жены Поскребышева, Ежов стал рассказывать о генерале Миллере и его тайном пребывании в Москве. Этот случай, когда Ежов делился сведениями о работе НКВД – не единственный». И это при том, что похищение в Париже главы РОВС генерала Е.К. Миллера держалось в строжайшем секрете[320].

10 января 1939 года Ежов заработал выговор за манкирование (по причине запоев) своими обязанностями в Наркомводе. 19 января он был выведен из состава Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам. 29 января Ежов последний раз присутствовал на заседании Политбюро, а 31 января – Оргбюро[321].

Ежов не был избран делегатом на XVIII съезд партии, что стало для него тревожным знаком. Правда, он все равно имел право присутствовать на съезде как член ЦК ВКП(б), но уже понимал, что в ЦК и Политбюро его больше не выберут. По словам Виктора Бабулина, «первые три дня Ежов посещал вечерние заседания съезда и говорил, что готовится к выступлению. Но явившись однажды с одного из заседаний съезда, на мой вопрос выступал ли он, Ежов ответил, что ему не дали выступить и нецензурно выругался при этом по адресу президиума съезда. С тех пор он перестал посещать заседания съезда и беспрерывно пил».

19 марта он написал Сталину записку – карандашом на клочке бумаги: «Очень прошу Вас, поговорите со мной одну минуту. Дайте мне эту возможность», но не получил ответа[322].

Бывший нарком ВМФ адмирал Н.Г. Кузнецов вспоминал, как при обсуждении кандидатур «выступал Сталин против Ежова и, указав на плохую работу, больше акцентировал внимание на его пьянстве, чем на превышении власти и необоснованных арестах. Потом выступил Ежов и, признавая свои ошибки, просил назначить его на менее самостоятельную работу, с которой он может справиться»[323].

12 марта Фриновский попросил освободить его от должности наркома ВМФ из-за полного незнания морского дела, а уже 6 апреля он был арестован.

31 марта 1939 года было принято постановление СНК СССР № 411 «О готовности Наркомвода к навигации 1939 г.», предвещавшее скорое снятие Ежова с должности. Там отмечалось, что наркомат подготовился к навигации «неудовлетворительно». А в передовой статье «Правды» от 2 апреля «Преодолеть отставание водного транспорта» подчеркивалось, что объем перевозок в 1938 году оказался даже ниже, чем в 1937 году[324].

Ежова же арестовали 10 апреля 1939 года. Накануне, 9 апреля, Наркомвод был разделён на Наркоматы морского и речного флота, в руководстве которых Николаю Ивановичу не нашлось места. Хотя нигде не было и сообщений о его снятии с должности наркома водного транспорта и о выводе из Политбюро, Оргбюро и ЦК ВКП(б). Просто после XVIII съезда партии читатели газет не обнаружили фамилии Ежова в составе руководящих партийных органов.

Но уже 7 апреля Вернадский отметил важный знак, который воспринимался так, что Ежов или уже арестован, или будет арестован на днях: «Портрет Ежова в Ломон[осовском] институте снят. Говорят – везде. Человек, который погубил тысячи, если не десятки тысяч, невинных»[325].

Формально портреты убирали в связи с тем, что Ежов перестал быть членом ЦК. Но обыватели исчезновение портрета воспринимали как исчезновение человека, тем более что о Ежове уже больше двух месяцев не упоминали в газетах. А 17 апреля, уже после ареста Ежова, художник Владимир Голицын записал в дневнике: «Вчера поехал в Москву. На станции два мужика вошли в вагон, где я сидел в одиночестве (поезд начинается из Дмитрова). Один сказал другому: «Сядем справа, я хочу посмотреть, как Ежова закрасили». Из окна вагона видно канал до Яхромы и на берегу гигантское полотно: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович на канале. И впрямь, Ежова закрасили очень здорово – совсем почти не заметно»[326].

При обыске на квартире в Кремле было обнаружено немало интересного. Капитан госбезопасности П.М. Шепилов, проводивший обыск, записал в протоколе: «При обыске в письменном столе в кабинете Ежова, в одном из ящиков мною обнаружен незакрытый пакет с бланком «Секретариат НКВД», адресованный в ЦК ВКП(б) Н.И. Ежову, в пакете находились четыре пули (три от патронов к револьверу «Наган» и один, по-видимому, от патрона к револьверу «Кольт»). Пули сплющены после выстрела. Каждая пуля была завёрнута в бумажку с надписью карандашом на каждой «Зиновьев», «Каменев», «Смирнов», причём в бумажке с надписью «Смирнов» было две пули. По-видимому, эти пули присланы Ежову после приведения в исполнение приговора над Зиновьевым, Каменевым и др. Указанный пакет мной изъят». Ещё было изъято на квартире, даче и в служебном кабинете 6 пистолетов «Вальтер», «Браунинг» и «Маузер» и 5 винтовок и охотничьих ружей. Оружия у Ежова оказалось даже больше, чем у его предшественника Ягоды. У Николая Ивановича нашли 115 книг и брошюр «контрреволюционных авторов, врагов народа, а также книг заграничных, белоэмигрантских, на русском и иностранных языках». Выходит, он не был таким уж необразованным.

Как отмечал Шепилов, «при осмотре шкафов в кабинете в разных местах, за книгами были обнаружены три полбутылки (полные) пшеничной водки, одна полбутылка с водкой, выпитой до половины, и две пустых полбутылки из-под водки. По-видимому, они были расставлены в разных местах намеренно». До коллекции Ягоды в 1200 бутылок марочных вин Николаю Ивановичу было далеко, тем более что он сам предпочитал традиционный русский напиток.

Из вещей у Ежова обнаружили мужское пальто, плащи, 9 пар сапог, 13 гимнастёрок, 14 фуражек, женские пальто, платья, 48 кофточек, 31 шляпку, 34 фигуры из мрамора, фарфора и бронзы, а также 29 картин под стеклом. Улов был гораздо скромнее, чем при обысках у Ягоды[327].

Ежова заключили в Сухановку – следственную тюрьму НКВД с очень строгим режимом. Его обвинили, как и тех, чьи процессы он готовил, в заговоре, шпионаже и подготовке террористических актов против руководителей партии и государства. Сначала ему инкриминировали шпионаж в пользу Германии (благо побывал там ещё в Первую мировую войну, а в 30-е годы ездил в Рейх лечиться). Но после 23 августа 1939 года, когда был заключён пакт Молотова – Риббентропа и СССР и Германия на время стали союзниками, немецкая разведка из обвинительного заключения выпала. К этому стандартному букету добавилось и нечто оригинальное: фальсификация уголовных дел и гомосексуализм. На следствии Николай Иванович, как водится, всё признал. На суде же всё отрицал.

11 апреля 1939 года арестованный Фриновский направил заявление Берии, которое уже 13 апреля было направлено Лаврентием Павловичем Сталину. Там Михаил Петрович, в частности, писал: «Перехожу к практической вражеской работе, проведенной ЕЖОВЫМ, мною и другими заговорщиками в НКВД. Следственная работа. Следственный аппарат во всех отделах НКВД разделен на «следователей-колольщииков», «колольщиков» и «рядовых» следователей. Что из себя представляли эти группы и кто они? «Следователи-колольщики» были подобраны в основном из заговорщиков или скомпрометированных лиц, бесконтрольно применяли избиение арестованных, в кратчайший срок добивались «показаний» и умели грамотно, красочно составлять протоколы. К такой категории людей относились: НИКОЛАЕВ, АГАС, УШАКОВ, ЛИСТЕНГУРТ, ЕВГЕНЬЕВ, ЖУПАХИН, МИНАЕВ, ДАВЫДОВ, АЛЬТМАН, ГЕЙМАН, ЛИТВИН, ЛЕПЛЕВСКИИ, КАРЕЛИН, КЕРЗОН, ЯМНИЦКИЙ и другие. Так как количество сознающихся арестованных при таких методах допроса изо дня в день возрастало и нужда в следователях, умеющих составлять протоколы, была большая, так называемые «следователи-колольщики» стали, каждый при себе, создавать группы просто «колольщиков». Группа «колольщиков» состояла из технических работников. Люди эти не знали материалов на подследственного, а посылались в Лефортово, вызывали арестованного и приступали к его избиению. Избиение продолжалось до момента, когда подследственный давал согласие на дачу показания.

Остальной следовательский состав занимался допросом менее серьезных арестованных, был предоставлен самому себе, никем не руководился.

Дальнейший процесс следствия заключался в следующем: следователь вел допрос и вместо протокола составлял заметки. После нескольких таких допросов следователем составлялся черновик протокола, который шел на «корректировку» начальнику соответствующего отдела, а от него еще не подписанным – на «просмотр» быв. народному комиссару ЕЖОВУ и в редких случаях – ко мне. ЕЖОВ просматривал протокол, вносил изменения, дополнения. В большинстве случаев арестованные не соглашались с редакцией протокола и заявляли, что они на следствии этого не говорили, и отказывались от подписи. Тогда следователи напоминали арестованному о «колольщиках», и подследственный подписывал протокол.

«Корректировку» и «редактирование» протоколов, в большинстве случаев, ЕЖОВ производил, не видя в глаза арестованных, а если и видел, то при мимолетных обходах камер или следственных кабинетов.

При таких методах следствия подсказывались фамилии. По-моему, скажу правду, если, обобщая, заявлю, что очень часто показания давали следователи, а не подследственные. Знало ли об этом руководство наркомата, т. е. я и ЕЖОВ? – Знали. Как реагировали? Честно – никак, а ЕЖОВ даже это поощрял. Никто не разбирался – к кому применяется физическое воздействие. А так как большинство из лиц, пользующихся этим методом, были врагами – заговорщиками, то ясно шли оговоры, брались ложные показания и арестовывались и расстреливались оклеветанные врагами из числа арестованных и врагами – следователями невинные люди. Настоящее следствие смазывалось… Сознательно проводимая ЕЖОВЫМ неприкрытая линия на фальсифицирование материалов следствия о подготовке против него террористических актов дошла до того, что угодливые следователи из числа «колольщиков» постоянно добивались «признания» арестованных о мнимой подготовке террористических актов против ЕЖОВА»[328].

Здесь всё верно, за исключением того, будто «следователи-колольщики» были участниками заговора. Возможно, Фриновскому пообещали, что если напишет, что потребуют (в данном случае – компромат на Ежова, то не расстреляют. И обманули.

24 апреля 1939 года Ежов написал заявление, в котором признался в мужеложестве: «Считаю необходимым довести до сведения следственных органов ряд новых фактов характеризующих мое морально бытовое разложение. Речь идет о моем давнем пороке – педерастии.

Начало этому было положено еще в ранней юности, когда я жил в учении у портного. Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаев извращенных половых актов с моими сверстниками учениками той же портновской мастерской. Порок этот возобновился в старой царской армии во фронтовой обстановке. Помимо одной случайной связи с одним из солдат нашей роты у меня была связь с неким Филатовым, моим приятелем по Ленинграду с которым мы служили в одном полку. Связь была взаимноактивная, то есть «женщиной» была то одна, то другая сторона. Впоследствии Филатов был убит на фронте.

В 1919 г. я был назначен комиссаром 2 базы радиотелеграфных формирований. Секретарем у меня был некий Антошин. Знаю, что в 1937 г. он был еще в Москве и работал где-то в качестве начальника радиостанции. Сам он инженер-радиотехник. С этим самым Антошиным у меня в 1919 г. была педерастическая связь взаимноактивная[329].

В 1924 г. я работал в Семипалатинске. Вместе со мной туда поехал мой давний приятель Дементьев. С ним у меня также были в 1924 г. несколько случаев педерастии активной только с моей стороны.

В 1925 г. в городе Оренбурге я установил педерастическую связь с неким Боярским, тогда председателем Казахского облпрофсовета. Сейчас он, насколько я знаю, работает директором художественного театра в Москве. Связь была взаимноактивная. Тогда он и я только приехали в Оренбург, жили в одной гостинице. Связь была короткой, до приезда его жены, которая вскоре приехала.

В том же 1925 г. состоялся перевод столицы Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, куда на работу выехал и я. Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф.И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня также вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие, взаимноактивная.

В 1938 г. были два случая педерастической связи с Дементьевым, с которым я эту связь имел, как говорил выше, еще в 1924 г. Связь была в Москве осенью 1938 г. у меня на квартире уже после снятия меня с поста Наркомвнудела. Дементьев жил у меня тогда около двух месяцев.

Несколько позже, тоже в 1938 г. были два случая педерастии между мной и Константиновым. С Константиновым я знаком с 1918 г. по армии. Работал он со мной до 1921 г. После 1921 г. мы почти не встречались. В 1938 г. он по моему приглашению стал часто бывать у меня на квартире и два или три раза был на даче. Приходил два раза с женой, остальные посещения были без жен. Оставался часто у меня ночевать. Как я сказал выше, тогда же у меня с ним были два случая педерастии. Связь была взаимноактивная. Следует еще сказать, что в одно из его посещений моей квартиры вместе с женой я и с ней имел половые сношения. Все это сопровождалось, как правило, пьянкой.

Даю эти сведения следственным органам как дополнительный штрих характеризующий мое морально-бытовое разложение»[330].

Ежов наивно рассчитывал, что можно будет обойтись малой кровью и получить 5-летний срок за гомосексуализм и морально-бытовое разложение, раз уж так необходимо его посадить. Но его требовалось не посадить, а расстрелять, поэтому гомосексуализм следователей интересовал лишь в том смысле, что кого-то из любовников Ежова можно использовать как соучастников «ежовского заговора».

Когда любовник Ежова И.Н. Дементьев собрался давать показания об их гомосексуальных отношениях, следователь заявил: «Это нас мало интересует. Вы скрываете основную свою вражескую работу, к которой вас привлек Ежов»[331].

Давний друг Ежова Иван Дементьев, заместитель начальника охраны фабрики «Светоч» в Ленинграде, тем не менее показал, что в свой первый приезд в Москву он и Ежов «занимались педерастией», или, как он еще выразился: «Ежов занимался со мной самыми извращенными формами разврата». Ежов обрадовался, что Дементьев забыл в Ленинграде свою вставную челюсть и неоднократно заставлял того брать в рот его член. А еще Ежов просил его стать своим телохранителем, предпочитая иметь в охране своего человека, а не того, кого пришлет Берия.

Друг Ежова Владимир Константинович Константинов, дивизионный комиссар, начальник Военторга Ленинградского военного округа, показал, что с октября по декабрь 1938 года Ежов часто приглашал его выпить в своей кремлевской квартире. Однажды он попросил, чтобы Константинов взял с собой жену Катерину, и начал их спаивать. Пьяный Константинов заснул на диване. Когда он проснулся около часу или двух ночи, горничная сказала ему, что его жена в спальне с Ежовым, а дверь в спальню была закрыта. Вскоре она вышла из спальни вся растрепанная, и они ушли домой. Дома Катя плакала и сказала мужу, что Ежов вел себя как свинья. Когда Константинов лег спать, Ежов пошел танцевать с ней фокстрот; во время танца, по словам Константинова, «он заставил ее держать в руке его член». Потанцевав, они присели за стол, и Ежов «вытащил член» и показал Кате, после чего «напоил ее и изнасиловал, порвав на ней белье».

Следующим вечером Ежов опять пригласил Константинова выпить и признался ему: «Я с твоей Катюхой все таки переночевал, и она хотя и старенькая, но неплохая женщина». Константинов боялся Ежова и стерпел унижение. На этот раз Ежов напился больше обычного. Они слушали граммофон, а после ужина легли спать. Как поведал следствию Константинов: «Едва я разделся и лег в кровать, смотрю, Ежов лезет ко мне и предлагает заняться педерастией. Меня это ошеломило, и я его оттолкнул, он перекатился на свою кровать. Только я уснул, как что-то почувствовал во рту. Открыв глаза, вижу Ежов сует мне в рот член. Я вскочил, обругал его и с силой отшвырнул от себя, но он снова полез ко мне с гнусными предложениями».

Телохранитель Ежова Ефимов подтвердил, что Константинов с женой провели ночь в квартире Ежова и много пили. На следующее утро Ежов приказал адъютантам устроить Константинову экскурсию по Кремлю, а потом до ночи продолжил пьянствовать с дружком.

Ежов не отказывался и от секса с женщинами. С конца 1938 года его племянник Анатолий Бабулин приводил к нему на ночь несколько дам «с пониженной социальной ответственностью», среди которых была сотрудница Наркомата внешней торговли Татьяна Петрова, которая была любовницей Ежова с 1934 года. С работницей станкостроительного завода имени Серго Орджоникидзе Валентиной Шариковой Николай Иванович зажигал под новый 1939 год, а с сотрудницей Наркомата водного транспорта Екатериной Сычевой развлекался в конце февраля 1939 года[332].

Будучи арестован, Ежов показал, что после арестов в центральном аппарате НКВД он вместе с Фриновским, Дагиным и Евдокимовым готовился совершить «путч» 7 ноября, в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, во время демонстрации на Красной площади, спровоцировав беспорядки, а потом во время паники «разбросать бомбы и убить кого-либо из членов правительства». Дагин, который был в НКВД начальником отдела охраны, должен был осуществить теракт, но 5 ноября его арестовали, а через несколько дней – и Евдокимова. По словам Ежова, благодаря предусмотрительности Берии, «все наши планы рухнули». Скорее всего, эти показания давались под диктовку следователей, а быть может, и самого Лаврентия Павловича.

Дагин был арестован Берией в кабинете Ежова, причем при аресте, один из немногих чекистов, оказал сопротивление. Всеволод Меркулов на допросе в 1953 году сообщил, что тоже участвовал в этом аресте и что спешка будто бы была вызвана необходимостью устранить Дагина от участия в охране предстоящего 7 ноября парада и торжеств. Его тут же доставили в карцер Лефортовской тюрьмы, где он находился «в одном белье в тяжелом состоянии»[333].

В.К. Константинов показал, что стал свидетелем разговора между Ежовым и Дагиным 3 или 4 ноября, и понял, что Дагин должен организовать что-то «с заговорщическими целями» по поручению Ежова. Дагина будто бы смущало присутствие Константинова, а Ежов, который был сильно пьян, не обратил внимание на присутствие друга. Николай Иванович спросил Дагина, все ли необходимые меры приняты, а тот, глядя с непониманием на Константинова, ответил, что не очень понимает, о чем речь. Тогда Ежов сказал повышенным голосом: «Ты немедленно, теперь же должен убрать и заменить всех людей, которых расставил Л.П. Берия в Кремле. Замени их нашими надежными людьми и не забудь, что время не ждет, чем скорее – тем лучше». Посмотрев с недоумением на Константинова, Дагин ответил, что все будет сделано[334].

Эту сказку Ежов рассказал под диктовку следователей. Иначе чем бредом ее не назовешь. Каким образом паника на Красной площади могла способствовать убийству кого-нибудь из членов правительства? И какой смысл было убивать кого-либо из членов правительства, кроме Сталина? Дагин в реальности не контролировал охрану членов Политбюро, которая замыкалась прежде всего на самих охраняемых. И заменить ее, да еще перед самым парадом 7 ноября, Дагин бы при всем желании не смог. Охраной в Кремле, а также на трибуне Мавзолея ведал совсем не Дагин, а начальник охраны Сталина Власик. У любого профессионала рассказ Ежова мог вызвать только улыбку.

Также и Евдокимов послушно подтвердил версию следствия. В сентябре он обсуждал угрожающее положение, вызванное назначением Берии, с Ежовым, Фриновским и Бельским. Они будто бы договорились организовать покушение на Сталина, Молотова и Берию:

«Со слов Ежова, мне известно, что он замышлял, как один из вариантов, убийство Л.П. Берия на конспиративной квартире, где принимается закордонная и особо важная агентура.

ВОПРОС: Каким образом?

ОТВЕТ: Насколько я понял Ежова, он предложил осуществить это при посредстве подставного лица – «агента», инспирируя нападение на Л.П. Берия и его – Ежова. Эта предательская затея Ежова сводилась к тому, что Л.П. Берия должен был быть убит, а Ежову удастся закрепить свое положение в Наркомвнуделе и распространить слух, что и его, дескать, враги пытались застрелить»[335].

Версия тоже вполне детская. Совершенно невероятно, чтобы сразу два высших руководителя госбезопасности, портреты которых известны широкой публике, отправились бы вдвоем на конспиративную квартиру для встречи с агентом. Это – верный способ такую квартиру расшифровать. Вообще, бериевские следователи не мудрствовали лукаво, и просто воспроизвели в своем сценарии обстоятельства убийства 16/28 декабря 1883 года инспектора Секретной полиции подполковника Г.П. Судейкина и его племянника Н. Судовского (он был смертельно ранен и успел дать показания) на конспиративной квартире в Петербурге революционерами-народовольцами С.П. Дегаевым (по совместительству – агент-провокатор Судейкина), В.П. Конашевичем и Н.П. Стародворским. Однако Судейкин никогда не был министром внутренних дел, а занимал должность на 5–6 уровней ниже, и по роду своей деятельности действительно встречался с агентурой на конспиративных квартирах. Но для Берии и Ежова такие встречи явно не входили в круг должностных обязанностей, и уж тем более нелепо было идти на конспиративную встречу вдвоем. И как себе следователи представляли ситуацию, в которой Николай Иванович пригласил бы Лаврентия Павловича зайти на конспиративную квартиру? Они думали, что посетить вдвоем конспиративную квартиру – это все равно как вдвоем с приятелем в ресторан сходить? Не говоря уж о том, что Ежов и Берия друг друга терпеть не могли, и каждый из них хорошо знал, что другой под него копает.

Если бы Ежов, став наркомом внутренних дел, с самого начала думал в дальнейшем совершить переворот и убить Сталина, он прежде всего должен был бы озаботиться тем, чтобы внедрить хотя бы одного своего человека в сталинскую охрану. Как известно, невозможно уберечься от покушения, осуществленного твоим собственным телохранителем. И тогда Сталина можно было убивать Сталина не на трибуне во время парада, а в любом другом месте, причем таким образом, что у исполнителя были бы реальные шансы скрыться. Разумеется, это была очень непростая задача, учитывая подозрительность Сталина, но ее хотя бы можно было попытаться решить. Заговор же, сценарий которого излагал Ежов на следствии, был неосуществим на практике. Тот же Дагин в принципе мог попытаться застрелить Сталина на трибуне Мавзолея, хотя без каких-либо гарантий успеха. Зато самого Израиля Яковлевича наверняка застрелила бы охрана вождя по горячим следам, а на камикадзе он не был похож.

Но даже после ареста Дагина можно было осуществить покушение на Сталина на параде, хотя и почти без шансов на успех и с почти гарантированной собственной гибелью. Генсека могли бы попытаться застрелить либо Ежов, либо Фриновский, которые по должности должны были находиться на трибуне. И если бы заговор действительно готовился, то арест Дагина как раз и должен был спровоцировать Николая Ивановича и Михаила Петровича на эти почти самоубийственные действия, так как терять им все равно было бы уже нечего. Однако ничего подобного Ежов и Фриновский не предприняли, все еще надеясь, что пронесет.

Кроме того, для любого переворота требовалось не только убийство Сталина, но еще и наличие какой-то воинской части на стороне переворота, размером не менее батальона. Такой части у Ежова не было, как не было и попыток такую часть подготовить. А это лишний раз доказывает, что никакого переворота Ежов на самом деле не готовил.

Как можно предположить, Берия, распорядившись арестовать Дагина 5 ноября, уже вчерне подготовил сценарий будущего «заговора Ежова», с попыткой переворота во время парада и демонстрации 7 ноября. Вряд ли в подобный сценарий верил Сталин, которому требовалось ликвидировать Ежова совершенно независимо от того, сохранил или нет Николай Иванович верность вождю. Но, по всей вероятности, Иосиф Виссарионович посчитал версию с заговором полезной, чтобы убедить высших чинов партийной номенклатуры и НКВД в том, что Ежова расстреляли правильно.

Также друг и любовник Ежова В.К. Константинов показал, что где-то в середине ноября Николай Иванович заявил ему, что его, Ежова, песенка спета, спасибо Сталину и верным сталинцам вроде Берии, и «если бы их убрать все было бы по-иному». Он предложил Константинову убить Сталина, но без какой-либо конкретики[336]. Толково придумать, как глава Ленинградского Военторга может убить главу партии и государства, следователи не смогли.

Конкретика, равно как и более или менее правдоподобный сценарий, следователям не требовались. Ежова собирались судить в закрытом и ускоренном порядке, и здесь не было нужды даже в том уровне правдоподобия, который был на открытых политических процессах. Зато требовалось гарантированно расстрелять всех приближенных и друзей Ежова, а для этого нужны были обвинения в заговоре, шпионаже и «цареубийстве» (планы убийства Сталина и других членов Политбюро).

Через две недели после ареста Ежов направил записку Берии: «Лаврентий! Несмотря на суровость выводов, которые заслужил и принимаю по партийному долгу, заверяю тебя по совести в том, что преданным партии, т. Сталину останусь до конца. Твой Ежов»[337].

Под пытками Ежов признался, что был завербован в качестве шпиона германской разведки в 1930 году, когда по приказу Наркомата земледелия ездил в Кенигсберг для закупки сельскохозяйственной техники; что вел шпионскую деятельность в пользу разведслужб Польши, Японии и Англии, руководил заговором в системе НКВД и замышлял теракты против Сталина и других руководителей[338].

Также в мае 1939 года Ежов признал, что Бабель вместе с Евгенией занимался шпионажем. Вскоре писатель был арестован, и на допросе он дал показания против Ежовых.

Михаил Кольцов был арестован вскоре после падения Ежова, 14 декабря 1938 года. На следствии Ежов показал, что после возвращения Кольцова из Испании в 1937 году его дружба с Евгенией стала еще теснее. На вопрос Николая Ивановича, что их так сильно связывает, Евгения, по его словам, ответила так: «Жена вначале отделалась общими фразами, а потом сказала, что эта близость связана с ее работой. Я спросил, с какой работой – литературной или другой? Она ответила: и той и другой. Я понял, что Ежова связана с Кольцовым по шпионской работе в пользу Англии»[339]. Эту ахинею Ежов писал уже явно под диктовку следователя.

11 июня 1939 года начальник Следственной части НКВД комиссар госбезопасности 3-го ранга Б.З. Кобулов утвердил составленное следователем старшим лейтенантом госбезопасности В.Т. Сергиенко постановление о привлечении бывшего наркома внутренних дел к уголовной ответственности. Ежова обвиняли в том, что он вместе с Фриновским, Евдокимовым, начальником 1-го отдела ГУГБ, ведавшего охраной членов правительства Израилем Яковлевичем Дагиным и другими заговорщиками установил «изменнические, шпионские связи» с «кругами Польши, Германии, Англии и Японии». Получалось, что Николаю Ивановичу удалось объединять усилия государств, которые всего через пять месяцев после его ареста вступили в войну друг с другом. «Запутавшись в своих многолетних связях с иностранными разведками, – утверждал Сергиенко, – и начав с чисто шпионских функций передачи им сведений, представляющих специально охраняемую государственную тайну СССР, Ежов затем по поручению правительственных и военных кругов Польши перешёл к более широкой изменнической работе, возглавив в 1936 году антисоветский заговор в НКВД (подхватив эстафетную палочку заговора из слабеющих рук Ягоды! – Б.С.) и установив контакт с нелегальной военно-заговорщической организацией в РККА (получается, что, фабрикуя дело Тухачевского, Николай Иванович ловко сдавал сообщников; остаётся загадкой, почему же они его не разоблачили! – Б.С.). Конкретные планы государственного переворота и свержения Советского правительства Ежов и его сообщники строили в расчёте на военную мощь Германии, Польши и Японии, взамен чего обещали правительствам этих стран территориальные и экономические уступки за счёт СССР. Для практического осуществления этих предательских замыслов Ежов систематически передавал германской и польской разведкам совершенно секретные военные и экономические сведения, характеризующие внутреннее положение и военную мощь СССР.

В этих антисоветских целях Ежов сохранил и насадил шпионские и заговорщические кадры в различных партийных, советских и прочих организациях СССР.

Подготовляя государственный переворот, Ежов готовил через своих единомышленников по заговору террористические кадры, предполагая пустить их в действие при первом удобном случае. Ежов и его сообщники Фриновский, Евдокимов, Дагин практически подготовили на 7 ноября 1938 года путч, который по замыслу его вдохновителей должен был выразиться в совершении террористических акций против руководителей демонстрации на Красной площади в Москве.

Через внедрение заговорщиков в аппарат Наркоминдела и дипломатические посты за границей Ежов и его сообщники стремились обострить отношения СССР с окружающими странами в надежде вызвать военный конфликт. В частности, через группу заговорщиков в Китае Ежов проводил вражескую работу в том направлении, чтобы ускорить разгром китайских националистов, облегчить захват Китая японскими империалистами и тем самым подготовил условия для нападения Японии на советский Дальний Восток. Действуя в антисоветских и корыстных целях, Ежов организовал убийства неугодных ему людей, а также имел половые сношения с мужчинами (мужеложество)»[340].

Выходит, даже гомосексуализмом Николай Иванович занимался «в антисоветских целях»! Вообще же в постановлении рисовалась картина широкого заговора, в точности повторявшая сценарии процессов 1936–1938 годов. На возможность нового процесса намекали слова о том, что заговорщики действовали не только в НКВД, но и в других советских и партийных учреждениях. Поэтому у Ежова, когда он познакомился с постановлением, могла возникнуть надежда, что он тоже удостоится открытого суда. И Николай Иванович решил подтвердить на следствии все обвинения, несмотря на нелепость и абсурдность многих из них. Среди обвинений были и оригинальные. Например, Ежова обвинили в том, что он умышленно размещал лагеря с заключёнными вблизи границ, чтобы подкрепить интервенцию Японии восстанием узников ГУЛАГа.

А наличие в обвинении пункта о мужеложстве должно было дать надежду Николаю Ивановичу, что его не расстреляют, а дадут 15 лет за заговор и шпионаж и к ним добавят еще 5 лет за гомосексуализм. Только вряд ли Ежов сомневался в плачевном для себя исходе.

16 января 1940 года Берия представил на утверждение список 457 «врагов ВКП(б) и Советской власти, активных участников контрреволюционной, право-троцкистской заговорщической и шпионской организации», дела которых предлагалось передать на рассмотрение в Военную коллегию Верховного суда. Из них 346 предлагалось приговорить к расстрелу, в том числе фигурантов дела Ежова: Ежова, его брата Ивана и племянников Анатолия и Виктора Бабулиных; Евдокимова, его жену и сына; Фриновского, тоже с женой и сыном; Зинаиду Гликину, Зинаиду Кориман, Владимира Константинова, Серафиму Рыжову, Сергея Шварца, Семена Урицкого, Исаака Бабеля и Михаила Кольцова. В список были также включены не менее 60 высокопоставленных сотрудников НКВД. 17 января Политбюро утвердило список без изменений.

Но тут вмешалась болезнь Ежова. 10 января 1940 года Берия доложил Сталину, что днем раньше Ежов заболел. Николай Иванович жаловался на боль в районе левой лопатки. Врачи диагностировали крупозное воспаление легких, с пульсом 140 при температуре 39 °С. 13 января Берия доложил Сталину, что состояние Ежова ухудшилось: «Установленная ползучая форма воспаления легких, вследствие прежнего заболевания Ежова Н.И. туберкулезом легких, принимает острый характер. Воспалительный процесс распространяется также на почки; ожидается ухудшение сердечной деятельности. Для обеспечения лучшего ухода, арестованный Ежов Н.И. сегодня переводится в больницу Бутырской тюрьмы НКВД СССР»[341]. К концу января Ежов выздоровел.

Вряд ли вымышлен был тот пункт обвинительного заключения, где утверждалось, что Ежов «в авантюристически-карьерных целях» создал дело о своём мнимом «ртутном отравлении». Реабилитировать Ягоду в тот момент, как, впрочем, и теперь, никто не собирался, так что приписывать Ежову фальсификацию в данном случае не было никакого смысла. Очевидно, можно доверять материалам следствия, согласно которым подчинённые Ежова обрызгали стены его кабинета ртутью, вручив этот раствор под видом дезинфицирующего средства ничего не подозревавшему курьеру Саволайнену. Медсестру же, готовившую раствор, подручные Ежова убили, опасаясь, что она может разоблачить обман.

Ежов сам организовал инсценировку отравления ртутью. Начальник оперативного отдела ГУГБ Н.Г. Николаев-Журид втер ртуть в ткани и обивку мебели в кабинете Ежова, а потом разыграл сцену их обнаружения. Курьера-вахтера секретариата НКВД Ивана Михайловича Саволайнена (расстрелян 14 августа 1937 года, а в 1959 году реабилитирован), имевшего доступ в кабинет, избивали на допросах до тех пор, пока он не признался в том, что пытался отравить Ежова. Банку с ртутью подбросили ему домой, а потом нашли и представили в качестве «доказательства»[342].

К «заговору Ежова» был пристегнут и писатель Исаак Бабель, как бывший любовник Е.С. Хаютиной и друг Ежова. В феврале 1938 года агент-осведомитель сообщил: «Бабель перескочил на вопрос о Ежове, сказав, что он видел обстановку в семье Ежова, видел, как из постоянных друзей дома арестовывались люди один за одним. Бабель знает, что ему лично уготован уголок. Если он расскажет об этом, то только друзьям. Он Катаеву и другим поведал кое-что, связанное с его пребыванием в числе друзей Ежова.

Бабель сказал, что его мучает. Вместе с ним жили немецкие специалисты (советники Пепельман и Штайнер), они были «свои люди». Он боится, не слишком ли много лишнего он наговорил в 1936-м немцам, уехавшим из СССР. «У меня такое ощущение, что ко мне от немцев кто-нибудь заявится…»[343]

А в феврале 1939 года Бабель, согласно донесению того же осведомителя, заявил: «Существующее руководство ВКП(б) прекрасно понимает, только не выражает открыто, кто такие люди, как Раковский, Сокольников, Радек, Кольцов и т. д. Эти люди отмечены печатью высокого таланта и на много голов возвышаются над окружающей посредственностью нынешнего руководства. Но раз эти люди имеют хоть малейшее прикосновение к силам, – руководство становится беспощадным: арестовать, расстрелять!..»[344] А накануне ареста Исаака Эммануиловича один из осведомителей сообщал, по словам В.А. Шенталинского, что «Бабель знает о высших руководителях страны нечто такое, что, попади эти сведения в руки иностранного журналиста, они стали бы мировой сенсацией…»[345]

Но арестовали Бабеля, повторяю, не из-за этого, а по причине близости к жене Ежова и самому Ежову. Современники на это прямо указывали. Так, А.К. Гладков 24 мая 1939 года записал в дневнике: «Мерлинский рассказывает, что Бабель арестован за то, что его когда-то хвалил Троцкий. Это чепуха, конечно. Есть еще слух, что он был знаком с женой Ежова и бывал у них. Это гораздо вероятнее»[346].

11 мая 1939 года Ежов показал на допросе: «Вопрос. Не совсем ясно, почему близость этих людей к Ежовой Е.С. вам показалась подозрительной.

Ответ. Близость Ежовой к этим людям была подозрительной в том отношении, что Бабель, например, как мне известно, за последние годы почти ничего не писал, все время вертелся в подозрительной троцкистской среде и, кроме того, был тесно связан с рядом французских писателей, которых отнюдь нельзя отнести к числу сочувствующих Советскому Союзу. Я не говорю уж о том, что Бабель демонстративно не желает выписывать своей жены, которая многие годы проживает в Париже, а предпочитает ездить туда к ней…

Особая дружба у Ежовой была с Бабелем… Далее, я подозреваю, правда, на основании моих личных наблюдений, что дело не обошлось без шпионской связи моей жены с Бабелем…

Вопрос. На основании каких фактов вы это заявляете?

Ответ. Я знаю со слов моей жены, что с Бабелем она знакома примерно с 1925 года. Всегда она уверяла, что никаких интимных связей с Бабелем не имела. Связь ограничивалась ее желанием поддерживать знакомство с талантливым и своеобразным писателем. Бабель бывал по ее приглашению несколько раз у нас на дому, где с ним, разумеется, встречался и я.

Я наблюдал, что во взаимоотношениях с моей женой Бабель проявлял требовательность и грубость, я видел, что жена его просто побаивается. Я понимал, что дело не в литературном интересе жены, а в чем-то более серьезном. Интимную их связь я исключал по той причине, что вряд ли Бабель стал бы проявлять к моей жене такую грубость, зная о том, какое общественное положение я занимал.

На мои вопросы жене, нет ли у нее с Бабелем такого же рода отношений, как с Кольцовым (следовательно, об интимной связи своей жены с Михаилом Кольцовым Николай Иванович был вполне осведомлен. – Б.С.), она отмалчивалась либо слабо отрицала. Я всегда предполагал, что этим неопределенным ответом она просто хотела от меня скрыть свою шпионскую связь с Бабелем, по-видимому, из нежелания посвятить меня в многочисленные каналы этого рода связи…»

Бабеля после ареста с этими показаниями ознакомили под роспись, так что о причинах своего ареста он не заблуждался[347]. И рассказал следователям: «Мне казалось, что он (Ежов. – Б.С.) знает о моей связи со своей женой и что моя излишняя навязчивость покажется ему подозрительной. Виделся я с Ежовым в моей жизни раз пять или шесть, а в последний раз летом 1936 года у него на даче, куда я привез своего приятеля артиста Утесова»[348]. Слава Богу, Леонида Осиповича Утесова к делу Ежова пристегивать не стали. Впрочем, если бы стали арестовывать всех любовников и знакомых жены Ежова, пострадать могла добрая половина московской элиты. И не только московской, если вспомнить Шолохова.

22 мая 1939 года о связях жены Ежова дал показания Семен Борисович Урицкий, который одно время был ее любовником: «Бывая в 1928–1929 годах на вечеринках у Гладуна (с женой которого Евгенией Соломоновной был в близких, интимных отношениях еще с 1924-го), я там кроме Гладуна, Ежова часто встречал и писателя Бабеля, который принимал участие в наших антисоветских разговорах.

Позже, уже в 1935-м, от Евгении Соломоновны я узнал, что она также была в близких, интимных отношениях с Бабелем. Как-то при мне, приводя в порядок свою комнату, она натолкнулась на письма Бабеля к ней. Она сказала, что очень дорожит этими письмами. Позже она сказала, что Ежов рылся в ее шкафу, искал письма Бабеля, о которых он знал, но читать не читал. Я об этом факте рассказал потому, что эти письма, бесспорно, представляют интерес.

Я часто присутствовал при их встречах, которые происходили у нее на квартире (в Кисельном переулке), куда Бабель иногда приводил с собой артиста Утесова, в салоне Зины Гликиной, в редакции журнала «СССР на стройке». Во время встреч я убедился, что Бабель – человек троцкистских воззрений. Я лично говорил с ним, почему он не пишет. Он сказал мне: писатель должен писать искренне, а то, что у него есть искреннее, то напечатано быть не может, оно не созвучно с линией партии. Он говорил, что чувствует, что надо хоть что-нибудь опубликовать, что его молчание становится открытым антисоветским выступлением…»

Согласно замечанию В.А. Шенталинского, «на самом деле в протоколе допроса Урицкого это высказывание Бабеля приведено другими словами: «…что его молчание становится опасно красноречивым…», – но следователь отредактировал текст в нужном ему ключе».

«Я помню одну встречу в салоне у Зины Гликиной, – сообщал Урицкий следствию, – вскоре после процесса военных. Бабель был очень плохо настроен. Я спросил, отчего у него такое плохое настроение. За него ответила Евгения Соломоновна, она сказала: «Среди осужденных есть очень близкие Бабелю люди». Провожая до Кремля Ежову, мы разговорились о Бабеле. Она сказала, что он вообще очень близок со многими украинскими военными троцкистами, что близость эта крепкая, политическая, что арест каждого такого видного военного предрешает необходимость ареста Бабеля, его может спасти только европейская известность…»

Шенталинский опять отмечает, что здесь «следователь вмешивается в текст, как ему выгодно: Урицкий говорил о «возможности», а не о «необходимости» ареста Бабеля. Мелочи, казалось бы, а как они разоблачают фальсификаторов с Лубянки! Не смущали их и несовпадения многих фактов и дат в показаниях разных людей, все валилось в кучу, шло в дело»[349].

Зинаида Фридриховна Гликина, сотрудница Иностранной комиссии Союза писателей, эксперт по США и давняя подруга Евгении Хаютиной-Ежовой еще по Гомелю, на допросе показала: «Еще в период 1930–1934 гг. я знала, что Ежов систематически пьет и часто напивается до омерзительного состояния… Ежов не только пьянствовал. Он, наряду с этим, невероятно развратничал и терял облик не только коммуниста, но и человека»[350]. Гликина также сообщила следствию некоторые подробности о развратном поведении Ежова: «Он готов был установить интимную связь с любой, хотя бы случайно подвернувшейся женщиной, не считаясь ни со временем, ни с местом, ни с обстоятельствами. От Хаютиной-Ежовой мне известно, что Н.И. Ежов в разное время в безобразно пьяном состоянии приставал, пытаясь склонить к сожительству, ко всем женщинам из обслуживающего его квартиру персонала… Знаю со слов Хаютиной-Ежовой, что он использовал свою конспиративную квартиру по линии НКВД на Гоголевском бульваре как наиболее удобное место для свиданий и интимных связей с женщинами»[351]. На допросе 9 июня 1939 года новые подробности о развратнике Ежове сообщила Зинаида Кориман: «Нужно сказать, что разврат в доме Ежова был обыденным явлением. Я сама жила с Ежовым… Летом 1937 года, когда Ежова с Гликиной уехали на курорт в Нальчик, в один из выходных дней мне позвонил на квартиру Н. Ежов и пригласил поехать к нему на дачу. Он прислал за мной машину и я поехала. После ужина Ежов предложил мне остаться с ним на даче, но я категорически отказалась и мы вернулись в город. По дороге Ежов сказал, что было совсем упустил из памяти, передать мне одно поручение от Жени и что мне нужно будет заехать за этим делом к нему на квартиру в Кремль. Когда мы вошли в квартиру, как я ожидала, оказалось, что никакого поручения от Евгении Соломоновны не было, а Ежов прямо предложил мне совершить с ним половой акт. Хотя меня дома ждал муж, я решила, что ничего не потеряю, если уступлю Ежову, тем более, что знала, что Евгения тоже путается со многими мужчинами и я вступила в половую связь с Ежовым. Правда, я это скрыла даже от Гликиной, так как очень боялась, что она может передать об этом Ежовой и тогда меня из этого дома выгонят».

Исаак Бабель, также арестованный, 29–31 мая 1939 года на многодневном допросе осветил обстоятельства своей связи с Ежовой: «Я рассказал Эренбургу все известное мне о Ежове, которого знал лично, а затем обрисовал с моей точки зрения внутрипартийное положение, существенным моментом которого считал, что пора дискуссий, пора людей интеллигентного, анализирующего типа кончилась. Партия, как и вся страна, говорил я Эренбургу, приводится в предвоенное состояние. Понадобятся не только новые методы и новые люди, но и новая литература, в первую очередь остро агитационная, а затем и литература служебного, развлекательного характера…»

Но следователь быстро перевел допрос на связь Бабеля со второй женой Ежова: «Следствию известно о вашей близости и шпионской связи с английской разведчицей Евгенией Хаютиной-Ежовой. Не пытайтесь скрывать от нас факты, дайте правдивые показания о ваших отношениях с Ежовой.

– С Евгенией Ежовой, которая тогда называлась Гладун, я познакомился в 27-м в Берлине, где останавливался проездом в Париж. Гладун работала машинисткой в торгпредстве СССР в Германии. В первый же день приезда я зашел в торгпредство, где встретил Ионова (знакомого мне еще по Москве). Ионов пригласил меня вечером зайти к нему на квартиру. Там я познакомился с Гладун, которая, как я помню, встретила меня словами: «Вы меня не знаете, но вас я хорошо знаю. Видела вас как-то раз на встрече Нового года в московском ресторане».

Вечеринка у Ионова сопровождалась изрядной выпивкой, после которой я пригласил Гладун покататься по городу в такси. Гладун охотно согласилась. В машине я убедил ее зайти ко мне в гостиницу. В этих меблированных комнатах произошло мое сближение с Гладун, после чего я продолжал с ней интимную связь вплоть до дня своего отъезда из Берлина…

В конце 28-го Гладун уже жила в Москве, где поступила на работу в качестве машинистки в «Крестьянскую газету», редактируемую Семеном Урицким. По приезде в Москву я возобновил интимные отношения с Гладун, которая устроила мне комнату за городом, в Кусково…

Мне ничего не известно о шпионской связи Гладун-Ежовой. В смысле политическом Гладун была в то время типичной «душечкой», говорила с чужих слов и щеголяла всей троцкистской терминологией. Во второй половине 29-го наша интимная связь прекратилась, я потерял Гладун из виду. Через некоторое время я узнал, что она вышла замуж за ответственного работника Наркомата земледелия Ежова и поселилась с ним на квартире по Страстному бульвару.

Познакомился я с Ежовым не то в 32-м, не то в 33-м году, когда он являлся уже заместителем заведующего орграспредотделом ЦК ВКП(б). Часто ходить к ним я избегал, так как замечал неприязненное к себе отношение со стороны Ежова. Никаких разговоров на политические темы при встречах с Ежовым у меня не было, точно так же как и с его женой, которая по мере продвижения своего мужа внешне усваивала манеры на все сто процентов выдержанной советской женщины.

– В каких целях вы были привлечены Ежовой к сотрудничеству в журнале «СССР на стройке»?

– К сотрудничеству в журнале «СССР на стройке» меня действительно привлекла Ежова, являвшаяся фактическим редактором этого издания. С перерывами я проработал в этом журнале с 36-го года по день своего ареста. С Ежовой я встречался главным образом в официальной обстановке в редакции, с лета 36-го на дом к себе она меня больше не приглашала… Помню лишь, что однажды я передавал Ежовой письмо вдовы поэта Багрицкого с просьбой похлопотать об арестованном муже ее сестры Владимире Нарбуте, однако на эту просьбу Ежова ответила отказом, сказав, что муж ее якобы не разговаривает с ней по делам Наркомата внутренних дел… Вот все, что я могу сообщить о своих отношениях с семьей Ежовой»[352].

Как отмечает В.А. Шенталинский, «Бабеля вынуждают подписать показания о том, что его бывшая любовница посвящала его в планы готовящихся ею и первым секретарем ЦК ВЛКСМ Косаревым покушений на Сталина и наркома обороны СССР Клима Ворошилова, покушений, в которые были вовлечены десятки людей. Убить вождей заговорщики замышляли на Кавказе или на квартире Ежова в Кремле, а если не удастся, – на подмосковной даче… По просьбе Ежовой Бабель должен был не более и не менее как вербовать участников этого злодеяния. Тут же он перечисляет имена молодых литераторов и журналистов из своего окружения, этих потенциальных злодеев. Кроме того, он якобы знал и о террористическом заговоре самого Ежова.

Похоже, что Бабель уже не сопротивляется, соглашается со всем, что навязывает ему следователь, быть может, в тайной надежде, что чем нелепей этот театр, тем очевидней будет его невиновность»[353].

В своих письменных показаниях Бабель несколько иначе рассказал о своих первых встречах с Евгенией Соломоновной:

«Я познакомился с ней в 1927 году – в Берлине, по дороге в Париж, на квартире Ионова, состоявшего тогда представителем Международной книги для Германии. Знакомство наше быстро перешло в интимную связь, продлившуюся очень недолго, так как я через несколько дней уехал в Париж…

Через полтора года я снова встретил её в Москве, и связь наша возобновилась. Служила она тогда, мне кажется, у Урицкого в «Крестьянской газете» и вращалась в обществе троцкистов – Лашевича, Серебрякова, Пятакова, Воронского, наперебой ухаживавших за ней. Раза два или три я присутствовал на вечеринках с участием этих лиц и Е.С. Гладун. В смысле политическом она представляла, мне казалось, совершенный нуль, и была типичной «душечкой», говорила с чужих слов и щеголяла всей троцкистской терминологией. В тридцатом году связь наша прекратилась… Она вышла замуж за ответственного работника Наркомзема Ежова. Жили они тогда в квартире на Страстном бульваре, там же я познакомился с Ежовым, но ходить туда часто избегал, так как замечал неприязненное к себе отношение со стороны Ежова. Она жаловалась мне на его пьянство, на то, что он проводит ночи в компании Конара (члена редколлегии журнала «СССР на стройке» и заместителя наркома земледелия; в 1933 году он был обвинён во «вредительстве в сельском хозяйстве» и расстрелян. – Б.С.) и Пятакова, по моим наблюдениям, супружеская жизнь Ежовых первого периода была полна трений и уладилась не скоро»[354].

Обвинения в связях с английской разведки, разумеется, были придуманы следователями. Поводом послужил тот факт, что чета Гладунов в 1926 году короткое время по дипломатической линии находилась в Лондоне. Даже интимную связь Хаютиной с Ежовым люди Берии представили как прикрытие её шпионской деятельности.

Любовный треугольник Ежов – Хаютина – Бабель чудесным образом трансформировался в террористический заговор с целью убийства Сталина и других руководителей партии и государства. Ежов на следствии утверждал (или повторял то, что диктовали следователи): «Близость Ежовой к этим людям (Бабелю, Гладуну и Урицкому. – Б.С.) была подозрительной… Особая дружба у Ежовой была с Бабелем… Я подозреваю, правда, на основании моих личных наблюдений, что дело не обошлось без шпионской связи моей жены…

Николая Ивановичу не хотелось выглядеть рогоносцем. Поэтому он с готовностью пошёл навстречу пожеланиям следствия и представил связь Бабеля и Евгении Соломоновны не интимной, а заговорщической. Заодно можно было погубить и любовника жены, к которому Ежов её сильно ревновал.

Посмертно Евгению Соломоновну Ежову объявили шпионкой, организовавшей вместе с мужем, Бабелем и другими заговор с целью покушения на Сталина. А Бабеля расстреляли на 8 дней раньше, чем его соперника-чекиста – 27 января 1940 года.

В июле – августе 39-го Бабель содержался в камере № 89 4-го корпуса внутренней тюрьмы Лубянки вместе с бывшим заместителем наркома внутренних дел Львом Николаевичем Бельским (Абрамом Михайловичем Левиным), подсаженным к нему в качестве «внутрикамерной наседки». Бельский докладывал: «С показаниями везет не всегда. Со мной в камере сидел писатель Бабель. Следствие проходило у нас одновременно. Я назвал себя германо-японским шпионом, Бабель обвинил себя в шпионских связях с Даладье. Когда был заключен советско-германский альянс, Бабель сокрушался, что уж теперь-то его несомненно расстреляют, и поздравлял меня с вероятным избавлением от подобной участи…»[355] Предсказание Бабеля насчет Бельского не сбылось. Льва Николаевича тоже расстреляли, только на более чем полтора года позже – 16 октября 1941 года, когда германские танки приближались к Москве. Впоследствии, в 2014 году, его признали не подлежащим реабилитации за преступления, совершенные вместе с Ежовым.

Исааку Эммануиловичу нисколько не помогло, что на последнем допросе 10 октября 1939 года он отрекся от части своих признательных показаний:

«Вопрос. Обвиняемый Бабель, что вы имеете дополнить к ранее данным показаниям?

Ответ. Дополнить ранее данные показания я ничем не могу, ибо я все изложил о своей контрреволюционной деятельности и шпионской работе, однако я прошу следствие учесть, что при даче мной предварительных показаний я, будучи даже в тюрьме, совершил преступление.

В. Какое преступление?

О. Я оклеветал некоторых лиц и дал ложные показания в части моей террористической деятельности.

В. Вы решили пойти на провокации следствия?

О. Нет, я такой цели не преследовал, ибо я представляю ничто по отношению к органам НКВД. Я солгал следствию по своему малодушию.

В. Расскажите, кого вы оклеветали и где солгали.

О. Мои показания ложны в той части, где я показал о моих контрреволюционных связях с женой Ежова – Гладун-Хаютиной. Также неправда, что я вел террористическую деятельность под руководством Ежова. Мне неизвестно также об антисоветской деятельности окружения Ежовой. Показания мои в отношении Эйзенштейна С.М. и Михоэлса С.М. мною вымышлены. Я свою шпионскую деятельность в пользу французской разведки и австрийской разведки подтверждаю. Однако я должен сказать, что в переданных мной сведениях иностранным разведкам я сведения оборонного значения не передавал…»[356]

5 ноября 1939 года Бабель обратился к Генеральному прокурору СССР: «Со слов следователя мне стало известно, что дело мое находится на рассмотрении Прокуратуры СССР. Желая сделать заявления, касающиеся существа дела и имеющие чрезвычайно важное значение, – прошу меня выслушать». Не дождавшись ответа, 21 ноября он написал повторно: «В дополнение к заявлению моему от 5 ноября 1939-го вторично обращаюсь с просьбой вызвать меня для допроса. В показаниях моих содержатся неправильные и вымышленные утверждения, приписывающие антисоветскую деятельность лицам, честно и самоотверженно работающим для блага СССР. Мысль о том, что слова мои не только не помогают следствию, но могут принести моей родине прямой вред, – доставляет мне невыразимые страдания. Я считаю первым своим делом снять со своей совести ужасное это пятно». 2 января 1940 года он написал еще одно письмо: «Во внутренней тюрьме НКВД мною были написаны в Прокуратуру Союза два заявления – 5 ноября и 21 ноября 1939 года – о том, что в показаниях моих оговорены невинные люди. Судьба этих заявлений мне неизвестна. Мысль о том, что показания мои не только не служат делу выяснения истины, но вводят следствие в заблуждение, – мучает меня неустанно. Помимо изложенного в протоколе от 10 октября, мною были приписаны антисоветские действия и антисоветские тенденции – писателю И. Эренбургу, Г. Коновалову, М. Фейерович, Л. Тумерману, О. Бродской и группе журналистов – Е. Кригеру, Е. Бермонту, Т. Тэсс. Все это ложь, ни на чем не основанная. Людей этих я знал как честных и преданных советских граждан. Оговор вызван малодушным поведением моим на следствии»[357]. Но побеседовать с прокурором ему не довелось. И вряд ли отказ Бабеля от своих показаний хоть как-то повлиял на судьбу упомянутых им людей. Если многих из них не посадили и не расстреляли, как, например, Илью Эренбурга, то тут были совсем иные соображения. Судьбу Эренбурга наверняка решал сам Сталин. А для других благоприятным обстоятельством стало то, что началась «бериевская оттепель», и террор резко сбавил обороты. Открытых политических процессов больше не было, и без особой нужды людей старались не стрелять. Но это не касалось ни самого Ежова, ни тех, кто так или иначе был близок к нему.

25 января 1940 года, накануне суда, Бабель обратился с заявлением к председателю Военной коллегии Верховного суда СССР Ульриху: «5 ноября, 21 ноября 1939 года и 2 января 1940 года я писал в Прокуратуру СССР о том, что имею сделать крайне важные заявления по существу моего дела, и о том, что мною в показаниях оклеветан ряд ни в чем не повинных людей. Ходатайствую о том, чтобы по поводу этих заявлений был до разбора дела выслушан Прокурором Верховного суда.

Ходатайствую также о разрешении мне пригласить защитника; о вызове в качестве свидетелей – А. Воронского, писателя И. Эренбурга, писательницы Сейфуллиной, режиссера С. Эйзенштейна, артиста С. Михоэлса и секретарши редакции «СССР на стройке» Р. Островской…

Прошу также мне дать ознакомиться с делом, так как я читал его больше четырех месяцев тому назад, читал мельком, глубокой ночью, и память моя почти ничего не удержала»[358].

Что характерно, от показаний против Ежова Бабель отрекаться не стал, хотя прекрасно понимал, что признания в мнимом заговоре и шпионаже гарантировали ему самому расстрел. Видно, он уже смирился со своей участью, но пытался вывести из-под удара друзей, которых оговорил.

На суде 26 января 1940 года Исаак Эммануилович просил дать возможность познакомиться с делом, «пригласить защитника и вызвать свидетелей – тех, кого указывал в своем заявлении…»

Судьи это ходатайство отклонили. На вопрос Ульриха: «Признаете ли вы себя виновным?» Бабель ответил:

– Нет, виновным я себя не признаю. Все мои показания, данные на следствии, – ложь. Я встречался когда-то с троцкистами – встречался, и только…

Судей подобное заявление ничуть не взволновало. Процесс был ускоренный и, что главное, закрытый, так что подтверждения обвиняемым на суде признательных показаний, выбитых из него на следствии, не требовалось.

Бабелю процитировали донесение осведомителя с его высказываниями о политических репрессиях. Писатель ответил:

«– Эти показания я отрицаю.

– Вы не имели преступной связи с Воронским?

– Воронский был сослан в 1930 году, а я с ним с 1928 года не встречался.

– А Якир?

– С Якиром я виделся всего один раз и говорил пятнадцать минут, когда хотел писать о его дивизии.

– А ваши заграничные связи, их вы тоже отрицаете?

– Я был в Сорренто у Горького. Был в Брюсселе у матери, она живет там у сестры, которая уехала в 1926 году… Я встречался с Сувариным, но о враждебности его к Советскому Союзу ничего не знал.

– И о Мальро ничего не знали?

– С Мальро я был дружен, но он не вербовал меня в разведку, мы говорили о литературе, о нашей стране…

– Но вы же сами показали о своих шпионских связях с Мальро?

– Это неправда. С Мальро я познакомился через коммуниста Вайян-Кутюрье, Мальро – друг Советского Союза, он мне очень помогал с переводами на французский. Что я мог сказать ему об авиации? Только то, что знал из газеты «Правда», и больше он ни о чем не спрашивал. Я категорически отрицаю свою связь с французской разведкой. И с австрийской тоже. С Бруно Штайнером мы просто жили по соседству в гостинице, а потом в одной квартире…

– У вас были связи с Ежовым?

– С Ежовым никаких террористических разговоров у меня никогда не было.

– Вы показали на следствии о том, что на Кавказе готовилось покушение на товарища Сталина.

– Я слышал такой разговор в Союзе писателей…

– Ну, а подготовка убийства Сталина и Ворошилова шайкой Косарева и Ежовой?

– Это тоже выдумка. С Ежовой я встречался, она была редактором журнала «СССР на стройке», а я там работал… На квартире Ежова я бывал, встречался с друзьями его дома, но никаких антисоветских разговоров там не было.

– Хотите чем-нибудь дополнить судебное следствие? – спросил Ульрих.

– Нет, дополнить следствие мне нечем.

После этого Бабелю предоставили последнее слово. Он, в частности, сказал:

«Я ни в чем не виновен, шпионом не был, никогда никаких действий против Советского Союза не совершал. В своих показаниях возвел на себя поклеп. Прошу об одном – дать мне возможность закончить мою последнюю работу…»

Тут же был вынесен приговор, написанный еще до заседания. Бабеля приговорили к расстрелу за то, что он «вошел в состав антисоветской троцкистской группы… являлся агентом французской и австрийской разведок… будучи связанным с женой врага народа Ежова… был вовлечен в заговорщицкую террористическую организацию». 27 января 1940 года в 1 час 30 минут ночи он был расстрелян[359].

Судила Ежова 2 февраля 1940 года Военная коллегия Верховного суда в составе председателя – армвоенюриста В.В. Ульриха и членов суда – бригвоенюристов Ф.А. Клипина и А.Г. Суслина. Ни прокурора, ни адвоката и никакой публики в зале суда не было. Только конвойные и секретарь суда – военный юрист 2-го ранга Н.В. Козлов. Николай Иванович до самого последнего мгновения ощущал себя человеком историческим. Вероятно, он надеялся, что процесс будет открытым, как и те, которые он сам готовил. Однако своих выдвиженцев Сталин открытым судом не судил. Тихо, без какой-либо огласки, даже без публикации в газетах информации о приведении приговора в исполнение ушли в небытие члены и кандидаты в члены Политбюро Постышев, Косиор, Рудзутак и Эйхе. Ту же участь Сталин приготовил и для вчерашнего героя песен и передовиц «зоркоглазого наркома» Ежова.

Речь Николая Ивановича на закрытом судебном заседании Военной коллегии предназначалась не для оправдания (ибо в смертном приговоре он нисколько не сомневался), а для истории. Ежов хотел остаться в глазах современников и потомков не жалким заговорщиком, «бытовым разложенцем», алкоголиком, гомосексуалистом и наркоманом, а «железным наркомом», «крепко погромившим врагов». Поэтому он заявил: «В тех преступлениях, которые мне сформированы в обвинительном заключении, я признать себя виновным не могу. Признание было бы против моей совести и обманом против партии. Я могу признать себя виновным в не менее тяжких преступлениях, но не те, которые мне сформированы в обвинительном заключении. От данных на предварительном следствии показаний я отказываюсь. Они мной вымышлены и не соответствуют действительности».

Правда же, как пытался уверить Николай Иванович Ульриха со товарищи, заключалась в следующем: «Я долго думал, как я пойду на суд, как я должен буду вести себя на суде и пришёл к убеждению, что единственная возможность и зацепка за жизнь – это рассказать всё правдиво и по-честному.

Вчера ещё в беседе с Берия он мне сказал: «Не думай, что тебя обязательно расстреляют. Если ты сознаешься и расскажешь всё по-честному, тебе жизнь будет сохранена.

После разговора с Берия я решил, лучше смерть, но уйти из жизни честным и рассказать перед судом только действительную правду. На предварительном следствии я говорил, что я не шпион, что я не террорист, но мне не верили и применяли ко мне избиения. Я в течение 25 лет своей партийной жизни (тут потрясённый всем, происшедшим с ним, Николай Иванович что-то напутал; даже если он всё ещё считал себя партийцем, его стаж с 1917 года составлял чуть менее 23 лет. – Б.С.) честно боролся с врагами и уничтожал врагов. У меня есть и такие преступления, за которые меня можно и расстрелять. Я о них скажу после, но тех преступлений, которые мне вменили обвинительным заключением по моему делу, я не совершал и в них не повинен…

Косиор у меня в кабинете никогда не был и с ним также по шпионажу я связи не имел. Эту версию я также выдумал.

На доктора Тайца я дал показания просто потому, что тот уже покойник и ничего нельзя будет проверить (тут проглядывает знаменитая ежовская доброта: Николай Иванович по возможности называл в числе участников мифического заговора уже умерших людей, которым репрессии, естественно, не грозили. – Б.С.). Тайца я знал просто потому, что, обращаясь иногда в Санупр, к телефону подходил доктор Тайц, называя свою фамилию. Эту фамилию я на предварительном следствии вспомнил и просто надумал о нём показания.

На предварительном следствии следователь (вели дело Ежова следователи старший лейтенант госбезопасности А.А. Эсаулов, которому посчастливилось уцелеть, и капитан госбезопасности Б.В. Родос, расстрелянный в 56 году. – Б.С.) предложил мне дать показания о якобы моём сочувствии в своё время «рабочей оппозиции». Да, в своё время я «рабочей оппозиции» сочувствовал (что не помешало Ежову в 37-м отправить на смерть А.Г. Шляпникова и других участников «рабочей оппозиции». – Б.С.), но в самой организации я участия не принимал и к ним не примыкал. Когда вышли тезисы Ленина «О рабочей оппозиции» (Ежов имел в виду резолюцию X съезда РКП(б) «О синдикалистском и анархическом уклоне в нашей партии». – Б.С.), я, ознакомившись с тезисами, понял обман оппозиции, и с тех пор я был честным ленинцем.

Со Шляпниковым я встретился впервые в 1922 году, когда приезжал к нему на хлебозаготовки (Шляпников был уполномоченным по хлебозаготовкам на Юге России; вероятно, Ежов приезжал к нему в Ростов по поручению ЦК после того, как был отозван из Марийской автономии. – Б.С.). После Шляпникова я не встречал.

С Пятаковым я познакомился у Марьясина (главы Госбанка, расстрелянного 22 августа 1938 года. – Б.С.). Обычно Пятаков, подвыпив, любил издеваться над своими соучастниками. Был случай, когда Пятаков, будучи выпивши, два раза меня кольнул булавкой, я вскипел и ударил Пятакова по лицу и рассёк ему губу. После этого случая мы поругались и не разговаривали. В 1931 году Марьясин пытался нас примирить, но я от этого отказался. В 1933–1934 годах, когда Пятаков ездил за границу, он передал там Седову (сыну Троцкого. – Б.С.) статью для напечатания в «Соцвестнике». В этой статье было очень много вылито грязи на меня и других лиц. О том, что эта статья была передана именно Пятаковым, установил я сам.

С Марьясиным у меня была личная, бытовая связь очень долго (уж не был ли Лев Ефимович Марьясин любовником Ежова? Если был, то получается, что Ежов не смог или не захотел уберечь от расстрела даже столь близкого ему в прошлом человека. – Б.С.). Марьясина я знал как делового человека, и его мне рекомендовал Каганович Л.М. (это признание можно счесть также косвенным указанием на то, что именно Лазарь Моисеевич был покровителем Ежова и настоял на его переходе в Москву. – Б.С.), но потом я с ним порвал отношения. Будучи арестованным, Марьясин долго не давал показаний о своём шпионаже и провокациях по отношению к членам Политбюро, поэтому я дал распоряжение «побить» Марьясина (а потом точно так же Берия приказал «побить» Ежова! – Б.С.). Никакой связи с группами и организациями троцкистов, правых и «рабочей оппозиции», а также ни с Пятаковым, ни Марьясиным и другими я не имел.

Никакого заговора против партии и правительства я не организовывал, а наоборот, всё зависящее от меня я принимал к раскрытию заговора. В 1934 году, когда я начал вести дело «О кировских событиях», я не побоялся доложить в Центральный Комитет и Ягоде о друзьях предателей в ЦК, нас обводили и ссылались, что это дело рук английской разведки. Мы этим чекистам не поверили и заставили их открыть нам правду и участие в этом деле правотроцкистской организации.

Будучи в Ленинграде в момент расследования дела об убийстве Кирова, я видел, как чекисты хотели замять дело. По приезде в Москву я написал обстоятельный доклад по этому вопросу на имя Сталина, который немедленно после этого собрал совещание. При проверке партдокументов по линии КПК и ЦК ВКП(б) мы много выявили врагов и шпионов разных мастей и разведок. Об этом мы сообщили в ЧК, но там почему-то не производили арестов. Тогда я доложил Сталину, который вызвал к себе Ягоду, приказал ему немедленно заняться этими делами. Ягода этим был очень недоволен, но вынужден был производить аресты лиц, на которых мы дали материал. Спрашивается, для чего бы я ставил неоднократно вопрос перед Сталиным о плохой работе ЧК, если бы я был участником антисоветского заговора?

Мне теперь говорят, что всё это ты делал с карьеристической целью, с целью пролезть в органы ЧК. Я считаю, что это ничем не обоснованное обвинение; ведь я начал вскрывать плохую работу органов ЧК. Сразу же после этого я перешёл к разоблачению конкретных лиц. Первого я разоблачил Сосновского – польского шпиона[360]. Ягода же и Менжинский подняли по этому поводу хай, и вместо того, чтобы арестовать его, послали работать в провинцию. При первой возможности Сосновского я арестовал. Я тогда же разоблачил Миронова и других, но мне в этом мешал Ягода. Вот так было до моего прихода в органы ЧК.

Придя в органы НКВД, я первоначально был один. Помощника у меня не было. Вначале присматривался к работе, а затем уже начал свою работу с разгрома польских шпионов, которые пролезли во все отделы органов ЧК. После разгрома польского шпионажа я сразу же взялся за чистку контингента перебежчиков. Вот так я начал работу в органах НКВД. Мною лично разоблачён Молчанов, а вместе с ним и другие враги народа, пролезшие в органы НКВД и занимавшие ответственные посты. Люшкова я имел в виду арестовать, но упустил его, и он бежал за границу.

Я почистил 14 тысяч чекистов[361]. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил. У меня было такое положение. Я давал задание тому или иному начальнику отдела произвести допрос арестованного, и в то же время сам думал: «Ты сегодня допрашивал его, а завтра я арестую тебя» (интересно, а задумывался ли Николай Иванович, что послезавтра Сталин арестует его самого? – Б.С.). Кругом меня были враги народа, мои враги. Везде я чистил чекистов. Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа».

Ежов особо остановился на своём заместителе Фриновском, с которым, как мы помним, они дружили семьями: «Я всё время считал его: «рубаха-парень». По службе я имел с ним столкновения, ругая его, и в глаза называл дураком, потому что он, как только арестуют кого-нибудь из сотрудников НКВД, сразу же бежал ко мне и кричал, что всё это липа, арестован неправильно и т. д. И вот почему на предварительном следствии в своих показаниях я связал Фриновского с арестованными сотрудниками НКВД, которых он защищал. Окончательно мои глаза открылись по отношению Фриновского после того, как проявилось одно кремлёвское недоверие Фриновскому, о чём сразу же доложил Сталину.

Показания Фриновского, данные им на предварительном следствии, от начала и до конца являются вражескими. И в том, что он является ягодинским отродьем, я не сомневаюсь, как не сомневаюсь и в его участии в антисоветском заговоре, что видно из следующего: Ягода и его приспешники каждое троцкистское дело называли «липой», и под видом этой «липы» они кричали о благополучии, о притуплении классовой борьбы. Став во главе НКВД СССР, я сразу обратил внимание на это благополучие и свой огонь направил на ликвидацию такого положения. И вот в свете этой «липы» Фриновский всплыл, как ягодинец, в связи с чем я выразил ему политическое недоверие».

Не пощадил Николай Иванович и Евдокимова, так много сделавшего для того, чтобы в буквальном смысле выбить из Ягоды признание: «Евдокимова я знаю, мне кажется, с 1934 года. Я считал его партийным человеком, проверенным. Бывал у него на квартире, они у меня – на даче. Если бы я был участником заговора, то, естественно, должен быть заинтересован в его сохранении, как участника заговора. Но есть же документы, которые говорят о том, что я по силе возможности принимал участие в его разоблачении. По моим же донесениям в ЦК ВКП(б) он был снят с работы…

Если взять мои показания, данные на предварительном следствии, два главных заговорщика, Фриновский и Евдокимов, более реально выглядели моими соучастниками, чем остальные лица, которые мною же лично были разоблачены. Но среди них есть и такие лица, которым я верил и считал их честными, как Шапиро, которого я и теперь считаю честным, Цесарский, Пассов, Журбенко и Фёдоров. К остальным же лицам я всегда относился с недоверием, в частности, о Николаеве я докладывал в ЦК, что он продажная шкура, и его надо понукать. Участником антисоветского заговора я никогда не был. Если внимательно прочесть все показания участников заговора, будет видно, что они клевещут не только на меня, а и на ЦК и на правительство.

На предварительном следствии я вынужденно подтвердил показания Фриновского о том, что якобы по моему поручению было сфальсифицировано ртутное отравление. Вскоре после моего перевода на работу в НКВД СССР я почувствовал себя плохо. Через некоторое время у меня начали выпадать зубы, я ощущал какое-то недомогание. Врачи, осматривающие меня, признали грипп. Однажды ко мне зашёл в кабинет Благонравов, который в разговоре со мной, между прочим, сказал, чтобы я в наркомате кушал с опасением, так как здесь может быть отравлено. Я тогда не придал этому никакого значения. Через некоторое время ко мне зашёл Заковский, который, увидев меня сказал: «Тебя, наверное, отравили, у тебя очень паршивый вид». По этому вопросу я поделился впечатлением с Фриновским и последний поручил Николаеву провести обследование воздуха в помещении, где я занимался.

После обследования было выяснено, что в воздухе были обнаружены пары ртути, которыми я и отравился. Спрашивается, кто же пойдёт на то, чтобы в карьеристических целях, за счёт своего здоровья станет поднимать свой авторитет. Всё это ложь.

Меня обвиняют в морально-бытовом разложении. Где же факты? Я двадцать пять лет на виду в партии. В течение этих 25 лет, все меня видели, любили за скромность, за честность. Я не отрицаю, что я пьянствовал, но работал как вол. Где же моё разложение. Я принимаю и по-честному заявляю, что единственным поводом для сохранения своей жизни – это признать себя виновным в предъявленных обвинениях, раскаяться и перед партией, и просить её сохранить мне жизнь. Но партии никогда не нужна была ложь. Я снова заявляю вам, что польским шпионом я не был, и в этом не хочу признавать себя виновным, ибо это моё признание принесло бы подарок польским панам (Николай Иванович, очевидно, был лишён доступа к радио и газетам и не знал, что независимой Польши уже не существует, что она оккупирована немецкими и советскими войсками. – Б.С.), как равно и моё признание в шпионской деятельности в пользу Англии и Японии принесло бы подарок английским лордам и японским самураям (лорды и самураи просто мечтали заполучить генерального комиссара госбезопасности себе в шпионы! – Б.С.). Таких подарков этим господам я преподносить не хочу.

Когда на предварительном следствии я показал, якобы, о своей террористической деятельности, у меня сердце обливалось кровью. Я утверждаю, что я не был террористом. Кроме того, если бы я захотел произвести террористический акт над кем-нибудь из членов правительства, я для этой цели никого бы не вербовал, а, используя технику, совершил бы в любой момент это гнусное дело. Всё то, что я говорил и сам писал о терроре на предварительном следствии – «липа».

Я кончаю своё последнее слово, я прошу Военную коллегию удовлетворить следующие мои просьбы:

1. Судьба моя; жизнь мне, конечно, не сохранят, так как я и сам способствовал этому на предварительном следствии. Прошу одно: расстреляйте меня спокойно, без мучений.

2. Ни суд, ни ЦК мне не поверят о том, что я не виновен. Я прошу, если жива моя мать, обеспечить ей старость и воспитать мою дочь.

3. Прошу не репрессировать моих родственников и земляков, так как они совершенно ни в чём не виноваты.

4. Прошу суд тщательно разобраться с делом Журбенко, которого я считал и считаю честным человеком и преданным делу Ленина – Сталина.

5. Я прошу передать Сталину, что никогда в жизни политически не обманывал партию, о чём знают тысячи лиц, знающих мою честность и скромность.

Прошу передать Сталину, что всё, что случилось, является просто стечением обстоятельств, и не исключена возможность, что и враги приложили свои руки, которые я проглядел. Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»[362].

Надо отдать Николаю Ивановичу должное: он старался облегчить участь близких ему людей в руководстве НКВД, и даже просил не расстреливать А.С. Журбенко, бывшего начальника Управления НКВД по Московской области (его расстреляли 26 февраля 1940 года и так и не реабилитировали). Похоже, Ежов уже во многом утратил представления о мире, в котором жил, и не понимал, чем больше он будет хвалить арестованных чекистов и называть их честными людьми, тем вернее поименованных в последнем слове лиц расстреляют. Кстати, из всех упомянутых Ежовом чекистов только Владимир Ефимович Цесарский – его собственный кадр, бывший помощник Николая Ивановича ещё во время работы в ЦК. В НКВД Цесарский одно время возглавлял 4-й (Секретно-политический) отдел и Управление по Московской области. Остальные чекисты – бывшие «ягодинцы», «ассимилированные» новым наркомом. И всех их ждала та же судьба, что и Ежова.

Следует признать, что критика Ежовым версии о заговоре звучит вполне убедительно. А вот утверждения в непричастности его к инсценировке «ртутного отравления» не убеждают. Тот же Георгий Иванович Благонравов был близок к Ягоде. Генрих Григорьевич только что, в июле 36-го, добился присвоения ему звания комиссара госбезопасности 1 ранга, собираясь сделать его своим первым заместителем. Неужели Благонравов стал бы столь трогательно заботиться о жизни и здоровье Ежова. Николай Иванович, кстати, уже в мае 37-го его арестовал, а в декабре расстрелял. По данным же следствия, и это – тот редкий случай, когда им стоит верить, «ртутное отравление» Ежова организовал по его же приказу начальник контрразведывательного отдела Н.Г. Николаев-Журид. Тот, проконсультировавшись со специалистами об условиях действия ртути, втёр ртутный раствор в обивку мягкой мебели в кабинете наркома, а затем отдал кусочек ткани на лабораторный анализ. В подготовке покушения Николаев и Ежов обвинили сотрудника секретариата НКВД Саволайнена, которому подбросили банку с ртутью. После допроса с побоями Саволайнен во всём сознался.

Точно так же сознался на следствии во всех действительных и мнимых преступлениях Ежов. В последнем слове он прямо заявил, что признания были добыты с помощью избиений. Николай Иванович апеллировал к Сталину. Даже готов был взять на себя инициативу за развёртывание дела об убийстве Кирова как «троцкистско-зиновьевского заговора». А ведь ранее, на февральско-мартовском пленуме 37-го года, Ежов прямо говорил, что это Сталин подсказал ему: «Ищите убийц среди зиновьевцев». Теперь подсудимый как бы предлагал генсеку спасительную для себя схему. Пусть будет заговор, но его руководители – Фриновский и Евдокимов, а он, Ежов, виноват только в том, что не успел вырубить под корень всех чекистов-заговорщиков и не разглядел главного из них в лице своего первого заместителя. Фриновскому «железный нарком» не мог простить рокового доноса. Но Сталина трудно было разжалобить обещанием умереть с его именем на устах.

Расстреляли Ежова 6 февраля 1940 года[363]. Трудно сказать, чем была вызвана задержка с приведением приговора в исполнение. Скорее всего, стенограмму последнего слова Николая Ивановича доставили Сталину, и именно генсек должен был дать «добро» на казнь. В ночь на 4 февраля Берия был у Сталина. Не исключено, что тогда Иосиф Виссарионович и санкционировал расстрел Ежова именно 6 февраля. Может быть и другое объяснение. Чтобы не гонять лишний раз палачей, ждали, когда осудят ещё несколько видных подсудимых. Тот же Фриновский был приговорён к высшей мере наказания как раз 4 февраля, равно как и Николаев.

Существует легенда, будто перед расстрелом Ежова подвергли долгим мучениям. Вот как описывают их историки Б.Б. Брюханов и Е.Н. Шошков: «Едва его вывели из камеры, чтобы препроводить в специальное подвальное помещение – место расстрелов, как он оказался в окружении надзирателей и следователей, прервавших допросы ради такого случая. Раздались оскорбительные выкрики, злобная ругань. Он не встретил ни одного сочувственного взгляда. На него смотрели с издёвкой и злорадством. В тюремном коридоре ему приказали раздеться догола и повели голым сквозь строй бывших подчинённых. Кто-то из них первым ударил его. Потом удары посыпались градом. Били кулаками, ногами, конвойные били в спину прикладами. Он визгливо кричал, падал на каменный пол, его поднимали и волокли дальше, не переставая избивать. Что посеешь, то и пожнёшь»[364].

Понятно, что в мире найдётся очень мало людей, сочувствующих Ежову. И желание, чтобы главный палач страны с лихвой испытал те же муки, что и его жертвы, вполне объяснимо. Но те же Брюханов и Шошков цитируют документы о приведении приговора в исполнение, до недавнего времени хранившиеся под грифом «совершенно секретно». Неужели мыслимо было сохранить в тайне смерть Ежова, если на казнь его вели сквозь строй десятков, если не сотен надзирателей и следователей? Нет, конечно же, красочные сцены предсмертных мук Ежова, пародийно уподобленного Христу, вряд ли соответствуют действительности. На самом деле приведение в исполнение смертных приговоров, да ещё таким высокопоставленным осуждённым, как Ежов, было делом сугубо секретным, с хорошо отработанным механизмом. И расстреливал Николая Ивановича всего один человек. По всей видимости, приговор привел в исполнение комендант НКВД Василий Михайлович Блохин[365].

Скорее всего, перед смертью Николая Ивановича, действительно, очень основательно побили. Берия ведь пообещал побить его, если откажется на суде от признательных показаний. А Лаврентий Павлович свое слово держал. Так что мечта Ежова умереть без мучений исполниться не могла. Но избивал Николая Ивановича не взвод конвоиров и рядовых сотрудников, а, для сохранения секретности, – люди, близкие Берии. Скорее всего, среди палачей Богдан Захарович Кобулов, в тот момент – начальник Главного экономического управления (ГЭУ) НКВД СССР и специалист по избиению подследственных. Не исключено, что Ежова в последний раз били также А.А. Эсаулов и Б.В. Родос, расследовавшие его дело. Да и сам Лаврентий Павлович вполне мог отвесить Николаю Ивановичу несколько «горячих». При Берии для избиения арестантов чаще всего применяли резиновые дубинки, а для их наиболее эффективного использования истязуемых раздевали догола. Так что предание о предсмертном избиении Ежова, вполне возможно, соответствует истине. Более того, его могли вообще избить до потери сознания и в таком виде оттащить на расстрел – чтобы он не смог умереть с именем Сталина на устах и тем самым скомпрометировать имя вождя.

12 февраля 1940 года В.И. Вернадский, ничего не зная, что 6 днями ранее Ежов был расстрелян, записал в дневнике: «Один день мы остались без хлеба. Полный хаос, и видишь, что легко может быть паника со всеми ее последствиями. По-видимому, по всей стране не хватает и хлеба, и пищевых продуктов. Недовольство растет и м[ожет] б[ыть] грозным. Первый раз за эти годы переживаю. А народу как в насмешку идет пропаганда о счастливой у нас жизни. А люди – тысячи и сотни тысяч – стоят в очередях за куском хлеба буквально. Причина ясна – плохой выбор людей – невежды и преступный элемент превышают в партии средний уровень страны.

Рассматривал положение входящих в 10–15 мильонную армию заключенных и ссыльных. Последние – дешевый – рабский – превосходит в среднем [труд] рабочих.

Эта черта нашего строя историческая должно быть черта, и исторически господство преступника Ягоды и сумасшедшего [?] Ежова [предопределено?]»[366].

Интересно, что Владимир Иванович Ягоду считал преступником, а Ежова – только сумасшедшим. Он не мог поверить, что Ежов действовал только по команде Сталина. И именно с репрессиями Вернадский связывал катастрофическое экономическое положение страны, хотя дело было далеко не только в них, но и в коренных пороках централизованного планирования экономики.

Мысль о том, что Ежов – сумасшедший, была популярна среди тех репрессированных, которые были освобождены благодаря «бериевской оттепели». 33-летняя Нина Сергеевна Покровская, юрист и будущая заведующая отделом писем журнала «Крокодил», 26 апреля 1940 года записала в дневнике: «Заходил к нам Зеркалов, освобождённый из заключения с такой же бумажкой, как Рябинин. Он гораздо спокойнее, чем Рябинин и даже весел. Начинает мириться с положением оставленного мужа, так как ощущение свободы, полная реабилитация после двухлетнего заключения без всякой вины, по-видимому, для него слишком сильны.

Пил с нами чай с халвой и был очень доволен. Понижая голос и оглядываясь на окна и дверь, он рассказывал нам, в каких нечеловечески тяжёлых условиях находились репрессированные, но как все они были убеждены в освобождении, так как не допускали мысли о полной несправедливости в наших органах НКВД. Считали всё ошибкой.

– Это всё нарком Ежов, – сказал он, – либо он сумасшедший, либо сам первейший враг народа. Вот теперь, когда его не стало, и начали освобождать. Теперь Берия наведёт порядок! Говорят, с того и начал, что похватал, кого следует из аппарата НКВД. Там такие аресты прошли! Вчера они, а завтра их! А насчёт жены я не горюю, – сказал он, действительно не печалясь, – такие-то события и выявляют истинное лицо людей. На что мне она, такая. Бог с ней! Вот детей только жаль!»[367]

Версия о сумасшествии Ежова была очень удобна как для властей, так и для подавляющего большинства населения, так как снимала непосредственную ответственность за репрессии со Сталина: чего с сумасшедшего Ежова возьмешь!

Вплоть до конца 80-х годов XX века о судьбе Ежова ничего достоверно не было известно. Только город Ежово-Черкесск вдруг в середине июня 1940 года стал просто Черкесском, а пароход Дальстроя «Николай Ежов» в одночасье превратился в «Феликса Дзержинского». В стране ходили самые разнообразные слухи. Говорили, что бывший нарком допился до потери рассудка и помещен в психиатрическую лечебницу в Казани. Рассказывали, будто Николай Иванович еще много лет благополучно заведовал баней где-то на Колыме. Вероятно, в глазах рассказчиков это и была та «менее самостоятельная работа», о которой просил Ежов на XVIII съезде партии.

Просьбу Ежова, чтобы не репрессировали его родственников, Сталин также не уважил. Отец и мать, Антонина Антоновна, умерли ещё до ареста «зоркоглазого наркома». Его брат Иван Иванович был арестован 28 апреля 1939 года. Его расстреляли 21 января 1940 года, о чём Николай Иванович так и не узнал. Вот сестре Евдокии Ивановне повезло больше – она умерла своей смертью в Москве в 1958 году.

Приёмная дочь Ежовых Наташа была отправлена в Пензенский детский дом, где она жила под чужой фамилией. Ее судьбе посвятил один из лучших своих рассказов «Мама» Василий Гроссман. Наталья Николаевна умерла 10 января 2016 года в селе Ола Магаданской области в возрасте 83 лет.

А ведь останься Николай Иванович во главе промышленного отдела ЦК, вполне мог бы и уцелеть и повторить успешную карьеру таких сталинских функционеров, как А.А. Андреев или Н.М. Шверник. Но Ежова погубила его совершенно невероятная исполнительность и аккуратность, благодаря которой он приглянулся Сталину. Лучшего исполнителя программы «Великой чистки» Иосифу Виссарионовичу было не найти. Отказаться от назначения Николай Иванович не мог – за несогласие выполнить ответственное партийное поручение Сталин его бы крепко наказал – так же, как Ягоду. Но Ежов и не думал отказываться. Наоборот, после убийства Кирова, зная желания генсека, с энтузиазмом выводил на чистую воду «врагов народа», будучи ещё во главе КПК. Так что грех Николаю Ивановичу было обижаться на судьбу.

В 1998 году Военная коллегия Верховного суда России отказала Николаю Ивановичу Ежову в посмертной реабилитации, хотя практически все обвинения, которые предъявили ему, были липовыми. С некоторой натяжкой какие-то основания из расстрельных статей имел пункт о «вредительстве» в советском и партийном аппарате, выразившемся в кампании массовых репрессий. Хотя, надо оговориться, что делал он это не по своей инициативе, а по приказу Сталина, что, впрочем, не умаляет его вины.

За время своей работы на посту наркома внутренних дел Ежов превратил НКВД в машину массового террора. Никогда после Гражданской войны в советской истории не арестовывали и не расстреливали столько людей, сколько арестовывали и расстреливали в 1937–1938 годах. Из-за этого очень пострадали разведывательные и контрразведывательные функции чекистов, равно как и армейской разведки. Многие резиденты и легальные и нелегальные разведчики были расстреляны, посажены или предпочли стать невозвращенцами, опасаясь ареста и казни на родине. Многие зарубежные резидентуры фактически прекратили свое существование. Ущерб, нанесенный советской разведке в 1937–1938 годах, не удалось полностью ликвидировать даже к началу Великой Отечественной войны. Во времена Большого террора многих невинных людей объявляли иностранными шпионами, тогда как до выявления настоящих шпионов у чекистов, занятых борьбой с мнимыми «врагами народа», руки часто не доходили. Еще более худшим последствием ежовщины стало то, что сотрудники НКВД привыкли выбивать признания из арестованных побоями и пытками и фальсифицировать дела. При Берии руководящий состав НКВД сменился, но большинство сотрудников среднего и низшего звена осталось на своих местах и продолжало практику фальсификации политических дел. Окончательно это удалось преодолеть только в период послесталинской «оттепели» 1950–1960-х годов.

Что ж, вряд ли кто в мире помянет Николая Ивановича Ежова добрым словом. Он полностью заслужил свою славу палача, садиста, пьяницы и развратника и не сделал в своей жизни ничего позитивного, за что его могли бы с благодарностью помнить современники и потомки. Но не стоит фигурой ничтожного Ежова прикрывать фигуру Сталина и других членов Политбюро, которые и были подлинными архитекторами Большого террора, причем главным архитектором, безусловно, был Сталин, который использовал Ежова как прикрытие.

Иллюстрации

Н.И. Ежов (справа) во время Первой мировой войны

Л.П. Берия, Н.И. Ежов, А.Г. Харджян и другие делегаты XVII съезда. 1934 г.

И.В.Сталин, М.И. Калинин, Н.И. Ежов и другие руководители партии и правительства перед посещением Мавзолея. 1936 г.

После физкультурного парада 6 июля 1936 г.

Г.Г. Ягода

Н.И. Бухарин

Джамбул Джамбаев

М.И. Калини вручает Генеральному комиссару госбезопасности Н.И. Ежову орден Ленина. 17 июля 1937 г.

«Стальные ежовые рукавицы»

Карикатура «Покупатели и продавцы»

И.В.Сталин, Н.И. Ежов и другие на канале Москва – Волга. Апрель 1937 г.

К.Е. Ворошилов, В.М. Молотов, И.В. Сталин, Н.И. Ежов осматривают шлюз № 3 канала Москва – Волга у Яхромы. 22 апреля 1937 г.

В.М. Молотов, Л.М. Каганович, И.В. Сталин, А.И. Микоян, М.И. Калинин, М.Ф. Шкирятов, Н.И. Ежов. Москва, Кремль. 1937 г.

Н.И. Ежов в 1937 г.

Н.И. Ежов (слева) с супругой Е.С. Хаютиной и приемной дочерью Наташей. В центре – Г.К. Орджоникидзе. 1935 г.

Евгения Соломоновна Хаютина и Наташа

Вид на гостиницу «Националь»

М.А. Шолохов

И.Э. Бабель

Л.Н. Бельский

М.П. Фриновский

И.В. Сталин и А.Н. Поскребышев

Н.И. Ежов и И.В. Сталин. 1937 г.

Сухановская тюрьма

Вид на Лефортовскую тюрьму

Председатель Президиума Верховного Совета Советского Союза М.И. Калинин, народный комиссар внутренних дел Н.И. Ежов и депутат Верховного Совета СССР от Куйбышевского городского округа П.П. Постышев. Январь 1938 г.

И.В.Сталин (впереди), Н.И. Ежов (второй справа) и другие руководители партии и правительства 1 мая 1938 г.

Л.П. Берия

Сноски

1

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд первого президента России Б.Н. Ельцина, 2009. С. 10.

2

LVIA, f. 605, ap. 20, b. 515, l. 119v-120, eil. 16.

3

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

4

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

5

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

6

Полянский А.И. Ежов (История железного сталинского наркома). М.: Вече, 2003. С. 49.

7

Павлюков А.Е. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007. С. 8.

8

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 28–29.

9

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

10

Братья Тильманс и К°, письмо в Варшавское отделение Азовско-Донского коммерческого банка, Москва, 9 ноября 1915 года // История России в документах, HisDoc.ru, http://hisdoc.ru/letters/18505/

11

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 12.

12

Павлюков А.Е. Ежов. С. 13–14.

13

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 15.

14

Цит. по: Полянский А.И. Ежов. С. 44.

15

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С.

16

Минц И. Октябрьская социалистическая революция в СССР. М.: Партиздат, 1939. С. 42.

17

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 13; Павлюков А.Е. Ежов. С. 23; Борисенок Ю., Шишов А. Ежовские рукавицы. Старший писарь Николай Ежов жестко редактировал свою революционную биографию // Родина. 2017. № 6; https://rg.ru/2017/06/05/rodina-ezhov.html

18

Борисенок Ю., Шишов А. Ежовские рукавицы; https://rg.ru/2017/06/05/rodina-ezhov.html

19

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 14–15.

20

Султанбеков Б.Ф. История Татарстана: Сталин и «татарский след». Казань: Татар. кн. изд-во, 1995. С. 181.

21

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 14.

22

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 16.

23

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 16.

24

Павлюков А.Е. Ежов. С. 33–34.

25

Павлюков А.Е. Ежов. С. 34.

26

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 17.

27

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 27; Полянский А.И. Ежов. С. 61.

28

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 18.

29

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 18. 1 июля 1937 года И.П. Петров был арестован, а 11 мая 1938 года расстрелян.

30

Беленкин Б. Хороший, плохой, злой: Ежов, Молотов и Сталин в судьбе А. Шляпникова // Право на имя. Биография вне шаблона. (Третьи чтения памяти Вениамина Иофе 22–24 апреля 2005.) СПб., 2006. С. 16. Сохранена орфография подлинника.

31

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 19–20.

32

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 20.

33

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 20–21.

34

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит: Ежов и ежовщина 1936–1938 гг. СПб.: Петровский фонд, 1998. С. 160.

35

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 22–23.

36

Полянский А.И. Ежов. С. 86.

37

Разгон Л.Э. Непридуманное. М.: Слово, 1990. С. 15.

38

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 32.

39

Хабаров А.И. Россия ментовская. М.: ЭКСМО, 1998. С. 199.

40

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 30.

41

Ежов Н., Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик. 1929. № 16. С. 39–62.

42

Никитин Ю. «Астраханщина» // Литературная газета. 2011. № 8; https://lgz.ru/article/N8–6312-2011–03–02-/%C2%ABAstrahanshtina%C2%BB15429/

43

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 34–35.

44

В другом месте своих воспоминаний Надежда Яковлевна приводит комментарий Осипа Мандельштама к этой фотографии: «Он сказал… «мы погибли», увидав на обложке какого-то иллюстрированного журнала, как Сталин протягивает руку Ежову. «Где это видано, – удивлялся О.М., чтобы глава государства снимался с министром тайной полиции… Посмотри, он способен на всё ради Сталина». (Мандельштам Н.Я. Собр. соч. В 2 т. Т. 1. Екатеринбург: Изд-во ГОНЗО при участии Мандельштамовского общества, 2014. С. 432).

45

Мандельштам Н.Я. Собр. соч. В 2 т. Т. 1. Екатеринбург: Издательство ГОНЗО при участии Мандельштамовского общества, 2014. С. 415–418.

46

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 27.

47

Сталин И.В. Соч. Т. 18. Тверь: Информационно-издательский центр «Союз», 2006. С. 115.

48

Чуковский Корней. Дневник. Запись 17 января 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

49

Катанян Г. Азорские острова // Маяковский Владимир Владимирович; http://mayakovskiy.lit-info.ru/mayakovskiy/vospominaniya/katanyan-sovremennicy/katanyan-galina.htm

50

Исторический архив 1994. № 6. С. 25.

51

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 25–26.

52

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов.

53

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 36–37.

54

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец // Новая газета. 2021. 4 сентября; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

55

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. Там же. С. 30.

56

Пришвин Михаил. Дневник. Записи 9 и 10 февраля 1936 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

57

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 71.

58

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 122.

59

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

60

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 138–139.

61

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

62

https://nkvd.memo.ru/index.php/Паппэ,_Мария_Александровна; https://bessmertnybarak.ru/books/person/510190/

63

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

64

https://nkvd.memo.ru/index.php/ Сычев,_Николай_Петрович

65

Романенко К.К. Сталинский 37-й. Лабиринты кровавых заговоров. М.: Яуза; Эксмо, 2007. С. 392.

66

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 34.

67

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 38.

68

Вопросы истории. 1995. № 2. С. 17–18.

69

Вопросы истории. 1994. № 10. С. 23–25.

70

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР; Генеральный комиссар государственной безопасности: Сборник документов. Казань, 1997. С. 159–160.

71

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 39.

72

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 40.

73

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 41–43.

74

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 243.

75

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 44.

76

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 59.

77

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 3 марта 1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

78

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 3 марта 1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

79

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 25 июня1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

80

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

81

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, записи от 14 сентября и 30 ноября1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

82

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, записи от 20 и 21 марта 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

83

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 46–47.

84

Иосиф Сталин в объятиях семьи (Сб. документов) / Сост Ю.Г. Мурин. М.: Родина; Edition Q, 1993. С. 182.

85

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 47–49.

86

Полянский А. Ежов: История «железного» сталинского наркома. С. 250–255.

87

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 53.

88

Лубянка: Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004. С. 303–321.

89

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 109.

90

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 60.

91

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 630.

92

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 634–635.

93

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 634.

94

Бывший первый секретарь Ленинградского губкома Григорий Еремеевич; не путать с другом Ежова Ефимом Георгиевичем Евдокимовым, первым секретарём Ростовского обкома.

95

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 636–638.

96

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 38.

97

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 640.

98

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 641.

99

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 642.

100

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 664–665.

101

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 645.

102

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 639–640.

103

Родина. 1996. № 2. С. 92–93.

104

Родина. 1996. № 2. С. 93.

105

Вопросы истории. 1995. № 1. С. 11–17.

106

Горелов О.И. М.П. Томский: страницы политической биографии. М.: Знание, 1989. С. 57–58.

107

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 249–252.

108

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 62–63.

109

Вопросы истории. 1992. № 4–5. С. 12–14.

110

Вопросы истории. 1995. № 2. С. 16–21.

111

Троцкий Л.Д. Московский процесс – процесс над Октябрем // Бюллетень оппозиции (Большевиков-ленинцев), № 52–53. Октябрь 1936 г.; https://web.archive.org/web/20080206110219/http://web.mit.edu/people/fjk/BO/BO-52.html

112

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 63–64.

113

РГАСПИ. Ф. 558. Oп. 1. Д. 94. Л.123.

114

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 147.

115

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. С. 124.

116

Сталинское Политбюро в 30-е годы. Сборник документов / Сост. О.В. Хлевнюк, А.Б. Квашонкин, Л.П. Кошелева, Л.А Роговая. М.: АИРО-XX, 1995. С. 148, 152.

117

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 68.

118

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 79.

119

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

120

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

121

Ларина-Бухарина А.М. Незабываемое. М.: Вагриус. 2002. С. 313.

122

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 6 ноября 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&diaries=[309]

123

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 6 ноября 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&diaries=[309]

124

Панкин И., Сванидзе Н. Исторические хроники. 1936 год. Вышинский // Комсомольская правда. 2015. 28 октября; https://www.kp.ru/daily/26511/3523364/

125

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. С. 534.

126

Шрейдер М.П. НКВД изнутри: Записки чекиста. М.: Возвращение, 1995. С. 41.

127

Бобренев В.А., Рязанцев В.Б. Палачи и жертвы. М.: Воениздат, 1993. С. 364–366.

128

Эренбург И. Собр. соч. Т. 9. М.: Художеств. лит., 1967. С. 189–190.

129

Зинько Ф. Жена Ежова // Вестник региона. Магадан. 1997. № 31. 13 сентября; https://example22654.wordpress.com/2016/07/03/хартина-евгения-соломоновна/

130

Зинько Ф. Жена Ежова // Вестник региона. Магадан. 1997. № 31. С. 69.

131

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 110–115.

132

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 524.

133

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 140–141.

134

Агабеков Г.С. ЧК за работой. Берлин: Стрела, 1931. С. 255.

135

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 89–93.

136

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 95–108.

137

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 129.

138

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 445.

139

Дневник Елены Булгаковой / Сост., текстол. подгот. и коммент. В.И. Лосева и Л.М. Яновской. М.: Книжная палата, 1990. С. 315–316.

140

Презент Михаил Яковлевич // Прожито; https://prozhito.org/notes?date=%221928–01–01%22&diaries=%5B425%5D

141

Сопельняк Б.Н. Голгофа XX века. В 2 т. Т. 1. М.: Терра-Книжный клуб, 2001. С. 249.

142

Яковенко М.М. Агнесса: Устные рассказы Агнессы Ивановны Мироновой-Король о ее юности, о счастье и горестях трех ее замужеств, об огромной любви к знаменитому сталинскому чекисту Сергею Наумовичу Миронову, о шикарных курортах, приемах в Кремле и … о тюрьмах, этапах, лагерях, – о жизни, прожитой на качелях советской истории / послесл. И. Щербаковой. М.: Звенья, 1997. С. 102–103.

143

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 115–119.

144

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 355.

145

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 123.

146

Судебный отчет по делу антисоветского «правотроцкистского» блока, рассмотренный Военной коллегией Верховного суда Союза СССР 2–13 марта 1938 года. Полный текст стенографического отчета. М.: Политиздат, 1938. С. 494.

147

Троцкий Лев. Дневник. Запись от 24 августа 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

148

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 65.

149

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 653–654.

150

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. С. 92.

151

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов / Под ред. А.Н. Яковлева. М.: Политиздат, 1991. С. 218–219.

152

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С. 642–643.

153

Гладков Александр. Дневник. Запись от 17 января 1937 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

154

Гладков Александр. Дневник. Запись от 17 января 1937 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

155

Гладков Александр. Дневник. Запись от 19 февраля 1937 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

156

«Я оказался политическим слепцом»: Письма В.М. Киршона Сталину // Источник. 2000. № 1. С. 81–90.

157

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 233–235.

158

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 221–222.

159

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР. С. 479–480.

160

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 83.

161

Соколова-Пятницкая Юлия. Дневник. Запись от 1 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

162

Соколова-Пятницкая Юлия. Дневник. Запись от 1 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

163

Вернадский Владимир Иванович. Дневник. Запись от 5 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

164

Там же. Запись от 9 декабря 1940 года в «Хронологии 1938 г.» // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

165

Шапорина Любовь. Запись 11 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

166

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 154–155.

167

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 155.

168

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 155–156.

169

Соколова-Пятницкая Юлия. Дневник. Запись от 13 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

170

Соколова-Пятницкая Юлия. Дневник. Запись от 19 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

171

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 14 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

172

Вернадский Владимир Иванович. Дневник. Запись от 19 марта 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

173

Гладков Александр. Дневник. Запись от 9 мая 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

174

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 81–82.

175

Гладков Александр. Дневник. Запись от 23 мая 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

176

Гладков Александр. Дневник. Запись от 11 июня 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

177

Соловьев Александр. Дневник. Запись от 12 июня 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

178

Вернадский Владимир. Запись от 5 июля 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

179

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. С. 75.

180

Вернадский Владимир Иванович. Дневник. Запись от 18 июня 1941 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

181

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 85–86.

182

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 19 апреля 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

183

Пришвин Михаил. Дневник. Запись от 9 июня 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

184

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 21 июня 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

185

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 89–90.

186

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 91.

187

Гладков Александр. Дневник, запись от 9 июня 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

188

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 93.

189

Решение Политбюро ЦК ВКП(б) № П51/94 от 2 июля 1937 г. 94. – Об антисоветских элементах // https://memorial.krsk.ru/DOKUMENT/USSR/370730.htm

190

Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов» // https://memorial.krsk.ru/DOKUMENT/USSR/370730.htm

191

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 225.

192

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 100–101.

193

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 109–110.

194

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 114.

195

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 115.

196

Охотин Н., Рогинский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937–1938 гг. // http://old.memo.ru/history/nem/chapter2.htm

197

Охотин Н.Г., Рогинский А.Б. «Большой террор»: 1937–1938. Краткая хроника // 2007. 30 октября. № 74. С. 1, 3–7; http://old.memo.ru/history/y1937/hronika1936_1939/xronika.html#y1

198

«…Рано или поздно Сталина все равно убьют»: Оппозиционеры под ударом Кремля и Лубянки. 1926–1936 гг. //Альманах «Россия. XX век»; https://shop.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1012583

199

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 153.

200

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 118.

201

Павлюков А.Е. Ежов. С. 390.

202

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 120.

203

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 127.

204

Известия. 1937.18 июля.

205

Гладков Александр. Дневник, запись от 18 июля 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

206

Павлюков А.И. Ежов. С. 342.

207

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

208

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

209

Гладков Александр. Дневник, запись от 31 июля 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1937–01–01» &diaries=[222]

210

Гладков Александр. Дневник, запись от 13 июля 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

211

Гладков Александр. Дневник, запись от 8 августа 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

212

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 157.

213

20 лет ВЧК – ОГПУ – НКВД. М.: Госполитиздат, 1938. С. 36–38.

214

Максименков Л. Шифровки с мест // Огонек. 2007. № 30. С. 5; https://www.kommersant.ru/doc/2299268

215

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

216

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

217

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/martirolog/?t=page&id=13101

218

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

219

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 4 января 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

220

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 17 января 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

221

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 25 января 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

222

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 1 февраля 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

223

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 4 февраля 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

224

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 11 февраля 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

225

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 20 февраля 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

226

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 22 февраля 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

227

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 24 февраля 1938 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

228

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 129.

229

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 146.

230

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 147.

231

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 152.

232

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 150.

233

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 148–149.

234

Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР СМЕРШ. 1939 – март 1946.Архив Сталина. С. 14–15.

235

Яковенко М.М. Агнесса. С. 103.

236

ОГА СБУ. Ф. 5. Д. 38195. Т. 3. Л. 96–103; https://www.facebook.com/groups/nes.13/permalink/3144853152283139/

237

Богуславский К. «Молодых Якушев раздевал. Он играл с ними в доктора» // Новая газета. 2020. № 48; https://novayagazeta.ru/articles/2020/05/08/85295-molodyh-yakushev-razdeval-on-igral-s-nimi-v-doktora; Он же. Спасибо деду за расстрелы // Новая газета. 2020. № 59; https://novayagazeta.ru/articles/2020/06/04/85703-spasibo-dedu-za-rasstrely; Он же. Крымский палач и детский писатель // Бессмертный барак. 2019. 18 июня; https://bessmertnybarak.ru/article/palach_pisatel/

238

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 30.

239

Платонов А.П. Собр. соч. Т. 8: Фабрика литературы: Литературная критика, публицистика / Сост., комментарии Н.В. Корниенко. Подготовка текста Н.В. Корниенко и Е.В. Антоновой. М.: Время, 2011. С. 365–366.

240

Гладков Александр. Дневник, запись от 3 декабря 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

241

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 5.

242

Корин Павел. Дневник, запись от 6 августа 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

243

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 136.

244

Гладков Александр. Дневник, запись от 14 октября 1937 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

245

Соколова-Пятницкая Юлия. Дневник. Запись от 25 февраля 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

246

Ямской Н. (Макеев С.) Нарком с незаконченным низшим //Совершенно секретно. 2006. 1 октября; https://www.sovsekretno.ru/articles/narkom-s-nezakonchennym-nizshim/

247

Гладков Александр. Дневник. Запись от 9 апреля 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

248

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 11 апреля 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

249

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 356.

250

См.: Соколов Б.В. Невидимый фронт Второй мировой. Мифы и реальность. М.: Алгоритм, 2017. С. 146–151.

251

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 160.

252

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 357.

253

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 162.

254

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 163; Федосеев С. Фаворит Ежова // Совершенно секретно. 1996. № 9.

255

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 164, примеч. 5.

256

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 164, примеч. 5. С. 164–165.

257

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 169.

258

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 166–167.

259

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 173–174.

260

Гладков Александр. Дневник. Запись от 10 октября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

261

Гладков Александр. Дневник. Запись от 14 ноября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

262

Гладков Александр. Дневник. Запись от 30 октября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

263

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 5 ноября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

264

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 9 ноября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

265

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 13 ноября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

266

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 176–177.

267

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 177–178.

268

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 179–180.

269

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 181.

270

Гладков Александр. Дневник. Запись от 30 ноября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

271

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 30 ноября 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

272

Кузнецов Иннокентий. Дневник. Запись от 1 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

273

Соловьев Александр. Дневник. Запись от 2 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

274

Соловьев Александр. Дневник. Запись от 14 ноября 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&diaries=[309]

275

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 357.

276

Гладков Александр. Дневник. Запись от 8 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

277

Пришвин Михаил. Дневник. Запись от 8 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

278

Маньков Аркадий. Дневник. Запись от 9 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

279

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 9 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

280

Гладков Александр. Дневник. Записи от 12 и 13 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

281

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 1 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

282

Яковлев А.С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. 5-е изд. М.: Политиздат, 1987. С. 212–213.

283

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 19 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

284

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 27 сентября 1940 года в «Хронологии 1938 г.» // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

285

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 21 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

286

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 30 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

287

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 23 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

288

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 31 декабря 1938 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

289

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 3 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

290

Гладков Александр. Дневник. Запись от 12 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

291

Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004. С. 556–561.

292

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 9 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

293

Пришвин Михаил. Дневник. Запись от 19 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

294

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 23 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

295

Лансере Евгений. Дневник. Запись от 27 января 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

296

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 187.

297

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 352–353.

298

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. С. 81.

299

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 122.

300

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. С. 81.

301

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 188.

302

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 189.

303

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 190.

304

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 137–138.

305

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. С. 81.

306

Павлюков А.Е. Ежов. С. 489–491.

307

Н.В. Петров и М. Янсен цитируют опущенный А.Е. Павлюковым фрагмент показаний З.Ф. Гликиной, где говорится, что в стенограмме записи были следующие слова: «тяжелая у нас с тобой любовь, Женя» (а это прямо из диалога Григория и Аксиньи из того же «Тихого Дона». – Б.С.), «целуются», «ложатся». (Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 185.)

308

Павлюков А.Е. Ежов. С. 491–492.

309

Полянский А.И. Ежов. С. 261.

310

Имеются в виду Зинаида Кориман и Зинаида Гликина. Их расстреляли в один день, 25 января 1940 года. Зинаида Авельевна Кориман работала техническим редактором в журнале «СССР на стройке».

311

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 350–352.

312

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

313

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

314

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 139.

315

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

316

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

317

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

318

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

319

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

320

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

321

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 195.

322

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 196–197.

323

Кузнецов Н.Г. Крутые повороты. Из записок адмирала // Военно-исторический журнал. 1993. № 7. С. 50.

324

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 199.

325

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 7 апреля 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

326

Голицын Владимир. Дневник. Запись от 17 апреля 1939 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

327

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 132.; Полянский А.И. Ежов. С. 233–234.

328

Игнатов В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. М.: Вече, 2013. С. 281–282.

329

Не исключено, что речь здесь идет об инженере-подполковнике Иване Ивановиче Антошине, 1899 года рождения, уроженце Москвы, русском, члене ВКП(б) с 1917 года. Он состоял в Красной Армии в 1918–1922 годах и с 1941 года, будучи призван Московским горвоенкоматом. При этом с 1919 года Антошин состоял «в должностях офицерского состава». В 1941 году он участвовал в боях в Крыму, где был ранен и контужен. На момент окончания войны с Японией, 2 сентября 1945 года, Антошин являлся инженером по звуковещанию Политуправления при главкоме советских войск на Дальнем Востоке. В 1945 году он был награжден 2 орденами Красной Звезды, в 1947 году – орденом Красного Знамени и в 1954 году – орденом Ленина (два последних ордена, как и первый орден Красной Звезды, Иван Иванович, очевидно, получил за выслугу лет). Очевидно, после войны Антошин остался служить в армии. Кроме того, Антошин был награжден медалями «За победу над Германией» и «За победу над Японией». Свой второй орден Красной Звезды 2 сентября 1945 года он получил за то, что «обеспечил бесперебойную работу станции радиоперехвата, снабжавшей командование важной международной информацией во время военных операций против японских войск. Принимал участие в организации оперативно-быстрого распространения агитматериалов, предназначенных для разложения войск противника, вылетал с этой целью во время военных действий на территорию Маньчжурии, где проводил на месте организацию распространения силами ВВС, и устранял все обнаруженные недостатки». Первоначально Иван Иванович представлялся к ордену Отечественной войны 2-й степени, но в итоге получил второй орден Красной Звезды; http://podvignaroda.ru/?#id=29742339&tab=navDetailManAward; https://pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_kartoteka1421810066/ Кроме того, известно, что в 1929 году сотрудником радиостанции ВЦСПС (Радиоцентра 5), на тот момент самой мощной в Европе, являлся некий И. Антошин. (Ровенский Г.В., Романенко А.Б. Радиостанция ВЦСПС (Радиоцентр-5) самая мощная в Европе (1929), Щелковский район, ст. Томская (ст. Чкаловская). Изд. 2-е. Щелково, 2017. С. 10). Это также свидетельствует в пользу того, что именно инженер-подполковник И.И. Антошин был назван Ежовым в своем гомосексуальном донжуанском списке, и он единственный в этом списке, кто, будучи див в 1939 году, не подвергся репрессиям. Данные, которые имеются о нем в картотеках «Подвиг народа» и «Память народа», свидетельствуют, что Иван Иванович никаким репрессиям не подвергался и был жив еще в 1954 году, хотя, скорее всего, умер до 1985 года, так как нет сведений о награждении его к 40-летию Победы орденом Отечественной войны 1-й степени, который полагался бы Антошину, если бы он к тому времени был жив. Скорее всего, люди Берии либо не нашли Антошина в 1939–1940 годах, либо не очень-то и искали. Кратковременную связь с Ежовым в 1919 году довольно сложно было привязать к новейшему «заговору Ежова», а в дальнейшем, как можно понять, связей у Ежова с Антошиным не было. Можно сказать, что Ивану Ивановичу выпал счастливый билет. Если бы его тогда нашли и арестовали, то, скорее всего, расстреляли бы как ненужного свидетеля того, что Ежов арестован.

330

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 365–366.

331

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 203.

332

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 190–191.

333

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 182.

334

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 171–172.

335

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 172–173.

336

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 173.

337

Полянский А.И. Ежов. С. 247.

338

Полянский А. Как ломали «железного наркома» // Секретное досье. 1998. № 2. С. 68–77.

339

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 205.

340

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 202–203; Полянский А.И. Ежов. С. 245–247.

341

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 206.

342

Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. С. 238–239; Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 76–77.

343

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 73.

344

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 75.

345

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 75.

346

Запись 24 мая 1939 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

347

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. С. 78.

348

Романенко К.К. Сталинский 37-й. С. 391.

349

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 71–72.

350

Шенталинский В.А. Донос на Сократа. М.: Прогресс-Плеяда, 2001. С. 419.

351

Павлюков А.Е. Ежов. С. 489.

352

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 50–51.

353

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 60.

354

Поварцов С.Н. Причина смерти – расстрел. Хроника последних дней Исаака Бабеля. М.: Терра, 1996. С. 145–146.

355

Шенталинский В.А. Указ. соч. С. 82.

356

Шенталинский В.А. Указ. соч. С. 87.

357

Шенталинский В.А. Указ. соч. С. 87–90.

358

Шенталинский В.А. Указ. соч. С. 91.

359

Шенталинский В.А. Указ. соч. С. 94–96.

360

Речь идёт об Игнатии Игнатьевиче Сосновском, бывшем заместителе начальника Особого отдела НКВД, расстрелянного в ноябре 1937 года; не путать с бывшим заведующим Агитпропом ЦК Львом Семёновичем Сосновским, сторонником Троцкого.

361

В действительности в 1937 году было арестовано 3837 чекистов, а в 1938 году – 5625, включая сюда уже и многих выдвиженцев Ежова, арестованных Берией. Даже если добавить сюда 1945 сотрудников НКВД, арестованных в 1936 году и считать, что все они были арестованы уже после прихода в наркомат Ежова, то в сумме получится только 11 407 человек. Надо учесть также, что подавляющее большинство из них составляли сотрудники милиции, пожарной охраны, загсов и других неполитических подразделений НКВД, и что многие из них были осуждены за уголовные и должностные преступления. Сотрудников же Главного Управления Государственной Безопасности, т. е. чекистов в узком смысле слова, то их за период с 1 октября 1936 года до 15 августа 1938 года было арестовано 2273 человека, в том числе 1862 – за «контрреволюционные преступления». (Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 78–79).

362

Полянский А.И. Ежов. С. 326–328.

363

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 210.

364

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 154–155.

365

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 210.

366

Вернадский Владимир. Дневник. Запись от 12 февраля 1940 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

367

Покровская Нина. Дневник. Запись от 26 апреля 1940 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

Content

Борис Соколов
Николай Ежов и советские спецслужбы

К читателю

Детство и юность. Участие в Первой мировой войне и революции

В годы гражданской войны. Начало партийной карьеры

На пути к большому террору

Во главе большого террора

Падение

Иллюстрации

Сноски