Борис Соколов

Барон Унгерн и Гражданская война на Востоке

© Соколов Б. В., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Предисловие

Имя барона Романа Федоровича Унгерна фон Штернберга, одного из последних вождей Белого движения на Востоке России, вызывает мрачные ассоциации. Он вошел в историю прежде всего как освободитель Внешней Монголии от китайского гнета. Но, кроме того, барон был известен как один из самых жестоких белых военачальников российской Гражданской войны. Можно сказать, что каждая эпоха создает своего Унгерна. Для одних барон и генерал-лейтенант Роман Федорович Унгерн-Штернберг – рыцарь-герой, освободивший Монголию от китайских оккупантов, храбро сражавшийся с большевиками и не побоявшийся открыто поднять знамя восстановления монархии, причем не только в России, но и по всему миру, и с этим знаменем вторгнуться на советскую территорию. Для своих почитателей Унгерн – первый творец евразийской идеи, автор дерзкого проекта возрождения средневековой империи Чингисхана. Неудачу реализации его грандиозного проекта приписывают предательству подчиненных, не оценивших глубины замысла своего вождя. Из-за этого предательства барон был схвачен красными и расстрелян, а все его предприятие, естественно, пошло прахом. Апологеты Унгерна также свято верят, что их кумир был прекрасно образованным человеком, глубоко изучил восточные языки и культуры, был хорошо осведомлен в истории и культуре Монголии и в буддизме и даже создал оригинальное учение, соединив монархическую идею с буддистским учением и тезисом о грядущем господстве желтой расы. Унгерна также числят великим полководцем, сродни тому же Чингисхану, Фридриху Великому и Наполеону, и приписывают ему знакомство с трудами военных теоретиков и полководцев Запада и Востока.

Но есть и другая традиция оценки личности Унгерна, для представителей которой свойственны такие характеристики, как «черный барон», «кровавый барон» и «сумасшедший барон». Что характерно, в этих оценках объединились как большевики, так и представители той части белой эмиграции, которая не поддерживала монархическую идею, а ориентировалась на западные либеральные ценности. Большевики считали, что барон был рыцарем, но отнюдь не в благородном смысле этого слова. Он был рыцарем-кондотьером, для которого главным было воевать, будучи чьим-то наемником. Советская пропаганда, а вслед за ней и историография утверждала, что барона наняли японцы. Что ж, своя логика тут была: китайцы, которых Унгерн бил, уж точно не могли его нанять, а у монголов для этого бы вряд ли достало средств. Значит, остаются японцы.

Противники Унгерна в рядах белых также подчеркивали его приверженность идеям войны и насилия как таковым. Они неизменно указывали на его чудовищные по жестокости казни, на откровенный грабеж богатых и в Забайкалье, и в Урге. Террор, который так страстно осуществлял Унгерн, скорее восстанавливал население против белых, а по своим методам барон не отличался от большевиков. Когда один из самых непримиримых оппонентов барона Б. Н. Волков назвал его новой реинкарнацией бога войны, он имел в виду то, что война для барона стала альфой и омегой бытия, главным жизненным принципом, основой его нехитрой философии, и средством, и целью. Кстати, барона Унгерна буддисты нередко считали и считают реинкарнацией Чингисхана, который должен дать монголам освобождение и возвратить былую славу. К тому же у Романа Федоровича были голубые глаза и рыжая борода, как у Чингисхана. Позднее, в 30-е годы, Унгерна стали сравнивать с Гитлером, подчеркивая совпадение программ по трем линиям: нелюбовь к богатым, ненависть к евреям и возведение во главу угла расового принципа.

Многие также подозревали барона в сумасшествии, что, очевидно, является преувеличением. Но вот в том, что Роману Федоровичу, особенно во хмелю, была свойственна сильная психическая неуравновешенность, выражавшаяся в немотивированных вспышках ярости и побоях, сходятся практически все.

Фридрих Горенштейн, советский драматург, эмигрировавший в Германию, автор сценария фильма «Раба любви», написал об Унгерне роман «Под знаком тибетской свастики» и на основе его – киносценарий, которым в свое время интересовался Ларс фон Триер.

Горенштейн так отзывался о бароне: «Некоторые считают его маньяком. Я с этим не согласен, хотя, безусловно, он человек параноического склада. Это, безусловно, новый тип, тип лишь нарождающегося времени, и этим он отличается от патриархальных тиранов, даже кровавых. Это творец тотальных мифов или утопий. Отсюда и безумная энергия, которой обладают лица с навязчивыми идеями. Во всяком случае, невзирая на жестокость, трагическая попытка барона в одиночку бросить вызов большевикам здесь, на границе Монголии, делает его героем. Конечно, демоническим героем». Нельзя не признать, что в этом отзыве есть зерно истины в понимании личности и дяний Унгерна.

Антиунгерновцы, хотя и называли Унгерна богом войны (то же самое, впрочем, делали и его апологеты), но решительно отказывали барону в военном таланте, считая все успехи его в Монголии и Забайкалье следствием дельных советов и руководства со стороны бывших колчаковских офицеров. Крупнейшее же поражение Азиатской дивизии под Троицкосавском приписывалось всецело грубым ошибкам Унгерна.

Оставляя пока в стороне конкретные сражения, разбор которых впереди, уже сейчас стоит подчеркнуть, что сомнения в полководческих способностях, равно как и в его эрудиции и политических и философских талантах барона, имеют под собой серьезные основания. Достаточно взять печально знаменитый приказ № 15, выражающий военное и политическое кредо Унгерна. Казалось бы, раз ты такой великий полководец и философ, тебе и карты в руки: пиши, выдумывай, пробуй. Ан нет, на допросе у красных Роман Федорович честно показал, что приказ, согласно его указаниям, писали полковник Константин Иванович Ивановский (военную часть) и петербургский журналист, поляк по национальности, да еще к тому же близкий к кадетам, Фердинанд Оссендовский. Это подтвердил в своих мемуарах Оссендовский (Ивановский мемуаров не оставил), а также и все другие мемуаристы, имевшие хоть какое-то касательство к штабу Унгерна. Согласимся, достаточно сложно представить Наполеона, поручающего писать какой-нибудь из своих призванных войти в историю приказов, определяющий судьбу сражения или кампании, своему начальнику штаба или секретарю.

Слов нет, Унгерн что-то читал и по сравнению со средним казачьим офицером должен был считаться хорошо начитанным, что отмечало и начальство в своих аттестациях и некоторые из беседовавших с ним, тот же Оссендовский. Но для выработки оригинальных и глубоких идей что в военной, что в политической, что в философской сфере его познаний и талантов явно не хватало.

Вообще, из всего того, что сегодня известно об Унгерне, складывается впечатление, что для барона главным было даже не воевать, а повелевать. Война для него была только способом расширения его личной власти, высшей формой власти над людьми, а ее высшим проявлением – изощренные казни и собственноручные избиения палками подчиненных, не исключая старших офицеров, включая даже единственного друга генерала Бориса Петровича Резухина. Если что и перенял от выдающихся полководцев прошлого Роман Федорович, так это «палочную дисциплину» Фридриха Великого. Но в XX веке она способна была принести один только вред, и даже в германской армии давно уже не применялась. Как раз вот эти избиения как простых казаков и старших офицеров и даже монгольских князей вызвали в конце концов почти всеобщую ненависть к барону как личного состава Азиатской дивизии, так и служивших ему монгол, и стали одной из причин сложившегося заговора против него. Другие белые генералы все-таки своих офицеров палками не били, хотя крестьян, как водится, пороли, «для порядка», чем вызывали только дополнительную ненависть населения. Красные расстреливали гораздо больше белых, в том числе расстреливали и крестьян, но, в отличие от своих противников, заложников почти никогда не вешали и никогда не пороли, дабы не будить у народа памяти о барских временах, когда крепостных секли на конюшне, и о совсем недавних «столыпинских галстуках». Виселицы и порка только укрепляли ненависть к белым, в которых видели представителей прежней царской власти и помещиков. Главное же значение Унгерна, как кажется, заключалось в качествах не полководца, а вождя. Его личность обладала сильной харизмой, он мог увлечь за собой людей, даже не разделявших его взгляды (а их вообще мало кто из подчиненных разделял), побудить их совершать деяния, на которые они в другой обстановке никогда не решились. И это необычное, почти гипнотическое влияние барона на собеседников, отмечали все общавшиеся с ним, в том числе и настроенные к нему явно недружественно.

Благодаря сильной воле и умению завораживать окружающих своими идеями, Унгерну удавалось то, что казалось абсолютно невозможным: с восемью сотнями всадников изгнать из Монголии в 15–20 раз более сильную китайскую армию и восстановить монгольскую независимость. Однако об этой заслуге «черного барона» перед монгольским народом обычно предпочитают не вспоминать, акцентируя внимание на его идее восстановления Срединной монархии в границах империи Чингисхана, призванной стать воплощением евразийской идеи, и ненависти к большевикам и евреям. Действительно, Унгерн, начиная свой поход на Ургу, отнюдь не преследовал цели создания независимого монгольского государства. Он рассматривал восстановление светской власти Богдо-гегена, духовного владыки всех монгол лишь в качестве первого шага к реставрации маньчжурской династии Цин в Китае. А китайская монархия, в свою очередь, по замыслу Унгерна, должна была способствовать возвращению российского престола дому Романовых. В отличие от европоцентричной точки зрения барон призывал европейцев учиться у молодой «желтой расы» покорности духовным и светским владыкам, фанатичной преданности религиозным идеям, бессеребренничеству и сознательному отказу от материальных благ. Унгерн не обращал внимания на то, что последнее было вызвано вполне объективными обстоятельствами: ужасающей нищетой, в которой пребывало подавляющее большинство Азии в целом и Монголии в частности. По этому поводу Эдуард Лимонов справедливо заметил: «Как Константин Леонтьев верил в неиспорченность, примитивную простоту турок и ставил турецкий мир куда выше европейского, так Унгерн верил в святую неиспорченность азиатских племен, хотел объединить их и повести на Запад, сперва на Москву, для спасения Российской короны, потом далее на Запад». Унгерн хотел подчинить не только Россию, но и весь западный мир азиатскому идеалу соединения в лице властителя-монарха духовной и светской власти, но сам ни одной азиатской религии глубоко не знал, хотя и декларировал свою приверженность буддизму ламаистского толка в бытность свою в Монголии.

Справедливости ради надо отметить, что ряд авторов относится к идеологии Унгерна с немалой долей иронии, полагая, что сам барон не слишком серьезно относился к тому, что проповедовал устно и письменно. Так, историк Василий Цветков пишет: «Рискну предположить: Роман Федорович – прекрасный актер, искренне, убежденно игравший роль «непобедимого белого князя», несущего прагматичной Европе некий «свет с Востока». Его поведение во многом диктовалось обстановкой, в которой приходилось действовать ему и его подчиненным. Ради достижения поставленной цели он готов был жертвовать многим. Роль «бога войны» была не лишней, но без нее могли обойтись. Антисоветской Монголии он был нужен как начальник реальной военной силы, а не как «небесный воин». Добавлю, что монгольским националистам он был нужен только как военачальник, сумевший изгнать из Монголии китайцев. На этом его роль была сыграна, и более никакого интереса для монголов он не представлял. Им ведь предстояло еще договариваться о своей независимости с двумя гигантами у монгольских границ – Россией и Китаем, а Унгерн с его Азиатской дивизией в таких переговорах мог быть только досадной помехой.

Всплеск популярности евразийских идей в России вызвал новую волну интереса к Унгерну. Знаковым событием стал выход в 1993 году художественно-документальной книги Леонида Юзефовича «Самодержец пустыни», не свободной от фактических ошибок, но впервые познакомившей широкую публику с более-менее реалистическим и отнюдь не апологетическим портретом Унгерна, основанном прежде всего на материалах его допросов красными и эмигрантских мемуарах. Хотя кое в чем Юзефович своего героя и идеализировал, преувеличивая, в частности, его полководческие качества. Три года спустя Унгерн оказался запечатлен в романе популярного писателя Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». Восходящий к нему герой прозрачно именуется бароном Юнгерном фон Штернбергом (имя пародирует Карла Густава Юнга, отца одного из направлений психоанализа, чьим поклонником Пелевин является). Юнгерн в романе – не враг, а друг Чапаева, такого же блестящего мистика и тонкого знатока восточных религий. Барон у Пелевина «ехал на лошади, в красном халате с золотым крестом на груди, и никого не боялся». Пожалуй, это очень точная характеристика настоящего Унгерна. Юнгерн же в потустороннем мире вместо Азиатской дивизии командует Особым Полком Тибетских Казаков. Он ответственен за тот филиал загробного мира, куда попадают воины. Но воины эти оказываются больше из современных российских братков, которые бы, наверное, чувствовали бы себя среди своих в рядах Азиатской дивизии. Пелевинский барон списан прежде всего с образа Унгерна, созданного польским писателем Фердинандом Оссендовским в книге «Люди, боги, звери». Юнгерн сокрушается: «…К сожалению, сюда попадают не только воины, но и всякая шелупонь, которая много стреляла при жизни. Бандиты, убийцы – удивительная бывает мразь. Вот поэтому и приходится ходить и проверять…

– Кто такие? – низким голосом спросил барон.

– Сережи Монголоида бойцы, – сказал один из них, не разгибаясь.

– Как сюда попали? – спросил барон.

– Нас по ошибке завалили, командир.

– Я вам не командир, – сказал барон. – А по ошибке никого не валят.

– В натуре, по ошибке, – жалобно сказал второй. – В сауне. Думали, что там Монголоид договор подписывает.

– Какой договор? – спросил Унгерн, недоуменно поднимая брови.

– Да нам кредит надо было отдавать. «Нефтехимпром» лэвэ на безотзывный аккредитив сбросил, а накладная не прошла. И, значит, приезжают два быка из «Ультима Туле»…

– Безотзывный аккредитив? – перебил барон. – Ультима Туле? Понятно.

Нагнувшись, он дунул на пламя, и оно сразу же уменьшилось в несколько раз, превратившись из ревущего жаркого факела в невысокий, в несколько сантиметров, язычок. Эффект, который это оказало на двоих полуголых мужчин, был поразителен – они сделались совершенно неподвижными, и на их спинах мгновенно выступил иней.

– Бойцы, а? – сказал барон. – Каково? Кто теперь только не попадает в Валгаллу. Сережа Монголоид… А все это идиотское правило насчет меча в руке.

– Что с ними случилось? – спросил я.

– Что положено, – сказал барон. – Не знаю. Но можно посмотреть.

Он еще раз дунул на еле заметный голубоватый огонек, и пламя вспыхнуло с прежней силой. Барон несколько секунд пристально глядел в него, сощурив глаза.

– Похоже, будут быками на мясокомбинате. Сейчас такое послабление часто бывает. Отчасти из-за бесконечного милосердия Будды, отчасти из-за того, что в России постоянно не хватает мяса».

Настоящий же Унгерн именно с таким элементом и имел дело, как мы убедимся в ходе дальнейшего повествования. И говорил барон со своими подчиненными примерно так же, как глава мафии со своими «быками».

Но что любопытно, интерес к фигуре барона Унгерна в нашей стране существовал всегда. В 20-е и 30-е годы о нем выходили книги и статьи, его образ нередко мелькал на страницах произведений советских писателей, посвященных Гражданской войне в Сибири. Для целей пропаганды Унгерн был очень удобен, поскольку он, единственный из белых генералов, провозгласил открыто своими лозунгами восстановление монархии и антисемитизм, в чем Советская власть как раз и обвиняла в первую очередь все Белое движение. Затем, после Великой Отечественной войны, антисемитский мотив из образа Унгерна исчез, зато монархический – сохранился.

В 1967 году, в год юбилея Октябрьской революции, барон Унгерн удостоился целого советско-монгольского художественного фильма. Назывался этот фильм «Исход», поставили его режиссеры Анатолий Бобровский и Жамьянгийн Бунтар. Сценарий написали популярный писатель детективного жанра Юлиан Семенов в соавторстве с монгольским автором Базарын Ширэндыб. Звезда советского кино Владимир Заманский замечательно сыграл главную роль чекиста Прохорова, который под именем полковника Сомова пробирается к Унгерну, входит к нему в доверие, становится начальником штаба (как и полковник Ивановский), а затем организует захват барона монголами и передачу его в руки Красной армии. Самого же Унгерна хорошо сыграл рано умерший незаслуженно забытый ныне актер, артист балета и хореограф Александр Лемберг. Кстати сказать, он сам родился в Чите, т. е. в тех местах, где разворачивалась унгерновская эпопея. Характерно, что о заговоре офицеров против Унгерна в фильме не было ни слова, а заслуга в его поимке всецело приписывалась Красной армии и советской разведке. А вот взятие Урги Унгерном было запечатлено вполне реалистически, без каких-либо пропагандистских натяжек. Правда, и жестокость Унгерна в фильме практически не показана, может быть потому, что ее основным объектом были белые – офицеры и казаки, а также еврейское население Урги, еврейские же погромы в советском кино тогда были почти запретной темой.

Историк Юрий Кондаков склонен оправдывать жестокость Унгерна: «Надо принять во внимание те исключительные условия, в которых приходилось действовать Р. Ф. Унгерну. Поражение Белого движения на всех фронтах привело к полной деморализации белой армии. Казаки на Южном фронте и солдаты А. В. Колчака в равной степени массово бросали фронт и сдавались в плен. Чудовищные примеры деморализации известны, например, в частях атамана Б. В. Анненкова при отступлении в Китай (убивали и насиловали жен и дочерей своих же казачьих офицеров). Р. Ф. Унгерн смог не только сохранить от развала свои полки (где было 16 национальностей, и русские были в меньшинстве), но и заставить их доблестно сражаться и побеждать. Для этого были нужны экстренные меры… По мнению очевидцев событий, после взятия бароном Урги там было убито от 100 до 200 человек, около 50-ти из них были евреи».

Все оправдания такого рода построены на стремлении минимизировать число невинных жертв, находящихся на совести Унгерна. При этом игнорируются свидетельства, согласно которым жертв было гораздо больше. Так, Б. Н. Волков (о нем речь впереди), находившийся в Урге в первые дни вступления туда унгерновцев и будучи человеком весьма информированным, утверждает, что было истреблено все еврейское население Урги – 368 человек. И это – не считая жертв среди монголов и китайцев, а впоследствии – и русских жителей города, обвиненных в симпатиях к большевикам.

Нечего и говорить, что помимо художественной об Унгерне за восемь с половиной десятилетий, прошедших с периода его монгольской эпопеи и гибели, накопилась обширная литература, как мемуарная, так и исследовательская. Однако в его жизни и походах по-прежнему остается немало белых пятен. Начну с того, что согласно многочисленным свидетельствам, делопроизводство в Азиатской дивизии велось из рук вон плохо. Бумаг и канцелярий барон не любил, копий приказов и донесений зачастую не сохранял. Те же документы, которые остались, частично были захвачены красными и осели в советских, а ныне российских архивах, в том числе и таких закрытых, как архив ФСБ. Лишь очень малая часть их сегодня опубликована, равно как опубликована лишь незначительная часть документов советской стороны, связанных с борьбой против Унгерна. Немало документов также сохранилось у ушедших в эмиграцию офицеров дивизии и было использовано ими при написании мемуаров, но аутентичность некоторых из них вызывает сомнения. С мемуарным покрытием, так сказать, унгерновской эпопеи также бросается в глаза существенная диспропорция. Подавляющее большинство авторов мемуаров – это офицеры и гражданские беженцы, оказавшиеся в Урге к моменту захвата города Унгерном и впоследствии мобилизованные в Азиатскую дивизию. Поэтому сравнительно хорошо оказался освещен период пребывания Унгерна в Урге и его похода против Советской России. А вот его деятельность в Даурии, равно как и первый период его пребывания в Монголии, включая все три штурма Урги, в мемуарах представлен, как правило, только с чужих слов. Из старых унгерновских офицеров, вышедших вместе с Унгерном из Забайкалья, многие погибли в боях, были казнены самим бароном или были убиты заговорщиками в ходе заговора против Унгерна. В высокие чины они в большинстве своем были произведены самим бароном из урядников и младших офицеров. Особой образованностью и склонностью к литературному творчеству они обычно не отличались, поэтому даже уцелевшие командиры полков (Очиров, Забиякин, Хоботов) мемуаров не оставили. Не оставили мемуаров и такие ключевые свидетели, как начальник контрразведки Унгерна полковник Сипайлов и начальник штаба Азиатской дивизии Ивановский. Вероятно, всем им было, что скрывать, и создать сколько-нибудь убедительные мемуары, способные оправдать их авторов в глазах белоэмигрантских масс, было попросу невозможно.

Несомненно, когда-нибудь будет написана академическая биография Унгерна с использованием всех имеющихся мемуарных и архивных источников. Моя задача значительно скромнее. Использовав некоторые архивные источники, в частности мемуары и письма Бориса Николаевича Волкова, который первым из известных авторов писал свою «Унгерниаду» в 1921 году, еще при жизни «черного барона», а также опубликованные источники, я постараюсь набросать по возможеорсти объективный, но не беспристрастный портрет барона Унгерна-Штернберга, показать ту роль, которую он вольно или невольно сыграл в Гражданской войне и во всемирной истории. Параллельно по ходу повествования мне придется установить личность начальника штаба Унгерна, загадочного полковника Ивановского, которого большинство мемуаристов числили помощником присяжного поверенного. Эта история почти детективная и представляет собой настоящее расследование. Равным образом почти детективными подробностями обрастает и история мемуаров Волкова, которые автор писал под разными именами вымышленных им людей. Я постараюсь проследить генезис побед и поражений «черного барона» и показать, насколько закономерен был постигший его конец. Я постараюсь также отделить истину от многочисленных легенд, сложившихся вокруг имени Унгерна.

Судьба Унгерна продолжает волновать людей и в наши дни. В 2006 году реабилитации барона Р. Ф. Унгерна как жертвы политических репрессий пытался добиться даже один из депутатов Государственной Думы России, но Новосибирский областной суд ему отказал. Не знаю, если бы реабилитация все же состоялась, принял ли бы ее дух мятежного барона. Мне кажется, он был вполне доволен именно таким концом своей земной жизни – от неприятельской пули, хотя еще лучше для него было бы пасть в бою. Если же брать юридическую сторону вопроса, то сама по себе борьба против болшьшевиков и Советской власти с позиций сегодняшнего дня никак не может считаться преступлением. А вот убийство мирных российских граждан как в Монголии, так и в России, равно как и бессудные казни солдат и офицеров Азиатской дивизии, совершенные по приказанию Унгерна, на преступление, караемое высшей мерой, вполне тянет. Тем более что эти убийства нельзя даже списать на простой белый террор – ответ на красный террор. Большинство жертв Унгерна отнюдь не были большевиками или сторонниками большевиков, а пострадали потому, что были людьми состоятельными, и их средства могли пополнить казну Азиатской дивизии. Многие офицеры пострадали за то, что имели несчастье иметь самостоятельное мнение, отличное от мнения барона. Евреев же убивали еще и на почве расовой ненависти. Как-никак, Унгерн был, наверное, единственным белым генералом, жестокость которого вызвала восстание подчиненных. Последние при этом совсем не собирались перейти на сторону большевиков. Сделать из него ангелоподобного идеолога евразийства, думаю, никому не удастся.

Хочу принести свою искреннюю благодарность работникам Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) и сотрудникам отдела микрофильмов Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) за большую помощь в поске и работе с документами. Я также хочу принести большую благодарность Гуверовскому институту войны и мира Стэнфордского университета (Калифорния), чья программа микрофильмирования архивных документов позволила мне ознакомиться с архивом Б. Н. Волкова, не выезжая из Москвы. И, в заключение, приношу свою самую сердечную благодарность Сергею Павловичу Петрову и Фонду «Династия» за неоценимую помощь, связанную с поиском материалов, посвященных Гражданской войне в России.

Детство и юность

Вот что о роде Унгерн-Штернбергов говорит Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона: «Унгерн-Штернберг – графский и баронский род, происходящий от Ганса У., бывшего в 1269 г. вассалом рижского архиепископа. Баронское достоинство пожаловано этому роду в 1653 г. шведскою королевою Христиною. Барон Карл Карлович (1730–1799) был генерал-адъютантом императора Петра III, служил также под начальством Румянцева. Одна из линий получила в 1874 г. графское достоинство Российской империи. Род У.-Штернбергов включен в дворянские мартикулы всех трех прибалтийских губерний». Существует предание, что предок Ганса, рыцарь Иоганн фон Штернберг, прибыл в Ливонию в 1211 году из Венгрии, почему и был прозван Унгерном, положив начало ливонской линии рода Штернбергов, в отличие от германской, взявшей еще одну фамилию Унгерн. Во Франконии же род Штернбергов был известен еще с XI века. В Чехии же род Штернбергов известен с начала XII века. Он имел в гербе звезду между двумя орлиными крыльями, откуда и происходит название рода. В XVII веке императоры Габсбурги пожаловали Штернбергам графский титул. В связи с этим Христина и пожаловала баронство «своей» ветве Штернбергов, чтобы они не чувствовали себя обделенными.

Существует, правда, и еще ордна версия генеалогии Унгернов, но она больше смахивает на легендарную. Полковник М. Г. Торновский, со ссылкой на одного из представителей рода Унгернов-Штернбергов, оказавшегося в Шанхае и якобы пользовавшегося книгой «Родословная дома Унгариа», изданной в Риге в 1940 году, сообщает, что «примерно в начале XII в. из Венгрии в Галицию переселились два родных брата де Унгариа. Оба они женились на родных сестрах славянского князя ливов (последний кажется фигурой совсем уж мифической. – Б.С.). Отсюда пошли два старейших рода Унгернов и Ливиных, впоследствии светлейших князей (скорее всего, эта сказка была придумана для того, чтобы доказать связь Унгернов со знатным родом князей Ливиных. – Б.С.). Из Галиции де Унгариа с семьей переселились в Прибалтику.

Во времена владения Прибалтикой ливонскими рыцарями де Унгариа становятся баронами Унгернами, а во времена владычества в Прибалтике шведов, услужливый историк, писавший семейную хронику, прибавил к фамилии «Штарнберг», отыскав какое-то родство рода Унгариа с чешским графом Штарнберг. Основная кровь рода Унгернов – венгеро-славянская. С течением времени к ней в большой дозе примешалась кровь германская и скандинавская».

Перед нами – красивая родовая легенда, призванная доказать, что сами Унгерны – столь же древний и знатный род, как и сами Штернберги, а отнюдь не позднейшее ответвление этого последнего рода. Отсюда – и родство с мифическим славянским князем ливов.

Герой этой книги барон Роберт-Николай-Максимилиан (Роман Федорович) Унгерн фон Штернберг родился 29 декабря 1885 года (н. ст.) в австрийском городе Граце (все даты до 1 февраля 1918 года, кроме особо оговоренных, приводятся в книге по старому стилю – принятому в Российской империи юлианскому календарю). Отцом его был Теодор-Леонгард-Рудольф, а матерью Софи-Шарлотта фон Вимпфен, немка, уроженка Штутгарта. Они с бароном поженились в 1880 году, когда Софии было всего 19 лет. Она принесла за собой значительное приданное обедневшему аристократу, которому почти ничего не перепало из-за отцовского наследства по причине наличия четырех старших братьев. Теодор и Софи много путешествовали по Европе, поэтому не удивительно, что их первенец родился в Австрии.

Родовое имение той ветви рода Унгернов, к которой принадлежал Роман, мызу Унгру (первоначально Линден) заложили в 1523 году. Начиная с 1620-х годов и вплоть до 1919 года владельцами мызы был род Унгерн-Штернбергов. Последним владельцем мызы был Клаус фон Унгерн-Штернберг.

Вот как изложил историю своего рода сам Роман Федорович польскому журналисту Фердинанду Оссендовскому: «Семья баронов Унгерн-Штернбергов принадлежит роду, ведущему происхождение со времен Атиллы. В жилах моих предков течет кровь гуннов, германцев и венгров. Один из Унгернов сражался вместе с Ричардом Львиное Сердце и был убит под стенами Иерусалима. Даже трагический крестовый поход детей не обошелся без нашего участия: в нем погиб Ральф Унгерн, мальчик одиннадцати лет. В XII веке, когда орден меченосцев появился на восточном рубеже Германии, чтобы вести борьбу против язычников-славян, эстов, латышей, литовцев, – там находился и мой прямой предок – барон Гальза Унгерн-Штернберг. В битве при Грюнвальде пали двое из нашей семьи. Это был очень воинственный род рыцарей, склонных к мистике и аскетизму, с их жизнью связано немало легенд. Генрих Унгерн-Штернберг по прозвищу Топор был странствующим рыцарем, победителем турниров во Франции, Англии, Германии и Италии. Он погиб в Кадиксе, где нашел достойного противника-испанца, разрубившего ему шлем вместе с головой. Барон Ральф Унгерн был пиратом, грозой кораблей в Балтийском море. Барон Петр Унгерн, тоже рыцарь-пират, владелец замка на острове Даго, из своего разбойничьего гнезда господствовал над всей морской торговлей в Прибалтике. В начале XVIII века был известен некий Вильгельм Унгерн, занимавшийся алхимией и прозванный за это Братом Сатаны. Морским разбойником был и мой дед: он собирал дань с английских купцов в Индийском океане. Английские власти долго не могли его схватить, а когда наконец поймали, то выдали русскому правительству, которое сослало его в Забайкалье». Барон также утверждал, что его дед принял буддизм в Индии, после чего буддистами стали его отец и он сам.

Этот рассказ не во всем точен. Впрочем, нельзя исключить, что его полностью придумал Оссендовский, решивший для большей художественной убедительности облечь собственные разыскания по генеалогии Унгерн-Штернбергов в прямую речь самого барона.

На самом деле Отто-Рейнгольд-Людвиг Унгерн-Штернберг настоящим пиратом никогда не был, хотя и совершил морское путешествие в Мадрас. Там его действительно задержали англичане, но не как пирата, а просто как подданного враждебной державы. Ведь тогда шла Семилетняя война и Англия в союзе с Пруссией воевала против России, Франции и Австрии.

Отто Рейгольд в 1781 году купил у своего родственника и товарища по Лейпцигскому университету графа Карла Магнуса Штенбока имение Гогенхельм на острове Даго. Здесь барон прожил до 1802 года, когда был арестован, судим в Ревеле и сослан в Тобольск, где спустя десять лет и умер. Обвиняли его, однако, не в том, что он ложным маяком будто бы в бурю заманивал корабли на скалы, а затем грабил их и убивал экипажи. На самом деле барону инкриминировали лишь то, что он вылавливал и присваивал грузы с разбившихся в шторм кораблей. Подлинной причиной его ссылки в Сибирь стала ссора с бывшим владельцем Гогенхельма, ставшим эстляндским генерал-губернатором. Впрочем, нельзя исключить, что использование фальшивого маяка просто не смогли доказать. Что же касается убийства команд и пассажиров судов, то это, скорее всего, свойственное молве поэтическое преувеличение, и на самом деле предок Романа Федоровича Унгерн-Штернберга душегубом не был.

Дед Унгерна по отцовской линии был управляющим суконной фабрикой в Кертеле на острове Даго, а отец, доктор философии Лейпцигского университета, служил в Петербурге в Министерстве государственных имуществ.

После переезда семьи в Ревель летом 1887 года Теодор-Леонгард-Рудольф совершил поездку по Южному берегу Крыма с целью изучить перспективы развития там виноградарства. Путешествие было предпринято по заданию Департамента земледелия Министерства государственных имуществ. Свои выводы Унгерн-старший изложил в солидном сочинении. Умер он в 1918 году.

В 1891 году родители пятилетнего Роберта развелись, мальчик остался с матерью. Через три года она вторично вышла замуж – за барона Оскара Федоровича Гойнинген-Гюне. Брак этот как будто оказался счастливым, Софи-Шарлотта родила ещё сына и дочь. Семья постоянно проживала в Ревеле, выезжая летом в родовое имение Ервакант недалеко от Ревеля. Мать Унгерна умерла в 1907 году. А отношения с отчимом у пасынка не сложились. У Романа был также родной младший брат Константин.

Роман недолго посещал Николаевскую гимназию Ревеля, откуда был исключен, по словам его двоюродного брата Арвида Унгерн-Штернберга, «из-за плохого прилежания и многочисленных школьных проступков». Характер у Романа с детства проявился весьма скверный.

После ухода из гимназии Унгерн, по утверждению одного из биографов барона, Н. Н. Князева, некоторое время учился в Императорском Александровском лицее, славном именами Пушкина, Дельвига, Горчакова и многих других. Унгерн якобы готовился к дипломатической карьере. Однако и здесь, судя по всему, строптивый барон не удержался и вынужден был уйти в частный пансион Савича. Впрочем, должен сказать, что Князев – в части сведений, сообщаемых о детстве и юности барона, автор весьма ненадежный. Достаточно сказать, что годом рождения Унгерна он называет 1882 год. Так что вполне вероятно, что ни в каком Александровском лицее барон на самом деле никогда не учился.

По выбору матери Роман отправился учиться в петербургский Морской кадетский корпус – весьма элитное учебное заведение. При поступлении юноша изменил имя на русское – Роман Фёдорович. Зачислен он был на казенный кошт приказом от 5 мая 1903 года. Однако военным моряком не стал. Согласно распространенной легенде, едва началась война с Японией, 17-летний барон решил ехать на фронт и, за год до выпуска оставив учебу, поступил вольноопределяющимся в пехотный полк. За храбрость в боях получил светло-бронзовую медаль «В память русско-японской войны» и звание ефрейтора.

Но в действительности все было совсем не так возвышенно. В Морском корпусе Роман учился ничуть не более прилежно, чем в Ревельской гимназии. Особенно хромала дисциплина. Вот выдержки из его аттестационной тетради: «Поздно встал. Суббота без отпуска»; «Самовольно вышел из фронта. 1 сутки ареста»; «Курил в палубе, лежа на койке. Строгий арест на 2 суток»; «Стоя при вахтенном начальнике, уходил со своего места и на замечание вахтенного начальника: «Куда Вы уходите, несмотря на то что Вам мною приказано быть на шканцах» – отвечал: «Я не рассыльный, чтобы стоять на одном месте». Строгий арест на 3 суток и ставить на время отдыха на шканцы в течение месяца»; «Будучи арестован, убежал из карцера и гулял по шканцам, пока часовой уносил посуду от обеда. Продолжение ареста на 1 сутки»; «Выслан из класса за драку с товарищем. Не был на вечернем уроке Закона Божия. Идя во фронте, держал руку в кармане. Строгий арест на 3 суток»; «Испачкал стол чернилами и на замечание преподавателя ответил: «Я делаю это по привычке». Строгий арест на 3 суток»; «Выслан из класса на уроке корабельной архитектуры: во время ответа урока, которого не знал, на замечание преподавателя: «Ваше объяснение не понятно» ответил: «Очень жаль». Строгий арест на 2 суток»; «Выслан из класса за то, что в то время, когда помощник инспектора делал замечание, смеялся. Строгий арест на 1 сутки»; и т. д. В результате 5 мая 1904 года Унгерн был оставлен на второй год в младшем специальном классе. А 8 февраля 1905 года было «предложено родителям барона Унгерна-Штернберга, поведение которого достигло предельного бала (4) и продолжает ухудшаться, взять его на свое попечение в двухнедельный срок, предупредив их, что если по истечении этого времени означенный кадет не будет взят, то он будет из корпуса исключен». И 18 февраля родители, чтобы предотвратить неизбежное исключение, забрали Романа из корпуса.

Так что Унгерн покинул корпус отнюдь не потому, что горел желанием драться против японцев, а по причине своего плохого поведения и прилежания, сделавших неизбежным его отчисление.

Показательно, как изменилась данная Унгерну аттестация за время пребывания в корпусе. 12 августа 1903 года в ней утверждалось: «Очень хороший кадет, но ленив, очень любит физические упражнения и прекрасно работает на марсе. Не особенно опрятен». Что ж, равнодушие к своему внешнему виду и неопрятность были свойственны барону до конца жизни. Особенно это проявилось в Монголии, где и в самом деле условия гигиены были весьма тяжелыми. Но в целом неопрятность – грех небольшой, особенно в сравнении с теми, что Унгерну еще предстояло свершить. Поэтому эта первая аттестация барона выглядит вполне приличной. Но уже в январе 1905 года Унгерна характеризовали как кадета, от которого следует избавиться при первой возможности: «Весьма плохой нравственности, при тупом умственном развитии; правила корпуса не исполняет упорно, неопрятен, груб. Имеет плохие отношения с отчимом». В 1903 году поведение Унгерна было оценено как «очень хоошее», а уже в 1904-м – только как «посредственное». В 1903 году в исполнении служебных обязанностей барон был «чень исправен», а год спустя – уже «мало исправен». Вот в занятиях Унгерн неизменно был «мало прилежен» и «мало внимателен». Сухая теория и зубрежка его никогда не привлекали. Вот морская служба ему поначалу нравилась, почему в 1903 году барон в этом отношении характеризовался: «Способен, распорядителен». Но уже в 1904 году характеристика стала прямо противоположной: «Мало способен, мало распорядителен».

Словом, в Морском корпусе Унгерн показал себя капризным и своенравным воспитанником, не привыкшим подчиняться каким-либо уставам и требованиям дисциплины. Роман привык поступать только так, как он хочет, и не считаться с интересами и мнениями других. Для него существовала только та реальность, которую он сам себе придумал. Таким большим непослушным ребенком, в сущности, барон остался до конца жизни.

Знания, полученные в Морском корпусе, Роману практически не пригодились, поскольку почти вся его дальнейшая жизнь прошла вдали от моря. Морская романтика в общем оставила его равнодушным. Его влекла романтика дальневосточной тайги и монгольских степей, с которой он познакомился во время похода против Японии. И уже во время учебы в корпусе Роман оказался органически чужд всякой дисциалины. Вернее, сам он любил, чтобы ему подчинялись беспрекословно, а вот сам не терпел, чтобы его заставляли делать то, что он не хотел.

После ухода из корпуса барон 10 мая 1905 года поступил вольноопределяющимся 1-го разряда в 91-й Двинский пехотный полк. С ним он проделал поход против Японии, но, когда полк прибыл на театр военных действий в Маньчжурию в июне и переведен в 12-ф Великолуцкий пехотный полк, война уже кончилась, и на этот раз Унгерну не довелось принять участие в сражениях, как сообщается в его послужном списке 1913 года. За участие в походе он действительно был награжден «Светло-бронзовой медалью» и в ноябре 1905 года произведен в ефрейторы.

Отныне барон думал только о военной карьере. В октябре 1906 года он поступил в Павловское военное училище, которое окончил в 1908 году, но только по 2-му разряду. И здесь барон показал себя недисциплинированным и мало прилежным юнкером.

В первый раз в Монголии

7 июня 1908 года барон был выпущен по окончании училища в 1-й Аргунский полк Забайкальского казачьего войска с присвоением звания «хорунжий». С его итоговыми оценками не приходилось рассчитывать на выпуск в какой-нибудь гвардейский полк, куда обычно выпускали элитных «павлонов». Очевидно, он хотел служить поближе к местам, знакомым ему по японскому походу, а переход в кавалерию, скорее всего, позволял удовлетворить давнюю его страсть к верховой езде.

1-й Аргунский полк стоял на железнодорожной станции Даурия между Читой и границей Китая. Здесь Унгерн быстро превратился в отличного наездника.

Барон служил младшим офицером 2-й сотни и вместе с ней в сентябре 1910 года был командирован на станцию Соболино «для содействия гражданским властям» (очевидно, в подавлении беспорядков), причем командировка продлилась до декабря. Кроме того, в период с 5 июня по 6 октября Унгерн трижды участвовал в карательных экспедициях в Якутской области, где подавлял беспорядки среди местного населения.

28 февраля Унгерн был переведен в Амурский казачий графа Муравьева-Амурского полк, куда прибыл только в июне. Здесь барон временно возглавлял пулеметную команду, а потом – команду разведчиков 1-й сотни.

По утверждению Н. Н. Князева, переход Унгерна в Амурский полк был вызван ссорой с сотником М., «со взаимными оскорблениями и обнажением оружия. Сотник нанес Унгерну очень неприятную рану шашкой в голову, но от дуэли отказался. Эта несчастная рана, по собственному признанию Романа Федоровича, давала чувствовать себя до конца его дней, потому что порой вызывала нестерпимые головные боли, возможно, что она вообще отразилась на состоянии его душевного равновесия.

В первый день Св. Пасхи 1911 г. (на самом деле, согласно послужному списку, все это происходило в 1910 году. – Б.С.) барон выехал из Забайкалья к месту новой службы, в Амурскую область. Весь путь (около 900 верст) он проделал верхом, в сопровождении одной лишь собаки, следуя по кратчайшему направлению через Большой Хинган, охотничьими тропами. Проводника-орочона пришлось отпустить с первой четверти пути – у того пала лошадь. В своем инстинкте разведчика Унгерн умышленно выбирал самое безлюдное направление, и потому добывал себе пропитание исключительно охотой».

По другой версии, машрут этой знаменитой поездки был несколько другим, и предпринял ее Унгерн на пари с товарищами по полку. Условия пари якобы были следующими: имея при себе винтовку с патронами, без какого-либо запаса провизии, барон должен был на одной лошади, без проводников, проехать по тайге более 400 вёрст от Даурии до Благовещенска, где стоял Амурский полк, а на последнем этапе переплыть на коне реку Зею. Этот маршрут Унгерн, тайги прежде не знавший, преодолел будто бы точно в срок и пари выиграл.

Судя по всему, командованию 1-го Аргунского полка удалось замять инцидент. Во всяком случае, никаких взысканий на Унгерна наложено не было. И аттестации барона за 1911 и 1912 годы были вполне благоприятными. Командир 1-й сотни подъесаул Кузнецов в 1911 году писал: «Службу знает и относится к ней добросовестно. К подчиненным нижним чинам требователен, но справедлив. Здоровьем крепок. Ездит хорошо, в седле очень вынослив. Умственно развит хорошо. Интересуется военным делом. Благодаря знанию иностранных языков, знаком с иностранной литературой. Толково и дельно ведет занятия с разведчиками. Прекрасный товарищ. Открытый, прямой, с отличными нравственными качествами, он пользуется симпатиями товарищей». Общий вывод сводился к тому, что Унгерн «вполне годен к строевой службе и заслуживает выдвижения». Аттестационная комиссия согласилась, что барон годен к строевой, но сочла, что к командованию сотней он еще не подготовлен. Принципиально не отличалась от нее и характеристика следующего года. Только Кузнецов теперь уже был есаулом. Дополнительно было отмечено, что Унгерн особо интересуется кавалерийским делом, а также «в большой степени увлекается и склонен к походной жизни». Отмечен был и интерес барона не только к военной, но и к общей литературе. Нравственный облик Унгерна, судя по этой аттестации, вообще был англоподобен: «В нравственном отношении безупречен, между товарищами пользуется любовью. Обладает мягким характером и доброй душой. Общее заключение: хороший». Учитывая последующие события, данный пассаж воспринимается как образец черного юмора. Аттестационная комиссия, правда, несколько понизила общую оценку до «удовлетворительный». Обе аттестации утвердил командир Амурского полка полковник Раддац.

Вскоре после аттестации, в сентябре 1912 года, Унгерн был назначен младшим офицером 3-й сотни, а 30 октября его произвели в сотники, что соответствовало армейскому чину поручика.

Служба в Амурском полку, стоявшем в Благовещенске, была небогата событиями. В августе 1911 года Унгерну пришлось обучать военному делу прибывших из Европейской России крестьян-переселенцев, а в конце мая 1912 года его командировали на месяц для проведения военно-конской и повозочной переписи.

Казалось, служба и карьера Унгерна наладились, но тот грянул гром. 4 июля 1913 года Унгерн вдруг подал Всеподданнейшее прошение об увольнении в запас, поскольку «расстроенные домашние обстоятельства лишают меня возможности продолжать военную Вашего императорского Величества службу».

13 декабря 1913 года сотник Роман Федорович Унгерн-Штернберг Высочайшим приказом был уволен в запас без награждения следующим чином и правом ношения мундира, так как не успел выслужить необходимого для этих наград срока.

К моменту отставки Унгерн имел годовое жалованье в 804 рубля. В год ему также выплачивалось 284 рубля квартирных, 108 рублей приамурских суточных, 180 рублей добавочных денег к жалованью, а также фуражные деньги на одну строевую лошадь по утвержденным ценам. Холостому офицеру этих средств вполне хватало для безбедной жизни.

Что же произошло? Князев утверждает: «Но вот новые места – Амурская область – изучены, яркость впечатлений поблекла, и Романа Федоровича снова потянуло назад к забайкальцам. Влекла его туда возможность перейти на постоянное жительство в безбрежные просторы Монголии, куда переведен был один из полков Забайкальского казачьего войска, в связи с отделением этой страны от Китая. Перевод не состоялся, потому что командир Амурского полка не согласился отпустить барона из своей части. На такую меру Роман Федорович ответил рапортом об увольнении в запас: казалось, никакие внешние препятствия не могли побороть его настойчивых устремлений в монгольские степи.

Летом 1913 года Унгерн появился в Кобдо, где расположен был в то время дивизион 2-го Верхнеудинского полка. Он приютился в сотне есаула Комаровского, у которого состоял младшим офицером друг барона, Б. П. Резухин. Роман Федорович занял должность нештатного офицера сотни.

За время, протекшее с конца 1913 г. до августа 1914 г., Роман Федорович посетил все значительные пункты Халхи. Побывал, вне сомнения, во многих буддийских монастырях; сделал интересовавшие его знакомства с некоторыми представителями аристократии и духовенства, а главное – до краев наполнился теми настроениями, которые дают волнистые дали Монголии, ее причудливые храмы и стада многочисленных дзеренов, спокойно пасущихся на зеленых коврах необъятных падей, и люди ее, как бы ожидающие могучего толчка, чтобы пробудиться от векового сна, и даже, может быть, дымки над юртами и монотонное, медлительное скрипение повозок какой-то монгольской семьи, перекочевывающей в беспредельность. К тому же периоду острого ознакомления с Монголией относится, вероятно, и следующий шаг, совершенный Романом Федоровичем по пути освоения этой страны, а именно восприятие религии Монголии, ее ламаизма.

Весна 1914 г. предстала перед бароном вся разубранная цветами, на фоне изумрудно-зеленых далей. Ничто, как будто бы, не предвещало грядущих событий. Проникшийся поэзией Монголии, Унгерн оседлал коня, свистнул собаку и отправился в свои полуохотничьи, полуэтнографические исследования. Несколько месяцев скитался он между Кобдо и Ургой. Можно предположить, что именно в этот период своей жизни он услыхал голос подлинной, мистически близкой ему Монголии…

Известие о вспыхнувшей войне на западе было для барона зовом из мира грозной действительности. Роман Федорович спешит вступить в казачьи ряды. Он поскакал в Читу и там выяснил, что забайкальцы получили распоряжение оставаться на местах. Барон едет на фронт одиночным порядком. Он вливается в ряды одного из второочередных полков Донского казачьего войска».

Таким образом, по мнению Н. Н. Князева, с лета 1913 года и вплоть до начала Первой мировой войны Унгерн находился в Монголии, при этом оставаясь на военной службе – внештатным офицером одной из сотен дивизиона 2-го Верхнеудинского полка, которой командовал будущий белый генерал Комаровский, а младшим офицером служил друг Унгерна и тоже будущий белый генерал Б. П. Резухин.

Однако данные послужных списков и свидетельства других мемуаристов рисуют куда менее благостную картину последнего предвоенного года жизни Унгерна. Так, по свидетельству Голубева (под этим псевдонимом, как мы увидим дальше, писал Б. Н. Волков), в период службы Унгерна в Забайкалье у него была ссора с одним из офицеров, который ударил Унгерна по голове, в результате чего барону пришлось уйти из 1-го Аргунского полка: «…Барон Роман Федорович Унгерн… в 1909 г. перешел в армию, в 1-й Аргунский казачий полк, стоявший в Цурукае. В полк он был принят в чине хорунжего. Совершенно не знавший кавалерийской езды, рубки, джигитовки, Унгерн, благодаря своей энергии и прекрасному учителю его – командиру второй сотни Оглоблину (ныне генерал), быстро изучил езду и рубку и считался в полку одним из лучших – как наездников, так и рубак.

Уже в то время он сильно увлекался Монголией и часто проводил время среди монголов на охоте, особенно на лисиц. В своих поездках, естественно, он сталкивался с религиозным бытом монголов, что и положило основание к изучению им буддизма, от которого он не отказался на протяжении всей своей жизни.

Несмотря на то что Унгерн был прекрасно воспитанный, тихий, застенчивый молодой человек, особенно стеснявшийся в присутствии дам, он был очень беспокойный офицер, причинявший массу неприятностей командному составу. Его пристрастие к спиртным напиткам не знало границ. И в опьяненном состоянии он становился другим человеком, совершенно нетерпимым в обществе. Обладавший незаурядной храбростью, самоотверженностью, он в то же время совершил поступок, который в корне отвергал все его достоинства как человека, так и офицера.

В одну из очередных попоек в офицерском собрании Михайлов, большой приятель Унгерна, поссорившись с ним, назвал Унгерна «проституткой». На оскорбление Унгерн промолчал. Присутствовавшие при инциденте гг. офицеры полка были удивлены молчанием Унгерна, а еще более тем, что в ближайшие три дня Унгерн не потребовал ни удовлетворения, ни простого извинения от Михайлова. Возмущенные гг. офицеры потребовали суда чести над Унгерном и над Михайловым. Суд чести, состоявший из офицеров Оглоблина, Шестакова, Серебрякова, Зимина, потребовал объяснений от Унгерна: почему он не реагировал на оскорбление? Унгерн и на суде не дал никакого ответа. По постановлению суда чести Михайлов и Унгерн были исключены из полка, а так как они были молодые офицеры, то, чтобы не портить им совершенно карьеры, им предложили выбрать полки, в которые они должны были бы перевестись. Михайлов вышел в отставку и служил крестьянским начальником, а Унгерн перевелся в 1-й Амурский полк, который стоял в Благовещенске. Из полка Унгерн выехал на осле, в сопровождении собаки и ручного сокола, пребывание которого на плече Унгерна оставило несмываемые следы. Проделав путь около 1000 верст при всяких лишениях, Унгерн прибыл в Благовещенск и зачислился в полк.

Но и в новом полку ему не удалось долго удержаться. Привычка к спиртным напиткам не оставляла его и он, проделав целый ряд поступков, причинявших командному составу много неприятностей, был исключен из полка с испорченным послужным списком за дуэль по пьяному делу, окончившуюся серьезным ранением его в голову. Исключенный из полка и вышедший в отставку, Унгерн вновь предпринял путешествие, отправившись в Кобдо, где служили его приятели сотник Резухин и подъесаул Лихачев. Прибыв в Кобдо и остановившись у них, Унгерн при своем подвижном характере вступил в шайку хунхузов, с которой и странствовал по степям Монголии. Через короткое время он принял командование шайкой, как более опытный из всех. Скитаясь по степям, Унгерн ближе и ближе знакомился с учением буддистов и становился в их рядах добросовестным членом. В 1912 г. он со своим отрядом хунхузов помогал халхасам осуществить их независимость, успешно оперируя против китайцев. После ликвидации китайского протектората и объявления независимости Монголии, Унгерн вновь удалился со своим отрядом в степи, где и продолжал грабить китайские караваны, а также и кочевников. Цель его была не нажива, так как он был совершеннейшим бессеребренником, а проявление отваги, связанной с риском ежеминутной смерти. Кровь предков, полурыцарей-полуразбойников, вечно кипела, отягощая больной мозг, призывая Унгерна совершать поступки, времена которых канули в пыли веков, отошли в область легенд.

Объявление войны Германии застало его в Монголии: он оставил малое поле деятельности и ринулся на войну со всем жаром пылкой, мятежной души, искавшей приключений. Унгерн был зачислен в 1-й Нерчинский полк (с тем же чином хорунжего), которым командовал барон Врангель».

Рукопись под псевдонимом «Голубев» Волков создавал в 1926 году. Уже под своим именем, в примечании к своим «Запискам об Унгерне», сданным в библиотеку Гуверовского института воины и мира в конце 1931 года, Волков утверждал: «О шраме на лбу существует несколько версий. Мне лично в Пекине рассказывал забайкальский казак, генерал Зимин, хорошо знавший Унгерна, что шрам этот – результат удара шашкой, который нанес Унгерну его большой друг, казачий офицер, фамилию которого я забыл. Унгерн был пьян и оскорбил своего друга, бывшего в момент оскорбления дежурным офицером, исполнявшим свои служебные обязанности. Генерал Зимин, по его словам, был председателем суда, судившего Унгерна, который должен был после суда оставить полк. Генерал Комаровский рассказывал мне, что Унгерн, ввиду его постоянных пьяных скандалов, должен был перебраться в Кобдо, в занесенный песком город Западной Монголии, где стоял небольшой русский казачий отряд под командой Комаровского. Таким образом Унгерн стал младшим офицером Комаровского. В это время Унгерн увлекался буддизмом, изучал монгольский язык и проводил все время в разговорах с ламами и гаданиях. У генерала Комаровского еще в то время не было сомнения в том, что Унгерн ненормален».

Характерно, что в обоих текстах Волков подчеркивает ненормальность Унгерна. Вместе с тем в более позднем тексте он уже не допускает анахронизмов первого. Очевидно, что в Монголии в 1912 году и тем более еще раньше Унгерн не был. В это время он продолжал службу в 1-м Аргунском, а потом в Амурском полку. В Монголию он же попал, скорее всего, только в самом конце 1913-го или в начале 1914 года, после удовлетворения его прошения об отставке и никаким образом не мог участвовать в борьбе за независимость Внешней Монголии, провозглашенную в 1911 году. Конечно, Унгерн мог выехать в Монголию и, не дожидаясь официального удовлетворения прошения об отставке, но, во всяком случае, не ранее чем подал это прошение. В более позднем тексте, написанном под своей фамилией, Волков опустил малоправдоподобные подробности, вроде того, что Унгерн совершил свой пробег в Благовещенск верхом на осле и с охотничьим соколом на плече, или утверждения, будто в Монголии Унгерн был атаманом шайки хунхузов. Опустил также Волков явно неверные сведения о начале службы Унгерна в Первую мировую войну.

Наиболее правдоподобной выглядит версия, которую Б. Н. Волков зложил под своим именем. Ссора, о которой рассказал ему Зимин, произошла, скорее всего, в июле 1913 года, и в результате Унгерну пришлось уйти в отставку. Предыдущая же ссора, в результате которой барону пришлось покинуть 1-й Аргунский полк, обошлась без рукоприкладства, дело ограничилось словесными оскорблениями. Генерал-майор Василий Васильевич Зимин, который, очевидно, был главным источником информации для Волкова, в 1914 году служил в 1-м Аргунском полку, а в 1916 году, будучи награжден георгиевским оружием, был уже в звании войскового старшины. В 1917 году Зимин стал первым выборным атаманом Забайкальского казачьего войска. Он действительно мог состоять председателем полкового суда чести. Вероятно, первую «бескровную» ссору он наблюдал лично, и эту историю с его слдов Волков подробно изложил в тексте от лица «Голубева». О второй же истории, когда Унгерн был ранен ударом шашки по голове, Зимин рассказывал Волкову уже с чужих слов. Волков, когда в 1931 году писал примечания к своим «Запискам» для Гуверовской библиотеки, возможно, не имел под рукой своего текста, написанного от лица «Голубева», и невольно контаминировал в одну обе истории, происшедшие с Унгерном в 1910-м и в 1913 году. После этой отставки Унгерн служил в сотне Комаровского в Кобдо, но уже без российского офицерского жалованья. Вероятно, жалованье ему платили монгольские власти, содержавшие кобдосский казачий дивизион. И, согласно послужному списку, барон был призван в первый день мобилизации – 19 июля и, следовательно, никак не мог явиться на службу добровольно. С другой стороны, он вполне мог договориться, чтобы ему разрешили не ехать в Забайкальское войско, которое в тот момент еще не направлялось на фронт, а поступить в один из фронтовых казачьих полков – 34-й Донской.

Как известно, в конце XVII века монголы, изнуренные войнами и эпидемиями и давно уже утратившие воинственный дух Чингисхана, признали себя вассалами Китая, а уже в конце XVIII века и Внутренняя, и Внешняя Монголия были оккупированы китайскими войсками. Восстановление суверенитета произошло не без помощи России, видевшей в Монголии сферу своего влияния.

1 декабря 1911 года Внешняя Монголия, объединявшая северные (Халха) и западные (Кобдо) аймаки, провозгласила себя независимой от Китая, воспользовавшись Синьхайской революцией и свержением китайской императорской династии Цин. Главой Монголии стал ламаистский первосвященник Богдо-геген Джебцзун-Дамба-хутухта, или же просто Богдо-хан, – абсолютный теократический владыка страны, где буддистами-ламаистами было практически все монгольское население. Для монгол Богдо-геген был живым богом. 3 ноября 1912 г. в Урге было заключено русско-монгольское соглашение. В первой его статье Россия обещала Монголии «помощь к тому, чтобы сохранялся установленный ею автономный строй», однако о независимости прямо не говорилось. Во второй статье подчеркивалось, что «другим иностранным подданным не будет предоставлено в Монголии более прав, чем те, которыми пользуются там русские подданные». Специальный протокол закреплял за русскими право беспошлинной торговли, свободы проживания и передвижения по всей территории Монголии. Русские коммерсанты получали право заключать любые сделки, приобретать или арендовать земельные участки, эксплуатировать горные и лесные ресурсы, рыбные промыслы. 5 ноября 1913 г. в Пекине было подписано русско-китайское соглашение, согласно которому Россия признала, что Монголия «находится под сюзеренитетом» Китая. А уже после начала Первой мировой войны, 7 июня 1915 года, в пограничном городе Кяхта было подписано тройственное русско-многоло-китайское соглашение. В нем Внешняя Монголия подтвердила свою автономию, финансово-экономические привилегии России сохранялись, признавался суверенитет Китая над Внешней Монголией. Был запрещен ввод иностранных войск (за исключением охраны консульств) на территорию Внешней Монголии. Монголия получила право формировать собственные вооруженные отряды, которые фактически существовали еще со времени антикитайского восстания 1911 года.

Десятки русских офицеров и казаков служили в новосоздаваемой монгольской армии в качестве советников и инструктуров. В Кобдо до начала Первой мировой войны стоял русский казачий дивизион, чтобы гарантировать страну от нападения со стороны Китая. Не исключено, что Унгерн просился добровольцем в монгольское войско или в состав казачьего конвоя при консульстве, но консул не захотел иметь рядом с собой офицера с подмоченной репутацией, равно как не разрешил ему служить у монголов. После чего барон, благодаря давней дружбе с Резухиным, устроился в сотню Комаровского сверхштатным офицером. При этом жалованье ему могли платить либо монгольские власти, либо местные русские купцы. Штатным же офицером дивизиона Унгерн точно не состоял, иначе это было бы отражено в его послужных списках, составленных в Первую мировую войну.

По утверждению русского купца А. В. Бурдукова, жившего в Монголии, в августе 1913 года он вместе с Унгерном совершил путешествие из улясутая в Кобдо. Август здесь вполне вероятен, поскольку еще 4 июля Унгерн был в Благовещенске, где подал прошение об отставке. В русском консульстве в Улясутае, где Бурдукрв и встретился с Унгерном, барон представил удостоверение примено следующего содержания: «Такой-то полк Амурского казачьего войска удостоверяет в том, что вышедший добровольно в отставку поручик (наверняка было – сотник. – Б.С.) Роман Фёдорович Унгерн-Штернберг отправляется на запад в поисках смелых подвигов». Скорее всего, Алексей Васильевич за давностью лет спутал не только воинское звание Унгерна, но и содержание записки. В конце 1920-х годов, когда Бурдуков писал свои воспоминания, Унгерн уже был известен как искатель смелых подвигов. Но для официальной бумаги подобная поэтическая вольность недопустима. Скорее всего, удостоверение представляло собой письмо к русскому консулу в Кобдо В. Ф. Любе с просьбой использовать Унгерна в местном казачьем дивизионе. Но там не нашлось вакансий, и Унгерну пришлось служить там сверхштатно, получая содержание от монгольских властей Кобдо. Версия Бурдукова, будто Унгерн собирался служить у Джа-ламы, разбойника, выходца из России (скорее всего – калмыка), воевавшего и с китайцами, и с монголами, совершенно неправдоподобно, тем более что всего через несколько месяцев Джа-лама был арестован русскими казаками.

Вот как Бурдуков описал Унгерна: «Он был поджарый, обтрепанный, неряшливый, обросший желтоватой растительностью на лице, с выцветшими застывшими глазами маньяка. По виду ему можно дать лет около тридцати, хотя он в дороге и отрастил бородку. Военный костюм его был необычайно грязен, брюки потерты, голенища в дырах. Сбоку висела сабля, у пояса – револьвер… Вьюк его был пуст, болтался только дорожный брезентовый мешок, в одном углу которого виднелся какой-то маленький сверток. Русский офицер, скачущий через всю Монголию, не имеющий при себе ни постели, ни запасной одежды, ни продовольствия, производил необычное впечатление. Действительно, не успели мы еще отъехать от города, как мой спутник начал пороть нашего улачи (почтовый курьер, выполнявший функции проводника. – Б.С.), чтобы тот быстрее скакал. Улачи припустил коней, и мы лихо понеслись по Улясутайской долине к монастырю Эбугун-гур, невдалеке от которого находилась первая станция Алдар. 15 станций (450 верст), расположенных между Улясутаем и Кобдо, мы миновали за неполных три дня. Унгерн оказался неутомимым наездником. Хотя он был очень молчалив, мы все-таки разговорились. Он рассказывал, что не терпит мирной жизни, в его жилах течет, мол, кровь прибалтийских рыцарей, ему нужны подвиги. На востоке же была глубокая тишина, офицерство задыхалось от скуки. Сообщил он и об одном из своих «подвигов». На пари он должен был перевалить какой-то хребет, пройти по тайге без дороги и проводника, проехать на одной лошади верст 400, имея при себе только винтовку, питаясь плодами охоты, и, наконец, переплыть на коне большую реку. Все это он выполнил в срок и пари выиграл (речь, несомненно, идет ло знаменитом конном пробеге Унгерна от Даурии до Благовещенска. – Б.С.). Но такие «подвиги» его мало удовлетворяли, он жаждал настоящих. И вот он прочитал в газетах, что в Кобдо война, и теперь он скачет туда добровольцем, для чего ему пришлось выйти в отставку.

По дороге он все время расспрашивал меня о Дамби-Джамцане (Джа-ламе. – Б.С.) и характере войны с китайцами, соображая, как бы ему поскорее попасть в Гурбо-Цэнхэр, чтобы громить китайцев совместно с Дамби-Джамцаном.

Унгерна занимал процесс войны, а не идейная борьба во имя тех или других принципов. Главное для него – это воевать, а с кем и как – неважно. Он повторил, что 18 поколений его предков погибли в боях, на его долю должен выпасть тот же удел.

Готовясь к службе в монгольских отрядах, он добросовестно записывал монгольские слова, пытаясь учиться говорить.

Мы все время скакали на весь дух, почти на каждой станции он дрался с улачами, и мне было стыдно перед монголами, что у нас такие невоспитанные офицеры, и я мысленно ругал консула, подсунувшего мне такого спутника. Сказать же что-нибудь этому сумасбродному человеку было просто опасно.

Особенно запомнилась мне ночная поездка от Джаргаланта до Хаара-Ус-нур. По настоянию Унгерна мы выехали ночью. Сумасшедший барон в потемках пытался скакать карьером. Когда мы были в долине недалеко от озера Хаара-Ус-нур, стало очень темно, и мы вскоре потеряли тропу. К тому же дорога проходила по болоту вблизи прибрежных камышей. Улачи остановился и отказался ехать дальше. Сколько ни бил его Унгерн, тот, укрыв голову, лежал без движения. Тогда Унгерн, спешившись, пошел вперед, скомандовав нам ехать за ним. С удивительной ловкостью отыскивая в кочках наиболее удобные места, он вел нас, кажется, около часу, часто попадая в воду выше колена и, в конце концов, вывел из болота, но тропку нам найти так и не удалось.

Унгерн долго стоял и втягивал в себя воздух, желая по запаху дыма определить присутствие жилья, наконец, сказал, что станция близко, и мы поехали за ним. Действительно, через некоторое время вдали послышался вой собак. Эта необычайная настойчивость, жестокость, инстинктивное чутье меня поразили.

Рано утром на следующий день мы прискакали в Кобдо. Унгерн заехал к своему другу, казачьему офицеру Резухину (можно предположить, что они служили вместе еще в 1-м Аргунском полку. – Б.С.), и на следующий день я встретил его в чистом обмундировании. Очевидно, он взял его у друзей, чтобы отправиться в нем к консулу и начальнику отряда.

Консул Люба и начальник русского отряда в Кобдо полковник Казаков отнеслись к добровольческой затее Унгерна отрицательно и не пустили его на службу к монголам, так что ему пришлось вернуться в Россию».

Тут следует учесть, что Бурдуков, на свою беду вернувшийся из Монголии в Советскую Россию (в 1937 году он был репрессирован и погиб), писал свои мемуары в конце 20-х годов в Ленинграде, уже после гибели Унгерна, и, возможно, вольно или невольно сгустил краски в портрете барона, зная о терроре, который он проводил в Урге. Однако барон вполне мог уже в 1913 году избивать монгольских проводников. Вполне возможно, что тогда же барон излагал своему случайному попутчику собственную «философию войны». Но вот насчет того, что Унгерн собирался поступить в шайку Джа-ламы Бурдуков, вероятнее всего придумал, в духе закрепленного на следствии и суде тезисе об Унгерне как беспринципном «кондотьере». Не мог же Роман Федорович одновременно служить в казачьем дивизионе и у Джа-ламы, поскольку именно этот дивизион в феврале 1914 года и арестовал знаменитого разбойника, основательно доставшего не только китайцев, но и русских, и монголов.

А вот свидетельство о пребывании Унгерна в Западной Монголии, приведенное бывшим министром Омского правительства И. И. Серебренниковым: «Один из русских жителей Кобдо того времени рассказывал моему другу, что Унгерн держался там как-то «на особицу», ни с кем не заводил близкого знакомства и пребывал почти всегда в одиночестве. Иногда он вдруг, ни с того ни с сего, в иную пору и ночью, собирал казаков и с гиканьем мчался с ними через весь город куда-то в степь.

– Волков гонять, что ли, ездил? Толком не поймешь. А потом вернется, запрется у себя и сидит один, как сыч. Но, сохрани Боже, не пил, всегда был трезвый. В нем что-то будто не хватало…»

Так или иначе, но за несколько месяцев своего первого пребывания в Монголии Унгерн почерпнул общее представление о жизни и обычаях монголов, об основах ламаизма, выучил в минимальном объеме монгольский разговорный язык. Но вряд ли можно говорить, что к моменту начала Первой мировой войны, прервавшей его монгольскую командировку, он уже стал настоящим специалистом по Монголии и хорошо узнал монгольский народ.

Унгерн в Первой Мировой войне: Герой и забияка

19 июля 1914 года Унгерн вновь по мобилизации был призван на военную службу. Кузен Унгерна Фридрих погиб под Сольдау в Восточной Пруссии в самом начале войны. Сам же он, поступив на службу в 34-й Донской казачий полк, осенью 1914 года на подступах к Восточной Пруссии совершил подвиг, за который был удостоен ордена Св. Георгия 4-й степени.

Обстоятельства награждения Унгерна орденом св. Георгия 4-й степени проясняются из рапортов, сохранившихся в его наградном деле. В рапорте командира 1-й батареи 27-й артиллерийской бригады, датированном 10 октября 1914 года, говорилось: «22-го сентября вверенная мне батарея занимала позицию в версте к западу от деревни Шапкино. Был ли занят фольверк Подборок нами или неприятелем, точно известно не было; даже, благодаря частным приказаниям, я обстреливал иногда фольверк гранатами. Около 4 часов дня я получил записку через казака от сотника барона Унгерн-Штернберга с просьбой не стрелять по ф. Подборок, т. к. он там давно уже находится и наблюдает за немцами. Кроме того, он очень точно указал расположение тяжелой немецкой батареи, куда я тотчас и направил огонь. Через несколько времени ко мне прискакал сам сотник и привез мне подробнейшие кроки (сделанная на попиросной бумаге копия топографической карты. – Б.С.) расположения немцев и их артиллерии, что дало мне возможность точно направить огонь. Сотник тотчас же поехал обратно, и с ним я отправил двух своих разведчиков, при помощи которых сотник поддерживал со мной непрерывную связь и прекрасно корректировал стрельбу батареи, результатом чего два тяжелых орудия немцев были подбиты и огонь тяжелой артиллерии прекратился. В течение этого времени наблюдательный пункт сотника барона Унгерн-Штернберга в ф. Подборок находился все время под сильным ружейным и артиллерийским огнем неприятеля и расположен был впереди наших цепей, всего в шагах 400 от окопов неприятеля. В десятом часу вечера сотник вновь приехал ко мне и сообщил, что ф. Подборок свободен от неприятеля и что немцы увозят свои орудия; что вполне и подтвердилось, т. к. на другой же день утром наша пехота заняла ф. Подборок».

Начальник 27-й дивизии составил подробное представление на барона: «22 сентября во время наступления дивизии от д. Мацькобудзе на фронте Пурвинишки – Машлины, сотник барон Унгерн-Штернберг был назначен со взводом казаков для охраны правого фланга дивизии в направлении от Кумец I на деревню Обелупе (приказ по дивизии № 935).

Уже в 10 час. 50 мин. утра от него было получено донесение № 17 от 10 час. утра: «1) окопы противника у д. Мисвеце; 2) д. Обелупе противником не занята».

К этому времени дивизия уже заняла фронт д. Ланкеличики (106 пех. Уфимский полк) – д. Шапкино (107 пех. Троицкий полк)».

Получив донесение сотника барона Унгерн-Штернберга, я изменил направление движения 106 пех. Уфимского полка, приказав ему наступать на фронт д. Кавкокальне и северный край озер, что западнее ф. Юзефово (записка полковнику Отрыганьеву № 942).

В 12 час. 30 мин. дня от сотника барона Унгерн-Штернберга получено новое донесение № 18: «1) противник занимает ф. Юзефово, а также высоты между этим фольварком и д. Мисвеце; 2) левый фланг 25 пех. дивизии прошел д. Обелупе, наступая на фронт Мисвеце – ф. Кавкокальне.

Это донесение сотника барона Унгерн-Штернберга подтверждалось и запиской № 114а полковника Отрыганьева.

Наступление дивизии продолжалось: 106 пех. Уфимский полк на фронте Мисвеце – ф. Юзефово; 107 пех. Троиций полк на Подборский лес; 105 пех. Оренбургский полк – южнее 107 пех. Троицкого полка.

В 2 часа дня получено донесение от сотника барона Унгерн-Штернберга № 19: «Немецкая пехота отошла от ф. Юзефово на бугры западнее этого фольварка».

К этому времени части дивизии под артиллерийским огнем противнника достигли линии д. Мисвеце – ф. Юзефово – Вельха и южнее. Причем 1-й батальон 107-го пех. Троицкого полка, наступавший против Подборок – леса, не мог дальше продвинуться, так как южная опушка этого леса была занята пехотой противника и пулеметами (донесение по телефону капитана Охотницкого), а потому по лесу был открыт огонь нашей артиллерии.

Между тем сотник барон Унгерн-Штернберг, считая свою задачу по обеспечению правого фланга дивизии выполненной, ввиду того что этот фланг вошел в тесную связь с левофланговыми частями 25 пех. дивизии, решил продвинуться вперед с целью выяснить расположение пехоты и артиллерии противника. От ф. Юзефово он направился севернее озер у д. Куме II и, пользуясь складками местности, пробрался в ф. Подборок, находящийся на северо-восточной опушке леса. Заметив в лесу наших разведчиков, немцы открыли по ним артиллерийский огонь.

В 4 часа дня от сотника барона Унгерн-Штернберга было получено донесение, что у деревни Мажуце стоят 4 орудия немцев и что он просит не стрелять по ф. Подборок, так как он там находится.

Это донесение сотника барона Унгерн-Штернберга показывало на то, что южная опушки леса занята слабыми частями противника, а потому 107 пех. Троицкому полку было приказано занять лес.

Находясь в ф. Подборок в 400–500 шагах от окопов противника под действительным ружейным и шрапнельным огнем, сотник барон Унгерн-Штернберг вместе с присоединившимися к нему разведчиками 1-й батареи 27-й артиллерийской бригады направлял огонь нашей артиллерии, благодаря чему 1-я батарея подбила два тяжелых орудия немцев.

Итак, во время наступления дивизии 22 сентября от д. Мацькобудзе на Мажуце сотник барон Унгерн-Штернберг, находясь вначале на правом фланге дивизии, а затем в ф. Подборок, в то время как южная опушка леса у этого фольварка была занята противником, все время давал верные и точные сведения о месте, положении и передвижении противника, вследствие чего 106 пех. Уфимскому полку было дано верное направление, а 107 пех. Троицким полком занят важный тактический пункт – Подборский лес (чтобы выбить нас из леса, немцы произвели ряд безуспешных атак 24 и 25 сентября).

Кроме того, находясь в ф. Подборок, сотник барон Унгерн-Штернберг своими указаниями много содействовал успеху нашего артиллерийского огня. Ввиду вышеизложенного, руководствуясь ст. 8 пн. 18, ходатайствую о награждении сотника барона Унгерн-Штернберга орденом Св. Георгия 4-й степени».

27 декабря 1914 года Думы ордена Святого Георгия 10-й армии «признала достойным награждения орденом Святого Георгия 4-й степени прикомандированного к 34-му Донскому полку сотника барона Романа Унгерн-Штернберга за то, что во время боя 22 сентября 1914 года, находясь у ф. Подборок в 400–500 шагах от окопов противника, под действительным ружейным и артиллерийским огнем, дав точные и верные сведения о местонахождении неприятеля и его передвижениях, вследствие чего были приняты меры, повлекшие за собой успех последующих действий».

Высочайший приказ о награждении Унгерна орденом Св. Георгия 4-й степени последовал 25 апреля 1915 года.

Замечу, что подвиг барона вполне соответствовал положению о награждении этой высокой наградой, самой почетной среди офицеров российской императорской армии. Пункт 18 статьи 8 статута ордена Св. Георгия гласил: «достойны награждения орденом Св. Георгия… кто, при обстоятельствах исключительной трудности и такой же опасности, отважною разведкою до боя или во время боя в расположении или в тылу войск неприятеля, доставит верные сведения о силе, местности, положении и передвижениях значительных сил противника, на основании которых были приняты меры, повлекшие успех последующих действий».

По всей вероятности, чтобы «обстоятельства исключительной трудности и такой же опасности» не вызывали сомнений, в представление командира дивизии попали некоторые поэтические детали, вряд ли соответствующие истинным обстоятельствам дела. Так, например, сомнительно, чтобы Унгерн и его казаки в фольфаврке Подборки находились «под действительным ружейным огнем неприятелем». Ведь на дистации в 500 шагов вряд ли возможна была прицельная стрельба. Да и насчет того, что немецкая артиллерия преднамеренно обстреливала отряд Унгерна, есть большие сомнения. Если бы немцы действительно обнаружили, что барон с казаками находятся на таком удобном наблюдательном пункте, как фольварк Подборки, им ничего не стоило бы поджечь фольварк, чтобы выкурить оттуда русских. Да и если бы Унгерн и его люди несколько часов находились под прицельным ружейным и артиллерийским обстрелом, наверняка кто-нибудь из них был бы если не убит, то ранен. Но этого, к счастью, если судить по представлению начдива-27, не произошло.

Скорее всего, немцы так и не обнаружили Унгерна на фольварке и вели по фольварку лишь беспокоящий, предупредительный огонь. Такой же огонь вела и русская 1-я батарея 27-й артбригады, пока Унгерн не предупредил русских артиллеристов, что он находится на фольварке и что надо прекратить огонь.

Тем не менее не вызывает сомнений, что Унгерн действовал умело и мужественно, и Георгиевский крест получил по праву. Но что характерно, в этом бою непосредственного соприкосновения с противником он не имел и действовал прежде всего как умелый коррктировщик артиллерийского огня.

В дальнейшем в легендах, созданных вокруг имени даурского барона, этот подвиг был невероятно раздут. В одном из апологетических некрологов об Унгерне, появившемся в 1922 году в пражской «Русской мысли», утверждалось: «В течение Мировой войны – легендарный герой Юго-Западного фронта; всякий офицер, приезжавший оттуда, рассказывал о его невероятных по безумной храбрости, подвигах: он неделями пропадал в тылу у противника, корректировал стрельбу русской артиллерии, сидя на дереве над вражескими окопами, и т. д., и т. д.; шутили, что полковой командир, заслышав его голос, прятался под стол, зная заранее, что он опять предложит какой-нибудь сумасшедший план, и не представляя, как от него отделаться. У Романа было несколько солдатских и офицерских Георгиев и георгиевское оружие».

На самом же деле, как мы убедились, Унгерн получил только один офицерский Георгиевский крест – 4-й степени, и ни георгиевского оружия, ни солдатских «георгиев» не имел. Получить следующий офицерский «георгий» – 3-й степени барону было весьма затруднительно: обычно этой степенью ордена награждались офицеры и генералы, занимавшие должность не ниже командира полка. Унгерн же выше командира сотни не поднялся, в первую очередь из-за пьянства и скверного характера. Его полковые командиры, вроде барона П. Н. Врангеля, под стол, разумеется, при появлнии Унгерна не прятались, а головы ломать им приходилось только над тем, что еще может учудить Роман Федорович в пьяном виде.

Весьма любопытно, что почти такой же подвиг, как будущий начальник Азиатской дивизии, совершил еще один представитель рода Унгерн-Штернбергов – Константин Федорович. По утверждению полковника М. Г. Торновского, он был родным братом Романа Федоровича, а после революции эмигрировал из России. В момент совершения подвига, в октябре 1915 года, Константин Федорович был прапорщиком, а ко времени получения Георгиевского оружия 2 января 1917 года был штабс-капитаном 3-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Описание подвига барона Константина Унгерн-Штернберга гласит: «В боях 25–26 октября под м. Кеккау, находясь в качестве передового артиллерийского наблюдателя в передовых стрелковых окопах 11-го Сибирского стрелкового полка, сначала у д. Ручка, осыпаемой действительным ружейным и артиллерийским огнем противника, а затем у д. Стабин-Бунде в 600 шагах от противника, развившего по названной деревне ружейный, пулеметный и артиллерийский огонь, совершенно открыто и с полным презрением к смертельной опасности корректировал огонь 3-й батареи, что в значительной степени способствовало точности ее стрельбы, благодаря чему 11-й полк прорвал линию проволочных заграждений и занял первую линию окопов».

Забавно, что описания подвигов двух братьев Унгерн-Штернбергов совпадают как две капли воды, если опустить некоторые конкретные детали, вроде номеров полков и названия населенных пунктов. Только одному за него дали полноценный орден Св. Георгия 4-й степени, а другому ниже – Георгиевское оружие. Так что подвиг Романа Федоровича нельзя назвать особо выдающимся. Он был из разряда своего рода «пограничных»: если повезет больше, представят к Георгию 4-й степени, если повезет меньше, получишь только шашку с георгиевским темляком.

Кстати сказать, вполне возможно, что именно награждение Константина Федоровича Унгерна Георгиевским оружием породило впоследствии ложный слух о том, что такого оружия удостоился также и его брат – герой нашей книги.

И в дальнейшем в ходе Первой мировой войны Унгерн никогда не командовал силами больше казачьей сотни в условиях реального боя. Да и в первые годы Гражданской войны Азиатская дивизия боролась только с партизанами Лазо, когда в одном бою редко когда участвовали больше одной-двух казачьих сотен. В сущности, впервые командовать в бою целой дивизией (а по численности – скорее конным полком) Унгерну довелось только осенью 1920 года при штурме Урги. Боевого опыта в руководстве сколько-нибудь крупными массами войск у барона было явно маловато. И, как знать, не является ли заслуга взятия Урги и последующих куда более скромных успехов в борьбе с советскими войсками делом его начальника штаба и поступивших на службу в Азиатскую дивизию после занятия ею монгольской столицы более опытных колчаковских офицеров?

После 34-го Донского полка Унгерн перешел в 1-й Нерчинский полк, к которому был прикомандирован 5 декабря 1914 года. Вскоре он был ранен в бою против немцев у деревни Залесье. Следующий раз он был ранен 15 февраля 1915 года при объезде позиции у деревни Унержиж. 9 июля 1915 года Унгерн был еще раз ранен в бою у корчмы Янинг (в то время немецкие войска уже наступали), но остался в строю. 6 сентября 1915 года он был назначен командиром 5-й сотни 1-го Нерченского полка. До этого барон штатной должности не имел, а использовался в качестве командира группы для разведывательных поисков и для корректировки артиллерийского огня. Но покомандовать сотней на этот раз ему пришлось недолго. Уже 24 сентября 1915 года он был ранен в бою у фольварка Столоповщизна, а 27 сентября был откомандирован в отряд особой важности Северного фронта, предназначенный для партизанских действий в тылу противника. Отряд первоначально действовал в районе Риги.

Партизанские будни Унгерна запечатлены в мемуарах служившего вместе с ним казачьего офицера, поручика 8-го Финляндского стрелкового полка, георгиевского кавалера Л. Н. Пунина, погибшего в октябре 1916 года (он, кстати сказать, был младшим братом третьего мужа Анны Андреевны Ахматовой искусствоведа Николая Николаевича Пунина): «Унгерн-Штернберг, приказав спешиться у лестничества Антен, двинул эскадрон в направлении на мызы Блендек и Катлан. Дойдя до окопов противника, партизаны накинулись на работавших там немцев. Часовой, заметивший разведчиков, был убит…

Германцы открыли огонь из своих окопов. Унгерн-Штернберг, рискуя каждую секунду быть раненым или убитым, сделал чертеж окопов неприятеля и со своим эскадроном начал отходить к лесу. Пройдя болото Заляйс-Пурс и приближаясь к холмам, он был встречен ружейными залпами из германской засады, вышедшей в тыл эскадрону. Сотник, как истинный вояка, не растерялся и бросился в атаку в классическом унгерновском стиле – сломя голову. За ним последовали партизаны эскадрона». В дневнике его брата Льва Николаевича Пунина за январь – февраль 1916 года отмечены этот и другие подвиги Унгерна: «24 января. Разведка крайне успешна… 3-му эскадрону досталось особенно. Ему при возвращении домой (в город Кеммерн, ныне – Кемери. – Б.С.) пришлось выдержать бой с засадой немцев на бугре между болотом Заляйс-Пурс и нашими окопами. Немцев было около роты при двух офицерах. Они, не подпустивши наших казаков ближе к себе, дали залп. Минута оцепенения. Георгиевский кавалер, командир эскадрона сотник барон Унгерн-Штернберг с обнаженной шашкой бросился на «ура». С гиком и воем, с шашками наголо понеслись уссурийцы, нерчинцы и приморцы на втрое сильного противника. Немцы такого не выдержали и бежали, оставив убитых … В февральских боях отряда принимал активное участие сотник барон Унгерн-Штернберг – один из наиболее лихих, храбрых офицеров отряда Пунина. Вояка до мозга костей, он, по словам барона Врангеля, жил войной, столь же быстрые, сколь и дерзкие набеги в тыл германцев.

Так, 16 февраля Унгерн-Штернберг и прапорщик Козубовский, недавно попавший в отряд, с 11 казаками-партизанами из Уссурийской конной бригады произвели успешную разведку в районах мыз Пенау и Одинг…

Во время перехода болота Тируль, Унгерн-Штернберг отправил лошадей с коноводами обратно к позициям отряда (Кеммерн), так как заметил идущих по лесу правее себя немцев. Коноводы карьером поскакали мимо них, но были обнаружены. Германцы открыли огонь им вслед, от которого коноводы благополучно ушли. Унгерн-Штернберг со своей партией залег и наблюдал, куда направятся германцы. Вскоре выяснилось, что они двигаются с северного края болота Тируль в направлении к деревне Силен. Затаившиеся у неприятеля на фланге партизаны, пропустив обе их колонны, бросились в атаку. Казаки-уссурийцы внесли панику в ряды противника, захватили двух пленных, но сами чуть не поплатились жизнью – оправившиеся от шока германцы мгновенно открыли убийственный огонь. Лишь благодаря своей малочисленности, а следовательно, максимальной мобильности, партия Унгерн-Штернберга удачно ушла от преследования.

Пленными оказались унтер-офицер Фридрих 16-й роты 4-го батальона и рядовой Иосиф Деткоу 14-й роты того же батальона. Оба из 57-го ландверного полка. В тот же день состоялся их допрос, произведенный атаманом Пуниным и Унгерн-Штернбергом…

С 18 по 23 февраля эскадрон Унгерна фон Штернберга продолжал вести разведку у болота Тируль. В столкновении с германцами был ранен сорвиголова Унгерн-Штернберг, в связи с чем 27 февраля от 110-й пехотной дивизии была назначена специальная медицинская комиссия для освидетельствования здоровья офицера. После полученного ранения сотник на время покидает отряд. Временным командиром третьего эскадрона был назначен корнет Домбровский.

Таким образом, приказ командира 43-го корпуса был успешно выполнен – германцы оказались вновь напуганными лихими демонстрациями, взят «язык».

Чувствуется, что Унгерну ближе всего была разведка с небольшой группой всадников в тылу врага, лихие кавалерийские налеты. Сотней же командовать он особенно не рвался. Даже командуя эскадроном в партизанском отряде, он, по большей части, лично возглавлял небольшие группы, численностью до взвода, направлявшиеся в тыл врага на разведку или за «языком». Вероятно, реальный потолок Унгерна по его личным качества был – младший офицер или, в крайнем случае, командир эскадрона. А барону пришлось командовать дивизией и при этом решать задачи, которые и армии не под силу.

По утверждению биографа Унгерна поручика Н. Н. Князева, барон «оказался непревзойденным мастером по добыванию «языка», но порой пользовался для этой цели довольно рискованными приемами: случалось, что в разведке он доставал из кармана смятую фуражку германского офицера и даже набрасывал на плечи шинель неприятельского образца».

Но ведь то, что Князев деликатно назвал «рискованными приемами», в годы Первой мировой войны называлось иначе – «нарушением норм и обычаев ведения войны». Если бы Унгерн попался в плен немцам в немецкой фуражке и шинели, то его тотчас бы повесили по законам военного времени, как шпиона.

Князев также отмечал, что когда Унгерн командовал сотней, его сотня «была и обмундирована лучше других и ее котел загружался полнее, чем это полагалось согласно нормам довольствия, так как ее командир, не признавая никакой отчетности, умел добывать предметы довольствия».

У меня есть сильное подозоение, что «предметы довольствия» уже тогда Унгерн добывал путем реквизиций, а вернее – обычного грабежа, поскольку он вряд ли оставлял какие-нибудь расписки об изъятии фуража и продовольствия. Благодаря боевым заслугам, на эти шалости Унгерна командование закрывало глаза.

В период пребывания в особом отряде Унгерн получил два ордена, Св. Станислава 3-й степени и Св. Владимира 4-й степени. А еще раньше, 5 июня 1915 года, он удостоился ордена Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». Из отряда Унгерн вернулся в полк 15 августа 1916 года и был назначен младшим офицером 1-й сотни. Очевидно, в тот момент в полку не было вакансий командира сотни. Но уже через неделю, 12 августа, барон стал временным командиром 1-й сотни. 22 августа, во время боя на высоте 1478 в Капратах Унгерн был в пятый раз ранен, но остался в строю. 3 сентября его досрочно произвели в подъесаулы, а на следующий день, «за боевые отличия», – в есаулы. 6 сентября Унгерн удостоился ордена Св. Анны 3-й степени. Казалось бы, карьера барона пошла круто вверх, хотя 12 октября он и сдал временное командование сотней и вновь занял должность младшего офицера. Но тут последовал крайне неприятный инцидент. Он заключался в следующем. В ночь на 22 октября пьяный барон явился в черновицкую гостиницу «Черный орел» и потребовал себе номер. Портье отказался предоставлять номер без письменного разрешения коменданта города. Тогда Унгерн съездил портье по физиономии, и тот убежал из гостиницы. После этого барон направился к коменданту. Там в этот момент разворачивалась ссора. Около двух часов ночи в управление коменданта явился некий подъесаул Артамонов с аналогичной просьбой. Он потребовал от дежурного, прапорщика Загорского, номера в одной из городских гостиниц. Тот позвонил коменданту, но комендант приказал номера не давать. Артамонов стал громко возмущаться. В этот момент по лестнице спустился Унгерн и со словами: «Кому тут морду набить?» замахнулся на Загорского. Тот успел отвести руку Унгерна и попытался убежать. Тогда барон ударил его по голове шашкой в ножнах. Вызванный старший адъютант коменданта Лиховоз прибыл в комендатуру, когда возмутитель спокойствия уже мирно спал в кресле. Шашку у барона отстегнули, а самого посадили под арест.

Загорский и комендант Черновиц полковник Трещев подали жалобу в корпусной суд 8-й армии.

Из аттестации есаула 1-го Нерчинского казачьего полка Романа Федоровича Унгерн фон Штернберга, выданной накануне суда, 18 ноября, временным командиром полка полковником Маковкиным, явственно следовало желание командования спасти барона от сурового наказания. Там говорилось: «Есаул барон Унгерн-Штернберг два года на моих глазах несет службу во вверенном мне полку. За это время нравственный облик его обрисовался вполне и потому он известен как хороший товарищ, любимый офицерами, и как начальник, всегда пользовавшийся обожанием своих подчиненных, и как офицер – корректный, честный и преданный долгу. В боевом отношении он всегда был выше всякой похвалы. Его боевая служба – это сплошной подвиг на славу России. Самой лучшей его боевой характеристикой является то, что его первой боевою наградою был орден Св. Георгия 4-й степени. А затем он был представлен ко всем внеочередным наградам до Георгиевского оружия и чина войскового старшины включительно, минуя награды очередные. Им получены на войне два чина и пять ранений. В двух случаях ранения он оставался в строю и лечил свои раны, неся боевую службу. В остальных трех случаях ранения был эвакуирован, но каждый раз возвращался в полк с незалеченными ранами, боясь пропустить интересные боевые дела полка. Этот офицер участвовал в десятке атак, доведенных до удара холодным оружием, всегда горел жаждой новых боевых подвигов».

Столь же апологетически была и аттестация, составленная на следующий день, 19 ноября, начальником Уссурийской конной дивизией генерал-майором Крымовым, впоследствии – одним из главных участников корниловского мятежа. Она предназначалась председателю суда при штабе 8-й армии генерал-майору Грекову и гласила: «Нерчинского Его иператорского высочества Наследника Цесаревича казачьего полка есаул барон Унгерн-Штернберг – безукоризненной доблести и храбрости офицер; пять раз ранен; после каждого ранения возвращался в полк с незалеченными ранами и, несмотря на это, нес безукоризненно боевую службу. Во всех случаях боевой службы есаул барон Унгерн-Штернберг служил образцом для офицеров и казаков, и этими и другими горячо любим. Лично преклоняюсь перед ним как пред образцом служаки Царю и Родине. До совершения проступка есаул барон Унгерн-Штернберг был почти в течение целой недели в беспрерывной разведывательной службе». На следствии сам Унгерн заявил, что ранее две недели раненый лежал в гостинице «Черный Орел», откуда его и хотел удалить один из адъютантов комендантского управления, за которого он во время инцидента и принял ошибочно Загорского.

Сохранилась и аттестация на Унгерна, составленная командиром полка Врангелем 19 ноября: «Офицер выдающийся во всех отношениях, беззаветно храбр, рыцарски беззаветно храбр, рыцарски благороден и честен, по выдающимся способностям заслуживает всякого выдвижения».

23 ноября 1916 года Унгерну был вынесен приговор – «за пьянство, бесчестие и оскорбление дежурного офицера словами и действием во время исполнения сим последним служебных обязанностей – подвергнуть заключению в крепости на два месяца с ограничением некоторых прав и преимуществ по службе».

Поскольку до суда Унгерн уже отсидел месяц под арестом, то ограничились его возвращением в полк. И вскоре после прибытия Унгерна Врангель, которому предстояло 16 декабря 1916 года принять 2-ю бригаду Уссурийской дивизии, организовал отчисление Унгерна в резерв чинов, что отразилось в подписанной им аттестации: «Офицер в боевом отношении выдающийся, беззаветно храбр, отлично ориентируется в обстановке, энергичный, знающий психологию полчиненных и умеющий на них влиять. Здоровья выдающегося. В нравственном отношении его порок – постоянное пьянство, причем в состоянии опьянения способен на поступки, роняющие честь офицерского мундира. За пьянство отчислен в резерв чинов по несоответствию, согласно постановлению старших офицеров полка, мною утвержденному».

Очевидно, один инцидент в Черновицах не мог быть причиной столь сурового решения. Ведь накануне суда Врангель бился за Унгерна как лев, и даже писал, что тот достоин всяческого выдвижения. По всей вероятности, вернувшись после суда в полк, Унгерн с горя запил и в пьяном виде поссорился с офицерами полка, а быть может, и с самим Врангелем.

По утверждению Л. Н. Вериго, хорошо знавшего Унгерна в Гражданскую войну, в Первую мировую «в Карпатах, за неповиновение и антидисциплинарный поступок в отношении помощника командира полка, был командиром полка полковником Врангелем из полка удален и переведен на Кавказ, в 3-й Верхнеудинский полк. Его удаление из полка совпало с удалением из полка Семенова. На Кавказе Унгерн не оставался в полку долго, так как полки этой бригады в большинстве случаев несли только охранную службу, но не боевую, а потому Унгерн начал формировать Айсорские батальоны и воевать с ними. После революции, оставаясь там, Унгерн уехал в Забайкалье, по приглашению Семенова».

Характерно, что, несмотря на все чины и ордена, начальство не выдвигало его на командные должности. Даже сотней он командовал считанные недели. Возможно, генералы и полковники опасались, что командир, умеющий нравиться казакам и оказывать на них психологическое воздействие в нужном направлении, может сделать сотню и даже полк неупраляемой, подчиненной лишь своей воле. Но может быть и другое объяснение: лучше всего удавалось Унгерну командование разведывательными и диверсионными группами силой до взвода, а сотней барон командовал не слишком удачно. Практически все ордена, которые он мог получить по должности и званию, уже были исчерпаны, и за новые подвиги его награждали ускоренным производством в следующие чины. Подъесаулом Роман Федорович, напомню, пробыл всего один день.

В справке о результатах допроса Унгерна после его пленения в штабе 5-й армии и Экспедиционного корпуса утверждалось, что он в 1917 году был приговорен к 3 годам заключения в крепости, но наказания не отбыл, так как был освобожден Октябрьской революцией. Сообщил ли барон о себе заведомо ложные сведения или их придумали авторы справки, неизвестно. Также непонятно его утверждение на допросе, будто до войны он служил в полку, которым командовал барон Врангель. Допрашивавшим не было никакой нужды такое придумывать. А вот инцидент со своим увольнением из 1-го Нерчинского полка Унгерн, как кажется, изложил на допросе 27 августа 1921 года в Троицкосавске правдиво. Он утверждал, что за пьянство Врангель предал его суду. На допросах 1 и 2 сентября 1921 года Унгерн также сообщил, что при правительстве Керенского был произведен в войсковые старшины (он был представлен к этому званию еще до Февральской революции, и, судя по мемуарам Семенова, при Керенском действительно его получил). Любопытно, что Унгерн на этих допросах эпизод с избиением комендантского адютанта отнес к периоду правления Керенского, а свой отъезд в Забайкалье – к периоду после Октябрьской революции. Может быть, по каким-то причинам ему надо было отодвинуть время своего прибытия в Забайкалье.

А вот что писал об Унгерне в мемуарах его полковой командир в годы Первой мировой войны барон П. Н. Врангель. Эта характеристика представляется достаточно объективной: «Большинство офицеров Уссурийской дивизии и в частности Нерчинского полка во время Гражданской войны оказались в рядах армии адмирала Колчака, собравшись вокруг атамана Семенова и генерала Унгерна. В описываемое мною время оба генерала, коим суждено было впоследствии играть видную роль в Гражданской войне, были в рядах Нерчинского полка, командуя 6-й и 5-й сотнями; оба в чине подъесаула.

Семенов, природный забайкальский казак, плотный коренастый брюнет, с несколько бурятским типом лица, ко времени принятия мною полка состоял полковым адьютантом и в этой должности прослужил при мне месяца четыре, после чего был назначен командиром сотни. Бойкий, толковый, с характерной казацкой сметкой, отличный строевик, храбрый, особенно на глазах начальства, он умел быть весьма популярным среди казаков и офицеров.

Отрицательными свойствами его были значительная склонность к интриге и неразборчивость в средствах для достижения цели.

Неглупому и ловкому Семенову не хватало ни образования (он окончил с трудом военное училище), ни широкого кругозора и я никогда не мог понять, каким образом мог он выдвинуться впоследствии на первый план Гражданской войны.

Подъесаул барон Унгерн-Штернберг, или подъесаул «барон», как звали его казаки, был тип несравненно более интересный.

Такие типы, созданные для войны и эпохи потрясений, с трудом могли ужиться в обстановке мирной полковой жизни. Обыкновенно, потерпев крушение, они переводились в пограничную стражу или забрасывались судьбою в какие-либо полки на Дальневосточную окраину или Закавказье, где обстановка давала удовлетворение их беспокойной натуре.

Из прекрасной дворянской семьи лифляндских помещиков, барон Унгерн с раннего детства оказался предоставленным самому себе. Его мать, овдовев, молодой вышла вторично замуж и, по-видимому, перестала интересоваться своим сыном. С детства мечтая о войне, путешествиях и приключениях, барон Унгерн с возникновением японской войны бросает корпус и зачисляется вольноопределяющимся в армейский пехотный полк, с которым рядовым проходит всю кампанию. Неоднократно раненый и награжденный солдатским Георгием, он возвращается в Россию и, устроенный родственниками в военное училище, с превеликим трудом кончает таковое.

Стремясь к приключениям и избегая обстановки мирной строевой службы, барон Унгерн из училища выходит в Амурский казачий полк, расположенный в Приамурье, но там остается недолго. Необузданный от природы, вспыльчивый и неуравновешенный, к тому же любящий запивать и буйный во хмелю, Унгерн затевает ссору с одним из сослуживцев и ударяет его. Оскорбленный шашкой ранит Унгерна в голову. След от этой раны остался у Унгерна на всю жизнь, постоянно вызывая сильнейшие головные боли и, несомненно, периодами отражаясь на его психике. Вследствие ссоры оба офицера вынуждены были оставить полк.

Возвращаясь в Россию, Унгерн решает путь от Владивостока до Харбина проделать верхом. Он оставляет полк верхом, в сопровождении охотничьей собаки и с охотничьим ружьем за плечами. Живя охотой и продажей убитой дичи, Унгерн около года проводит в дебрях и степях Приамурья и Маньчжурии и, наконец, прибывает в Харбин. Возгоревшаяся Монголо-Китайская война застает его там.

Унгерн не может оставаться безучастным зрителем. Он предлагает свои услуги монголам и предводительствуя монгольской конницей, сражается за независимость Монголии. С началом русско-германской войны Унгерн поступает в Нерчинский полк, и с места проявляет чудеса храбрости. Четыре раза раненный в течение одного года, он получает орден Св. Георгия, Георгиевское оружие и ко второму году войны представлен уже к чину есаула.

Среднего роста, блондин, с длинными, опущенными по углам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии, он живет войной.

Это не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только совершенно не знает самых элементарных уставов и основных правил службы, но сплошь и рядом грешит и против внешней дисциплины и против воинского воспитания, – это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн Рида. Оборванный и грязный, он спит всегда на полу, среди казаков сотни, ест из общего котла и, будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека совершенно от них отрешившегося.

Тщетно пытался я пробудить в нем сознание необходимости принять хоть внешний офицерский облик. В нем были какие-то странные противоречия: несомненный, оригинальный и острый ум и, рядом с этим, поразительное отсутствие культуры и узкий до чрезвычайности кругозор, поразительная застенчивость и даже дикость и, рядом с этим, безумный порыв и необузданная вспыльчивость, не знающая пределов расточительность и удивительное отсутствие самых элементарных требований комфорта.

Этот тип должен был найти свою стихию в условиях настоящей русской смуты. В течение этой смуты он не мог не быть хоть временно выброшенным на гребень волны и с прекращением смуты он также неизбежно должен был исчезнуть».

Как видим, многие легенды об Унгерне породил еще Врангель, в частности, о награждении барона солдатским Георгием и Георгиевским оружием в Первую мировую войну или о том, что он со своим полком прошел всю кампанию против японцев, равно как и то, что на Русско-японскую войну он сбежал из корпуса. Вместе с тем личность Романа Федоровича Петр Николаевич, как представляется, постиг верно. Унгерн был постоянной головной болью всех своих полковых командиров, особенно, когда выпьет.

Изгнанный из 1-го Нерчинского полка, с которым успел за два года совместной боевой работы сродниться, Унгерн отправился на Кавказский фронт. Здесь он оказался вместе со своим другом по 1-му Нерчинскому полку Григорием Михайловичем Семеновым, будущим атаманом забайкальских казаков, переведенным в стоявший в Персии в районе города Урмии 3-й Верхнеудинский полк. О службе Унгерна вместе с Семеновым в этом полку пишет в своих мемуарах бывший командир одного из полков Азиатской дивизии полковник В. И. Шайдицкий. По утверждению генерал-майора Л. В. Вериго, бывшего начальника штаба Особого Маньчжурского отряда, Семенов, как и Унгерн, оказался на Кавказском фронте свосем не добровольно. Врангель удалил его из 1-го Нерчинского полка за то, что тот, будучи командиром 6-й сотни, растратил аванс в 600 рублей.

Семенов прибыл в Персию уже в январе 1917 года, вероятно, в одно время с Унгерном. Вот что вспоминал Семенов: «Полк был расположен в местечке Гюльпашан, почти на берегу Урмийского озера. В библейский период это озеро носило название Генисаретского, столь знакомое каждому школьнику по Священной истории.

Полком в это время командовал полковник Прокопий Петрович Оглоблин, бывший мой сослуживец по 1-му Нерчинскому полку, доблестный боевой офицер и георгиевский кавалер. Ныне П. П. Оглоблин является войсковым атаманом Иркутского казачьего войска и генерал-майором и проживает в Шанхае (не исключено, что он, по принципу зеркальности, послужил одним из прототипов героя поэмы Сергея Есенина «Анна Снегина» Прона (Прокопия) Оглоблина, предводителя крестьян-бедняков, убитого белоказаками. Описание подвига, за который П. П. Оглоблин получил Георгиевский крест, поэт вполне мог прочитать в газетах. – Б.С.).

3-й Забайкальской отдельной казачьей бригадой, в состав которой входил полк, командовал мой троюродный брат, в то время генерал-майор, Дмитрий Фролович Семенов. Его штаб находился в гор. Урмия.

Предполагавшееся в то время наступление на Кавказском фронте, из-за которого я перевелся на этот фронт, не развивалось, но я не сожалел о своем приезде в Персию, ибо все же лучше было нести службу на передовых позициях, чем, имея дело с предателями родины, заниматься уловлением дезертиров в тылу армии…

Вообще, надо сказать, что Персидский фронт, как второстепенный, привлекал к себе внимание большевиков в меньшей степени, чем другие фронты, поэтому там было значительно спокойнее; не было особенно бурных выступлений, и фронт держался крепче, чем где-либо в другом месте. Дезертирство не получило столь широкого распространения, вследствие дикости природы и отсутствия удобных путей сообщения в тыл. Поэтому на Персидском фронте офицерам было сравнительно легче держать в порядке свои части и вести борьбу с разлагающим влиянием правительственных мероприятий, с одной стороны, и большевистской агитацией – с другой.

Приказ № 1 (изданный после Февральской революции приказ Петросовета по столичному гарнизону, введший в частях солдатские комитеты и фактически отменивший единоначалие, сыграл важную роль в разложении русской армии. – Б.С.), покончивший с дисциплиной и дисциплинарной властью начальников, и последующая «декларация прав солдата», освободившая его от всяких обязаннлстей по отношению к родине, окончательно разложили армию и лишили ее последней боеспособности.

К сожалению, старшие войсковые начальники, в видах собственной карьеры и установления хороших отношений с новым начальством, весьма часто держали себя не на высоте и даже подыгрывались под новые направления в правительстве и стране. Генерал от кавалерии Брусилов является образцом такой приспособляемости и оппортунизма, которые лишили его всякого уважения со стороны порядочных людей и свели на нет все прежние заслуги перед Родиной. Я припоминаю то отвратительоное впечатление, которое произвел на нас устроенный в Урмии, по распоряжению командира 2-го Кавказского корпуса, праздник революции, в котором сам корпусной командир принял непосредственное и очень деятельное участие…

Первые же дни революции показали невозможность для офицерского состава справиться с развалом в армии, который еще усугублялся выделением из полков лучших элементов для формирования так называемых ударных частей при штабах дивизий, корпусов и армий. В полках оставались солдаты, вовсе не желавшие воевать и постепенно расходившиеся по домам, и офицерский состав, которому чувство долга заставляло оставаться на своем посту до конца. Видя полный развал, охвативший армию, я вместе с бароном Р. Ф. Унгерн-Штернбергом решил испробовать добровольческие формирования из инородцев с тем, чтобы оказать воздействие на русских солдат, если не моральным примером несения службы в боевой линии, то действуя на психику наличием боеспособных, не поддавшихся разложению частей, которые всегда могли быть употреблены как мера воздействия на части, отказывающиеся нести боевую службу в окопах.

Получив разрешение штаба корпуса, мы принялись за осуществление своего проекта. Барон Унгерн взял на себя организацию добровольческой дружины из местных жителей – айсаров (ассирийцев. – Б.С.), в то время как я написал в Забайкалье знакомым мне по мирному времени бурятам (Семенов сам по матери был бурятом. – Б.С.), пользующимся известным влиянием среди своего народа, предлагая им предложить бурятам создать свой национальный отряд для действующей армии и этим подчеркнуть сознание бурятским народом своего долга перед революционным отечеством. Слова «революция», «революционный» и пр. в то сумбурное время оказывали магическое действие на публику, и игнорирование их всякое начинание обрекало на провал, так как почиталось за революционную отсталость и приверженность к старому режиму. Правда, не исключалась возможность под флагом «революционности» вести работу явно контрреволюционную. Среди широкой публики мало кто в этом разбирался; важно было уметь во всех случаях и во всех падежах склонять слово «революция», и успех всякого выступления с самыми фантастическим проектами был обеспечен.

В апреле месяце 1917 года к формированию айсарских дружин было приступлено. Дружины эти, под началом беззаветно храброго войскового старшины барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга, показали себя блестяще; но для русского солдата, ошалевшего от революционного угара, пример инородцев, сражавшихся против общего врага, в то время как русские солдаты митинговали, оказался недостаточным, и потому особого влияния появление на фронте айсаров на практике не оказало. Фронт продолжал митинговать и разваливаться». По всей вероятности, за успешные действия айсорских дружин Унгерн был произведен Временным правительством в войсковые старшины и в чинах даже обогнал своего друга Семенова, который все еще оставался подъесаулом.

Семенов некоторое время спустя в конце мая – начале июня, направил военному министру А. Ф. Керенскому план, как атаман писал в мемуарах, «использования кочевников Восточной Сибири для образования из них частей «естественной» (прирожденной) иррегулярной конницы, кладя в основу формирования их принципы исторической конницы времен Чингисхана, внеся в них необходимые коррективы, в соответствии с духом усовершенствования современной техники».

План был одобрен, и уже 26 июля 1917 года Семенов выехал из Петрограда в Забайкалье и 1 августа прибыл в Иркутск. Он был назначен комиссаром Временного правительства на Дальнем Востоке по формированию национальных частей. Унгерн присоединился к нему позднее, согласно показаниям, данным в красном плену, только осенью, и обосновался в Березовке, где Семенов формировал Монголо-бурятский полк. В полк охотно принимали не только инородцев, но и русских добровольцев, единственное требование к которым было – не питать никаких симпатий к революции. Фактически в Забайкалье Семенов и Унгерн готовились к будущей Гражданской войне с большевиками. Местное инородческое население, как они полагали, будет достаточно устойчивым к большевистской пропаганде, что позволит сформировать надежные воинские части как для продолжения войны против Центральных держав, так и для подавления внутренних беспорядков. Однако масштаб и скорость формирования бурят-монгольских частей оказались совсем не такими внушительными, как рассчитывали друзья офицеры, и общероссийского значения их план так и не получил. До Октябрьской революции в формируемый монголо-бурятский полк удалось привлечь всего несколько десятков добровольцев.

На Гражданской войне

В период Первой мировой войны, когда барон получил свой первый боевой опыт, он выделялся как отчаянной храбростью, так и несдержанностью характера. Можно вполне согласиться с его характеристикой в годы Первой мировой войны, данной петербургским историком Ольгой Хорошиловой: «В конце февраля (1916 года. – Б.С.) партизаны за неимением боевой работы отсиживались в Старом Кеммерне. Безделье всегда пагубно влияло на барона. Он начинал много и беспробудно пить, из скромного сдержанного офицера-аристократа превращался в зверя. Его биография пестрит «выходками, порочащими офицерский мундир». В алкогольном похмелье (а некоторые утверждают, что и в наркотическом дурмане) Унгерн мог накричать, обругать, избить любого попавшегося ему под руку офицера. Может быть, это и произошло в Кеммерне. Унгерн с кем-то повздорил или просто напился до бесчувствия. Понятно, что такой факт не должен и не мог быть отражен в отрядных документах – слишком много было недоброжелателей, и любой внутренний конфликт автоматически мог стать поводом для расформирования части».

Атаман Семенов дает в мемуарах самую лестную характеристику Унгерну: «Успех самых фантастических наших выступлений в первые дни моей деятельности был возможен лишь при той взаимной вере друг в друга и тесной спайке в идеологическом отношении, которые соединяли меня с бароном Унгерном. Доблесть Романа Федоровича была из ряда вон выходящей. Легендарные рассказы о его подвигах на германском и гражданском фронтах поистине неисчерпаемы. Наряду с этим он обладал острым умом, способным проникновенно углубляться в область философских суждений по вопросам религии, литературы и военных наук. В то же время он был большой мистик по натуре; верил в закон возмездия и был религиозен без ханжества. Это последнее в религии он ненавидел, как всякую ложь, с которой боролся всю жизнь». Боролся, надо сказать, довольно оригинально – либо поколачивая тех, кто, по его мнению, ему врал, либо сразу казня их смертью.

Это вынужден был признать и Семенов, отметивший, что «в области своей военно-административной деятельности барон зачастую пользовался методами, которые часто осуждаются. Надо, однако, иметь в виду, что ненормальность условий, в которых протекала наша деятельность, вызывала в некоторых случаях неизбежность мероприятий, в нормальных условиях совершенно невозможных (дескать, нельзя нам без сирот! – Б. С.). К тому же все странности барона всегда имели в основе своей глубокое стремление к правде и справедливости.

Помню случай: в хайларском гарнизоне был некий доктор Григорьев, который с самого прибытия барона в Хайлар поставил себя в резко враждебные отношения к нему и не останавливался перед чисто провокационными выступлениями с целью дискредитировать барона. Мною было отдано распоряжение о беспощадной борьбе с большевиками и провокаторами, на основании которого, после одного особенно возмутительного выступления доктора Григорьева, барон его арестовал, предал военно-полевому суду, сам утвердил приговор и сам распорядился о приведении его в исполнение, после чего Григорьев был расстрелян. Когда все было кончено, барон поставил меня в известность о случившемся. Я потребовал, чтобы в будущем барон не допускал подобных вопиющих нарушений судопроизводства и без моей санкции не производил никаких расстрелов, но Роман Федорович, который специально приехал из Хайлара, чтобы выяснить этот вопрос, упорно доказывал мне, что в данных условиях не всегда возможно придерживаться буквы закона; обстановка требовала решительности и быстроты в действиях, и в этом отношении, в условиях зарождавшейся Гражданской войны, всякая мягкотелость и гуманность должны быть отброшены в интересах общего дела.

Наряду с тем Роман Федорович был искренне верующим человеком, хотя взгляды его на религию и на обязанности человека в отношении ее были достаточно своеобразны.

Барон был твердо убежден, что Бог есть источник чистого разума, высших познаний и Начало всех начал. Не во вражде и спорах мы должны познавать Его, а в гармонии наших стремлений к Его светоносному источнику. Спор между людьми, как служителями религий, так и сторонниками того или иного культа, не имеет ни смысла, ни оправданий, ибо велика была бы дерзновенность тех, кто осмелился бы утверждать, что только ему открыто точное представление о Боге. Бог – вне доступности познаний и представлений о Нем человеческого разума.

Споры и столкновения последователей той или иной религии между собой неизбежно должны порождать в массах, по мнению барона, сомнения в самой сути существования Бога. Божественное начало во вселенной одно, но различность представлений о Нем породила и различные религиозные учения. Руководители этих учений, во имя утверждения веры в Бога, должны создавать умиротворяющее начало в сердцах верующих в Бога людей на основе этически корректных отношений и взаимного уважения религий.

Вероотступничество особенно порицалось покойным Романом Федоровичем, но не потому, однако, что с переходом в другую религию человек отрекается от истинного Бога, ибо каждая религия по своему разумению служит и прославляет истинного Бога. Понимание Божественной Сути разумом человеческим невозможно. Бога нужно чувствовать сердцем, – всегда говорил он».

Что ж, когда людей убивают сотнями, тысячами, миллионами, это, как правило, делается во имя правды и справедливости. Унгерн и Семенов – не исключение. В своих мемуарах Семенов, похоже, хотел создать у читателей впечатление, будто бессудными казнями грешил только Унгерн, человек со странностями, а он сам, Семенов, в этом не повинен. На самом деле и атаман, и барон, снискали мрачную славу в Забайкалье своими репрессиями против мирного населения, часто не причастного к большевикам, и тем самым только провоцировали рост партизанского движения.

Что же до религиозных взглядов Унгерна, то в семеновском изложении он предстает сторонником единой истинной веры на земле, находящей свое выражение в различных религиях, причем ни одна из них не имеет никаких преимуществ над другими. Потому-то, в частности, барон легко воспринял буддизм в Монголии, не отрекаясь от лютеранства. Он даже готов был творить буддистские обряды, оставаясь в то же время приверженным вере предков, о чем говорил и на допросах у красных: «Унгерн заявляет себя человеком, верующим в Бога и Евангелие и практикующим молитву. Предсказания Священного Писания, приведенные Унгерном в приказе № 15… он считает своими убеждениями». Предсказания же, содержащиеся в знаменитом приказе, звучали следующим образом: «Народами завладел социализм, лживо проповедывающий мир, злейший и вечный враг мира на земле, так как смысл социализма – борьба.

Нужен мир – высший дар неба. Ждет от нас подвигов в борьбе за мир и Тот, о ком говорит Св. Пророк Даниил (гл. XI) (на самом деле – XII. – Б.С.), предсказавший жестокое время гибели носителей разврата и нечестия и пришествия дней мира: «И восстанет в то время Михаил, Князь Великий, стоящий за сынов народа Твоего, и наступит время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди, до сего времени, но спасутся в это время из народа Твоего все, которые найдены будут записанными в книге. Многие очистятся, убедятся и переплавлены будут в искушении, нечестивые же будут поступать нечестиво, и не уразумеет сего никто из нечестивых, а мудрые уразумеют. Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдёт 1290 дней. Блажен, кто ожидает и достигнет 1330 дней» (160 – Дан., XII, 1, 10 – Последняя цифра ошибочна: должно быть 1335. – Б.С.).

Твёрдо уповая на помощь Божию, отдаю настоящий приказ и призываю вас, офицеры и солдаты, к стойкости и подвигу».

На том же допросе Унгерн заявил, что приказ № 15 был написан полковником Ивановским и журналистом Оссендовским. Но, как можно предположить, то место, где речь идет о пророчестве Даниила, было написано самим Унгерном.

Только одну религию не признавал барон и отказывал ее последователям в праве на существование. Это – иудаизм. В данном случае Унгерн готов был даже одобрить переход иудеев в христианство: в Азиатской дивизии служило несколько выкрестов, пользовавшихся доверием Унгерна, в частности братья Вольфовичи и Жуч. И в приказе № 15 барон призывал: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Всё имущество их конфисковывать». В Урге же, а ранее в Даурии, евреев Унгерн истребил практически поголовно.

В монгольских и китайских частях Азиатской дивизии Унгерн применял все ту же разработанную Семеновым систему двойного командования. К счастью для барона, ему пришлось сражаться против китайских войск под китайским же командованием, а китайцы тогда в таких условиях были никакими вояками. Но беда Унгерна заключалась в том, что своим невыносимым характером он в конце концов восстановил против себя практически все национальности Азиатской дивизии. В результате китайские и японские части дивизии, так и не проявив себя в бою, в большинстве своем дезертировали, русские казаки восстали против него, а монголы сдали его красным из рук в руки.

Вообще же качество унгерновских формирований достаточно адекватно охарактеризовал один из его противников – советских партизан: «Особенно славилась своей наглостью дикая дивизия, набранная с разного сброда: китайцев, калмык, бурят и прочей сволочи». И что интересно – в Забайкалье инородцы по большей части поддерживали белых, тогда как русских поселенцев главным образом защищали красные. Последние порой проявляли не меньшую жестокость, чем Унгерн, равно как и тувинцы (урянхи), ойроты и другие инородцы по отношению к русским поселенцам.

Как отмечает историк А. Г. Тепляков, «в докладе «О политическом состоянии области» 8 октября 1922 г. секретарь Ойротского обкома РКП(б) вынужден был признать, что красные «часто отличались такими приемами, как, например, рубка на право и на лево всех и вся (кроме бандитов, конечно с последними они драться не способны), не разбираясь со степенью виновности, причем часто погибали и совершенно невинные при огульном истреблении полудиких туземцев (пример: уничтожение цельного поселка Курзун Песчанской волости с населением в 30 душ, причем погибли женщины, дети, старики и пр.). Командиры частей даже лично пристреливали туземцев только за то, что последние не умеют объясниться по-русски (пример: комполка 186… Моговец застрелил женщину-инородку, едущую из Алтайска, только за то, что она не могла с ним по-русски объясниться), полное разграбление целых поселков вплоть до земледельческих принадлежностей».

Демонизация образов атаманов Семенова, Унгерна и Анненкова помогала большевикам замалчивать собственные преступления. Можно вспомнить, что в одном только Семиречье к июню 1919 года, по оценке колчаковской администрации, красные партизаны вырезали до 10 тыс. казахов. А в Приамурье красные уничтожили тысячи оседлых орочен, поддержавших атамана Семенова. Как отмечает А. Г. Тепляков, в одном из документов правительства ДВР расправа над ороченами элегантно объяснялась тем, что «… семеновская политика вовлечения туземцев в Гражданскую войну погубила целые селения оседлых орочен».

А за поддержку белых, по данным того же Теплякова, Хамниган-Бурятский хошун Агинского аймака осенью 1920 года был разгромлен красными партизанами Нестора Каландаришвили: три его сомона полностью опустели, в двух других из 6 тыс. жителей осталось менее 200 чел. Остальные бежали в Монголию, но многие оказались убиты, и их тела валялись непогребёнными еще в марте 1921 г. В Бырцинском дацане и вокруг было подобрано более 70 трупов, в основном монахов, женщин и детей.

Забайкальское казачье войско было беднее казачьих войск Европейской России. Уровень жизни был невысок, зажиточных среди казаков было мало, войско были обложено высокими денежными повинностями, что побуждало многих казаков выходить из казачьего сословия. После свержения самодержавия I съезд Забайкальского казачьего войска, прошедший в марте 1917 года в Чите, принял решение о ликвидации казачества и обращении казаков в граждан. Неудивительно, что после 1917 года почти половина забайкальских казаков оказалась на стороне красных, а с Семеновым в Маньчжурию ушло не более 15 % казаков, вместе с семьями. К красным примкнули и почти все иногородние, среди которых было немало ссыльных. Этим и объясняется то, почему Семенов и Унгерн, произведенный в ноябре 1918 года Семеновым в генерал-майоры, не смогли послать хотя бы несколько казачьих полков на Восточный фронт адмирала Колчака: все силы были скованны борьбой с отрядами красных партизан.

Колчаковский генерал Викторин Михайлович Молчанов, отступивший в Забайкалье вместе с остатками армии Колчака, вспоминал, как весной 1920 года «нас стали атаковать партизанские полки красных. Это были огромные соединения, большинство из них состояли из забайкальских казаков, которые ненавидели атамана Семёнова».

Буряты, монголы-харачены, баргуты, татары, эвенки, калмыки и другие инородцы Забайкалья были настроены преимущественно антибольшевистски, так как большевики разрушали их традиционный уклад жизни и преследовали буддистскую и мусульманскую религию. Поэтому Семенов, который сам был бурятом по матери, и Унгерн считали их даже более надежными, чем некоторые казачьи части. Но буряты и другие инородцы были немногочисленны, и даже в Азиатской дивизии все равно преобладали казаки.

После занятия семеновцами Забайкалья Унгерн был произведен в полковники и назначен комендантом станции Даурия, где формировал Азиатскую конную дивизию из казаков, бурят и монгол. Он чувствовал себя, в свою очередь, достаточно независимо от Семенова. На допросе в Троицкосавске 27 августа 1921 года Роман Федорович показал, что «себя подчиненным Семенову не считает. Признавал же Семенова официально лишь для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на свои войска». Унгерн учитывал, что популярность коренного забайкальского казака Семенова в Забайкалье не сравнима с его собственной. Никакими особыми военными подвигами время, связанное с пребыванием барона в Даурии, ознаменовано не было. По окрестностям лишь ходили слухи о творившихся там бессудных казнях и о том, что трупы расстрелянных, зарубленных или удавленных выбрасываются в сопки на съедение бродячим собакам. Неслучайно уже с весны 1918 года имя Унгерна исчезает со страниц семеновских мемуаров и появляется вновь только в связи с походом Азиатской дивизии в Монголию.

Л. В. Вериго ставил Унгерна выше Семенова: «Отличаясь выдающейся храбростью, а также безупречной честностью – это в полном смысле бессребреник, Унгерн соединял в себе полное нежелание кому-либо подчиняться, и одновременно с этим был чрезвычайно суеверный человек. Не проходило дня, чтобы ему лама (бурятский священник), а таких в забайкальских полках много, не гадал на бараньей лопатке (особый способ гаданья), и если лама нагадал ему плохо, то никакими приказаниями, ничем Унгерна в бой невозможно было послать, но если лама нагадал хорошо, то Унгерн совершал что угодно и шел на самое рискованное дело.

В полную противоположность Семенову, Унгерн – женоненавистник, и до 1919 года – полный девственник, но в отношении спиртных напитков Унгерн тоже полная противоположность Семенову, насколько Семенов мало пил, настолько Унгерн был алкоголиком. В чем они сходились – это только в полном неумении разбираться в окружающих людях. Сам по себе Унгерн, мрачный и замкнутый, никогда, конечно, никому не льстил, но себе лесть считал за правду. Возражений никогда никаких не терпел, противоречий тоже, и всякого хоть раз ему противоречившего – уже ненавидел. Сам не желая подчиняться, требовал себе полного подчинения, и никогда не разбираясь с обстоятельствами дела, раз ему показалось, что поступили не так, как ему хотелось, он немилосердно избивал палкой, называемой «дашур» (это особая полицейская палка монголов и китайцев), и, зачастую, настолько серьезно, что избитых им относили в лазарет на несколько дней. Он не считался ни с годами, ни с занимаемым местом, а просто или бил, или порол. Все расправы, что особенно нехорошо, производились им только по докладу двух-трех лиц, которым Унгерн верил, хотя и это оказалось до поры до времени, так как одного из них – именно Лауренца – он расстрелял, а двух просто прогнал – братья Еремеевы.

Семенову он не верил, то есть не верил в его способности (в этом отношении он был прав), зачастую в лицо, а зачастую – открытыми телеграммами называл его просто дураком или ругал матерной бранью. О подчинении он не хотел и слышать, и это началось сразу же после его удаления в Хайлар. В общем, что делал Унгерн, никто не знал, как никогда никто не знал, что формирует Унгерн, сколько у него людей, на какие средства, куда он пошел воевать – все это было никому не известно. Столкновения Семенова с Унгерном начались уже после занятия Читы, и особенно после того, как Семенов привез к себе Машу, которую Унгерн не переваривал.

В начале Унгерн начал нанимать для отряда на службу монголов, но потом сношения с монголами завел самостоятельные, хотя его сношения ограничились только привлечением к себе их на службу, и называемая Монгольская бригада – была детищем Унгерна.

Впоследствии Унгерн отказался от Монгольской бригады, когда он выпорол как-то их князька, и эта бригада, уже под командованием полковника Левицкого, впоследствии убитого этими же монголами, выведена была в Верхнеудинск. С того времени у Унгерна появляется новое увлечение – формирование татарских частей. Но все эти формирования обыкновенно ограничивались тем, что являлись какие-то люди, магометане, брали у Унгерна деньги, где-нибудь торговали, послав ему три-четыре человека татарчуков.

Первое столкновение Унгерна с Семеновым было из-за Маши, следующее – из-за разрыва Семенова с адмиралом Колчаком, когда Унгерн, узнав о посланной Семеновым телеграмме, ответил: «Удивляюсь твоей глупости, что ты – о двух головах, что ли, очевидно, ты только ебешь Машку, и ничего не думаешь».

Следующее столкновение было опять-таки из-за Маши. Семенов ехал в Харбин, по дороге остановился в Даурии, и когда туда прибыл, а ехал он вместе с Машей, то Унгерн не пустил Машу никуда со станции. После этого инцидента Унгерн уехал из Даурии, и решил уйти совсем, это было в марте 1919 года. Но и в этом Унгерн остался себе верен – он выехал абсолютно без денег, и занимал их у Никитина, Микеладзе и других, несмотря на то, что только что, до этого инцидента, по его распоряжению у проезжавших из Советской России китайцев было отобрано шесть миллионов рублей.

Выехал Унгерн в Пекин, и вот тут-то и произошла с ним сначала никому не понятная вещь. Он женился на китаянке.

Как оказалось впоследствии, Унгерн познакомился с несколькими китайцами, принадлежащими к монархической партии и стремящимися к восстановлению монархии; китайцами, даже отчасти родственными бывшему императорскому дому, и у него зародилась мысль начать с ними переговоры, втянув в это дело Семенова, или, вернее, через него Чжан Цзолиня, так как сам он не мог начинать переговоры с Чжан Цзолинем. Дабы закрепить этот союз, Унгерн и женился на одной из дочерей одного из родственников императорского дома, так сказать, брак был чисто политический. Женившись, он должен был поехать в Забайкалье – к Семенову, втянув его в это дело. Вот поездка Семенова в 1919 году в Мукден и имела главной целью эти переговоры. Японцы были посвящены в эти планы, и план этот ими, конечно, был одобрен, что он не удался – это теперь видно из того, что «Аньфуисты» потерпели поражение, потому что не были своевременно поддержаны Чжан Цзолинем.

Мысль идти в Монголию у Унгерна появилась уже в конце 1919 года, когда он учел прекрасно положение Омского правительства, и то, что японцы все равно покинут Семенова, а потому он и стал усиленно готовиться к этому движению, заранее выслав туда своих агентов».

Здесь сомнения вызывает только тезис Вериго о том, что и план воссоздания Срединной империи, и идея похода в Монголию была подсказана Семенову Унгерном. Сам атаман в мемуарах настаивает на собственном авторстве этого проекта, и здесь он вызывает больше доверия, чем Вериго. Все-таки Семенов гораздо больше и дольше, чем Унгерн, был укоренен в дальневосточных делах, гораздо лучше знал историю, культуру и быт Монголии и Китая, и его гораздо логичнее подозревать в авторстве грандиозного, хотя и совершенно авантюристического плана восстановления империи Чингисхана. Но можно не сомневаться, что Унгерн, с его волей и энергией, загорелся сразу же этой идеей, а впоследствии неоднократно подбивал нерешительного Семенова на реализацию этого грандиозного плана, обещавшего большую войну. Ведь Роман Федорович стремился воевать, а Григорий Михайлович заботился прежде всего о том, чтобы комфортно обустроить собственную власть в Забайкалье, а если повезет, – то и на сопредельных территориях.

Семенов и Унгерн пытались попасть на международную мирную конференцию по итогам Первой мировой войны в Версале, чтобы там добиться признания независимости Великой Монголии в составе Внутренней и Внешней Монголии, Барги, Забайкалья, а в перспективе – Тибета. Такое государственное образование целиком зависело бы от семеновских военных формирований и японских денег. Опираясь на подобное «государство», атаман и барон рассчитывали получить независимую от других стран Антанты базу для борьбы с большевиками и щедрую финансовую и материальную помощь из Токио. Однако в «версальские залы», равно как и в любые другие, Семенова не пустили. Да и японцы от подобного проекта были, мягко говоря, не в восторге. В Токио планировали самостоятельно завладеть Маньчжурией. Посредники в лице Семенова и Унгерна японцам в этом деле не требовались.

Вскоре после заключения Компьенского перемирия, 11 ноября 1918 года, Унгерн писал генералу Павлу Петровичу Малиновскому, представителю атамана Семенова в Харбине: «Поинтересуйтесь у Константина Попова подробностями программы международной конференции в Филадельфии, а также выясните, какие имеются возможности для посылки на нее делегатов. Нужно послать туда представителей Тибета, Бурятии и т. д., одним словом – Азии. Я думаю, что мирная конференция уже не будет иметь никакого смысла, если она откроется раньше, чем кончится война. Присутствие наших представителей на конференции может оказаться чрезвычайно плодотворным. Послы от Бурятии в течение месяца, а послы от Тибета в течение двух месяцев будут готовы к отъезду. Об этом деле совершенно забыл, поэтому прошу ответить мне срочно, иначе буду сильно занят. Конечно, таким образом, чтобы никто не узнал, что мы тут и пальцем шевельнули! Далее, попробуйте заинтересовать Вашу супругу лозунгом: женщины всех стран, образовывайтесь! Ей следует написать письмо дуре Панкхурст; поскольку на Западе женщины имеют равные права с мужчинами, они должны прийти на помощь своим сестрам на Востоке. Последние уже созрели для этого, но не имеют вождей. Вожди Новой России, как, например, Семенов, мечтают лишь о том, чтобы своих любовниц уравнять в правах с «евнухами».

В Харбине нужно основать небольшую общину индусок, армянок, японок, китаянок, монголок, русских, полек, американок. Почетной председательницей должна быть госпожа Хорват или супруга посла в Пекине или в Токио. Газета должна объявлять об этом раз в месяц на разных языках. Благодарю за Вашу работу, которая отнимает у Вас день и ночь, боюсь, однако, что не долго еще буду Вам досаждать. Политические дела занимают меня целиком».

Однако активно реализовывать эти планы атаман и барон начали несколько месяцев спустя.

Кстати сказать, в этом письме Унгерн явно иронизирует над старым другом. Можно догадаться, что причиной их размолвки стала женщина. Как отмечает в своих мемуарах Волков, «Унгерн несколько раз требовал резко от атамана Семенова порвать связь с цыганкой Машкой, любовницей атамана, которую, ввиду ее исключительного влияния на дела в Забайкалье, называли «семеновской царицей». Унгерн однажды даже пытался, после скандала, поводом которого послужила Машка, увезти атамана в свою дивизию. Открыл в кафешантане Машку Унгерн, затем свою любовницу он передал атаману. Впоследствии, в пику атаману, Унгерн назвал кобылу свою Машкой.

Однако дружбу Семенова и Унгерна этот инцидент не поколебал. Семенов продолжал ценить Унгерна. На одном из банкетов в Даурии он тепло отозвался о нем в присутствии иностранцев: «Земля держится на трех китах, а народная власть в Сибири – на Забайкальских казаках, на Первой маньчжурской дивизии и на Конно-азиатской дивизии барона Унгерна-Штернберга».

25 февраля 1919 года в Чите открылась «панмонгольская» конференция, провозгласившая создание буддийского государства «Великая Монголия», которое должно было объединить территории Внешней и Внутренней Монголии, Бурятии, Тывы и части Маньчжурии. Главой правительства «Великой Монголии» был избран представитель Внутренней Монголии влиятельный лама Нейсе-геген. Но представителей Халхи (Внешней Монголии) на конференции вообще не было.

Великая Монголия провозглашалась федеративной монархией во главе с одним из авторитетных духовных лидеров Внутренней Монголии – ламой Нэйсэ-гэгэном. В нее должны были войти Внутренняя и Внешняя Монголия, а также Барга (северо-восточная Монголия в составе Китая) и Бурятия (последнее и вызвало недовольство белого Омска). Столицей предполагалось сделать г. Хайлар (центр Барги). Сформировалось Временное правительство монгольского государства. Семенова избрали Верховным Уполномоченным Монголии, преподнеся ему титул Вана – Светлейшего князя Монголии («…и подарили ему белого иноходца и шкуру очень редкого белого бобра – ценные талисманы, которые преподносятся самым высоким лицам», как отмечал один из современников). Таким образом, на съезде наметилась схема устройства политической власти в Монголии – теократическая монархия. Реальная же власть должна была принадлежать атаману Семенову, как командующему вооруженными силами нового государства.

В основном монгольские и бурятские части были сконцентрированы в Азиатской дивизии Унгерна, который еще 8 декабря 1918 года был назначен командующим Туземным конным корпусом, преобразованным потом в Азиатскую дивизию. Она и должна была стать армией «Великой Монголии». Семенов выдал великомонгольскому правительству 2 млн рублей японских кредитов и пообещал изыскать кредитов еще на 6 млн долларов. Но это обещание так и осталось обещанием. Самостоятельно воевать с Китаем из-за Монголии Семенов, разумеется, не мог, тем более что его силы все более втягивались в борьбу с красными партизанами. В Даурии же, где находился военный городок и штаб Азиатской дивизии, обосновалось и правительство «Великой Монголии», никаких территорий под своей властью не имевшее. Скорее оно стало неким пропагандистским органом для служивших в дивизии Унгерна монгол и бурят.

При дивизии была создана военная школа для подготовки офицерских кадров из бурят и монголов. Заведовал ею есаул Баев. Как и заместитель Унгерна, Шадрин, он владел монгольским языком не хуже, чем родным.

Панмонгольский проект, однако, не получил сколько-нибудь значительной поддержки в Монголии, и не только из-за оккупации китайскими войсками Халхи в октябре 1919 года. Монгольские князья и ламы часто не имели никаких интересов за пределами своего хошуна. Да и японцы к проекту охладели. Тем более что создание Великой Монголии могло вызвать жесткою конфронтацию с США и европейскими державами в Китае, а без ввода значительного контингента японских войск существование подобного эфемерного государства вообще было невозможно. Это показал позднейший опыт марионеточной империи Маньчжоу-Го. Семенову так и не удалось добиться признания независимости «Великой Монголии» на Версальской мирной конференции. Европейские державы Антанты подобное государственное образование вообще не рассматривали всерьез.

Унгерн же остался полновластным господином Даурии и прилегающего к этой станции участка Забайкальской железной дороги. Ничьей власти над собой, даже Семенова, барон не признавал, чувствуя себя удельным князем и собирая дань с проходящих поездов. Заодно с поездов ссаживали пассажиров, заподозренных в большевизме. Их участь была незавидна. Обычно несчастных выводили в сопки и расстреливали. Туземный корпус надо было на что-то содержать, а производить полноценное финансирование атаман Семёнов не мог. Поэтому реквизированные из поездов товары отправлялись в Харбин, где продавались через торговых агентов. На вырученные средства закупались продукты, фураж, снаряжение, обувь.

Однако надежность монголов как бойцов оставляла желать много лучшего, особенно после того, как определилось поражение белых армий на Востоке России. В начале сентября 1919 года князь харачинов Фушенга, возглавлявший один из полков Азиатской дивизии, поднял восстание на станции Даурия, вырезав русских офицеров своего полка. Тогда русские части смогли разбить восставших. Несколько сот харачин сложили оружие. А сам Фушенга был убит осколком снаряда.

Следующий эпизод, связанный с теми же харачинами, относится к январю 1920 года. Некто, укрывшийся под псевдонимом Ургинский (скорее всего, это был Б. Н. Волков), писал в статье «К событиям в Монголии», опубликованной в № 1–2 пекинского журнала «Русское обозрение за 1921 год: «Дикая бригада» атамана Семенова (так неофициально называлась Отдельная Монголо-Бурятская конная имени Зорикто-батор бригада. – Б.С.), стоявшая в Верхнеудинске, в январе 1920 года отправила в глубь Селенгинского края карательную экспедицию в составе монгольского конного полка, русской роты и батареи. Монгольский полк состоял преимущественно из внутренних монгол, харачин под командой русских офицеров. При экспедиции находился и… Нейсе-геген. Эта колонна «Дикой бригады» встретилась около Гусиного озера с отрядом красных и разбила его. Узнав, однако, что в районе Троицкосавска красные сосредоточили значительные силы, колонна повернула назад. На обратном ее пути монголы неожиданно окружили русскую роту и батарею и жестоким огнем уничтожили почти всех русских (был убит и командир бригады генерал-майор П. П. Лохвицкий. Русские ехали на санях и в момент внезапного нападения не могли оказать сопротиление. – Б.С.). Из огневого кольца смогло выбраться только около 50 человек, которые вышли затем к Байкалу, к городу Мысовску, где почти все, за исключением нескольких человек, попали в плен к красным.

Перебив русских, как будто отомстив за смерть Фушенги, харачины двинулись в Монголию. Став лагерем на монгольской территории в 40 верстах от Кяхты, руководитель отряда Нейсе-геген вступил в переговоры с начальником китайского гарнизона в Кяхте относительно возвращения харачин на родину. Начальник гарнизона, не располагая достаточными силами, чтобы уничтожить харачинский отряд, охотно поддерживал начатые переговоры и предложил, для удобства ведения их, разместить отряд Нейсе-гегена по фанзам в китайском Маймачене, торговом местечке, находящемся против Кяхты.

Около ста харачин не поверили китайцам и двинулись в Монголию в юго-восточном направлении, намереваясь пробраться к себе на родину, а остальные харачины переселились в Маймачен. Там по случаю их приезда начальник гарнизона устроил обед для командного состава и баню для нижних чинов. Во время пиршества помещение, где происходил обед, было окружено китайскими войсками, и все харачины арестованы. Нейсе-геген и 12 человек из командного состава были расстреляны, а остальные харачины переведены в Ургу, где были направлены на принудительные работы.

Избежавшая возмездия китайцев банда харачин, войдя в долину реки Иро, прошла целый ряд заимок русских колонистов и мелких русских золотых приисков. Все эти заимки и прииски подверглись полному разграблению, а русское и китайское население их не избегло издевательств и пыток. Особенно пострадали русские: Рассохин, Петров и Лизото, которых монгольские бандиты жгли каленым железом и вздергивали на дыбу, сделав калеками на всю жизнь…»

Но подобные инциденты никак не поколебали убеждения Унгерна об исключительных моральных качествах народов Востока, у которых должны учиться погрязшие в грехе разврата и революции европейцы. Он надеялся с их помощью повернуть вспять колесо истории, вернуть монархам их троны.

Летом 1919 года, как мы помним из рассказа Вериго, Унгерн отправился в Пекин для установления контактов с китайскими монархистами. 16 августа в харбинской церкви он венчался с «маньчжурской принцессой». Как отмечает в мемуарах Волков, «перед походом в Монголию… Унгерн неожиданно для всех женился на дочери китайского генерала, «хранителя ключей пекинского дворца». В отряде его много потешались над этим браком, говоря, что брак этот «характера династического исключительно». Торновский уточняет, что, согласно семейной хронике Унгернов-Штернбергов, изданной в Риге в 1940 году, «барон, генерал Р. Ф. Унгерн-Штернберг женат первым браком на принцессе Цзи, рожденной в 1900 г. в Пекине и в браке именовавшейся Еленой Павловной». По словам Торновского, «баронесса Елена Павловна жила на ст. Маньчжурии, в то время как супруг жил на ст. Даурия, когда не был в походах против большевиков. Изредка супруг навещал баронессу. В 1920 г. в мае или июне месяце генерал Унгерн, снабдив жену приличными денежными средствами, отправил в Пекин «в отчий дом». Многое говорит за то, что судьбой своей жены генерал Унгерн не интересовался… Генерал Унгерн был большой враг женщин, и надо полагать, что женитьба его на принцессе Цзи имела чисто политический характер и вытекала из назойливой идеи: «реставрация китайской монархии», и женитьбой он приближался к претендентам на китайский законный императорский трон». Принцесса Цзи была родственницей генерала Чжан Кунью, командовавшего китайскими войсками в Маньчжурии на западном участке КВЖД. С ним Унгерн постоянно переписывался. Существует легенда, что от этого брака у Унгерна родился сын, но достоверных данных о нем нет.

Как полагает Евгений Белов, «спал ли Унгерн хоть одну ночь с этой «принцессой» – неизвестно… Барон не имел никаких связей с женщинами и был жесток с ними: во время своего пребывания в Монголии (1920–1921) он за малейшую провинность приказывал Сипайлову и другим палачам бить их палками, а иногда расстреливать и вешать. Необычайная жестокость! Его женоненавистничество, видимо, было связано с тем, что он физически не мог вести половую жизнь с женщинами. Юзефович выдвинул предположение, что Унгерн был гомосексуалистом. Но едва ли это предположение верно. Ведь барон ежедневно, ежечасно находился в гуще своих солдат и офицеров, скрыть этот порок, если он имел место, было невозможно. В воспоминаниях сослуживцев Унгерна не содержится даже намека на то, что ему были присущи гомосексуальные наклонности. Мы можем только предположить, что в половом отношении он страдал каким-то недостатком».

Скорее, думаю, дело здесь в природном аскетизме барона, его убеждении, что женщина на войне может только мешать воину. Что же касается Сипайлова, то тот действовал по приказу и с ведома Унгерна. На допросе у красных барон показал: «Деятельность в Урге полковника Сипайло, выражавшаяся в расстрелах, убийствах, конфискациях, была Унгерну известна так же, как и его пьянство. О насилиях его над женщинами Унгерн не знает и считает эти слухи вздорными».

Строго говоря, на общий исход войны с большевиками силы Семенова и Унгерна в Забайкалье никак не влияли. Сам Унгерн также в то время самостоятельной роли не играл. Его самостоятельность ограничивалась реквизицией грузов, проходящих через Даурию. Положение изменилось, когда в ноябре 1919 года рухнул Восточный фронт белых. Красные войска вплотную приблизились к Забайкалью, что вызвало подъем там партизанского движения.

По мнению Д. Р. Касаточкина, «Унгерн рассматривал реквизиции, исходя из собственных (порой специфических) представлений о дозволенном. Согласно его понимания изъятия необходимых средств на борьбу (даже у невиновных) являлось не преступлением или военной добычей. Барон оценивал это как способ борьбы с большевиками и спасения гибнущий России. Видя, как какой-нибудь состав пушнины вывозится за границу из погибающей страны, чтобы наполнить золотом чей-то бездонный карман, Унгерн считал, что он сам использует данный груз более благородно. Таким образом, мнение о том, что Унгерн ненавидел «своих» куда сильнее, чем большевиков имеет основание». Яир ж, таким же образом пытались «восстановить справедливость» и другие атаманы Гражданской войны. Но подобная «борьба за справедливость» разлагала колчаковский тыл и фактически помогала красным. Унгерновцы конфисковывали как деньги, золото и драгоценности, так и большие партии товаров, которые потом продавали в Маньчжурии по бросовым ценам. А упрямившиеся пассажиры рисковали лишиться не только имущества, но и жизни.

Видно, Унгерн основательно достал каппелевцев своим своеволием. Бывший начальник 4-й Уфимской дивизии генерал-майор Павел Петрович Петров так передает в мемуарах свои безрадостные впечатления от встречи с семеновцами и унгерновцами: «Вооруженные силы атамана Семенова к моменту прихода каппелевцев ни по количеству, ни по качеству не представляли надежной опоры его власти. Неудачи под Иркутском, крушение фронта на востоке отразились и на них в сильной степени. В штабе у него считали, что на 20 января было около 7200 штыков и 8880 шашек, а за месяц до 20 февраля разбежалось 2700 штыков и 1900 шашек, причем насчитывали в оставшихся надежных только около 2000 штыков и столько же шашек. Из всех оставшихся сил азиатская конная дивизия барона Унгерна, стоявшая в районе ст. Даурия, представляла собой скорее угрозу для власти, чем опору, так как барон был ни с кем не считавшийся, своего рода военный авантюрист. Его в Чите называли соловьем-разбойником на пути в Харбин.

Семеновцы и каппелевцы подчинялись общему командованию в лице ген. Войцеховского, как командующего Дальневосточной армией, и главному командованию в лице атамана Семенова. Предполагалось, что в Чите для управления всеми армейскими вопросами будет один штаб, почему командующий армией считался одновременно начальником Штаба Главнокомандующего. Но все же оставался как бы другой штаб – помощника атамана по военной части – генерал-юрист Афанасьев и, кроме того, начальник личной канцелярии атамана Власьевский. Через этих приближенных атаман развил такую систему назначений, наград и чинопроизводства, что окончательно развратил военнослужащих. Всякий, кто хотел и умел, мог добиться производства за неведомые заслуги. Войцеховский добивался, чтобы всякие награды делались по его представлению, но все это обходилось. Атаман на словах охотно соглашался с доводами Войцеховского, а на деле все шло, как раньше. Были такие недоразумения, что давали повод думать, как будто атаман не понимает пределов своей власти и не считается с военными узаконениями.

В апреле месяце Войцеховский оставил свой пост. Его место занял генерал Лохвицкий. Положение не изменилось. Лохвицкий также не мог закрывать глаза на попустительства со стороны атамана, допускаемые им для прятавшихся за его спину приятелей. На этой почве часто возникали недоразумения. Не мог он допустить и особого положения для барона Унгерна и его контрразведки, когда получались сведения о беззакониях в Даурии и даже о преступлениях…

Серьезной работы для подготовки тыла к сопротивлению не производилось. Ей сначала мешал барон Унгерн, безраздельно властвовавший в районе Даурии, а затем политическая игра атамана. Барон Унгерн в середине октября покинул свое насиженное гнездо на ст. Даурия, возможно, недовольный атаманом, и двинулся походным порядком в пределы Внешней Монголии».

Унгерн продолжал задерживать проходившие через станцию поезда и брал из них все необходимое для дивизии по своему усмотрению. Это вызывало недовольство каппелевцев. Впрочем, подобным «самоснабжением» в Гражданскую войну занимался не он один, тем более что боеприпасы и продовольствие от атамана Семенова поступали в дивизию нерегулярно.

Но кое-кто из каппелевцев сказал об Унгерне и доброе слово. Так, уже упоминавшийся генерал Владимир Александрович Кислицын вспоминал: «Из Борзи моя дивизия перешла на станцию Даурия, где я сменил части барона Унгерна. С бароном Унгерном я близко познакомился еще тогда, когда жил на ст. Борзя. Он часто приезжал ко мне в своем поезде. Мы много дружески беседовали с ним. Это был честный, бескорыстный, неописуемой храбрости офицер и очень интересный собеседник. В Даурии я сдружился с ним еще больше. Бывало, он сидит у меня до тех пор, пока не придет моя жена или кто-нибудь из дам. При их приходе он тотчас же старается встать и попрощаться: терпеть не мог женщин. Безумно смелый человек, он страшно стеснялся дам.

Неприхотливость и нетребовательность барона Унгерна к личным удобствам были изумительными. В Даурии он отдал в мое распоряжение всю свою квартиру, а сам перебрался в какую-то комнатку. Вообще, он был большим оригиналом по натуре. Например, на чердаке своего дома в Даурии он держал почему-то волков (видно, барон чувствовал свое внутреннее родство с этими животными. – Б.С.)…

На службе это был очень строгий и требовательный начальник. Особенно строгим он был по отношению к офицерам. Рыцарь и идеалист по натуре, он требовал рыцарства и от окружающих его офицеров. Всякая бесчестность, трусость или корыстолюбие вызывали в нем взрыв негодования, и тогда он был страшен в своем гневе для провинившегося. Его отношение к солдатам отличалось большой заботливостью об их нуждах. Как человек редкой бескорыстности, он не тратил на себя почти ничего, и все отдавал на свою дивизию. Сам он ходил в рваных, заплатанных шароварах и старой шинели.

Все время барон Унгерн звал меня идти вместе с ним в задуманный им поход в Монголию. Он предлагал мне командование над нашими соединенными силами (Кислицын, напомню, командовал самой боеспособной в семеновском войске Особой маньчжурской дивизией. – Б.С.) и говорил:

– Ты будешь командиром корпуса. Я подчинюсь тебе и буду тебя слушать и все исполнять. Иди только с нами.

Я не верил в успех задуманной операции, да, кроме того, и не считал возможным отрываться от армии атамана Семенова, считая своим долгом разделить то, что пошлет судьба войскам обожаемого нами вождя. По всем этим соображениям я не согласился с предложением барона Унгерна.

Накануне своего похода барон пришел вечером ко мне, отдал обручальное кольцо своей жены-китаянки и золотой портсигар. Все это он просил меня хранить у себя. Я отказался лично брать эти вещи на хранение. При бароне, я позвал моего помощника генерал-майора Саблина и начальника штаба дивизии полковника Мельникова и передал им вещи барона для хранения в денежном ящике штаба дивизии.

Кроме того, отправляясь в поход, барон оставил мне передаточную записку на все свое имущество, находившееся в его квартире. Эта записка хранится до настоящего времени. Она гласит так:

«Обстановку моей квартиры, собственность Азиатской конной дивизии, передаю начальнику 1-й сводной Маньчжурской атамана Семенова дивизии генерал-лейтенанту Кислицыну. Генерал барон Унгерн. 15 августа 1920 г. Даурия».

Эта краткая записка барона Унгерна о передаче мне его собственного имущества является еще одним доказательством бескорыстности и исключительной честности и идеализма барона. Даже на обстановку своей квартиры он смотрел, как не на свое имущество, а как на собственность Азиатской конной дивизии.

По мнению этого идеалиста и горячего патриота, все силы и все средства должны были направляться в этот трагический период России только на борьбу с большевиками. Ничего для себя. Все для России. Отсюда становится понятным и нетребовательность барона к удобствам, и почти полный отказ его от собственности, и его жестокость к корыстолюбцам и лицам, небрежно относящимся к обязанностям.

Что бы ни говорили о жестокости барона и его сумасбродствах, надо признать, что это был выдающийся человек. Таких на редкость честных и преданных идее Белого движения людей было слишком мало!

Все имущество, находившееся на квартире генерала Унгерна, мною было передано по описи генералу Саблину и полковнику Мельникову. После в квартиру барона въехал генерал Артамонов.

Прощаясь со мной, генерал барон Унгерн еще раз просил меня принять командование над его отрядом. Он обещал обеспечить мою жену золотом так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Я отказался. Простились мы с ним очень сердечно: расцеловались, а барон даже прослезился. Больше я этого честного, бескорыстного воина уже не видел. Он погиб от руки наемных красных убийц.

Незадолго до отправления барона в поход, в церкви его дивизии, а затем на квартире Унгерна, было совершено бракосочетание его помощника – генерала Жуковского. Генерал барон Унгерн был посаженным отцом, а я шафером.

После отъезда генерала барона Унгерна в Монголию в Даурию прибыл наш дорогой гость, атаман Семенов».

Спору нет, все современники сходятся на том, что Унгерн был аскет, бессеребреник, человек по-своему честный. Многие из них полагают, что барон вел образ жизни почти монашеский. Отсюда и отказ от собственности, и отсутствие интереса к женщинам (до 1918–1919 годов, по всеобщему убеждению, барон был девственником). Но Кислицын не упоминает о другом важнейшем обстоятельстве: Унгерн был фанатиком идеи. Причем это была отнюдь не Белая идея, а более чем архаичная идея возрождения Срединной империи Чингисхана и культа средневековых рыцарей-монахов. И фанатизм барона приводил к тому, что в своих подчиненных и просто встречавшихся ему людях он всегда находил изъяны: или корыстолюбие, или пренебрежение к обязанностям. С точки зрения Унгерна, идеальные солдаты – это точные машины, отличающиеся пренебрежением к любым материальным благам и одушевленные идеей борьбы с революцией, восстановления монархий во всем мире и создания Великой империи желтой расы. Естественно, у него было очень мало солдат и офицеров, отвечавших этим жестким критериям. Поэтому повод для наказания в виде расстрела, порки или сидения на крыше находился всегда. Подчиненным все это, естественно, не нравилось, так что тот бунт, который и привел к краху унгерновской эпопеи, был неизбежен.

Также очень легко было обвинить в корыстолюбии всех попадавших в руки барона коммерсантов, будь то в Даурии или в Урге, чтобы вывести их в расход или, в лучшем случае, основательно поколотить палками, чтобы присвоить их имущество и обратить его на нужды дивизии. Тем более что Унгерн вообще не терпел буржуазию, считая, что от «спекулянтов» один только вред.

Очевидно, сильнейший комплекс неполноценности, присущий Унгерну, требовал постоянно искать и находить какие-то изъяны в окружающих, иначе он не мог спать спокойно.

Конечно, себе Унгерн ровно ничего не брал. И так же, как он, снабжались, повторю, и атаман Семенов, и многие другие белые атаманы и генералы, особенно на востоке России. Кстати сказать, бессребрениками были и красные атаманы, в том числе Думенко и Миронов, и батька Махно и другие зеленые атаманы.

Разумеется, такая система отпугивала состоятельных людей от таких атаманов и дискредитировала Белое движение в глазах населения (от «самоснабжения» страдали нередко не только богатые, но и середняки, и бедные, у которых отнимали последнее). Выход был бы в правильной организации местной власти и сборе налогов по твердо установленной шкале (и частью – в натуральном виде), не допуская безвозмездных реквизиций. Однако ни одной белой армии в Гражданской войне эффективную систему власти и сбора налогов наладить так и не удалось, и в этом была одна из причин поражения белых. Кстати, неспособность организовать тыл и наладить снабжение во многом проистекала из узости социальной базы белых.

Интересно в рассказе Кислицына предложение возглавить монгольский поход, сделанное ему Унгерном. Счастье Владимира Александровича, что он это предложение не принял. Если бы принял, то, скорее всего, разделил бы судьбу полковников Казагранди, Михайлова и многих других, жизнью заплативших за стремление к самостоятельности. Унгерн терпеть не мог подчиняться кому-либо, а от подчиненных, наоборот, не терпел даже малейших возражений. Наверняка в Монголии барон нашел бы способ отстранить Кислицына от командования а потом – и уничтожить. В лучшем случае тот мог бы пострадать от баронской палки. А еще у него был бы шанс погибнуть в ходе заговора против Унгерна от рук заговорщиков, как это произошло с унгерновским другом генералом Резухиным. А может быть, Владимир Александрович отказался идти с Унгерном в Монголию потому, что, хорошо зная характер барона, он заранее просчитал все возможные последствия и испугался. В мемуарах он, разумеется, об опасных для окружающих чертах характера «даурского барона» писать не стал. В эмиграции в Китае Кислицын твердо держал сторону Семенова, до конца своих дней сохранившего, по крайней мере, публично, теплые чувства к Унгерну. Нужно было создавать образ Унгерна как светлого рыцаря белой идеи, и темные пятна с его лика следовало убрать.

А реквизиции, кстати сказать, Унгерн в Даурии проводил широкомасштабные. Например, 1 января 1919 года, на станции Даурия по приказу Унгерна, тогда уже – начальника Инородческой дивизии, были задержаны 72 китайца, ехавшие под охраной чешских солдат. Благодаря чехам, их отпустили с миром, но перед этим у них было изъято более 6,5 млн рублей. А начальник войскового штаба Забайкальского казачьего войска войсковой старшина Иннокентий Хрисанфович Шароглазов в своих показаниях перед созданной правительством Колчака Чрезвычайной следственной комиссией по расследованию противозаконных действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц, данных 20 марта 1919 года, в разгар конфликта между Омском и Читой, утверждал: «В деятельности особого Маньчжурского отряда играли большую роль так называемые реквизиции, которые процветали первое время после ликвидации большевиков и продолжаются и теперь. Приходит какой-нибудь отряд в станицу или село. Кто-либо укажет, что такой-то – большевик. Указанное лицо арестуется, подвергается порке, а его имущество реквизируется… В июле месяце (1918 года. – Б.С.) по инициативе Таскина, когда он был во Временном Забайкальском правительстве, был реквизирован бароном Унгерном по правому берегу Аргуни у жителей скот в количестве 8000 баранов и тысяча лошадей и около 400 рогатого скота. Таскин предполагал, что вырученными от продажи скота деньгами будут удовлетворены пострадавшие от большевизма. Скот этот продавался в Хайларе, но куда пошли деньги, неизвестно».

Точно так же комиссия не выяснила, куда делись свыше 6,5 млн рублей, конфискованных у китайцев, но не приходится сомневаться, что за границы унгерновского удела в Даурии они не вышли.

Сохранился любопытный отчет бывшего начальника гарнизона станции Маньчжурия генерал-майора Владимира Ивановича Казачихина, адресованный особой следственной комиссии по реквизициям и датированный второй половиной 1920 года. По распоряжению Хорвата Казачихин был посажен в тюрьму в Харбине по обвинению в злоупотреблениях в бытность на станции Маньчжурия, и теперь пытался оправдаться. Он, в частности, писал, сваливая всю ответственность на Унгерна: «Жалование мы получаем только от барона, да и мне было приказано изыскать источники, откуда брать его, ввиду хронического безденежья у барона Унгерна в дивизии.

Теперь скажу о бароне Унгерне – человеке живого дела, боевом, органически не терпящем никакой канцелярии и бумаг, бросающем их в печь или жгущем, как тормозящие живое дело. Он приказал все бумаги отправлять в Даурию, которые шли из Читы ко мне. Достаточно посмотреть на его канцелярию. Чины от начальника штаба до писарей включительно менялись, как в калейдоскопе. Долго сидеть – надоедает писать. Станешь просить предписание – в ответ: «Вам бумагу – хорошо, Вам пошлют бумаги целый пакет». Такой ответ получил и полковник Шарыстанов – живой свидетель. Барон все на словах приказывает, и всегда мне говорил, что не я главное лицо во всех этих реквизициях, а он, барон, и за все ответит, а я лишь потому подписываю, что живу в Маньчжурии, где находится товар, и что я раз получаю жалованье, то обязан не разговаривать, а исполнять. Именно он приказывал реквизировать товар, принадлежащий бывшему Омскому правительству, как никому не принадлежащий. На мои рапорта я или вовсе не получал ответа, или через офицеров, и вообще писание велел сократить, так как всю ответственность он берет на себя. Затем он велел избавить его от хозяйственных вопросов, а с этими вопросами обращаться к коменданту дивизии, полковнику Краснокутскому, и исполнять его все просьбы, так как у барона очень много дела. Чтобы ближе познакомиться с поручением барона, хотя с одним, я укажу на телеграмму № 2741, где барон просит достать 6 500 000 руб., скорей пойти в день, разрешая мне продать все что угодно и как угодно, но только скорей, и уже приехал офицер за деньгами. Этим он брал ответственность за какой угодно грех.

Впрочем, если войти в положение барона, сознавая по части борьбы с большевиками, нужно было удовлетвориться всем, иначе бунтуют, что было в Даурии, и бегство чуть ли не целых частей, уводили лошадей, как это сделала одна батарея, уводя всех орудийных лошадей, которых за большие деньги собрали по одной, и целая часть исчезла. Все это заставляло барона ни с чем не считаться. Слова барона – что не время теперь канцелярией заниматься, когда отечество погибло. Надо создавать его, помогая атаману, осталась лишь узкая 400-верстая полоса до Читы, да и ту прерывают большевики. А ведь одевать, снарядить, вооружить и прокормить тысячи людей и лошадей в течение почти года при современной дороговизне что-нибудь да стоит. Источником для этого была лишь только реквизиция, ею даже долги платили и покупали на нее. Потом барон кормил рабочих железнодорожных и вдов в Даурии, раздавая им и бурятам-казакам мануфактуру… Барон неоднократно, да и не откажется подтвердить: все реквизиции и все, что я делал, исходило от него. Зная барона 10 лет и веря ему, скажу, что он не из тех, что будет прятаться за чужую спину, и я уверен и теперь – он не откажется. Мне лишь приказывали исполнять, и даже в упрек поставлено, что я, старый командир полка, не знаю, что не тот отвечает, кто исполняет, а кто отдает приказания. В случае неисполнения мне грозил расстрел или арест. Я знаю, барон словами не играет, что и было, когда я позволил не исполнить приказания барона, свидетель сотник Еремеев. Ему приказано меня арестовать, и только я упросил барона не подрывать моего авторитета. Я почти 25 лет офицер и ни разу не сидел под арестом. При аресте барон сказал мне, что «при повторении он меня пошлет в сопки», то есть на расстрел. Легко ли так служить старому офицеру и служить, потому что некуда голову положить? Ограбленный и арестованный большевиками, я не имею средств к жизни…

Реквизированных товаров я почти не видел. Приходил из Даурии паровоз, прицеплял вагон с товарами и увозил его… В июле месяце с. г., когда атаман был в Маньчжурии и сказал, чтобы я был в стороне от реквизиции, я просил его дать мне письменное приказание, чтобы я мог его показать барону, так как атаман знает барона, что он ни на что не смотрит, а для меня было основание. Атаман или не обратил на мои слова внимания, или считает довольным словесное приказание. В моем положении не сделать – барон расстреляет, а сделать – атаман может приказ отдать и расстрелять.

Я получил приказ от барона раздать муку и другой товар родственникам и вдовам убитых солдат и служивших в отрядах…

Исполняя различные приказания барона, я в свою очередь доверял ему. Раз он говорит, так и будет…

Я был в полной уверенности, что все реквизируемое доходит до Даурии. Приезжают из Даурии от полковника Краснокутского и передают благодарность за разный товар. Значит, получено. Я не бежал в Харбин, а приехал по поручению барона и лечиться, правда, барон послал меня в Японию или Китай и хотел дать средства. Если бы я бежал, то не в Харбине надо оставаться. Если меня не арестовали, а просто бы вызвали – я бы приехал. Мне 50 лет (пятьдесят), куда бежать? Все, что мною создано – по распоряжению барона и на нужды дивизии, я себя считал обязанным исполнять всякие поручения, ибо он мне давал кусок хлеба, и благодаря ему я был сыт, да и если бы не исполнил, мне грозило наказание – нелегко служить. Была бы возможность, конечно, ушел бы, а то ни пенсии, ни средств нет, а у меня жена, племянники – надо их содержать».

Это – настоящий крик души пожилого, заслуженного генерала, волею обстоятельств оказавшегося в дивизии Унгерна и бессильного противостоять «сумасшедшему барону». А ведь Владимир Иванович Казачихин был кавалером ордена Св. Георгия 4-й степени еще за Русско-японскую войну. Он был награжден «за выдающийся подвиг самоотвержения в мае 1904 года, когда, вызвавшись на чрезвычайно опасную разведку, он проник глубоко в тыл японской армии и, наблюдая движения противника, доставил главнокомандующему два весьма ценных донесения, выяснивших направление движения главных японских сил. А перед Унгерном все равно сробел. В 1907 году Казачихин был подъесаулом 1-го Аргунского полка, там, видно, и познакомился с бароном. Унгерн давал своим подчиненным то же оправдание, что позднее Гитлер: я отвечаю за все, преступление может совершить только тот, кто отдает приказ, но не тот, кто его исполняет, даже если приказ впоследствии признают преступным. Прежде чем родилось знаменитое: «Фюрер думает за нас!» было: «Унгерн думает за нас!» Гитлер, кстати сказать, здесь существенно отличался от советских вождей, которые очень не любили, особенно публично, брать на себя ответственность за массовые убийства «классово чуждых элементов» и часто в пропагандистских целях представляли это как «народный гнев» или «инициативу с мест». Так было, в частности, с убийством царской семьи и адмирала Колчака, осуществленными по приказу Ленина, но представленные как самостоятельные решения местных властей. Да и приговор Унгерну, кстати сказать, Ленин предопределил своим письмом еще за несколько дней до начала процесса.

Казачихин в своем письме очень хорошо передает психологическое состояние подчиненных Унгерна, вынужденных проводить расстрелы и реквизиции из боязни не исполнить приказание барона, и в то же время пребывавших в постоянном страхе, что за исполнение унгерновских приказаний их может покарать атаман Семенов или какая-нибудь иная власть. Владимир Иванович не скрывает и шкурнического мотива: барон щедро оплачивал верность себе. Его жалованья хватало офицерам и генералам, выплачиваемого, в отличие от других белых частей, регулярно и, как правило, твердой валютой, золотом и серебром или ликвидными товарами, и до поры до времени служба в Азиатской дивизии обеспечивала безбедное существование.

Есть и восторженная зарисовка тех же «даурских будней», принадлежащая перу Владимира Ивановича Шайдицкого, из штабс-капитанов произведенного Унгерном сразу в полковники. Он командовал одним из полков Азиатской дивизии. Шайдицкий так описывал унгерновскую вотчину: «Даурия стала опорным пунктом между Читой и Китаем, и дивизия несла охрану длинного участка железной дороги от ст. Оловянная включительно до ст. Маньчжурия включительно. Состав дивизии: Комендантский эскадрон в 120 шашек, 3 конных полка, Бурятский конный полк, 2 конных батареи и Корейский пеший батальон. Дивизия была весьма дисциплинированная, одета и обута строго по форме (защитные рубахи и синие шаровары), офицеры, всадники и конский состав довольствовались в изобилии, жалованье получали в российской золотой монете, выплачиваемое аккуратно. Всем служащим и рабочим линии железной дороги Оловянная – Маньчжурия жалованье, также золотом, выплачивалось бароном. Ежедневно выдавалось по одной пачке русских папирос и спичек. Если попался пьяный, расстреливался немедленно, не дожидаясь вытрезвления. А кто подавал докладную о разрешении вступить в законный брак, отправлялся на гауптвахту до получения просьбы о возвращении рапорта (тут Шайдицкий преувеличивает, поскольку дальше сам пишет, что, когда он подал барону рапорт с просьбой разрешить вступить в первый законный брак, Унгерн не только разрешил, но и направил местному священнику записку с просьбой венчать молодых в пост, что противоречило церковным канонам. – Б.С.). Питался барон бараниной и пил самый лучший китайский чай и ничего другого не пил и не курил. Женат был на китайской принцессе, европейски образованной (оба владели английским языком), из рода Чжанкуй, родственник которой – генерал, был командиром китайских войск западного участка Китайско-Восточной железной дороги от Забайкалья до Хингана. Он свободно говорил также на монгольском и бурятском языках (степень владения Унгерном этими языками Шайдицкий преувеличивает, тем более что сам он их не знал. – Б.С.) …

На путях стоял длинный эшелон из вагонов 1-го класса и международного общества, задержанный бароном до прохождения своих частей. Наблюдая за жизнью в вагонах, из которых никто не выходил, зная, что барон поблизости, я стоял на перроне. Ко мне подошел барон и спросил: «Шайдицкий, стрихнин есть?» (всех офицеров он называл исключительно по фамилии никогда не присоединяя чина). – «Никак нет, ваше превосходительство!» – «Жаль, надо всех их отравить». В эшелоне ехали высокие чины разных ведомств с семьями из Омска прямо за границу…

Отдельная Азиатская конная дивизия, строго говоря, не имела штаба дивизии, ибо нельзя же назвать штабом сумму следующих должностных чинов: барон, казначей – прапорщик, интендант – полковник со своим большим управлением, его два ординарца – офицеры и генерал-майор императорского производства, окончивший военно-юридическую академию, представлявший из себя военно-судебную часть штаба дивизии в единственном числе и существующий специально для оформления расстрелов всех уличенных в симпатии к большевикам, лиц, увозивших казенное имущество и казенные суммы денег под видом своей собственности, всякого рода «социалистов» – все они покрыли сопки к северу от станции, составив ничтожный процент от той массы, которой удалось благополучно проскочить через Даурию, наводящую ужас уже от Омска на всех тех, кто мыслями и сердцем не воспринимал чистоту Белой идеи. Расстрелы производились исключительно всадниками комендантского эскадрона под командой офицеров по приказанию командира этого эскадрона – подполковника Лауренца (кадрового офицера Приморского драгунского полка), который в свою очередь получал на это личное приказание барона».

Как видим, попасть под расстрел у Унгерна было чрезвычайно легко. Достаточно было, чтобы в тебе заподозрили «социалиста» (а под это широкое определение при желании можно было подвести кого угодно, как минимум, всех тех, кто не поддерживал восстановление монархии). Что же касается утверждения Шайдицкого, что расстрелянные составляли ничтожный процент от числа тех, кому благополучно удалось проскочить Даурию, то уж больно циничная эта арифметика. Ведь даже если погибшие составляли всего 1–2 процента от числа проезжающих, пассажирам, прибывающим на станцию Даурия, было не легче – в роковые проценты мог попасть любой из них. Отсюда и слава об Унгерне как о Соловье разбойнике, сидящем на дороге в Китай.

Шайдицкий, тепло отзывающийся о бароне, рисует и себя как рыцаря без страха и упрека, вполне заслуживающего ускоренного производства в полковничий чин. Однако другие мемуаристы о нем совсем иного мнения. Так, полковник М. Г. Торновский, начальник штаба 1-й бригады Б. П. Резухина, утверждает: «…Генерал Унгерн рассчитывал привлечь добровольцев из полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороге, где болталось немало праздных людей. Столь ответственную задачу генерал Унгерн возложил на штабс-капитана Шайдицкого, поручика Кузнецова и поручика Бернадского, снабдив их деньгами. Перед отъездом из Акши указанных офицеров скептик штабс-капитан Мысяков задал вопрос Шайдицкому: «А вернетесь ли Вы сами в дивизию?» Шайдицкий всей своей высоченной фигурой выразил протест и сказал: «Если я не вернусь, то при встрече плюнуть мне в физиономию». Все три офицера не вернулись в дивизию. Ни одного офицера или солдата не завербовали». Похоже, Мысяков так и не встретил Шайдицкого вновь, и тот легко отделался.

Шайдицкий также утверждает, что однажды Унгерн хотел уничтожить поезд, в котором ехал командующий союзными войсками в Сибири генерал Жанен, предавший адмирала Колчака в руки большевиков: «Явившись к нему, я услышал нечто необычное, впервые введшее меня в волнение: «Уничтожить поезд и всех, кто в нем» – это смысл приказа барона, который всегда отдавал очень коротко, предоставляя подчиненным начальникам понять приказ и проявить инициативу в действиях, и не терпел, если испрашивали разъяснений, но на этот раз, обдав меня своим острым взглядом, дал и объяснение: «Завтра из Читы будет проходить поезд генерала Жанена в Маньчжурию», а также и детали: «Форт у восточного семафора снабдить максимумом оружия и патронов, от меня две сотни пешими, цепью разместить вдоль железнодорожного полотна, а одну мою сотню в конном строю держать укрыто. Мне быть на форту». Полотно железной дороги у восточного семафора, выходя из выемки, делает крутой поворот влево на насыпь, и в этом месте должны были быть вынуты все гайки из стыков рельс. Выйдя из штаба дивизии, я направился к месту завтрашнего «действия», подробно осмотрел местность, наметил расположение цепей и конного резерва, а главное – избрал район «месива», и соответственно с ним высоту прицела и точку прицеливания. Не знаю, получили ли приказы о сем другие начальники частей дивизии, так как никто из них никогда не узнал о полученном мною приказании – в нашей дивизии языком не болтали. На следующий день, перед тем как я собирался вызвать к себе командиров сотен, начальник дивизии впервые отменил свой приказ – атаман Семенов по прямому проводу умолял барона не совершать этого акта мести».

Понятно, почему Семенов отменил унгерновскую акцию: убийство Жанена вместе с охраной и другими союзными представителями атаману не простила бы ни Япония, ни прочие союзники, и об японской поддержке можно было бы забыть навсегда. Да и личной безопасности ни Семенову, ни Унгерну никто бы уж, точно не гарантировал. Но в рассказе Шайдицкого еще интереснее другое: и Унгерн, и Шайдицкий ведут себя точно так же, как гангстеры-ковбои в вестернах, готовящиеся грабить проходящий поезд. Да и взаимоотношения в Азиатской дивизии больше напоминают порядки бандитской шайки: круговая порука, каждый должен держать язык за зубами и беспрекословно подчиняться атаману.

Современники сразу же заметили, что и в Даурии, в Маньчжурии и особенно в Монголии, где настоящих большевиков (не членов компартии, а хотя бы сочувствующих большевистским идеям) вообще было раз-два и обчелся, начальник Азиатской дивизии склонен был объявлять большевиком любого мало-мальски зажиточного крестьянина, купца или иного обывателя, чтобы поживиться его имуществом на «законном», так сказать, основании. В результате даже кулаки нередко уходили в партизанские отряды Сергея Лазо в Забайкалье, а в Монголии большинство русских, сначала встретивших Азиатскую дивизию как своих освободителей от китайского гнета, только и мечтало потом, как бы избавиться от унгерновской власти. Борьба с партизанами шла с переменным успехом, но особых лавров Унгерн здесь не стяжал. С крахом же Омского правительства и приближением регулярных красных частей все больше забайкальцев уходило в партизаны, а из Азиатской дивизии росло дезертирство. Атаман Семенов понимал, что даже с помощью капелевцев ему Забайкалье не удержать, если оттуда уйдут японские войска. А японцы уже начали уходить в Приморье. Войска 5-й красной армии, даже без учета партизан, превосходили по численности войска Семенова вдвое, и были гораздо лучше вооружены и снабжены, в том числе за счет богатых трофеев, захваченных в Омске и Иркутске. Союзники поняли, что, снабжая белых, они, в сущности, снабжают красных, так как большая часть запасов попадает им в качестве трофеев. Многие же колчаковские и семеновские чиновники, сочувствовавшие большевикам, из идейных соображений или за деньги, передавали часть поставок партизанам. В этом подозревали, например, иркутского губернатора, бывшего эсера Павла Яковлева-Дудина.

Когда японские войска 25 июля 1920 года по соглашению с правительством Дальневосточной республики начали эвакуироваться из Забайкалья, Семенов осознал, что даже при поддержке капелевцев, составлявших две трети его армии, ему не устоять против превосходящих по численности регулярных частей Красной армии, замаскированных под Народно-революционную армию Дальневосточной республики. Поэтому в августе атаман Забайкальского казачьего войска начал эвакуацию основных сил своей армии в Приморье по КВЖД. Унгерн же в августе покинул Даурию вместе с Азиатской конной дивизией. Он решил укрыться в Монголии, освободить страну от китайской оккупации и сделать ее базой для борьбы с большевиками.

Итак, Азиатская дивизия – 9 августа, а Унгерн вместе с арьергардом – 15 августа 1920 года неожиданно для всех, за исключением немногих посвященных, покинули станцию Даурия и вскоре перешли границу Монголии. На допросе у красных Унгерн заявил, что в Монголии «действовал вполне самостоятельно». Слухи о том, что он выступал как японский агент, не имеют под собой почвы. О Семенове на допросе Унгерн сказал следующее: «Я признавал Семенова официально только для того, чтобы оказать этим благоприятное воздействие на войска».

Унгерн не был оригинален, когда выдвигал план объединения «желтой расы» в лице Великой Монголии, Синьцзяна, Тибета и Китая с восстановленной там императорской династией Цин. Он только выполнял план, разработанный и предложенный Семеновым, который гораздо более тесными узами, чем барон, был связан с родным Забайкальем и Монголией. И, по мнению Семенова, не вполне подходил для самостоятельной реализации этого плана. Ведь Григорий Михайлович, коренной забайкальский казак, наполовину бурят, свободно говорил и по-бурятски, и по-монгольски, знал и китайский язык. Главное же, атаман давно был знаком и с самим Богдо-гегеном, и со многими влиятельными монгольскими ламами и князьями и гораздо лучше барона разбирался в тонкостях монгольской дипломатии. Унгерн же, с его фанатичной приверженностью идее восстановления Срединной империи и обыкновением подгонять реальность под собственные утопии, не мог предложить монгольской верхушке, не говоря уже о широких массах аратов и рядовых лам, сколько-нибудь реалистической программы обустройства страны и уж тем более обеспечения международных гарантий ее независимости или автономии. Правда, вряд ли такой план смог бы предложить и Семенов. Но ему бы, вполне возможно, удалось бы задержаться в Монголии подольше Унгерна, а затем благополучно уйти в Маньчжурию со всем своим войском.

На допросе барон признался: «Численность своей дивизии определить точно не может, штаба у него не было. Всю работу управления исполнял сам и знал свои войска только по числу сотен. Пулеметов действующих имел более 20, орудий горных 8, считая захваченные им в бою у дацана Гусинозерского. Весь его отряд состоял из четырех полков Азиатской конной дивизии и монгольского дивизиона». Но кое-кто из тех, кто когда-то работал в штабе барона, приводит данные о численности Азиатской дивизии, опираясь на сохранившиеся документы. Так, М. Г. Торновский утверждает, что, когда дивизия покинула Даурию в августе 1920 года, она насчитывала 53 офицера, 1213 бойцов, в том числе до 900 сабель, остальные – артиллерийская и пулеметная прислуга и до 200 стрелков, 165 нестроевых, 6 орудий и 16 пулеметов, позднее к ней присоединились пять аэропланов. Фактически Азиатская конная дивизия по численности не превышала конного полка, который по штатам Первой мировой войны состоял из 6 эскадронов по 220 кавалеристов в каждом. Ее численность уменьшилась из-за измены Монгол-бурятской бригады, о которой я рассказал выше.

В дивизии служили забайкальские казаки, буряты, монголы, харачины, татары, башкиры, китайцы, японцы и представители некоторых других народов. Все они были добровольцами. Молодые казаки, ранее не обучавшиеся военному делу, заключали контракт на 4 месяца. Они должны были иметь коня с седлом, а также шубу, ичиги (теплую монголо-бурятскую обувь), папаху и смену белья. На экипировку новобранцу выплачивалось 75 рублей и еще 50 рублей – семье. В месяц каждому казаку полагалось жалованье в 7 рублей 50 копеек. Казаки, окончившие учебную команду и произведенные в урядники, могли рассчитывать на жалованье в 10 рублей. Кроме того, георгиевские кавалеры за каждый крест получали пятирублевую ежемесячную прибавку к жалованью. За тяжелое раненье, вызывающее инвалидность, доброволец получал единовременное пособие в 1000 рублей. В случае же гибели добровольца семья также получала единовременное пособие в 1000 рублей.

В Монголии после взятия Урги и захвата значительной денежной наличности в местных китайских банках условия найма в дивизию несколько изменились. При поступлении службы выдавались дополнительные подъемные в 60 рублей золотом. Казак стал получать 15 золотых рублей в месяц, офицер, в зависимости от чина и должности – 25–30 золотых рублей.

Викторин Молчанов, командовавший 3-м армейским корпусом у Семенова, состоявшим из капелевцев, вспоминал: «Барон Унгерн хотел, чтобы я пошел с ним, прошел через Монголию и затем из Монголии на север к Иркутску, но я отказался, потому что считал это безнадежной затеей». Однако Унгерн не считал поход в Монголию обреченным на неудачу предприятием. Дивизия сосредоточилась у города Акша, куда в конце августа на аэроплане прилетел Унгерн. В обозе дивизии имелось до 300 тыс. рублей золотом. В начале сентября из дивизии дезертировало до 200 человек стрелков из даурских стрелковых сотен. Приток же добровольцев, на который рассчитывал Унгерн в этом казачьем районе, оказался незначительным – всего 30–40 человек. В дивизии оставались два конных полка, 1-й Татарский и 2-й Анненковский, Азиатский конный дивизион из монголов и бурят численностью 150 человек и японская конная сотня капитана Судузуки, насчитывавшая 74 человека.

Чем была вызвана остановка в Акше, историки спорят до сих пор. Можно предположить, что Унгерн пытался тем самым создать у китайского командования в Монголии впечатление, будто Азиатская дивизия собирается ударить в тыл наступающим на Читу советским войскам, а вовсе не стремится вторгнуться на монгольскую территорию. Но, с другой стороны, перекрыть все пути вторжения в Монголию китайские войска, обладавшие низкой маневренностью, все равно бы не успели. Рассчитывать же на большие пополнения в русском приграничье было со стороны Унгерна политической наивностью. Охотников вступать в разбитую армию почти не было. Наоборот, остановка в Акше лишь способствовала росту дезертирства. Барон только зря потерял время. Если бы Унгерн вторгся в Монголию еще в августе, он имел шанс захватить Ургу уже к концу сентября, так как китайцы тогда были бы застигнуты врасплох. В этом случае вторжение в Советскую Россию Азиатской дивизии произошло бы уже в октябре 1920 года в иной военно-политической обстановке. В Крыму еще сидел Врангель, в разгаре было Тамбовское и ряд других крестьянских восстаний. Всего три месяца оставалось до крупнейшего на востоке страны Западносибирского (Ишимского) восстания. Советская власть еще не отказалась от ненавистной крестьянам продразверстки. У Унгерна было бы гораздо больше шансов получить поддержку населения Забайкалья и Сибири. Это, конечно, не привело бы к краху большевиков, но могло продлить унгерновскую эпопею на российской территории на несколько месяцев, а в финале позволило бы ему с выросшей по численности дивизией спокойно отойти в Маньчжурию.

Однако все это возможно было бы только в том случае, если бы Унгерн шел на Русь под приемлемыми для крестьян лозунгами, например, под теми, которые на финальной стадии борьбы выдвинул, например, генерал Бакич, возглавивший остатки Оренбургской армии: «Пусть сам народ избирает желательный для него образ правления… Возврата к старому и прошлому не может и не должно быть… Мы хотим, чтобы все национальности Великой России свободной развивались на основе равенства и братства». Он обещал «стоять за широкое наделение трудящихся крестьян и казаков землею за счет помещичьих, кабинетских и прочих земель, в полную собственность», с одновременным восстановлением максимальной нормы землевладения. Унгерн же в своем приказе № 15, подготовленном после занятия Монголии и перед походом в Россию, призывал к восстановлению самодержавия, поголовному истреблению евреев, комиссаров, коммунистов и всех, им сочувствующих, а снабжать дивизию обещал за счет конфискации продовольствия и фуража у тех крестьян, у которых его по какой-либо причине не забрали большевики. О наделении же крестьян и казаков землей Унгерн ничего не говорил. Не могла такая программа вдохновить широкие массы бороться с комиссародержавием!

Но не только в политическом, но и в военном отношении Унгерн отнюдь не был Наполеоном. Он не действовал быстро. Наоборот, даже после достигнутого первоначального успеха, он обычно выдерживал паузу, не организовывал немедленного преследования. И совсем не спешил концентрировать все силы. Наоборот, и по пути к Урге, и позднее Унгерн обычно делил дивизию на два примерно равных по численности отряда, один из которых возглавлял сам, а другой поручал своему другу и заместителю генерал-майору Б. П. Резухину. Между тем сами силы, которые находились в составе Азиатской дивизии, по численности и тяжелому оружию, которое находилось в их распоряжении, соответствовали всего лишь полку. А барон все равно дробил их еще больше. А ведь средств оперативной связи между двумя отрядами, вроде радио, тогда не было, а конные ординарцы часто опаздывали, поскольку отряды действовали на значительном расстоянии друг от друга. Между ними не было никакой реальной координации действий, и это обстоятельство только облегчало неприятелю борьбу с ними.

Думается, главной причиной подобной мании к делению и без того небольших сил дивизии была неуверенность Унгерна в том, что он успешно сможет управлять на поле боя массой всадников в тысячу человек. В монгольских степях и унгерновские «полки» в 200–300 человек оказывались грозной силой, опрокидывая многократно превосходящие их китайские войска, которых не спасали ни артиллерия, ни пулеметы. А вот позднее, во время похода в Забайкалье, на сильно пересеченной местности, достичь решающего успеха столь малыми силами удавалось редко.

По пути к монгольской границе унгерновцы отбросили два отряда красных партизан и 2 октября 1920 года вступили на территорию Монголии. В связи с этим в октябре 1920 г. командующий Дальневосточной Русской армией генерал Вержбицкий (сам Семенов, напомню, был главковерхом) издал приказ: «Начальник Партизанского отряда генерал-майор Унгерн, в последнее время не соглашаясь с политикой Главнокомандующего атамана Семенова, самовольно ушел с отрядом к границам Монголии, в район юго-западнее г. Акши, почему генерал-майора Унгерна и его отряд исключить из состава вверенной мне армии». Это было сделано в полном соответствии с семеновским планом до последнего сохранять в тайне намерение перебросить в Монголию всю Дальневосточную армию.

Монгольские князья пограничных хошунов охотно присоединялись к Унгерну. В частности, к Азиатской дивизии сразу же присоединился князь пограничного хошуна Санбэйсе Лувсан Цэвен с отрядом. Но конные монгольские отряды большой боевой ценности не представляли. Но монголы были полезны Унгерну для проведения разведки. Кроме того, сочувствие монгольского населения, видевшего в Азиатской дивизии освободителей от китайского гнета, помогало решать проблемы снабжения, благо мяса, лошадей и фуража в стране было вдоволь.

Главной целью Азиатской дивизии была Урга – религиозный, политический и культурный центр Монголии, резиденция Богдо-гегена. Кстати, Ургой (по-монгольски – ставка) называли монгольскую столицу только европейцы. Для самих монгол она называлась Да-Хурэ, что в переводе с монгольского означает «Великий монастырь».

По пути к Урге китайцы почти не оказывали сопротивления. Однако два первых штурма монгольской столицы окончились неудачей.

На бумаге китайский гарнизон Урги насчитывал до 15 тысяч человек, вооруженных современным оружием и даже как-то обученных германскими инструкторами, но этот численный перевес полностью обесценивался качеством командования и личного состава. Л. Д. Першин следующим образом характеризовал противостоявший Унгерну гарнизон Урги: «Китайская солдатня являлась людскими подонками, отбросами, способными на всякое насилие, для которой честь, совесть, жалость были только пустые звуки, и от этой солдатни, если она почувствует в себе силу, или при каком-либо эксцессе, нельзя было ждать чего-либо путного, хорошего, ибо громадное большинство солдат вербуется из людей или бездомных, или лентяев, или тех, которые у себя дома уже не находили ни дела, ни места и стояли на плохой дороге, зачисляясь в разряд отпетых людей, обреченных на хунхузничество».

В чем же были причины неудач Унгерна? М. Г. Торчинский считает, что они заключались в следующем:

«1. Не было выработано плана атаки. Начальники узнавали задания в сфере огня.

2. Горсточка людей вела атаку на разных 2 пункта, отстоящих друг от друга на 4–5 км. Связь между атакующими была плохая. Один другого никак не могли поддержать.

Плохо одеты и обуты, отсутствие правильного продовольствия и воды.

4. Главная же причина – малочисленность атакующих и то, что они уступали в технике обороняющимся».

Из этого перечня видно, что никаких функций настоящего полководца он толком не выполнял. Нормальное снабжение войск в походе наладить не смог.

Первый штурм Урги, предпринятый 26 октября 1920 года, целиком рассчитан на внезапность да на страх, который сохранился у китайцев перед русским оружием со времен подавления боксерского восстания в 1900–1901 годах. Тогда русские войска без труда побеждали китайскую армию, неся лишь очень небольшие потери (погибших в бою было меньше, чем умерших от болезней). С тех пор боеспособность и моральное состояние китайской армии не улучшились. Однако среди китайцев нашлось несколько решительных офицеров, которые смогли удержать свои части от бегства, а потом уже дало себя знать китайское превосходство в огневой мощи. Бои продолжались до 7 ноября, причем во время второго штурма унгерновцы, по свидетельству Б. Н. Волкова, были близки к тому, чтобы сломить сопротивление врага и ворваться в город. Однако положение спасла храбрость одного китайского офицера, сумевшего увлечь свою отступающую часть в контратаку и выбить русских с гряды господствующих высот. Унгерн, потеряв около 100 человек убитыми, отступил к реке Керулен в 60 километрах от Урги. Китайцы, по оценке советской разведки, потеряли около 500 убитых. Барон послал хорунжего Хоботова с отрядом на калганский тракт, где удалось перехватить несколько китайских караванов, следовавших к Урге. Теперь у Азиатской дивизии было вдоволь продовольствия и фуража.

Неудача Азиатской дивизии была во многом обусловлена тем, что атака на Ургу не стала неожиданностью для китайцев. Кроме того, сам Унгерн действовал не лучшим образом. Он не сосредоточил все силы в одном решающем пункте и даже не выработал плана атаки, полагаясь на удачу. Связь между атакующими отрядами была слабая.

В конце ноября китайская контрразведка раскрыла в Урге заговор в пользу Унгерна. Был арестован ряд князей и лам. В китайскую армию было мобилизовано 2 тыс. местных китайцев, не имевших никакого опыта. В тюрьму посадили чуть ли не всех сколько-нибудь состоятельных монголов, русских и бурят, чтобы получить за них выкуп от родственников.

Унгерн, в свою очередь, во время остановки на Керулене суровыми мерами восстановил пошатнувшуюся было после поражения под Ургой дисциплину. Именно тогда перед строем дивизии был живьем сожжен прапорщик Чернов, и полностью истреблена посланными в погоню чахарами дезертировавшая было Офицерская сотня. Есаул Блохин (фамилия – скорее всего, псевдоним) вспоминал: «В отряде было не все благополучно, люди, доведенные до отчаяния, спешно отступившие из России, были долго преследованы красными партизанами, потеряли все обозы с обмундированием, снаряжением и провиантом, да еще плюс два неудачных нападения на Ургу, на которую все так долго и много рассчитывали. Командный состав пал духом, но он боялся говорить вслух об этом, все отлично понимали, что каждое неосторожно сказанное слово будет немедленно доведено до ушей дедушки. Так они называли своего атамана Унгерна. Чека у этого дедушки было весьма образцовое, а главное никто не мог узнать, кто был чекой у барона. Да и сам барон был очень хитер. Он, чтобы просто ввести в заблуждение, очень сурово обращался с некоторыми офицерами, часто порол их за всякий малейший проступок, и все думали, что это несчастные люди, были с ними более откровенны, развязывая свои языки, а этого только и надо было барону. Виновного барон немедленно посылал в разведку или командировку, где его уже в установленном месте поджидали чекисты и с ним расправлялись, изуродованный труп случайно находили через несколько дней проезжие монголы и привозили труп и все почему-то объясняли, что несчастный был изуродован китайскими солдатами»[1].

Тогда же, на Керулене, Унгерн приказал выпороть ташурами за разврат жену статского советника Голубева. По свидетельству, приводимому Волковым (в тексте под псевдонимом «Пономарев»), перед наказанием Голубевой произошел следующий примечательный диалог между одним из казаков, исполнявшим наказание, и Унгерном: «Жену действительного статского советника Голубева пороли сначала за то, что «давала направо и налево». Пороли рядом, в палатке. Порол Терехов, который спросил Унгерна: «А как – штанишки снять?». «Если вязанные, – сказал Унгерн, – снять, а если шелковые – оставить». Оказались – шелковые. Терехов привел ее в палатку и крикнул: «Становись на колени!» – затем пнул ее ногой. С первого удара показалась кровь. (Бил ташуром.) Выскочил Веселовский и крикнул: «Дай-ка я ее хвачу», – ударил. Унгерн, услышав это, заорал на Веселовского: «Кто тебе приказывал… Ты что – палач?», и велел всыпать Веселовскому пятьдесят. Голубевой всыпали пять – десять. Она вернулась в палатку, где находились другие офицеры, в том числе и Пономарев. Не могла сидеть, но скоро начала «пудрить носик» и кокетничать с офицерами…»

По наиболее же распространенной версии, экзекуцию над Голубевой было поручено провести ее собственному мужу под угрозой, что в случае, если он не будет достаточно усерден, то подвергнется такому же наказанию. Но Голубев будто бы порол усердно и потому избежал ташура. По словам А. С. Макеева, Голубева была выпорота главным образом за любовную связь с казненным прапорщиком Черновым, а также за то, что ранее пыталась заступаться за своего мужа, который был наказан за то, что вздумал давать барону советы. После порки Голубеву на ночь отправили на лед реки, но затем Унгерн все же разрешил развести для нее костер. По версии же Пономарева-Волкова, наказание Голубевой осуществлял не муж, а один из казаков. Тем не менее диалог о штанишках вполне может быть и правдой, вне зависимости от того, кто именно порол статскую советницу Голубеву. Если это так, то получается, что Унгерн хотя лично и не любил присутствовать при экзекуциях, но толк в них знал. Ведь вязанные штанишки могут значительно смягчить удар ташура, а шелковые – нет, что и учел Унгерн.

Когда в середине декабря Унгерн вновь подступил к Урге, в его отряде были монгольские отряды Лувсан Цэвэна, князя из Внутренней Монголии и Батора Гунн Чжамцу. Кроме того, с самого начала у него был отряд бурятского князя (нойона) Жимгита Жамболона (Джамболона), есаула Забайкальского казачьего войска. Также в дивизию прибыло несколько мелких отрядов из Забайкалья. Общая численность Азиатской дивизии вместе с союзниками составляла около 2 тыс. человек. 20 января 1921 года 2 китайских полка потерпели поражение у поселка Баянгол, что открыло Унгерну дорогу к Урге. По оценке Б. Н. Волкова, при последнем успешном наступлении на Ургу у Унгерна было около 800 русских всадников – казаков и бурят, а также около 1000 союзников-монгол. С учетом численности артиллерийской прислуги и тылов, которые у Унгерна были невелики, всего в Азиатской дивизии в таком случае могло насчитываться 1000–1100 человек.

Китайский же гарнизон, наоборот, ослаб, поскольку из-за конфликта с другими командирами город покинул генерал Го Сунлин с 3000 сабель отборной кавалерии. Китайские войска, занявшиеся грабежом русского населения города (у монгол грабить было особо нечего) и развернувшие кампанию репрессий против монгол и русских, еще больше деморализовались. Численность китайского гарнизона не превышала 10 тыс. человек, причем половину его составляли местные китайцы, практически необученные военному делу. На этот раз на совещании начальников отрядов Азиатской дивизии был выработан план штурма. По оценке Б. Н. Волкова, при последнем успешном наступлении на Ургу у Унгерна было около 800 русских всадников – казаков и бурят, а также около 1000 союзников-монгол. С учетом численности артиллерийской прислуги и тылов, которые у Унгерна были невелики, всего в Азиатской дивизии в таком случае могло насчитываться 1000–1100 человек.

Торновский определяет численность собственно Азиатской дивизии перед штурмом Урги в 1460 человек. В это число входил монгольский дивизион в 180 человек, тибетско-монгольский дивизион хорунжего Тубанова в 170 человек, японская конная сотня в 40 человек и Чахарский дивизион Найден-гуна в 180 человек. Кроме того, по словам Торновского, формировались и другие монгольские части, но вряд ли они тогда способны были идти в бой.

Китайский гарнизон Урги в тот момент, по оценке Волкова, насчитывал 10 тыс. человек. В 250 верстах к югу от Урги, в Чойрине, находилось еще около 3 тыс. китайских солдат и богатые интендантские склады. Еще довольно сильный китайский гарнизон и отступивший из Урги отряд Го Сунлиня с 3000 отборной кавалерии занимали на севере кяхтинский Маймачен. Всего там могло быть до 6 тыс. китайских солдат.

Как подчеркивает Волков, «первые два неудачных наступления на Ургу прошли под личным руководством барона и по его плану. План третьего наступления (занятие Урги) разработали единственным в истории отряда совещанием командиров отдельных частей…». Юзефович полагает, что это совещание «состоялось после похищения Богдо-гегена или на следующее утро. В нём, не считая монгольских князей, должны были участвовать начальник штаба дивизии Ивановский, возглавлявший бурятскую конницу Джамбалон, полковники Лихачёв и Хоботов, войсковые старшины Архипов и Тапхаев, подполковник Вольфович и ещё какие-то офицеры, в данный момент пользовавшиеся расположением Унгерна».

Перед наступлением аэропланы Унгерна разбросали над Ургой листовки с воззванием, призывая китайских солдат сложить оружие. Распускались слухи, которым китайцы верили, будто с Унгерном идет 5000 хорошо вооруженных бойцов. Для подтверждения этого унгерновцы жгли многочисленные бивуачные костры под Ургой. Похищение Богдо-гегена, находившегося в своем дворце под сильным китайским караулом, произведенное накануне штурма, также деморализовало китайцев. По наиболее распространенной версии, это похищение было осуществлено Тибетской сотней во главе с бурятом, хорунжим Тубановым. По другой версии, изложенной Волковым в рукописи под псевдонимом Пономарев, эта операция была проведена Тибетской сотней, а забайкальскими казаками во главе с войсковым старшиной Архиповым, впоследствии казненным Унгерном, и есаулом Парыгиным. К сожалению, никто из участников похищения Богдо-гегена, включая самого хутухту, мемуаров не оставил.

Причины того, почему во время третьего штурма Ургу удалось захватить, Торновский суммирует следующим образом:

«1. Высокий наступательный дух унгерновцев, понимавших, что спасение их в победе, а потому каждый проявлял максимум духовных и физических сил.

2. План взятия Урги, составленный подполковником Дубовиком, был вполне рациональным. Хотя от него частично отступили 3 февраля, но в целом он проводился. Начальники знали предметы, цели атаки, почему было взаимодействие частей войск и не было больших разрывов.

3. Удачные действия сотника Плясунова, вышедшего во фланг и тыл китайскх позиций на юго-восточных склонах Богдо-улы (священной горы, у которой расположен дворец Богдо-гегена. – Б.С.) заставили китайцев без боя очистить сильные позиции.

4. Лихие действия тибетцев – увоз Богдо-гегена – подействовали удручающе на китайцев и подбодрили дух наступающих, особенно монгол и бурят.

5. Грубая ошибка Унгерна против истины военного искусства – бездействие Азиатской дивизии все 3 февраля (на самом деле – 2 февраля. Будто бы ламы-предсказатели предсказали барону, что 2 февраля – неблагоприятный день для взятия Урги. – Б.С.) – послужила на пользу: скрыло истинное количество наступающих войск, и китайцы, не разгадав эти силы, решили уйти из Урги, не дав решительного боя».

По поводу плана подполковника Дубовика Торновский пишет, что Дубовик присоединился к дивизии во время ее стоянки на Керулене. По его утверждению, этот «ценный офицер», окончивший курсы Генерального штаба в Омске, «прямого назначения по штабной службе не получил, а был причислен к штабу генерала Резухина. Только после взятия Урги он получил назначение заведовать оружием». Получается, что начальником штаба дивизии Дубовик никогда не был. Тем не менее, Торновский уверен, что «подполковник Дубовик, от скуки ли, по заданию ли генерала Резухина, составил доклад с приложением «диспозиции» взятия Урги. Генералы, рассмотрев диспозицию, признали ее «отличной». Были собраны старшие войсковые начальники для обсуждения диспозиции и с некоторыми поправками ее приняли (в другом месте Торновский настаивает, что это совещание носило лишь «характер уяснения уже принятой генералом Унгерном диспозиции». – Б.С.). В основе диспозиция была проста и ясна: произвести диверсию наступления на Ургу в том же направлении, что и в ноябре, то есть атака Урги с севера, тогда как главный удар направить на дефиле у Мадачана (к югу от Урги. – Б.С.). Заняв Мадачан, нанести удар с севера на Маймачен и, взяв его, атаковать Ургу.

Так как писаная диспозиция не давалась на руки начальникам, то немало времени отняло у подполковника Дубовика втолковать малограмотным командирам отдельных частей «их маневр». По мнению Торновского, Унгерн «прекрасный план подполковника Дубовика… чуть-чуть не провалил. Если бы китайцы проявили больше упорства и поспешно не отступили из Урги, без основательных причин, то Урга не была бы взята». Тут можно возразить, что если бы Ургу занимала не китайская, а, скажем, Красная армия, или любые другие более боеспособные войска, то Унгерну Ургу никогда бы взять не удалось, какой бы гениальный план ему не представили».

Б. Н. Волков, в тексте под псевдонимом Пономарев, отмечает, что «Дубовик при взятии Урги страдал флюсом и был обвязан платком, увидев его в таком виде, Унгерн закричал: «Куда мне такую бабу», и удалил Дубовика с места начальника штаба». Из этого следует, что Дубовик как будто был смещен с поста еще до захвата города.

С. Е. Хитун же утверждает, что конечная судьба Дубовика была печальна: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Д. Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню». Вероятно, Дубовика разжаловали уже с должности начальника оружия, а рядовым он легко мог сгинуть безвестно во время северного похода.

Принимая во внимание низкий моральный дух и боевую выучку китайцев стоит скорее удивляться тому, что Унгерн захватил Ургу не с первой, а только с третьей попытки. Причем в последнем штурме ему помог ряд важных факторов. Во-первых, Ургу к тому времени покинул наиболее боеспособный отряд китайской кавалерии в три тысячи всадников. Во-вторых, китайские войска, благодаря грабежам русского населения города (у монгол грабить было особо нечего) и развернутой кампании репрессий против монгол и русских еще больше деморализовались. Не исключено, что кавалеристы Гао Си Линя покинули город, поскольку испытывали острую потребность поскорее увезти награбленное в какое-нибудь, как они думали, безопасное место. Гарнизон Урги состоял частью из бывших разбойников-хунхузов, частью из мобилизованных китайских жителей Урги – ополченцев, едва умевших владеть оружием. Кроме того, последний штурм города был гораздо лучше подготовлен с помощью прибывших к Унгерну опытных штабных офицеров.

Урга была занята Азиатской дивизией 3 февраля 1921 года. По утверждению Князева, во время взятия Урги потери унгерновцев составили 28 убитых и 87 раненых, не считая потерь среди монголов. По утверждению Торчинского, в плен было взято более 1000 китайских солдат во главе с майором Ли. В качестве трофеев было захвачено 16 орудий, 50 пулеметов (половина без затворов), 5 тыс. винтовок, более полумиллиона патронов. Казна дивизии пополнилась, по словам Князева и Торчинского, 700 000 рублей билонного серебра, 500 000 рублей банкнот и ямбового серебра, 4 пудами золота и 2000 американских долларов. У других авторов цифры денежных трофеев несколько разнятся, но порядок их примерно тот же. Захваченные средства позволили увеличить денежное довольствие Азиатской дивизии и увеличить ее численность.

А вот – китайская версия падения Урги. В феврале 1921 года в беседе с представителем РСФСР Ф. И. Гапоном в Троицкосавске китайский губернатор Внешней Монголии генерал Чэнь И так объяснял, в изложении советского представителя, причины поражения китайцев в Урге: «…В плен к Унгерну попало лишь небольшое количество китсолдат и, как он полагает, не более 200 человек. Но, кроме этих пленных, в больницах Урги находится значительное количество раненых и больных китайских солдат, которых унгерновцы вывели и беспощадно расстреливали из пулеметов…

С не меньшей откровенностью Чэнь И сообщил о том, что быстро развившиеся события явились причиной многих прискорбных явлений. Так, например, более 3000 китсолдат побросали при своем отступлении свои винтовки и патроны… Артиллерия потеряла 4 легких орудия и несколько тяжелых, затворы у каковых удалось забрать с собой. Единственно, чем не удалось воспользоваться неприятелю – это арсенал, каковой удалось сжечь со всем содержимым…

Мне жаль, продолжал Чэнь И, что Унгерну удалось захватить часть золота и серебра в слитках в Ургинском банке, стоимость какового определяется приблизительно в 400 тыс. долларов. Бумажные же деньги, захваченные Унгерном, не имеют ценности, ибо они еще при первом его нападении были испорчены путем особой машины, при посредстве каковой обрезаны номера серий кредитных билетов, и эти обрезанные номера серий доставлены в Маймачен. Кроме указанных сумм, в руки унгернцев попало также имущество частных лиц и в виде разных товаров на сумму приблизительно в 30 тыс. долларов…

Предельно верный и вместе с тем оригинальный ответ дал Чэнь И на мой вопрос, почему киткомандование не приняло решительных мер к ликвидации Унгерна непосредственно после октябрьских боев. Чэнь И указал, что между киткомандованием была такая же согласованность в действиях, какую вы знаете в басне Крылова «Лебедь, рак да щука». Для иллюстрации неподчинения частей командному составу Чэнь И привел случай с одним отрядом в 2000 человек, стоявших вблизи Урги, и который, получив боевой приказ, не только его не исполнил, но, прибыв в Ургу и забрав имущество отряда, удалился, не выпустив ни одного патрона в сторону Унгерна… В таких условиях, конечно, не могло быть и речи об отступлении в порядке, и вся армия направилась в хаотическом состоянии, в зависимости от случайных обстоятельств, в трех различных направлениях. Первый отряд направился на северо-восток, второй на юго-запад и третий на север…

Конечно, заявил почтенный старец Чэнь И, наша борьба с Унгерном последними неудачами не закончена и, несомненно, она будет возобновлена предстоящим летом и будет продолжаться до окончательной ликвидации монгольско-унгернской ориентации…

В настоящее время, заявил Чэнь И, наши войска находятся на южном берегу реки Хары, некоторые же части находятся по реке Иро, тыловые же части направляются северо-западнее Урги. Кроме того, имеются также отдельные отряды между реками Орхоном и Селенгой…

Он довольно дипломатично уклонился от ответа на поставленный в определенной форме вопрос о том, какие меры надлежит принять Совроссии для ликвидации белых банд. Чэнь И не считает для себя возможным рекомендовать Совроссии какие-либо мероприятия в целях ликвидации белых банд в Монголии в пределах 25-верстной полосы, либо этот вопрос должен быть разрешен в Пекине после его личного доклада, для каковой цели он, Чэнь И, предполагает спешно выехать из Маймачена… Официально же киткомандование не будет препятствовать продвижению советских войск по Монголии и вне пределов 25-верстной полосы для уничтожения белогвардейских банд, действующих в Монголии. Несмотря на свое заявление, что киткомандование будет смотреть на ввод войск в Монголию сквозь пальцы, Чэнь И все же на конкретное мое заявление, что нам необходимо ввести наши войска в северо-западную часть Монголии для ликаидации отряда Комаровского, хозяйничающего в районе Ван-хурэ, Чэнь И дал отрицательный ответ… Только после моего указания, что в таком случае Совроссия будет рассматривать такое отношение со стороны китвластей, как укрывательство белых, Чэнь И, после совещания с начальником штаба, сановником Лу Паньтао, согласился на ввод русских войск в Монголию для ликвидации отряда Комаровского…

В заключение беседы Чэнь И указал, что главной причиной ургинской катастрофы является оппозиционное настроение лам, имеющих значительное влияние на монгольское население, сыгравшее решающую роль под Ургой. Теперь, конечно, он постарается использовать их влияние на монгольские массы, точно так же, как и свое влияние на монгольского бога Богдо-хутухту».

Есаул Блохин свидетельствовал: «Ворвавшись в Ургу, победители прежде всего бросились в Китайско-Монгольский банк. Немедленно разграбили его. Серебро мешками валялось по улицам, некому было брать его, все нагрузили полные сумы всяким добром. Грабеж шел сплошной, откуда-то появилась масса русских, до сего времени сидевших в погребах и подвалах и примкнули к общему грабежу, все старались захватить и набрать побольше, мстя за свое разорение. Многие буквально плакали, что не могли унести все сразу. Спины их гнулись под тяжестью разных мехов, шелков и товара. Тут же на улице происходили драки между грабителями, доходившие иногда до убийства. В эти два дня все разрешалось. Барон сам лично разъезжал по Урге и только посмеивался, смотря сквозь пальцы на все происходящее. Монголки тащили ленточки, русские женщины большей частью скатерти, ковры и меха, монголы забирали просто все, что им на глаза попадалось; мальчишки ящиками таскали сладости, шоколад и печенье. Тут же на глазах всех происходили небольшие бои, спрятавшиеся на крышах китайцы, которые не желали сдаваться, со страху стреляли во всех проходящих жителей. Таких поздних вояк выволакивали на улицу и тут же с ними расправлялись. По улицам валялись свежие трупы китайцев, которых преспокойно раздевали монголки, ища деньги в их поясах»[2].

И. И. Серебренников так оценивает роль Унгерна при взятии Урги: «Знавшие барона Унгерна отмечали его большую личную храбрость и неустрашимость. Он не побоялся, например, побывать в осажденной Урге, где китайцы дорого бы заплатили за его голову. Произошло это следующим образом.

В один из ярких, солнечных зимних дней барон, одетый в свое обычное монгольское одеяние – в красно-вишневый халат, в белой папахе, с ташуром (плетью) (все же не плетью, а палкой, которой монголы погоняют лошадей и скот, а барон колотил нерадивых подчиненных. – Б.С.) в руках, просто въехал в Ургу по главной дороге, средним аллюром. Он побывал во дворце главного китайского сановника в Урге, Чен-И, затем, мимо консульского городка, вернулся в свой стан. На обратном пути, проезжая мимо тюрьмы, он заметил, что китайский часовой здесь мирно спал на своем посту. Это нарушение дисциплины возмутило барона. Он слез с коня и наградил спавшего часового несколькими ударами плети (ташура. – Б.С.). Проснувшемуся и страшно испуганному солдату Унгерн пояснил по-китайски, что часовому на карауле спать нельзя, и что он, барон Унгерн, наказал его за это. Затем сел снова на лошадь и спокойно поехал дальше.

Это появление барона Унгерна в Урге произвело колоссальную сенсацию среди населения города, а китайских солдат повергло в страх и уныние, внушив им уверенность, что за бароном стоят и помогают ему какие-то сверхъестественные силы.

Барон вообще умел как-то подавляюще действовать на психику китайских солдат – благодаря этому ему и удалось в конце концов изгнать из Урги 15-тысячный китайский гарнизон, имея при себе небольшие воинские силы и весьма скудное количество боевых припасов. Этих сил было совершенно недостаточно для полной военной осады города, разбросавшегося на довольно большом пространстве; но, когда Унгерн приблизился к Урге, страх и психическая подавленность перед его именем вызывали смятение в рядах китайских солдат. По ночам они с ужасом смотрели на огни костров, которые раскладывали казаки Унгерна на священной горе Богдо-Ула, против Урги: кто там, у этих костров? Одни ли унгерновские казаки или среди них присутствуют злые демоны, готовящие беды и несчастья китайским солдатам?

И эта осада Урги Унгерном, замечательная в своем роде тем, что существовала не фактически из-за слишком малого количества осаждавших, а только «психически», – кончилась победоносно для него, обратив в бегство подавленных и растерянных китайцев – защитников Урги. «Злые демоны» действительно помогли ему и тут. Но они не спасли его в дальнейшем, когда пробил для него его последний, двенадцатый, час…»

Я склонен доверять легенде о тайном визите Унгерна в Ургу. Только ничего сверхъестественного в этом нет. Все объясняется предельно рационально и просто. Во-первых, у китайцев было очень скверное боевое охранение, особенно ночью (если вообще – было). Во-вторых, Унгерн в Первую мировую войну, будучи в партизанском отряде, как раз и занимался вот такими вылазками в неприятельский тыл, так что посещение Урги вполне соответствовало и его характеру, и опыту. Китайцы вообще были плохие вояки, в чем и Унгерн, и Семенов убеждались не раз и не два. Семенов, например, в 1918 году в Харбине вместе с подъесаулом А. И. Тирбахом легко справились с десятком китайских полицейских, пришедших их арестовывать. Казачьи офицеры просто основательно начистив физиономию одному из них, после чего полицейские без сопротивления сдали оружие и позволили себя арестовать.

В своей рукописи «Призванный в рай» Волков приводит следующие сведения о Монголии: «Внешняя автономная Монголия, или Халха – 6 аймаков (княжеств), 125 духовных и светских хошунов (удельных княжеств). По переписи 1918 года ее населяло 542 тысячи монгол, 100 000 китайцев и 5000 русских. Средняя плотность населения – один человек на две квадратные мили. 2,5 Франции, почти 6 Англий». При этом 44,6 % мужского населения составляли ламы (буддийские монахи). Главным стимулом для монгола стать ламой было, помимо чисто религиозных мотивов, вполне прозаическое желание избавиться от налогов, от которых ламы освобождались. Основное податное сословие, харахуны, находившиеся на положении полукрепостных, полурабов. Одна шестая часть населения являлась собственностью Богдо-гегена, а на содержание его и его двора шла четверть государственного бюджета. В стране существовал колоссальный разрыв между богатством и бедностью. Было множество нищих, собиравших милостыню при дацанах.

Такая структура монгольского населения делала абсолютно оторванными от жизни планы Унгерна по созданию массовой и боеспособной монгольской армии и его мечты начать из Монголии поход за установление гегемонии «желтой расы», призванной стать образцом для погрязшей в разврате, сребролюбии и социалистических учениях Европе.

Да, «желтая», монголоидная раса действительно – самая молодая раса на земле. Монголоиды отделились от европеоидов где-то в горах Северо-Восточной Азии всего 15–20 тысяч лет тому назад. В соответствии с большинством расистских учений самая молодая раса является наиболее агрессивной и сильной и призвана отвоевать свое место под солнцем и утвердить свое господство в мире. Разница была только в том, какую расу считать самой молодой и достойной. Унгерн, увидев крушение европейских монархий и проигрыш белых в Гражданской войне, свои надежды с возрождением в мире принципа легитимности и возвращение престолов свергнутым монархам связывал с подъемом «желтой расы». Однако Монголия в качестве плацдарма для такого реставрационного движения годилась, наверное, меньше любой другой страны. С начала XIII века в рамках империи Чингисхана монголы расселились чуть ли не по всему миру. При этом из Монголии уходили наиболее воинственные, активные, волевые элементы, те, кто хотели и умели воевать. В собственно же Монголии оставались люди по преимуществу мирные, которым куда сподручнее было пасти скот, чем жечь чужие города. Неудивительно, что их потомки в XVI веке, уже после того, как монгольское владычество пало во всех прежде завоеванных странах, приняли буддизм в его ламаистской форме – самую мирную религию на свете, а в XVII веке Монголия была легко завоевана Китаем. Так что к началу XX века в Монголии осталось очень мало людей, стремившихся воевать. Недаром почти половину мужского населения составляли ламы – монахи (монахинь в Монголии не было). А наиболее воинственные пребывали в разбойничьих шайках, которые впоследствии и Унгерну доставили немало хлопот.

Для пополнения своей дивизии в Монголии Унгерн мог рассчитывать только на русскую общину, численность которой за счет беженцев, по некоторым оценкам, возросла к 1921 году, по некоторым оценкам, до 15 тысяч человек. Однако большинство беженцев, способных носить оружие, составляли бывшие офицеры и солдаты армии Колчака, не питавшие симпатий к атаману и барону и сыгравшие впоследствии важную роль в организации заговора против Унгерна.

При Унгерне Волков служил чем-то вроде советника в монгольских министерствах финансов и внутренних дел и, как кажется, отвечал за связь этих министерств с Унгерном и за снабжение Азиатской дивизии. Он явно имел и какие-то дела с начальником контрразведки Сипайловым, о чем в мемуарах, по понятным причинам, писал довольно туманно. В то же время Сипайлову в мемуарах уделено довольно много места, особенно в тех фрагментах, которые подписаны псевдонимами «Пономарев» и «Голубев», причем речь там прямо идет о том, что «Пономарев» (Волков) поступил в распоряжение Сипайлова.

Также и об обстоятельствах своего отъезда из Урги в разных статьях и автобиографиях Волков в разное время писал по-разному. Первоначально он утверждал, что Унгерн, после того как отправился в поход в Россию, прислал в Ургу распоряжение убить несколько человек, в том числе и Волкова, но ему с помощью монгольских чиновников удалось бежать на запад, в район озера Буир-нор, а оттуда – в маньчжурский Хайлар. Тогда он установил рекорд, преодолев на лошади за пять с небольшим дней более 1200 миль. Однако в своих «Записках», равно как и в позднейших автобиографиях Волков признал, что приказ о его расстреле был принят по телеграфу одним из тех, кто был в списке подлежащих расстрелу, и барон в результате все обратил в шутку. Покинул же Ургу и совершил свой знаменитый конный переход, заметку о котором удалось опубликовать даже в американских газетах, Волков только в конце июля, т. е. через несколько недель после занятия города красными.

И. И. Серебренников летом 1922 года встречал Волкова в Калгане в доме семьи Витте. Иван Иннокентьевич оставил следующую зарисовку: «В Калгане все приехавшие, в том числе и я, остановились в доме баронессы Витте, где вместе с нами оказалось довольно многочисленное общество. Его составляли: сама гостеприимная и хлебосольная хозяйка, ее две дочери, два сына, зять – Б. Н. Волков, знакомый мне по Иркутску, жена старшего сына (урожденная Лаврова, дочь бывшего премьера Временного правительства автономной Сибири во Владивостоке), домашний учитель В. В. Левицкий, брат Б. Н. Волкова и мы, вновь приехавшие гости. Муж баронессы Витте был в это время на службе у монгольского правительства».

Следовательно, Волков находился в свойстве с Иваном Александровичем Лавровым, главой ургинской конторы «Центросоюза», бывшим иркутским губернским комиссаром Временного правительства и бывшим председателем правительства автономной Сибири. Скорее всего, именно жене Лаврова, Софье Орестовне, Волков и адресовал свое письмо от лица вымышленного «Пономарева» с кратким конспектом своих воспоминаний.

Впоследствии Волков жил в Хайларе, а затем в Калгане, занимался бизнесом, служил в одной английской торговой фирме, а в июле 1923 года приехал в США, поселился в Сан-Франциско и более эту страну не покидал.

Заканчивая в 1936 году «Призванного в рай», Борис Николаевич указывал на намерение написать продолжение своих мемуаров: «В следующей книге, если удастся таковую написать, – я расскажу о «Великом Государстве Всех Монгол, о том, как русские, раздираемые междоусобной войной, боролись против японского коршуна, и как в процессе этой борьбы сложил голову горячий и храбрый одноглазый капитан.

В этой новой книге я расскажу также о том, что видел я на монгольском плато в год «Железной птицы», когда столицу «Живого Бога» взял с бою один из наиболее кровожадных адептов «Государства Всех Монгол» барон Унгерн-Штернберг, потомок крестоносцев и пиратов, генерал русской службы, женатый на китайской принцессе. Его русские называют «сумасшедшим» и «кровавым» бароном, а монголы и поныне считают «Возрожденным богом войны». Интересно, что о том, что монголы считали Унгерна «богом войны», знавший монгольский язык Волков писал еще в своих «Записках» 1921 года. Поэтому ошибочно весьма распространенное мнение, будто бы определение «бог войны» по отношению к Унгерну появилось только в 30-е годы, с выходом книги А. С. Макеева «Бог войны барон Унгерн».

Книгу о Монголии Волков так и не написал, хотя вплоть до Второй мировой войны активно собирал материал по этой теме. Но поскольку «Призванного в рай» издать так и не удалось, за написание оригинальной книги о Монголии, равно как и к превращению своих «Записок об Унгерне» в беллетристическое произведение, Волков так и не приступил. А после Второй мировой войны, когда политическая карта мира претерпела драматические изменения, эпопея Унгерна уже мало кого интересовала, превратившись в сюжет сугубо исторический.

Еще находясь в Урге, Волков начал публиковать материалы о Монголии и Унгерне в русскоязычной прессе Китая. Одну из этих статей, «В осажденной Урге», подписанную псевдонимом «Случайный», в виде авторской машинописи я обнаружил в архиве Волкова, что, безусловно, доказывает его авторство. Кроме того, я предполагаю, что перу Волкова принадлежит статья «К событиям в Монголии», опубликованная под псевдонимом Ургинский в том же журнале «Русское обозрение», что и статья «В осажденной Урге». Однако текста статьи «К событиям в Монголии» я в архиве Волкова не нашел. Аргументация принадлежности ему этой статьи строится в основном на том, что здесь большое внимание уделено восстанию отряда Фушенги и резне русских монголами у Гусиного озера в январе 1920 года. К обоим этим сюжетам Борис Николаевич уже в эмиграции проявлял большое внимание, что отразилось в его переписке. Также в упомянутой статье подробно говорится о панмонгольском движении, бороться с которым, собственно, и приехал в Ургу Волков. Зато в архиве Волкова я нашел рукописные черновики его «Записок об Унгерне», публиковавшихся в 1921 году в харбинской печати под всевдонимом «Н. Н.», равно как и оригиналы газет. Это безоговорочно доказывает как авторство Волкова, так и подлинное время написания «Записок» по самым горячим следам событий. Также в волковском архиве сохранились несколько машинописных фрагментов мемуаров, написанных от лица некоего военного инженера Пономарева, будто бы участвовавшего в походе Унгерна в Монголию, а потом остававшегося в Урге и при красных. То, что это написано самим Волковым, также не вызывает никакого сомнения. Сохранилось его письмо к С. О. Лавровой, написанное почти каллиграфически (вероятно, чтобы руку не опознали) от имени «инженера Пономарева». В этом письме содержится конспект якобы написанных Пономаревым записок об Унгерне, содержание которых полностью совпадает с содержанием «Записок об Унгерне» самого Волкова. В отличие от конспекта, содержание машинописных фрагментов от лица Пономарева, создававшихся, в отличие от письма С. О. Лавровой, не в 1925 году, а в середине 30-х годов, отличается от волковских «записок». Причина, очевидно, заключается в том, что еще в начале 30-х годов Волков уже продал Гуверовской библиотеке рукопись своих «Записок об Унгерне» под своим именем, а теперь изучал возможность продать той же библиотеке еще одни мемуары, но под чужим именем. Естественно, они должны были отличаться от собственно волковских мемуаров, и в случае обращения к одним и тем же событиям, описывать их другими словами и с приведением иных деталей. А вот в 1925 году из-за обязательства писать книгу о Монголии совместно с Е. П. Витте, с которой позднее развелся, он не мог издавать «Записки об Унгерне» под своим именем. Поэтому Волков и изобрел тогда инженера Пономарева, чтобы отдать ему свои записки в случае их публикации в Америке. Ведь в харбинской газете «Новости жизни» «Записки» печатались под псевдонимом Н.Н., и было достаточно трудно соотнести их с Волковым.

Вероятно, идея опубликовать книгу об Унгерне под чужим именем укрепилась у Бориса Николаевича после того, как он узнал, что английский перевод изданной по-русски книги А. С. Макеева «Бог войны барон Унгерн» вышел в Америке под псевдонимом «поручик Валентин Тихонов». Уж больно горячи были события, связанные с сумасшедшим бароном». Многие их участники были еще живы, и им, как и самому Волкову, было что скрывать о тех бурных днях. Так, даже друг Волкова доктор Николай Михайлович Рябухин (Рибо), бывший личный врач атамана Дутова и страстный обличитель барона, активно участвовавший в заговоре против него, в письме предупреждал Волкова, что не стоит упоминать в будущей книге тот факт, что ему, Рябухину, пришлось подвергнуться аресту и, по милости Унгерна, провести один или несколько дней на крыше в качестве наказания. Поэтому, чтобы не вызывать ничьих нареканий и получить больше свободы в изложении фактов, Волков и решил написать еще несколько вариантов «Унгерниады» под чужими именами. Я не знаю, продал ли Гуверовской библиотеке Волков законченную рукопись под фамилией Пономарев. В архиве Волкова такой законченной рукописи я не нашел, а в архиве Гуверовской библиотеки пока еще не искал. Не исключено, что эту книгу он предполагал представить в виде своей записи рассказа мифического Пономарева. В сохранившихся же фрагментах бросается в глаза, что под фамилией «Пономарев» Волков объединил, в частности, те факты, касающиеся Унгерна, о которых знал только по слухам и опубликованным мемуарам и в достоверности которых не был уверен. Такого рода сведения порой противоречили тем, которые он заявлял в своих «Записках об Унгерне», например, о золоте барона. С другой стороны, в мемуарных записях под псевдонимом «Пономарев» Волков сообщал и такую информацию о себе (относя ее к Пономареву), которая могла его компрометировать, в том числе доказательства его близкого общения с начальником контрразведки Унгерна полковником Сипайловым, которого в дивизии ласково прозвали «Макаркой-душегубом». Вероятно, вошли сюда и факты, сообщенные ему другими лицами, непосредственное знание которых он никак не мог приписать себе.

Еще одну мемуарную рукопись, под псевдонимом «Голубев», Волкову удалось-таки продать Гуверовской библиотеке. В волковском архиве мне ее обнаружить не удалось. Однако сравнение бесспорно волковских текстов об Унгерне, будь то «Записки» или «пономаревские» тексты, с частично опубликованными «Воспоминаниями» Голубева доказывает их близость по целому ряду мотивов. Так, например, только в мемуарах Голубева и Волкова большое внимание уделено начальнику штаба Унгерна полковнику Ивановскому, причем чувствуется, что автор был с ним лично знаком. Лишь Голубев и Волков сообщают некоторые подробности биографии Ивановского, в частности, что он был сыном профессора Казанской духовной академии. Голубев, как и Волков, всячески подчеркивает, что фактически Ивановский в роли начальника штаба выполнял лишь роль писаря. Волков даже спародировал это обстоятельство, заставив Пономарева стать как бы «начальником штаба» в сотне есаула Архипова: «Пономарев был одно время писарем, и его в насмешку звали – «Начальник штаба».

Голубев утверждал, что его единственная цель – «дать глубоко объективный материал, подкрепленный целым рядом официальных документов… Материал обобщен автором, который на протяжении года находился в составе Азиатской конной дивизии генерал-лейтенанта барона Унгерн-Штернберга, почему и изложенные в книге факты не являются результатом их получения их от третьих лиц, а непосредственным свидетельством очевидца. Предлагаемая книга – не литературно-художественный роман, а историческая летопись за указанный выше период времени. Эта летопись – канва к будущему историческому труду эпохи расцвета стихийной, самобытной, безгранично властной атамановщины.

В годы испытаний, ниспосланных свыше на Россию, по окраинам ее всплыли лица, именовавшие себя спасителями Отечества. В большинстве случаев это были лица с большим характером, носители прекрасных идей, но без всякого сдерживающего начала. При первых успехах они опьянялись властью и во имя законности и правопорядка творили неслыханные злодейства…

Своими безрассудными, ни на чем не основанными убийствами Унгерн за короткий промежуток времени не только восстановил против себя правительство Монголии, забайкальское население, но даже и часть своей дивизии, что и положило конец его походу. Окрыленный успехом в боях с китайцами, Унгерн силами своей дивизии, насчитывавшей в то время уже до пяти тысяч человек различных рас, решил начать освободительное движение против власти Советов. Но, как и нужно было ожидать, бои с территории СССР быстро перекинулись в Монголию, и по прошествии 4–5 месяцев Монголия была уже в полном подчинении СССР и очищена от белых отрядов.

Вывод из этого ясен. Понадеявшись на свои слишком незначительные силы или, вернее, полагаясь на «бараньи лопатки» (гадание монгольских лам) более чем на здравый смысл, тактику и стратегию – Унгерн явился драгоценным пособником к занятию Монголии красными и укреплению в ней СССР. СССР сделал непоправимую ошибку, расстреляв его в Новониколаевске. Ему должны были при жизни поставить монумент с надписью: «Благодарный СССР – Унгерну за открытие ворот в Монголию».

Казалось бы, что отрицательные результаты разгула атаманщины, видимые с наглядной очевидностью, должны служить в будущем достаточным фактором к полному прекращению подобного явления. Нужны наглядные примеры государственной гуманной власти, а не проявление большевизма справа, который есть кровь от крови и плоть от плоти большевизма слева. Огонь огнем не потушить».

Точно так же Волков в предисловии к своим запискам об Унгерне подчеркивает, что рассматривает Унгерна, «как пример того уродливого явления, которое получило в истории название «атаманизма» и которое, несомненно, явилось одной из главных причин поражения белых в Сибири». А в основном тексте «Записок» Борис Николаевич писал: «Нельзя представить себе государство без закона, без правовых учреждений, проводящих этот закон в жизнь. Мне кажется, что в конечном итоге все ныне разрозненные в братоубийственной войне пойдут за тем, кто сможет вернуть страну с пути анархии на путь порядка. В атамановских так называемых «белых» отрядах до бесконечности варьируется слово расстрел: кончить, вывести в расход, ликвидировать, угробить, уконтропупить, сделать кантрами и т. д.

Ставший на путь беззаконного убийства невольно должен покатиться под гору. Идеология атаманов нашла свое завершение в Унгерне. Убийство доведено здесь, как бы выразиться, пожалуй, до абсурда».

Описывая же убийство бывшего российско-монгольского пограничного комиссара полковника Хитрово, Борис Николаевич утверждал: «С Хитрово свели личные счеты: он был непримиримый противник уродливого течения среди белых, пресловутой «атаманщины». Он умер со словами: Я старый офицер, и не боюсь смерти, я всегда был монархистом».

Как и Голубев, Волков считает Унгерна пособником большевиков, пусть и невольным. В своих статьях в эмигрантской печати он не раз проводил мысль, что именно благодаря деятельности Унгерна Советский Союз утвердился в Монголии. Борис Николаевич, как и Голубев, уподобляет Унгерна большевикам. Он, как и Голубев, неоднократно подчеркивает в своих записках, что Унгерн больше доверял гаданиям лам по бараньим лопаткам, чем соображениям стратегии и здравому смыслу.

А в предисловии к конспекту своих записок, в письме к С. О. Лавровой, Волков, от имени Пономарева, сообщал о себе, что «попал в плен к большевикам, оттуда бежал в Монголию; там я был захвачен отрядом барона Унгерна.

В этом отряде я пробыл семь месяцев, до полной его ликвидации большевиками. Мне привелось собственными глазами увидеть весь тот кошмар и ужас, которыми так печально памятна авантюра барона в Монголии».

Замечу, что здесь биография Пономарева, возможно, повторяет детали биографии поручика Николая Николаевича Князева, который тоже попал в плен к большевикам, и оттуда бежал в Монголию и присоединился к Унгерну в начале 1921 года и действительно пробыл у барона около семи месяцев, до самого разгрома отряда. Кстати, Князев в 1915 году окончил тот же юридический факультет Московского университета, где учился и Волков и откуда он в том же 1915 году ушел добровольцем на фронт, так что, скорее всего, они были знакомы. Вероятно, Волков в этом варианте записок собирался сделать Пономарева участником Северного похода. А год спустя, в 1926 году, когда, судя по авторской дате, писались «Воспоминания» Голубева, Волков уже собрал документы о деятельности барона в Даурии, и поэтому продлил время пребывания своего героя в Азиатской дивизии до года. Пекин же, как место написания «Воспоминаний», автор поставил для маскировки, так как к тому времени Волков три года уже жил в Сан-Франциско. При этом он стремился создать впечатление, что сами мемуары Голубева – это лишь новая редакция записок, создававшихся по горячим следам событий, в 1921–1922 годах. В тексте Голубева есть ссылка на то, что оригинал письма атамана Семенова Богдо-гегену «находится у бывшего начальника штаба дивизии Унгерна г. Ивановского в г. Владивостоке». Но письмо это слишком фантастическое, чтобы быть правдой. Вот как передает его содержание по памяти Волков-Голубев: «Ваше Святейшество, мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарите мои войска, со своей стороны, я отблагодарил их своими наградами. Я же, как начальник всех войск, таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты, а кроме того, прошу выслать мне доверительную грамоту на ведение переговоров с иностранными державами. Вечно пребываю к Вам в искренней дружбе, Ваш друг и помощник, походный атаман всех казачьих войск Г. Семенов».

Когда прочитали это письмо хутухте, он пришел в бешенство и оставил Семенова без ответа».

Атаман Семенов слишком хорошо знал хутухту и вообще монгольских сановников, чтобы писать им такую наглую и хамскую ахинею. Такое письмо вызвало бы только смех и мнение, что Семенов – человек слабый, и с ним нельзя иметь дела. А как Вам понравится такая наглость, когда атаман из простых казаков называет себя «помощником» Живого Бога! Если какое-то письмо Ивановский Волкову и показывал, то оно должно было сильно отличаться от вышеприведенного. Данное же письмо автор «Воспоминаний Голубева» наверняка придумал с целью дискредитации атамана Семенова, которого он ненавидел столь же пламенно, как и Унгерна. А документальная отсылка к подлиннику письма, будто бы хранящемуся у Ивановского во Владивостоке, придавало письму солидность и надежность. Искать же это письмо у Ивановского во Владивостоке, естественно, никто и не пытался.

В том же письме Лавровой Волков интересовался: «Все это у меня вкратце изложено, в виде «записок», и лишь бы хотелось знать: имеет ли этот материал какой-то интерес и ценность для американской печати, и если да, то в каком виде и в органе… Считаю долгом добавить, что в моих записках нет ни одного слова неправды и выдумки, и материал вполне безграмотен… правда, фамилии всех лиц, упомянутых в записках, упущены, но это я сделал сознательно, так как многие еще живы…

Есть отдельные случаи, которые по своему характеру не укладываются в рамки записок, а могут скорее выйти в виде небольших рассказов… Писать мне приходится урывками, так как я вынужден работать по 10 часов в день, да и обстановка не совсем располагает к писанию».

Если же продолжать перечень сходств между мемуарами Волкова и Голубева, то тут и подробное описание еврейского погрома и последующих грабежей в Урге, а также пыток и казней, которые творились по приказанию барона. Вместе с тем в голубевских «Воспоминаниях» бросается в глаза отсутствие среди действующих лиц автора. Он ни разу не выходит на сцену, оставаясь принципиально неопознаваемым, тогда как в волковских «Записках» в их окончательном виде автор отнюдь не скрывается за объективностью повествования. К тому же рукописи «Записок» предпослано обширное вступление, где автор излагает свою биографию. Это наводит на мысль, что «Воспоминания» Голубева изначально предназначались для публикации под псевдонимом, поэтому в них и не сообщается никаких конкретных данных об авторе. Интересно также, что документы, цитируемые Голубевым, относятся к делам Азиатской дивизии еще до начала Монгольского похода. Данное обстоятельство также наводит на мысль о том, что автор «Воспоминаний» присоединился к Унгерну только после взятия последним Урги.

В мемуарах Голубева содержится также немало сомнительной информации. Вероятно, как и в случае с мемуарами Пономарева, Волков, наряду с подлинными документами, включил в их текст и слухи, в подлинности которых он сомневался, но которые были художественно яркими. А вот в «Записки» он включил только то, в истинности чего не сомневался. Поэтому, например, он полностью переписал в окончательном тексте эпизод с казнью прапорщика Чернова, так как в эмиграции узнал многие факты, полностью изменившие картину происходящего.

Мемуары Голубева оставляют стойкое впечатление, что автор во время описываемых событий находился в Урге. Именно происходящее здесь он излагает по собственным впечатлениям, а не по документам и рассказам очевидцев. В частности, здесь описаны те же события, что и у Волкова: неудачная попытка защитить Ургу от красных, а также бегство из Урги Ивановского и Жамболона и убийство по приказанию полковника Циркулинского доктора Клингенберга и его любовницы сестры Шевцовой. При этом только Волков и Голубев называют имя тех, кто прикончил доктора – войсковой старшина Тысханов и прапорщик Козырев. Совпадают также описания казней прапорщика Чернова и войскового старшины Архипова. Наконец, только Волков и Голубев сообщают, будто Унгерн, отправившись в поход на север, позднее прислал в Ургу распоряжение расстрелять несколько офицеров своего штаба. По счастью, депешу барона в Урге принял один из офицеров, чья фамилия была в списке, и все дело удалось обратить в недоразумение. У Волкова рассказ об этом выглядит так: «Я был оставлен при штабе и сейчас же откомандирован в распоряжение монгольских министров внутренних дел и финансов.

В конце июля (очевидная описка, следует читать: июня, поскольку к концу июля в Урге уже почти месяц стояли части Красной армии. – Б.С.) Унгерном, ушедшим в Россию, была прислана в Ургу телефонограмма с приказом немедленно расстрелять четверых человек. В списке была моя фамилия. По счастливой случайности, телефонограмму принял дежурный офицер, фамилия которого была также в числе четырех.

Я бежал по уртонам (монгольский пони-экспресс), на озеро Буир-нор, к Хайлару, сделав в течение пяти с половиной дней около 1200 миль и переменив 44 коня».

Тут автор допускает сознательный анахронизм, пытаясь представить свое бегство из Урги как следствие распоряжения Унгерна о своем расстреле. Но на самом-то деле он покинул Ургу уже после прихода туда красных, выхлопотав командировку в одном из монгольских министерств на восток страны, к китайской границе. Разгадка заключалась в том, что Борис Николаевич не очень хотел светить среди собратьев-эмигрантов тот факт, что покинул Ургу уже при красных. Это дало бы повод заподозрить в нем большевистского агента.

Под псевдонимом же мифического Голубева (в котором различные исследователи подозревали то выпоротого по приказу Унгерна статского советника, то есаула, пробравшегося затем на Дальний Восток, а то санитарного врача, занимавшегося транспортировкой раненых в Китай) Волков описал эпизод с несостоявшимся расстрелом более подробно, хотя свою собственную фамилию в числе кандидатов на расстрел предпочел не называть. Дело будто бы обстояло так: «Перед выходом из Урги для наступления на СССР, Унгерн приказал Жамболону умертвить всех оставшихся в Урге русских, не считаясь ни с чином, ни со званием. Но так как среди оставшихся русских был начальник штаба, а также несколько человек, специально оставленных Унгерном для обслуживания нужд дивизии, и госпиталь с ранеными, то распоряжение обращено было в шутку».

Голубев, как и Волков, очень подробно, со знанием дела, описывает деятельность унгерновской контрразведки и ее главы полковника Сипайлова. В остальной эмигрантской литературе, посвященной Унгерну, только поручик Н. Н. Князев, непосредственно работавший в контрразведке, столь подробно затронул этот сюжет. Как уже говорилось, Князев и Волков почти наверняка были знакомы. Не исключено, что один из них рекомендовал другого для службы в контрразведке. Можно не сомневаться, что Волков и Князев общались между собой и в Урге, и позднее в Маньчжурии, и черпали из этих бесед информацию для своих мемуаров. Также иркутянин, полковник Михаил Георгиевич Торновский, был знаком с Волковым. Последний ссылается на него как одного из своих информаторов в описании похода Унгерна на Россию. Он упоминает Торновского как «полковника Т., бывшего начальника штаба генерала Резухина». От него Волков почерпнул многие детали о боевых действиях, а тот, в свою очередь, узнал от Волкова некоторые подробности о действиях контрразведки и о взаимоотношениях Унгерна с монголами в Урге. В частности, сожжение прапорщика Чернова описано Волковым в том числе и со слов Торновского, так как многие детали совпадают. Также и гибель купца Носкова описаны Торновским и Волковым очень похоже, и здесь первый, скорее всего, черпал информацию у второго.

В целом можно сделать вывод, что мемуары Волкова, написанные под разными именами, правдивы и наиболее достоверны прежде всего в той части, где описывается происходящее в Урге в период осады и взятия ее Унгерном и последующего пребывания барона в Монголии. Близость к П. А. Витте позволила Волкову быть информированным во многих сферах, равно как и его деятельность по обеспечению взаимодействия различных тыловых учреждений Азиатской дивизии с только что созданными монгольскими министерствами. В отношении же боевых действий Азиатской дивизии до взятия Урги, в том числе в Даурии, равно как и похода против Советской России, заговора против Унгерна и его пленения, Волков опирался на показания офицеров Азиатской дивизии, собранные им в 1921–1923 годы в Маньчжурии и в последующие годы в Америке. Здесь сообщаемое им правдиво в тех случаях, когда он имеет дело с собственными впечатлениями информаторов, а не с передаваемыми ими слухами. Наибольшее сомнение вызывает ряд сведений, сообщаемых от имени Пономарева. В частности, к таковым относится информация об огромном золотом обозе Унгерна, в котором была чуть не тонна золота. Также сомнительна информация о будто бы предпринятой Пономаревым по заданию Унгерна глубокой разведке в Тибет. Если бы сам Волков действительно участвовал в такой разведке, он бы не преминул написать об этом очень важном факте в примечаниях к своей «Унгерниаде», которую он представил в Гуверовскую библиотеку под своим именем. Точно так же вряд ли достоверно сообщение о встрече Пономарева и Сипайлова на монгольско-маньчжурской границе. Ведь Сипайлов, по рассказу Пономарева, ушел с группой всадников из Урги перед самым падением города, взятого красными 6 июля 1921 года. Пономарев же будто бы вернулся в Ургу из тибетской поездки уже после вступления в город советских и красномонгольских войск, о котором узнал, когда еще был далеко от Урги. На маньчжурскую границу он мог попасть лишь спустя какое-то время, по заданию красномонгольского правительства. Сипайлов же не мог так долго скитаться в монгольских песках.

Абсолютно не соответствуют истине биографические сведения о Блюхере, сообщаемые от имени Пономарева. На самом деле Василий Константинович родился в России, никогда не служил офицером в австро-венгерской армии и, соответственно, не попадал в русский плен, хотя многие детали его биографии не прояснены до сих пор. Вместе с тем среди белых были распространены слухи, что в действительности Блюхер – германский или австрийский офицер-генштабист.

Столь же недостоверен рассказ Пономарева об унгерновском золоте: «У Унгерна было не менее тонны золота в слитках весом в два пуда. Было тридцать таких плиток. Серебра-биллона даже не считали за деньги, Унгерн обыкновенно раздавал их чашками (монгольские деревянные чашки). Было много другого серебра – четвертаками, полтинниками и рублями. Было много ямбового серебра, которое ввиду веса и плохого качества мало ценилось. Бумажные деньги – не считались за деньги. Романовские пятисотки Центросоюза передавались пачками. У Унгерна было значительное количество драгоценных камней и жемчуга. Золото – привезено из Даурии. Было много золотых пятирублевок, которые Унгерн раздавал пригоршнями. В ночь, когда был сожжен Чернов, Пономарев был командирован перевезти ценности из одной части в другую. Была зима, двуколки были на колесах, везти было тяжело. Унгерн тревожился и ночью нагнал Пономарева, чтоб проверить. В каждой телеге было до 20 пудов. Это было главным образом золото». Здесь Волков, по всей видимости, опирался на книгу Казимежа Гроховского о Монголии, вышедшую в Харбине в 1928 году. Директор польской гимназии в Харбине, сам геолог по профессии, Гроховский, основываясь на слухах, уверял, будто у Унгерна было «золото, упакованное в 24 ящика… В каждом ящике находилось по 3,5 пуда (57,4 кг) золотых монет». А кроме того, «обитый жестью сундук барона, в семь пудов весом…» И все эти сокровища будто бы были захоронены в 160 верстах юго-западнее Хайлара.

Возможно, под именем Пономарева Волков собирался писать роман про Унгерна, замаскированный под беллетризованные мемуары. Вероятно, он рассчитывал на успех этого произведения прежде всего на американском рынке в качестве своеобразного «вестерна» на монгольском материале. Потом все это можно было бы попробовать развернуть в голливудский сценарий, что обогатило бы автора. А для этой цели очень подходили и таинственный клад исчезнувшего золота Азиатской дивизии, и планы похода в далекий, таинственный Тибет (о намерении Унгерна идти туда ходили лишь смутные слухи), и неожиданная встреча с Сипайловым – вполне в рамках законов романного повествования, но маловероятная в реальной жизни. Нужны были не обязательно достоверные, но казавшиеся правдоподобными яркие эпизоды, способные увлечь читателя.

Наиболее ценны мемуары Волкова в той части, где он описывает происходящее в Урге. Здесь он дает, может быть, самые яркие картины зверств унгерновцев и разоблачает миф о рыцарстве барона. Также заслуживают внимания рассуждения Волкова о том, что полководческие способности барона были сильно преувеличены, что подкрепляется анализом проведенных бароном операций. Здесь Волкову, кстати сказать, значительно помог полковник Торновский, сообщивший данные о северном походе.

В Монголии после взятия Урги и захвата значительной денежной наличности в местных китайских банках условия найма в дивизию несколько изменились. При поступлении на службу выдавались дополнительные подъемные в 60 рублей золотом. Казак стал получать 15 золотых рублей в месяц, офицер, в зависимости от чина и должности – 25–30 золотых рублей.

Вопрос о возможности ввода советских войск в Монголию для борьбы с оказавшимися там белыми отрядами возникал еще задолго до взятия Унгерном Урги. Еще в октябре 1920 года Ленин встретился с монгольскими революционерами и предложил им организоваться «под красным знаменем». Подразумевалось, что организованное таким образом «революционное» монгольское правительство сможет «пригласить» в страну Красную армию. Взятие Урги Унгерном обеспокоило большевиков и побудило их форсировать усилия по формированию альтернативного монгольского правительства. Уже 1–3 марта 1921 г. в г. Маймачен (переименованном в Алтан-Булак) прошел учредительный съезд Монгольской народной партии и было создано Временное народно-революционное правительство, открыто провозгласившее союз с Советской Россией. Премьер-министром и министром иностранных дел стал Бодо, представитель монгольской интеллигенции (правда, уже на следующий год расстрелянный как враг народа), бывший преподаватиель в школе переводчиков при русском консульстве. Фактическим лидером партии стал командующий Монгольской народно-революционной армией Сухэ-Батор (правильнее Сухбаатар) – один из немногочисленных монгольских офицеров, организатор первого марксистского кружка в Урге.

Однако ввод Красной армии в Монголию последовал не тогда же, а только во второй половине июня, после неудачной попытки вторжения Унгерна в Забайкалье. Дело в том, что Москва заигрывала с китайским правительством, рассчитывая вовлечь его в антиимпериалистическую борьбу. Поэтому ввод советских войск в Монголию желательно было осуществить, с внешней стороны, как некий вынужденный акт в ответ на действия белогвардейцев, чтобы не обидеть центральное китайское правительство, с которым Советы в то время стремились дружить.

В обращении Реввоенсовета 5-й советской армии с вступлением советских войск в Монголию торжественно заявлялось: «… Военные действия на монгольской границе начали не мы, а белогвардейский генерал и бандит барон Унгерн, который в начале июня месяца бросил свои банды на территорию Советской России и дружественной нам Дальневосточной Республики… Красные войска, уничтожая барона Унгерна, вступают в пределы Монголии не врагами монгольского народа, а его друзьями и освободителями… Освобождая Монголию от баронского ига, мы не должны и не будем навязывать ей порядки и государственное устройство, угодные нам. Великое народное собрание всего монгольского народа само установит формы государственного устройства будущей свободной Монголии…» На практике у власти поставили Сухэ-Батора и других вождей Монгольской народно-революционной партии, у которой оказалось немало сторонников и в ближайшем окружении Богдо-гегена, например, военный министр Хатан-батор Макчаржав.

Но до этой перемены декораций в Урге оставалось еще пять месяцев. Пока же монгольская столица встречала воинов Азиатской дивизии как своих освободителей. После взятия Урги Унгерн, по свидетельству Н. Н. Князева, «быстро подавил анархию, прекратил грабежи и насилия монголов над мирными китайцами. В первые два дня он неутомимо объезжал город и с присущей ему суровостью развешивал грабителей, захваченных с поличным. Повешены были десятки монголов, которые в сладком упоении грабили и уничтожали богатейший ургинский базар. Той же участи подверглись двое европейцев…

Барон возложил на комендатуру обязанность срочно привести в известность и взять на учет все бесхозное имущество. По беглому подсчету, такого имущества в районе Урги набралось на шесть-семь миллионов серебряных долларов. Самый же город, разделенный на два комендантства – Ургинское и Маймаченское, руками пленных был приведен в 3–4 дня в такой порядок и опрятный вид, какого он еще никогда не знал за все семисотлетнее свое существование.

Первым шагом хозяйственного характера было восстановление подорванной китайцами радиостанции. Но и здесь, верный чувству оригинальности, а может быть, осторожности, он приказал убрать со станции аппаратуру, служащую для отправления радиодепеш. Урга слушала… и молчала».

Дело тут было, однако, не в осторожности или оригинальности. Просто у Семенова после потери Читы радиостанции не было, и Унгерну просто не с кем было связываться по радио. Не посылать же депеши большевикам!

22 февраля 1921 года Богдо-геген был коронован. Он пожаловал Унгерна и его соратников высокими титулами: «Я, Джебцзундамба-Лама, Внешней Монголии, был возведен на трон и моим попечением был установлен самостоятельный строй правления, а затем по тройному соглашению Китая, Монголии и России, Монголия получила автономные права, таким образом, велением Неба Монголия управлялась самостоятельно. Неожиданно, вследствие насилий, неподобающих действий со стороны революционных китайских чиновников, офицеров и солдат, Монголия утратила временно права и подверглась разным стеснениям, но, благодаря молитвам ламы, обладающего Тремя Сокровищами, а равно благочестию народа, объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевленные желанием оказать помощь желтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага, взяли под свою охрану Ургу, восстановили порядок и прежнюю государственную власть, почему сии генералы-военачальники действительно заслуживают великого почтения и высокой награды.

По высоким заслугам награждаются:

Русский Генерал Барон – титулом потомственного князя Дархан-Хошой Цинн-вана в степени Хана, ему предоставляется право иметь паланкин зеленого цвета, красно-желтую курму, желтые поводья и трехочковое павлинье перо с присвоением звания Дающий Развитие Государству Великий Батор-Генерал Джанджин».

Генерал Резухин был пожалован титулом «потомственного великого князя Цинн-вана» и звания Весьма Заслуженный Генерал-Джанджин, а есаул Жигмит Жамболон – таким же княжеским титулом и званием Искренне Старательного Джанджина.

В Урге Унгерн трижды встречался с Богдо-гегеном – хутухтой (Живым Буддой), но как Живого Бога его точно не воспринимал, а как человека ценил не очень высоко. На допросе в Верхнедудинске барон утверждал, что «хутухта любит выпить, у него еще имеется старое шампанское». За подобное увлечение своих офицеров Унгерн нещадно охаживал ташуром.

Тем временем китайский губернатор Монголии Чэнь И, бежавший из Урги, обратился за помощью к советским представителям для совместной борьбы с Унгерном. Тогда же правительство Монголии обратилось к правительству РСФСР с предложением «установить добрососедские отношения между великим русским и монгольским народами, тесно соприкасающимися границей на тысячи верст и связанными взаимными торговыми интересами». При этом особо подчеркивалось, что «враждебные Российскому Правительству русские войска не могут мешать дружественным отношениям России и Монголии, тем более что эти войска уходят на запад». Однако Москва ответила, что изгнание с территории Монголии «русских контрреволюционеров» является непременным условием начала каких-либо переговоров с Ургой, причем «если монголы сами не удалят белогвардейцев, мы предпримем военные меры к полному уничтожению этих банд».

Разумеется, самостоятельно справиться с дивизией Унгерна хутухта не мог, но и пускать Красную армию на монгольскую территорию не хотел. Его больше всего устроил вариант, если бы Унгерн со своим войском ушел воевать в Китай.

После занятия Урги на территории Монголии оставалось еще более 10 тыс. китайских солдат. С точки зрения законов военного искусства Унгерну следовало как можно скорее начать преследовать отступавшую на север деморализованную группировку китайских войск. Вместо этого Унгерн задержался в Урге вплоть до конца февраля. Сначала он отдал город на разграбление Азиатской дивизии, затем жестокими мерами прекратил грабежи, в которых активно участвовало и местное монгольское население. Барон также занялся обустройством города и местной монгольской власти. В частности, по распоряжению Унгерна в Урге была проведена уборка мусора, который в городе не убирался едва ли не со времен Чингисхана. Затем Унгерн присутствовал на коронации Богдо-гегена, и только потом отправился в поход с главными силами дивизии. Но не на север, а на юг, против трехтысячного китайского гарнизона в Чойрине. Там находились большие интендантские склады, которые и прельстили барона. Правда, Торновский утверждает, что Унгерн будто бы получил сведения, что к Чойрину через пустыню Гоби идут крупные китайские подкрепления, но эти сведения были явной фантастикой: зимний переход через Гоби для такой плохо организованной армии, как китайская, был равносилен самоубийству. Опасение же, что китайцы уйдут в Китай и увезут с собой все вооружение, были неосновательны. Во-первых, гарнизон Чойрина никуда отступать не собирался и при приближении отряда Унгерна принял оборонительное положение. Во-вторых, даже если бы китайцы решились бежать, они бы все равно не смогли захватить с собой или уничтожить громадные чойринские запасы. Кстати, по мнению Торновского, успех Унгерна под Чойрином в немалой степени произошел из-за одного обстоятельства: «Такой блестящий бой, как под Чойрыном удался благодаря местности и сверхлихости артиллеристов, сумевших втащить пушку на отвесную сопку, а иначе атакой в лоб крутых гор с уступами он уложил бы отряд».

Тем временем китайские войска, отступившие к кяхтинскому Маймачену, рассчитывали, что правительство Дальневосточной Республики пропустит их через свою территорию в Маньчжурию. Однако через границу пропустили только Чэнь И и других генералов с немногочисленной свитой. Оставшиеся около 6 тыс. китайских солдат и офицеров (многие погибли по дороге, не выдержав тягот монгольской зимы), лишенные командования, испытывали острый недостаток продовольствия и находились в состоянии разложения. Тем не менее, они попытались прорваться на Калган, чтобы спастись, а для этого надо было пройти вблизи Урги. Под удар попал небольшой отряд Резухина, оставленный к северу от Урги. В этом бою был ранен полковник Торновский. Успех боя с главными силами китайцев 20–21 марта на Улясутайском тракте был обеспечен прежде всего стойкостью Резухина и его отряда, насчитывавшего лишь три с небольшим сотни бойцов.

5–6 тыс. китайцев были окружены примерно 1 тыс. казаков и монгольских всадников. 4 тыс. китайцев сдались в плен, а более тысячи человек прорвались на том участке, где стояли монголы, и попытались уйти в Китай. 10 апреля Унгерн писал Найден-гуну, что монгольские сотни китайцев просто «прозевали». Но барон не растерялся и направил в погоню забайкальских казаков и тибетскую сотню. Практически все беглецы – более тысячи человек – были уничтожены, причем унгерновцы, экономя патроны, основную массу врагов порубали шашками. Советская разведка оценивала потери Унгерна в том бою примерно в 100 монголов и в 30 русских и бурят (не очень понятно, в какую группу включены тибетцы), но эти данные выглядят преувеличенными. Ведь большинство китайцев сдались без боя, а дезорганизованные пешие беглецы, у которых почти не было патронов и которые жестоко страдали от холода, вряд ли могли оказать унгерновцам столь серьезное сопротивление. Всего Унгерн захватил у китайцев почти 20 тыс. винтовок и мог щедро поделиться трофеями с формирующейся монгольской армией. В плен было взято более 4 тысяч китайцев, из которых 600 человек барон взял к себе на службу, а остальных отпустил в Китай, снабдив прдовольствием. Погибло 1,5–2 тыс. китайцев, в основном те, которые нарушили соглашение с Унгерном о капитуляции и пытались уйти с оружием в Китай. Их настигли чахары и всех порубили.

Позднее место этой бойни в районе реки Толы посетил Ф. Оссендовский, который вспоминал: «Мы очутились на поле битвы, где разыгралось третье крупное сражение за независимость Монголии. Здесь войска барона Унгерна сошлись в поединке с шестью тысячами китайцев, пришедших из Кяхты на помощь своим соотечественникам в Урге. Последние потерпели сокрушительное поражение, четыре тысячи из них попали в плен. Однако ночью пленники попытались бежать. Барон Унгерн послал вдогонку части прибайкальских казаков и тибетцев (а также чахар. – Б.С.); то, что мы увидели на этом поле брани, было делом их рук. Около пятнадцати сотен трупов остались непогребенными и еще столько же, согласно свидетельству сопровождавших меня и тоже участвовавших в битве казаков, успели предать земле. Тела убитых были исполосованы саблями, на земле повсюду валялось военное снаряжение. Пастухи-монголы отошли подальше от этого зловещего ристалища, а на их место пришли волки, которых мы видели на всем пути – то притаившихся за скалой, то укрывшихся в канаве. В борьбу за добычу с ними вступали стаи одичавших собак».

Стоит заметить, что перед тем, как двинуться к Урге, китайские войска истребили почти все русской население кяхтинского Маймачена, насчитывавшее около 300 человек. На западе Монголии, в Улясутае, за этот же период было убито китайцами около 100 русских колонистов.

Семенов полагал, что для руководства самостоятельным походом в Монголию Унгерн не вполне подходит. В мемуарах атаман писал: «В самом начале движения барон Унгерн имел успех и быстро занял столицу Северной Монголии – Ургу. Однако с занятием Урги и установлением непосредственной связи с правительством хутухты начались недоразумения между монголами и бароном, вызванные диктаторскими тенденциями последнего. Такое явление вполне могло иметь место, так как прибывший в мае 1921 года из Урги князь Цэвэн жаловался мне, что барон Унгерн совершенно не желает придерживаться вековых традиций монгольского правящего класса, игнорируя их со свойственной ему прямолинейностью. С этим надо было серьезно считаться, но особой угрозы факт этот пока не представлял, так как Азиатский корпус фактически был предназначен к роли авангарда моего движения, ибо вслед за ним должен был выступить я с остальными кадровыми частями Дальневосточной армии.

Красная Москва забила тревогу. Подготовляя движение в Азию для революционизации ее путем овладения Монголией и Синьцзяном, красные должны были приложить все старания к полной ликвидации частей барона Унгерна, и потому ими были приняты в этом направлении все меры подкупа и провокации, помимо отправки навстречу барону крупных частей Красной армии. Движение барона Унгерна не встретило сочувствия также со стороны политических представителей иностранных держав в Китае, Монголии и Синьцзяне, которые не понимали агрессивных планов Коминтерна в отношении материка Азии и рассматривали поход барона Унгерна с точки зрения чистой авантюры…

Конечно, если бы я предполагал, что мне с кадровыми частями 1-го корпуса не удастся последовать в Монголию немедленно вслед за Азиатским корпусом, я учел бы особенности барона Унгерна, прямолинейность и непосредственность которого затрудняли установление надлежащих взаимоотношений с монгольскими вождями. Может быть, пришлось бы выбрать другое лицо для возглавления экспедиции, но, считая корпус Унгерна лишь авангардом своих сил, я не придавал особого значения этим качествам, рассчитывая, что руководство экспедицией и сношения с монголами будут находиться в моих руках и что я сумею надлежащим образом оказывать влияние на Романа Федоровича. Теперь же, с изменением плана, приходилось ограничиться лишь письменными указаниями ему, и я весьма опасался, что всего этого могло оказаться недостаточным. Поэтому я командировал несколько своих офицеров к барону и сам предполагал вернуться к проведению в жизнь своего плана так скоро, как только обстоятельства это позволят. Я был уверен в том, что нам не придется долго задержаться в Приморье, ибо политика Японии в то время была уже ясна и можно было с уверенностью предполагать, что она выведет свои войска из пределов российской восточной окраины прежде, чем нам удастся закрепить свое положение в Приморском крае».

Что ж, Григорий Михайлович, пусть задним числом, но признал, что для сложной дипломатической игры в Монголии, для налаживания отношений с Богдо-гегеном и монгольскими князьями и ламами Роман Федорович, который запросто мог огреть князя ташуром, не слишком-то годился. Только вот заменить его на посту начальника Азиатской дивизии фактически было некем. Дивизия в тот момент была предана барону, и его смена на посту начальника дивизии наверняка привела бы к разложению дивизии и массовому дезертирству. Подчинить же барона кому-нибудь, назначив отдельного начальника всей монгольской экспедиции, тоже было нереально: Унгерн подчиняться не привык.

После взятия Урги Унгерн говорил монгольским князьям: «Моя цель – восстановление трех монархий: русской, монгольской и маньчжурской. Пока что я изгнал китайцев, незаконно захвативших Ургу. Теперь надо восстановить автономное правительство Монголии. Необходимо выбрать счастливый день для восшествия на трон, пригласить Богдо-хана с его супругой в Ургу и вновь организовать пять министерств».

Вместе с тем барон понимал, что отнюдь не является желанным гостем в Монголии, руководство которой вынуждено было оглядываться на большевиков. Поэтому Унгерн пытался завязать связи с Чжан Цзолином и его генералами. Это было необходимо, чтобы попытаться реализовать вторую часть плана – с помощью войск китайских генералов-монархистов попытаться реставрировать династию Цин.

Еще 16 февраля 1921 года Унгерн писал подчиненному Чжан Цзолина, генералу Чжан Кунью, военному губернатору провинции Хейлуцзян: «Когда я от Вас уехал, то сначала воевал против большевиков, где впервые встретился с двумя сотнями войск генерала Чу Лицзяна, соединившимися с большевиками и действовавшими против меня. По перехваченной у них переписке видно было, что в случае прохода моего на Кяхту через Яблоновый хребет, все войска генерала Чу Лицзяна должны действовать против меня, о чем в свое время были посланы донесения атаману Семенову.

Из этого Ваше Превосходительство ясно усмотрите, что я вынужден был, дабы избежать двух противников, двинуться на Ургу. Конечно, я сделал это без ведома и разрешения атамана Семенова. После нескольких неудач я взял Ургу, причем взял 12 орудий, 14 пулеметов и забрал богатые склады боевых припасов. Войска генерала Го Сунлина отступили на Кяхту и соединились с большевиками.

Зная меня, Вы, конечно, отлично понимаете, что против китайцев я никогда не стал бы воевать, что же касается монгол, почувствовавших свободу, то мною приняты все должные меры для уничтожения их попыток отделиться от Китая.

Произведенные большевиками в Ачитуванском хошуне и городке Ургон грабежи и убийства 200 мирных китайцев, якобы моими солдатами – совершенная неправда. Этот отряд, состоявший из бурят-большевиков, был разбит. Начальники Галипов и Батуев попали в плен и расстреляны, а остатки ушли, часть на север за Байкал, а часть на юг в Узумчин.

Как Вам известно, мое желание разъединить войско Го Сунлина с большевиками мне не удалось, удастся ли теперь в соединении с мобилизованными монголами их разбить, знает одно Небо. Но знаю и никогда не забуду, что в трудные минуты 1918, 1919 и 1920 годов Ваше Превосходительство меня не оставили, смею думать, что и в настоящем 1921 году Вы меня не бросите.

Вспоминая Ваши всегда любезные приглашения и наши беседы о европейцах, я хочу только напомнить Вашему превосходительству мое всегдашнее убеждение, что ожидать света и спасения можно только с Востока, а не от европейцев, испорченных в самом корне даже до молодого поколения, до молодых девиц включительно…

Не могу не думать с глубоким сожалением о том, что многие китайцы могут винить меня в пролитии китайской крови, но я полагаю, что честный воин обязан уничтожать революционеров, к какой бы нации они ни принадлежали, ибо они не что иное, как нечистые духи в человеческом облике, заставляющие первым делом уничтожать царей, а потом идти брат на брата, сына на отца, внося в жизнь человеческую одно зло.

Сейчас все мои стремления направлены на север, куда я пойду, чтобы скорее выбраться в пределы России. В Халхе мною приняты строгие меры для прекращения грабежей китайских купцов, а главные купцы-жиды уничтожены, от чего может только выиграть торговля Китая».

Кстати сказать, генерал Го Сунлин, чьи солдаты прославились особо жестокими грабежами и насилиями над русским населением Урги и Кяхтинского Маймачена, благополучно выбрался из Монголии и служил позднее у маршала Чжан Цзо Лина, но поднял восстание против него и был казнен после его подавления.

2 марта 1921 года Унгерн опять писал Чжан Кунью: «Войска Го Сунлиня и Чу Лиджяна ушли сначала на север, к красным, но, по-видимому, с ними не сошлись. Произошли какие-то недоразумения из-за грабежей, и теперь они повернули к западу. По-видимому, они пойдут на Улясутай, а затем на юг, в Синьцзян. В Урге образовалось Монгольское правительство, которое несомненно признает суверенитет Китая.

Из газет мне известно, что в Калгане беспорядки, но, к сожалению, не имею пока никаких подробных сведений оттуда. Во Внутренней Монголии, Синьцзяне и Алтайском округе, по-видимому, также начались беспорядки.

Надо использовать эти беспорядки, не теряя времени, направив их военное выступление не к бесцельной борьбе с китайскими войсками, а к восстановлению маньчжурского хана. В нем они видят великого и беспристрастного судью, защитника и покровителя всех народов Срединного царства.

Необходимо действовать под общим руководством главы всего дела. Пока его нет, ничего не выйдет. Необходим вождь. Вождями могут быть только популярные лица, каковым в настоящее время является высокий Чжан Цзо-лин. Дать толчок к признанию народами этого вождя не представляет особой трудности. Я, к сожалению, в настоящее время без хозяина. Семенов меня бросил, но у меня есть деньги и оружие. Вашему Превосходительству известна моя ненависть к революционерам, где бы они ни были, и потому понятна моя готовность помогать работе по восстановлению монархии под общим руководством вождя, генерала Чжан Цзолина.

Сейчас думать о восстановлении царей в Европе немыслимо из-за испорченности европейской науки и, вследствие этого, народов, обезумевших под идеями социализма. Пока возможно только начать восстановление Срединного царства и народов, соприкасающихся с ним до Каспийского моря, и тогда только начать восстановление Российской монархии, если народ к тому времени образумится, а если нет, надо и его покорить.

Лично мне ничего не надо. Я рад умереть за восстановление монархии хотя бы и не своего государства, а другого. Я позволяю себе писать все это Вашему Превосходительству так откровенно и прямо, так как глубоко верю Вам и знаю, что Вы всем сердцем сочувствуете мне, искренне преданы нашему общему делу, а с Вашим большим просвещенным умом виднее возможность скорого осуществления великих монархических начал, ведущих народы к спасению и благу.

Еще раз имею смелость повторить, что я предлагаю свое подчинение высокому и почитаемому Чжан Цзолину.

Взяв в Урге склад и оружие, прошу Ваше Превосходительство принять все мои запасы и интендантство в Хайларе себе и расходовать их по Вашему усмотрению.

Жду обнадеживающих известий от Вас, свидетельствую Вашему Превосходительству мою преданность и искренне желаю успеха.

Начальник Азиатской Конной Дивизии Генерал-Майор Унгерн.

P. S. Прошу Вас не верить полковнику Лауренсу. Он хотя и ранен, но бежал. Верьте сотникам Малецкому, Еремееву и Никитину из Маньчжурии».

Легко убедиться, что Унгерн представлял своему родственнику два варианта своих действий: либо поход на север, против Советской России, которому китайцы, во всяком случае, не должны мешать, либо, если на то будет воля Чжан Цзо Лина, совместные с ним и его подчиненными действия в Китае, направленные на восстановление династии Цин. Если второй вариант не удастся, первый должен был успокоить Чжан Кунью и Чжан Цзо Лина. Я, Унгерн, дескать, задерживаться в Монголии надолго все равно не намерен. Поэтому, если идея реставрации китайских генералов сейчас не привлекает, то и посылать войска против него, Унгерна, не стоит.

Тут пришло письмо Унгерну от его представителя в Маньчжурии есаула Андрея Погодаева. Он, в частности, сообщал: «… Китайцы страшно обеспокоены вашими успехами. Пекин дал распоряжение немедленно двинуть войска на Ургу и двух генералов, как Цзао Куня, так и Чжун Сунна. Несмотря на то что Пекин уже уговаривался с красными о взаимных действиях против Вас, Чжан Цзолинь заявил, что в дела Монголии просит никого не вмешиваться и отверг всякие предложения красных и Пекина…

В Маньчжурии большевики продают не только двуколки, ружья, патроны, пулеметы, но даже можно купить трехдюймовые пушки, продают это все те из большевиков, которые уже покончили или кончают с красными, и выбираются от них. Если у Вас есть нужда в чем-либо из оружия или патрон, присылайте деньги, я буду Вам постепенно отправлять. Также сообщите, нужны ли люди, какой состав – офицерский или казачий, или оба вместе.

Относительно дел атамана твердо сказать не могу. Я около месяца ничего не получал… В Забайкалье, несмотря на создавшееся Учредительное собрание, царит террор, а после объявления мобилизации вся молодежь бежит в Монголию, старики же записываются в добровольцы в коммунистические полки, чтобы иметь винтовку в руках и вовремя постоять за себя, так как их совершенно раздели и обобрали товарищи коммунисты. Кстати, сегодня пришло известие, что от Тюмени, Акмолинска, Томска и по всему Уралу идут крестьянские восстания и Чита в большой тревоге. Злобой дня у нас – это борьба двух партий: Чжан Цзоиня и противников, первый не соглашается на открытие границы (между Китаем и Монголией. – Б.С.), второй настаивает; чем кончится, пока неизвестно… У меня здесь нет ни копья, и поддержать никого не могу, так как в данный момент еле перебиваюсь сам».

Таким образом, Унгерн понял, что максимум, на что можно надеяться, – это на то, что войска Чжан Цзолиня не будут сражаться против Азиатской дивизии. Ни о каком совместном походе против республиканского правительства в Пекине и речи быть не могло. А идти в одиночку, без поддержки китайских генералов, восстанавливать маньчжурского императора на троне в Пекине, было бы форменным безумием. Горстка бойцов Азиатской дивизии и монголов потонула бы в море враждебного китайского населения и войск. Это даже Унгерн понимал. Зато из письма Погодаева барон, по всей вероятности, вынес преувеличенное представление как о возможности снабжения оружием и боеприпасами из Маньчжурии, так и о степени размаха крестьянских восстаний в Восточной части России. На самом деле проблема была не столько в средствах на закупку вооружений и в его реальном предложении на маньчжурском рынке, сколько в реальной возможности агентов Унгерна создать разветвленную закупочную сеть и организовать доставку оружия и боеприпасов в Монголию. В итоге Погодаев сумел отправить Унгерну только три пулемета и немного патронов. Азиатской дивизии особенно нужны были патроны и снаряды. Положение усугублялось тем, что на вооружении дивизии состояли винтовки разных систем, требовавшие различные патроны. Атаману Амурского казачьего войска генерал-майору И. Шемелину, находящемуся в Хайларе, Унгерн писал: «Покупай трехлинейные патроны (японских не надо), капсулы, пустые гильзы и пороху, а также вещества для производства пороха здесь». Он также нуждался в опытных офицерах, особенно инженерах и артиллеристах. Сотнику Еремееву он писал, чтобы тот незамедлительно направил в Ургу инженера-электротехника, который знает способ изготовления пуль из стекла, и просил пороха и патронов.

А 10 апреля 1921 года Унгерн сообщал Найден-вану: «Ваше Сиятельство, на днях высылаю Вам ружья: 150 русских, 50 китайских, 200 японских и 100 бердан, русских патрон ни одного, по 150 на винтовку китайскую, по 200 на японскую, по 200 на бердану, русские патроны завоюйте сами; кроме того, посылаю два пулемета по 1200 патрон и один пулемет Шоша. Надеюсь, что далее сами сумеете приобрести войною гораздо более». 27 апреля Унгерн направил Найден-вану орудие образца 1877 года вместе со снарядами и с прислугой из монголов-халхасцев, а также пулемет Шоша с 600 патронами и автомобиль вместе с запчастями к уже имевшемуся у Найден-вана автомобилю.

Что же касается антисоветских восстаний, то об их масштабе и степени влияния на политическую ситуацию барон имел явно преувеличенное представление. К тому времени, когда он отправился в поход на север, крупнейшее из крестьянских восстаний, Тамбовское, больше всего беспокоившее большевистское руководство, уже было в основном подавлено. Стихийный и разрозненный характер восстаний также был на руку Советской власти. К тому же ко времени вторжения Азиатской дивизии в РСФСР там уже была отменена продразверстка и началась новая экономическая политика, значительно приглушившая крестьянское недовольство. В результате массовой поддержки Унгерн не получил, а для того, чтобы пробиться в те казачьи районы, где можно было рассчитывать на симпатии значительной части населения к нему и к Семенову, у барона не было ни сил, ни средств. Да и в тех поселках и станицах, которые унгерновцам удавалось на время занять, казаки неохотно вступали в Азиатскую дивизию. Добровольцев почти не было. Казаки понимали: барон уйдет, вернутся красные и наверняка репрессируют семьи тех, кто ушел к Унгерну. Да и не годился барон на роль вождя большого казацко-крестьянского восстания.

Унгерн посылал письма князьям Внутренней Монголии и Синьцзяна и духовному лидеру Внутренней Монголии Югоцзур-хутухте, пытаясь прощупать их позиции по поводу возможности возрождения Срединного царства. Последнему он, в частности, сообщал: «В данное время, взяв в Урге значительное количество орудий, винтовок и боевых припасов, и с мобилизованными халхасцами я имею твердую надежду с Божьей помощью окончательно разбить отступившие на север революционные китайские войска, соединившиеся с русскими красными. В то время, пока мы заняты уничтожением этих войск, я думаю, что Ваше необходимое содействие должно выразиться во что бы то ни стало, не теряя времени: во-первых, войти в сношение с главою монархистов Шэн Юнеем в Тянцзине или с его заместителем, во-вторых, войти в сношение с с Ару-Харчийн-Ваном и Найман-ваном как с самыми надежными и влиятельными князьями для поднятия восстания во Внутренней Монголии в пользу маньчжурского хана, и, в-третьих, теперь же установить связь с главарями магометан как с наиболее преданными монархистами, тем более что князь Шэн Юнь пока действовал нерешительно и вяло.

Ввиду изгнания китайских революционеров из Тибета, Урги, восстановления Богдо в ханских правах и принимая во внимание, что большинство цзянцзюней Северного Китая и Маньчжурии – монархисты, я считаю, что магометане никогда не отстанут и успех в деле установления законного наследника Серединного государства при общем дружном усилии обеспечен». Он призывал Югоцзур-хутухту поднять восстание монголов Внутренней Монголии против Китая, предупреждая при этом: «… Теперь китайские войска уже не те, которые были лет 10 тому назад и умеют сражаться, а многие начальники умеют и хорошо управлять войсками в бою». Эта характеристика китайской армии представляется преувеличенной, призванной оттенить полководческий гений самого Унгерна, разгромившего китайцев под Ургой. Барон также сетовал: «Добывать средства трудно. Думать, что кто-нибудь их предоставит – красивый сон. Никакое государство в действительности не даст. Добывать надо самим. Надо агитировать среди народов и теперь же указывать на то, что только при хане, при старых законах жилось хорошо, что богатеть мирно можно только в благоустроенном государстве, что право на существование имеет только тот, кто проливает кровь свою за родину, за государство или отдает борьбе свое достояние, своих коней, свои стада. Богатые должны помнит, что их дальнейшее благосостояние зависит от помощи, которую они окажут теперь в борьбе с революционерами. Как на один из побочных источников, я могу лишь указать на прикочевавших к Вам бурят Душиангинского аймака, то есть русских революционеров. От них надо брать скот, деньги и все имущество, а их уничтожить. Это самим Проведением посланный дар.

Оружие с Божьей помощью надеюсь достать около Кяхты: там есть патронный завод, а все поселки вокруг вооружены и сдадут охотно оружие, так как не хотят сражаться. Не откажите сообщить мне относительно вооружения; по моим сведениям, имеются во Внутренней Монголии не более 10–15 тысяч винтовок…

Из высказанных мною соображений достаточно ясно видно, что с востока нам нечего опасаться, ибо там китайские генералы-монархисты, которые если и вынуждены будут действовать против нас, то, во всяком случае, будут действовать медленно и нерешительно. На Западе – Ли Чжанкуй, тоже известный монархист, с которым я уже пытаюсь войти в переговоры. На севере мои войска. Таким образом, для революционных войск получается треугольник, а это большая угроза для них и представляет общую опасность для их положения.

Еще раз настаиваю и усердно прошу Вас возможно быстрее войти в связь с монархистами. Тогда, даже при исполнении хотя бы половины высказанных мною Вам соображений, и принимая во внимание денежное состояние Китая, должно твердо рассчитывать на успех. Дело большое. Временные неудачи всегда возможны, поэтому, когда Вы соберете у себя достаточное количество войск, я мог бы в случае неудачи, отступить с остатками халхасцев (монголов Внешней Монголии. – Б.С.) к Вам, где оправился бы и, соединившись с Вами, стал продолжать начатое святое дело под Вашим руководством».

Однако Югоцзур-хутухта соединяться с Унгерном не торопился, очевидно, не веря в успех. Он ответил барону благожелательно-дипломатично, но никаких обязательств на себя не взял: «Посланное Вами, милостивейшим и ученым генералом, письмо получил.

Ныне Вами занята Урга, религия восстановлена и расширена, и водворено спокойствие монгольского народа. Узнав о такой великой заслуге и славе, я весьма обрадовался… Ваша слава возвысилась, подобно священной горе Сумбур-ула, и сделанное Вами доброе дело будет светить, подобно солнечному лучу, по всему миру.

По слухам, в данное время во Внутренней Монголии находятся китайские солдаты, почему в этот раз не представляется возможным снестись по известному делу. Если же получится известие об отсутствии там солдат, то я постараюсь, согласно указаний, снестись. Если же прибудет представитель для обсуждения больших государственных дел, то я не замедлю отправить его к Вам. Я, хутухта, молюсь только о ниспослании благополучия Богдо-хану, преследуя цель помочь религии и народу, постоянно молюсь Трем Сокровищам и стараюсь исполнять установленные требы. Однако считаю нужным засвидетельствовать, что я обладаю слабыми способностями и образованием».

Письмо такого же содержания, как и Югоцзур-хутухте, Унгерн направил одному из князей Внутренней Монголии Ару-Харчийн-вану: «Имея в виду изгнание китайских революционеров из Тибета и Урги, восстановление в своих законных ханских правах Богодо и принимая во внимание, что большинство цзяньцзюней Северного Китая и Маньчжурии – монархисты, а также что западные магометане не отстанут в деле восстановления законного наследника в Срединном государстве, нельзя упустить время и следует действовать быстро и решительно.

Нельзя также упустить из вида тяжелое денежное положение Китая, которое не даст ему возможности снарядить и послать большое количество войск. Необходимо, тем не менее, всегда помнить, что совершенное отделение от Китая монгол есть пустая мечта, которая в таком важном деле, как восстановление законного императора, недопустима. Народы Азии издавна составляли Срединное государство, и по обычаю и по всему народы ее ближе всех подходят друг другу. Если бы и являлись опасения, что восстановленные императоры будут держать сторону Китая, как это иногда было в старые времена, то этому всегда есть противовес – союз Тибета, Синяцзяна, Халхи, Внутренней Монголии, Барги, Маньчжурии и Шаньдуна.

То громадное значение, какое имеет восстание во Внутренней Монголии, конечно, ясно Вашему Превосходительству, но не только восстание, но даже пущенный о нем слух может остановить присылку революционных войск в Халху».

Ответа барон на этот раз, как кажется, вообще не получил.

27 апреля 1921 года Унгерн писал монгольскому князю из Внутренней Монголии Цэндэ-гуну, служившему генералом в китайской армии: «Ярче всех стоит вопрос о красной опасности.

Революционное учение начинает проникать в верный своим традициям Восток. Ваше Сиятельство своим глубоким умом понимает всю опасность этого разрушающего устои человечества учения и сознает, что путь к охранению от этого зла один – восстановление царей. Единственно, кто может сохранить правду, добро, честь и обычаи, так жестоко попираемые нечестивыми людьми – революционерами, это цари. Только они могут охранить религию и возвысить веру на земле. Но люди стали корыстны, наглы, лживы, утратили веру и потеряли истину, и не стало царей. А с ними не стало и счастья, и даже люди, ищущие смерти, не могут найти ее. Но истина верна и непреложна, а правда всегда торжествует; и если начальники будут стремиться к истине ради нее, а не ради каких-либо своих личных интересов, то, действуя, они достигнут полного успеха, и Небо ниспошлет на землю царей. Самое наивысшее воплощение идеи царизма, это соединение божества с человеческой властью, как был Богдыхан в Китае, Богдо-хан в Халхе и в старые времена русские цари. За последние годы оставалось во всем мире условно два царя, это в Англии и в Японии. Теперь Небо как будто смилостивилось над грешными людьми, и вновь возродились цари в Греции, Болгарии и Венгрии, и 3 февраля 1921 года восстановлен Его Святейшество Богдо-хан. Это последнее событие быстро разнеслось во все концы Срединного царства и заставило радостно затрепетать сердца всех честных его людей и видеть в нем новое проявление Небесной благодати. Начало в Срединном Царстве сделано, не надо останавливаться на полдороге. Нужно трудиться и, путем объединения автономных Внутренней Монголии, Синьцзяна и Тибета в один крепкий федеративный союз, провести великое святое дело до конца и восстановить Цинскую династию.

По некоторым, хотя еще не вполне проверенным сведениям, я знаю, к тому же стремятся все монголы от Тарбагатайского и Илийского краев до Внутренней Монголии и Барги.

Вас не должно удивлять, что я ратую о деле восстановления царя в Срединном Царстве. По моему мнению, каждый честный воин должен стоять за честь и добро, а носители этой чести – цари. Кроме того, ежели у соседних государств не будет царей, то они будут взаимно подтачивать и приносить вред одно другому.

Я уже обо всем этом писал Югадзыр-хутухте, но Вас, опытного и выдающегося дипломата, прошу снестись с Большой Узумчей и внутренними монголами, дав понять им, что теперь нельзя упускать время, а пришла пора действовать, и действовать решительно, ибо начало положено, Богдо-хан восстановлен и надо присоединяться. Я был бы чрезвычайно счастлив, если бы Вы приехали и взяли на себя дипломатическую сторону всего этого дела. Тогда я заранее предчувствую успех.

Китай идет на уступки, ибо он поставлен в такое положение внутренними смутами и затруднениями в деньгах. Нельзя упустить время, так как второго такого случая не будет. Я знаю, что Вы помогаете в этом деле не из-за честолюбия, что такое чувство не может Вами руководить, что Вы – монархист. Я знаю, что Вы стоите и будете стоять за вечную правду, добро и благо людям, и верю, что само Небо с высоты смотрит на Вас, ждет от Вас борьбы за честь и святую религию, дабы ниспослать на Вас и Ваше потомство свои неисчислимые благодеяния на вечные времена».

Письма Унгерна китайским генералам и монгольским и синьцзянским князьям и ламам, по большей части оставшиеся безответными, демонстрируют нам его геополитическую картину мира. Идея фикс барона – это Срединная империя, которая призвана, как при Чингисхане, стать центром мироздания. Вокруг нее должны будут вращаться орбиты других народов, в том числе европейских, а все народы и их руководители, которым предстоит войти в состав Срединного царства, должны быть счастливы от того, что барон предлагает им принять участие в священном деле восстановления на троне династии Цинн. И, наверное, Роман Федорович был искренне удивлен, когда убедился, что князья и генералы не проявляют никакого энтузиазма по этому поводу.

Не было большого энтузиазма по поводу Азиатской дивизии и в русской колонии в Монголии. Барону удалось мобилизовать в дивизию около 1000 русских, в том числе в Урге – 110 офицеров. Однако большинство из призванных шло в дивизию не потому, что горели желанием воевать с большевиками или с китайцами, а лишь потому, что опасались репрессий в случае уклонения от призыва. Большинство офицеров-беженцев были из числа сторонников Колчака, а не Семенова, и служить под командой Унгерна им совсем не улыбалась. Тем более что многих русских жителей Урги напугал еврейский погром, вылившийся в поголовное истребление евреев. Кажется, это был единственный случай в истории Гражданской войны в России, когда погром, да еще с поголовным истреблением евреев, происходил не просто при попустительстве, но по прямому приказу одного из генералов белой армии.

В Урге Унгерном среди прочих был расстрелян полковник А. Д. Хитрово, бывший императорский комиссар. Поводом к расправе послужило то, что он помог уехать из Монголии бывшему командиру красного интернационалистского отряда в Троицкосавске австрийскому военнопленному Карлу Шуллеру. Б. Н. Волков вспоминал: «Вскоре после захвата Унгерном Урги, полковник посетил меня. В разговоре он сказал о том, что положение его исключительно опасно: унгерновцы его обвиняли… «в китайском и немецком шпионаже», – под последним понималась помощь Карлу Шуллеру бежать от Семенова, прямого начальника барона Унгерна. Об этой помощи, я думаю, полковник Хитрово проговорился сам. Он был пожилым человеком, с седой бородкой «империал». И, по словам унгерновцев, умер «спокойно, героем». Зарубили его, увезя ночью в долину Улятовки, унгерновские казаки. Я ничем не мог помочь полковнику, так как находился не в лучшем, чем он, положении».

Многочисленные аресты и казни русских в Урге, осуществлявшихся начальником контрразведки дивизии полковником Сипайловым по приказанию Унгерна, я здесь подробно описывать не буду. О них много рассказано в многочисленных мемуарах, в том числе и в публикуемых в приложении к данной книге «Записках Б. Н. Волкова». Скажу только, что все мемуаристы сходятся в одном: повышенный шанс подвергнуться репрессиям был у людей состоятельных, обладавших значительными денежными и материальными средствами, которые могли пригодиться в казне дивизии. Таких людей в первую очередь обвиняли в саботаже или в симпатиях к большевикам, а также… в спекуляции, стремлении продать унгерновскому интендантству товары по «завышенным» ценам. Кстати, точно так же работали и большевистские ЧК. Кстати, для обвинения в большевизме достаточно было найти у несчастного мандат какого-нибудь советского учреждения. А ведь многие беженцы выбирались в Ургу, за взятки получая командировки в Монголию или на российско-монгольскую границу от различных советских учреждений. Жена полковника М. Г. Торновского, например, вообще прибыла в Ургу по мандату от… иркутского ЧК. К счастью, Михаил Георгиевич этот мандат сразу же уничтожил – от греха подальше. Но некоторые на всякий случай их хранили, не будучи уверенными, что им еще не придется иметь дело с Советской властью. И жестоко за это поплатились.

Волков приводит замечательный эпизод с замученным в ургинском комендантстве купцом Носковым, представителем в Монголии английской фирмы Бидермана: «Носков, бывший фельдфебель Николаевского времени, чуть ли не член союза истинно русских людей, типичный, кряжистый представитель русского кулачества, выжимавший каждую копейку. Монголы называют его «орус черт» – русский черт, и в телефонной книжке Урги значилось «орус-черт», так называемый Носков. Нет уголка в Монголии, где бы его не знали. На восходе солнца его коренастую фигуру можно было ежедневно видеть на монгольском базаре. Он мечется и скупает все, что можно купить за бесценок у монгола. Все было использовано, чтобы придраться к Носкову. К нему поставили шпиона на квартиру, который проделывал всевозможные гнусности. Безрезультатно. Штаб попросил дать взаймы десять тысяч долларов – он выдал их, и т. д. Наконец, неожиданно Носкова прорвало: он отказался продать интендантству кожу по назначенной цене. Ему предъявили обвинение «в спекуляции и укрывательстве комиссара» – служащего той же фирмы. Многолетнее пребывание этого служащего в Монголии прошло на глазах сотни свидетелей. Никогда не был он комиссаром – вся вина его заключалась в том, что он осмелился просить Торгово-Промышленный Союз похлопотать за арестованного Носкова. У Носкова было отобрано около двух тысяч долларов и все вещи из его квартиры были вывезены. У семилетнего сына его была отнята копилка, в которую мальчик собирал двугривенные. В тот же день к гражданской жене Носкова явился помощник Сипайлова Панков и от имени Сипайлова предложил внести пятьдесят тысяч долларов выкупа, в противном случае будет приступлено к пыткам.

На складах фирмы Бидерман находились всевозможные товары (особенно пушнина), свыше чем на миллион долларов, но наличных денег не было. Жена Носкова не знала, где они спрятаны. Восемь дней пытали Носкова, вскоре он превратился, по заявлению палачей, в «мешок с костями». Его жгли раскаленным железом, пороли, подвешивали за пальцы к потолку, пороли… Сидевшие вместе с ним в подвале рассказывали, что через несколько дней на спине несчастного была каша, – от шеи до пят мясо болталось кусками. После пыток приносили его в бессознательном состоянии, раскачивали за ноги и руки и бросали на дно подвала, в котором были неубранные трупы замученных ранее людей. Вскоре мухи положили личинки в изрубленное мясо несчастного, завелись личинки-черви. Вся спина шевелилась. На восьмой день Носков сошел с ума. Но даже в сумасшествии не сказал, где спрятаны деньги. После смерти Носкова стали распродавать по дешевке пушнину фирмы Бидерман. Шкурку тарбагана продавали за 23 цента. Оставшиеся дома Носкова (добрый десяток) ликвидировались Сипайловым, были «проданы» местным коммерсантам, причем отказаться от покупки означало попасть в подвал комендантства. Говорят, что, когда Сипайлов донес барону о своей неудаче с Носковым, барон закричал: «Вешай себе дома на шею. У тебя пятнадцать тысяч отчисления (третья часть, полагавшаяся нашедшему преступника), внеси их, а дома забирай». Тело Носкова было выброшено в мусорную кучу, причем жене, на просьбу о похоронах, было отвечено Сипайловым: «Если хочешь валяться рядом – бери».

Здесь замечательнее всего диалог Унгерна с Сипайловым. Так пахан разговаривает обыкновенно со своей проштрафившейся шестеркой, которой теперь приходится отвечать «по понятиям». Чувствуется, что взаимоотношения между чинами Азиатской дивизии и ее начальника были сродни тем, что существуют в воровской шайке между рядовыми уголовниками и главарем. Недаром тот же Волков подметил, что за Унгерном «идут или уголовные преступники типа Сипайлова, Бурдуковского, Хоботова, которым ни при одном правительстве нельзя ждать пощады, или опустившиеся безвольные субъекты, типа полковника Лихачева, которых пугает, с одной стороны, кровавая расправа в случае неудачной попытки к побегу, с другой стороны, сотни верст степи, 40-градусный мороз, с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники забираются зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит».

Еще один характерный пример – судьба фабриканта, старика Гордеева, в короткий срок наладившего работу в Урге кожевенной фабрики, обеспечившей Азиатскую дивизию сапогами и кожаным обмундированием. После того как производство наладилось, Гордеева обвинили в «сокрытии» 2500 долларов и повесили прямо на воротах фабрики!

Замечу, что примерно точно так же позднее большевики поступали с иностранными концессионерами, пытавшимися пожать плоды нэпа. Концессионеры завозили новое оборудование, налаживали производство, а когда наступало время получать прибыли, то концессию власти расторгали, придравшись к несоблюдению условий. Правда, концессионеров все-таки не казнили, хотя порой и арестовывали.

Многие из беженцев еще в Урге обратили внимание, что у большевиков и Унгерна много общего: нелюбовь к богатым, презрение к собственности, ставка на террор. И это при том, что большевиков барон считал своими главными врагами и они платили ему той же монетой.

В плане наказаний Унгерн не отличал их от нижних чинов. А видов наказаний, кроме смертной казни, было два: провинившегося либо сажали на крышу, под палящее солнце, иногда на несколько суток, либо избивали ташуром – длинной палкой, которой монголы погоняли скот, причем ташуром нередко орудовал сам барон.

Начальник контрразведки Азиатской дивизии подполковник Леонид Викторович Сипайло (Сипайлов) отличался ярко выраженным садизмом (в годы Первой мировой войны его признавали «душевнобольным» и «неврастеником»).

Есаул Блохин утверждал, что Сипайло «посылал за какой-нибудь женой колониста, мужа которой он за несколько дней перед тем уничтожил. Был с ней очень любезен, угощал ее, клялся в любви к ней, делал ей предложение, перепуганная женщина, конечно, ничего не смела сказать и молча подчинялась ему, Сипайло брал ее, как женщину, и во время акта совокупления душил ее своими руками и после этого клал ее в мешок, ставил кверху ногами, так, чтобы ноги ее были у него на подушке и после этого засыпал сном праведника»[3]. Трудно понять, какие картины в его мемуарах являются документальной зарисовкой, а какие – художественным вымыслом в духе маркиза де Сада. На последний больше всего смахивают рассказы о том, как подручный Унгерна штабс-капитан Безродный истязал перед казнью служащих разных фирм в местечке Заин-Шиба: «Немедленно подхолостить их, и яйца их мне тотчас же представить». Арестованные были уведены, и слышны были страшные крики мольбы, ругани, стоны, проклятья. Через несколько минут яйца лежали на столе перед ужасным критиком. На другой день арестованные, еле держась на ногах, были введены снова, и на стол были поданы на сковородке 10 шипящих в масле яиц. Безродный, усевшись за стол, бросил всем по одному куску мяса. «Жрите! Это ведь Ваше!» Но никто до них не коснулся. Тогда Безродный, макая их в соль, съел одно за другим и запил все это стаканом вина: «Вы мне надоели!» И, взяв наган, выстрелил в упор каждому несчастному в полость желудка, вполне понимая, что это смертельная рана, после которой человек может жить час или два»[4]. Выглядит как сцена из фильма ужасов, но вполне может быть правдой.

Вообще, в исследовании монгольской эпопеи барона Унгерна нам приходится опираться прежде всего на мемуары, поскольку документов сохранилось сравнительно немного. А поскольку история «даурского барона» оказалась востребована, причем не только в эмигрантской среде, но и во всем мире, многие соратники Унгерна, чтобы заработать, писали для публикации несколько вариантов мемуаров под разными псевдонимами, и, чтобы уверить издателя в оригинальности рукописи, в разных версиях мемуаров одни и те же события описывали по-разному. Поэтому порой невозможно точно установить, как все происходило на самом деле.

Блохин также настаивал на нетрадиционной сексуальной ориентации Унгерна: «Барон имел вообще большую склонность всех бывших своих денщиков производить в офицерские чины и давал им после этого большое ответственное место, вплоть до командования бригадой. Денщики его были вполне преданные люди, которых он, предварительно избив несколько раз, приглашал последнего к себе в палатку, где проводил с ним целую ночь, отдавался ему и сам брал его как активный педераст, и после этого продвигал его в офицерский чин или в унтер-офицерское звание и отсылал от себя, назначая его на один из ответственных постов»[5]. Это похоже на правду, поскольку нам неизвестно о каких-либо романтических отношениях барона с женщинами. У него была жена – маньчжурская принцесса Цзи, но это был чисто политический брак, так как Цзи была родственницей генерала Чжана Куйву, губернатора Хайлара, командира китайских войск в западной части КВЖД и противника республиканского правительства Китая. Унгерн думал опереться на его помощь в борьбе за восстановление правления династии Цин.

И. И. Серебренников, бывший колчаковский министр, в своей книге «Гражданская война в России: Великий отход» дал развернутую характеристику Унгерну и его деятельности в Монголии: «Один из начальников штаба барона Унгерна (речь может идти об Ивановском или Войцеховиче. – Б.С.) рассказывает о нем:

«Бог его знает, когда он отдыхает и спит. Днем-то за разными делами, то ездит по мастерским, то следит за учением и муштровкой казаков. А ночью объезжает все караулы, норовя приехать невзначай, в самые захолустные и дальние. А то вдруг среди ночи требует доклада по делам, какие и в ум не придут. Вот тут и разворачивайся, как знаешь! Ведь он шалый, и в «раже» теряет голову, ничего не разбирает…»

Окружающие барона имели все основания считать его не совсем нормальным человеком. Его любовь к одиночеству, скрытность, молчаливость, некоторые странности… внезапные вспышки безрассудного гнева говорили о неуравновешенности его натуры. В нем текла кровь его далеких предков – рыцарей-крестоносцев, жила вера в сверхъестественное, потустороннее; он как бы принадлежал минувшим векам; был суеверен, всегда совещался с ламами, ворожеями и гадателями, которые даже сопутствовали ему в его походах во время Гражданской войны. В дружеских беседах он нередко упоминал о своих предках пиратах.

Барон был своеобразным романтиком, жил во власти каких-то отвлеченных идей. Фантастической мечтой его было восстановление павших монархий мира: он хотел вернуть Ургинскому Богдо-гегену его царственный трон в Монголии, восстановить династию Цин в Китае, Романовых – в России, Гогенцоллернов – в Германии. В этом смысле он безнадежно плыл против течения. Выступи он на много лет позже – он, вероятно, имел бы больше шансов на осуществление своей политической программы.

Унгерн был злейшим врагом коммунистов и социалистов и считал, что Запад – Европа – одержим безумием революции и нравственно глубоко падает, растлеваясь сверху донизу. Слова «большевик» и «комиссар» у Унгерна звучали всегда гневно и сопровождались обычно словом «повесить». В первых двух словах заключалась для него причина всех бед и зол, с уничтожением которой должны наступить на земле мир и благоденствие. Барон мечтал, что народится новый Аттила, который, выкинув лозунг: «Азия – для азиатов», – соберет азиатские полчища и вновь пройдет по Европе, как Божий бич, дав ему вразумление и просветление. Вероятно, барон и готовил себя для роли этого нового Аттилы…

Унгерн был жесток в своей антибольшевистской борьбе: немало людей отправлено им на тот свет. Со слов окружающих его, можно заключить, что у него не было «любимчиков» и с виновными он поступал круто. Он не заботился о материальных благах для себя, имел простые привычки; был до крайности требователен в отношении дисциплины, не допуская ни малейшего отступления от нее. Но был также и чрезмерно доверчив, чем иногда злоупотребляли его сподвижники. Поэтому бывали случаи, что только лишь по оговору кончали людей, совершенно не виновных ни в чем (характернейшая деталь: «доверчивость» Унгерна простиралась лишь на сферу обвинений людей в большевизме и прочих грехах, за которые полагалась смертная казнь. Думаю, на самом здесь речь идет отнюдь не о доверчивости. Просто барон действовал по старому доброму принципу – лучше расстрелять (зарубить, повесить, сжечь живьем и т. д.) на десять человек больше, чем на одного меньше. – Б.С.)».

Итак, вторгнувшись в Монголию, Унгерн достиг наивысшего успеха в своей военной карьере – захватил Ургу и очистил Монголию от китайских оккупантов. Он получил в свое распоряжение достаточное количество оружия и боеприпасов, а также пополнение из числа русских жителей Монголии, что позволило удвоить численность Азиатской дивизии. Кроме того, были сформированы вспомогательные монгольские отряды. Монголия представляла практически неограниченные возможности по мясному довольствию, конскому составу и фуражу. Она представляла собой удобный плацдарм для вторжения как в российское Забайкалье, так и в китайскую Маньчжурию, предоставляя барону выбор между двумя стратегическими направлениями дальнейших действий. На короткое время Унгерн стал одним из главных героев эмигрантской прессы, еще не осведомленной о том терроре, который он практиковал.

Всем этим Унгерн был обязан успешной операции по захвату Урги и последующему разгрому основных китайских сил в Монголии. Но был ли он главным и единственным архитектором этих громких побед? Все, известное нам, позволяет серьезно усомниться в этом.

Среди лиц, близко стоявших к Унгерну, совершенно не проясненными остаются фигуры различных начальников штаба Азиатской дивизии. Вот что пишет военный врач, оренбургский казак Николай Михайлович Рябухин (Рибо): «…Начальник штаба Унгерна и мой друг, бывший юрист К. И. Ивановский, сказал мне, что как он понял из нескольких касающихся меня замечаний барона, своими прямыми и точными ответами я на время спас себе жизнь». Из этого мимоходом оброненного замечания следует, что Ивановский был человеком, которому Унгерн доверял и с которым делился своим мнением насчет других людей, однако нет никаких данных, что он реально участвовал в планировании военных операций. В мемуарах полковника М. Г. Торновского приведены другие инициалы Ивановского – К.Н. И они-то являются правильными. Как выяснил внучатый племянник Ивановского, казанский исследователь Игорь Маркелов, обнаруживший следственные дела бывшего начальника штаба Азиатской дивизии, Кирилл Николаевич Ивановский родился 11 мая 1886 года в Казани в семье известнейшего богослова XIX века – профессора Казанской духовной академии Николая Ивановича Ивановского. Как вспоминала его внучка Е. Матяшина, «Кирилл был юристом-адвокатом. Вместе с чехами ушёл из Казани в Сибирь. Был адъютантом генерала фон Унгерна, который увёл казачью сотню в Манчжурию. Находился в Китае, вернулся во Владивосток и работал там уже при советской власти. К нему туда приехала жена Юлечка Верещагина вместе с сыном Викентием и дочерью Наташей. После самоубийства жены около 1925 г. (в действительности в 1919 году. – Б.С.), Кирилл переехал в Подмосковье к дяде Вадиму Ливанову, тот помог ему устроиться. Кто-то донёс, что Кирилл был в штабе Белой Армии. В 1937 г. его схватили и расстреляли».

В 1919 году при поддержке адмирала Колчака в Томске был открыт Институт исследования Сибири. К. Н. Ивановский работал в этом институте и в начале 1920 года в составе геологической экспедиции отправился в Урянхайский край. Там он получил известие о смерти жены и о том, что его сын потерял правый глаз. Дети оставались во Владивостоке, и Ивановский попробовал пробраться туда через Монголию. Из Урги Ивановский рассчитывал дальше ехать попутным автомобилем, но не смог получить документы от русского консула и застрял в Урге. Так, по крайней мере, Ивановский объяснял ситуацию в 1923 году советским следователям. Он будто бы был задержан на улице унгерновским патрулем и вызван к Унгерну для беседы. Тому нужен был грамотный писарь, умеющий печатать на машинке.

Ивановский заявил Унгерну, что он не военный и болен. Барон прорычал: «Будешь военным, а больному всё равно умирать». И добавил: «По глазам вижу – честный, – в штаб работать!»

Вот что вспоминает об Ивановском М. Г. Торчинский: «Начальником штаба у генерала Унгерна числился бывший помощник присяжного поверенного К. Н. Ивановский – человек молодой, культурный, общительный и доброжелательный. Откуда и как он попал в Урну – не помню. Делал ли он какую-нибудь штабную работу или нет – не знаю. Полагаю, что не делал, так как, будучи глубоко штатским человеком, он ее делать не мог. Не был причастен к экзекуциям. Вероятнее всего, он был приятным слушателем и оппонентом Унгерну, когда последнему хотелось пофилософствовать. Ивановский отредактировал наброски приказа № 15. Ивановский оказался одним из счастливых людей, благополучно отошедших от Унгерна. Когда Унгерн уходил в поход на Русь, он, снабдив Ивановского порядочной суммой денег и перевозочными средствами, отправил его с донесением к атаману Семенову».

Поручик Н. Н. Князев так описал обстоятельства назначения Ивановского начальником штаба: «Начальник штаба, Генерального штаба полковник Дубовик получил скромную должность заведующего оружием. Объяснялось это тем, что барон не переносил офицеров Генерального штаба. Дубовика заменил военный чиновник, бывший помощник присяжного поверенного Ивановский, который имел лишь весьма отдаленное знакомство с военной службой. Ивановский возглавил личный штаб барона – полувоенный, полуполитический. В Маймачене создан был штаб генерала Резухина, на которого барон возложил руководство операциями против отошедших к Троицкосавску китайцев. Свой «личный штаб «дедушка» приказал перевести в Хурэ.

Начальник штаба и комендант города реквизировали для этой цели лучший в городе дом и повели барона осматривать его будущее жилище. Не выходя из автомобиля, он окинул взглядом отведенный ему двухэтажный особняк и спросил: «Подумали ли вы о том, что я буду делать в этих палатах? Устраивать, что ли, приемы?» И приказал тотчас раскинуть для жилья и для штаба две обыкновенные юрты на окраине города, вблизи Да-Хурэ. По этому поводу барон разразился следующим приказом по дивизии: «Нет людей глупее, чем у меня в штабе. Приказываю чинов штаба и коменданта города лишить всех видов довольствия на три дня. Авось поумнеют»… И в Урге у барона не было штаба. Сидел там за штабным столом помощник присяжного поверенного Ивановский. Но это лицо могло именоваться начальником штаба лишь в весьма относительном смысле слова… Все начальники его штаба, по справедливости, могли считать себя лишь хорошо грамотными писарями, и, в лучшем случае, офицерами для составления сводки сведений по войсковой разведке, или же для экстраординарных поручений. Все операции барон вел самостоятельно».

Тут надо иметь в виду, что сам Князев со штабом дивизии и лично Унгерном дел практически не имел, и об инциденте с подбором здания для штаба знает явно понаслышке. Тем более что текст упоминаемого им приказа так до сих пор не найден. Сама же эта история больше смахивает на легенду, призванную оттенить аскетизм барона и его нетерпимость к тем, кто искал хоть какого-то комфорта. Князев также разделял общее убеждение, что Унгерн использовал начальников штаба только в качестве писарей.

О дальнейшей судьбе Ивановского Князев сообщает следующее: «…Ургинский денежный ящик, поручен был попечению интендантского чиновника Коковина. Когда последний бежал из Урги (к которой подступали красные. – Б.С.) на автомобиле вместе с бутафорским начальником штаба, помощником присяжного поверенного Ивановским, то захватил с собой весь вверенный ему остаток денежных знаков. Этот груз Коковин и Ивановский благополучно доставили к Буру (Буир-нор), где стоял небольшой отряд связи барона с Хайларом. Специально организованная комиссия приняла там по акту от Коковина нижеследующие ценности: 3 пуда 37 ф. золота, 4 пуда билонного серебра, 18 000 рублей банковским серебром, 2 пуда ямбами и рубленым серебром и 1400 американских долларов. Часть золота роздана была чинам буинарского отряда, а также и прибывшим из Урги раненым (по 50 р. на человека); 20 фунтов золота взяли себе Коковин и Ивановский, 20 фунтов получил комендант Урги подполковник Сипайлов… Коковин и Ивановский ухитрились провезти деньги во Владивосток, но едва ли смогли их там использовать, потому что оба они остались в Приморье после занятия этого края большевиками в 1922 г.».

Это и были остатки казны Азиатской дивизии, которые впоследствии послужили основой для многочисленных легенд о кладах Унгерна и его соратников. А еще после взятия Урги появилась легенда о контрибуции, якобы собранной с монголов китайцами за неуплату долгов купцам и ростовщикам из Поднебесной, в сумме около 15 миллионов рублей в царских золотых, и захваченной Азиатской дивизией. Их Унгерн будто бы считал своим сугубо личным капиталом. Это тоже дало почву для многочисленных легенд о кладах. Но все это только легенды и легендами останутся. Разве такой человек был барон, чтобы думать о сокровищах? Деньги для него были только инструментом для ведения войны, и он тратил их, не задумываясь. И неужели сколько-нибудь солидный клад, хоть сколько-нибудь значительно превышающий по размерам горшок с золотыми монетами (то, что всадник может без труда везти с собой), можно было куда-то спрятать без ведома Унгерна? С утаившими от него золото и ценности барон расправлялся безжалостно. Полковника Архипова он повесил за то, например, что тот присвоил два (по другим данным – три с половиной) пуда золотой монеты, конфискованной им в Китайском банке в ургинском Маймачене. Так что если искать какие-то клады Азиатской дивизии, то это могут быть лишь личные клады отдельных ее чинов, сделанные без ведома Унгерна, и сравнительно небольшие по размерам. Некоторые мемуаристы, в частности, утверждают, будто бы Сипайлов имел золотой клад, который под пытками выдал китайцам после ареста. Другие говорят, что он сам, добровольно, передал генералу Чжан Кунь Ю обоз с ценностями. Но думаю, что сами клады офицеров Азиатской дивизии. Если кому из них и удавалось приобрести, как Ивановскому, какое-то количество золота и ценностей, то они предпочитали держать их при себе в Маньчжурии или в Приморье, а не закапывать в землю в глухих местах Монголии или Забайкалья, куда из них никто уже не предполагал вернуться. Ведь речь не шла о многопудовых обозах золота! А несколько килограммов или даже пуд-два золотых монет или слитков всадник всегда мог увезти без труда. И даже эпизод с сипайловским кладом выглядит подозрительно. Ведь полковник не мог заранее знать, что его арестуют китайцы, а значит, и резона зарывать золото у него не было.

Ивановский так рассказывал в 1924 году следователям о своей роли в составлении печально знаменитого приказа № 15.: «Приказ № 15 был написан профессором Оссендовским, я никакого участия в составлении его не принимал, да и не мог, т. к. Унгерн мне ничего ответственного не поручал. Но я несколько раз относил написанное Оссендовским в типографию. Кроме этого приказа, других приказов в таком же духе не было, за исключением приказов о назначении на должности, но приказа о моём назначении, не только начальника штаба, но даже о зачислении на службу не было».

Летом 1921 года, когда Унгерн отправился в поход на Советскую Россию, Ивановский был оставлен в Урге в распоряжении командующего монгольскими войсками. Отсюда он при помощи Войцеховича бежал из Урги на автомобиле.

Он подробно описал этот побег в 1925 году:

«В мае месяце Унгерн ушёл походом на север. Я тоже должен был по его приказанию принять участие в походе. Но как-то ночью… он дважды палкой ударил меня по груди и спине, называя меня фамилией «Павильцев» (очевидно, барон, возможно, под действием наркотиков, перепутал Ивановского со своим ординарцем. – Б.С.). У меня показалась кровь горлом, на утро поднялась температура. Когда он меня увидел, то моё крайне нервное возбуждение и пылающее лицо заставили его предположить, что у меня тиф и он велел остаться в Урге в распоряжении Жамболона. Планы побега много раз мы обсуждали с Вольфовичем. Это был единственный человек, которому я доверял. В начале июня он уехал за 800 вёрст, получив в интендантстве большую сумму денег по вымышленному докладу о возможности подкупа китайских войск. В случае побега мы должны были заехать за ним. В начале июня, когда уже не было в Урге Унгерна, Войцеховичу удалось отправить из Урги и Сипайлова в отряд к Унгерну. В ту же ночь он вызвал автомобиль (автомобилями кроме Унгерна мог распоряжаться только он). Бензин у нас был спрятан вёрст на 800. С шофёрами Аркадием Ефимовым (с женой) и Дворжаком выехали на восток. Поехали не прямо, а сначала мы должны были заехать за Вольфовичем и взять его с собой. Ехали дня 3–4. У Вольфовича пробыли дня 3, разыскивая керосин, т. к. бензина не хватало. Поехали на север на Буир. Бензина не хватило, запрягли в автомобиль верблюдов. С Буира ехал я с Войцеховичем и Коковиным на лошадях, а из Хайлара с Заплавным. Денег мне на дорогу дал Вольфович 100 долларов».

По прибытии в ещё «белый» Владивосток Ивановский службу свою у Унгерна благополучно скрыл и попытался заняться адвокатской деятельностью. 25 мая 1923 года он был арестован советскими властями по обвинению в службе в штабе Унгерна. Вскоре его выпустили под подписку о невыезде, а 21 октября 1925 года дело прекратили. Кстати сказать, при службе у Унгерна, а потом во Владиавостоке Ивановский называл себя Кириллом Ивановичем, чтобы его родственники, находившиея в Советской России, не были репрессированы. Но после ареста он назвал свое подлинное отчество. На допросе в ОГПУ Владивостока 25 мая 1923 года Ивановский заявил: «По предъявленному мне обвинению… виновным себя не признаю и объясняю: во всей этой истории я являюсь скорее потерпевшим, чем обвиняемым, так как встретиться с Унгерном и прожить с ним хотя бы несколько дней хуже вечного наказания».

Показания Ивановского подтвердили Арон Михайлович Мариупольских, Василий Александрович Александров, Михаил Яковлевич Кашин, Владимир Константинович Вахмистров и другие свидетели. Они сообщили, что Ивановский прибыл в Ургу осенью 1920 года вместе с Александровым и остался в городе, не получив своевременно документы в консульстве. Они также подтвердили, что Ивановский попал на службу к Унгерну не по своей воле, военной формы не носил, а какой он имел чин, им неизвестно. По словам свидетелей, он работал при штабе в качестве чиновника. Ивановский спас еврейскую семью Мариупольских, достав им в штабе охранное удостоверение. Александров прямо заявил, что благодаря предупреждению и заступничеству Ивановского он не был расстрелян. По его словам, Ивановский был единственным человеком в штабе Унгерна, который помогал всем преследуемым. Свидетели высоко ценили человеческие качества и помощь Ивановского.

Затем Ивановского арестовывали в 1927 и 1941 годах. Последний арест УНКГБ Москвы и Московской области произвело 25 июня 1941 года в поселке Красный Бор под Москвой. Кириллу Николаевичу предъявили обвинение в том, что он во времена правительства Керенского состоял членом Казанского совета рабочих и солдатских депутатов, в 1918–1921 годах служил в контрразведке в Министерстве внутренних дел правительства Колчака, вёл активную контрреволюционную деятельность и с оружием в руках боролся против Советской власти. Следствие утверждало, что он в семнадцатом – двадцатом годах был секретным сотрудником Управления Госохраны МВД Колчака в Омске. Постановлением Особого совещания при НКВД СССР от 28 ноября 1941 года за активную борьбу против Советской власти в период Гражданской войны Ивановского осудили к высшей мере наказания – расстрелу. Его перевели из Подмосковья в Омск, в тюрьму № 1. Там 26 августа 1942 года вновь осудили по статье 58–6 к высшей мере наказания – расстрелу. Но расстрелять не успели – через четыре дня после оглашения второго расстрельного приговора, 30 августа, Ивановский умер в тюрьме. В 1989 году его полностью реабилитировали.

В 1923 году на допросе Ивановский показал: «Я сам об этом рассказывал (о службе у Унгерна) жившему на той же даче (во Владивостоке в 1922 году) Николаю Петровичу Пантелееву (19-я верста, 7 ул. дом Пантелеева) и позднее члену Коллегии защитников Е. В. Пашковскому. Пантелеев уговаривал меня написать книгу о своих воспоминаниях, обещал её издать в типографии «Далёкая Окраина». В скором времени я начал писать… Позже, при участии бывшего в Урге Голубева, была написана книга: «Неотпетые могилы», так её назвал Голубев. Книга эта (стр. 250) издана не была, во-первых, по соображениям политического характера… а во-вторых, она требовала литературной обработки. Книгу эту видели и читали те же Пантелеев и Пашковский». Зато в 1926 году, в Пекине появилась рукопись Голубева «Воспоминания», содержащая сведения об Унгерне. Как отмечает Игорь Михайлович Маркелов, «и здесь выявляются интересные совпадения. Ивановский при допросе в 1923 году рассказывает о своих встречах с Унгерном, и те же самые факты повторяются в рукописи Голубева. Это и первая беседа Унгерна с Ивановским, и разговор барона с Кириллом Николаевичем о загробной жизни, и истории спасения еврейской семьи Мариупольских, отправки Сипайлова из Урги к Унгерну в июне 1921 года, состав группы, бежавшей второго июля двадцать первого года из Урги – Войцехович, Ивановский, Коковин, Жемболон.

Возможно, это именно тот Голубев, о котором сообщал Ивановский. В своих «Воспоминаниях» автор, вероятно, использовал материалы книги «Неотпетые могилы».

Обращает на себя внимание ещё одна рукопись, опубликованная в пекинской газете в 1921 году: «Случайный. В осаждённой Урге (впечатления очевидца)» Псевдоним автора «Случайный» совпадает с псевдонимом, который имел Ивановский как секретный сотрудник в Омске при ставке Колчака. К сожалению, первоначальный текст статьи напечатан на машинке, рукописного варианта статьи для сравнения почерков найти не удалось. Однако велика вероятность того, что эту статью подготовил Кирилл Николаевич. Вероятно, публикация в пекинской газете об обстановке в Урге 1921 года под псевдонимом «Случайный» – это не что иное, как отчёт Ивановского о проделанной работе уже не существовавшему правительству Колчака». На наш взгляд, более вероятной все-таки является версия, что статья под псевдонимом «Случайный» могла быть написана Б. Н. Волковым. Версия же о службе Ивановского секретным сотрудником Госохраны Колчака, равно как и его псевдоним, вполне могли быть придуманы чекистами в 1941 году для фабрикации дела.

Живший в Урге русский коммерсант Дмитрий Петрович Першин писал в мемуарах, что «у барона в качестве начальника штаба был образованный юрист, некто Ивановский, который «под шумок» говорил, что он задыхается в тяжелой атмосфере, окружающей Унгерна, и что Унгерну в трудную минуту не на кого опереться, и барон чувствует это одиночество. Надо сказать, что многие должны с глубокой признательностью помянуть Ивановского, который очень многим спас жизнь, пользуясь для этого всякими случаями, явно рискованными и лично для него».

Можно сказать, что Ивановский предвидел тот заговор, который офицеры дивизии составили против барона. Он хорошо прочувствовал одиночество Унгерна, и понял, что его нетерпимость и жестокость приведут к тому, что все его оставят.

Сравнительно подробно об Ивановском написал Сергей Евгеньевич Хитун, бывший боец Оренбургской армии, освобожденный Унгерном из Ургинской тюрьмы, куда его посадили китайцы вместе с другими русскими колонистами, и служивший в Азиатской дивизии шофером. Ему частенько приходилось возить Ивановского. Хитун вспоминал: «Начальником Штаба Дивизии был ускоренного выпуска Генерального Штаба (г. Томск) капитан Дубовик (возможно, речь идет о георгиевском кавалере, штабс-капитане 240-го Ваврского пехотного полка Григории Кондратьевиче Дубовике, награжденном орденом Св. Георгия 4-й степени Высочайшим приказом от 23 января 1917 года. – Б.С.). Он долго не пробыл в этой должности. Его выдержка, хладнокровие и медлительность вывели из терпения барона, который сослал капитана рядовым в Чахарскую сотню.

Его заместил старик Войцехович (Хитун называет его Войцеховским. – Б.С.) – инженер Путей Сообщения – «лукавый царедворец»; он действовал успокоительно на горячего барона своими льстивыми словами. Это, говорили, он вбил Унгерну в голову идею о его, барона, сходстве с Петром Великим, Войцехович также умело ушел в сторону, упросив Унгерна освободить его от должности начальника Штаба, ссылаясь на то, что из-за ишиаса он на своем коне не поспевает за скакуном барона.

Инженера заместил присяжный поверенный из Владивостока Ивановский. Он ладил с бароном, но иногда тоже «посиживал» на крыше – правда на короткие сроки, так как он был нужен в Управлении Штаба».

Хитун был, возможно, отнюдь не в таком восторге от Ивановского, как Першин. Причиной недовольства с его стороны послужил следующий эпизод: «Однажды, перед самой Пасхой, я был назначен вспомогательным шофером для поездки в сторону Кяхты. Шофером автомобиля (Бюик 1918 года) был Николаев, старый колонист города Урги, отец многочисленного семейства… Нашим пассажиром был начальник Штаба Дивизии, бывший присяжный поверенный г. Владивостока, Ивановский…

За ближайшей полуобгорелой юртой лицом вниз лежал труп монголки. Я повернул застывшее мертвое тело на спину. Убитая была молодой и большой. На левой стороне ее лба была небольшая дыра с обожженной кожей вокруг. Очевидно, выстрел убийцей был сделан в упор.

Ивановский сказал нам, что отступавшие китайские солдаты расстреливали монгол беспощадно за поддержку их освободителя «Белого Хана», барона Унгерна…

У деревни Хорал, пока Ивановский совещался с командиром полка, мы наполнили бак бензином, поели горячей пищи в полковой кухне и, подобрав начальника Штаба Ивановского, тронулись в обратный путь, надеясь проделать его до конца дня, все еще засветло. Нам сказали, что у деревни есть мост через реку и что если мы, переехав его, поедем домой по другой стороне реки, то дорога будет лучше и короче. Мы последовали этому совету, и действительно дорога, утоптанная караванами, была настолько хороша, что мы иногда ехали со скоростью 40 верст в час.

Все были в хорошем настроении. Предстоящая ночь – Пасхальная ночь. Ивановский сказал нам, что при русском консульстве есть православная часовня, в которой будет пасхальная заутреня. Там будет вся русская колония и, конечно, добавил он – он надеется, что все мы встретимся там опять.

Темы наших разговоров были разнообразные, но все они были бодрые, веселые и забавные. Ивановский допытывался у Николаева, как это случилось, что только один его нос был весь изрыт оспой, в то время как все его лицо было чисто и гладко и не носило никаких следов этой болезни…

Дорога была ровная и твердая. Мы ехали не останавливаясь со скоростью 35–40 миль в час. Хорошее настроение продолжалось. Всем хотелось говорить. Ивановский рассказал про маловероятный, но действительный случай, как лама-гадальщик и пророк, разглядывая линии, трещины и пятна на обожженой косточке совы, предсказал суеверному Унгерну абсолютную победу во всех его военных начинаниях, но за это барон должен был послать драгоценные подарки хану подземного царства, и что вход в это подземелье известен только ему – ламе одному. И как два казака, по приказанию Унгерна, выпороли бедного ламу ташурами за то, что он не мог найти этого входа в подземное царство…

Около 8 часов мы подкатили к дому Штаба. У освещенного окна стоял маленький, лысый, с усами запорожца, полковник Сипайлов, подергивая щекой, он возбужденно показывал кому-то в комнате на перед нашего автомобиля. Ив-ий, поблагодарил нас за благополучную поездку и поздравив нас с наступающей Пасхой, ушел. Николаев, быстро проехав пустые улицы, вкатил во двор автомобильной команды. После того как мы доложили вкратце наши дорожные приключения полковнику М. и я стал приготовляться сменить мою сырую одежду на сухую, зазвонил телефон.

– Обоих шоферов, привезших начальника Штаба Ивановского, требуют явиться в штаб немедленно, – сказал капитан Л., принявший приказ из штаба. – Очевидно, Ивановский доложил барону о ваших затруднениях в дороге и о том, как в конце концов поездка выполнила свое задание и окончилась благополучно. Я уверен, что вы оба получите хорошие наградные к Пасхе, – добавил он.

Мы, Николаев и я, не имели в этом никакого сомнения. В спешке я даже оставил мою меховую куртку на своей кровати, и мы быстро зашагали к штабу».

Однако вместо награды шоферов ждало наказание – сидение на крыше. Хорунжий Бурдуковский, загоняя несчастных на крышу, объяснил, в чем они провинились: «Сукины сыны! (Он не знал, что я офицер, я был в гимнастерке, без погон). Когда доставить важное донесение от дедушки на фронт – огней в автомобиле нету, а когда домой к Пасхе – они есть… А?»

Дело заключалось в том, что из Урги шоферы выехали с неисправной фарой, а на обратном пути починили ее, использовав одно остроумное приспособление, и смогли ехать с большей скоростью, благодаря чему успели в Ургу к Пасхе. Хитун, вероятно, грешил на Ивановского, полагая, что тот донес об этом Унгерну, высветив все это в неприглядном для шоферов свете. Но вполне возможно, что вины Ивановского тут не было, что он просто рассказал об эпизоде с самодельным фонарем как о забавном происшествии, не предполагая, какие это может иметь последствия.

Основываясь на рассказе Хитуна, можно предположить, что Ивановский непосредственно участвовал в преследовании китайских войск, отступивших от Урги. Скорее всего, он вместе с бароном ходил на Чойрин, а затем участвовал в сражении на Улясутайском тракте 19–21 марта 1921 года. Рассказ же самого Ивановского о ламе-предсказателе показывает, что полковник к страсти Унгерна к предсказателям относился с большой иронией.

Наиболее подробно об Ивановском написал уже знакомый нам Б. Н. Волков, причем в обеих версиях своих мемуаров – как под своей фамилией, так и под фамилией Голубев. В голубевской версии он утверждал: «Когда прибыли в Ургу, то штаб отвел Унгерну лучшую квартиру, ранее занимаемую евреями… Унгерн, узнав об этом, отправил весь штаб на крышу, а в приказе отдал, «что глупее людей, как у него в штабе, он нигде не встречал»… Жить в квартире не стал, а приказал себе поставить юрту, в которой и жил до выхода из Урги… Разогнав свой штаб за отвод ему бывшей еврейской квартиры, Унгерн нажил себе новую заботу. Ему нужен был начальник штаба. Барон Тизенгаузен в одной из бесед с Унгерном, узнав, что ему нужен был начальник штаба, сообщил, что знает хорошего человека, и назвал фамилию. Проживавший в Урге беженец, присяжный поверенный К. И. Ивановский, был несказанно удивлен, когда получили из штаба Унгерна бумажку с приказанием явиться в штаб. Вечером того же дня он прибыл в штаб. В помещении штаба был полумрак, холод, единственная свеча слабо освещала присутствовавших…

Услышав фамилию, Унгерн спрашивал его, не «жид» ли он или поляк? Ивановский заверил его, что он настоящий русский, и в подтверждение своих слов, как лучший аргумент для доказательства того, что он был русским, привел тот факт, что его отец был профессором Казанской духовной академии. Успокоившись, что перед собой имел настоящего русского человека, Унгерн спросил Ивановского, какое он получил образование, грамотный ли он и умеет ли писать? По-видимому, ответы Ивановского показались ему удовлетворительными, и он был доволен, но взял свечу и начал ею обводить вокруг лица Ивановского, желая его рассмотреть, а особенно глаза, которым Унгерн придавал громадное значение. Когда он проделал манипуляцию со свечой несколько раз, Ивановский, не выдержав, рассмеялся, улыбнулся и Унгерн. Он поставил свечу обратно и приказал Ивановскому явиться на другой день утром в штаб и захватить с собой бумаги, карандашей, ручку, чернила, так как у него ничего не было закуплено…

Утром на следующий день Ивановский явился в штаб. Как только он вошел, Унгерн попросил у него денег. Растерянный Ивановский достал из кармана последнюю 5-долларовую бумажку и, скрепя сердце, передал Унгерну. Унгерн, взяв бумажку, потребовал больше. Окончательно растерявшийся и сконфуженный Ивановский пояснил Унгерну, что у него больше не было денег, а достать в незнакомом городе он не мог. Унгерн, поняв, в чем дело, бросил ему 5-долларовую бумажку, выругал его и сказал, чтобы он нашел мешок с золотом и дал ему из него денег. Ивановский нашел мешок с золотом под кроватью Унгерна, пересчитал наличность, составил акт, о чем и доложил Унгерну. Вместо благодарности, Унгерн вновь его назвал дураком и сказал, что и без «дурацких актов» будет знать, кто украдет у него.

Вступив в должность начальника штаба, Ивановскому с первых же дней не повезло. Унгерн приказал сформировать ему подобие штаба и быстро сам же его ликвидировал… Да фактически работы в штабе было и не так много, ибо Унгерн вообще не любил бумажной волокиты. Главная работа у него сводилась к гауптвахте, где его неоценимому помощнику, Сипайлову, коменданту Урги, было много работы».

Выходит, что эпизод с предоставлением Унгерну «не той» квартиры под штаб был связан с неподходящей национальностью ее уже убитого к тому времени хозяина, и к Ивановскому никакого отношения не имел. Однако все равно остается неясным, легенда это или достоверный факт. Также непонятно, был ли эпизод с 5-долларовой банкнотой очередной байкой на тему нежелания Унгерна считать деньги, или этот эпизод сам Ивановский рассказал Волкову.

Надо учитывать и то, что в рукописи, написанной под фамилией «Голубев», равно как и в материалах под фамилей «Пономарев», Волков помещал многие сведения, в правдивости которых он был не вполне уверен. А порой даже забывал отредактировать текст, поскольку у него почти рядом встречаются сведения о том, что Ивановский к моменту прихода Унгерна уже жил в Урге и что он на самом деле никого в этом городе не знал.

По словам Голубева, Ивановский оказался причастен, пусть косвенно, к последнему роману барона: «Унгерн обладал всевозможными странностями, которые указывали на постоянно нарушенное душевное равновесие. Например, он не выносил присутствия женщин и старался совершенно избегать их общества, а если попадал в него случайно, то чувствовал себя крайне принужденно. К женщинам же, служившим у него в дивизионном лазарете, относился как к всадникам, и за их упущения по службе не стеснялся с ними в выражениях. Но в Урге при случайной встрече с гражданской женой барона Тизенгаузена, г-жой Архангельской, Унгерн серьезно заинтересовался ею и, пожалуй, даже увлекся. Почти ежедневно он искал случая заехать к барону, поговорить за чашкой чая или посоветоваться с ним о делах гражданского управления. Долгое время в присутствии г-жи Архангельской он краснел, молчал и затруднялся в ответах. Со временем его застенчивость прошла, и он уже был веселым собеседником. Но, чтобы его увлечение не послужило достоянием разговоров дивизии, или не заметила г-жа Архангельская, он очень часто вместо себя посылал начальника штаба – Ивановского. Заметив же, что Ивановский с охотой выполняет поездки к Тизенгаузену, подозрительно присматривался к нему и даже ревновал… Г-жа Архангельская же, будучи от природы неглупой, обладавшая хитростью, находчивостью и в достаточной степени разбиравшаяся в людях, быстро сообразила все за и против увлечения Унгерна, старалась во время разговора с ним незаметно переводить тему на интересовавшие его вопросы, а главным образом на буддизм, который она специально стала изучать. Унгерн был в восторге от подобных разговоров».

Замечу, что история с Архангельской не слишком похожа на обычай поклонения «прекрасной даме», характерный для средневековых рыцарей и русских символистов. По всей вероятности, первая встреча Унгерна с Архангельской произошла сразу после взятия Урги на знаменитом «обеде четырех баронов» (Унгерна, Витте, Тизенгаузена и Фитингофа), на котором, по всей вероятности, присутствовал и Волков, который так же хорошо был знаком и с семейством Тизенгаузенов. Здесь ему вполне можно верить, тем более что о романе Унгерна с женой Тизенгаузена пишет и С. Е. Хитун, поминая как раз парадный обед четырех баронов, устроенный в здании русского консульства: «В моих мыслях, неотступно, был барон. Кто он был? Он не был сумасшедшим. Там, где приходилось проявить нормальные человеческие чувства – они у него были! желание внимания, влюбчивость, ревность. После взятия Урги, в Консульстве был парадный обед, на котором присутствовал барон. Как мне передавали, он сидел рядом с женой бывшего вице-губернатора города Омска.

Не терпевший, по его собственным словам «баб», он молчал и вел себя конфузливой букой, пока умница, черноокая аристократка, не приручила его своими разговорами о буддизме, его легендах, ритуалах и популярных сказаниях.

Барон оживился, повеселел и, в свою очередь, говорил о переселении душ, о том, как он прислушивался к шуму ветра в лесу и в траве, о том, как он наблюдал полет птиц и вслушивался в их крики и все это вошло в его мышление для самосовершенствования наряду с христианством.

Слева, рядом с бароном, сидел его любимец, есаул Кучутов – сорвиголова, весельчак и обладатель приятного и мощного баса. Когда-то регент Иркутского архиерейского хора уверял, что только отсутствие сценической внешности препятствует Кучутову заменить Шаляпина. У певца-бурята был торс циркового атлета, длинные, до колен руки и короткие, кривые ноги. Дима не горевал над своей внешностью; из бывшего молодого Иркутского дантиста он превратился в лихого наездника-казака. Они, вместе с Тубановым, во время атаки на Ургу, ворвались во дворец и вынесли на руках хутухту и, поддерживая своими могучими руками живого бога за его талию, между своих скакунов, умчали его на священную гору Богдо-ул…

За этот подвиг, Богдохан дал им обоим звание гунов (князей) и по арабскому коню из своих конюшен.

По настойчивым просьбам присутствовавших на обеде, Дима, под мастерски подобранный и также мастерски сыгранный аккомпанемент на рояле вице-губернаторши, спел застольную. Унгерн был заметно очарован хозяйкой, а она, в свою очередь, своими гостями, в частности, бароном и певцом, Димой.

Говорили, что барон потом часто передавал поклоны, через Диму, баронессе Архангельской, а тот, передавая поклоны, очевидно, не забывал себя, напевая любовные мотивы и… «переиграл».

Однажды вечером Унгерн, объезжая сторожевые посты, остановился у Консульского дома; вдоль ряда привязанных, оседланных лошадей, он усмотрел буланого, арабского коня, который, переступив повод передней ногой, запутался в нем так, что себя стреножил и стоял с своей мордой, низко притянутой к своей передней ноге.

А из окон второго этажа Димин сладкий голос, под аккомпанемент рояля, слал в душную монгольскую ночь призыв: «О милая, доверьтесь мне…»

Взревновавший барон послал наверх, сопровождавшего его, дежурного офицера по гарнизону с приказанием – есаулу Кучутову, за небрежность к казенному имуществу (коню), немедленно сесть на крышу.

Напрасно Дима уверял, что его араб находится на подножном корму в табунах и что запутавшийся конь не его, а Тубанова, все же он переночевал на крыше…»

У Хитуна, правда, на роль невольного соперника Унгерна выдвинут не полковник Ивановский, а есаул Дмитрий Кучутов, но одно другому не противоречит. У влюбчивой вице-губернаторши Архангельской могло быть много поклонников.

А вот некоторые другие сведения, сообщаемые Голубевым-Волковым об унгерновском начальнике штаба. Голубев пишет: «Во время одного разговора, когда у Унгерна было хорошее настроение, тема незаметно перешла на загробную жизнь. Унгерн спросил по этому поводу мнения Ивановского. Ивановский, не подумав, ответил, что загробную жизнь считает басней, абсурдом и пережитком отдаленной мифической эпохи… Не успел он договорить, как Унгерн вскочил на ноги, весь загорелся недобрым огнем, назвал Ивановского дураком и сказал, что он слишком плохо думал о таком вопросе, так как жизнь не только в том, чтобы пить, есть, развратничать, пьянствовать и после такой праздной жизни спокойно умереть, не отдавая отчета за свою жизнь. Каждый, по мнению Унгерна, после смерти должен дать ответ за свои поступки царю ада – Яме. Унгерн до того был взбешен, что обещал с Ивановского с живого снять кожу, расстрелять его, повесить и т. д. В конце концов, желая его наставить на путь спасения, он сообщил Ивановскому, как говорил о таком вопросе Будда… Когда Унгерн кончил, то Ивановский сказал ему, что в перерождение он верует и в загробную жизнь также, отвечать за свои поступки, конечно, будет, но он не верил в загробную жизнь, о которой сказано в Писаниях, то есть в библейский рай и ад. И тоном обиды сказал Унгерну, что он никогда не даст высказаться а уже начинал сразу браниться. Успокоившийся и повеселевший, Унгерн еще раз назвал его дураком и окончательно успокоился.

Воспользовавшись таким обстоятельством, Ивановский решил выяснить вопрос, которым все страшно интересовались, то есть чем руководствовался Унгерн, не считаясь ни с какими законами и, войдя в Монголию, обрушился на китайцев? Многие полагали, что им руководили чисто эгоистические цели самосохранения, так как он давал дивизии чинить всяческие беззакония, насилия, бесчинства, грабежи пр. Задав такой вопрос, Ивановский, сначала, не получая на него ответа, читал себе уже отходную молитву, как вдруг Унгерн заговорил совершенно спокойно, смотря мимо него.

Он сообщил, что приход его в Монголию не случайный. По его словам, такая мысль возникла у него в 1911 г. Он носил идею восстановления в Китае маньчжурской династии, в глубине своей души выстрадал кровью ее осуществление, и подобная идея стоила ему целого ряда мучительных бессонных ночей. В свою идею он свято верил и думал о ней на протяжении целого ряда лет, что когда-нибудь его мечта, его взлелеянное детище, примет реальную форму. Он полагал, что половина работы им была уже закончена. Китайские мятежники изгнаны из пределов Внешней Монголии и могут считаться окончательно раздавленными, в Китае же должна быть монархия с маньчжурской династией. Кроме того, он намеревался восстановить Монголию и видеть ее правящую, а не униженную, Востоком и Западом. По его мнению, страна, давшая несколько веков назад Чингисхана и его непобедимые полчища, не должна сойти с политического горизонта, а должна постепенно приходить к прежнему величию. В такую мечту он верил и вложил цель своей жизни».

Достоверность этого разговора вызывает сомнения. Ивановский человек, как о том пишет Волков в мемуарах под своим именем, крайне осторожный и предусмотрительный, вряд ли завел бы столь опасный разговор. Как отмечает другой мемуарист, Шайдицкий, в Азиатской дивизии все давно усвоили главное правило: не болтать лишнего, ибо даже у стен и юрт есть уши. И вряд ли полковник рискнул бы открыто продемонстрировать барону собственный атеизм.

Столь же сомнительным выглядит и приводимое Унгерном, в изложении Голубева, обоснование монгольского похода. Вторжение Азиатской дивизии на монгольскую территорию было первой фазой реализации плана Семенова по переброске в Монголию всей Дальневосточной армии, чтобы обрести там новую базу для борьбы с большевиками, а также, если удастся сговориться с китайскими генералами в северных провинциях, свергнуть республиканское правительство и восстановить династию Цин. Утверждение же, приписанное барону, будто он еще в 1911 году, после китайской революции, мечтал о восстановлении маньчжурской династии и использования Монголии в качестве центра борьбы за реставрацию, выглядит совершенно невероятным. Хорошо известно, что Унгерн впервые посетил Монголию только в 1913 году, и никакого особого интереса именно к этой стране, равно как и к императорскому Китаю, до этого момента у него не прослеживается. Во всех дошедших до нас письмах и документах барон рассматривает возвращение на трон Богдо-гегена и изгнание из Монголии китайских республиканских войск только как первый шаг к восстановлению в Пекине императора из династии Цин. Монголия, по замыслу Унгерна, должна была стать частью возрожденной Китайской империи, вместе с Синьцзяном и Тибетом, но отнюдь не ее центром. Даже такой утопист, как Унгерн, понимал, что один миллион монголов никогда не сможет повелевать над многими сотнями миллионов китайцев, тем более что по своим боевым качествам монголы, как барон давно уже убедился, отнюдь не превосходили китайцев.

Голубев также сообщает, будто Ивановский участвовал, вместе с несколькими другими офицерами, оставшимися в Урге после ухода Унгерна, в заговоре против Сипайлова. Начальника контрразведки якобы пытались подставить перед бароном, найдя ящик с награбленными им ценностями и продемонстрировав их Унгерну. Однако ящик найти не удалось, и тогда возник план направить Сипайлова навстречу наступающим на Ургу красным всего с двумя пушками, в расчете, что он или погибнет, или попадет в плен. Однако сообразительный Сипайлов, дескать, вовремя бежал на восток. Весь этот заговор кажется плодом фантазии автора мемуаров.

Последний раз на страницах мемуаров Голубева Ивановский возникает в связи с оставлением Урги унгерновцами. Как пишет мемуарист, «начальник штаба инженер Войцехович, начальник штаба присяжный поверенный Ивановский, поверенный по монгольским делам заместитель Унгерна Жамболон-ван, интендант Коковин бежали на захваченных автомобилях на восток, взяв с собой всю наличность золота и серебра. Никто не был извещен в Урге об отступлении». Далее Голубев сообщает, что часть средств впоследствии была отобрана у Коковина, Войцеховича и Ивановского полковником Рожневым с группой офицеров.

Этот последний эпизод подробнее изложен в «Записках», создававшихся Волковым под своим именем. Там же даны и наиболее подробные из всей мемуарной «Унгерниады» сведения об Ивановском. Очевидно, из всех мемуаристов Волков имел наиболее тесные личные отношения с начальником штаба Азиатской дивизии. Вот что сообщает об Ивановском Борис Николаевич: «Унгерн не признает штаба. Он враг всякой бумаги. Узнав, что копии приказов и донесений сохраняются, он приказывает, – оставив бумаги за последние 10 дней – все остальное сжечь. Для «мобилизованного порядочного офицера» сжигание бумаг – оправдательных документов – не пустяк. Они нужны не только для будущего (все уверены, что придет час расплаты за убийства и насилия), но и для самого ближайшего времени, ибо к «экстравагантным» чертам характера барона принадлежит забывчивость (он забывает отданные приказания и карает за исполнение своих же приказаний). Все сосредоточивается в руках начальника дивизии. Начальник штаба и писец – синоним. О своем штабе Унгерн ярко говорит в одном из приказов: «Я не видал ничего глупее своего штаба». Имея под рукой боевых офицеров с академической подготовкой, Унгерн назначает начальником штаба дивизии присяжного поверенного из Казани Ивановского, а затем выдающего себя за инженера Войцеховича. И Войцехович, и Ивановский принадлежат к группе «приближенных», которые сами не давят и не грабят, но, работая в полном контакте с грабителями и душителями, исполняя волю ласкового «дедушки», за свой страх и риск интригуют и приносят подчас больше вреда, чем патентованный душитель.

Представьте себе высокого, лысого, бритого (на голове и на лице как будто нет ни одного волоса) человека, часто потирающего руки. Губы его язвительно улыбаются, бесцветные глаза в патетических случаях наполняются слезами. Он может поплакать и поговорить по душе. Типичный иезуит. Таков начальник штаба дивизии Ивановский. Втесавшись в доверие к барону, он не преминет при встрече со старым знакомым рассказать о своей тяжелой службе, о тех моральных переживаниях, которые в конце концов должны свести его с ума, о пытках, казнях… и в то же самое время, крепко ухватившись за власть, путем интриг, старается сохранить свое место у ног «Дедушки». «Дедушка» вначале, «из уважения к его очкам и лысине» (подлинные слова Унгерна), не бьет его, затем начинает «ташурить». Правда, быть может, многие обязаны ему жизнью в начале службы, но вскоре, попав с головой и захлебнувшись в кровавом омуте, – он поплыл по течению.

Начальник штаба дивизии Войцехович – высокий, каторжного типа старик, с плохо выбритой, пробивающейся седой щетиной, снискавший любовь Унгерна готовностью исполнить любую нелепость разгоряченного мозга последнего.

– Мост через Орхон.

– Пустяки – в 18 дней.

– Моторную лодку…

– В пять дней.

– Бензина для автомобилей нет…

– Приготовим скипидар, и скипидарный завод в неделю, и т. д.

Говорят, на душе Войцеховича много жертв, погубленных его наушничеством».

Волков признает и определенный гуманизм Ивановского: «16 человек мужчин (офицеров), их жен и детей (в том числе бывший губернатор Рыбаков), следовавшие из Улясутая, были расстреляны или убиты вблизи Урги посланным навстречу, по приказанию Унгерна, небольшим отрядом. Все это делалось под величайшей тайной, проговорившемуся грозила смерть. Известно только число – 16 и фамилия губернатора. Говорят, что начальник штаба дивизии Ивановский долго уговаривал Унгерна не совершать этого убийства. Показания Ивановского, а также профессора Оссендовского должны пролить свет на эту трагедию».

Показательно также, что, судя по процитированным характеристикам, Волков Ивановского все-таки ставил гораздо выше, чем Войцеховича, который вообще выглядит как записной враль.

Обстоятельства, при которых Ивановский покинул Ургу, Волков описывает так: «В Урге, если не считать личного конвоя Джем Болона, интендантской команды и санитаров, всего человек 40, – остались лишь мирные жители, да проживали «случайно» попавшие сюда два унгерновских начальника штаба: начальник штаба дивизии Ивановский и начальник штаба дивизии Войцехович…

Не веря в успех Унгерна, после поражения его на р. Иро, оба начальника штаба дивизии, Войцехович и Ивановский, как крысы с разбитого корабля, – «случайно» попадают в Ургу и скрывают до последнего момента истинное положение дел. В ночь на 2 июля, захватив весь запас золота и серебра в интендантстве и лучший автомобиль, они скрываются.

Перед тем ими отдаются приказания отдельным офицерам и группам идти на Ван Курен – в руки к красным. С пресловутыми «пушками» Шнейдера отправляют мобилизованного в последний момент полковника Снегодского и обрекают его тем самым на верную смерть. Ранее Снегодского оставили «на воле». Начальнику авточасти, от которого нельзя было скрыть отъезд, отдается приказание идти на Керулен, где начальник штаба дивизии будет его ждать.

Трудно представить себе, какая паника вспыхивает в городе после бегства начальников штаба. Разнесся слух, что красные через два часа войдут в город. Жители, опасаясь расправы Сипайлова, грабежей чахар и вторжения неизвестных красных, – в паническом ужасе, побросав все, бегут в буквальном смысле этого слова «куда глаза глядят». Разорением своим, гибелью близких обязаны многие жители господам Ивановскому и Войцеховичу, которые, желая вовремя уйти, спровоцировали слухи о красных «у ворот Урги»… (за. – Б.С.) четыре дня до фактического занятия ее…

Благодаря им, десятки раненых были брошены на произвол судьбы, брошены богатые склады. Офицеры и солдаты, побросав все, выезжали, в чем были.

«Угробив» все машины на Керулене и почувствовав обман, начальник авточасти с русскими офицерами на последней машине выбирается на дорогу и бешено преследует начальников штаба и интенданта. На Буир-Норе разыгрывается последний акт «отступления из-под Урги».

Здесь засел не проехавший к Унгерну, ввиду последних событий, полковник Рожнев с отрядом в 4 человека. Начальники штаба дивизии проскальзывают и скачут на лошадях в Хайлар. Появляются на Буир-Нор автомобилисты, снаряжается погоня, и беглецов привозят обратно. Все имеющиеся ценности, золото и серебро – около 16 000 долларов думает отобрать полковник Рожнев «на формирование новых частей».

Автомобилисты, чувствуя невыгодность подобной комбинации, входят в соглашение с начальниками штаба дивизии. Всю ночь две враждебных группы в двух разных комнатах «под ружьем». Утром обе стороны идут на компромисс. Автомобилисты получают жалованье за два месяца, Ивановский и Войцехович – «единовременное пособие», остальное забирает полковник Рожнев «на формирование». В настоящее время начальник штаба дивизии Ивановский, как говорят, вновь пробирается к кормилу правления во Владивостоке, как начальник штаба дивизии. Войцехович плотно сидит в Цицикаре и предлагает китайским властям всевозможные фантастические проекты, для осуществления которых времени почти не требуется».

Подобно ему, многие другие офицеры, и не только оставшиеся в Советской России, но и ушедшие в эмиграцию, предпочитали скрывать свою службу у Унгерна. Похоже, он был очень умным человеком, этот начальник штаба грозного Унгерна. Ивановский сразу понял характер и цели барона, понял, что тот рано или поздно, но скорее рано, сломит себе шею. Отсюда и пророчество Ивановского о том, что замкнувшийся в своем гордом одиночестве Унгерн скоро будет оставлен всеми своими соратниками. Но Ивановский также понимал, что барон оставит в веках кровавую, недобрую память и что служба под его началом, тем более в его ближайшем окружении, никому не прибавит настоящей ратной славы, доблести и офицерской чести. Тем более ему, Ивановскому, который стал одним из авторов приказа № 15, который призывал к поголовному истреблению всех евреев, большевиков, а также семей всех тех, кто был заподозрен в большевизме. А еще он вынужден был терпеть, что Унгерн расстреливает и лупит ташуром своих же товарищей офицеров, причем молва могла часть вины за это возложить на начальника штаба, так и не сумевшего обуздать «сумасшедшего барона». Хотя кто, по совести говоря, вообще мог унять унгерновский гнев. Конечно, ему, Ивановскому, удалось кого-то спасти от казни и ташура, за что некоторые мемуаристы и помянули его добрым словом. Но наверняка гораздо больше осталось недовольных им.

Если обратиться к мемуарам французского художника русского происхождения Константина Константиновича Клуге «Соль земли», то он со слов своего отца, полковника Генерального штаба Константина Ивановича Клуге, пишет, что тот был начальником штаба Унгерна в Монголии.

Кем же был полковник Клюге? Согласно данным, собранным Андреем Каркотко и Михаилом Российским, Константин Иванович Клуге родился 30 мая 1884 года в Санкт-Петербурге в семье выходца из Пруссии Иоганна-Христиана Клуге, ставшего в России купцом 2-й гильдии и совладельцем фирмы по торговле бессарабскими винами «Шеффер и Фосс». Его мать Ольга Константиновна происходила из купеческой семьи Овчинниковых. Вскоре родились брат Владимир и сестра Наталья. Его сын Константин вспоминал: «Мой дед, Ганс Клуге, выходец из Пруссии, еще студентом переехал во Францию. Там, в Реймсе, в центре Шампани, он овладел искусством виноделия. Оказавшись впоследствии в России, он обнаружил, что земля в Бесарабии на редкость схожа с почвой Шампани. Ему удалось, привезя туда виноградную лозу из Франции, выходить и взрастить ее в новых условиях. Со временем его усилия увенчались полным успехом: его лоза дала в России вино, ничем не отличавшееся от реймского. Знатоки дегустаторы, священнодействовали, одобрительно смакуя прекрасное вино моего деда.

Так дед сделался одним из наиболее известных виноделов России, превратясь из Ганса в Ивана Ивановича. В Санкт-Петербурге он основал престижную виноторговлю и вскоре женился на девице из благородной семьи Овчинниковых».

Клуге окончил гимназию в Кишиневе и в августе 1904 года поступил на военную службу вольноопределяющимся 1-го разряда в звании кондуктора в Варшавское крепостное управление. В январе 1906 года он был уволен в запас в звании кондуктора (унтер-офицера инженерных войск). В июле 1906 года он поступил в Киевское военное училище. В июле 1908 года Клуге был произведен в подпоручики. В 1909 году он служил младшим офицером во 2-м Варшавском крепостном пехотном полку, а в 1910 году – в 116-м пехотном Малоярославском полку, расквартированном в Риге. В 1911 году он стал поручиком и в 1912 году вышел в отставку по семейным обстоятельствам. После этого он поступил в Рижский политехникум и, по словам его сына Константина, успел его окончить. Константин Константинович вспоминал: «В 1912 году, когда я родился, мой отец кончал курс Рижского политехнического института, а мать преподавала русскую словесность в местной гимназии.

Мы жили скромно, лишь на заработки матери. Родители отца, люди состоятельные, не помогали нам, считая мою мать провинциалкой, никак не достойной их сына. Они всячески противились их браку, и лишь мое появление на свет как-то восстановило семейные отношения.

Семья матери жила в Архангельске. Ее отец, отставной полковник Игнатьев, еще молодым офицером увез свою возлюбленную, ускакав с ней в Сибирь. Поженившись, они прожили там немало лет…

Моя мать, Любовь, и ее сестра-близнец, Надежда, были до того схожи, что и родители то и дело путали их.

По рассказам старшей сестры мамы, Ольги, мама с детства отличалась особой рассудительностью и склонностью к критике традиционных установлений и порядков. В Московском университете (вероятно, речь идет о Высших женских курсах. – Б.С.) она выделялась исключительным даром красноречия. Профессор, читавший лекции, случалось, просил ее заменить его на кафедре, уверяя студентов, что они от этого только выиграют.

Со временем он порекомендовал ее императорской семье как наиболее блестящую из его слушательниц.

Ей предложили место наставницы детей великого князя Михаила, младшего брата государя, и так как семья князя жила в Гатчине, то и мои родители, покинув Ригу, поселились в этом городке.

В 1914 году, еще до нашего переезда из Риги, родился мой брат Михаил. С начала войны отец был мобилизован, и с тех пор мы видели его очень редко…

В Гатчине часто появлялся дед, папин отец, с годами полюбивший мою маму.

Помню, какой-то художник писал маслом портрет отца в военной форме. Этот неподписанный этюд сохранился у меня по сей день».

По словам Константина Константиновича Клуге, Любовь Константиновна Игнатьева была сестрой-близнецом Надежды Константиновны, жены соученика и друга Константина Ивановича Клуге по Киевскому военному училищу Павла Германа, сын которого Юрий стал известным советским писателем, а внук Алексей – не менее известным кинорежиссером. По словам Клуге-младшего, «девушка полюбилась отцу, поразила его живостью ума и широтой познаний. Все свершилось скоропалительно, – не прошло и нескольких дней, как они решили пожениться. Бракосочетание произошло у Германов, с которыми они с тех пор постоянно поддерживали связь.

Поддавшись настойчивым уговорам молодой жены, отец оставил военное училище (в действительности – военную службу. – Б.С.) и, перебравшись в Ригу, поступил в Политехнический институт».

С началом Первой мировой войны Константина Ивановича призвали в 304-й Новгород-Северский полк 76-й пехотной дивизии, которая входила в состав XXVII армейского корпуса. По утверждению Клуге-младшего, они с матерью Любовью Константиновной не раз переезжали с места на место, стараясь быть ближе к тем армейским частям, где воевал отец, с которым изредка удавалось видеться. В 1915 или 1916 году прифронтовые скитания привели семейство Клуге в Житомир. Там они в последний раз перед долгой разлукой встретились с Германами. Следующая встреча Клуге-младшего с его двоюродным братом Юрием Германом произошла почти полвека спустя, в 1963 году, в Париже.

В сентябре 1915 года Клуге командовал 3-м батальоном 304-го пехотного Новгород-Северского полка. В ходе операций по ликвидации Свенцянского прорыва он совершил подвиг. Согласно краткому послужному списку, сохранившемуся в делах гарнизона крепости Осовец, 18 июля 1914 года Клуге назначили в состав Осовецкого гарнизона. К 5 декабря 1914 года, дате составления списка, в боях он еще не участвовал. В графе «образование» указано только Кишеневское реальное училище и Киевское военное училище. Рижский политехникум здесь не упоминается.

Согласно же более позднему послужному списку, приложенному к представлению поручика Клуге к ордену Св. Георгия 4-й степени, составленному в сентябре 1915 года, уже с 18 декабря 1914 года Константин Иванович командовал ротой. Очевидно, столь быстрый карьерный рост был связан с тем, что опытные офицеры были взяты из гарнизона крепости для укомплектования частей, ведущих бои, в результате чего и образовались вакансии. А уже в начале 1915 года Константин Иванович был награжден Орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом за отличие в делах против германцев в крепости Осовец. В 1915 он получил еще орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантами за такое же отличие в округе г. Плонска. Кроме того, 29 мая 1915 года Клуге был представлен к ордену Св. Станислава 2-й степени с мечами за бой у деревни Старожебы, а 3 августа того же года – к ордену Св. Анны 2-й степени с мечами за действия в период отступления с 25 июля по 3 августа.

Описание же подвига, за который Клуге получил Георгия 4-й степени, звучит следующим образом:

«Описание подвига 304-го пехотного Новгород-Северского полка поручика Клуге Константина.

Командуя батальоном и будучи 13.09.1915 г. послан на подкрепление 302-го пехотного Сурожского полка, бесстрашно и умело руководил вверенным ему батальоном. Лично, несмотря на ближний ружейный и пулеметный огонь противника, провел рекогносцировку и затем по собственному почину перешел в контратаку, штыковым ударом выбил противника, занявшего уже окопы 302-го полка, и тем спас положение частей 302 и 301 полков, дрогнувших и начавших отход. Удерживал занятую позицию до тех пор, пока не получил извещения, что 302 полк занял и укрепился на новой позиции.

Потери: убито 6, ранено 81 человек.

Предлагаю удостоить поручика Клуге награждением орденом Св. Георгия 4-й степени.

Временно командующий полком подполковник Буткевич».

Сразу же замечу, что потери батальона убитыми в этом представлении, скорее всего, существенно преуменьшены. Очень редко на одного убитого приходится больше 13 раненых. Что ж, занижение безвозвратных потерь, – давняя традиция российской армии, да и не ее одной, не в Первую мировую войну родившаяся и до сих пор не кончившаяся. Подполковник Карл-Павел Карлович Буткевич ей свято следовал. Но в целом описание подвига Клуге вызывает доверие. Вряд ли здесь что-то придумано. Ведь ничего невероятного нет в том, что командир батальона сначала сам провел рекогносцировку, а затем возглавил успешную контратаку.

Замечу также, что фактически в тот момент поручик Клуге, командуя батальоном, занимал подполковничью должность. Высочайшим Приказом от 3 ноября 1916 года Константин Иванович Клуге был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени «за то, что, будучи в чине поручика, в бою 13-го Сентября 1915 года у д. Уречье, с командуемым им батальоном, будучи под сильным артиллерийским, ружейным и пулеметным огнем противника, по собственному почину перешел в решительную контратаку, штыками выбил его из занятых им окопов и тем восстановил прежнее положение и предотвратил возможность нашего отступления по всему фронту». Он стал первым георгиевским кавалером в своем полку.

Младший брат Константина, Владимир Иванович Клуге, штабс-капитан 18-го саперного батальона, согласно данным послужного списка, родившийся 5 ноября 1885 года, погиб 7 сентября 1916 года, удостоившись посмертно ордена Св. Георгия 4-й степени.

В конце 1915 года К. И. Клуге был тяжело ранен на фронте и эвакуирован в тыл. Его направили в Дворцовый госпиталь в Царском Селе. Клуге-младший вспоминал: «В конце пятнадцатого года отца опасно ранило в живот. Его выхаживали в знаменитом госпитале в Царском Селе. Позже он шутя вспоминал, как при серьезной операции ему походя, «заодно» удалили и аппендикс… Едва оправившись, отец возвратился в свою часть. Постоянная опасность, которой он подвергался, подтачивала и без того слабое здоровье мамы».

Любовь Константиновна с детьми проживала в Гатчине, где служила наставницей юного графа Георгия Брасова, сына великого князя Михаила Александровича от морганатического брака.

В 1916 году К. И. Клуге был произведен в штабс-капитаны со старшинством в чине с 14 июня 1915 года. Февральская революция 1917 года застала его на службе в 38-м инженерном полку. Он успел прослушать курсы 3-й очереди при Николаевской Военной академии и покомандовать Техническим батальоном.

По словам Константина Константиновича Клуге, летом 1917 года семья жила в келье Троице-Сергиевой лавры. Однажды они отправились в Москву, где Константин Иванович навестил своего дядю генерала Овчинникова, при этом старик-генерал заявил будто бы, что «остается со своим народом, намерен служить до конца, и что только трусы бегут». Не исключено, что это был генерал-лейтенант Алексей Константинович Овчинников, в 1911 году возглавлявший инженерную службу Брест-Литовской крепости, затем работавший в Главном инженерном управлении начальником 5-го отделения, а в советское время ставший начальником Электротехнической, а потом Военно-инженерной академии и скончался в 1928 году в возрасте 67 лет.

После Октябрьской революции, по свидетельству Клуге-младшего, события развивались следующим образом: «После падения Временного правительства Керенского отцу удалось раздобыть документы рядового солдата. Исчезли погоны с его гимнастерки, Георгиевский крест запрятан.

Мы покинули Москву в поезде, набитом ехавшими на Волгу демобилизованными солдатами. На полках в три яруса сидели, тесно прижавшись друг к другу, люди и покуривали махорку… У курящих не хватало спичек, и они зажигали друг у друга свои самокрутки, говоря: «Товарищ, прикури!»…

Подражая вагонным спутникам, Миша и я бегали потом по коридору гостиницы в Самаре с бумажкой в руках, крича: «Товарищ, прикури!»

Дальше мы двигались по Волге и по Каме на колесном пароходе, затем снова пересели в поезд, шедший на восток.

Бесконечная русская равнина сменилась изумительными горами. Наш поезд то мчался над обрывами, вдоль круч и пропастей, то исчезал в нескончаемых туннелях, наполняя их дымом.

Меня особенно поражали разноцветные, сверкающие минералы, мелькавшие в окнах вагонов. Мы переезжали через Урал, покидая Европейскую Россию.

Последовали восемнадцатый и девятнадцатый годы. Мама, Миша и я жили в Томске, папа воевал на западе Сибири под командованием Колчака, которому был всецело предан».

Томск тут упомянут совсем не случайно. Именно здесь располагались краткосрочные курсы Академии Генерального штаба, эвакуированные сюда из-за приближения германского фронта к столицам. Клуге-младший особо отмечает, что «отец подчинялся Генеральному штабу армии. В Гражданскую войну, несмотря на полную неразбериху в командовании, Генеральный штаб продолжал руководить действиями войск в Сибири. Нарушать распоряжения начальства казалось отцу немыслимым. Его характеру были присущи преданность и беспрекословное повиновение, возможно, унаследованные от прусских предков».

Разумеется, мемуары Клуге-младшего, относящиеся к эпохе Гражданской войны, не могут претендовать на точность. Автору тогда было 6–8 лет, многое ли мог он запомнить и сохранить в памяти несколько десятилетий спустя, даже если потом что-то услышал от родителей о том времени уже в более зрелом возрасте. К тому же Константин Константинович – человек не военный, и в описании военных действий и их последовательности легко мог допускать ошибки, да и лет-то сколько прошло…

Скорее всего, слова Клуге-младшего о связи его отца с Генеральным штабом надо интерпретировать в том смысле, что Константин Иванович учился на Томских курсах Генерального штаба, а потом был причислен к Генеральному штабу.

Как писал советский военачальник Генрих Христофорович Эйхе, командовавший 5-й армией и войсками Дальневосточной Республики, «ошибочно мнение, что основную силу армии Колчака составляло офицерство. Всего в его армии числилось около 17 тысяч офицеров и генералов. Более подробное изучение материалов показало, что армия временами ощущала острый недостаток в командном составе. Никаких самостоятельных офицерских полков, батальонов или отрядов в армии Колчака никогда не было. Никакой политической роли офицерство в своей массе при Колчаке не играло. В колчаковской армии было введено деление на офицеров кадровых и офицеров военного времени. К первым относились все офицеры производства до 1915 года включительно, все же остальные – к офицерам военного времени. Из документов видно, что таких кадровых офицеров насчитывалось всего в армии менее тысячи. Таким образом, остальные 15–16 тысяч офицеров колчаковской армии были производства 1916 г. и более позднего времени, то есть это были люди без достаточной теоретической подготовки и почти совершенно без практического опыта допозиционного периода Первой мировой войны. Еще хуже обстояло дело с высшим командным составом белой армии. Дивизиями и корпусами Колчака не командовал ни один из генералов старой армии. Всеми упоминаемыми в нашем труде соединениями командовали офицеры, пришедшие в белую армию в чинах не выше полковника и произведенные в следующие чины, в том числе в генералы, приказами Колчака и его предшественника Болдырева. Из генералов старой армии видную активную роль играли только двое – Дитерихс и Ханжин. Для подготовки офицеров службы Генерального штаба начали функционировать ускоренные курсы, организованные при старой русской военной академии, значительная часть профессорско-преподавательского состава которой во главе с ген. Андогским в качестве начальника академии сразу же перешла в лагерь контрреволюции. Следует в этой связи отметить, что из 1600 человек офицеров службы Генерального штаба царской армии к концу 1917 г. было взято на учет нашим военным ведомством только около 400 человек, а фактически работало лишь 323 человека, из них только 131 человек в действующей Красной армии на штабных должностях; все же остальные оказались на стороне наших противников».

Эта статистика многое объясняет. На востоке России к моменту начала Гражданской войны оказалось очень мало кадровых офицеров, и тем более – офицеров с хорошей штабной подготовкой. Почти все они оказались востребованными на фронтах Первой мировой войны. После революции подавляющее большинство кадровых офицеров и генералов осело в белых армиях Деникина и Юденича. Немало их попало также в Петроград, Москву и другие губернии Европейской России, где они были призваны Советской властью сперва для борьбы с немцами, а потом – со своими же товарищами офицерами, оказавшимися в рядах белых армий. До Сибири из опытных офицеров-фронтовиков добрались немногие. Зато там было немало других офицеров: сосланных служить на восточную окраину за различные неблаговидные поступки или отсиживавшиеся от фронта в сибирской и дальневосточной глуши. Вот и получилось, что в армии Колчака полки и дивизии нередко формировали бывшие поручики и сотники, а спайка частей держалась лишь на личном авторитете командира, порой не имеющего боевого опыта руководства крупными частями и соединениями. Нередко во главе белых войск Восточного фронта оказывались люди далеко не самых высоких моральных качеств. В таких условиях пышным цветом и расцвела атаманщина, ярчайшими представителями которой были атаман Семенов и барон Унгерн. В Вооруженных силах Юга России генерала Деникина, да и у генерала Евгения Карловича Миллера на Севере, такого разгула атаманщины никогда не было.

Клюге, произведенный в офицерский чин еще задолго до Первой мировой войны, был из этой опытной офицерской кадровой тысячи в армии Колчака и должен был особо цениться начальством. В 1918 году он исполнял должность начальника штаба 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады на Восточном фронте – в составе Народной армии Директории. 17 марта 1919 года «за боевые заслуги в делах против большевиков» К. И. Клуге был произведен в капитаны со старшинством в чине с 25 октября 1917 года. По данным российского историка Андрея Владиславовича Ганина, Клуге был слушателем старшего курса Академии, затем был помощником начальника оперативного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба отдельной Оренбургской армии. Приказом по отдельной Оренбургской армии от 24 марта 1919 года К. И. Клуге был назначен и. д. начальника штаба 4-й Оренбургской казачьей дивизии, а 18 мая 1919 года утвержден в этой должности. В ноябре 1919 года Клуге стал и. д. начальника штаба 1-го Оренбургского казачьего корпуса, а в 1920 году возглавил штаб 1-й отдельной Забайкальской казачьей бригады.

Приказом главнокомандующего всеми вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа от 23 января 1920 года атамана Семенова Константин Иванович Клуге был причислен к Генеральному штабу, вероятно, в связи с окончанием ускоренного курса Академии Генерального штаба в Томске. Клуге также был произведен в полковники Генерального штаба.

Вот как в мемуарах Константина Константиновича Клуге описаны события, в результате которых его отец оказался у Унгерна: «В ноябре девятнадцатого года управление Генерального штаба объявило о срочной эвакуации Томска ввиду ожидаемого его падения. Семьям офицеров предоставили состав классных вагонов и теплушек, отбывающий на Дальний Восток. Давно не имея вестей о муже, мама решила остаться, но судьба распорядилась по-своему: папа появился у нас в тот же вечер.

Отцу было поручено добраться с нашим поездом до ставки атамана Семенова и разузнать, что представляет собой эта сомнительная личность. «Во спасение России» Семенов изловчился присвоить остатки казны и ценностей короны.

Семенова насторожили папины расспросы, и чтобы отделаться от него, атаман уговорил отца свезти барону Унгерну какое-то якобы крайне важное сообщение.

Унгерн действовал южнее, в монгольских степях. С характерной для него беспечностью отец отправился к Унгерну, пренебрегая зловещей молвой об этом остзейском бароне: явиться пред его пьяные очи можно было беспрепятственно, но не так-то просто было живым покинуть его войско. Отцу захотелось попутно пополнить свой рапорт Генеральному штабу сведениями и об Унгерне.

«Не все в жизни зависит от нас», – говорил, бывало, папа, имея в виду участие в ней Судьбы».

Кое-что в рассказе Константина Константиновича с учетом сегодняшних знаний по истории Гражданской войны выглядит наивным. Перед самым своим арестом в Иркутске адмирал А. В. Колчак в январе 1920 года передал Семенову, только что произведенному в генерал-лейтенанты, права главнокомандующего на территории Российской восточной окраины. Пробившиеся в Забайкалье остатки войск Колчака – каппелевцы поступили под команду Семенова и, конечно, офицеры-колчаковцы никак не могли инспектировать деятельность своего верховного главнокомандующего.

О службе отца у Унгерна Клуге-младший сообщает следующее: «По приезде в Ургу, в расположение ставки Унгерна, отцу стало ясно, что он имеет дело с опаснейшим психопатом, распоряжавшимся фронтом в двести верст. Объявив себя породнившимся чуть ли не с самим Далай Ламой, Унгерн заполучил от буддийской иерархии какое-то важное звание, и сибирские кочевники, духовно связанные с Лхасой, вливались в его войско.

Унгерн фон Штернберг встретил отца с распростертыми объятиями. Барон видел в нем подлинного профессионала, полковника дореволюционного Генерального штаба, в то время как иные лейтенанты тех лет сами производили себя в генералы.

Постоянно пьяный, Унгерн был очень хитер, не питал доверия ни к кому, кроме офицера, командовавшего постоянными расстрелами.

Невзирая на отказы отца, Унгерн навязал ему реорганизацию своего дикого воинства. Но ни азбука военной науки, ни личный опыт отца не имели никакого реального влияния на сумасшедшего барона. Болезненно недоверчивый, Унгерн был противником телеграфной связи, уверяя, что для сообщения у него имеются отличные наездники. К тому же он запрещал оставлять пленных в живых…

Малейшее ослушание влекло за собой немедленный расстрел.

Несмотря на угрозы, отец месяцами противился инструкциям Унгерна, вызывая постоянные скандалы. Так продолжалось до того дня, когда отца предупредили о его неминуемом расстреле.

Что делать? Бежать из Урги? Но как и куда?

Бродя в мрачном раздумье по улицам, отец наткнулся на старого друга, командира военной части, проходившей через Ургу. Они обнялись, и отец поведал ему о своей горькой участи. Не теряя ни минуты, тот укрыл отца среди солдат своего войска, которое немедленно двинул на восток.

Подружились они в начале германской войны, при весьма необычных обстоятельствах…

Офицерам дивизии отца поступило приглашение на похороны убитого в бою монгольского князя, возглавлявшего кавалерийскую часть его единоверцев. Из всех один отец отозвался на приглашение, другие считали подобные обряды варварскими. Как единственному представителю русской армии, отцу был оказан особый почет братом павшего князя: после погребения он, глубоко тронутый участием отца и тем, что тот также потерял в бою своего брата, предложил ему стать его названным братом. Последовал специальный церемониал, во время которого отцу был вручен широкий кинжал с костяной рукоятью, принадлежавший покойному князю, а до него – поколениям монгольских наездников. С этим кинжалом отец не расставался долгие годы. И вот спустя немало лет, в один из наиболее критических моментов жизни, та же судьба свела отца с его названным братом.

Шли недели. Скитаясь по сибирской тайге, отец набрел на патруль красных. Его самозащита была мгновенной. С помощью кинжала ему удалось отбиться и вновь повернуть на юг, в степи Монголии.

Непостижимо, как человек исключительно добрейшей души, каким был мой отец, может превратиться в убийцу. Что же, воин обязан прежде всего убивать врага. Он не раздумывает, не колеблется, нанося смертельный удар. Но проходят годы, сама его природа, врожденные его черты берут верх над ожесточением и зверствами войны, и он силится забыть ужасное прошлое.

После семи лет непрерывной резни отец утратил способность задавать себе нравственные вопросы. Вопросы за него задавало его начальство. Он стал с недоверием относиться к рассудительности, к логическим выводам.

«Эх ты, философ!» – смеялся он надо мной. Философы, на его взгляд, были достойны насмешки, не то что настоящие «мужчины».

В течение двух лет, которые мы прожили все вместе в Маньчжурии, до кончины мамы, я замечал несогласия, то и дело вспыхивавшие между родителями. Чтобы прервать спор, мама обычно говорила, что их пререкания непедагогичны, то есть не для моих ушей. Однако смысл спора, равно как и его «непедагогичность», были вполне понятны мне, и всякий раз я убеждался в правоте мамы. Глубина ее мысли, как и разносторонние знания, выраженные с присущим ей исключительным даром слова, неизменно брали верх над категорическими, безапелляционными аргументами полковника Генерального штаба…

Летом (1921 года. – Б.С.) мама решила готовить обеды для приезжих… Однажды дверь нашей столовой распахнулась, и перед нами предстал обросший бородой, исхудавший человек в рубашке. На его поясе висел наган и старинный кинжал.

Это был мой отец!

Пройдя пустыни Монголии большей частью пешком, от кочевья к кочевью, он стремился на Дальний Восток, где надеялся разыскать нас. Побритый, переодетый и обутый, он показался еще более привлекательным, чем прежде. Вскоре он получил назначение учителем математики в школе, которой заведовала мама».

Через считаные недели работы в школе Константин Иванович вновь пустил в дело заветный монгольский кинжал. Он приревновал учителя рисования Ширяева к своей жене и тяжело ранил его в горло. Несколько месяцев бедняга провалялся в больнице, но, к счастью, выжил, но потом примирился с Клуге и в полицию заявлять не стал, уехав в Харбин.

Все то, что сообщает Клуге-младший о деятельности отца у Унгерна, входит в обязанности начальника штаба. Не мог Унгерн просто так поручить семеновскому посланцу реорганизовать свое войско, не назначив его на какую-то должность. Из рассказа видно, что Клуге подчинялся непосредственно Унгерну. Поскольку ни один из мемуаристов, описывающих эпопею Унгерна, ни один не упоминает фамилии Клуге.

Российский историк Денис Романович Касаточкин обнаружил в Российском государственном военном архиве приказы о прибытии К. И. Клуге в Азиатскую конную дивизию и о его назначении начальником штаба дивизии в начале марта 1920 года. Одному из лидеров башкирского национального движения М. Г. Курбангалееву он еще в апреле 1920 года рассказывал о башкирских частях Азиатской дивизии.

Однако во время его похода в Ургу Клуге уже не упоминается в качестве начальника штаба ни одним мемуаристом. Либо Клуге отбыл в Маньчжурию еще до Монгольского похода Унгерна, либо он продолжал службу в Азиатской дивизии под другой фамилией, если верно утверждение его сына, будто он покинул Ургу накануне взятия ее красными.

Из известных лиц унгерновского окружения под описание Клуге больше всего подходит инженер Войцехович, который якобы тоже исполнял должность начальника штаба, как и Ивановский, и, как и Клуге, бежал из Урги на автомобиле вместе с бурятским князем (Жамболоном). Замечу, что окончивший Рижский политехникум (или, по крайней мере, учившийся в нем) Клуге должен был называться инженером, да и службу в Первую мировую войну по большей части проходил на инженерных должностях. У Унгерна Войцехович числился начальником штаба «по инженерной части». Никаких подробностей биографии Войцеховича источники не сообщают. Некоторые мемуаристы называют его стариком с проседью, но Клуге пережитое могло преждевременно состарить. И на фотографии 1922 года с первой женой волосы у него – с большой проседью.

В то же время вполне возможно, что у Унгерна служил Виктор Андреевич Войцехович (1878–1945), из дворян, в 1900 году окончивший Николаевское инженерное училище по 1-му разряду, в 1907 году направленный в распоряжение Самаркандской инженерной дистанции, а в 1908 году произведенный в капитаны. Он руководил возведением в Самарканде коньячного завода, здания Государственного банка, чайно-рассыпочных складов фирмы Вогау, Алексеевского собора и др. В. А. Войцехович остался в России и умер своей смертью в Ленинграде. Никаких данных о его службе у Унгерна и вообще у белых нет, но это не обязательно значит, что В. А. Войцехович у Унгерна не служил. В СССР такого рода событиями в биографии не принято было хвалиться.

У Виктора Андреевича был брат Александр Андреевич Войцехович, который в 1909 году имел чин штабс-капитана и служил в полевом саперном батальоне. О его службе у Унгерна никаких сведений нет. Три других Войцеховича, числившиеся в русской армии во время Первой мировой войны, не являлись инженерами. Не исключено, что Клуге мог быть знаком с кем-то из инженеров Войцеховичей.

Можно не сомневаться, что в рассказе Клуге-младшего об унгерновском периоде в биографии отца есть немало неточностей. Так, практически все мемуаристы отмечают, что в Монголии, а до этого последние месяцы пребывания в Монголии Унгерн не прикасался к спиртному, памятуя, что во хмелю он бывает буен. Правда, Б. Н. Волков сообщает, что в Монголии Унгерн перешел на наркотики, при этом даже указывает на конкретного студента-медика Шастина, который рассказывал Волкову, что готовил барону порошки морфия, иногда по 50 штук сразу. Но морфий как будто все же не вводил Унгерна в невменяемое состояние.

Наиболее же удивительный, кажущийся сугубо литературным рассказ о знакомстве Клуге с неким монгольским князем, ставшим его побратимом на войне, кажущийся совсем уж недостоверным, на самом деле соответствует истине. Командующим монгольскими войсками в правительстве Джебцзун-Дамба-хутухты был Жамболон, бурят, в годы Первой мировой войны служивший есаулом в Забайкальском казачьем войске. Его отряд вместе с дивизией Унгерна участвовал в штурме Урги. Он действительно был князем. После взятия Урги хутухта пожаловал Жамболону, как и Унгерну, титул цин-вана (князя 1-й степени).

С. Е. Хитун сообщает о Жамболоне любопытные подробности: «Раза два по вызову и наряду Штаба Дивизии, я возил Чин-Ван-Джембулвана, который занимал большой пост в монгольском правительстве и в то же время был посредником между живым богом Богдо-хутухта геген и бароном. Я слышал, что в прошлом Джембулван (смесь бурята с монголом) был скотопромышленником около русской границы. Он бегло говорил по-русски». Получается, что Жамболон был не только бурятом, но и монголом по крови, так что Клуге-младший не ошибается, когда называет его монголом. И скотопромышленником, конечно же, не мог быть простой пастух, каким именуют Жамболона некоторые мемуаристы. Отряд Жамболона был в конце концов разбит красными, а сам монгольский военный министр попал в плен и был убит «при попытке к бегству».

Клуге-младший в мемуарах сообщает: «Появления отца в Томске были крайне редки. Случалось, что он привозил с собой подарки. Однажды он удивил нас, привезя мне коллекцию уральских минералов – четыре застекленные коробки с красавцами самоцветами в мягких гнездышках. Особенно поразил меня золотоносный кварц», как гласила надпись, – в нем действительно посверкивали вкрапления золота. Отец выменял эту коллекцию на свой армейский паек. Ему хотелось разбудить в семилетнем сыне интерес к наукам, к знанию, к культуре. Легко вообразить, какой заманчивой казалась ему эта полузабытая культура, истерзанная, растоптанная бесконечной бойней».

А вот что пишет Борис Волков: «После очередной казни обыкновенно вызванными из интендантства приемщиками конфискованное привозилось перевозочными средствами комендантства. Склады наполнялись старыми юбками, ботинками, кухонной посудой и т. д. Можно было лицезреть в интендантстве рядом с листами чая – коллекцию камней оптика Тагильцева, стекла и оправы для очков, ворохи ношенного платья, оставшегося после ликвидации евреев, и т. д. …Конечно, все ценное прилипало к рукам Сипайлова, Джинова и Кº… Например, от Тагильцева не было доставлено ни одного отшлифованного камня, ни одной пары часов, а прислан лом и сырой камень. После убитого Вышинского (расстрелян) осталось около 5000 бутылок вина, взятого им незадолго до смерти на комиссию из Китайского банка. Ни одной бутылки не было доставлено в интендантство. Особенно много попало в интенданство от ликвидированных евреев. Из кож, шкур и материй, взятых в большинстве случаев у евреев, – приготовляли обувь и одежду. Никакой отчетности, по приказанию Унгерна, не велось. Ввиду «случайности» поступлений, воинские части часто недоедали. Так, например, в походе на Чайрон, когда в 30-градусный мороз было сделано более полутора тысяч верст, солдаты голодали, отмораживали руки и ноги».

Может, Клуге как раз и воспользовался коллекцией камней оптика Тагильцева? Хотя, конечно, коллекцию он мог найти и раньше, чем попал к Унгерну. Речь здесь идет о коллекции драгоценных камней известного ургинского оптика и богатого человека Тагильцева, замученного контрразведкой, в которой были и ограненные бриллианты, на что прямо указывает Волков. Он также сообщает, что наиболее дорогие камни сделались добычей начальства, а на склад интендантства поступили лишь остатки коллекции.

Атмосфера, которую создавал вокруг себя «черный барон», с его постоянным террором, «ташурением, отсутствием уверенности в том, что тебя сегодня или завтра не расстреляют, не зарубят и не задушат, развращающе действовала на окружающих, в том числе на заслуженных, боевых офицеров. Они не протестовали против бессудных казней, против того, что баронский ташур гулял по их спинам. Все это до тех пор, пока долго копившееся недовольство не достигло критической массы. Тогда-то и случился заговор против барона. Унгерн настолько их запугал, что люди уже перестали бояться, раз все равно смерть – то ли от унгерновского самодурства, то ли за попытку свергнуть его власть. Так уж лучше попробовать второе, чем дожидаться первого.

А уж присвоить имущество жертв или отнять награбленное у грабителей и вовсе не считалось зазорным. Волков пишет, что доктора Клингенберга и его любовницу бежавшие из Урги унгерновцы во главе с полковником Циркулинским убили главным образом потому, что рассчитывали найти у них много золота, бриллиантов и иных ценностей. И были очень разочарованы, когда у жертв ценностей обнаружились какие-то крохи.

Первые четыре года эмиграции Клуге служил в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) учителем средней школы в поселке при станции Имяньпо близ Харбина. Константин Иванович преподавал математику, географию и графические искусства. Его жена, Любовь Константиновна, урожденная Игнатьева, умерла в Китае в июле 1922 года. Летом 1923 года второй женой Клуге стала княжна Наталья Николаевна Кекуатова. В мае 1924 года СССР и Китай подписали «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между Союзом ССР и Китайской Республикой». Между двумя странами восстанавливались дипломатические отношения, а прежние российские концессии ликвидировались. КВЖД перешла под управление советской стороны, которая быстро избавилась от прежней дореволюционной администрации. Клуге был уволен и вместе с семьей переехал в Шанхай, где поселился во французской концессии. Поначалу он работал чертежником в старинной английской архитектурной фирме «Дэвис и Брук», затем в американской компании Гоббс и К°, торговавшей автоматическими мельницами. Однако большую часть китайского периода своей жизни, растянувшегося на 22 года, К. И. Клуге проработал на разных должностях во французской трамвайной компании. Одновременно вместе с сыновьями он служил в русской волонтерской роте, охранявшей французскую часть шанхайского сеттльмента. Клуге также был членом Офицерского собрания в Шанхае, выступал там с воспоминаниями о Первой мировой войне.

В 1949 году, незадолго до захвата Шанхая китайскими коммунистами, Русская эмигрантская ассоциация назначила К. И. Клуге руководителем первой группы из 900 эмигрантов, отправившейся на Филиппины на пароходе «Хвален». Они высадились на острове Тубабао Филиппинского архипелага.

В 1950 году Клуге переехал в США, где обосновался в Сан-Франциско. Там он и скончался 20 ноября 1960 года после неудачной операции. В 1957 году Клуге записал воспоминания о Первой мировой войне.

Вот как рисует Константин Константинович Клуге финал жизни своего отца: «Дождавшись визы, отец с мачехой уплыли в Сан-Франциско, увозя с собой свои скромные сбережения.

По приезде в Калифорнию они решили, что заработок найти нетрудно, а деньги проедать нечего, и внесли все сбережения в счет покупки, с рассрочкой на двадцать лет, нескольких соединенных друг с другом домиков. Внесенный аванс позволял им, занимая один из домов, сдавать остальные для покрытия очередных взносов.

Отец поступил на завод сварщиком. Прошло несколько лет, и вдруг евреи Сан-Франциско решили строить синагогу неподалеку от этих домиков. А по их обычаю в синагогу полагается ходить исключительно пешком, – благодаря этому стоимость домиков сразу учетверилась. Решительная Наталья Николаевна, моя мачеха, не колеблясь перепродала право на эти домики с весьма значительной прибылью. Она всегда уверяла, что самое пагубное в делах – долгое раздумье».

Старший сын Константина Ивановича Клуге Константин Константинович (1912–2003) стал известным французским художником и архитектором. Своим мемуарам «Соль земли» он дал подзаголовок «Записки русского художника, выросшего в Китае, окончившего Парижскую академию искусств, работавшего в Шанхае, Гонконге, Чикаго, Нью-Йорке и Париже, история его творческого пути и философских исканий». В 1923–1930 годах Константин Константинович учился во французском колледже в Шанхае, а в 1931–1937 годах продолжил обучение в Парижской академии искусств. Затем работал в Шанхае, в строительном отделе муниципалитета. В 1943 году он познакомился с французским католическим философом Пьером Тейяром де Шарденом, который оказал значительное влияние на его мировоззрение. С 1950 года художник постоянно проживал в Париже. Его работы привлекли внимание публики и художественной критики на Парижском салоне 1951 года. В 1959 году вышла в свет книга Клуге-младшего «Коммунизм Христа», ставшая итогом многолетних размышлений Константина Константиновича над Новым Заветом. В 1961 году он был удостоен серебряной, а в 1962 году – золотой медали салона.

Младший сын Клуге Михаил Константинович в молодости служил в русской волонтерской роте французской концессии в Шанхае. В конце 1940-х годов он эмигрировал в США, где составил себе состояние, занимаясь развитием туризма на острове Антигуа в Карибском море. С 1971 года М. К. Клуге был совладельцем компании Half Moon Bay Holdings Ltd. Дочь Константина Ивановича Ольга родилась в Шанхае в 1931 году. С 1949 года на Филиппинах она вышла замуж за Алексея Григорьевича Пронина, с которым эмигрировала в Австралию, где основали семейный книжный бизнес.

20 мая 1921 года, перед тем как отправиться в северный поход, Унгерн писал своему представителю в Пекине К. Грегори, бывшему сотруднику русского посольства в Китае: «Настоящим извещаю Вас о делах в Монголии. К настоящему моменту на территории, охваченной нашими действиями, не осталось китайских революционных войск. Основная их часть полностью разбита и уничтожена, остальные бродят вдалеке от столицы Монголии. Успешно ведется серьезная кампания по объединению Внутренней и Внешней Монголии и включению в Великую Монголию племен Западной и Восточной Монголии, и я убежден в конечном триумфе Богдо-хана и моих усилий в этом направлении. В настоящее время главное внимание обращено на восточно-монгольские области, которые должны стать надежным оплотом против натиска революционного Китая, а затем будут приняты меры по присоединению Западной Монголии. По одобренному плану присоединяющиеся области не будут подчинены власти Совета Министров в Урге, но сохранят в целости и неприкосновенности самостоятельность аймаков, свои законы и суды, свою административную структуру и обычаи, составляя лишь в военном и финансово-экономическом отношении единый союз, находящийся под благословением Богдо-хана. Цель союза двоякая: с одной стороны, создать ядро, вокруг которого могли бы сплотиться все народы монгольского корня; с другой – оборона военная и моральная от растлевающего влияния Запада, одержимого безумием революции и упадком нравственности во всех ее душевных и телесных проявлениях. Что касается Кобдо и Урянхая, на этот счет я уверен. Обитатели этих районов, древние тубы и сойоты, готовы присоединиться к нам, испытав на себе ярмо Китайской Республики и тяжелую руку китайских революционеров и большевиков.

Следующий этап революционного движения в Азии, движения, идущего под лозунгом «Азия для азиатов», это создание Срединного Монгольского Царства, которое должно объединить все монгольские племена. Я уже установил сношения с киргизами, отправив письмо влиятельному вождю, бывшему члену Государственной Думы, очень образованному киргизскому патриоту и потомку наследственных ханов Букеевской Орды (от Иртыша до Волги) А. М. Букей-хану. Вам необходимо таким же образом из Пекина действовать на Тибет, Китайский Туркестан и, в первую очередь, на Синьцзян. Вам следует найти таких влиятельных лиц в упомянутых областях, к которым Вы могли бы обратиться лично, избегая обращения к неизвестным нам партиям, партийным и государственным органам и лицам сомнительных политических убеждений; еще менее следует искать поддержки масс, так как это не только бесполезно, но даже вредно для нашего дела, ибо сразу раскроет наши планы и цели.

Необходимо во всех сношениях подчеркнуть необходимость спасения Китая от революционной смерти путем восстановления Маньчжурской династии, которая так много сделала для монголов и покрыла себя неувядающей славой. Нужно привлечь к этой работе китайских магометан. Хорошим поводом для переговоров послужат наши связи с киргизами, их единоверцами. Здесь также нужны надежные и влиятельные лица, через которых Вы должны действовать. В этом направлении Вы должны развить энергичную деятельность на месте, находя их слабые места, чтобы влиять на них в смысле присоединения и держать меня в курсе дела.

Я начинаю движение на север и на днях открою военные действия против большевиков. Как только мне удастся дать сильный и решительный толчок всем отрядам и лицам, мечтающим о борьбе с коммунистами, и когда я увижу планомерность поднятого в России выступления, а во главе движения – преданных и честных людей, я перенесу свои действия на Монголию и союзные с ней области для восстановления Цинской династии, которую я рассматриваю как единственное орудие в борьбе с мировой революцией.

Будущее России, разбитой морально, духовно и экономически, ужасно и не поддается никакому прогнозу. Она единодушно восстанет против революционного духа. Этого нельзя теперь ожидать от западных держав. Там заботятся лишь об одном – как можно более простыми способами защитить свои капиталы и собственность от захвата их революционными силами, не вводя в круг действия идей, вопросов морального свойства. Вывод один – революция восторжествует, и культура высшего продукта падет под напором грубой, жадной и невежественной черни, охваченной безумием революции и уничтожения и руководимой международным иудаизмом.

Они проводят в жизнь философию своей религии – око за око, а принципы Талмуда, проповедующего терпимость ко всем и всяческим способам достижения цели, предоставляют евреям план и средство для их деятельности по разрушению наций и государств. Обсудите этот вопрос со старым философом и дайте мне знать его мнение. Обратите пристальное внимание на деятельность еврейских капиталистов, участвующих в нашей работе. Я уверен, что скоро Вы столкнетесь в их лице с вездесущим, хотя очень часто и скрытым врагом. Пожалуйста, заставьте Фушана, участника той вагонной вечеринки с курением опиума, прислать мне опытного монгольского дипломата, который мне жизненно необходим. Впрочем, я пишу ему об этом сам. Я хотел бы воспользоваться услугами Ц.Г. Я также нуждаюсь в способном представителе соединенных китайских магометан. Также необходимо, чтобы вышеупомянутый Фушан повлиял бы на богатых князей, генералов-монархистов и купцов с тем, чтобы приобрести типографию и наладить выпуск хорошей газеты, выступающей за восстановление монархии под скипетром Цинов. Вы, конечно же, понимаете все значение такого предприятия. Если Вам удастся получить доступ к беспроволочному телеграфу, вызывайте нашу станцию в 9 часов пополуночи по харбинскому времени, «Ж.У.Т.», используя код «Восток», который я при сем прилагаю.

Генерал-Лейтенант Унгерн-Штернберг.

P. S. Не спите там, просыпайтесь! Что поделывает мой прорицатель? Все произошло, как он предсказывал. В этих краях они все говорят верно. Чахар, которого я послал к Вам и который остался у Семенова, оказался разбойником и негодяем. Не верьте ни одному его слову». Верьте «профессору» (Ф. Оссендовскому. – Б.С.). Заставьте толстого генерала поработать.

Искренне Ваш барон Унгерн».

Здесь Унгерн изложил цель похода против Советской России в контексте проекта возрождения империи Чингисхана. Россия мыслилась как главная жертва революционной болезни, и Срединная империя должна была помочь ей изжить революцию. Унгерн надеялся, что русский народ «единодушно восстанет против революционного духа», воодушевленный его, Унгерна, успехами, и вдохновленный идеей союзного ему Срединного царства.

На допросе у красных Унгерн так объяснил причины своей борьбы с Советской властью: «Боролся за восстановление монархии. Восток непременно должен столкнуться с Западом. Белая культура, приведшая европейские народы к революции, сопровождавшаяся веками всеобщей нивелировки, упадком аристократии и прочая, подлежит распаду и замене желтой, восточной культурой. Основы аристократизма, вообще весь уклад восточного быта, чрезвычайно ему во всех подробностях симпатичны. Пресловутая «желтая опасность» – не существует для Унгерна. Он говорит, наоборот, о «белой опасности» европейской культуры с ее спутниками-революциями. Изложить свои идеи в виде сочинения Унгерн никогда не пытался, но считает себя на это способным».

Буддизм Унгерн принял больше для того, чтобы укрепить дружбу с монголами. Он и желто-красный монгольский халат надел, чтобы его лучше видели его конники. Так он, по крайней мере, объяснял в плену у большевиков: «Костюм монгольского князя – шелковый халат – носил, чтобы на далеком расстоянии быть видным войску». И в XX веке он оставался средневековым полководцем, который должен в сражении видеть поле битвы и, в свою очередь, быть видным своим войскам. Унгерн был, что называется, командиром поля боя, или, как теперь принято говорить, полевым командиром. Поэтому успешнее всего он командовал, когда имел дело с отрядом в 100–200 всадников. Разрабатывать на бумаге планы операций, координировать действия различных отрядов, находящихся вне поля его видимости, – это было не для барона.

«Я – сторонник палочной дисциплины Фридриха Великого, Николая I», – заявил Унгерн в 1921 году на допросе. На вопросы о побуждениях его к жестокости со своими подчиненными Унгерн отвечал, что он бывал жесток только с плохими офицерами и солдатами и что такое обращение вызывается требованиями дисциплины, как он ее понимает.

Но ту же дисциплину Унгерн пытался осуществлять и в отношении офицеров своей дивизии, и монгольских князей, что нарушало все сложившиеся нормы и правила и воспринималось крайне негативно. Солдату дать в морду в некоторых частях белой армии (но не в казачьих) было в порядке вещей, но вот офицеров, равно как и вольноопределяющихся, бить было не принято. Монгольские же князья и ламы вообще не знали ташура на своих спинах. Тем сильнее было потрясение.

С. Е. Хитун свидетельствует: «Однажды капитан Ф., закончив свой автомобильный наряд для Унгерна, вернулся на автомобильный двор и, созвав нас, офицеров, в угол, сказал дрожащим шепотом:

– Дерется!

– Кто? Где? Почему? – посыпались вопросы.

– Барон, ташуром (Ташур – 3–4 фута (0,9–1–2 м) длиной и 1 инч (2,54 см) диаметром бамбуковая палка, употребляемая монголами, чтобы погонять скот. Вместо кнутов и нагаек она вошла в употребление в Унгерновской дивизии.). Меня… по голове…

– За что? За что? – повторяли мы в нетерпении.

– Занесло на льду… боком сшиб китайскую двуколку… заставил поднимать… сам помогал.

– Как, бить офицера палкой? Как он смел?

– Да капитанские погоны на тебе были ли?

– Братцы, надо что-то предпринять, это так оставить нельзя!

– Зови Бориса! Он пришел с бароном из Даурии. Он нам даст совет, что сделать, чтобы предотвратить это позорное обращение с офицерством…

Мы все были возмущены до степени восстания. Глаза сверкали, щеки горели; слова под напором летели…

Пришел Борис, высокий, широкоплечий, молчаливый, с лицом белого негра. Выслушав спокойно наши отрывистые, нервные протесты, он, пожевав губами и по очереди обведя нас своими выпуклыми глазами, сказал:

– Напрасно волнуетесь, господа, дедушка… зря не бьет, вспылит и ударит; вас не застрелит, он знает свой характер и поэтому никогда не носит револьвера…

Он помолчал.

– Что касается оскорбления… – глаза Бориса сузились и, слегка покачивая головой, он продолжал: – Хуже оскорблений, чем вы и все русское офицерство перенесло от своей же солдатни, которую науськали на вас их комиссары, представить трудно… На вас плевали, погоны срывали, вас били и убивали. Чтобы спастись от этого, вы бегали, прятались, меняли свой облик, свою речь, а иногда и убеждения… Здесь вы под нашей защитой. Здесь вы в безопасности от распущенной солдатни, которая, подстегиваемая выкриками Троцкого: «Ату их!», охотилась за вами, а вы… вы бегали, скитались, прятались на чердаках, в подвалах, сеновалах и в стогах сена…

После некоторой паузы и в спокойном наставительном тоне добавил:

– Свое недовольство спрячьте! Недовольные были… шестьдесят человек из офицерского полка тайком ускакали на Восток… а попали еще дальше – на тот свет… Дедушка послал в погоню тургутов, которые перестреляли беглецов всех… до единого…

На крышу поднялся молодой монгол в мятой шелковой куртке. Он дрожал, всхлипывал и изредка икал. Его лицо было покрыто полосами грязи, в одной руке он зажал свою остроконечную шапку с павлиньим пером, а другая поддерживала его спадающие штаны.

Дав ему немного времени, чтобы успокоиться после порки, Николаев узнал искреннюю исповедь молодого князя. Барон назначил его представителем группы молодых монгольских князей, распространявших его новые идеи о восстановлении независимой, новой, воскресшей Монголии и его призыв к монголам о помощи людьми и провиантом в борьбе против большевиков.

Князю был дан автомобиль с шофером. Голова вскружилась у обрадованного такой почестью молодого монгола. Не удержавшись от некоторых соблазнов жизни, он напился ханшина и «закуражился». Приказав шоферу целый день ездить по улицам Урги, он сам сидел в обнимку с монголкой, а в другой руке держал древко с желтым флагом с Чингиз-ханской свастикой на нем.

Приказ взбешенного Унгерна был: «всыпать» провинившемуся князю 50 ударов древком этого самого желтого флага и вытрезвить на крыше. Мы, Николаев и я, были глубоко уверены в том, что нам тоже не миновать бы порки ташурами, если бы не было недостатка шоферов в дивизии… После порки наказанный не мог сидеть шесть недель».

Но не только унижение, испытанное князьями от Унгерна, было причиной перемены отношения к нему монгол. У последних всегда были самые добрые чувства по отношению к царской России, в которой видели единственный надежный оплот против китайской экспансии. Китайцев же ненавидели, не без основания опасаясь колонизации Монголии китайскими земледельцами и горожанами и постепенного превращения собственно монгольского населения в национальное меньшинство в родной стране. В белых русских они видели наследников белого царя и продолжали видеть в них защитников Монголии от китайцев. Но в 1921 году в Урге уже понимали, что в России дело белых проиграно, что надо как-то выстраивать отношения с красной Москвой и что три тысячи всадников Азиатской дивизии от Китая в долгосрочной перспективе никак не защитят.

Монгольские отряды готовы были воевать вместе с Унгерном против китайцев, но отнюдь не горели желанием идти в Россию биться против красных русских. Надо отдать ему должное, Унгерн стремился не допускать межконфессиональной розни в своей дивизии, демонстрируя уважение ко всем религиям. Так, 12 апреля 1921 года он приказал «икону Иннокентия Святителя, хранящуюся у меня и найденную вахмистром Алексеем Чистяковым (мой ординарец) при разборке китайского хлама в день коронации Богдо-хана 22 февраля и в день обретения мощей Иннокентия Святителя, передать в батарею, хранить и следовать означенной иконе во всех походах, как совпадение двух великих торжеств монгольского и русского народов». Эта икона была захвачена красными после поражения Азиатской дивизии под Троицкосавском.

Барон поддерживал дисциплину драконовскими средствами. Он полагал, что иную солдаты и офицеры разбитых белых армий просто не воспримут. Например, 14 апреля 1921 года он издал приказ о борьбе с пьянством: «Приказываю принять самые энергичные меры к недопущению появленя всадников, а тем более офицеров на улицах в пьяном виде. Виновные будут арестованы и выпороты, не считаясь со званием».

«За маловажные проступки, – вспоминал живший в Урге при Унгерне журналист и банковский служащий Д. П. Першин, – он лично расправлялся с виновным, не откладывая возмездия в долгий ящик, ташуром, то есть рукояткой монгольской плети, которая представляла из себя камышовую (бамбуковую) палку длиной около аршина с четвертью и даже больше при толщине больше дюйма в диаметре. Сама же плеть была вроде крысиного хвостика, и она, конечно, не могла причинить какую-либо боль, а имела скорее символическое значение и служила украшением для рукояти, которая являлась уже серьезным карательным орудием и могла быть средством устрашения. Часто барон после возмездия ташуром виновного сажал на крышу того дома, где находилась его резиденция и штаб. Это наказание считалось довольно серьезным и страшило очень многих. Довольно покатые крыши китайских фанз (домов) делаются обычно из глины, хорошо сглаженной сверху, а потому скользкой, и сидеть на такой крыше нужно было очень осторожно, иначе соскользнуть с таковой легко, ибо у ней каких-либо закраин нет, да и падать оттуда почти с двухсаженной высоты крайне неприятно и рискованно – можно разбиться… Не раз, проходя мимо штаба, приходилось видеть целые десятки людей, сидящих на крыше, ровно стая голубей… Некоторые незадачливые высиживали по неделе и даже больше – это при холодном ветре монгольской зимы, пронизывающем до костей».

Тем временем большевики принимали энергичные меры для разложения рядов Азиатской дивизии, больше всего опасаясь, что она может вторгнуться на советскую территорию. РВС 5-й армии писал Ленину: «В случае успеха Унгерна, высшие монгольские круги, изменив ориентацию, сформируют с помощью Унгерна правительство автономной Монголии под фактическим протекторатом Японии. Мы будем поставлены перед фактом организации новой белогвардейской базы, открывающей фронт от Маньчжурии до Туркестана, отрезывающей нас от всего Востока».

31 марта ЦК РКП(б) постановило издать воззвание от имени Башкирского и Татарского обкомов к башкирам и татарам Азиатской дивизии с обещанием им полной амнистии и возвращения на родину в случае прекращения борьбы.

Но больше всего разлагало дивизию не большевистская агитация, а вынужденное безделье и отсутствие перспективы на будущее. Да и монголы, поняв, что с китайцами больше воевать Унгерн не собирается, постепенно меняли свое отношение к Азиатской дивизии, не столь охотно, как прежде, снабжая ее продовольствием, фуражом и лошадьми.

После того как Унгерн убедился, что с реставрацией династии Цинн ему придется сильно повременить, он решил обратиться к единственной оставшейся альтернативе – двинуться в советское Забайкалье.

Перед походом Унгерн также составил обращение к казахам, которых по принятой в России до революции традиции именовал киргизами. Он надеялся на их поддержку. Барон призывал: «Вожди киргизского народа,

По воле Всевышнего Бога мне было суждено помочь правителю Халхи, Его Святейшеству Богдо-хану, свергнуть власть китайских революционеров-большевиков и довести дело объединения всех областей Внешней и Внутренней Монголии в единую Великую Монголию.

Я ни на один день не прекращал борьбы с разрушителями и осквернителями России и всех народов и государств, с большевиками-коммунистами. Они захватили власть и над значительной частью киргизского народа и судьба его жизни, его имущества, веры и чести будет такова, как судьба русского народа.

Сражаясь рука об руку с монгольскими племенами и подвергая вместе с ними опасности жизнь свою и моих войск за независимость Монголии, я сблизился с монгольским народом, понял его веру, обычаи и его заветные, горячие, благодарные думы о судьбе их родины. Вот почему я обращаюсь к вам, единоплеменникам моих боевых соратников-монголов, с этим посланием, веря, что вы поймете меня.

Зная хорошо Запад, где родились гибельные учения большевизма и коммунизма, зная западную культуру, оценивая пользу и вред, идущие оттуда, я явно вижу, что монгольским племенам, где бы они не жили, грозит смертельная опасность, как со стороны русской, так и со стороны китайской революции, для которой уничтожение порядка, истинных законов и обычаев веры, а затем и самых народов, зараженных чумою революции, является главной целью.

Киргизы России уже разорены большевиками. Монголия испытала гнет беззаконий, чинимый китайскими революционерами-большевиками. Надо спасаться и начать борьбу не только одним оружием, пока еще не поздно, пока еще осталось, что спасать, пока есть силы для борьбы.

Я продумал план этой борьбы. Он одобрен Святейшим Богдо-ханом и лучшими людьми Монголии. Борьба эта в объединении всех племен Внешней и Внутренней Монголии, управляемой ныне Богдо-ханом и его правительством в Урге. Дальнейшая задача – соединение всех племен и верований Монгольского корня в одно независимое, могущественное Срединное государство, которое будет, как ветвь огромного дерева, питаться от могучего древнего древа верной прежним заветам Срединной империи, возглавляемой императором из кочевой Маньчжурской династии, носительницы веры, верности и любви ко всем народам Великого Монгола.

Для этого нужен общий совет и обсуждение великой задачи. Призываю вас к совместной работе. Опасность очень велика. Она быстро идет вперед, медлить нельзя. Вы уже пострадали. Впереди вас ждут еще более тяжелые испытания. Поэтому призываю вас ответить на мое послание немедленно, когда и куда вблизи от границы могут быть посланы доверенные лица для свидания с вашими представителями. Помните, что промедление часто равно смерти.

Призываю на вас благословление великого Бога».

Казахские ханы не испытывали никакого восторга от прихода большевиков. Но и царское правительство добрых чувств у казахов не вызывало. Оно жестоко подавило восстание 1916 года и поддерживало русских колонистов, оседавших на исконных казахских землях после начала столыпинской аграрной реформы. Главные прелести большевистского правления – насильственная коллективизация и страшный голод начала 1930-х годов, бегство сотен тысяч уцелевших казахов в Синьцзян – были еще впереди. Тут Унгерн не ошибся. Но утопией было привлечь на свою сторону казахов и другие соседние народы лозунгом единения монгольской расы. Ведь кроме расовой принадлежности, да еще кочевого образа жизни казахов с монголами ничего не связывало. Религия – другая, язык – другой. Да и перспектива оказаться в восстановленной Циньской империи на положении национального и религиозного меньшинства, пусть и пользующегося автономией, вряд ли могла вдохновить казахов на борьбу. Главное же, казахские вожди хорошо помнили, что с большевиками не справился сам адмирал Колчак, армия которого в лучшие времена насчитывала несколько сотен тысяч человек. И глупо было надеяться, что теперь эту задачу сможет решить Унгерн с парой-тройкой тысяч бойцов.

Как кажется, барон, с характерным для него отсутствием политического реализма, почти до самого конца, до взятия Урги красными, не понимал, что монгольское правительство было для него очень ненадежным союзником. И Богдо-хан, и премьер-министр Джалханцза-хутухта неизменно заверяли Унгерна в своих добрых чувствах к нему. Но уже 30 июня 1921 года Джалханцза-хутухта по поручению «живого Будды» писал советскому уполномоченному: «В настоящее время разбойники бандита барона Унгерна деморализованы и для полной ликвидации их посланные Советским правительством войска под главенством Фальского, Цэвэна и прочих, прибывшие к моему местонахождению, были приняты с наилучшим почетом. Кроме того, с ними же прибыли мобилизованные 500 человек монгол. Мобилизацию и вооружение их вполне одобряю, чтобы совместными усилиями ликвидировать белые банды, дабы водворить порядок и благоденствие. Кроме того, если впредь в Монголии будут происходить подобные бедствия, то по каждому такому случаю будем обращаться за помощью к Совроссии для защиты. Мы вошли в соглашение с прибывшим тушмэлом (представителем) о том, что для питания войска выдавать по фунту мяса, собранного у монгол, на бойца, представить им временно палатки, топливо и подводы. Доводя до сведения Вашего, г. уполномоченный Совправительства, о вышеуказанной весьма радостной встрече наших монгол с русскими войсками и взаимопомощи, надеюсь, что и впредь будет оказываться подобная помощь».

Главной причиной перемены курса монгольской власти была отнюдь не личная неприязнь к Унгерну, которому Богдо-геген остался благодарен за освобождение от китайского ига и чью смерть он почтил молитвами по всей Монголии. И дело совсем не в том, что содержание Азиатской дивизии было в тягость монголам. Советский экспедиционный корпус Константина Августовича Неймана, благополучно расстрелянного в 1937 году, обходился дороже, поскольку его численность была в несколько раз больше. Что же касается незаконных реквизиций (или грабежа, что в сущности одно и тоже), то здесь ни унгерновцы, ни красноармейцы не были безгрешны, хотя первые все-таки грешили больше. Но Унгерн хотя бы платил за продовольствие, в отличие от красных. А уж красные монголы Сухэ-Батора представляли непосредственную угрозу власти хутухты, и действительно вскоре казнили многих его приближенных. Но Богдо-геген понимал, что сила на стороне большевиков, и только дружба с ними позволит ему хотя бы досидеть на троне до смерти и умереть в своей постели. Это ему в итоге удалось, хотя многим из его приближенных, ставших впоследствии жертвами репрессий, о таком счастье уже не приходилось мечтать.

Азиатская дивизия могла только побеждать, поражение было для нее смерти подобно. Боеприпасов, захваченных в Монголии, могло хватить на две-три недели интенсивных боев, и с самого начала у унгерновцев ощущался острый дефицит артиллерийских снарядов, которых у китайцев было захвачено мало. Приток вооружения и боеприпасов из Маньчжурии был мизерным. Рассчитывать можно было только на трофеи. Поэтому даже неопределенный исход боя, без решительного разгрома красных, был для Унгерна гибельным.

По утверждению И. И. Серебренникова, «уже находясь в походе из Урги в Троицкосавск, барон… одного из приближенных к нему офицеров… отправил с пути в Хайлар для переговоров со своим «названным братом», генералом Чжан Куй Ю.

«Я предчувствую, – говорил обуреваемый сомнениями барон своему офицеру, – что мне еще осталось немного земных шагов, и я хочу сделать свой последний выстрел. Я сижу в Монголии, как паук… Моя армия простирается отсюда до Алтая (очевидно, под своей армией барон понимал также отряды Казанцева, Кайгародова и Казагранди, оперировавшие на западе. – Б.С.). Она обращена лицом к Сибирской магистрали. По первому моему зову могут подняться двадцать тысяч монгол. На днях я отдал приказ о боевом выступлении в Улясутае и Коблдо. Вы же отправляйтесь в Хайлар и передайте моему брату: пусть он немедленно сообщит старику – Чжан Цзо Лину, чтобы он или сам сел на китайский трон, или посадил на него Пу И (наследника династии Цин, будущего марионеточного императора созданного японцами в 1931 году после оккупации ими Маньчжурии государства Маньчжоу-Го, так что в какой-то мере можно рассматривать на планы Семенова и Унгерна по возрождению Срединной империи – но уже под японским контролем. – Б.С.). Если он этого не сделает, я пойду на него войною…»

Посланец ускакал в Хайлар, передал генералу Чжан Куй Ю просьбу барона Унгерна, но был вскоре арестован здесь. Подкуп стражи помог ему, однако, убежать из-под ареста».

Насчет двадцати тысяч монголов Унгерн сказал лишь для красного словца. Даже если бы ему удалось подчинить себе Внутреннюю Монголию (что, кстати сказать, вряд ли бы обрадовало «названного брата» и «старика»), то и тогда бы он не смог поставить под ружье такое количество монгольских всадников. В северный поход барон взял с собой не более 600 монгольских бойцов. В Урге осталось не более сотни монгольских всадников, еще несколько сот всадников находились в монгольских отрядах Жамболона, Хатн-батора и некоторых других, не подчинявшихся непосредственно Унгерну. Даже если добавить сюда несколько сот «красных монгол» Сухэ-Батора, до 20 тысяч будет еще очень далеко.

Главное же, посылка офицера к Чжан Куй Ю прямо с похода свидетельствует, что Унгерн испытывал большие сомнения в способности своими ограниченными силами разгромить красных и дойти до Транссиба. Потому и пытался в последний момент реализовать первоначальный семеновский план и вместо России двинутся в Китай, чтобы совместно с китайскими генералами восстанавливать на престоле династию Цин. Очевидно, тогда же, в конце мая, Унгерн отправил к Семенову Ивановского, чтобы наверняка узнать, может ли он рассчитывать на содействие семеновцев. Посланцем же к Чжан Куй Ю, вполне возможно, был другой начальник штаба, по инженерной части, Войцехович. Однако Ивановский уже не застал Семенова в Дайрене, поэтому задержался с возвращением и, если и встретился с Унгерном, то уже после поражения последнего под Троицкосавском, а скорее всего, вообще больше никогда не встретился. Арест же посланника Унгерна в Хайларе, очевидно, стал наиболее ясным ответом «старика» Чжан Цзо Лина на предложение барона. Властитель трех северо-восточных провинций Китая не собирался сажать на престол в Пекине Пу И или садится туда сам. Его вполне устраивало положение мощного регионального властителя. Отвечать за весь Китай будущий маршал не собирался.

К скорейшему выступлению из Монголии Унгерна подталкивало и то, что средства, захваченные в Урге, быстро таяли. Как утверждает Б. Н. Волков, ведавший, среди прочего, связями монгольских министерств с унгерновским интендантством, «Унгерн предполагал организовать отряд в пять тысяч человек (преимущественно русских), причем указывалось, что содержание всадника с конем, по местным ценам, не менее одного доллара за сутки (обмундирование, довольствие и фураж). Это составляет в месяц сто пятьдесят тысяч долларов, а в год – 1 800 000 долларов. Кто знает бюджет Монголии, кто знает эту полудикую страну, для того приведенная выше цифра – колоссальна…

Во что обходилось монгольскому народу содержание отряда Унгерна, говорит хотя бы тот факт, что ежедневно только в ургинское отделение унгерновского интендантства монгольским министерством финансов доставлялось 60–70 быков, в месяц 1800–2100 голов (всаднику выдавалось 4 фунта мяса в день). К характеристике быстро испорченных отношений приведу следующий случай. Доставленный в интендантство гурт в 300 голов начал болеть (появилась чума) и был отправлен на прививку за 30 верст от Урги. В течение 12 дней (срок прививки, отгон и привод гурта), отряд должен был остаться без мяса. Явившийся в министерство финансов представитель интендантства потребовал новый гурт. Дежурный монгольский чиновник в грубой до неприличности форме отказал в требовании: «До каких пор русские будут сидеть на нашей шее». Это начало конца. Азия говорит грубо и резко только в том случае, если чувствует за собой силу.

Особенно разорительны были для Монголии отряды, находящиеся где-нибудь далеко от центра, вроде отрядов есаула Хоботова на р. Харе или войскового старшины Тапхаева возле Сам-Бейса». Эти отряды попросту грабили монгольское население, творили жуткие насилия. На одном из допросов Унгерна спросили: «Почему вы потеряли авторитет в Урге?» Он ответил без затей: «Кормиться надо было…»

Перед выступлением в северный поход Унгерн несколько дней беседовал с оказавшимся в тот момент в Монголии известным польско-русским журналистом и писателем Фердинандом Оссендовским. В прошлом Оссендовский был революционером, за участие в революции 1905 года сидел в царской тюрьме. Теперь же ему пришлось писать антиреволюционный манифест – приказ № 15. Иначе, как опасался Оссендовский, Унгерн его живым из Монголии не выпустил бы.

Вот как Оссендовский описывает свои первые впечатления от встречи с Унгерном:

«– Расскажите мне о себе. Все вокруг кишит шпионами и агитаторами! – истерично выкрикнул он, не спуская с меня настороженных глаз. За считанные мгновения мне удалось постичь не только внешность, но и характер барона. Маленькая головка на широких плечах, беспорядочно разметанные белокурые волосы, рыжеватая щетина усов, худое, изможденное лицо, вызывающее в памяти лики на старых византийских иконах. Затем все отступило перед проницательным взглядом стальных глаз, сверлящих меня из-под массивного выпуклого лба. Взгляд хищника из клетки. Даже за эти короткие минуты мне стало ясно, что передо мной очень опасный человек, способный на любые непредсказуемые действия. И все же, несмотря на явную опасность, я почувствовал себя оскорбленным. – Садитесь, – буркнул он, указывая на стул и нетерпеливо теребя усы.

Во мне нарастал гнев. Даже не подумав сесть, я сказал:

– Вы позволили себе оскорбить меня, барон. Мое имя достаточно известно, и вам не стоит говорить со мной в таких выражениях. Поступайте, как хотите, сила на вашей стороне, но оскорблений я не потерплю».

Оссендовский уверяет, что резким тоном своего ответа спас себе жизнь и завоевал доверие барона.

Унгерн признавался Оссендовскому: «Мои дела здесь подходят к концу. Через девять дней я выступлю против большевиков, направившись в Прибайкалье. Прошу вас провести со мной оставшиеся дни. Многие годы я лишен цивилизованного общества и живу наедине со своими мыслями. Мне хотелось бы познакомить вас с ними, чтобы вы увидели во мне не «кровавого свихнувшегося барона», как зовут меня враги, и не «сурового деда», как называют меня мои офицеры и солдаты, а просто человека, который много искал, а страдал и того больше…

Я поведаю вам, кто я и где мои корни… Мое имя окружают такой страх и ненависть, что трудно понять, где правда, а где ложь; где истина, а где миф! Когда-нибудь вы, вспоминая свое путешествие по Монголии, напишите и об этом вечере в юрте «кровавого генерала».

Барон вкратце изложил журналисту свою родословную, а затем продолжал:

«Свою жизнь я провел в сражениях и за изучением буддизма. Дед приобщился к буддизму в Индии, мы с отцом тоже признали учение и исповедали его. В Прибайкалье я пытался учредить орден Военных буддистов, главная цель которого – беспощадная борьба со злом революции…

– Зло революции!.. Думал ли кто об этом, кроме французского философа Бергсона и просвещеннейшего тибетского таши-ламы?.

– В буддийской и древней христианской литературе встречаются суровые пророчества о времени, когда разразится битва между добрыми и злыми духами. Тогда в мир придет и завоюет его неведомое Зло; оно уничтожит культуру, разрушит мораль и истребит человечество. Орудием этого Зла станет революция.

Каждая революция сметает стоящих у власти созидателей, заменяя их грубыми и невежественными разрушителями. Те же поощряют разнузданные, низкие инстинкты толпы. Человек все больше отлучается от Божественного, духовного начала. Великая война показала, что человечество может проникнуться высокими идеалами и идти по этому пути, но тут в мир вошло Зло, о приходе которого задолго знали Христос, апостол Иоанн, Будда, первые христианские мученики, Данте, Леонардо да Винчи, Гете и Достоевский. Оно повернуло вспять колесо прогресса и преградило путь к Богу. Революция – заразная болезнь, и вступающая в переговоры с большевиками Европа обманывает не только себя, но и все человечество. Карма с рождения определяет нашу жизнь, ей равно чужды и гнев, и милосердие. Великий Дух безмятежно подводит итог: результатом может оказаться голод, разруха, гибель культуры, славы, чести, духовного начала, падение народов и государств. Я предвижу этот кошмар, мрак, безумные разрушения человеческой природы…»

Затем в беседе произошел перерыв, в ходе которого барон распорядился забить ташурами насмерть двух комиссаров, которых Унгерн якобы безошибочно вычислил «по глазам» среди шестерых пленных красноармейцев.

На следующий день беседа продолжилась. Барон заявил:

«Моя история подходит к концу, становясь, впрочем, здесь интереснее всего. Я говорил уже, что собирался основать орден Военных буддистов в России. Зачем? Чтобы охранять процессы эволюции, борясь с революцией, ибо я убежден: эволюция приведет нас к Богу, а революция – к скотству. Но я забыл, что живу в России! В России, где крестьяне в массе своей грубы, невежественны, дики и озлоблены – ненавидят всех и вся, сами не понимая почему. Они подозрительны и материалистичны, у них нет святых идеалов. Российские интеллигенты живут в мире иллюзий, они оторваны от жизни. Их сильная сторона – критика, но они только на нее и годятся, в них отсутствует созидательное начало. Они безвольны и способны только на болтовню. Так же, как и крестьяне, они ничего и никого не любят. Все их чувства, в том числе и любовь, надуманны; мысли и переживания проносятся бесследно, как пустые слова. И мои соратники, соответственно, очень скоро начали нарушать правила Ордена. Тогда я предложил сохранить обет безбрачия – вообще никаких отношений с женщинами, – отказ от жизненных благ, роскоши, все в соответствии с учениями «Желтой веры», но, потакая широкой русской натуре, разрешить потребление алкоголя и опиума. Теперь за пьянство в моей армии вешают и солдат, и офицеров, тогда же мы напивались до белой горячки. Идея с Орденом провалилась, но вокруг меня сгруппировалось триста отчаянно храбрых и одновременно беспощадных человек. Позже они показали чудеса героизма в войне с Германией и в единоборстве с большевиками, ныне уже почти никого не осталось в живых».

А когда Оссендовский и Унгерн увидели в ночной степи горящие глаза волков, барон так прокомментировал их появление:

– Волчьи глаза, – улыбнувшись, объяснил мне мой спутник. – Досыта накормили их своими мертвецами и трупами врагов, – спокойно откомментировал он и продолжил исповедь: – Во время войны русская армия постепенно разлагалась. Мы предвидели предательство Россией союзников и нарастающую угрозу революции. В целях противодействия было решено объединить все монгольские народы, не забывшие еще древние верования и обычаи, в одно Азиатское государство, состоящее из племенных автономий, под эгидой Китая – страны высокой и древней культуры. В этом государстве жили бы китайцы, монголы, тибетцы, афганцы, монгольские племена Туркестана, татары, буряты, киргизы и калмыки. Предполагалось, что это могучее – физически и духовно – государство должно преградить дорогу революции, ограждать от чужеродных посягательств свое духовное бытие, философию и политику. И если обезумевший, развращенный мир вновь посягнет на Божественное начало в человеке, захочет в очередной раз пролить кровь и затормозить нравственное развитие, Азиатское государство решительно воспрепятствует этому и установит прочный, постоянный мир. Пропаганда этих идей даже во время войны пользовалась большой популярностью у туркменов, киргизов, бурят и монголов…

Подписав Брест-Литовский договор, Россия предала Францию, Англию и Америку, а себя ввергла в хаос. Тогда мы решили столкнуть с Германией Азию. Наши посланцы разъехались во все концы Монголии, Тибета, Туркестана и Китая. В это время большевики начали резать русских офицеров и нам пришлось, оставив на время наши пан-азиатские планы, вмешаться, объявив им войну. Однако мы надеемся еще вернуться к ним, разбудить Азию и с ее помощью вернуть народам покой и веру. Хочу надеяться, что, освобождая Монголию, я помогаю этой идее. – Он умолк и задумался, но вскоре вновь заговорил. – Некоторые из моих соратников по движению не любят меня из-за так называемых зверств и жестокостей, – печально заметил он. Никак не могут уразуметь, что наш противник – не политическая партия, а банда уголовников, растлителей современной духовной культуры. Почему итальянцы не церемонятся с членами «Черной руки»? Почему американцы сажают на электрический стул анархистов, взрывающих бомбы? А я что – не могу освободить мир от негодяев, покусившихся на душу человека? Я, тевтонец, потомок крестоносцев и пиратов, караю убийц смертью!»

В блокнот Оссендовского с записями их бесед Унгерн будто бы вписал: «Только после моей смерти. Барон Унгерн».

На это Оссендовский возразил: «Но я старше вас, и поэтому уйду раньше».

Закрыв глаза и покачивая головой, Унгерн возразил:

– О нет! Еще сто тридцать дней, и все будет кончено, а потом… Нирвана! Если бы знали, как я устал – от горя, скорби и ненависти!»

В буддистском храме, куда зашли собеседники, гадание лам будто бы подтвердило, что земной жизни барону осталось ровно сто тридцать дней. Столь же маловероятной, как это предсказание, выглядит якобы устроенная Оссендовскому Унгерном аудиенция у Богдо-гегена, на которой барон получил свое предсмертное благословение. Попасть на такую встречу простому смертному, и тем более не буддисту, было практически невозможно. Сам Унгерн хотя бы формально принял буддизма, был удостоен от Богдо-гегена высокого княжеского титула, но и то, по признанию барона, он беседовал с Живым Буддой за почти четыре месяца пребывания в Урге всего трижды. То, что такую аудиенцию Унгерн выхлопотал для своего собеседника-журналиста, крайне сомнительно. Да и зачем барону нужна была встреча Оссендовского с Богдо-гегеном!

После этой якобы состоявшейся аудиенции, в ночь прощания Оссендовского с Унгерном, барону, «богу войны», нагадала все те же 130 дней жизни бурятка-прорицательница, приведенная Жамболоном, которого Оссендовский называет «великим князем Бурятии» и «потомком бурятских владык».

Затем барон будто бы воскликнул: «Я умру! Умру!. Но это неважно, неважно… Дело начато, и оно не погибнет… Я предвижу, как оно будет продвигаться. Потомки Чингисхана разбужены. Невозможно погасить огонь в сердцах монголов! В Азии возникнет великое государство от берегов Тихого и Индийского океанов до Волги. Мудрая религия Будды распространится на северные и западные территории. Дух победит! Появится новый вождь – сильнее и решительнее Чингисхана и Угедей-хана, умнее и милостивей султана Бабура; он будет держать власть в своих руках до того счастливого дня, когда из подземной столицы поднимется Царь Мира. Почему, ну почему в первых рядах воителей буддизма не будет меня? Почему так угодно Карме? Впрочем, значит, так надо! А России нужно прежде всего смыть с себя грех революции, очиститься кровью и смертью, а все, признавшие коммунизм, должны быть истреблены вместе с их семьями, дабы вырвать грех с корнем».

Попрощался же с Оссендовским Унгерн следующей оптимистической сентенцией: «Мне пора! Я оставляю Ургу. Прощайте навеки! Пусть я умру ужасной смертью, но прежде устрою такую бойню, какую мир еще не видел – прольется море крови».

Многое, сообщаемое Оссендовским о его беседе с Унгерном, выглядит как плод фантазии писателя, рассчитанный на неосведомленную публику. О том, что задолго до войны, Унгерн создал Орден военных буддистов в России и что вокруг него сгруппировалось 300 храбрейших русских офицеров, никто, кроме Оссендовского, не сказал ни слова. Неужели никто из трехсот не уцелел в огне Первой мировой и Гражданской войн? Да и как мог Унгерн в короткий срок познакомиться с таким количеством офицеров? За все семь лет обеих войн он близко общался со значительно меньшим числом офицеров, с несколькими десятками, а не с сотнями. К тому же ни в письмах, ни в своих показаниях на следствии и суде об Ордене военных буддистов барон не упомянул ни разу. Можно не сомневаться, что весь этот орден выдумал Оссендовский, чтобы заворожить читателей.

Столь же далеким от настоящих идей Унгерна выглядит представленный Оссендовским от его имени план распространения буддизма по всему миру и обращения в него европейцев. Все-таки Унгерн оставался приверженцем христианства, буддизм принял достаточно формально, чтобы легче было взаимодействовать с монголами, и в тех случаях, когда письменно излагал планы реставрации Срединной империи, ее границы никогда не выходили за пределы Монголии и Китая.

И уж совершенно невероятно признание Унгерна, будто бы сделанное Оссендовскому, о том, что он в Даурии, дабы обуздать сексуальные инстинкты, разрешил своим солдатам неумеренное потребление алкоголя и опиума. Такой факт наверняка достаточно быстро стал бы известен боровшимся с унгерновцами красным, и они непременно использовали бы его в своей пропаганде. Кроме того, воинство, неограниченно пьянствующее и потребляющее наркотики, сразу же стало бы неуправляемым, что не могли бы не почувствовать как красные партизаны, так и мирные забайкальские обыватели. И, наконец, известны приказы Унгерна, относящиеся к 1918–1919 годам и сурово карающие за пьянство. Так что и в данном случае мы имеем дело с чистой воды фантазией польского писателя, равно как и в случае с точным предсказанием времени гибели барона. Другое дело, что, отправляясь в опасный поход против превосходящего по силе противника, Унгерн действительно мог предчувствовать свою гибель.

21 мая 1921 года барон начал «поход на Север», который, как правильно полагал генерал Молчанов, с самого начала был безнадежным предприятием. Унгерн стал единственным белым командующим, открыто провозгласившим монархические лозунги. В своем приказе № 15 он утверждал: «…в народе мы видим разочарование, недоверие к людям. Ему нужны имена, имена всем известные, дорогие и чтимые. Такое имя лишь одно – законный хозяин Земли Русской ИМПЕРАТОР ВСЕРОССИЙСКИЙ МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ, видевший шатанье народное и словами своего ВЫСОЧАЙШЕГО Манифеста мудро воздержавшийся от осуществления своих державных прав до времени опамятования и выздоровления народа русского». Унгерн не знал, что великий князь Михаил Александрович был убит большевиками еще 13 июня 1918 года в лесу под Пермью. Его останки не найдены до сих пор, что и породило слухи о его чудесном спасении. Никаких конкретных благ народу барон не обещал. Зато грозил многими карами: «Комиссаров, коммунистов и евреев уничтожать вместе с семьями. Всё имущество их конфисковывать… Мера наказания может быть лишь одна – смертная казнь разных степеней». С такой программой сложно было привлечь на свою сторону крестьян. Тем более что продразверстку большевики отменили, а нэп давал возможность основной массе крестьян существовать относительно безбедно в течение нескольких ближайших лет. Унгерну не удалось пополнить Азиатскую дивизию и развернуть широкое наступление в Забайкалье.

В 20-х числах мая Азиатская дивизия покинула Ургу и направилась к советской границе. В поход на север Унгерн выступил с наибольшими силами, которые когда-либо были под его командой. 1-й и 4-й конные полки есаулов Парыгина и Макова насчитывали около 1000 бойцов. Они вместе с двумя артиллерийскими батареями, пулеметной командой, китайским, 1-м Монгольским, Отдельным Тибетским, Китайским и Чахараским дивизионами составляли 1-ю бригаду, которой командовал лично Унгерн. Она насчитывала 2100 бойцов при 8 орудиях и 20 пулеметах. Эта бригада наносила главный удар на Троицкосавск, Селенгинск и Верхнеудинск. Помимо русских бойцов, преимущественно казаков, в 1-й бригаде насчитывалось до 200 китайцев, около 450 монгол, до 80 тибетцев, до 120 бурят.

2-я бригада, которой командовал генерал Резухин, должна была перейти границу в районе станицы Цежинской и действовать на левом берегу Селенги, тогда как Унгерн вел свои операции на правом берегу этой реки. Цели 2-й бригаде Унгерн ставил достаточно решительные – идти на Мысовск и Татаурово по тылам красных, взрывая мосты и туннели. Бригада Резухина имела в своем составе 2-й и 3-й конные полки полковника Хоботова и сотника Янкова, одну артиллерийскую батарею, пулеметную команду, 2-й монгольский дивизион и японскую роту. Она насчитывала 1510 бойцов, в том числе более 100 монгол и до 60 японцев. Бригада располагала 4 орудиями и 10 пулеметами.

Кроме того, в Урге была оставлена комендантская команда полковника Сипайлова – 150 человек, 50 человек в составе Монгольского военного училища и 160 человек в составе интендантства и дивизионных мастерских. Кроме того, в столице оставался небольшой монгольский отряд Жамболона в несколько десятков человек. Перед Ургой в качестве заслона был еще развернут монголо-бурятский дивизион из 300 всадников (по 150 монгол и бурят) с русской пулеметной командой в 20 человек при 2 пулеметах. Имелось три госпиталя – в обеих бригадах (их возглавляли доктора Клингенберг и Рябухин) и тыловой, на Керулене, во главе с фельдшером Логуновым. Персонал госпиталей насчитывал до 60 человек. Также в каждой из бригад имели походные интендантства по 10 человек нестроевых чинов, в основном – монгол.

Также Унгерну подчинялись три партизанских отряда. Сильнейшим из них был отряд полковника Н. Н. Казагранди, впоследствии убитого по приказу Унгерна. Он насчитывал 510 бойцов, имел 2 орудия и 4 пулемета. Ему предстояло, по замыслу Унгерна, действовать в направлении – Ван-хурэ-Мондукуль-Хубсугул-Иркутск, хотя вряд ли хоть кто-то в отряде верил, что столь незначительными силами можно взять Иркутск.

Отряд атамана Енисейского казачьего войска есаула И. Г. Казанцева в составе 340 бойцов при 4 пулеметах должен был двинуться в Урянхайский край и далее на Красноярск. Еще один отряд, есаула А. П. Кайгородова, в котором было до 500 бойцов при 4 пулеметах, действовал в Прииртышье.

Все эти три отряда находились на значительном удалении от основных сил Азиатской дивизии и никак не могли оперативно взаимодействовать с ними. Их связь с Унгерном ограничивалась получением из Урги снабжения, продовольствия и боеприпасов, которых, тем не менее, у партизан было далеко не достаточно.

С точки зрения принципов военного искусства следовало бы эти отряды присоединить к Азиатской дивизии и усилить ими две основные группировки, Унгерна и Резухина. Это позволило бы уменьшить превосходство красных, выставивших против Азиатской дивизии свыше 10 тыс. бойцов, на главном направлении, и облегчило бы снабжение отрядов Казагранди, Кайгородова и Казанцева. Однако, во-первых, бойцы этих отрядов не хотели уходить из родных мест, где они партизанили, и, во-вторых, что еще важнее, сам Унгерн не хотел концентрировать все силы в одном месте, опасаясь, что не сможет управлять большой массой войск. В результате три отряда во время похода на Русь продолжали драться против тех же сил красных, в основном – партизан, против которых они сражались и до перехода под команду Унгерна. Никаких дополнительных сил они на себя во время похода Унгерна не отвлекли. После же ухода Азиатской дивизии в Маньчжурию большевики без труда сосредоточили против партизан освободившиеся значительные по численности войска и разбили их в Западной Монголии и прилегающих российских районах.

Н. Н. Князев справедливо отметил, что «Резухин полагал достаточным привлечь на себя возможно больше сил и внести расстройство в глубоком тылу противника, чтобы считать свое задание выполненным на полный балл. При всех своих прекрасных качествах генерал Резухин не мог отрешиться от привычной психологии начальника конно-партизанского отряда, каковым он был на Русско-германском фронте. Партизанскую задачу он, действительно, выполнил блестяще, а армейскую – в весьма слабой форме».

Резухин разбил несколько небольших отрядов красных, но, из-за отсутствия связи и взаимодействия, не смог своевременно ударить в тыл красным, которые действовали против Унгерна под Троицкосавском. Опять пагубную роль сыграло стремление Унгерна дробить силы дивизии. В результате первая унгерновская бригада, в какой-то момент сосредоточившаяся в узком дефиле, была разбита, утратила обоз и основную часть артиллерии. Роковую роль сыграло еще и то, что в самом начале операции барон отказался от немедленного занятия Троицкосавска, занятого тогда еще слабым красным гарнизоном в 400 человек. Причиной стали неблагоприятные предсказания лам. Когда же Унгерн возобновил наступление на город, он уже был занят сильным гарнизоном около 2 тыс. штыков. Ухудшил положение Азиатской дивизии самовольный налет отряда чахар Найден-гуна на кяхтинский Маймачен, занятый отрядом «красных монгол» Сухэ-Батора, первоначально успешный. Однако чахары, ворвавшиеся 3 июня в Маймачен, предались грабежу и убили почти всех китайцев, еще остававшихся в городе. Они были выбиты из Маймачена частями советской Сретенской кавбригады, причем Найден-гун был ранен, а его помощник Баир-гун погиб. В результате в Маймачене, переименованном красными монголами в Алтын-Булак, укрепилась крупная группировка советских войск, угрожавшая Унгерну с фланга. Разложившийся же отряд Найден-гуна, присоединившись к бригаде Унгерна, стал оказывать на нее деморализующее влияние. Поэтому барон счел за благо рассчитаться с чахарами, истратив на это почти весь запас ямбового серебра, и отпустил их в Ургу, якобы на переформирование. Но Унгерн прекрасно понимал, что чахары больше не вернутся. И действительно, Найден-гун с отрядом предпочел вернуться на родину – во Внутреннюю Монголию.

М. Г. Торновский так определяет причины поражения Унгерна под Троицкосавском в сражении 6–9 июня: «Полузамерзший, мало дисциплинированный китайский дивизион, не оказал никакого сопротивления красным. Его словно ветром смело с горы, и красные заняли ключ ко всей позиции – гору. Установили орудия, пулеметы и открыли огонь по проснувшемуся от выстрелов лагерю унгерновцев.

Почти одновременно Сретенская конная бригада, точно выполнившая маневр, с восточных гор открыла огонь по тылам унгерновцев. Паника произошла неописуемая. Все бросились бежать на юг. Унгерн сидел около батареи и проклинал все на свете за полученную рану в мягкую заднюю часть – ранение с точки зрения военного не эстетическое. Едва удалось его усадить в седло и вывезти из опасной зоны. Вне опасной зоны его сняли с седла, уложили на носилки и отправили в Карнаковку, куда он прибыл лишь вечером 8 июня.

Разбежавшиеся части генерала Унгерна, выйдя из полосы огня, стали группироваться около старших начальников. Все они держали путь на Карнаковку. К вечеру 8 июня в Карнаковке собралась большая часть войска, а войсковой старшина Архипов сумел почти весь 4-й полк провести в обход Троицкосавска – Кяхты – Маймачена с юго-запада, и полк был в хорошем состоянии, немедленно выставил сторожевое охранение, прикрыв лагерь у Карнаковки, и отражал все попытки красных дойти до Иро (за этот подвиг Унгерн щедро отблагодарил Архипова, обвинив его в хищении золота и повесив. – Б.С.).

Генерал Унгерн потерял 6 орудий, 8 пулеметов, весь обоз с денежным ящиком, осталась в плену икона «Божьей Матери Споручницы грешных», оставили всех убитых и раненых. Пропали без вести примерно сто всадников, преимущественно монгол, и гурт скота в 450 голов. Надо полагать, они просто сбежали к Сухэ-Батору. По поверке в частях войск вечером 10 июня в строю было 1560 всадников.

Причины поражения были следующие.

Отсутствовал работающий штаб (поскольку начальник штаба Ивановский был в это время у атамана Семенова, а его заместитель Войцехович – под арестом в Хайларе. – Б.С.), почему генерал Унгерн не знал ни сил противника, ни обстановки местности. По этой же причине не было разработанного плана атаки Троицкосавского района. Войсковые начальники не знали «своего маневра», а о «меньшей братии» и говорить нечего – она блуждала в потемках. Все ждали «указки» «дедушки», а ее не было, так как он носился по двенадцатикилометровой позиции, и получить вовремя указания не было физической возможности. Двенадцатикилометровая исходная позиция для боя была несоразмерно велика для двухтысячного отряда. Ни в одном пункте Унгерн не имел кулака в 1000 бойцов, которые, вероятно, и решили бы исход боя еще 6 июня. В голове военного человека не укладывается отказ Унгерна развить достигнутый успех Забиякина, который рвался закончить бой победой. Одна-две сотни ему в помощь и огонь артиллерии по центру Троицкосавска – победа. Такому образу действия Унгерна не находится сколько-нибудь удовлетворительного объяснения. Старые унгерновцы говорили, что они «дедушку» видели первый раз таким пассивным в бою, и они же объясняли эту пассивность тем, что «ламы нагадали» генералу Унгерну счастливым днем, днем победы, не 6 июня, а 7 и 8 июня, почему он и отложил взятие Троицкосавска до 7 июня и, не взяв его 7-го, уверен был во взятии 8 июня. От такого объяснения веет средневековьем, но это объяснение имеет под собой основание.

Роковой же ошибкой генерала Унгерна были две причины: он не атаковал троицкосавский населенный плацдарм ночью с 3 на 4 июня, следом за Найден-ваном, и потерял три дорогих дня, за которые красное командование подтянуло до трех, а через 4 дня – до 5 батальонов 30-й пехотной дивизии с артиллерией, и Унгерн оказался со значительно меньшими силами против регулярной, победоносной над белыми дивизией. Но, несмотря на это, войско могло свободно, без потерь отойти, растянуть красные войска и бить их по частям. Но в ночь с 7 на 8 июня генерал Унгерн не вовремя проявил милосердие – увел от холода войско в долину спать, оставив мало боевую китайскую часть, совершенно не учитывая того, что каждый час передышки усиливал красных подходом все новых и новых подкреплений и, получив их, узнав за два дня боя истинные силы Унгерна, они обязательно перейдут в наступление на его левый фланг, который к тому же остался без прикрытия».

Одной из главных причин поражения Унгерна стало то, что он так и не смог наладить взаимодействие своих частей на поле боя, а красному командованию это удалось.

Тем не менее, Унгерн смог уйти из-под Троицкосавска со сравнительно небольшими потерями. Особенно чувствительной стала утрата обоза и казны. Теперь со снабжением Азиатской дивизии неизбежно должны были возникнуть трудности. Потери же в людях были не велики, в том числе и потому, что красные не решились активно преследовать Унгерна, опасаясь подхода к полю боя бригады Резухина, которая, однако, так и не появилась.

Людские потери бригады Унгерна составили около 440 человек. В это число входит дивизион Найден-гуна в 180 человек, отпущенный домой еще до начала основного сражения. Кроме того, около 100 монгольских всадников дезертировали из других частей бригады. Следовательно, потери русских, бурят и китайцев убитыми, ранеными и пленными во время сражения под Троицкосавском составили около 160 человек.

Унгерн решил не оборонять Ургу, на которую двигались советские экспедиционные силы и красные монголы Сухэ-Батора общей численностью не менее 7 тыс. человек, не испытывавшие никакого недостатка в боеприпасах. Барон понимал, что в открытом поле, при острой нехватке патронов и снарядов и становившемся все более явном нежелании монгол сражаться с красными, даже соединившись с бригадой Резухина, ему не удержать монгольской столицы. Советские войска легко сбили слабые заслоны на пути к Урге, у которых почти не было снарядов, и 6 июля без боя вошли в город, приветствуемые Богдо-гегеном, князьями и ламами. Семьи унгерновских офицеров в большинстве своем остались в Урге, и многим так и не удалось оттуда выбраться.

Заместитель уполномоченного Коминтерна в Монголии и одновременно – уполномоченный (резидент) Разведупра Штаба РККА в Северной Маньчжурии Яков Григорьевич Минскер сообщал 12 июля 1921 года из Урги, только что занятой красными: «До входа наших войск в Ургу хутухта через глашатаев на площадях, базарах города призывали народ встретить радостно Красную армию, указывая, что красные идут, как друзья и никому не причинят вреда. Седьмого июля в пяти верстах от города Красное Монгольское правительство, наши части были встречены начальником дворцовой гвардии хутухты (член Нарревпартии), который и приветствовал от имени хутухты. Весь город был наполнен гарцующими всадниками в праздничных халатах. Правительство, начдив, начбриг получили от хутухты шелковые шарфы в знак его дружбы (и пяти месяцев не прошло с тех пор, как хутухта дарил шелковые халаты Унгерну и его соратникам. – Б.С.). Беспрерывно являются представители монастырей. 9 июля старое правительство передало свою власть Нарревправительству».

Монгольские князья и ламы теперь сделали ставку на Советскую Россию как гаранта монгольской независимости. Власть перешла к красным монголам Сухэ-Батора, опиравшимся на советские штыки. Но у красных монгол и их советских союзников хватило ума оставить Богдо-гегена в качестве духовного главы всех монгол, хотя никакой реальной властью он больше не обладал.

19 июля, узнав о падении Урги, Унгерн писал Богдо-гегену, еще не зная о его предательстве: «В настоящее время, узнав о положении дел вообще и в особенности о Жамболоне, мне чрезвычайно стыдно не только перед Богдо-ханом, но перед последним простым монголом, и было бы лучше, если б поглотила меня земля. О том, что нужно делать в будущем, ведают только особы высокого происхождения. Мне, простому смертному, не ведомо поведение Бога. Думая умом простого человека, полагаю, что занятие Урги русскими красными войсками весьма опасно для Богдо-хана, Маньчжушри и других праведных чиновников. Наконец они всех ограбят и оставят нищими. Так они делают не только в России, но и во многих других государствах. А потому, по моему мнению, будет лучше, если Богдо-хан на время переедет в Улясутай. Таков сон Богдо-хана о передвижении на запад и обратно алтан-вачира (так назывался шарик на шапке Богдо-хана, знак магической силы. – Б.С.). Так как население Тушэтухановского аймака не испытало на себе законы и порядки красных, то мне направляться в г. Ургу опасно. В настоящее время для меня лучше вступить в пределы России и увеличить свои силы надежными войсками, которые не будут поддаваться обману красной партии. Увидев это, красные, боясь быть отрезанными, наверное, вернутся обратно. Правительство Сухэ-Батора и другие будут легко ликвидированы, если не будет помощи красных. Сущность и задачи красной партии знают немногие люди, а также немногие им верят. Эта партия является тайной еврейской партией, возникшей 3000 лет тому назад для захвата власти во всех странах и цели ее теперь осуществляются (барон явно начитался «Протоколов сионских мудрецов». – Б.С.). Все европейские государства тайно и явно пошли за ней – осталась только Япония. По заветам нашего Бога, Он должен услышать мучения и страдания народа и разбить голову этого ядовитого змея. Это должно случиться в 3-м месяце этой зимы. Этот завет был дан свыше 2000 лет тому назад, а потому монгольскому народу осталось недолго ждать, кроме того, если всякий человек не будет заблуждаться и сумеет сохранить свои веру и обычаи, то Бог смилостивится над ними и не допустит распространения грабежей и насилий красных. Это видно из наблюдений над жизнью других народов, а потому монголов, не отдалившихся от веры и обычаев, Бог не оставит. Настоящим подтверждаю перед Богдо-ханом, что пока я буду жив, всегда буду следовать приказаниям Богдо-хана и, не жалея жизни, буду ему помогать. Если распространяются злые слухи, что я, выгнав гаминов и сопротивляясь красным, вызвал вхождение их в Монголию, то это не правда, потому что красные для распространения своих законов должны были, вне зависимости от этого, войти в религиозную и богатую Монголию. Это было видно из того, что они заняли Кяхту, обманывая гаминов, что хотят разбить меня, Унгерна.

Еще раз повторяю мое личное мнение, что было бы лучше Богдо-хану с надежными людьми передвинуться на запад. Дальнейшее многословие считаю излишним».

Это унгерновское письмо, как кажется, так и не было доставлено адресату. Барон был прав, что без помощи Красной армии «красные монголы» Сухэ-Батора немногого стоят. Но он ошибался, когда надеялся, что «белые монголы», которые еще оставались с ним, с энтузиазмом пойдут в поход на север, в чужую для них Россию. Тем более, когда Богдо-геген оставался в Урге под полным контролем красных. Если живой Будда с ними – как же можно против них воевать?

Думаю, что барон все-таки переоценил боеспособность монгольских войск, оставленных для защиты Урги, а также их возможности использовать кустарным образом произведенные оружие и боеприпасы. Он также недооценил силы красных. Не исключено, что Унгерн все-таки не ожидал столь быстрого падения Урги. Как оказалось, у большевиков достало войск, чтобы одновременно и отправить экспедиционный корпус в Монголию, и успешно отразить вторжение Азиатской дивизии в Сибирь. И слишком уж понадеялся, что русские крестьяне и казаки по горло сыты продразверсткой и потому встретят унгерновцев как своих освободителей и с радостью вольются в их ряды, чтобы бить жидов и большевиков. Действительность не имела ничего общего с этими планами. Крестьяне устали от войны, которая, считая с 1914 года, тянулась уже семь лет. А тут еще большевики заменили ненавистную продразверстку твердым продналогом, дали хоть немного вздохнуть. Поэтому практически никто к Унгерну не присоединился. Военное счастье изменило барону, и подчиненные начали думать о спасении. Русские мечтали уйти в Маньчжурию, монголы – вернуться в Монголию. И тем и другим мешал Унгерн. В Китае вряд ли бы приняли с почестями человека, который совсем недавно истребил тысячи китайцев под Ургой. Для бойцов и командиров Азиатской дивизии он стал обузой, а для монголов – главным препятствием для возвращения на родину, где уже хозяйничали красные. Заговор и восстание против барона становились неизбежными.

Люди Сухэ-Батора распространяли демагогические воззвания к монгольскому населению, печатавшиеся в Иркутске. В них, в частности, утверждалось: «Монгольский народ, не поддавайся хитрому обману твоего злейшего врага, японского прислужника и лакея, выгнанного русскими с родины, разбойника и наглого грабителя – вора Унгерна и всех скотов-тунеядцев, действующих заодно с ним. Настала желанная пора освобождения и объединения монгольского, русского и китайского народов в единый братский союз. Пришло время изгнать всех кровопийц-тунеядцев, сосущих народную кровь, преступных воров-грабителей, и твердо взять власть в народные руки».

Стилистика листовок не отличалась от стилистики унгерновских приказов, только вместо восстановления Срединной империи для последующего восстановления монархий в России и во всем мире предлагался столь же утопичный союз трудящихся России, Китая и Монголии. Правда, в отличие от Унгерна, большевики всерьез подобные лозунги не воспринимали, стремясь лишь к подчинению себе по возможности всех народов под флагом мировой революции.

Некоторые монгольские князья, недавно еще служившие Унгерну, стали в одночасье сторонниками новой власти. Чтобы замолить прежние грехи, Хатан-батор и Хас-батор устроили резню русского населения в Западной Монголии.

М. Г. Торновский так объяснил переход монгол от Унгерна к красным: «Как политик, генерал Унгерн был безнадежно плох и непостоянен. Будучи от природы умным человеком и неплохо образованным, он вбил в свою голову бредовую идею возродить какой-то век феодалов-рыцарей с цеховым устройством населения при помощи полудиких монгол. С реальной же обстановкой считаться не хотел. Ламаист, возведенный на высшую степень бога войны, генерал Унгерн, уходя из-под Троицкосавска на запад, не думал о защите очага ламаизма – Урги, а преследуемый бредовыми идеями ушел с пути защиты в неизвестность. Большевики поспешили захватить Ургу, разрушили очаг ламаистов, поспособствовали скорее Богдо-гегену переселиться на седьмое небо (впрочем, хутухта, скорее всего, отправился в новое перерождение вследствие природного алкоголизма, без всякого вмешательства красных монгол или их советских друзей. – Б.С.), а Шабинское ведомство (ведавшее духовными делами. – Б.С.) впоследствии свели на нет. Во всяком случае, мир ламаистов не помянет генерала Унгерна добрым словом. Он не был предан монгольскому национальному делу, ведя переписку с китайскими генералами и сановниками, ища каких-то сговоров. Этого монголы не простили Унгерну и предали его…

Монголы уяснили, что для генерала Унгерна Монголия – не цель, а средство для проведения каких-то своих идей, чуждых для монгол. Вместо того, чтобы защищать Ургу и Богдо-гегена от красных – он уходит от главной задачи монгольских частей куда-то в неизвестность. Генерал Унгерн не есть подлинный бог войны, так как убегает от красных, не победив их».

К этому можно добавить, что монголы убедились, что после вторжения Унгерна в Забайкалье никакого восстания в пользу белых там не произошло, так что рассчитывать, что барон хотя бы на время получит контроль над значительной российской территорией и таким образом сможет послужить гарантом монгольской независимости, не оправдались.

Отдохнув в лагере на реке Иро и приведя в порядок свои части, Унгерн пошел на соединение с бригадой Резухина, с которой и встретился на берегах Селенги 8 июля. Через несколько дней бригада Унгерна переправилась на левый берег, к Резухину. Во время стояния на Селенге, за неимением крыш, Унгерн стал сажать наказанных офицеров на деревья, что было еще мучтельней, так как нелегко было удержаться сутки за ветку дерева, особенно под ветром и дождем. Заодно для взбодрения личного состава Унгерн сжег студента-медика Энгельгардта-Езерского, обвиненного в том, что он выдавал себя за доктора, не имея докторского звания, и заподозренного в симпатиях к большевикам.

Из лагеря на Селенге Унгерн 18 июля двинулся в свой последний поход на Русь. Барон все еще надеялся на широкое восстание в Забайкалье. Стратегической же целью похода были на этот Мысовск и Верхнеудинск, что позволяло перерезать Транссибирскую магистраль. В дивизии осталось 3250 бойцов при 6 орудиях и 36 пулеметов. Из них больше половины приходилось на бойцов бригады Резухина, которая во время первого похода почти не понесла потерь и даже получила около 100 человек пополнения за счет пленных красноармейцев. В состав дивизии входили монгольский дивизион Сундуй-гуна в 320 всадников, китайский дивизион в 210 всадников и японская конная полурота в 40 всадников.

В ходе последнего вторжения на советскую территорию Унгерн одержал 1 августа крупную победу у дацана Гусинооозерский, где было взято 300 пленных, 2 орудия, 6 пулеметов и 500 винтовок. Он имел еще несколько боев с красными, в целом закончившихся вничью. Во время второго боя у Ново-Дмитриевки 4 августа первоначальный успех унгерновцев был сведен на нет подошедшим к красным отрядом бронеавтомобилей. Последний бой произошел 12 августа устаницы Атаман-Никольской, когда красные понесли большие потери от артиллерийского и пулеметного огня унгерновцев. По оценке М. Г. Торновского, «из 2000 красных ушло невредимыми не больше 500–600 человек.

Успехи унгерновцев в боях с красными во многом объяснялись тем, что бойцы Азиатской дивизии были в своем большинстве старыми, опытными, хорошо обученными солдатами, тогда как им нередко противостояли недавно мобилизованные крестьяне. Например, в бою у дацана Гусиноозерский со стороны красных сражались два территориальных батальона 232-го стрелкового полка, практически не имевших опыта настоящих боев (перед этим они усмиряли крестьянское восстание в Тобольской губернии). Однако, несмотря на относительный военный успех, в политическом отношении второй поход Унгерна в Забайкалье был столь же провальным, как и первый. Никаких антисоветских восстаний в поддержку Унгера не вспыхнуло. Казаки занятых унгерновцами станиц не собирались присоединяться к Азиатской дивизии, а красноармейцы – переходить на ее сторону. Да и немудрено, раз Унгерн практиковал расстрел пленных. Так, в дацане Гусиноозерском, он расстрелял 108 человек – примерно треть из более чем 300 захваченных в плен красноармейцев. При этом выбор жертв производился случайно. Барон стремился «по глазам» определить, кто из пленных сочувствует большевикам, а кому можно доверить с оружием в руках бороться за возрождение Срединной империи. Более 70 раненых, захваченных в том бою, были оставлены на попечение медиков. А за грабеж обоза Унгерн выпорол всех гусиноозерских лам. Практиковал барон и репрессии против семей тех, кого подозревал в большевизме. В плену Унгерн показал, что расстрел в Ново-Дмитриевке двух семей, 9 человек с детьми, был совершен с его ведома и по его личному приказанию. О побуждениях к расстрелу детей Унгерн ответил буквально: «Чтобы не оставлять хвостов».

Но не столько жестокость отпугивала людей от вступления в войско Унгерна, сколько осознание безнадежности борьбы против советской власти, с которой не смогли справиться ни Колчак, ни Семенов. И барон решил отступить, вернуться в Монголию, чтобы затем попытать счастья в Урянхайском крае.

М. Г. Торновский, подводя итоги июльско-августовских боев, пишет: «Потери Азиатской конной дивизии с 20 июля по 14 августа… весьма незначительны сравнительно с потерями красных… Потери Азиатской конной дивизии нужно считать примерно такими: убитыми 200 человек, бежавшими 120 человек (в основном бурят, так как дивизия проходила через населенные бурятами районы. – Б.С.), а всего 320 человек + 50 тяжелораненых. Но за это время дивизия получила пополнение из красноармейцев 100–120 человек. Следовательно, дивизия в своем составе почти не уменьшилась и была в полной мере боеспособной. Но горе было в том, что моральный дух в ней был убит, оставалось мало патрон, еще меньше артиллерийских снарядов и почти не оставалось перевязочных материалов.

Азиатская конная дивизия нанесла красным весьма чувствительные потери. Подсчитывая на память, во всех вместе взятых боях они потеряли убитыми не меньше 2000–2500 человек (вероятно, сюда включены и потери во время первого похода, в конце мая – начале июня. – Б.С.), а сколько ранеными – «Ты, Господи ведаешь». Особенно тяжелые потери красные понесли на реке Хайке и у Гусиноозерского дацана».

Унгерн хотел везти дивизию в Урянхай, чтобы там перезимовать. У чинов дивизии эта мысль энтузиазма не вызвала. «…Примерно 8 или 9 августа стало точно известно, что дивизия идет в Урянхайский край. Такая весть была принята чинами дивизии с большой тревогой. Все понимали, что, уходя в Урянхай, все будут обречены на гибель». Кроме того, по дивизии поползли слухи, что перед походом Унгерн приказал уничтожить «неблагонадежных» офицеров-колчаковцев. К тому же барон окончательно достал подчиненных постоянным «ташурением», причем жертвами его «ташура» стали даже такие близкие ему люди как доктор Клингенберг (после поражения под Троицкосавском) и Резухин (во время августовского похода). При этом барон забыл заповедь своего любимого Чингисхана о том, что командиров бить нельзя, а можно только казнить смертью, чтобы не лишать его уважения подчиненных.

В результате в обеих бригадах дивизии (а они, как водится, отступали порознь) сложился заговор против Унгерна, в котором участвовали и колчаковцы, и семеновцы и даже старые унгерновцы вроде полковников Хоботова и Очирова. И что характерно, никто из офицеров или казаков не выступил в защиту Унгерна.

Вечером 16 августа заговорщики убили Резухина после того, как он отказался вести бригаду в Маньчжурию. Черед Унгерна настал несколькими днями позднее. В ночь с 18-го на 19-е августа заговорщики обстреляли палатку Унгерна, но его там не оказалось. Полагая, что на лагерь напали красные, барон выбежал из соседней палатки и скрылся в расположении монгольского дивизиона князя Сундуй-гуна. Офицеры-заговорщики подняли бригаду и повели ее на восток, чтобы через монгольскую территорию добраться до Маньчжурии, а оттуда отправиться в Приморье к атаману Семенову. Унгерн пытался вернуть беглецов, грозился казнить заговорщиков, но его отогнали выстрелами. Заговорщики также расправились с несколькими палачами, близкими к Унгерну, в том числе с Бурдуковским. Капитану Безродному, главному подручному Сипайлова, удалось бежать к командиру красного партизанского отряда Щетинкину, но тот его расстрелял. Барон после неудачной попытки вернуть бригаду вернулся к монголам, которые в конце концов арестовали его и выдали красным.

М. Г. Торновский так оценивает причины краха Унгерна: «Генерал Унгерн совершенно не знал и не чувствовал сущности человеческой натуры… Он… оставался одинок, отдавая себя в руки монгол. Он верил им, монголам, и хотел с ними связать свою судьбу, но они в течение нескольких последующих часов предрешили его печальный конец».

Обе взбунтовавшиеся против Унгерна бригады сравнительно благополучно дошли до Хайлара, разбив встретившиеся на пути заслоны советских войск и красных монгол и сохранив большую часть орудий и пулеметов. В пути были отпущены буряты (около 300 человек) и те русские, которые, не пожелали идти в Маньчжурию, а предпочли уйти в родные места. Самовольно дезертировали китайцы, предварительно перебившие почти всех русских офицеров своего дивизиона. 18 сентября в Хайлар прибыла 1-я бригада в составе 550 человек при нескольких пулеметах. В конце сентября в Хайлар прибыла 2-я бригада в количестве 628 человек (в том числе 17 китайцев, 24 японца и 2 бурята) при 5 орудиях и 12 пулеметах. Основная часть унгерновцев была переправлена генералом Чжан Кунью в Приморье, некоторые осели в Приморье. За сданное оружие и коней китайцы выдали каждому офицеру 55 долларов, а солдату – 45 долларов, удержав из этой суммы 1 доллар 50 центов за паспорт. Еще около сотни унгерновцев пробрались в Маньчжурию в одиночку или мелкими группами.

В октябре в Хайлар прибыл полковник Сипайлов с сотрудниками тыловых учреждений Азиатской дивизии. Китайцы его арестовали и дали десть лет тюрьмы за убийство в Урге датского коммерсанта Олуфсена. Сипайлов был одним из немногих унгерновцев, которых китайские власти подвергли репрессиям. Это было сделано по требованию датского посольства.

Можно примерно подсчитать потери Азиатской дивизии в Монголии и во время северного похода. К моменту последнего, удачного штурма Урги русские и бурятские части дивизии (в том числе и тибетцы) насчитывали около 1060 человек, включая нестроевых. С учетом русских офицеров и инструкторов, служивших в монгольских частях, это число можно увеличить до 1100 человек. В ходе дальнейших боевых действий дивизия пополнилась примерно 1000 русских и бурят, мобилизованных в Монголии, и примерно 200 пленными красноармейцами. К моменту сдачи оружия в Монголии в двух бригадах дивизии насчитывалось примерно 1235 русских. Если добавить к этому 37 человек, пришедших с Сипайловым, и примерно 100 человек, пробравшихся в Маньчжурию мелкими группами с полковником Циркулинским и другими офицерами, или в одиночку, то общее число спасшихся русских составит около 1370 человек. Из убыли в 930 человек надо вычесть около 420 дезертировавших или отпущенных бурят и до 70 человек тибетцев, дезертировавших после взятия Урги красными. Тогда боевые потери, главным образом убитыми, составят около 440 человек убитыми. Сюда, возможно, входит несколько десятков русских, которые предпочли остаться на родине после восстания против Унгерна. К этому надо добавить примерно 100 убитых во время первых двух неудачных атак на Ургу. Таким образом, 540 человек – это максимально возможные безвозвратные потери собственно русских и бурятских частей Азиатской дивизии. Сюда, кстати сказать, входит несколько десятков человек, казненных по приказу Унгерна. Потери монгол точно не установлены, но они могли тоже достигать несколько десятков, а может быть, и сотен человек убитыми. Потери китайцев, японцев и тибетцев были очень незначительны, соответствующие части редели в основном за счет дезертирства. Китайцы же и большевики потеряли в борьбе с Азиатской дивизией в Монголии и во время последующего похода в Забайкалье по нескольку тысяч убитыми. Разумеется, все эти подсчеты приблизительны, поскольку точной статистики в унгерновском штабе, равно как в китайских и советских штабах, не велось.

Об обстоятельствах пленения Унгерна существует несколько версий. Командир Красного добровольческого партизанского отряда Петр Ефимович Щетинкин в донесении в штаб 5-й армии так описывал обстоятельства пленения Унгерна: «По сведениям, полученным от захваченного разведкой пленного, банда Унгерна всеми силами, кроме банды Резухина в количестве 1000 сабель, имеет дневку в 10–15 верстах юго-западнее перекрестка хошуной границы с трактом-перевозом у горы Багд-ула на Куре Чулгын-Сумэ. Как видно из приказания Унгерна Резухину, захваченного у пленного ординарца, Унгерн об участи Резухина не знал, а также связи с его бандой не имел. В приказании говорилось следующее: «1 эк. Резухину. С получением сего немедленно со всеми войсками присоединяйтесь ко мне, я имею дневку и полагаю, что завтра буду стоять в пади, что в 1-й версте юго-западнее кумирни Бурулджин (на карте нет), скота больше не берите, я поимел связь с Батор-ваном. Генерал-лейтенант барон Унгерн». Ввиду неясности обстановки, не зная точного месторасположения банды Резухина, я вынужден был остановиться в 10–15 верстах от расположения банды Унгерна и ограничиться высылкой усиленной разведки во всех направлениях. С рассветом 19 августа противник повел усиленную разведку в направлении моего движения, при столкновении разведки противника с моим сторожевым охранением был взят в плен офицер-завхоз одного из полков Унгерна (который ехал навстречу отряду), вероятно, будучи посланным из группы Унгерна к Резухину, оставленной Унгерном на реке Эгийн-гол, не знал, что последняя после расправы с Резухиным проследовала другой падью.

Из подробного опроса пленного выяснилось, что в ночь на 19 августа в лагере Унгерна было совершено нападение на последнего с целью его уничтожения, но вследствие темноты ночи по ошибке обстреляли палатку его личного адъютанта, какового и убили и с ним трех солдат. В этом деле пленный участия не принимал, так как во время обстрела он двигался в группу Резухина. О недовольстве среди банды Унгерна он знал и даже состоял участником в организации по уничтожению Унгерна и Резухина. Подробности покушения на Унгерна, а также и результатов его он также не знал, как не знал и об убийстве Резухина. Повод недовольства среди бандитов к своим вождям вырос на почве не осуществившихся обещаний Унгерна, как он говорил. Что по выходе на совтерриторию население и войска красных будут переходить на его сторону и что они пойдут занимать Иркутск и соединяться с японцами, наступавшими якобы на Верхнеудинск.

Выяснив опросом точное расположение Унгерна, я всем отрядом двинулся к месту его дневки, имея целью, воспользовавшись в его банде разложением, захватить его. Двигаясь по дороге к месту его расположения, были захвачены 12 бандитов-монгол, от которых новых сведений получить не удалось. Двинулись дальше, захватили еще одного пленного – унтер-офицера бурята, который показал, что Унгерн связан и отправлен с его Монголодивизионом в штаб Резухинской банды, тем временем разведгруппа отряда в числе 17 человек, двигающаяся вперед, заметила беспорядочную группу конных, человек до 80, которые, стоя на месте, были чем-то заняты. Разведчики лихим налетом атаковали группу и, захватив, таковых обезоружили. В числе захваченных пленных в этой группе оказался сам барон Унгерн, при подходе наших разведчиков последний, будучи связанным и узнав красных, подавал команду рассыпаться в цепь и отражать атаку, крича во весь голос: «Красные идут, в цепь!» Растерявшиеся монголы от неожиданности парализовались, что и способствовало захвату всех без потерь. К этому моменту подоспел и я с отрядом. Кратко опросив Унгерна, я тотчас же снарядил конвой в числе 20 человек и отправил с ними пленных и Унгерна в Штабриг 104, сам же продолжал движение за группой Унгерна на расстоянии 10 верст, где еще были захвачены 14 человек, при них были 2 двуколки, несколько десятков винтовок, пулеметные ленты и около 2000 патрон.

Пройдя затем немного далее, остановился на кормежку лошадей, здесь принял решение пойти вслед за Резухинской группой, которая, как выяснилось разведкой, не пошла вслед за Унгерном, а взяла направление по другой пади на перевоз Ямани и кумирни Монты. Допуская возможность движения банды по следам Унгерна, в случае удара на нее имевшего подойти к тому времени к кумирне Монты 312 полка и Красномонгольского отряда тов. Давыдова, и учитывая опасность своего движения за группой Унгерна, возможность быть окруженным обеими группами и учитывая малочисленность своего отряда, я решил изменить направление, чтобы (прекратить. – Б.С.) преследовать банду Унгерна, сосредоточив внимание за бандой Резухина. Пройдя в новом направлении до 30 верст, в ночь на 20 августа обнаружил разведкой засаду противника на высотах у реки Селенги. Обстрелянная залповым огнем разведка без выстрела отошла на 5 верст назад, оставив противника в полном неведении о значении своего появления. В 8 часов 20 августа я всем отрядом повел наступление на занятые противником высоты. По занятии части высот выяснил, что обоз противника, гурт скота, табун лошадей с тремя орудиями переправился за Селенгу на правый ее берег. Высланный мной в расположение противника сводный эскадрон 104 бригады был допущен до 50 шагов противником, который, очевидно, принял их за своих, как конвоирующих Унгерна…

В Модонкуле получил приказ немедленно расформировать отряд, влить таковой в кавполк 35, самому же немедленно в V Штакор экспедиционный. Вернувшись 24 августа к отряду, сдал таковой согласно приказу Комкавполка 35, сам же 26 августа отправился в с. Торей к месту нахождения базы и Штабрига 104 и далее, согласно предписания Штабрига 104, в Троицкосавск в распоряжение Комкора экспедиционного».

Любопытно, что тот же Щетинкин, бывший в 1919 году руководителем партизанского движения в Енисейской губернии, совсем как Унгерн в своем приказе № 15, собирал крестьян для борьбы с Колчаком прокламациями приблизительно следующего содержания: «В Москве Великий князь Михаил Александрович торжественно венчался на царствование. Да здравствует Государь Император Михаил Александрович! Председателем Правительства Государь Император назначил Владимира Ильича Ленина. Вся Россия признала Государя Императора Михаила Александровича и Председателя Правительства Владимира Ленина, только один Колчак не хочет его признавать. Все на борьбу с Колчаком!» Теперь бывший штабс-капитан, кавалер полного банта солдатских Георгиев, и генерал-лейтенант, барон, кавалер ордена Св. Георгия, наконец встретились лицом к лицу.

Такую ценную добычу как барон Унгерн каждый из военачальников старался приписать себе. Командир экспедиционного корпуса К. А. Нейман хотел, чтобы эта честь досталась регулярным войскам. Он возмущался: «В материалах представляется, что это сделал Щетинкин; правильнее сказать – что основная группа, которая шла за Унгерном, разведчики 104 бригады и 35 кавдивизии (в действительности – кавполка. – Б.С.), они нагнали Унгерна, когда его бойцы уже его связали и они не могли даже очухаться, когда наши пришли и забрали его в плен. Если бы мы не пленили Унгерна, его войска его наверное бы убили, как и Резухина».

Разумеется, Щетинкин в оперативном отношении подчинялся командиру 35-го кавполка, а в составе отряда Щетинкина были подразделения 104-й и 105-й бригад. Однако именно бойцы Щетинкина забрали Унгерна у монголов (было ли это сделано насильственно или монголы сами привезли свою добычу, чтобы сдать красным, – другой вопрос, и ниже мы постараемся на него ответить).

Начальник штаба Экспедиционного корпуса Григорий Михайлович Черемисинов, в отличие от своего начальника, так излагал обстоятельства пленения барона: «После того как он прошел 2 и 3 проход, возник вопрос – куда идти. Вот как рассказывал об этом на суде Унгерн: он хотел вести войска к басмачам и сказал об этом офицерам. Вечером же они убили Резухина. Когда настала ночь, ночлег располагался так: от одной бригады до другой на расстоянии 1–2 верст. Когда поднялась стрельба в бригаде Резухина, Унгерн встал, накинул халат и пошел на выстрелы. Когда он пришел туда, все уже было кончено. Когда он пришел назад к своей палатке, раздался выстрел. Он не пошел в свою палатку, а ушел в расположение Монгольского дивизиона, а рано утром эта бригада поднялась и ушла, а монголы его связали. Тут явился монгольский князь, с которым Унгерн разговаривал и назвал его дураком. Он шел в направлении на север, а Унгерн знал это направление и говорил, что это было неправильно.

Примерно через сутки, около полудня, произошла встреча с разведкой кавалерии, причем Унгерн не знал, кто это был. Встреча носила боевой характер. В это время он лежал связанный в повозке, а по окончании схватки услыхал, что кто-то подошел и шарит в повозке, думая, что там лежат кули. Он окликнул его, а тот, в свою очередь, спросил его: «Кто ты?» Унгерн отвечал: «Генерал-лейтенант барон Унгерн». Тогда пришедший отскочил и зарядил винтовку, а потом побежал сказать своим. После этого прибыла целая группа, и Унгерн был взят в плен».

В этой версии слишком много явных неточностей. В частности, 1-я и 2-я бригада в момент убийства Резухина находились на расстоянии, значительно превышавшим 2 версты, и никаких выстрелов барон слышать не мог. Да и убийство Резухина произошло больше чем за сутки до покушения заговорщиков на Унгерна.

Официально же версия пленения Унгерна, опубликованная в газете «Прибайкалье», звучала так: «Преследующая противника кавалерийская группа Щетинкина, настигнув после ряда боев в районе горы Урт ядро унгерновских банд, 21 августа в 5 часов утра захватила в плен барона Унгерна со всей его свитой и тремя знаменами, с охраной в 90 монгол, находящихся под командой монгольского князя Айдриньей… 24 августа из Мологуля Унгерн направлен под конвоем в Троицкосавск… 27-го августа из Троицкосавска в Верхнеудинск на пароходе привезена личная охрана Унгерна в 90 человек, в том числе поп. Бандитов перевозят в Совроссию… На днях ожидается привоз в Верхнеудинск под усиленным конвоем бандита Унгерна для отправки в Совроссию».

Журналисты, ничтоже сумняшеся, связавших Унгерна монголов записали в его свиту, а о том, что он был передан монголами бойцам Щетинкина из рук в руки, не говорилось ни слова.

Однако сохранились свидетельства о поимке Унгерна с монгольской стороны, и они, как кажется, существенно проясняют это дело. Князь Сундуй-гун как раз командовал монгольским отрядом, пленившим Унгерна. Он благополучно прожил в Монголии до 1937 года. В конце 20-х годов он вознамерился получить льготы, которые были введены для участников партизанской борьбы против белых, и составил описание того, как захватил в плен Унгерна: «Я, Бишерельту Сундуй-гун, вместе со многими монгольскими солдатами из Тушэтуханского и Сайннойонханского аймаков был захвачен бароном из жестокой, бандитской белой партии и был под мучительным гнетом. Мне, Сундую, в феврале 1921 г. был приказ от Военного министерства и главнокомандующего о том, чтобы я произвел мобилизацию 2000 солдат в обеих частях Тушэтуханского аймака и командовал ими в районе местности Тосон при русском бароне – главнокомандующем. В это время приехал главнокомандующий – русский барон и показал мне тот приказ министерства и главнокомандующего, и ругался, почему я не мобилизовал солдат, и если я их не мобилизую, то он вместо солдат мобилизует самих нойонов и лиц, облеченных властью – поэтому солдат надо собрать; на этом барон уехал. В то время, когда я собирался провести мобилизацию, временно исполняющий обязанности председателя правительства Монголии, главнокомандующий Сухэ-Батор распространил манифест о том, что наша Монголия должна освободиться от иностранного гнета, потому в районе города Кяхты уничтожены китайские гамины, но часть их разбежалась, и наши монгольские солдаты должны их уничтожать, где только встретят, и я, узнав это, подумал, что у нас в Монголии должна быть одна власть, а не две. В связи с тем, что барон собирает так много солдат, я стал подозревать, что он хочет захватить всю Халху. И я стал подумывать, не лучше ли мне оставить затею мобилизовать солдат, но, по неоднократному требованию министра обороны и охраны границ Балжиням-бэйсэ и главнокомандующего, я вынужден был следовать этому приказу, не задумываясь о его сути, под угрозой строгого наказания, и отослал мобилизационный приказ в хошун цин-ва Жамбалдоржа, но при этом тайно послал сопроводительную бумагу о том, чтобы не собирали солдат. С уже собранными 400 солдатами я направился на юг за гаминами и догнал солдат министра Балжиняма. Тут министр Балжиням-бэйсэ приказал мне со всеми монгольскими солдатами идти на запад, чтобы по пути присоединиться к русско-монгольскому отряду генерала Резухина. Следуя приказа через хурэ Дайчин-вана соединиться с ним, Сундуй-гун подумывал, не податься ли назад, и приказал солдатам отдохнуть, а сам несколько раз ночевал в хурэ. Однажды пришел человек от русского командира Казагранди, разузнавал, что да как, и я на следующий ночь ускакал с солдатами по дороге на запад, в хошун Ахай-гуна Лвсан-хайдава, в местности Духнарс встретил генерала Резухина, он расформировал наших монгольских солдат по нескольким русским отрядам, а меня лично поставил под команду русского командира-бурята, мы пошли в сторону границы через Хавтгай-харул, чтобы воевать. Я, Сундуй, был во главе многих монгольских солдат, мы не хотели воевать за пределами своей страны, и мы написали разрешительное письмо правительству и тайно отправили через человека, который приносил нам молоко. Когда мы это письмо отправили, нас заставили воевать за границей, но мы сопротивлялись, тогда белые нас окружили и убили 4 человека; генерал Резухин, ругаясь, сказал, что ваша жизнь в моих руках, и заставил нас воевать. Он сказал, что если кто-то будет сопротивляться, он будет их обстреливать из пулемета, после этого мы вынуждены были под гнетом белых идти за пределы русской границы, воевать и убивать, и участвовали много раз в боевых действиях. Но вскоре, когда мы были на стоянке на западном берегу Селенги, пришло письмо из Военного министерства, в котором был приказ мне и Резухину о том, что я, Сундуй-гун, и монгольские солдаты должны вести в Духнарсе караульную службу. Узнав об этом, Резухин очень сердился и сказал, что, если кто-то еще раз тайно напишет подобное письмо – того сразу расстреляют. Когда пришел барон Унгерн, он не разбирался, кто виноват, а кто нет, он утопил, сжег и повесил многих монгольских солдат. Вернувшись после нескольких вылазок на русскую территорию, не достигнув успеха, занимался мародерством среди бедных слоев населения монголов и бурятов. Барон с 1800 солдатами 15 сентября отделился и ушел в район р. Бурджут отдохнуть на два дня. Я, Сундуй-гун и бурят Авид, примерно с тремя сотнями монгольских и бурятских солдат, не выдержав унижений и деспотизма барона, который ненавистен как у нас в стране, так и за рубежом, решили его физически уничтожить или схватить, чтобы отдать в руки властям Советской России и этим выразить дружбу двух народов.

Когда наступила ночь, в 10 час. поставили солдат на местах в полном вооружении с лошадьми, и я, Сундуй, и бурят Авид, а также другие 8 человек тихо подошли к палатке барона. Он сидел, согнув колени, в глубокой задумчивости. Как раз в то время, когда дали сигнал, чтобы его схватить, он вдруг его услышал и убежал, рукой откинув задний полог палатки, вскочил на своего коня, которого держал наготове в кустах, и бежал на северо-восток. Несколько солдат бросились вдогонку, но не имели успеха. После этого русские солдаты из партии барона стреляли из пушки, и мы, монголы, потеряли 2 человека. Хотя в ту ночь погнались за бароном, но не поймали, и решили дождаться рассвета. Утром на стоянке была такая картина: с вечера все разбросано, солдаты баронской партии все покинули место стоянки, бросили там телеги и артиллерию и дезертировали на юго-восток. Все белые и даже бурят Авид разбежались, кто куда, осталось несколько монгольских солдат; мы с ними решили присоединиться к солдатам Хатан-Батор-вана и держать путь на юго-запад. Во время этого перехода кто-то из солдат сказал, что там, вдали, на склоне горы, увидел всадника – может быть, это барон? Мы с Дэмидом и Лувсан-Очиром, остановив остальных солдат, стали звать всадника, но, сколько ни звали, он не реагировал. Тогда я, Сундуй, один ускакал в сторону всадника и догнал его – это был барон; барон встретил меня недружелюбно и держал наготове оружие. Тогда я, Сундуй, решил схитрить, сказав: «Великий главнокомандующий, Ваши русские солдаты хотели меня и вас убить, мы с ними сражались за Ваше спасение и стали Вас искать вместе с оставшимися несколькими монгольскими солдатами, вот я Вас нашел, и прикажите присоединиться к главнокомандующему».

После таких слов он стал мне немного верить, и мы ускакали к остальным солдатам. Подъехав к нам, он уговаривал и убеждал тотчас идти вместе с солдатами во владения Джалхандза-ламы на запад, и спрашивал, кто знает, как идти дальше на запад? Мы с солдатами, Дэмидом и Лувсан-Очиром указали дорогу неверно, и двинулись втроем. В это время барон держал оружие наготове, поэтому я размышлял, какую хитрость применить, чтобы он убрал свое оружие. Я вдруг попросил спички, чтобы закурить. Когда он полез в карман за спичками, я с солдатами заломил руки барона, внезапно много солдат навалились на него и связали руки и ноги. Когда барон спросил меня, почему я его арестовал, я, Сундуй-гун, сказал ему, что ты, барон, командовал многими монгольскими солдатами, вынудил их воевать вне Халхи и они погибали в сражениях из-за таких русских, как ты с твоим Резухиным, которые провозгласили для халхасской земли мирную жизнь и процветание буддийской религии, но на самом деле внесли вражду между государствами и они стали враждебны друг другу, как огонь и вода, разделили братьев, родителей с детьми, а солдат, которые в мыслях и действиях были с вами, вы так угнетали, что пришел конец их терпению, и поэтому мы отдадим тебя в руки властей Советской России, и будем открывать дружбу между двумя народами, и мы, незначительный народ монголов, будем бороться за свое освобождение.

Услышав, что поблизости красные, мы отправили к караульным эвенка Гомбожава, который говорит по-русски, чтобы он предложил приехать за бароном. Двое караульных солдат ему не очень поверили, но сказали, что если это правда, то хорошо, а если нет – то расстреляем на месте. И 30 красных русских солдат с посланцем приехали на встречу с монголами. Когда они помахали белым флагом, я, Сундуй, вышел вперед, рассказал о ситуации и передал барона господину командиру, и они нас поблагодарили, отобрали все оружие, а потом накормили. После этого нас с бароном перевезли в местность Модонкуль, под охраной 10 солдат перевезли в Кяхту, после допроса 16 дней держали в тюрьме. После этого меня отправили к правительству Хурэ. Где и когда конфисковали солдатских лошадей, повозки и оружие, каждый солдат сам доложит».

Конечно, что-то Сундуй-гун наверняка присочинил в свою пользу. Вряд ли, например, так уж он распинался перед связанным бароном насчет необходимости восстанавливать дружбу русского и монгольского народов. Но вот насчет того, что именно стремление вернуться домой побудило монголов арестовать Унгерна, он наверняка не соврал. Монголы без всякой охоты воевали за пределами своей территории, тем более, не против ненавистных китайцев-гаминов, а против русских, с которыми прежде всегда жили в дружбе и которые никакого зла монголам еще не успели сделать. О зверствах «красных русских» им было пока что известно только понаслышке, а о том, что творили «белые русские» барона Унгерна они наглядно убедились в Урге, да и в других городах. Так что идти в Россию их можно было заставить только путем угроз и репрессий. А также посулами богатой добычи. Но поход Унгерна в Россию обернулся явной неудачей, а оставаться на стороне проигравшего монголам никак не хотелось. Князь Сундуй-гун, разумеется, к «красным монголам», равно как и к «красным русским», больших симпатий не питал. Но не считаться с тем, кто оказался победителем, он никак не мог. Версии насчет того, что Сундуй-гун и его люди везли связанного Унгерна, чтобы сдать его мятежным полкам Азиатской дивизии, отступавшим к маньчжурской границе (ее выдвигали как некоторые современники событий, так и позднейшие исследователи), не выдерживает критики. Что было делать монголам в Маньчжурии, среди враждебно настроенных китайцев? Что стоила бы их жизнь там? Русских белогвардейцев, также причастных к разгрому китайского экспедиционного корпуса в Монголии, по крайней мере, защищал в Маньчжурии высокий статус европейцев. И, что характерно, никто из соратников Унгерна, оказавшихся в Маньчжурии, не был казнен китайскими властями, и лишь немногие, наиболее одиозные, вроде полковника Сипайлова, оказались в тюрьме. Кроме того, в полосе отчуждения КВЖД существовала многочисленная русская колония, пользовавшаяся правами экстерриториальности и располагавшая кое-какой вооруженной силой. Ссориться с ней властям Монголии было совсем не с руки. За монгол же в Китае заступаться было некому.

И, конечно же, монгольский отряд вез барона для того, чтобы сдать его не его изменившим соратникам, а отряду красных преследователей. Здесь Сундуй-гун сказал чистую правду. В данном случае он действовал по старому доброму принципу, примененному еще соратниками Пугачева: выкупить свою шею головой атамана. Но прежде надо было установить контакт с отрядом Щетинкина, предупредить, что монгольский отряд идет к ним не просто с добрыми намерениями, но еще и с ценным презентом в виде живого Унгерна. Вряд ли Сундуй-гун выдумал такие живые и достоверные подробности, как эпизод с эвенком Гомбожавом, знавшим русский язык и посланным к красным, которого советские часовые пообещали пристрелить на месте, если он соврет и заведет красный отряд в засаду.

Другое дело – донесение Щетинкина. Бывшему штабс-капитану и крестьянскому вожаку было выгодно приписать честь захвата «даурского барона» всецело бойцам своего отряда. Поэтому он и написал в донесении, будто его разведка лихим налетом захватила отряд Сундуй-гуна и обезоружила его, а заодно захватила и связанного Унгерна. Но тогда, спрашивается, почему все монголы вдруг сразу сдали оружие, причем никто из них не только не оказал сопротивления, но даже и не пытался убежать. Скорее всего, будто бы захваченный в плен щетинкинцами унтер-офицер-бурят и был в действительности эвенком Гомбожавом, посланным Сундуй-гуном предупредить красных, что монголы везут им связанного барона. Поскольку Гомбожав говорил по-русски, разведчики приняли его за бурята, не очень вдаваясь в тонкости различий между двумя народами.

Вот насчет конкретных обстоятельств, при которых был связан Унгерн, монгольский князь мог что-то и присочинить. Хотя при этом присутствовали монгольские воины, многие из которых, очевидно, были еще живы в конце 20-х, когда Сундуй-гун писал свое письмо, пытаясь добиться льгот, положенных красным партизанам, и легко могли бы опровергнуть утверждения князя.

Рассказ Сундуй-гуна об обстоятельствах ареста Унгерна монголами как будто противоречит показаниям самого барона на следствии. Он был потрясен всем происшедшим, и признался на допросе: «Разложения своих войск и заговора против себя и Резухина совершенно не ожидал». Историю же со своим пленением он изложил следующим образом: «Раз войско мне изменило, могу теперь отвечать вполне откровенно. В плен попал совершенно неожиданно, подозревает заговор на себя одного из командиров полков, полковника Хоботова, следствием какового заговора на него было произведено покушение. Вечером 21 августа, лежа в своей палатке, вдруг услыхал стрельбу. Подумал, что какой-нибудь разъезд красных. Выйдя из палатки, отдал распоряжение выслать разъезд, затем поехал возле расположения своих войск. Проезжая мимо пулеметной команды, вновь услыхал выстрелы и по ним узнал, что это стреляют по нем, после чего поехал к своему монголдивизиону. Проехав с последним версты 3–4, был внезапно схвачен монголами и связан, монголы повезли его к отряду (т. е. получается, к восставшей против него бригаде Азиатской дивизии. – Б.С.) по старым видным следам. Дорогой Унгерн заметил, что они взяли неверное направление и сказал монголам, что они могут наткнуться на красных. Монголы не верили. Встретившийся затем разъезд в 20 всадников красноармейцев бросился на них лавой с криками «ура» и требованием бросить оружие. Оружие было брошено и весь отряд монгол со связанным Унгерном попал в плен. Узнав красных, монголы растерялись. Разъезд повел пленных с каким-то обозом. Один из красноармейцев спросил Унгерна, кто он такой, и, услышав ответ, растерялся от неожиданности. Придя в себя, бросился к остальным конвоирам, и все они сосредоточили все свое внимание на пленном Унгерне.

Живым в плен попал вследствие того, что не успел лишить себя жизни. Пытался повеситься на поводе, но последний оказался слишком широким, бывший с ним всегда яд за несколько дней перед тем был вытряхнут денщиком, пришивавшим к халату пуговицы. В минуту пленения сунул руку за пазуху халата, где был яд, но такового не оказалось».

При ближайшем рассмотрении выясняется, что рассказ Унгерна в ряде пунктов принципиально не противоречит свидетельству Сундуй-гуна. Барону монголы могли сказать, что везут обратно в отряд, чтобы передать своим казакам и офицерам – это все-таки оставляло ему какие-то шансы на жизнь, если бы удалось переубедить вчерашних соратников, тогда как у красных его ждала неминуемая смерть. Говорить, что везет его к красным, Сундуй-гун точно бы не стал. Но, скорее всего, монголы вообще ничего не сказали Унгерну о том, куда лежит их путь. Барон сам пришел к умозаключению, что они должны везти его обратно в отряд, и решил, что монголы сбились с дороги. А в действительности они с самого начала везли его к красным.

Немало очевидных фантазий есть в рассказе Унгерна о том, как он пытался совершить самоубийство, чтобы не попасть в плен к красным. Он никак не мог со связанными руками пытаться повеситься на поводе. Равным образом он никак не мог сунуть руку за пазуху при аресте, так как первое, что сделали монголы, это схватили его за руки. Скорее всего, этим рассказом Унгерн хотел несколько облагородить эпизод со своим пленением, в котором он в общем-то выглядел довольно жалко. А уж сказочка про денщика, будто бы случайно вытряхнувшего яд из халата, понадобилась только для того, чтобы объяснить, почему при аресте красноармейцы не нашли у него яда. И, конечно, красноармейцы не могли не обратить сразу же внимания на Унгерна – и не только потому, что он был связан. Ведь на халате у барона были русские генеральские погоны, а на груди – Георгиевский крест, и это не могло не броситься в глаза. Но все эти детали и нестыковки допрашивавших Унгерна следователей, как кажется, не заинтересовали. Он же придумал историю с неудавшимся самоубийством для того, чтобы лучше вписаться в свою последнюю роль: плененного рыцаря, презирающего смерть и своих противников.

Но все эти фантастические подробности присутствовали только на первом допросе барона, 27 августа в Троицкосавске, в штабе экспедиционных сил. Возможно, Унгерну хотелось сделать приятное захватившим его красным, подчеркнув их решающую роль. Кроме того, ему, очевидно, было бы комфортнее сознавать, что он попал в плен к красным в результате случайности, а не был прямо сдан им столь милыми его сердцу монголами, в которых он видел чуть ли не свою личную гвардию. Однако на позднейших допросах 1 и 2 сентября, в Иркутске, в штабе 5-й армии, барон дал гораздо более правдоподобную картину своего пленения, и здесь его показания практически совпадают с рассказом Сундуй-гуна. В отчете слова Унгерна были изложены следующим образом: «Взят в плен был утром 22 августа с. г. в местности Дацан-Бурулджи. Свое пленение считает результатом офицерского заговора в его войсках. 21 ночью в его палатку было сделано несколько выстрелов, которые он принял за стрельбу разъезда красных. По выявлении оказалось, что красных не было, а вторая бригада, во главе которой он находился, без его приказания ушла в восточном направлении, в то время как он намеревался двигаться в западном. Чтобы выявить причины ухода войск, он поехал вслед за ними, догнал их, но определенного объяснения не получил. Проезжая в это время мимо пулеметной команды, услышал несколько выстрелов, сделанных по нем. Он догадался, что против него заговор, и быстро поехал обратно к своей монгольской сотне (в дивизионе Сундуй-гуна тогда уже, действительно, насчитывалось не более сотни всадников. – Б.С.) и с ней пошел на запад. Пройдя несколько верст, монголы неожиданно бросились на него, связали ему руки, посадили обратно на коня и повернули на восток. Пройдя несколько верст, отряд встретился с разъездом красных человек в 12, после коротких разговоров, монголы, побросав винтовки, повели Унгерна к Щетинкину. Унгерн предполагал, что монгольская сотня неожиданно встретилась с красными. Намерение монгол сознательно привести Унгерна красным не допускает, предполагая, что против него были только офицеры, солдаты были на его стороне. Заговор против него офицеров объясняет тем, что большинство из них жители Дальнего Востока и не хотели идти в Западную Монголию». Унгерн также считал одной из причин заговора интриги Хоботова, которого он «хотя и признает храбрым, но считает недалеким и выскочкой – «урядник и останется урядником».

Бросается в глаза детальное совпадение показаний Унгерна и рассказа монгольского князя. Что же касается мнения барона, будто у монголов не было намерения сдавать его красным, и все вышло случайно, то Сундуй-гун специально подчеркивает, что посланца к красным отправили в тайне. Разумеется, барона никто не собирался осчастливить вестью, что его везут к его злейшим врагам. К тому же Унгерн должен был задаться вопросом, чего это вдруг его везут связанным. Если бы Сундуй-гун и русские офицеры монгольского дивизиона собирались бы избавиться от Унгерна, им проще было бы пристрелить его на месте. Вести его, чтобы выдать офицерам Азиатской дивизии, не было никакого смысла. Те бы тоже прикончили барона, но не заплатили бы за него ни единой серебряной монеты. Один был путь у монгол с Унгерном – к красным, чтобы заслужить от них прощение. Кстати, рассказ Унгерна о своем пленении в этой редакции противоречит рапорту Щетинкина об обстоятельствах захвата барона. Никаких мешков на голове или подвод, где красные случайно находят Унгерна, здесь нет. Нет и лихой атаки красных партизан с криками «ура». А есть спокойные переговоры щетинкинцев с монголами, после чего Унгерна передают из рук в руки и отводят к Щетинкину. Правда, в окончательной версии отчета о допросах Унгерна командование 5-й армии предпочло включить более лестный для красных первый рассказ Унгерна, будто «вскоре встретили разъезд красных в 20 человек, который с криками «ура» лавой бросился на монгольскую сотню, монголы побросали оружие и вместе с Унгерном были взяты в плен. Разъезд был из отряда Щетинкина». Но от этого данная версия отнюдь не становится самой правдоподобной.

Во всяком случае, Сундуй-гун и его люди добились того, чего хотели. Их благополучно вернули в Монголию. Правда, льгот, положенных партизану, князь так и не получил. Монгольские коммунисты справедливо посчитали, что он не был активным борцом против белых, а лишь спасал собственную шкуру. Тем не менее, бывший князь благополучно прожил на родине до 1937 года, когда и умер – официально – от осложнения после перелома ноги. Нельзя также исключить, что он был расстрелян, потому что в тот год в Монголии проходила не менее кровавая чистка, чем в СССР, а принимая во внимание численность населения Монголии – даже более кровавая. Но, во всяком случае, князь, успевший даже побывать в МНРП, но вычищенный оттуда за дворянское происхождение, пережил барона на целых шестнадцать лет.

Интересно, что с рассказом Сундуй-гуна в основном совпадает рассказ о пленении Унгерна, приведенный в книге Д. П. Першина «Барон Унгерн, Урга и Алтан-Булак». Очевидно, он опирался на монгольские источники, может быть, на того же Сундуй-гуна. Першин писал: «Утром, чуть свет, заговорщики, убежденные, что Унгерн ночью убит, спешно выстроили свой отряд, об этом оповещенный, чтобы идти на соединение с отрядом Резухина, где полковник Хоботов Резухина прикончил, о чем и дал немедленно знать своим соучастникам, как вдруг перед фронтом казаков нежданно-негаданно появляется верхом на своем коне Унгерн и повелительно командует: «Смирно!»

От неожиданности общая растерянность и молчание. Казаки, вышколенные железной дисциплиной, замирают на местах. «За мной!» – продолжает командовать Унгерн и скачет вперед. За ним послушно следуют казаки. Проскакав немного, барон опять командует «смирно!». Отряд останавливается в ожидании дальнейшей команды. Тут перед недвижно стоящим фронтом начинается нещадное избиение бароном офицеров отряда, которые под ударами его желтого «ташура» (камышовой рукояти монгольского кнута), облитые кровью, падают один за другим со своих седел. Барон неистовствует. Вот он подскакивает к капитану Макееву, замахивается на него «ташуром», но еще не успевает ему нанести удара, как Макеев делает несколько револьверных выстрелов в барона. Происходит момент замешательства. В отряде происходит движение: избитые и другие офицеры начинают оправляться и приходить в себя. Барон, хоть и остался невредимым, но видит, что им момент упущен, быстро поворачивает коня и ускакивает прочь от отряда.

На другой день, когда отряд начинает строиться в боевой походный порядок, перед отрядом вдруг появляется опять барон Унгерн. Ему даже удается выстроить во фронт часть казаков, но тут стоявшая на одном из флангов фронта пулеметная команда внезапно открывает по Унгерну огонь, и ему опять приходится спасаться вскачь от направленного на него огня… Он мчится к невдалеке стоящему соседнему отряду монгольского князя Бишерельту Сундуй-гуна, тот самый отряд, с которым он вышел из Урги и на поддержку которого он рассчитывал, не зная того, что этот князь Сундуй-гун уже связался с революционным Временным правительством Алтан-Булака и большевиками и обещал им предать барона.

Прискакав в ставку Сундуй-гуна, Унгерн требует, чтобы этот последний отправился вместе с ним в сопровождении отряда солдат на усмирение взбунтовавшихся в отряде его дивизии офицеров, ручаясь при этом за повиновение рядовых казаков отряда. Сундуй-гун, по-видимому, соглашается помочь барону и приказывает своим цирикам ехать вместе с ним в отряд барона, находившийся всего в нескольких верстах от его ставки, но вместе с этим Сундуй-гун предупреждает цириков, чтобы они были наготове и, по его зову, помогли бы ему справиться с бароном и связать его. И вот барон, эскортируемый князем Сундуй-гуном и цириками, едут в отряд дивизии на усмирение взбунтовавшихся офицеров. Впереди эскорта барон едет рядом с монгольским князем. Князь Сундуй просит у барона спичек, чтобы закурить папиросу, и когда барон полез в карман за спичками, в этот момент Сундуй-гун обхватывает барона сзади выше локтей поперек туловища и валится вместе с бароном на землю. Подскакавшие на зов Сундуй-гуна цирики схватывают барона и связывают его по рукам и ногам, и в таком виде передают Щетинкину, находящемуся где-то неподалеку и, видимо, поджидавшему пленения барона. Под строгой охраной барон доставляется Щетинкиным в Алтын-Булак, где и передается большевистским властям.

Рассказывают очевидцы, что во время доставления барона в Алтан-Булак Щетинкин берег его «пуще глаза» и во время переправ через реки перетаскивал барона на своих плечах, причем с боков монголы поддерживали за туловище этого оригинального всадника. В Иркутске с бароном большевики носились, как с «писаной торбой»: и повсюду на автомобиле его возили, и, точно хвастаясь, показывали ему ряд присутственных мест, где их бюрократическая машина шла полным ходом. Барон на все с любопытством смотрел и часто, выходя из учреждений, резко и громко замечал: «Чесноком сильно пахнет, зачем у вас столько жидов?»…

Много неправдоподобного рассказывали про него во время суда, но все говорили, что он во время суда и следствия держал себя с большим достоинством и все время подчеркивал свое отрицательное отношение к большевизму и большевикам, в особенности к большевикам-евреям.

Так закончил свою эпопею барон Унгерн – фигура во всяком случае незаурядная, от которой веяло каким-то средневековьем. Он, как рыцарь, стойко и бесстрашно стремился к преследуемой им цели.

Спустя долгое время после его расстрела в Новониколаевске, по Сибири упорно циркулировала легенда, дошедшая и до Урги, о том, что барону каким-то образом удалось в ночь перед расстрелом при помощи преданных ему лиц убежать из тюрьмы, а большевики, чтобы избежать этого афронта, вместо барона будто бы расстреляли очередного смертника, каковых у них всегда в запасе было довольно, барон же скрылся куда-то в укромное место, где и формирует конспиративно белый отряд, чтобы поднять против большевиков знамя восстания для спасения России. Верящие в эту легенду говорят, что барон опростился и примкнул к тайной дружине «Сынов России», и только тогда хочет поднять «белое знамя», когда для этого наступит удобный момент, а именно: когда народ успокоится и поймет, что большевизм был напущен на народ тайными врагами России, работавшими под эгидой масонства, ибо масоны боялись России как оплота православия и монархизма, как символа единения и силы. Масоны боялись развивавшейся мощи России, которая объединяла все немасонские народности, сжившиеся с Россией и жившие в ней в тесном содружестве между собой. Над разрухой России работала одна народность, которая проникала всюду и сеяла плевелы раздора по указаниям из-за рубежа из главного центра масонства. Масонство боялось, что его раздавит достигнувшая полной мощи Россия, ибо Россия и масонство несовместимы. «Недаром же, – говорил барон, – большевизм как контрабанда и зараза привезен в Россию в запломбированных вагонах, и первым делом большевизма было создать похабный Брестский мир».

В рассказе Першина много малодостоверных и явно фантастических деталей. Начнем с того, что «ташурить» взбунтовавшихся офицеров барон никак не мог. Никто бы не подпустил его так близко к строю дивизии, ведь бунтовщики знали, что пощады им не будет. Очевидно, Першин читал мемуары А. С. Макеева и оттуда почерпнул всю эту сцену, в том числе и с выстрелами Макеева в Унгерна, которые будто бы и переломили ситуацию. А уж от себя добавил, что барон успел побить ташуром нескольких мятежных офицеров. Решил, раз Унгерн угрожал Макееву ташуром, то других уже наверняка успел им обработать.

Однако Унгерн никак не мог быть вплотную к своим офицерам, иначе бы если не Макеев, то кто-то другой в упор бы его точно пристрелил. Макеев вообще в своих мемуарах склонен был приписывать себе исключительную роль как в успехе заговора и последующем марше 2-й бригады в Маньчжурию (он будто бы даже возглавил бригаду), так и в спасении от гнева Унгерна многих невинных. Другие же мемуаристы отзываются о Макееве как об одном из ближайших к Унгерну людей и личном палаче барона. К заговору же он примкнул тогда, когда понял что унгерновская карта бита.

В описании же пленения Унгерна с версией Сундуй-гуна у Першина совпадают мельчайшие детали, вроде того, что князь скрутил барона, предварительно попросив у того закурить. Единственное существенное различие – это мнение Першина, будто Сундуй-гун заранее, еще до пленения Унгерна, договорился с красными монголами и советским командованием о том, что он доставит им барона. Если бы это было так, Сундуй-гун не преминул бы сообщить об этом благоприятном для себя факте в обращении к красномонгольским властям. Но там бывший князь прямо указывал, что только после того, как Унгерн был связан, монголы послали человека навстречу отряду Щетинкина.

Открытый процесс состоялся в здании Новониколаевского театра 15 сентября 1921 года. Общественным обвинителем был видный публицист Емельян Ярославский. Весь процесс занял 5 часов 20 минут. На суде Унгерн своей вины не признал и не высказал ни малейшего раскаяния. Он также категорически отверг обвинения в том, будто действовал как агент Японии.

Барона спросили: «Вы часто избивали людей?»

«Мало, но бывало», – признался барон.

Унгерна приговорили к расстрелу и на следующий день расстреляли.

Что же касается легенды о чудесном спасении Унгерна, то они еще долго были распространены в Сибири, Монголии и особенно среди русской эмиграции в Китае. Нелюбовь барона к евреям и большевикам, а также его склонность к мистике были хорошо известны. Поэтому воскресшего Унгерна очень удобно было представить будущим борцом с «жидо-масонским» заговором. Барон, дескать, где-то в Сибири, Китае или Тибете готовит ударный отряд для борьбы с проклятыми масонами и выступит в подходящий момент, когда Россия и мир пробудятся от сна и осознают наконец подлинный размер «жидо-масонской» угрозы.

Говорили также, будто сына барона от китайской «принцессы» воспитывают в одном из буддистских монастырей в Китае. А в 70-е годы XX века буряты рассказывали, что Унгерн жив и живет в Америке, а его братом является Мао Цзэдун.

Кто-то будто бы даже видел фотографию воскресшего барона. Торновский уверял, что в 1937 году «в Шанхае пришлось видеть фотографию, на которой были сняты трое лам. Один старый лама благообразный, почтенный. Это, как мне объяснили, настоятель одного из наиболее почитаемых монастырей где-то в Бирме. Другой – противоположность – маленький ламенок, так лет 15–17. Посередине высокий, худой лама лет 42–45 и до поразительности похож на Р. Ф. Унгерн-Штернберга. Молодой ламенок… якобы является сыном генерала Унгерна от брака его с китайской принцессой.

Легенда говорит, что высшие ламы Монголии не остались безучастными к судьбе бога войны. Они следили за его жизнью и, когда его привезли в Новосибирск, то, зная заранее, что его там расстреляют, они купили алтайских шаманов, чтобы они теплое, еще не подвергнутое разрушению тело бога войны вывезли в горы, где их ожидали искуснейшие да-ламы. Они ожидали его, залечили раны и через Тибет доставили в один из почитаемых и стариннейших монастырей в Бирме, куда был перевезен и сын генерала Унгерна из Пекина».

Эти и подобные им красивые легенды опровергаются всего лишь одним коротким документом – телеграммой в Москву секретарю ЦК РКП(б) В. М. Молотову от секретаря Сиббюро ЦК И. И. Ходоровского: «15 сентября в Новониколаевске в присутствии нескольких тысяч рабочих и красноармейцев состоялся суд над Унгерном, приговоренным к расстрелу, приговор приведен в исполнение. Новониколаевск. 16 сентября». Замечу, что приговоры приводили в исполнение, как правило, в тюремных подвалах. И никто бы туда ни за какие деньги шаманов не допустил. Говорят, что председатель Сибирской ЧК Иван Петрович Павлуновский собственноручно привел приговор в исполнение. Павлуновского расстреляли 30 октября 1937 года. Иосиф Исаевич Ходоровский пережил Павлуновского ненадолго. Его расстреляли 3 мая 1938 года.

Место захоронения Унгерна неизвестно до сих пор. Если могилу все-таки найдут, она рискует стать местом паломничества наиболее радикальных приверженцев евразийской идеи.

Главную причину разложения своего войска барон, судя по показаниям на допросе, видел в следующем: «Последним намерением… было уйти на запад, но большинство… отряда, состоявшее из жителей востока, выражало недовольство предстоящим им походом: их влекло на восток. В этом… главная причина разложения войска».

Эти слова требуют расшифровки. Унгерн хотел уйти на запад – на Алтай и в Урянхайский край (нынешнюю Тыву), чтобы там продолжить борьбу, опираясь на местные народы. Офицеры же и казаки его дивизии не верили, что там борьба будет успешнее, чем в Монголии, и что там можно будет получить сколько-нибудь серьезное пополнение. Тем более что эти места издавна служили базой для партизанских отрядов Щетинкина и Кравченко. Кстати сказать, рейд в Урянхай отряда Казанцева в июне – июле 1921 года окончился полной неудачей. Ему удалось завербовать в свой отряд около 400 урянхов (тувинцев), но этого оказалось явно недостаточно, чтобы противостоять местным красным партизанам, даже без поддержки регулярных войск вытеснивших бойцов Казанцева из Урянхая, причем мобилизованные урянхи частично разбежались. Видимо, этой мобилизацией потенциал местного населения, сочувствующего белым, был исчерпан, и Унгерну, приди он сюда со всей Азиатской дивизией, рассчитывать на пополнение даже в несколько сот человек уже не приходилось.

Нет, почти все соратники барона понимали, что борьба кончена, и мечтали только о том, как спасти собственную жизнь и воссоединиться с семьями, которые у многих находились в Маньчжурии или в Приморье, т. е. на востоке. Монголы же, естественно, стремились в Монголию, т. е. тоже восточнее того района, куда собирался двигаться Унгерн.

В протоколе допроса барона также отмечалось: «На вопрос, что побуждало его вести борьбу с Советской Россией, Унгерн отвечал, что боролся за восстановление монархии. Идея монархизма – главное, что толкало его на путь борьбы. Он верит, что приходит время возвращения монархий. До сих пор все шло на убыль, а теперь должно идти на прибыль, и повсюду будут монархии, монархии, монархии. Источник этой веры – Священное Писание, в котором, по его мнению, есть указания на то, что это время наступает именно теперь. Восток неизменно должен столкнуться с Западом. «Белая» культура, приведшая европейские народы к революции, сопровождавшаяся веками всеобщей нивелировки, упадком аристократии и прочая, подлежит распаду и замене «желтой» (восточной) культурой, образовавшейся 3000 лет тому назад и до сих пор сохранившей в неприкосновенности основы аристократизма вообще. Весь уклад восточного быта чрезвычайно симпатичен ему во всех подробностях, вплоть до еды. Пресловутая «желтая опасность» не существует для Унгерна. Он говорит, наоборот, о «белой опасности» – европейской культуры с ее спутниками-революциями. Изложить свои идеи в виде сочинения Унгерн никогда не пытался, но считает себя на это способным».

26 августа 1921 года Ленин передал по телефону Политбюро свое мнение по делу барона, которое и стало руководством к проведению процесса: «Советую обратить на это дело побольше внимания, добиться проверки солидности обвинения и в случае, если доказанность полнейшая, в чем, по-видимому, нельзя сомневаться, то устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью, и расстрелять».

10 сентября 1921 года уполномоченный НКИД на Дальнем Востоке Б. З. Шумяцкий писал Г. В. Чичерину: «Быстрота и дешевизна (вернее, почти даром) ликвидации вооруженных сил Унгерна – вот что приобретет Совроссии симпатии со стороны не только широких масс Китая, но, главным образом, со стороны его деловых кругов. А при их поддержке, при поддержке этой широкой национальной буржуазии, курс внешней политики Китая волей-неволей должен будет выровняться и, как никогда более, приблизиться к активной ориентации на Совроссию. Надо только не упустить этот момент и постараться путем широчайшей политической и дипломатической кампании в Китае, используя для этой цели больше всего доступную для нашего воздействия радикальную и либеральную прессу, интеллигенцию Китая, зафиксировать внимание этой страны на роли Совроссии как избавительницы Китая от ужасов нового военного иноземного нашествия, не предвещающего ничего лучшего, кроме оккупации и реставрации проклятой Цинской династии».

Уже поверженного барона хотели еще раз использовать в качестве пугала для китайцев, хотя к ликвидации Азиатской дивизии, пленению Унгерна советские войска и агитпроп имели лишь косвенное отношение. Дивизия перестала существовать в результате офицерского заговора против Унгерна, но на этот заговор офицеры пошли отнюдь не под влиянием советских листовок или военного поражения, которого в тот момент не было. А самого Унгерна выдали большевикам монголы, когда поняли, что его игра сыграна.

Унгерн, свято веривший в средневековые рыцарские идеалы в сочетании с идеями его кумира Чингисхана, опоздал родиться, как минимум, лет на пятьсот. Но в чем же его значение для истории XX века? Торновский, скептически относившийся к военным талантам барона, утверждал: «…Там, где Унгерн действовал как партизан, он имел успех, а где встречался с красными регулярными частями и его появление не было для них неожиданным – он уходил от красных… Во всех боях, кои я наблюдал и коим был свидетелем, не было продуманности боя и отсутствовало руководство лично генерала Унгерна. При совместных действиях распоряжался большею частью генерал Резухин, а Унгерн как метеор носился по фронту, подбадривая ташуром идти вперед. Частные начальники знали, что указаний ожидать нельзя, и действовали самостоятельно и очень хорошо…

Генерал Унгерн – типичный партизан: огромная сила воли, храбрость, выносливость, умение ориентироваться ночью. Возможно, что он годился бы на роль начальника для крупного кавалерийского рейда в тыл противника… Неоспоримо – генерал Унгерн не был создан для роли военачальника.

В деле организации тыла, забот о нем и прочего, генерал Унгерн не проявлял никаких административных дарований. Тыл и тыловых презирал и старался унизить их… Тылы Унгерн бросал на произвол судьбы, подвергая нападению, и сами начальники тыловых учреждений маневрировали и приближались к дивизии, а когда было опасно, то уходили от нее. Что же касается семей офицеров и мирных жителей в тылу, то о них он просто забыл…

Сердце, милосердие в нем отсутствовало. Сирых и убогих он не терпел. К женщинам относился жестоко и с презрением… К азиатам он не приобщился, а до самой смерти оставался бароном, гордился своим родом, предками и титулом. Оставался один невыясненный вопрос: ненависть к женщинам происходила из сущности его аскетической натуры или это явление патологическое. Не раз наблюдал генерала Унгерна, когда он избивал ташуром людей. Глаза его выражали больше эротическую страсть, чем гнев. Отсутствовали самокритика, анализ и дар предвидения. Походы в Нерчинском районе, около Акши, в Кударинском районе, кажется, должны были убедить генерала Унгерна, что население Забайкалья не пойдет не только с семеновцами, но и вообще с белыми против красных, и, тем не менее, наперекор судьбе и стихии он шел искать союзников в 1-м отделе того же войска и не нашел их.

Не найдя их в Забайкалье, он решил уйти в Урянхай, перезимовать и по весне поискать в Енисейской области, забывая, что власть большевиков за зиму еще более окрепнет и ему с ней не справиться. Но самое удивительное – он был уверен, что Урянхайская котловина даст ему возможность спокойно прозимовать. Он лично знал Урянхайский край и должен был знать, что это настоящая, совершеннейшая мышеловка, из которой он не выйдет, так как она плотно захлопывалась несколькими проходами и, конечно, большевики эти выходы крепко закрыли бы до момента, пока в дивизии не произлшел бы бунт…

Он был уверен в том, что всадники пойдут за ним и в огонь и в воду, но он в этом глубоко ошибся. Ничьего авторитета он не признавал».

Наверное, почти все в этой характеристике правда. Унгерн не был ни полководцем, ни администратором, ни философом. Не был он и политиком, поскольку жил в собственном, придуманном мире. Он был не буддистом с мечом, а рыцарем-крестоносцем, вобравшем в себя черты сверхчеловека Ницше – отсюда ненависть к убогим. Барон, оставаясь человеком Запада, пробовал примерить на себя одежды Востока. Но тот же буддизм оставался для него лишь случайно подвернувшимся средством для реализации средневекового рыцарского идеала и Срединной империи Чингисхана, ничего общего с буддизмом не имевшие.

И для белого дела Унгерн, как и другие белые атаманы, принес только вред, в сильной степени дискредитировав его идеалы своей жестокостью. Как пишет Волков: «Если принять во внимание, что в течение двух месяцев было уничтожено в Урге свыше 15 % всего русского беженского населения, если принять во внимание сотни расстрелянных офицеров и солдат, жен которых отдавали на поругание монголам, а девятимесячным ребятам разбивали головы, – конец Унгерна не представляет из себя ничего удивительного». В Урге в 1921 году было 3 тыс. русских, так что число жертв можно определить в 450 человек (правда, три четверти из них составляли евреи). Если добавить сюда казненных офицеров Азиатской дивизии, то общее число жертв за семь месяцев, начиная со взятия Урги, перевалит за пять сотен. Примерно столько же «контрреволюционеров» могла уничтожить в России за такой же период времени средняя губернская ЧК, причем социальный состав был примерно тот же – представители бизнеса, интеллигенции, офицерства.

Барон Унгерн даже на фоне белой атаманщины был уникальным явлением. Если угодно, он был «атаманом в атаманщине». Формально подчиняясь атаману Семенову, с которым он был тесно связан по совместной службе в царской армии и по начальному периоду Гражданской войны в Забайкалье, Унгерн в дальнейшем подчинялся своему другу Семенову лишь формально, во многом проводя самостоятельную политику и военные операции. В частности во время самого знаменитого своего похода в Монголию и последующего похода в советское Забайкалье барон практически никакой связи с Семеновым не имел и действовал самостоятельно. Отличало Унгерна от других атаманов и то, что основу его Азиатской дивизии не составляли жители территории, наиболее длительное время контролировавшейся атаманом и обычно являющейся его родиной. Даурия, являвшаяся центром Азиатской дивизии до Монгольского похода, была выбрана Унгерном как важная железнодорожная станция на пути в Китай, к тому же имевшая благоустроенный военный городок. Никаких родственных связей с Забайкальем у Унгерна не было, и до 1913 года он в этом крае вообще не бывал. Бойцами же дивизии были отнюдь не выходцы из Даурии и ее окрестностей, а люди, пришедшие со всего Забайкалья и пограничных с ним территорий, а также из Монголии, Китая и Европейской России. Для барона были свойственны все проявления атаманщины – полный произвол, неподчинение законным властям, крайняя жестокость, снабжение путем реквизиций и т. п. В то же время Азиатская дивизия Унгерна являлась регулярной частью белой армии и внешне не отличалась от других регулярных частей, обладая также довольно высокой боеспособностью, которую она продемонстрировала в боях с китайцами и красными. Но по своему внутреннему состоянию дивизия не отличалась от «дивизий» и «армий», где дисциплина держалась только на личной преданности атаману и под угрозой самых жестоких репрессий. А вот когда Унгерн ушел в Монгольский, а потом в Забайкальский поход, Унгерн превратился в атамана – странствующего рыцаря. Подобно другим атаманам, барон мечтал о собственном эфемерном государстве. В его случае это была некая Панмонгольская держава во главе с представителем Маньчжурской династии, при котором Унгерн должен был быть кем-то вроде главнокомандующего. Но даже подобия такого государства Унгерн так и не создал. Зато своей жестокостью Унгерн настолько озлобил своих подчиненных, что они восстали против него и сдали его красным. Атаманов Гражданской войны нередко оставляла их армия. Но она почти никогда не восставала против них. Унгерн здесь был одним из немногих исключений.

Можно сказать, что одну услугу Советской власти барон все-таки оказал. То, что Азиатская дивизия отступила в Монголию, изгнала оттуда китайские войска, а потом вторглась в Советскую Россию, создало для Москвы идеальные условия для восстановления своего контроля над Внешней Монголией, которая с 1911 по 1917 год фактически была российским протекторатом (китайские войска оккупировали ее только в 1919 году). Под предлогом борьбы с унгерновцами в Монголию был введен экспедиционный корпус Красной армии, и было создано марионеточное правительство Монгольской народно-революционной партии во главе с Сухэ Батором при сохранении Богдо-гегена как номинального главы государства (после его смерти в 1924 году монархия была упразднена). До захвата Унгерном Урги советское правительство стремилось наладить отношения с республиканским Китаем и признавало его суверенитет над Внешней Монголией. Но поход Унгерна все изменил, дав Москве благовидный предлог для оккупации Монголии. Счастья монголам советский протекторат не принес. Большой террор проводился в Монголии под руководством советских чекистов и отличался еще бо́льшим размахом, чем в метрополии. В СССР в 1937–1938 годах было расстреляно 668 305 человек, или 0,4 % всего населения. В Монголии же в 1938–1939 годах было расстреляно 20 099 человек, или 2,7 % всего населения, т. е. в почти в 7 раз больше на душу населения, чем в Советском Союзе. Так что большевики, как в России, так и в Монголии, далеко превзошли в жестокости барона Романа Федоровича фон Унгерна.

Приложение

Унгерниада. Записки Б. Н. Волкова

В осажденной Угре (Впечатления очевидца)[6]

Кажется, за время существования древней столицы Монголии впервые в ее окрестностях и по ней раздались выстрелы из современной нам пушки… Казалось, что эти гулкие звуки выстрелов и следовавшие за ними разрывы снарядов возвещают всем, что безвозвратно минула пора тихой, мирно-унылой и однообразной жизни бескрайних пространств Монголии. Даже здесь, в этой как будто нарочно созданной тишине и безмятежности, стихией был положен конец спокойному существованию усталого и истомленного русского эмигранта. Революция пришла и в беспредельные монгольские поля и холмы и своим ревом нарушила торжественный покой монгольских кочевий, необозримых степных пространств и цепей холмов…

Так с ноющей в сердце тоскою думалось под аккомпанемент пушечной пальбы, продолжавшейся почти целый томительный день первого бою под Ургою. Как это произошло.

В № 1–2 «Русского обозрения», в статье «К событиям в Монголии», изложены причины, в силу которых монгольское восстание, рожденное в национальной вражде монгол по отношению к китайцам, должно было неминуемо разразиться под влянием вызывающей политики маленького Сюя (имеется в виду генерал Сюй Шучжэн, командовавший китайским войсками, вторгшимися в 1919 году во Внешнюю Монголию. – Б.С.). Но восстание монгол, как и вся история их самоопределения, тесно переплелась с русским вопросом.

В период революции симпатии монгол, раньше принадлежавшие русским вообще, перешли всецело на «белых». Монголы считали «красных» своими врагами, потому что красные «кончили» того «белого царя», под покровительством которого находилась молодая, неопытная монгольская независимость. В Монголии сразу оказали поддержку Семенову, с первых дней его выступления, и до сих пор остаются преданными друзьями забайкальского атамана и его сподвижников.

Китайцы, наоборот, радовались победам красных. Они развязывали им руки в Монголии, открыли им вновь свободу действий в этой стране, они боялись и ненавидели тех, с кем приходили признаки прежней русской силы. Отсюда проистекло различное отношение к бежавшим в Монголию многочисленным «белым»; монголы относились к ним радушно и приветливо, китайские же власти – с нескрываемой враждебностью. Первые видели в них своих естественных будущих союзников и помощников, вторые склонны были рассматривать беглецов как замаскированных, на время притаившихся врагов. Китайские власти повсюду в Монголии разоружали перешедших на монгольскую почву белых и зачастую арестовывали некоторых из них; бывали случаи выдачи некоторых из беженцев красным. Китайская администрация в Монголии с лихорадочной поспешностью вводила всюду свою администрацию, свои суды и таможню, усиливая свои гарнизоны и малейшие проявления недовольства по поводу внедрявшихся новых порядков подавляло самыми суровыми репрессиями, многие из непокорных монгольских князей были посажены в тюрьму, где подвергались жестоким пыткам, та же участь постигла и лам (духовенство). В сентябре минувшего года (1920-го. – Б.С.) состоявшие при Богдо-гегене, в качестве советников, бывший министр монгольского национального правительства Манн-лай-ван и Хотон-Батыр-ван были заключены в тюрьму. Сам Богдо-геген содержался под строгим наблюдением, хотя и был окружен внешним почетом.

Во время многих путешествий по необозримым пространствам Монголии, пишущему эти строки из многочисленных бесед с простыми монголами, князьями и ламами, играющими очень крупную роль в общественной жизни номадов, приходилось неоднократно слышать пламенные речи о том, что зимой, когда будет холодно, к чему китайские солдаты не привыкли, начнется «большая война».

В течение лета монголы усиленно скупали оружие. Тогда говорили, что в середине лета состоялся тайный съезд монгольских князей, лам и националистов, на котором вопрос о восстании против китайцев был решен в положительном смысле, и оно было назначено на зиму.

В беспредельных степях Монголии, во время летних путешествий, царствует такой покой и умиротворенная тишина, что, слушая гортанную возбужденную речь о том, как монголы зимою будут воевать с китайцами – трудно было поверить, что эта величественная тишина и покой могут быть нарушены пулеметной и орудийной стрельбою.

Но время шло, а слухи и разговоры (в Монголии нет иных способов общения между людьми) становились все упорнее, а к осени последовали и первые признаки, предвестники будущей бури. Кажется, в конце июля или в начале августа китайскими властями в Урге были получены тревожные известия о том, что с севера движется какой-то русский отряд. В Урге тотчас же было введено осадное положение, а в Маймачене-Кяхтинском – военное. Жителям последнего стало известно, что на Ургу движется отряд Семенова. В действительности оказалось, что всего ехало 120 человек забайкальских казаков без оружия, уволенных в Чите со службы. Однако все казаки были задержаны, лошади и находившиеся у них имущество и деньги отобраны, а сами они арестованы. Их продержали до середины октября и под конвоем отправили в Кяхту для передачи красным; за время же заключения казаков гоняли на принудительные работы. Китайские власти склонны были рассматривать этих людей как передовой отряд Унгерна или Семенова.

И в самом деле, вскоре же получились точные данные, что Унгерн вторгся в пределы Монголии и имеет намерение занять Ургу.

I

В середине октября минувшего года определенно было выяснено китайцами, что неизвестный отряд русских, монгол, бурят двигается по направлению к Урге. 23 октября в Урге китайскими властями было получено первое сообщение, что отряд Унгерна – впервые определенно было указано имя – находится в 120 верстах и движется на Ургу. Столица Монголии была объявлена на осадном положении, и движение по улицам разрешалось только до 7 часов вечера. Затем последовала амнистия заключенным в тюрьме китайцам, которые все были мобилизованы. На следующий день разведка донесла, что неприятель приблизился на 60 ли (китайская мера длины).

После мобилизации амнистированных китайские власти для усиления гарнизона обратились к китайскому купечеству с просьбою выделить из своего служилого персонала, т. е. приказчиков и рабочих, надежный и способный элемент для усиления гарнизона.

По рекомендации и поручительству торгующих китайцев посылались служащие, которые проходили ускоренный курс обучения военному делу.

После этого китайская администрация приступила к конфискации лошадей у русских. Первоначально лошадей брали не всех, а только тех, которые признавались годными, и даже была сделана попытка выдавать квитанции в принятии лошадей. Но это был только момент, а затем все пошло самым нормальным порядком. Сначала отбирались все, без исключения, лошади, потом и экипажи получше; сначала делалось все властями, а потом уже любым китайским солдатом, которому почему-либо приходило в голову отобрать для себя коня или экипаж.

Отобраны были лошади, между прочим, у местного отделения «Центросоюза», где было свыше 50 коней.

Вслед за реквизицией лошадей, точно таким же порядком, т. е. без выдачи каких-либо документов и подсчета количества взятого, произведено было отобрание у местных русских жителей заготовленного ими сена. Грузить и возить сено заставили самих русских, без различия общественного положения, под конвоем китайских солдат. Внешний вид Урги в эти дни напоминал военный лагерь. Бешено скакали по улицам конные солдаты, и носились взад-вперед автомобили с высокопоставленными офицерами.

На рассвете 26 октября мирно спавшие жители Урги проснулись от глухих, но близких раскатов артиллерийской стрельбы, возвестивших, что действительная лихорадочная суетня китайцев в предшествующие дни и слухи о наступлении на Богдо-Хурэ оказались не лишенными основания. До этого почти никто не верил в возможность осады Урги, тем более что о «враге» от китайцев толком ничего нельзя было узнать. За несколько недель в Урге появился какой-то таинственный автомобиль, прибывший из Хайлара якобы за инженерами, желавшими оборудовать монгольскому правительству противочумную станцию. Машина была выкрашена в защитного цвета краску. У китайцев приехавшие возбудили подозрение; но когда их хотели арестовать, то оказалось, что автомобиль вместе с пассажирами куда-то скрылся. Говорили впоследствии, что это были разведчики Унгерна и что они уехали тайно в его сторону.

Итак, 26 октября раздались первые пушечные выстрелы, с наступлением сумерек, когда ярко горел закат, все стихло, и наступила тишина, еще больше, чем гул выстрелов, навевавшая тревожное и мрачное настроение.

Мирные жители, после тревог за минувший день, с приходом тишины почувствовали себя еще более беззащитными и одинокими.

Позднее говорили, что бой в этот первый день шел в районе Маймачена-Ургинского, причем наступление велось с юго-востока, и атакующие первоначально будто бы достигли окрестностей городка. Наступление вел передовой отряд Унгерна, по определению китайцев, человек в 200–250. Атака, по уверению китайского командования, была отбита, что, впрочем, имело подтверждение в том, что, достигнув кульминационного развития к 10–11 часам дня, артиллерийский и ружейный огонь потом стал менее энергичным и постепенно удаляющимся.

Ночь прошла совершенно тихо; не было ни пушечной, ни ружейной стрельбы. Последующие два дня (далее вписано от руки: См.: Main Outlaw from the Taiga) также ничего особенного не принесли. Почти повсюду царило полное спокойствие, если не считать слабой ружейной стрельбы.

Это обстоятельство несколько облегчающе повлияло на состояние духа русских резидентов.

На улицах не было движения, лишь носились верховые китайцы, под горою тянулись обозы с разного рода кладью для войска. На сопках, окружающих Ургу с севера, в районе русской колонии, видны были растянутые цепи китайских солдат. На склоне, противоположном атакующим, установлены были две пушки, а недалеко от них, в стороне, в складке между двух сопок, был раскинут майхан (монгольская палатка), где обосновались китайские солдаты.

По поведению солдат в цепях безошибочно можно было судить, что на сопках все спокойно и пока благополучно для защитников Урги.

Но китайские войска весьма оригинально использовали период этого затишья.

С раннего утра 29 октября, под предлогом реквизиции сена, огромная масса конных солдат, группами человека по три-четыре, скакала по Урге, главным образом по русской колонии, вторгались в моторы, где под предлогом обыска с целью обнаружения оружия, они забирали одежду, постельные принадлежности, до простынь включительно, костюмы, полотенца, драгоценности; мародеры при входе в квартиру подвергали обыску людей, у которых, в случае обнаружения, забирали деньги, золотые и серебряные вещи, снимали с рук часы, кольца и браслеты. Малейшее сопротивление вызывало угрозу применить силу оружия. Так, например, при отобрании у одного русского, Г.Ю., золотого фамильного браслета, солдат отстегнул от винтовки штык, чтобы вместе с браслетом отсечь руку. Плач, крик родных прекратился, когда браслет удалось, к счастью, снять и тем спасти руку. Все забранное, как, например, одеяла, простыни, укладывалось на седло, а наверх садился солдат-грабитель и так ехал открыто по улицам.

Не успевали уехать одни мародеры, как уже въезжала в ограду дома компания других: одни из дверей, другие в двери. Первоначально еще делали вид, что ищут оружие, но потом уже грабежи приняли совершенно открытый характер, без всякой попытки хоть как-нибудь и чем-нибудь прикрыть его. Имели место факты, когда шедшего перепуганного русского, пытавшегося укрыться от грабежа вне дома, у знакомых, останавливали прямо на улице, извлекали содержимое из его карманов, снимали верхнюю одежду либо шапку. Странную и дикую картину можно было наблюдать на улицах русской колонии: масса вооруженных конных солдат группами разъезжала от одного дома к другому, таща на себе либо в руках кучу забранных вещей. Тут было все: от полотенец до пальто и шуб.

Стояло необыкновенное оживление. Вокруг же Урги за этот день не раздалось ни одного выстрела, хотя бы ружейного, это значительно упростило «работу» мародеров.

Толпою разнузданных солдат была разгромлена контора «Центросоюза». С внешней стороны контора имела вид помещения после основательного погрома. Столы все были взломаны, шкафы тоже, и все находившееся в них в беспорядке раскидано по помещению. Касса взломана, несгораемый ящик исковеркан, вся серебряная монета и доллары забраны, а на полу валялась огромная масса пятирублевых романовок.

Квартира управляющего конторой Г. Лаврова в присутствии семьи его подверглась такому же разгрому. Надо сказать, что сам Г. Лавров еще до этого дня за три, после нелепейшего обыска, был почему-то арестован и содержался в ямыне. При обыске Г. Лавров сам выдал все имевшееся у него охотничье оружие, на которое имел разрешение от ургинских китайских властей. По словам присутствовавших при обыске китайских властей, обыск и арест управляющего конторой был вызван тем, что накануне в помещении «Центросоюза» происходило какое-то сборище. В действительности в этот день контора, опасаясь за сохранность своих ценностей и желая обеспечить служащих на время осложнений, производила выдачу им жалованья вперед.

Вечером разыгрался крупный грабеж богатой квартиры барона Фитингофа, бывшего управляющего делами золотопромышленного общества «Монголор». Грабеж этот был прекращен экстренным вмешательством двух американских граждан, живших против дома «Монголор». Американцам удалось одного из мародеров задержать, и благодаря этому часть похищенного была спасена. Задержанный солдат был передан китайским военным властям, которые впоследствии сообщили американцам, что солдат этот казнен по приговору военно-полевого суда.

Такому же полному грабежу подверглась квартира служащего фирмы «Гершевич» Огурцова. Кто-то из этой квартиры вышел на улицу в тот момент, когда недалеко проезжало несколько китайцев. Вышедший, испугавшись едущих, быстро скрылся обратно в помещение. Этого было достаточно вполне, чтобы солдаты открыли по квартире Огурцова ружейную стрельбу; помещение было прострелено в нескольких местах. Все находившиеся в нем, к счастью, отделались лишь испугом, так как сразу же сообразили, что необходимо укрыться в подполье.

Уже сидя в подполье с детьми и женщинами, они могли в щель наблюдать, как в дом вошли несколько солдат и стали ружьями ломать сундуки, выбрасывая на пол все содержимое и забирая то, что было поценнее. Был устроен настоящий разгром. Обитатели, однако, были счастливы, что остались живы. В самом Хуре за этот день были аналогичные картины. Здесь точно также грабежу подвергались только русские исключительно.

Как на наиболее крупное ограбление, укажем на «посещение» квартиры местного жителя монголофила-бурята Бадмажанова и торгующего Носкова, из которых каждый в отдельности пострадал на десятки тысяч китайских долларов. Результатом пережитого за этот день явилось то, что русские признали свое положение трагическим и прямо безвыходным.

Всеми овладели самые мрачные предчувствия и ожидания неизмеримо более худшего. Думалось уже не о спасении вещей, ценностей, а о том, как бы сохранить жизнь.

Спустившаяся на землю ночь прекратила грабеж, но усилила чувство страха и тревоги. Ночь проведена была неспокойно, никто почти не спал и не раздевался, все ждали чего-то ужасного. Однако все обошлось благополучно. Ночь прошла в полной тишине и спокойствии: не слышно было ни выстрелов, ни появления где-нибудь мародеров.

С наступлением утра все немного приободрились, и сразу же были предприняты кое-какие шаги для самозащиты.

Группою русских, по преимуществу из состава служащих «Центросоюза», с соблюдением строжайшей тайны, удалось подать упомянутым уже американским гражданам письменное заявление о происшедшем всеобщем погроме русских с приложением списка похищенного и с просьбою не отказать принять какие-либо меры к ограждению безопасности проживающих в Урге мирных русских.

Со своей стороны, находившиеся в Урге и упраздненные консулы русские в Монголии сделали аналогичные шаги. Кстати, заметим, что со стороны китайских солдат были попытки ограбить и консульских чинов, но здесь они встретили самый решительный отпор, и ограбление не состоялось, правда, лишь на этот раз.

Американцы приняли самое живейшее участие в судьбе русских; особенно энергично принялся за это дело м-р Мильсон, неизменно заступавшийся за русских перед китайскими властями за все это ужасное время осады. Они съездили в ямынь, где имели объяснения с военными властями по поводу происшедшего.

В ямыне им сказали откровенно, что власти бессильны что-либо сделать, так как солдаты будто бы совершенно вышли из повиновения своему начальству. Все же американцам было обещано, что власти примут все возможные меры к тому, чтобы в будущем происшедшее не повторилось.

И действительно впоследствии, за все время событий такого сплошного, всеобщего и равного для всех русских грабежа уже не было, но отдельные случаи по-прежнему имели место, вроде, например, того, что солдат у повстречавшегося ему русского снимал без всякого разговора шапку либо шубу и уезжал дальше.

Все пережитое за день 29 октября научило кое-чему русских, приобретших у себя на родине за время революции хороший навык приспособляться ко всяким обстоятельствам.

Было установлено, что менее всего от грабежа пострадали те квартиры, где находилось больше жильцов; совершенно не были разгромлены почему-либо пустовавшие помещения. Отсюда было сделано заключение, что на время событий следует русским группироваться. Так и поступили. Отдельные попытки робко являвшихся солдат, под предлогом отобрания оставшейся клячи лошади или розыска припрятанного оружия – а такие случаи все же бывали – парализовались именно этим неожиданным для китайцев появлением из всех щелей многочисленных обитателей квартиры.

Многие здания в русской колонии опустели. Конечно, нечего и говорить о том, все предпринятое русскими в ограждение своей безопасности если и имело какое-либо значение, то разве лишь психологическое, в чем пришлось вскоре же убедиться.

В этом отношении чрезвычайно характерный случай произошел в магазине некоего Г. Волкова, спустя несколько дней после всеобщего погрома. В момент появления в лавке громил-солдат, у Г. Волкова сидел его хороший знакомый офицер-китаец, к которому, естественно, хозяин и обратился с просьбой оградить его от ограблений. Офицер, однако, хранил полное безучастие в то время, когда солдаты тащили из магазина, что им хотелось; он не принял ровно никаких мер ни к предупреждению грабежа, ни к поимке грабителей, хотя до входа их в помещение, заметивши появление мародеров, предупредил Волкова и помогал ему кое-что прятать.

При этом офицер открыто говорил, что эти солдаты всех грабят, так как «шибко хунхузы». По уходе «хунхузов» офицер объяснил свое поведение боязнью расправы со стороны солдат, если бы он попытался препятствовать грабежу.

Впоследствии, уже после прекращения боев вокруг Урги, имел место еще один крупный грабеж. На этот раз из кладовой «Цетросоюза» был вывезен весь чай и овес, якобы для нужд войск…

Происходило это в присутствии гражданских и военных чинов, в конторе «Центросоюза» даже предложено командировать для присутствия при реквизиции кого-либо из служащих. Но толку из этого никакого не вышло; чины побыли немного и уехали, а оставшиеся солдаты закончили начатую «реквизицию» самым обыкновенным грабежом.

Случаи, подобные рассказанному, повторялись все время.

Одновременно всех без исключения русских жителей стали выгонять на принудительные работы. Обычно делалось это таким образом. Все дома, где обитали русские, обходили солдаты с оружием и выгоняли всех на работы по подвозу на позиции клади, по погрузке на возы сена и доставки его на место.

Работы проводились под конвоем солдат. Со двора «Центросоюза» ежедневно выгоняли служащих и рабочих на подобного рода работы. При выдворении на работы двух русских офицеров, живших в помещении русско-монгольской типографии, китайский солдат произвел выстрел в потолок.

Какая это тяжелая и обидная для национального достоинства картина, когда несколько десятков русских людей, в большинстве интеллигентов, из сил выбивались, нагружая сено, под караулом китайских солдат. Вряд ли что-либо подобное когда-либо имело место за все время истории наших сношений с Китаем…

Последовали и аресты русских, по преимуществу беженцев-офицеров. Кроме упомянутого Лаврова, просидевшего всего три дня, арестовали ряд офицеров, приехавших только что из Западной Монголии.

К самому началу осады из Улясутая к Урге подошел караван, на котором ехало до двадцати подобных беженцев с женами и детьми. Осведомившись о том, что в Урге неблагополучие, названные лица пытались вернуться обратно и в юртах переждать событий, но их всех доставили под стражей ямынь, где они подверглись неслыханному издевательству со стороны солдат, обыску, а потом были заточены в тюрьму, которая не отапливалась зимою совершенно.

Все эти люди содержались в тюрьмах в ужасных условиях до самого занятия Урги бароном Унгерном, причем все хлопоты об облегчении их участи или об освобождении их ни к чему не привели.

Но трагична была судьба группы беженцев, пришедших в Ургу дня за два до событий. Их заключили под стражу в бывших казармах, где стояли русские войска в былое время. Казармы эти находились в долине реки Толы.

Среди этих лиц находились причастные к «Центросоюзу» и имевшие при себе большие суммы ценностей. Это обстоятельство, видимо, и решило судьбу несчастных.

Вот имена этих жертв, с которыми китайцы из караула покончили ночью, предварительно надругавшись над женщинами: И. В. Бабушкин, бывший земский деятель из Перми, глава Урянхайской экспедиции «Центросоюза», политический эмигрант, проживший во Франции четыре года и вернувшийся только после революции, 30-ти лет от роду; 2) О. Ф. Чувашев – председатель Ирбитской земской управы, финансист, бывший казначеем в Урянхайской экспедиции, 48 лет; 3) А. В. Златин – главный представитель «Центросоюза» в экспедиции Бабушкина, бывший учитель немецкого языка в Пермском училище, 35 лет; 4) В. В. Солдатов, из Минусинска, судовладелец, 50 лет; 5) И. С. Ишкин – переводчик, 45 лет; 6) М. К. Трубников – коммерсант, 47 лет; 7) К. Э. Сурков – студент Пермского университета, служивший химиком в Урянхайской экспедиции; 8) подполковник А. И. Журавский, бывший секретарем Керенского и служивший добровольцем во французской армии; 9) жена полковника Журавского – Пелагея Михайловна; 10 и 11) М. И. Никифоров и жена его Нина Дмитриевна; 12) доктор Рахманов из Москвы; 13) доктор Доброхотов из Казани.

Сведения эти были получены благодаря тому, что двоим русским удалось бежать. Однако один из них, Д. И. Семенов, служивший счетоводом в экспедиции, был вынужден возвратиться в Ургу, так как заблудился и боялся умереть с голоду. Он был немедленно заточен в тюрьму, где находился, вероятно, до падения Урги; Семенов страдает туберкулезом и был закован в кандалы.

Первый слух о гибели этих лиц распространился среди резидентов на следующий же день после ужасной ночи, когда люди эти были замучены. Исходил он от китайских солдат.

Об этом русские постарались сразу же сообщить американцам, но ввиду происходивших боев, предпринять что-либо им не удалось.

Третьего ноября группа китайских солдат ворвалась в избушку, принадлежавшую русскому консульству, где помещалось десять русских офицеров, приехавших из Улясутая за несколько дней до осложнений в Монголии.

Поводом ко вторжению послужило то обстоятельство, что в соседнее с избушкой (находится на окраине) здание, занимавшееся китайскими солдатами, попало несколько артиллерийских снарядов. Это дало основание китайцам заключить, что живущие в избушке русские сигнализируют. Всех заарестовали, предварительно жестоко избив прикладами и со связанными назад руками отвели в тюрьму.

За офицеров пробовал заступиться бывший русский консул в Улясутае Хионин, знавший их лично, но он был грубо удален и получил несколько ударов прикладом.

Несколько дней спустя у китайцев испортился автомобиль, который они вынуждены были бросить в сопках на позиции. Чтобы исправить машину, ими был взят русский шофер «Центросоюза», который по дороге заметил шесть трупов русских, в числе коих, по описаниям, находился труп ветеринарного врача Христофорова, его ямщика и прислуги-женщины. Уже после боев «Центросоюз» просил через американцев съездить осмотреть тела, но китайские власти заявили, что они это сделают сами. Все трупы так и остались в степи, и их доели монгольские собаки.

Таким образом, положение русских становилось все печальнее и печальнее.

II

1-го ноября русские резиденты пережили ужасную панику, вызванную тем, что один бой-китаец, со слов якобы военных, заявил, что в эту ночь всех русских будут убивать, как явных сообщников наступающих. Женщины плакали, мужчины ходили унылые.

Об этих словах китайца было сообщено американцам, от которых к вечеру получили успокоительные уверения, к счастью, оправдавшиеся…

2-го ноября из Кяхты прибыл отряд китайцев, человек в 500, с пулеметной командой. Отряд двигался стороной от главной дороги, тропами, полный паники и страха, но нападения на него в пути не было.

С прибытием отряда выяснилось, что всюду по Монголии, в районе, тяготеющем к Кяхте и Урге, поселения русских резидентов-землевладельцев китайскими солдатами разграблены, хозяйства разорены, много людей пострадало, а всех мужчин с лошадьми заставили перевозить солдат и различную кладь. Подобная же участь постигла и бурят.

В Урге сосредоточилось множество таких несчастных русских. Участь их всех была ужасна, они не имели, на что жить, не имели отдыха и, как самые настоящие батраки, работали под конвоем китайских солдат. На произвол судьбы были брошены семьи, дома и разоренные хозяйства.

Многие большие поселения русских, что успели образоваться за период времени монгольской самостоятельности, погибли совершенно безвозвратно.

В Урге эти несчастные ходили по русским домам и просили милостыню, так как жить было нечем.

Практиковался китайцами и такой способ. Все лошади и экипажи отбирались, а самих возчиков-хозяев заковывали и отправляли в тюрьму.

Некоторое время спустя, уже после окончания боев, в Ургу прибыло еще несколько отрядов из Кяхты. Все эти воинские части расквартировывались в домах русского консульства или же в домах русских частных лиц.

Вскоре вся русская колония была «ликвидирована» путем обращения ее в воинский постой. При этом следует сказать, что обитатели занимавшихся зданий выдворялись без всяких излишних разговоров, и общей участи не избегли в этом отношении съехавшиеся в Ургу из различных пунктов Монголии бывшие русские консулы, их семьи и члены упраздненного ургинского генерального консульства. При выдворении их из занимавшихся ими помещений, они также были ограблены, как и простые русские резиденты. При занятии здания русского генерального консульства китайскими солдатами была разгромлена домовая церковь, иконы сброшены на пол, разбиты, поломан весь иконостас и престол.

Все выдворенные лица переселились в дом общества «Монголор», которое пустовало и не могло быть реквизировано, так как находилось под защитой американского флага. Туда же перешли и бывшие русские консулы. Люди, охваченные каким-то непостижимым страхом, бежали в этот дом «экстерриториальности», таща на себе всякого рода домашний скарб, либо перевозя его на оставленной еле-еле переставляющей ноги свои заморенной лошади.

Между тем прекратившиеся было бои возобновились с новой силой 31-го октября, когда атакующими была сделана вторая попытка к овладению Ургой. Наступление на этот раз было поведено с северной стороны. Атака носила сильный и упорный характер, причем осаждающий сразу же достиг больших успехов, приблизившись на очень короткое расстояние к Урге. Защитники последней утеряли все позиции, в их распоряжении находилась лишь последняя цепь сопок, преграждающих свободный путь в русскую колонию.

Гул орудийной стрельбы, сильнейший оружейный и пулеметный огонь достигли наивысшего напряжения, часам к девяти утра, причем пули наступающих уже попадали на улицы колонии.

Китайские солдаты кучками и в одиночку оставляли свои позиции и сбегали с холмов к майхану, где толпою группировались.

Передавали в этот момент, в Маймачене все было приготовлено к отступлению.

В этот критический час положение было спасено подвигом какого-то китайца-офицера. Последний в момент общего смятения на автомобиле подъехал к толпе солдат около майхана, быстро всех их построил и с обнаженной саблей увлек обратно на позиции.

Пишущий эти строки со двора, где находился, лично мог наблюдать всю описанную картину.

Когда двигавшаяся цепь перевалила гребень сопок, началась отчаянная и беспорядочная ружейная стрельба, продолжавшаяся несколько минут. Затем ясно определилось, что перестрелка, хотя, в общем, носящая такой же упорный характер, значительно удалилась, к вечеру же все смолкло.

Впоследствии оказалось, что означенный офицер в самом начале контратаки был убит, и весь успех этого дела приписал себе генерал Као, который, как говорили тогда в Урге видные китайцы, в описанный момент уже сидел в экипаже, готовый вполне к бегству.

После этого боя наступающие уже не могли, по-видимому, вернуть утраченного, и больше успехов в последующих столкновениях они уже не смогли достигнуть.

3-го ноября бои возобновились на том же направлении и продолжались целый день, причем достигнутые первоначально успехи атакующих к вечеру были вполне ликвидированы. Это была последняя слабая попытка атаковать Ургу.

С раннего утра 4-го ноября началась сильная орудийная стрельба, продолжавшаяся с небольшими перерывами до позднего вечера. До этого дня артиллерийская канонада никогда не носила такой силы. Вся обширная площадь, где раскинулись Богдо-Хуренская колония и Маймачен, с прилегающими поселениями и дорогами, находилась в сфере действительного беглого огня артиллерии. Наивысшего развития огонь достиг к полудню, когда буквально опасно было появление на улице. Все жители с замиранием сердца прислушивались к канонаде, попрятавшись в укромных местах. Появившийся на нижней дороге караван верблюдов сразу же был обстрелян и потерял двух убитых животных, всадник, ехавший по дороге, лишился лошади, снаряды попадали в казармы и дома, занятые постоем китайских солдат. Все часовые и китайская охрана куда-то исчезли.

Обращало внимание отсутствие в этот день ружейного огня, что указывало жителям, что пехота не принимает участия в операциях. По этой же причине наступление ночи было встречено с тайной тревогой: все ожидали, что ночью будет поведена решительная атака. Однако ночь прошла в совершенной тишине, и наступивший день также.

Полное затишье продолжилось. За эти дни русскими резидентами было пережито немало тревог и опасений за свою судьбу. Создавались всевозможные предположения о действительных причинах вдруг прекратившихся боев.

Жители стали вылезать из своих укромных мест и заглядывать на окружающие сопки, места боевых столкновений, где было замечено, что цепи солдат сняты, майханы убраны.

Наконец, ссылаясь на китайские источники, заговорили, что наступление всюду отбито, и отходящий неприятель преследуется.

10-го ноября во всей Урге было расклеено объявление на трех языках от Управления генерал-губернатора Внешней Монголии.

Из этого объявления жители впервые узнали о ходе военных операций и о том, что атакующие отбиты с большими потерями (до 400 человек убитых, 3 пушки взято и проч.) и к 4 числу были отброшены на пять уртонов (до 150 верст).

Кто являлся «врагом», как говорилось в объявлении, к сожалению, не было указано. В объявлении говорилось затем о суровых мерах, принятых китайскими властями против грабежей, а также излагался порядок заявления возможных претензий о возмещении убытков от мародерства. При этом жители предупреждались, что за представление ложных сведений об убытках виновные будут подлежать суровой ответственности. Насколько известно, заявлений о претензиях не последовало, кроме, пожалуй, одного, со стороны «Центросоюза».

Вскоре по прекращении боев в Урге стали циркулировать слухи о приезде нового генерал-губернатора г. Чэнь И, якобы русофила, что связывалось с надеждами на улучшение положения русских, в смысле предоставления возможности желающим выехать.

В будущем надежды эти до некоторой степени оправдались, и многие успели выехать до новых осложнений под Ургою.

III

После осады Урга с внешней стороны стала неузнаваемой. Как религиозный и политический центр Монголии, столица Богдо-гегена постоянно имела вид чрезвычайно оживленного поселения. Монголы массами приезжали ежедневно в нее верхом по религиозным своим надобностям, либо по торговым делам.

По бесчисленным китайским лавкам, на базаре, всюду в местах торговых сделок шла бойкая купля-продажа. По улицам номады гнали стада овец и крупного рогатого скота.

Не то было теперь. Урга больше напоминала военный лагерь: всюду солдаты, бешено скачущие на лошадях, снуют военные автомобили, тянутся бесчисленные обозы с провиантом и другими припасами для армии, важно и размеренно шествуют караваны верблюдов – тоже с грузами военного назначения.

Всеми этими грузами занимаются новые помещения, расквартировываются вновь пришедшие войсковые части из Калгана. Огромные гурты баранов и стада быков ежедневно прибывают из монгольских степей, под охраной китайских солдат, для продовольствия китайского гарнизона.

Мирные же жители редко показываются на улицу, и с большою опаскою. Монголов, кроме живущих в местных монастырях, совсем не видно. Все монгольские кочевья, после начала событий, с момента ареста Богдо-гегена, откочевали со своими стадами от Урги на 100–150 верст, изолировав таким образом свою столицу.

По улицам и дорогам, всюду валяются трупы дохлых и замученных лошадей, иногда в одном месте по несколько сразу. Около них – стада противных и отвратительных монгольских собак, никогда, вероятно, до сих пор не имевших столь обильной пищи.

По прекращении боев всплыло кое-что любопытное из дней осады. Так, например, говорили, что китайские власти одно время склонны были начать переговоры с противником. Они пытались нащупать почву у русских, возможно ли в этом случае их содействие. Предполагалось, что в мирной делегации будут участвовать некоторые русские и монголы, разумеется, по указанию китайцев. Называли даже состав делегации.

От хутухты китайцами якобы даже было получено письмо-обращение к монгольским повстанцам с призывом отказаться от борьбы, на которую Богдо-геген не дает благословления. «Живой Будда» – хутухта накануне событий был лишен свободы и заключен под стражу при ямыне, автомобили его были реквизированы, склады и священный для каждого монгола его дворец, с богатейшей хранительницей единственных в своем роде предметов монгольского религиозного культа, разграблен китайскими солдатами.

Подобного рода действия китайских властей, не вызывающиеся к тому же необходимостью, ожесточили монгол, и борьба их с китайским владычеством стала превращаться в священную войну.

В Урге по многочисленным монгольским монастырям начались моления о спасении Монголии. Китайцы запретили эти моления, и положение приняло еще более запутанный характер, обостренный. В будущем подобные меры обещали мало хорошего для китайского господства в стране Богдо-гегена. Таким образом пропасть, оставшаяся между монголами и китайцами, лишь увеличилась без надежды исчезнуть. Это отлично впоследствии понял г. Чень-И, настоявший, после длительной борьбы с военными властями, на освобождении хутухты из-под ареста.

Таким же безрассудством и безумною жестокостью отличались административные действия китайцев в отношении русских беженцев – офицеров, монгол и их лам и князей.

До 150 русских было заключено в тюрьму, представляющую собою скверное, темное, неотапливаемое зимой помещение; все эти люди посажены были без малейшего основания, им не предъявлялось ровно никакой вины, кроме того, что они – русские и беженцы. В сутки им давали дважды муку и холодную воду для приготовления пищи. Некоторые были закованы в кандалы на голое тело. Свиданий не допускалось, все предназначавшееся для передачи узникам, попадало, по большей части, в распоряжение стражи.

Среди заключенных скоро же развилась эпидемия тифа, против которой ровно ничего не предпринималось. Но все же, надо отдать справедливость, над русскими не было пыток.

Зато монголов и бурят часто подвергали пыткам, в результате которых наступала смерть. Чтобы понять это, достаточно будет небольшого перечня практиковавшихся пыток.

Вот эти пытки: 1) конский волос вводится в мочевой канал истязуемого, 2) вырываются ногти на руках и ногах, 3) делается до 300 ударов через каждые 10 минут и 4) в жестяную банку с отверстием с одной стороны, садят крысу: опрокидывают эту банку на голый живот жертвы, а сверху накаливают. Крыса, ища спасения, кидается на живот и рвет его зубами и лапами.

Понятными поэтому будут слова упоминавшегося Г. Лаврова, что сидел бы он под арестом «совсем ничего», если бы не душу раздирающие крики пытаемых монгол в соседней комнате.

Подобная система управления страною могла лишь сеять в населении семена ненависти и озлобления против тех, кто ее практиковал.

Ввиду этого не было ничего удивительного в том, что некоторые русские, пробиравшиеся из степей Монголии в Ургу после боев, рассказывали, что там идет сильное брожение, монголы лихорадочно готовятся для нового нападения, всячески помогают отошедшему отряду Унгерна, безвозмездно доставляя продовольствие, фураж и лошадей.

Внутри страны монголы ответили на китайские жестокости сплошным уничтожением земледельцев, колонистов китайцев, их хозяйств и имущества.

В середине ноября в Ургу из Кяхты приехало несколько русских, занимавших там некоторое общественное положение. Прибыли они в Ургу потому, что Кяхта была занята красными.

Из рассказов этих лиц выяснилось, что Кяхта была занята красными без единого выстрела, так как китайский гарнизон стал очень малочисленным.

Случилось это 13 ноября утром, когда многие жители Кяхты еще находились в постелях. Отсюда многим и пришлось попасть прямо в тюрьму в Троицкосавске.

По-видимому, у красных все уже было намечено заранее, и план действий точно определен. Все важные пункты были быстро заняты заставами, которые заградили все входы в ворота китайского города Маймачена, в видах пресечения возможности скрыться через них беглецам из Кяхты. Пулеметная же команда красных прошла через Маймачен на базар и оттуда вернулась другой улицею. В Кяхте, месте скопления эмигрантов, красными учинен был настоящий разгром.

Надо заметить, что слобода Кяхта почти не видала большевиков за все время революции. В слободе население было зажиточное, и красные в Троицкосавске давно имели сильное желание «наказать» черносотенную Кяхту.

И действительно, «поработали они здесь вовсю, не стесняясь грабежом. Арестованы же были почти все кяхтинские коренные жители, не говоря уже о многочисленных эмигрантах.

Достойно внимания, что даже женщины не избежали ареста, хотя за ними, даже по «распространительному» большевистскому толкованию, никакой вины не числилось, кроме единственной, что данное лицо проживало в Кяхте.

Взятием Кяхты руководил Барсук, известный по перевороту в Иркутске, где он заявил себя необычайной свирепостью, а также тем, что лично «раздевал» адмирала Колчака.

По соглашению с маймаченскими китайскими властями, разъезды красных вместе с китайцами проникли в Монголию до реки Иро (90 верст от границы), где побывали на заимках русских колонистов, разграбили совместно их и заарестовали несколько человек казаков, бежавших из Забайкалья.

В Урге в связи с этим большевистскими агентами распространялись слухи о состоявшемся соглашении между красными и китайцами, в результате которого в Богдо-Хурэ якобы приезжает большевистский консул Макстенек и 300 человек его конвоя.

Из арестованных в Кяхте офицеров-эмигрантов 14 человек было расстреляно немедленно, другие же отправлены через Верхнеудинск, кто в Иркутск, кто в Читу.

Таким образом пограничные китайские власти руками красных избавили себя от опасного, по их мнению, элемента русских беженцев, значительный процент которых составился из «дезертировавших» солдат и офицеров «буферной армии».

Окрыленные столь неожиданным успехом и сообразив затруднительное положение в Монголии китайцев, красные сделали официальное предложение последним о совместных действиях против восставших монголов. В то время такое предложение китайские власти сочли для себя не подходящим, по-видимому, так как оно не дало результатов. Но, независимо от этого, сам по себе факт предложения красных не может терять своего пикантного значения.

Красные, патентованные защитники и освободители порабощенных маленьких народностей, – рвутся в бой, чтобы оказать китайцам поддержку в деле подавления восстания монголов за самостоятельность и независимость, за их национальное будущее.

Однако значение предложения красных о помощи не исчерпывается указанным обстоятельством; оно носило более глубокий и широкий характер по своим конечным неизбежным последствиям, в случае если бы намерения красных были реализованы.

Не нужно забывать, что монгольское движение есть результат столкновения двух враждебных сил: воинствующего китайского национализма и здорового национального самосознания монгол – необходимости отстоять свою самобытность. «Пробуждение национализма (у китайцев) обещает монголам», говорится в одном труде, «усиление беспощадной колонизации ее китайцами. Этот национализм сотрет Монголию с лица земли и превратит ее в страну сельских хозяев и овцеводов – китайцев, действующих при помощи монгольских рабочих. Но этот же национализм обращен против белых, приняв резко выраженную форму антиевропейского движения, которое грозит и русским в Монголии» (Боголепов и Соболев. Очерки русско-монгольской торговли. С. 483. Изд. 1911).

Так вот в каком деле хотели оказать помощь красные, что не удалось не по отсутствию или недостаточному их желанию, а по иным причинам и даже вопреки их настойчивым предложениям. И только в последнее время большевики осознали свою роль и, по приказу из Москвы, круто повернули курс своей политики в монгольском вопросе.

Ныне судьбы Монголии в руках самих монгол, но самостоятельными силами монголы не смогут отстоять свою независимость, им не по силам будет сложная и трудная задача по развитию и устроению государственной жизни обширной и первобытной страны.

В упомянутом труде профессора Боголепов и Соболев задумывались над будущностью монгольской страны и над тем, какими гарантиями возможно обеспечить ее неприкосновенность, выдвинули идею устройства из Монголии буфера между Китаем и Россией, под покровительством последней.

Об Унгерне (Из записной книжки белогвардейца)[7]

Предлагаемый мною материал рисует одну из самых ярких и жутких страниц Гражданской войны в Сибири. Собрать его побудило меня главным образом то, что я стал невольным свидетелем многих описанных мною фактов. Кроме того, мне хотелось сохранить в памяти моих бывших белых соратников Унгерна, как пример того уродливого явления, которое получило в истории название «атаманизма», и которое, несомненно, явилось одной из главных причин поражения белых в Сибири. Лишь для того, чтобы вызвать более доверия к действительности описываемых мною фактов, я должен сказать о себе следующее.

Решив, что в Гражданской войне я не могу оставаться пассивным, я присоединился к так называемым «белым» в первом же вооруженном столкновении, в котором я мог принять участие. Это были восьмидневные декабрьские бои в Иркутске (1917 год). После них мне пришлось бежать из Иркутска, так как мне угрожал со стороны большевиков арест. Я скрылся в сербском эшелоне и был довезен сербами до станции Маньчжурия на китайской границе.

Попав в Китай, я вступил в так называемый отряд полковника Орлова, формировавшийся в Харбине. Но сразу же, по вступлении, был отправлен обратно в Иркутск, с бумагами к одному из офицеров, организовавшему офицерскую и учащуюся молодежь для восстания против большевиков. Жил я в Иркутске нелегально, и вскоре попал в первые ряды заговорщиков – в штаб.

Сибирь, по реке Енисею, была разделена заговорщиками на две части. Наш штаб руководил организацией восстания в восточной половине Сибири. Я был при штабе офицером для особых секретных поручений (таких офицеров было два). Весною 1918 года мне было приказано наладить связь с Забайкальем и атаманом Семеновым. Атаман отступал от китайской границы, на железной дороге происходили бои.

Мне удалось у представителя местной Советской власти получить разрешение на научную археологическую экспедицию к русско-монгольской границе. Под видом археологической экспедиции я наладил связь повстанческого штаба с рядом городов Забайкалья; проник в Монголию, и, сделав верхом около 2 тысяч верст, прибыл в штаб атамана Семенова и к военному министру автономной Сибири.

Через своих людей я вновь связал их с повстанческим штабом. В конце июня 1918 года военный министр автономной Сибири, с согласия атамана, приказал мне выехать на русско-монгольскую границу под Троцкосавск для организации, именем сибирского правительства, отрядов и для нанесения ударов в тыл большевикам на единственную коммуникационную линию, приблизительно в районе Забайкальских тоннелей.

3 сентября 1918 года сформированным мною отрядом был занят Троицкосавск (было взято в плен полторы тысячи мадьяр, 38 пулеметов и т. д.).

В ноябре 1918 года министр иностранных дел Сибирского правительства в Омске предложил мне выехать с секретным поручением в Монголию для освещения нового движения среди монгол и бурят, которое впоследствии вылилось в пан-монгольское движение. Через полгода (за это время произошел переворот Колчака) я уехал в Монголию, где и принял участие в той борьбе, которую вело Сибирское правительство против панмонгольского движения, организованного японцами при посредничестве атамана Семенова.

В Монголии я женился на дочери бывшего Русского Императорского Советника при Монгольском правительстве, бароне П. А. Витте (Петр Александрович Витте, двоюродный брат бывшего царского премьера Сергея Юльевича Витте. – Б.С.).

Приход Унгерна в Монголию застал меня в столице Монголии Урге.

Первым домом, захваченным солдатами Унгерна, был наш дом – квартира Советника – бывшее Русское Консульство. И я до сих пор не могу забыть, как оборванные и полузамерзшие казаки Унгерна, разбив прикладами окна в доме, под пулеметным огнем засевших за домом во рву китайцев, – через окно ворвались в него. Из сорока человек ворвавшихся более половины знало меня по деятельности на русско-монгольской границе в 1918 году.

Унгерн-Штернберг был одним из лидеров панмангольского движения, против которого на стороне Сибирского правительства адмирала Колчака я действовал. В течение пяти месяцев, когда Урга была положительно залита кровью, я ждал конца. Но мне посчастливилось: я произвел хорошее впечатление на Унгерна, который чрезвычайно доверял «первому впечатлению». Я был оставлен при штабе и сейчас же откомандирован в распоряжение монгольских министров внутренних дел и финансов.

В конце июля (очевидная описка, следует читать: июня. – Б.С.) Унгерном, ушедшим в Россию, была прислана в Ургу телефонограмма с приказом немедленно расстрелять четверых человек. В списке была моя фамилия. По счастливой случайности, телефонограмму принял дежурный офицер, фамилия которого была также в числе четырех.

Я бежал по уртонам (монгольский пони-экспресс), на озеро Буир-нор, к Хайлару, сделав в течение пяти с половиной дней около 1200 миль и переменив 44 коня. Мне удалось проникнуть в Китай мимо китайских постов, на дне телеги, прикрытым несколькими брезентами. В Хайларе в это время были сосредоточены китайские войска, которые предполагалось двинуть против Унгерна. Бежавшие унгерновские офицеры арестовывались китайцами, и немало из них кончили свое существование в средневековой Цицикарской тюрьме.

В Хайларе меня долго прятал один из старожилов, богатый бурят, пока не взял меня под свое покровительство баргутский князь Ц. (вероятно, Цэндэ-гун. – Б.С.), узнавши о том, что я являюсь зятем русского Советника, который в прошлом сильно помог ему. Я никогда не забуду, как воинственный баргут привез меня в штаб китайских войск и хладнокровно обмахиваясь шелковым китайским веером, заявил повскакавшим от изумления китайским офицерам о том, что я только что от Унгерна из Урги, и что я его гость. А потому, всякое оскорбление, нанесенное мне, он будет считать личным оскорблением.

Прячась у бурята в Хайларе на сеновале, я написал значительную часть записок «Об Унгерне».

При сем прилагаю: 1) «Об Унгерне»; 2) «Конец Унгерна»; 3) «Унгерн в Монголии» и 4) «Заговор Унгерна».

Стоит ли писать об этом. Не знаю. Часто я задаю себе этот вопрос. Поверил ли бы я тому, о чем хочу писать, если б сам не пережил этих кошмарных, кровавых дней, если б, встав рано утром где-нибудь в мирном городе, за чашкой кофе, пробежал страницы чужих, полных ужаса слов.

Вслух я отвечаю отрицательно: слишком нереально, слишком нелепо все пережитое. Вот почему я глубоко убежден, что многие мне не поверят, в лучшем случае, будут считать написанное мной преувеличением, а люди, привыкшие рубить с плеча, припишут мои слова своим политическим врагам и просто окрестят большевиком. С единственной целью, чтобы написанному мною поверили те, кто именует себя «белыми», я скажу: я русский, по убеждению своему кадет. Уверенный в долгой и упорной борьбе, я сразу стал на сторону тех, кто впоследствии получил кличку «белых» и шел твердо по намеченному пути сквозь восстания, тайные общества, изгнания… Я не могу вернуться, как десятки и сотни эмигрантов, на родину.

Разбит ли Унгерн, дикий, сумасшедший барон? Об этом много пишут в газетах, и я, после долгого перерыва, жадно читаю каждую строчку. Как правые, так и левые газеты, сознательно или бессознательно, невероятно искажают события, часто обливают грязью ни в чем не повинных людей, давно «расстрелянные» и даже «съеденные собаками» лица встречаются на улицах Харбина и Хайлара. Газетные сообщения пестрят безбожно исковерканными названиями станиц, уртонов, караулов, урочищ; часто выдумывают несуществующие названия, ибо названия слишком авторитетны. Читатель же не всегда полезет в справочник или заглянет в карту.

Мне, которому какое-нибудь название уртона рисует целую картину, досадно читать эти сообщения о победе или о поражении, о каком-нибудь продвижении, которое должно решить или исправить все. Разве послужит к славе или позору Унгерна взятие или оставление, быть может, несуществующей деревни. Я оставил в стороне все эти наступления – отступления, я знаю, что в самом себе Унгерн таит свою гибель, и что если он не разбит, то будет разбит. И, больше того, мы, белые, должны радоваться его гибели.

С несколькими тысячами, из которых едва ли треть русских, остальные же только что взятые в плен полу-хунхузы, плолусолдаты – китайцы, необученные монгольские всадники, разрозненные шайки грабителей – чохар, харачин, баргут, типа шайки знаменитого Баир-гуна, объявить войну всей России, обладая жалкой артиллерией и боевым снаряжением, выступить против великолепно оборудованной в техническом отношении советской армии?. И что это? Великий подвиг или безумие? Отбросив далекие исторические примеры, возьмем хотя бы дни нашей кровавой Гражданской войны, восстание белых, когда горсть восставших вырывала власть из рук многочисленного, казавшегося дотоле сплоченным и непобедимым врага, или повстанческое движение красных, в глухих лесах устраивающих патронные заводы, из водопроводных труб – орудия, из ножей – рогатины. И те, и другие побеждали. Если нет силы, основного фактора победы, то необходимым фактором победы является сочувствие населения к восставшим, обратно, ненависть его к угнетателям, а также сплоченное одной, проникнутое высшей дисциплиной ядро восставших, фанатизм идущих на смерть.

Тысяча с небольшим русских и монгол уничтожают тринадцатитысячную, хорошо вооруженную китайскую армию, захватывают громадные запасы продовольствия и вооружения, берут столицу Монголии, где сосредоточены сотни бывших белых солдат, для которых возвращение на родину возможно только с оружием в руках. Впереди родина, здесь – страна, в несколько раз превышающая площадью Францию, население боготворит имя русского, степи, изобилующие скакунами, баранами, быками. А что нужно всаднику-партизану: конь, трава, мясо. Успех казался и был возможен. Необыкновенный подъем охватывает белых. Но Унгерн, вождь нарождающегося движения, в корне задушил его.

Я постараюсь, как это ни трудно, выяснить идеологию движения, возглавляемого бароном, если возможно назвать движением разбойничьи набеги. Что обещал барон дать нашей измученной родине? Чем думал привлечь он на свою сторону симпатии населения? Мне кажется, особенно ясно и убедительно можно ответить на эти вопросы, дав очерк последних событий в Урге, где в течение нескольких месяцев бесконтрольно царил Унгерн-Штернберг, где он совершил целый ряд экспериментов и воплотил в конкретной форме «туманные мечты свои». В подтверждение своих слов я буду приводить примеры из кошмарного прошлого, те, которые не появлялись еще или недостаточно освещались в печати.

Для того, чтобы идти на смерть свободно и твердо, необходимо знать, за что борешься. Толпе, солдату часто разъясняет все лозунг, мы знаем, что большевики широко воспользовались силою многообещающих лозунгов, победили, и, победив, до сегодняшнего дня удерживают стальными когтями несчастную, обагренную кровью страну. Эти продолговатые листки бумаги, пахнущие типографской краской, оказались сильнее орудий, привезенных из-за моря. Они способствовали развалу армии адмирала. Наш противник в течение двух последних лет покрыл всю страну сетью просветительных учреждений, забросал и деревню, и город просветительной литературой. И мы, интеллигенты, – враги «народившегося Хама», – обыкновенно утешаем себя довольно неутешительной мыслью: голодному брюху не до газет.

Барон Унгерн – давнишний враг всего, что он объединяет в презрительное слово «Литература». Он не выявил нам печатно свою идеологию. Все же, имевшие дело с ним, сходятся в одном: барон никогда не доводит мысль до конца, его беседы – нелепые скачки, невероятное перепрыгивание с предмета на предмет. Объяснение всего этого кроется в недоступных извилинах его мозга.

В довольно большой типографии его (бывшей русско-монгольской) печаталась в мае месяце сего года, в тысячах, какая-то сумбурная брошюра, плод коллективного творчества (сам Унгерн принимал большое участие), выборка из Священного Писания. Основная мысль брошюры непонятна, быть может, желание доказать на основании Священного Писания близкий конец мира, быть может, тождество большевизма с Антихристом, – или – необходимость избиения «жидов»… Перед самой сдачей Урги было приказано перепечатать (конечно, в тысячах экземпляров), какую-то лубочную, погромную брошюру. Если добавить сюда до абсурдности кровожадный, полусекретный приказ № 15, который «Русский Голос» именует восторженно «мистическим», – список Унгернской «просветительной литературы» исчерпан (вероятно, «сумбурная брошюра», с выдержками из Священного Писания, явившаяся плодом коллективного творчества, и была в действительности знаменитым приказом № 15, который был написан Ивановским и Оссендовским. – Б.С.).

Мистицизм Унгерна – убеждение в том, что запад: англичане, французы, американцы – сгнил, что свет идет с востока, что он, Унгерн, встанет во главе диких народов и поведет их на Европу, – все, что можно выявить из бессвязных разговоров с ним ряда лиц, переходит в грубое, необузданное суеверие, заставляющее даже близких друзей говорить о сумасшествии.

Я приведу примером то, что неоднократно рассказывал в подпитии, ныне удаленный полковник Лихачев, друг и давнишний сослуживец Унгерна. У барона есть адъютант Бурдаковский, «Женя». Таким был, наверное, сказочный Змей Горыныч. Хриплый голос, скуластое рябое лицо, узкие глаза-щели, широкий рот, проглатывающий десяток котлет и четверть водки, монгольская остроконечная желтая шапка с висящими ушами, косая сажень в плечах, монгольский халат и громадная дубина «ташур» в руках.

Кстати о ташуре, который играет такую видную роль в жизни Унгерновского отряда. Ташур, употребляемый монголами для лошадей, представляет из себя трость в полтора аршина длиной, в два пальца и более шириной, конец которой обмотан ремнем. Каждый офицер и большинство всадников вооружены ташуром – ими и подкрепляются все приказания. Существует термин «ташурить» (пороть ташуром). Дают до четырехсот ташуров. Ташур в руках опытного человека – ужасное орудие пытки: с пяти ударов человек лишается сознания, и мягкие места его превращаются в лохмотья.

Бурдуковский, бывший денщик барона, произведенный бароном в хорунжие, человек с большим уголовным прошлым, – наперсник и палач, пробивающий с одного удара мясо до кости. Он обыкновенно порет в присутствии барона, но и сам очень часто подвергается порке, причем всегда в этих случаях барон порет лично. Бурдуковскому даются важные поручения. Это он, побив рекорд скорости, в неделю съездил из Урги в Сомбейс. И привез оттуда бывшего любимца барона, полковника Лауренса, ныне замученного. Он же, как передают, был отправлен под Ван-Курен и по приказанию барона повесил Гейя и задавил его жену и детишек. «Женя» не отличается храбростью, и, зная слабость барона, подкупил гадалку, которая нагадала, что барон будет жить, покамест будет жить он, Бурдуковский. После этого Бурдуковского берегут, и во время боя он отлеживается в обозе.

Я остановлюсь дальше на гаданьях, так как они ярко подчеркивают умственное убожество дегенерата, вообразившего себя «спасителем России». Ни одно серьезное дело, ни одна военная операция не проходит без долгих предварительных гаданий. При Унгерне целый штат гадальщиков. Во время боя под Ургой с китайскими войсками, пришедшими из Кяхты, лама-гадатель, стоя на сопке, творил заклинания, махал платком, бесновался… Он насылал на китайцев разные бедствия и «отвоевывал победу». Жена известного хорунжего Немчинова перед выступлением в поход на Россию ежедневно гадала по телефону из Зун-Модо (120 верст от Урги), офицеры принимали телефонограммы с гаданьем и немедленно передавали лично барону. После поражения под Кяхтой, несмотря на страшный недостаток в деньгах, барон выбрасывает 10 000 долларов ламам за предсказания и на совершение хуралов-молебнов.

Иногда, в минуту просветления, Унгерн начинает осознавать, что «имя его в Забайкалье недостаточно популярно. Народу надо имена. Вот они: Семенов и Михаил» – подлинные слова его. Унгерн, не спрашивая ни согласия народа, ни согласия будущего императора своего, объявляет Россию монархией, а Михаила – монархом. Быть может, согласится Михаил принять корону из рук его, быть может, «популярностью своей в Забайкалье» поможет этому атаману, как имена тех, кто окружает непосредственно «спасителя родины».

За деревьями не видно леса, и какой-нибудь полковник Львов, командир пресловутого полка имени генерала Крымова, приказавший изрубить при оставлении Троицкосавска около двух тысяч заключенных в тюрьме больных пленных красноармейцев – заслонит в глазах недалекого жителя захолустья выдвигаемые популярные имена. Как будет вводиться новая форма правления – ясно рисует знаменитый приказ № 15. В этом приказе кощунственно перефразированы слова Александра II: «Правда и милость да здравствует в судах». «Милость» превращена в «беспощадность». Унгерн хотел бы карать даже там, где его нет, и только «расстояние» удерживает его. Для него казни (единственное наказание) мало, ему нужны казни разных видов, и мы, видевшие расправу его в Урге, знаем, что означают эти слова: всевозможные пытки, сжигание на медленном огне, удавливание пальцами, тонкой и толстой веревкой, изрубливание на куски, отдача женщины солдатам, и много других видов, которые зависят от фантазии и изобретательности очередного палача. Всему этому, на основании вышеупомянутого приказа, должны быть подвергнуты, во-первых, все евреи и их семейства, во-вторых, все причастные к большевизму. Все имущество вышеперечисленных лиц конфискуется. Благодаря безграмотности составителя приказа, вскоре после оставления Унгерном Урги возник неразрешенный вопрос: необходимо ли уничтожать всех, причастных к большевизму, с семьями или без них.

Полковник Сипайлов, на основании приказа и соображения, что в тылу нельзя оставлять врагов, пытался удавить при оставлении Урги жен, детей и родственников замученных им лиц. Но заместителю барона, командующему всеми монгольскими войсками Джам-Балону решение Сипайлова показалось диким, кроме того, время не позволяло: пришлось бежать.

Не могу не отметить, что редактором упомянутого приказа № 15 был известный общественный деятель профессор Оссендовский, который составлением приказа спас свою жизнь, получил автомобиль в собственность, крупную сумму денег и, сделавшись доверенным лицом барона, был отправлен в Пекин с каким-то важным поручением.

Ставший на путь беззаконного убийства невольно должен покатиться под гору. Идеология атаманов нашла свое завершение в Унгерне. Убийство доведено здесь, как бы выразиться, пожалуй, до абсурда. Как вы объясните следующее: барон высказался против проституции, приказал бороться с ней, хотел выпороть старшего врача дивизии за то, что в отряде в громадном количестве имеются больные венерическими заболеваниями. На следующий день, в первый день Пасхи (в 1921 году православная Пасха пришлась на 1 мая. – Б.С.), Сипайлов, в целях борьбы с проституцией, – «задавил» двух девушек-«проституток»…

За все существование Унгерна в Урге, когда было уничтожено свыше десяти процентов всех живущих в ней европейцев, не было ни одной попытки организовать какое-либо подобие суда, следственной комиссии и т. п. … Допросы обыкновенно не снимались. О совершенных казнях «пост-фактум» докладывалось «дедушке» (барону) обыкновенно в циничной юмористической форме. В помещении бывшего пограничного китайского банка (разграбленного при занятии Унгерном Урги), свило гнездо комендантство. Я думаю, ни один житель Урги не пройдет без содрогания мимо этого мрачного двухэтажного дома, в подвале которого замучены десятки ни в чем не повинных людей.

По прибытии Унгерна в Ургу, бывший служащий местной конторы Центросоюза, бывший содержатель трактира в Оренбурге, поручик Жданов, боясь ответственности за службу в этой организации (ходили слухи, что все служащие Центросоюза будут расстреляны), выпросил себе право организовать отряд добровольцев. В отряд вступили почти все мелкие служащие Центросоюза и большинство лиц, которые имели основание бояться прихода белых. Эта-то команда, получившая наименование «комендантской», во главе с Ждановым, творила суд и расправу, вместе с есаулом Безродным, штабс-капитаном Хребтовым (из Иркутска), полковником Сипайловым, его помощником, бывшим служащим Центросоюза Панковым и приближенными палачами: Чистяковым (примечание: Чистяков в настоящее время арестован китайскими властями в Хайларе), Лебедевым и другими, – залила кровью Монголию.

Между арестом и казнью иногда проходило не более полчаса, – время, необходимое для отвода жертвы на место казни. Так, например, было с весьма популярным в Монголии и Забайкалье доктором бурятом Цыбактаровым, в высшей степени гуманным и добрым человеком. (Почти исключительно на его заработок два последних года содержалась в Урге больница русской колонии, где лечилась вся ургинская беднота). Друзья его, два брата Балсановы, занимавшие очень видные посты при Унгерне, – опоздали на десять минут. Он был арестован, приведен из куреня в Маймачен, поставлен среди двора штаба дивизии и в присутствии многочисленных свидетелей, один из молодых «корнетов атаманской кавалерии» стал наносить ему удары по голове тупым топором. Несчастный доктор закрыл голову руками, руки были изрублены. Тогда повалили его на землю, и, связав руки за спину, многократными ударами превратили голову несчастного в бесформенную кровавую массу. Был отдан приказ об уничтожении его семьи, – детей и о конфискации его имущества. Вскоре смерть доктора Цыбактарова была приписана «ошибке».

Между арестом и расстрелом бывшего императорского пограничного комиссара, полковника Хитрово, прошло не более двух часов. С глубоким отвращением прочел я в одной из правых газет, что причиной расстрела Хитрово послужил доказанный шпионаж его в пользу Германии.

Причиной ареста служило иногда пустяшное, даже с точки зрения Сипайлова, обвинение, но арестованных обыкновенно «принципиально» не возвращали из мрачных подвалов комендантства. К прямому обвинению пристегивались бесконечно новые. Так, по жалобе бывшего председателя торговых старшин в Урге Сулейманова (доносчик комендатуры) – был арестован присяжный поверенный Радецкий, обвиненный в вымогательстве денег у китайской фирмы (он требовал увеличения жалованья), и беженец поручик Беспалов, с которым Сулейманов имел личное столкновение из-за нескольких полен дров. (Беспалов обвинялся в хулиганстве.) Выпоротый Радецкий в порыве отчаяния обмолвился фразой: «Вы хуже большевиков». У поручика Беспалова нашли подлинные советские документы, по которым он бежал в Монголию из Советской России. Оба в скором времени были расстреляны. Передавая обручальное кольцо жене Радецкого, капитан Безродный с усмешкой поздравил ее со вдовством. Старик Сулейманов тоже не избег печальной участи. Возведенный за ряд предательств на должность главного интенданта, он просидел около двух недель на «крыше» (примечание: сажание на крышу (исключительно зимой) – один из видов наказания, пожалуй, самый распространенный, которым подвергаются чины отряда барона Унгерна. Горе тому, кто не имеет друзей, имеющих возможность передать «на крышу» кусок хлеба; сидение (иногда несколько недель) полагается без пищи и воды (вода не важна, можно есть снег). Долгое сидение на морозе и в пронзительный ветер кончается обыкновенно воспалением легких. Любимец Унгерна, сотник Болсанов, смело говоривший правду в лицо барону, на крыше простудился и вскоре умер, официально «от тифа». Пьяных привязывают к трубе) и был неоднократно порот. В порыве отчаяния, ожидая смерти, он сознался в своих предательствах лицам, разделявшим с ним одновременное наказание.

Все имущество казненных конфискуется в пользу отряда. Нашедший преступника получает в виде награды, третью часть имущества. Это незыблемое правило. Одним из основных мотивов к убийству оптика Тагильдева было «сокрытие имущества» расстрелянного владельца кузницы Виноградова. Когда не стало в отряде денег, начались настойчивые преследования богатых людей. Само собой разумеется, что работающие из-за третьей части прилагали все усилия.

Сотни жертв, удавленных, запытанных, зарубленных, изнасилованных, числятся за Сипайловым в Урге. Этот невысокий человек, сифилитик, лицо которого подергивается постоянной судорогой, руки дрожат. Человек, одержимый манией преследования, перед сном заглядывающий во все углы. Он снискал расположение барона тем, что постоянно твердит: «Мне спрятаться негде. Если прогонит «дедушка», – одна дорога – пуля в лоб». Когда нет жертв, – он тоскует и нервничает. В этот момент он похож на кокаиниста, у которого отняли кокаин. Сипайлов твердо усвоил правило: «работа контрразведки измеряется количеством жертв». В Урге развил он небывалую деятельность. Интересно, что Сипайлов гордится тем ужасом, который охватывает каждого при его появлении. Он не преминет рассказать вам при первом знакомстве об убийстве. Посылая аптеку в отряд Кайгородова, не сочувствовавшему порядкам контрразведки Унгерна, он хвастливо добавляет: «Скажите: от известного душителя Урги и Забайкалья». Ему нравится трепет женщин, которых берет он силой. Его любимая песенка: «Эй, яблочко, куда ты катишься. К Сипайлову попадешь – не воротишься». Сипайлов – садист, для которого крик истязуемой – высшее наслаждение.

Когда войска ушли из Урги, он, одетый в штатское платье замученных им евреев и задавленного Олуфсена, инструктирует вновь сформированное монгольское комендантство по части душения. Он неутомимый охотник за женщинами. Это он, помиловав на время жену удавленного Рыбака (Дуню, племянницу атамана Семенова), жил с ней, а затем задавил. Это он преследовал жен ушедших в поход офицеров, вплоть до учреждения караулов у их жилищ, за что был избит самим Унгерном в один из редких моментов просветления последнего. Он же приказал, как передают люди, сидевшие в этот момент в подвалах комендантства, при себе расстрелять десятилетнюю дочь ургинского коммерсанта И. С. Зазовского. Отец был замучен, мать изнасилована и удушена.

Капитан Безродный – молодой, щеголеватый человек, слез с коня ободранным, и через три дня имел великолепно обставленную, вплоть до центросоюзного попугая, квартиру. Он был некоторое время комендантом Урги, до того момента, когда вернулся Сипайлов, отосланный Унгерном в лазарет (на предмет освидетельствования умственных способностей). Говорят, о зверствах Безродного написана целая книга…

В Урге он рубил, резал, стрелял, насиловал и грабил. Он потребовал от сестры полковника Архипова, замученного впоследствии в присутствии самого Унгерна (в то время Архипов командовал полком и был в походе), под страхом обвинения в большевизме и смерти, – взаимности.

Вернувшийся Архпов, кстати сказать, популярный на границе семеновский офицер, требовал удовлетворения от Безродного, жаловался барону. В результате Безродного произвели в следующий чин подполковника и отправили в Улясутай, где он бесчинствовал до последнего времени (расстрел полковника Михайлова, его жены, полковника Полетика, братьев офицеров Филипповых и т. д.).

Я не говорю о женской прислуге уничтоженных евреев, этих женщин пороли за прежнюю службу, а затем выделывали с ними Бог знает что. О судьбе евреев, мне кажется, дает достаточное понятие следующее.

Жена кяхтинского купца Вихнера, убитого в первые дни, почти девочка, защищая свою честь, пыталась отравиться, а затем зарезалась бритвой. Командир 2 полка, безграмотный, вечно пьяный, бывший извозчик, есаул Хоботов, как говорят, постоянно пользовался женами расстрелянных им. Это грубое животное, с остановившимися стеклянными глазами, с открытым ртом и растрепанными белобрысыми волосами. Он носит красные брюки, громадные кожаные сапоги выше колен, которые привязаны ремнями к широкому поясу. За поясом заткнут маузер. Все пальцы его в серебряных грубых кольцах с бирюзой. (На одном пальце несколько колец.) Он плохо пишет и отдает приказания вроде следующего (орфография сохраняется): «вешаяяй всех твой Хобо». «Хобо» – страшилище разграбленных по пути на Троицкосавский заимок.

Как ни странно, многое, очень многое перенял Унгерн у своих смертельных врагов. Не все перенятое преломилось сквозь призму его «я». У большевиков брали заложниками семьи. У Унгерна семья: жена, дети, родители, родственники отвечают за преступление одного из членов семьи. (Убийство полковника Михайлова с женой; семьи Гея, семьи Немецкого и т. д.) Унгерн не признает торговли и промышленности, все должно сосредотачиваться в его интенданстве. Мужчины должны служить в отряде, женщины во всевозможных швальнях, прачечных и т. д. Все переводятся на паек. Унгерн блестяще усвоил большевистский принцип: кто работает, тот ест. Причем работой считается служба в его отряде, «в армии». Все неслужилое гражданское население является ненужным, досадным придатком, которое уничтожить, к сожалению, невозможно.

Когда Унгерна просили оставить в Урге хотя бы одного фельдшера, причем указывали, что в городе развиваются эпидемические заболевания и больные остаются без всякой медицинской помощи, Унгерн ответил: «Пусть не болеют».

В приказе № 15 предписывается отбирать (конфисковать и реквизировать) оставшиеся в Советской России продукты и все нужное для армии, причем словесно разъяснялось, что тот, у кого осталось имущество, – ясно – большевик, ибо большевики отобрали все у контрреволюционеров, у большевиков все конфискуется, у белых – реквизируется (за деньги). Как широко может толковаться «нужное для армии» видно хотя бы из того, что Сипайлов в Урге не стеснялся захватывать яйца из-под наседок.

Страшную картину представляла из себя Урга после взятия ее Унгерном. Такими должны были быть города, взятые Пугачевым. Разграбленные китайские лавки зияли разбитыми дверьми и окнами. Трупы гамин-китайцев, вперемежку с обезглавленными, замученными евреями, их женами и детьми, – пожирались дикими монгольскими собаками. Трупы казненных не выдавались родственникам, а выбрасывались впоследствии на свалку на берегу реки Сельбы и пожирались собаками. Можно было видеть разжиревших собак, огладывающих занесенные ими на улицы города руку или ногу казненного. В отдельных домах засели китайские солдаты, и, не ожидая пощады, дорого защищали свою жизнь. Пьяные, дикого вида казаки в шелковых, награбленных халатах поверх изодранного полушубка или шинели, брали приступом эти дома и сжигали их вместе с засевшими.

На воротах и фонарях качались трупы повешенных (в первый день барон повесил на воротах лично женщину за воровство). Грабили еврейские дома. Все думали, что грабеж будет продолжаться недолго. Говорили, что в отряде существует традиция, по которой город отдается на три дня взявшим его. Евреев прятали. Когда же 11 человек евреев (в том числе женщины и дети) были арестованы у монгольского князя Тохтохо-гуна, отведены в комендантство, и стали доходить слухи о невероятных пытках и насилиях над женщинами, а затем трупы замученных были выброшены недалеко от города, – всем стало ясно, что это не погром, не стихийный взрыв природной ненависти к евреям, а ужасающее, гнусное убийство.

В Урге «бесполезное» беззащитное гражданское население было терроризировано чинами отряда. Люди избегали появляться на улицах. Боялись промолвить слово. «За распространение ложных слухов – смертная казнь». Дрожали ночью за плотно закрытыми ставнями, ожидая очередного ареста и очередной смерти. Коммерсанты продавали в убыток, дабы не навлечь на себя обвинения «в спекуляции». Давали в долг видным чинам отряда, не надеясь на отдачу. Должники же рылись в лавках, как в своем кармане. Введение твердых цен способствовало исчезновению товаров. Появились темные личности, упрашивающие продать товар, набавляющие цены, соблазняющие, а затем приводящие солдат, которые схватывали соблазненного, пороли и штрафовали, обыкновенно в свою пользу.

В «Русском голосе» я прочел, что Унгерн является в глазах монголов великим героем, богом. Так ли это?

Разоренное смутным временем (два последних года) монгольское население должно было приютить шайку бесчинствующей вольницы, одеть, накормить, дать конвой… Если отбросить в сторону разбой и насилие, творимое Унгерном в Монголии, и на миг, как это ни трудно, представить себе, что Унгерн стал на путь закона и порядка, то и тогда простая арифметика ясно скажет, что пребывание Унгерна (в Монголии. – Б.С.) равносильно разорению ее.

Унгерн предполагал организовать отряд в пять тысяч человек (преимущественно русских), причем указывалось, что содержание всадника с конем, по местным ценам, не менее одного доллара за сутки (обмундирование, довольствие и фураж). Это составляет в месяц сто пятьдесят тысяч долларов, а в год – 1 800 000 долларов. Кто знает бюджет Монголии, кто знает эту полудикую страну, для того приведенная выше цифра – колоссальна. Кроме этого, сюда необходимо прибавить содержание монгольской армии, которую нужно создать для защиты автономии, правда не столь значительную, ибо монгольский солдат менее требователен, чем кондотьер-наемник.

«Легендарная быстрота» переходов Унгерна объясняется тем, что войска его в большинстве случаев пользуются или «уртонскими», или «ургой».

«Уртоны» – почтовые станции через каждые 25–40 верст. Прибывшему путешественнику моментально дают свежих лошадей; улаг-проводник подтягивает к широкому поясу завернутую в жесткий платок накопившуюся почту, и вы мчитесь вскачь до следующего уртона. Уртонская повинность – одна из самых тяжелых и разорительных. На «уртоны» ставят богатых монгол. Через несколько лет богач разоряется (большинство лошадей гибнет от бешенной скачки) и заменяется новым.

«Урга» – это право брать лошадей из каждого встречного табуна – путь от табуна к табуну. Гонец-монгол проскакивает в сутки до десяти уртонов, т. е. свыше 300 верст. Всадники, естественно, не жалеют «уртонских». И вот, в какую бы сторону вы ни поехали от Урги, поражает обилие трупов павших коней и верблюдов. Вообразите, сколько будет искалечено, загнано лошадей, если, допустим, отряд в 300 всадников выедет на «уртонских» хотя бы на Буир-нор (32 уртона)… Ведь им надо выставить 9600 коней. Бессистемное в большинстве случаев ненужное уничтожение конского запаса сильно подорвало благосостояние монгол, ибо все богатство монгола – табун, скот. Во что обходилось монгольскому народу содержание отряда Унгерна, говорит хотя бы тот факт, что ежедневно только в ургинское отделение унгерновского интендантства монгольским министерством финансов доставлялось 60–70 быков, в месяц 1800–2100 голов (всаднику выдавалось 4 фунта мяса в день).

Монголы, в высшей степени миролюбивые по-своему характеру, не могли понять расправы русских над русскими же, почему убивают «белые» – «черных людей» (евреев), когда они торговали бок о бок мирно десятки лет. Что сделал плохого известный всем, всеми любимый старик Мошкович? Разве может быть красным «Орус черт» – Носков? Вот вопросы, которые ежедневно приходилось выслушивать от монгол (особенно чиновников) старожилам Монголии.

Интересна секретная переписка Унгерна с Богдо перед уходом русских войск в поход на Троицкосавск. Унгерн, отлично чувствуя грядущее поражение, всячески откладывал поход свой на Россию. В длинной, последней бумаге своей к Богдо, начинающейся словами «Ваше Высокосвятейшество», Унгерн подробно останавливается на той распущенности, которая, якобы, царит среди монгольского чиновничества; обвиняет монгольских министров в том, что они превыше всего ставят свое личное благополучие, а интересы родной страны отходят для них на задний план. По его словам, среди чиновничества процветает и взяточничество, и казнокрадство. «Его Высокосвятейшеству» необходимо иметь вблизи себя безусловно честного, горячо любящего Монголию и ее народ человека. Этот человек должен быть единственным советником Живого Будды.

Короче: этим человеком может быть только он, Унгерн. Отряд же его будет верной, безукоризненной в своей стойкости опорой престола. Вся переписка велась через командующего всеми монгольскими силами Джем-Балона, который являлся посредником между Богдо и бароном. С большой иронией говорил он, что барон так-таки и не дождался ответа на лестное для владыки Монголии предложение услуг своих.

Отношение Богдо к Унгерну за последнее время сильно изменилось в худшую для Унгерна сторону. Настойчивое требование Унгерна казни бывшего премьера Церен-Дорджи, способствовавшего уничтожению автономии «предателя Монголии» – встретило серьезный отпор со стороны Богдо. Убийство капитаном Безродным, по приказанию Унгерна, Улясутайского сайта (наместника) (примечание 10. – Б.С.), который, не желая напрасно проливать кровь, дал возможность сосредоточенному в Улясутае китайскому отряду, после переговоров, беспрепятственно уйти в Китай, вызвало среди чиновничества взрыв глухого негодования.

Долгими предварительными гаданиями лам было выяснено, что счастливым числом для выступления в поход на Россию является 15 день IV луны (21 мая н. г.). С ужасом и жители Урги, и мобилизованные ждали наступления этого дня, ибо Сипайлов во всеуслышание заявил, что в последнюю ночь будут уничтожены «все оставшиеся в живых жиды, большевики и эсеры». В эту ночь были расстреляны 8 человек «маленьких» (в небольших чинах) офицеров и зарезана семья Немецкого (примечание 12. – Б.С.).

Как я уже писал, Унгерн приказал перед уходом на Россию сорганизовать монгольское комендантство. В качестве руководителя его негласно остался Сипайлов с 4 человеками своей команды «впредь до занятия Троицкосавска». Неопытные монголы сначала следующим образом уничтожали арестованных: к колонне в зале бывшего пограничного банка (комендантство) крепко привязывали жертву. На шею набрасывалась петля из толстой веревки. Два монгола тянули изо всех сил в разные стороны. Инструкторы из команды Сипайлова ввели усовершенствование: тонкую намыленную веревку. Убийства (ранее скрываемые от монгол), совершенные в монгольском комендантстве, делались достоянием широкой гласности, и приводили монгольских чиновников в ужас.

Семья Немецкого (еврея) в восемь человек, по рассказам монгол, выводили (русские), связанными по двое. Затем один из палачей оттягивал голову, другой резал горло… Об этом убийстве, как говорят, было доложено самому Богдо. Как и всегда, в монгольское комендантство вскоре подобрались «нужные люди», шайки монгол и чахар из комендантской команды, под видом розысков вещей, брошенных бежавшими китайцами, грабили юрты степных монгол. Почти ежедневно жалобы на их бесчинства поступали в Министерство внутренних дел, которое и выступило в защиту разоряемого народа с «всеподданнейшим» докладом Богдо. По словам одного видного монгольского чиновника: «Многие монголы сделались хуже русских». Так насаждал «культуру» «русский патриот» барон Унгерн в Монголии.

В 15 день IV луны выступил он в поход, уводя сотни обезумевших полудикарей-монгол, и не отдал прощального визита владыке их Богдо… Как известно, монголы подверглись «мобилизации», которая вылилась в простое бессистемное хватание людей, приехавших поклониться святыням, или по торговым делам. Хватали на улицах Урги. «Имают молоденьких ребят» – так охарактеризовал «мобилизацию» в простых словах монгол-переводчик.

Пребывание монгол в смешанных частях, при процветающей палочной системе – подобие каторги. Монгола бьет каждый, походя. Даже пища, монголам выдаваемая, иной раз более низшего качества, чем русским всадникам. Дезертирство среди монгол достигло небывалых размеров. Почти ежедневно в любой части вы могли видеть повешенных за попытку побега. Основанная в Урге «школа монгольских прапорщиков», на которую обращали особенное внимание (курсантам выдавался шелк на халаты, лучшая пища и т. д.), содержалась в последнее время исключительно необыкновенной крепостью громадного «ташура» атлетически сложенного хорунжего Немчинова.

Лучшим показателем «боеспособности отборных частей монгольской конницы» являются последние события, связанные с «отступлением» из-под Урги. Когда Унгерн, разбитый красными на р. Иро, отступая вначале по дороге на Ургу, свернул, не доходя реки Хара (в 120 верстах от Урги) в сторону падения ее в реку Толу, где в районе соединения рек Иро – Хара – Тола – Орхон он должен был встретиться с отходящим на Орхон отрядом генерала Резухина. Путь к столице Монголии оказался открытым. Правда, где-то болтались заставы 2 сотни 2 полка, но эти ничтожные силы не могли остановить неприятеля. Из Урги был брошен навстречу неприятелю монгольский дивизион, в количестве 165 человек, – последняя надежда. Кроме того, из деревни Мандалы (40 верст к северо-востоку от Урги) выступил с «батареей» прапорщик Пятчиков, известный «ташуритель» и вешатель солдат. Так как на три аргентинских орудия было всего 27 снарядов (да и то малогодных для «аргентинок»), два орудия были за ненадобностью по дороге брошены. Интересно, что снаряды от горных пушек, идущие в «аргентинках» не по нарезам, а свободно скользящие по каналу, выпущенные по прицелу пять верст, падали в одной версте с половиной…

Монголы, не дойдя до неприятеля, услышав о больших силах красных, о множестве «ухырбу» (бычье ружье – орудие), заявили в категорической форме, что им нужно идти обратно в Ургу «на моление», и только после того, как два человека были расстреляны, а десятки выпороты, – пошли вперед. Но в первые же ночи отряд, путем повального дезертирства, растаял. С оставшимися 50–60 человеками Немчинов и Пятчиков, далеко оставив позади неприятеля, поспешно отошли к Урге, прошли ее и прибыли в Буир-Нор (1000 верст) – 200 верст от Хайлара). Последнее орудие было брошено в 30 верстах, не доходя Урги. Так дрались монголы.

Монголы из «белых» со сказочной быстротой превращались в «красных». Белый цвет для европейца – цвет радости, для китайца – цвет горя и траура. Как многое, через китайцев монголы ассоциировали белый цвет с трауром. Унгерн окончательно укрепил подобное толкование, превратив его в цвет бесчестья. Если официальный титул Унгерна – «Охранитель границ государства, великий богатырь, командующий войсками, в звании хана, цин-ван генерал-майор Унгерн-Штернберг» – довольно цветаст и пышен, но достаточно характерно: «Пожирающий людоед».

Говоря о монголах, нельзя обойти молчанием двух лиц – барона П. А. Витте и И. А. Лаврова, спасших десятки людей от расправы оголтелых палачей Унгерна. Все оставшиеся в живых евреи обязаны тому или другому, или обоим вместе жизнью. Барон Витте, начальник экспедиции по обследованию Монголии, сконструированной в 1915 году, пользуется громадной популярностью и авторитетностью среди монгол (особенно среди чиновничества). В любой из юрт найдутся люди, которые расскажут вам о «Холзын – найон» (лысом господине. Лысый в монгольском понятии ассоциируется с почтенным, мудрым). И о его помощнике «Бага-наине» (маленьком господине) инженере Лисовском. Сотни монгольских чиновников, из которых многие в настоящее время занимают весьма важные посты – их ученики. Все почти культурные начинания последних пяти-шести лет имеют свое начало в труде барона Витте. Погруженный в свою работу Витте аполитичен, отличаясь на редкость отзывчивой душой. Он никогда не отказывал нуждающимся в его помощи – ни белым, ни красным. Унгерн, называющий Витте «идеалистом» (ругательное слово в лексиконе Унгерна), должен был считаться с ним, ибо, как князья, так и высшее монгольское чиновничество абсолютно доверяли каждому слову Витте. Привыкли к нему за пятилетнюю работу бок о бок.

И все же Сипайлов, озлобленный настойчивыми хлопотами барона Витте за арестованных, постоянной готовностью взять каждого на поруки, с нескрываемым отвращением к Витте часто говорил, что он «составит протекцию старику барону в Тибетской сотне», и в последний момент поместил Витте и его семью в список «подлежащих уничтожению».

И. А. Лавров, бывший начальник Центросоюза в Урге, был в первые дни по взятии Урги арестован, связан и только благодаря случайности (монголы, сопровождавшие Лаврова на казнь, не поняли приказания, долго водили его из одной части в другую, и в конце концов, вместо того, чтобы привести в сотню, где все было готово для расстрела, через несколько часов доставили в штаб.

Время было выиграно, и Лавров остался в живых.

Арест Лаврова совпал с тем моментом, когда Унгерн упивался первыми восторгами победы, которая воскресила его из мертвых, и проявлял, по уверению его подчиненных, необыкновенную мягкость.

Весь город был взволнован арестом Лаврова. Русский Торгово-Промышленный Союз, китайское купеческое общество (с которым в это время Унгерн начал заигрывать) предлагали поручительства. Десятки лиц перебывали в штабе, все просили о смягчении участи этого действительно порядочного человека.

Унгерн решил сам допросить Лаврова. Пораженный коммерческими знаниями его, логичными и спокойными ответами, Унгерн, начав со слова «пытки», кончил предложением Лаврову помочь монголам в их финансовой неразберихе. Отказаться значило подписать смертный приговор себе, семье и десятку бывших служащих Центросоюза с их семьями, которые не записались в кровавую комендантскую команду.

Лавров на службе монгольского правительства окружил себя бывшими сослуживцами. Ввиду того что интересы монгол сталкивались постоянно с интересами отряда, Лавров не шел на компромисс, – в руках Сипайлова, ненавидевшего его всеми силами души, оказалось сильное оружие. Барону был сделан соответствующий доклад, и только заступничество командующего монгольскими войсками, который взял на свою ответственность Лаврова, и поражение Унгерна на р. Уро (слишком был занят) вновь спасли его. При бегстве из Урги Сипайлов пытался задавить Лаврова и его семью, помощников (бывших служащих Центросоюза): Заплавного, Щелкунова и Немирова. Может ли быть верным слух, промелькнувший в газетах, о расстреле красными Лаврова? Слишком невероятно и нелепо это. Я не говорю об элементарной справедливости.

Многократно заявлял Унгерн, что он не воюет с китайцами, что он идет исключительно против «гамин» – революционных китайских солдат. После боев под Ургой он предписал сохранять жизнь всем китайцам с косами (якобы признак монархиста).

Перед разграбленными китайскими купцами (3-дневный грабеж при взятии Урги) Унгерн последнее время даже заискивал. Он приказал нещадно отодрать штабс-капитана Хребтова, который, ворвавшись в пьяном виде в богатую фирму Юн-га-фа, поставил девять человек служащих этой фирмы к стенке и пытался расстрелять их. Покровительствовал китайскому купеческому обществу и т. д. Но все это не мешало (если являлась такая надобность) грабить китайские фирмы, воспользовавшись каким-нибудь, в большинстве случаев надуманным, предлогом (укрывательство «гамин» и т. п.).

Из приведенных Баир-гуном из-под Улясутая пленных китайцев Унгерн выбрал 40 человек (маньчжур и корейцев) для своей личной охраны (японцы почему-то в это время потеряли его расположение), – остальные же 700 человек были сведены в Дикий отдельный китайский дивизион. Вначале о них заботились, барон приказал даже интендантству (выделить. – Б.С.) два пуда ямбового серебра для кокард и трафаретов на погоны вышеупомянутому дивизиону. Кокарды и трафареты представляли из себя фантастическое сочетание дракона с двуглавым орлом. Вскоре китайские воины приелись барону. Отправленный в поход на Россию китайский дивизион неоднократно пытался перейти к красным, что и удалось сделать, в конце концов, на р. Иро. Передалось 300 человек, остальные погибли, не столько от огня красных, сколько от огня пулеметов, поставленных им в тыл, в виде аргумента, долженствующего вселить в их сердце мужество.

Если вы разговоритесь с солдатами Унгерна, вас удивит пыл, с каким они расхваливают «вождя» своего: «Унгерн всегда впереди, единственная надежда, красное солнышко, и т. д.» В отряде не зовут иначе как «дедушка». Но попробуйте где-нибудь у костра притвориться спящим и прислушаться к двум шепчущимся, неосторожным. Вы убедитесь в той ненависти к Унгерну, которая переполняет сердца каждого – от солдат до полковника. (Я не говорю, конечно, о приближенных Унгерна.) И только боязнь, в большинстве не за себя, а за семью и близких, сдерживает и язык, и руки.

Палочная система заставляет солдат петь дифирамбы вождю. Вся пресловутая дисциплина Унгерна проводилась устрашением (от палки до сжигания на медленном огне), не может скрипеть расползающийся отряд, и достаточно легкого поражения, как весь он рассыплется (что и случилось), подобно карточному домику, от легкого дуновения ветра.

У Унгерна нет ни желания, ни умения создать прочную спайку. Мобилизация после взятия Урги офицеров и солдат бывшей колчаковской армии, он неоднократно во всеуслышанье заявляет о том, что «колчаковцы в большинстве – трусы, казнокрады, сборная сволочь». Сипайлов же делится, совершенно не стесняясь, своими взглядами. «Жиды, американцы, эсеры, колчаковцы (в особенности каппелевцы», одинаково пользуются его ненавистью. «Ни один каппелевец не уйдет из Монголии» (конечно, подразумевается, будет задавлен). Как ни странно, даже ярые семеновские офицеры обвиняются в эсерстве (грех, за который полагается смертная казнь). Итак, существует подразделение на колчаковцев, семеновцев и «своих». Кроме того, чины отряда резко делятся на две группы: пришедших с Унгерном и вновь мобилизованных в Монголии.

Унгерн вначале грубо отказался от услуг старых боевых офицеров, но неумолимая потребность в знающих свое дело людях заставила его вскоре мобилизовать их. Во главе частей Унгерн ставит своих людей, обыкновенно малограмотных, но преданных ему палачей, помощниками же к ним назначает опытных, боевых офицеров из «мобилизованных», которые, под наблюдением своих «начальников», руководят боевыми операциями. Так, у есаула Хоботова бывшего извозчика, помощником – боевой офицер, георгиевский кавалер полковник Кастерин, у поручика Линькова, бывшего шофера, помощником – Генерального штаба подполковник Островский и т. д.

За последнее время особенно «не везло» полковникам, что видно хотя бы из одного перечня фамилий казненных: полковник Хитрово, полковник Дроздов, полковник Михайлов, полковник Тур, полковник Полетика, подполковник Яхонтов, полковник Лихачев, полковник Архипов, полковник Лауренс и отправленные всадниками в дисциплинарную Тибетскую сотню – полковник Зезин, полковник Шевелев, полковник Домажиров. Большинство колчаковцев, один семеновец (Архипов), два своих (Лихачев, Лауренс). Казненным и поротым «маленьким» офицерам нет числа. Дикие расправы Унгерна над офицерами и солдатами, человеческое достоинство которых всячески принижается (только один генерал Резухин пользовался до последнего времени привилегией личной неприкосновенности) (примечание 13. – Б.С.), ведет к невероятному озлоблению, к непрекращающемуся дезертирству. Примером может служить капитан Сементовский, кадровый, боевой офицер (из мобилизованных). Когда в июне текущего года Унгерн был разбит красными, потерял всю артиллерию и едва выскочил сам, капитану Сементовскому путем нечеловеческих усилий удалось спасти (вывести) обоз из 200 верблюдов и 200 подвод, груженных боевыми припасами (свыше миллиона одних японских патрон к винтовкам), артиллерийским грузом, провиантом и т. д. Разгоряченный неудачей Унгерн налетел на явившегося с докладом Сементовского, приказал «всыпать» ему 200 «ташуров» (что и было немедленно исполнено) и пообещал: «Если покажешься на глаза – задавлю». Через два дня весь обоз попался красным и не возвращался. В отряде говорят, что избитый капитан Сементовский (начальник всех транспортов) вместе со всей командой передался красным. Отряд лишился последнего.

Офицеры, как и солдаты, всячески старались уйти от Унгерна.

Борясь с «дезертирством», барон думает остановить его особенно лютыми казнями над пойманными.

(Я выпускаю часть записок, описывающих сожжение прапорщика Чернова, в которую вкрался ряд неточностей, ввиду того, что в то время, когда писались записки, – солдаты и офицеры Унгерна находились еще во власти навеянного Унгерном террора, и трудно было получить верную информацию. Впоследствии рассказы о смерти поручика Ружанского и прапорщика Чернова были мною проверены опросом целого ряда свидетелей. Здесь я помещаю те сведения, которые я получил позднее написания записок «Об Унгерне»).

Одним из самых громких побегов был побег адъютанта дивизии поручика Ружанского, который, стерев две написанные карандашом записки Унгерна и, оставив лишь подпись, сам вписал новое содержание, по которому предписывалось, в одной записке, выдать ему, Ружанскому, пятнадцать тысяч золотых рублей, в другой: оказывать всяческое содействие в его командировке в Китай, в Хайлар. Казначей Бочкарев побоялся ночью беспокоить штаб, но терзаемый сомнениями, на другой день рано утром сообщил о выдаче денег и о своих подозрениях Жене Бурдуковскому. Накануне ночью Ружанский бежал с деньгами в Бревен-Хит, где находился лазарет и при лазарете жила его жена.

Ружанские были на редкость подобранная пара: оба молодые, красивые, из хороших семей, и сильно любившие друг друга. Ружанский был студент Петроградского Политехникума, Ружанская кончила Смольный институт. Ружанский сбился с дороги и прибыл в лазарет на полтора часа позже высланной погони. В это время Ружанская уже была арестована.

По приказанию Унгерна, Ружанского подвергли пытке, затем, «чтобы не бегал», – перебили ноги, «чтобы не крал» – руки. Его жена была отдана солдатам и вообще всем желающим. В течение пяти часов свыше пятидесяти человек всадников – русских, бурят и монгол, делали над ней все, что хотели. Для характеристики нравов упомяну, что один из раненых офицеров, поручик Попов, хорошо знавший Ружанских, также «не выдержал» и, покинув лазарет, прошел в юрту, где лежала полуобезумевшая женщина, дабы использовать свое право. Ружанскую привели в чувство и заставили присутствовать при казни мужа, изуродованное тело которого было повешено на вожжах в пролете китайских ворот. Затем Ружанскую расстреляли. При расстреле ее заставили присутствовать всех женщин, находящихся при лазарете, дабы они могли в желательном смысле влиять на помышляющих о побеге мужей.

Ружанский случайно не присоединился к офицерам так называемой Офицерской сотни, бежавшей в полном составе и настигнутой погоней, перебившей бежавших офицеров (примечание 14. – Б.С.).

Прапорщик Чернов, большой любимец Унгерна, начальник комендантской команды, выдающийся даже среди унгерновцев жестокостью палач. Он был послан с лазаретом (раненые и жены офицеров, исполняющие обязанности сестер милосердия) в Акшу на русской территории, где Унгерн оставил часть своего обоза. По дороге Чернов проделывал прямо неописуемые вещи с ранеными и женщинами. Кроме того, им были разграблены встретившиеся по дороге монгольские юрты, небольшой монастырь и лавки китайских купцов. Монголы и китайцы же беспощадно избивались командой Чернова. В заключение Чернов приказал отравить мешавших ему раненых. Совершенно случайно приказание его не было исполнено. В это время получилось сведение о том, что Акша занята красными, и Чернову пришлось вернуться.

Благодаря незначительному проступку, преступления Чернова одно за другим стали выплывать. Чернов неудачно пытался бежать и был доставлен к Унгерну.

Долго придумывал Унгерн примерную казнь для своего любимца и решил сжечь его живым на медленном огне. Один из офицеров, рассказывавших мне о смерти Чернова, говорил, что, находясь в штабе, лично присутствовал при последних наставлениях, даваемых Унгерном Жене Бурдуковскому по поводу казни: «Дрова выбирай посуше, – сказал Унгерн, – чтобы этот сукин сын не задохся в дыму раньше времени».

Недалеко от юрты командира первой бригады генерала Резухина был приготовлен костер. Чернов пользовался за свои зверства такой ненавистью, что собрался почти весь отряд для присутствия на казни. Многие добровольно помогали приготовлять костер. Предварительно Чернова долго пороли. Экзекуцию совершал «Женя» Бурдуковский, присыпая кровоточащее мясо истязуемого солью, приводя его несколько раз в сознание, в антрактах курил, пил чай и перебрасывался руганью с другими палачами, наблюдавшими истязание. Чернов обладал железными нервами и почти все время молчал. Перед казнью ему связали руки к ногам и на веревке перекинули через большой сук, подтянули, как на блоке, над костром, грудью и животом к костру. Временами Чернова опускали на веревке ниже к пламени, временами подтягивали вверх. Чернов молчал, затем разразился невероятной руганью по адресу Унгерна. А когда один из всадников, издеваясь, подошел ближе к нему, – Чернов нашел силы плюнуть всаднику в лицо. Вскоре начало обгорать лицо Чернова. Лопнули глаза. И это, медленно зажариваемое тело было настолько ужасно, что в толпе, наблюдавшей за казнью, послышался ропот. Веревку обрубили, Чернов упал в огонь.

(Первоначальный рассказ. – Б.С.) До взятия Урги поручик Чернов (из солдат), любимец Унгерна, сильно выпоротый им, подсунул ему между другими бумагами на подпись приказание интенданту немедленно выдать 10 000 рублей золотом Чернову. Барон, не глядя, подмахнул бумагу. Чернов получил деньги и с 30 офицерами «смотался». Незадолго до этого жена Чернова была отправлена с ранеными в сторону Хайлара. Чернов догнал ее, переговорил с ней. Недалеко от баргутской границы небольшой отряд Чернова почувствовал себя в безопасности, и, не ожидая погони, заночевал, не выставив, как это обычно делалось, караулов. Чахары, которым за поимку Чернова было обещано захваченное им золото, врасплох напали на спящих и перебили их. Раненый Чернов был приведен в ставку Унгерна и на глазах отряда привязан к дереву. К ногам несчастного положили дрова и зажгли. Крепкий физически Чернов, несмотря на адскую боль (ноги горели), не терял сознания и кричал сквозь облако дыма Унгерну:

– Не отомщу здесь – отомщу в аду.

Унгерн подошел ближе и прошипел:

– Врешь, с того света не вернешься.

Чернов изловчился и плюнул ему в лицо.

Жена Чернова, как передают, вскоре была захвачена и убита (конец первоначального рассказа. – Б.С.).

Я уже много писал о порке, которая в жизни отряда считается чем-то обычным, не постыдным; отмечу, что порке подвергаются не только мужчины, но очень часто женщины.

Жена действительного статского советника Г… получила 75 ташуров (ударов палкой) три раза по 25, причем один раз заставили мужа пороть ее, и, когда муж недостаточно (так показалось «Жене» Бурдуковскому) сильно бил жену, Бурдуковский выхватил у него из рук ташур и нанес несколько ударов, после которых брызнула у несчастной кровь.

Я не буду описывать целый ряд смертей офицеров, не желавших принимать участия в грабеже и насилиях и всеми силами старавшихся выбраться из этого кровавого омута пыток, насилия и издевательств.

Опишу только смерть поручика Песслера и подполковника Яхонтова.

Поручик Песслер, офицер запаса, бывший директор московской парфюмерной фабрики Ле Мерсье, явился к Унгерну за разъяснением, подлежит ли он мобилизации (поляки и эстонцы освобождались от мобилизации, Песслер – уроженец гор. Дерпта), и был арестован за «неумение разговаривать с начальником дивизии». Официальная причина ареста, удивившая всех, знающих чисто немецкую выдержку и корректность Песслера, казалась столь ничтожной, что никто не беспокоился об его участи. Возможность расстрела Песслера никому не приходила в голову. Но явился в Ургу Сипайлов, отстраненный в то время от должности начальника контрразведки и назначенный заведывающим хозяйством лазарета. Желая во что бы то ни стало вернуть прежнее расположение барона и укрепить свое пошатнувшееся положение, – он цепко ухватился за дело поручика Песслера.

Вначале поручику Песслеру инкриминировался «побег от Семенова», но после хлопот за него генерала Комаровского, просто сказавшего Унгерну: «Расстреляйте тогда и меня, и себя. Я не только ушел сам, но и увел с собой полк. Вы же неоднократно уходили» – это обвинение отпало. Но было выдвинуто новое. Сипайлов доказывал, что Песслер был начальником контрразведки при штабе Иркутского военного округа (времен Колчака), которая, якобы, организовывала заговор на жизнь атамана Семенова.

Свидетельскими показаниями офицеров, служивших с Песслером, было установлено, что он никогда не был начальником контрразведки, а заведовал в штабе Иркутского военного округа отделом военнопленных (германцев и австрийцев).

Тогда выдвинули новое обвинение: «казнокрадство». Поручик Песслер, якобы, не сдал при отступлении из Иркутска казенных 15 000 сибирских и бежал с ними за границу. Не говоря уже о том, что валютная стоимость 15 000 сибирских в то время едва ли превышала 50 центов, было доказано, что Песслер, безусловно честный человек, денег после бегства не имел, и живя в Тьянцзине очень нуждался.

Вокруг жизни Песслера завязалась борьба (у Песслера было много друзей, имевших в то время некоторое влияние на Унгерна). Даже капитан Безродный (быть может, из желания навредить своему врагу и сопернику Сипайлову, всячески оттягивал исполнение казни, и на настойчивые заявления Сипайлова, что «необходимо кончить Песслера», вопреки обычаю, требовал официального приказа барона.

В ночь с 14 на 15 февраля Сипайлов, долго беседовавший с бароном в его кабинете, неожиданно вышел и радостно бросил: «Песслера немедленно кончить». Это было понято, как приказание самого Унгерна, и в ту же ночь поручик Песслер, в последний момент, чтобы возбудить против несчастного команду, обвиненный в большевизме, был выведен из подвала и поставлен на колени.

Солдаты, знавшие его хорошо, вначале не решались рубить, затем, после понукания и угроз, рубили, волнуясь, плохо…

Тогда капитан Безродный, как передают, со словами:

– Он был храбрый офицер, его не надо мучить, – отрубил голову поручику Песслеру.

Поручик Песслер перед смертью сказал:

– Никогда не был я большевиком. Я честно служил родине. Вряд ли среди вас найдется такой офицер, каким был я.

Труп его, ввиду того, что мешок оказался малого размера, был разрублен на части и вывезен за город.

Действительная вина поручика Песслера заключалась в следующем. Отойдя одним из последних после боев под Иркутском, он попал на Байкал и очутился в одном вагоне с Сипайловым. Сипайлов в вагоне пытал арестованных. Особенно зверски мучили старика-еврея: жгли раскаленными шомполами, вытягивали половые органы и т. д. Когда Сипайлов, захватив металлическую мыльницу, начал бить изо всей силы по лицу старика, требуя, чтобы тот после каждого удара кричал: «Благодарю, ваше высокоблагородие», случайно зашедший в эту минуту в купе поручик Песслер потребовал немедленно прекратить избиения и заявил, что по прибытии в Читу он подаст о всем происшедшем рапорт.

Наивному поручику Песслеру вскоре пришлось бежать из Читы.

Сипайлов расчелся с ним в Урге.

Смерть Яхонтова органически связана с довольно темной Улясутайской трагедией. После занятия Унгерном Урги все населенные пункты, независимо от Унгерна, один за другим попали в руки скопившихся в них белых. В Улясутае, после его занятия, начальником гарнизона был полковник Михайлов, который посланному Унгерном в Улясутай полковнику Домажирову заявил, что он знает хорошо Унгерна по Забайкалью и не подчинится палачу и авантюристу. Домажирову удалось склонить на свою сторону (страхом грядущих унгерновских репрессий) гарнизон. В результате полковник Михайлов с женой были расстреляны посланным из Урги карательным отрядом под начальством капитана Безродного, а 6 человек офицеров были отправлены в Ургу (Казагранди, как говорят, требовал суда) и по дороге перебиты.

16 человек мужчин (офицеров), их жен и детей (в том числе бывший губернатор Рыбаков), следовавшие из Улясутая, были расстреляны или убиты вблизи Урги посланным навстречу, по приказанию Унгерна, небольшим отрядом. Все это делалось под величайшей тайной, проговорившемуся грозила смерть. Известно только число – 16 и фамилия губернатора. Говорят, что начальник штаба дивизии Ивановский долго уговаривал Унгерна не совершать этого убийства. Показания Ивановского, а также профессора Оссендовского должны пролить свет на эту трагедию.

24-летний подполковник Яхонтов, герой Германской войны, совершает дерзкий побег из большевистского концентрационного лагеря в Красноярске и после месячного непередаваемого по своим трудностям скитания попадает в Монголию и задерживается некоторое время в Улясутае. Приехав в Ургу, он открыто возмущался поведением Доможирова в Улясутае. Говорил о том, что офицеры в предстоящей Гражданской войне должны быть примером для солдат. Его глубоко возмущали грабежи и насилия, творимые в Урге, и он смело говорил об этом. Как говорят, язык сгубил Яхонтова. В своих скитаниях (бегство из Красноярска) Яхонтов нажил какую-то болезнь желудка. В Урге пришлось сделать операцию. Еще не поправившегося Яхонтова потребовал к себе на квартиру Сипайлов.

Неожиданно во время разговора сзади на Яхонтова набросили петлю. Яхонтов успел выхватить револьвер, но слабый вследствие только что перенесенной операции, он не в состоянии был бороться и был задавлен.

Для того чтобы расположить к себе солдата, надо обуть, накормить и одеть его.

Вопрос об интендантстве Унгерн разрешил довольно оригинальным способом. Интендантство пополняется нерегулярным поступлением награбленного и конфискованного. В основание ургинского интендантства легли захваченные у гамин продукты и товары (одного мяса 10 000 пудов), затем интендантство пополнялось товарами разграбленных китайских караванов и фирм, особенно тех, служащие которых бежали, оставив все на произвол судьбы. Так, например, на 6 улице была разграблена китайская гостиница (место вроде караван-сарая), причем одного чая было увезено на несколько тысяч. Мотивом к разграблению послужило «укрывательство гамин».

В последнее время почти единственным доставщиком был Сипайлов. После очередной казни обыкновенно вызванными из интендантства приемщиками конфискованное привозилось перевозочными средствами комендантства. Склады наполнялись старыми юбками, ботинками, кухонной посудой и т. д. Можно было лицезреть в интендантстве рядом с листами чая – коллекцию камней оптика Тагильцева, стекла и оправы для очков, ворохи ношенного платья, оставшегося после ликвидации евреев, и т. д. … Конечно, все ценное прилипало к рукам Сипайлова, Джинова и Кº… Например, от Тагильцева не было доставлено ни одного отшлифованного камня, ни одной пары часов, а прислан лом и сырой камень. После убитого Вышинского (расстрелян) осталось около 5000 бутылок вина, взятого им незадолго до смерти на комиссию из Китайского банка. Ни одной бутылки не было доставлено в интендантство. Особенно много попало в интенданство от ликвидированных евреев. Из кож, шкур и материй, взятых в большинстве случаев у евреев – приготовляли обувь и одежду. Никакой отчетности, по приказанию Унгерна, не велось. Ввиду «случайности» поступлений, воинские части часто недоедали. Так, например, в походе на Чайрон, когда в 30-градусный мороз было сделано более полутора тысяч верст, солдаты голодали, отмораживали руки и ноги.

Вспоминая прошлое, невольно думаешь о словах одного боевого пожилого офицера:

– Один прием есть у Унгерна. Он отдает жизнь и имущество еврея, честь еврейских женщин на поток и разграбление. Но вряд ли может победить этим «наш вождь». С ужасом я думаю о походе на Россию. В первой же стычке с регулярными частями красных – наш сброд рассыпется, и мы ответим жизнью за преступления выжившего из ума психопата.

Одним из ярких примеров того разложения, которое наблюдалось в любом из мелких отрядов Унгерна при первой неудаче, является отступление из-под Урги. Как я уже писал, брошенные навстречу красным для защиты столицы «последняя надежда» – монголы дезертировали. Оставшиеся человек 50–60 отступили в направлении к Урге, «не имея соприкосновения с неприятелем».

В Урге, если не считать личного конвоя Джем Болона, интендантской команды и санитаров, всего человек 40, – остались лишь мирные жители, да проживали «случайно» попавшие сюда два унгерновских начальника штаба: начальник штаба дивизии Ивановский и начальник штаба дивизии Войцехович.

Унгерн не признает штаба. Он враг всякой бумаги. Узнав, что копии приказов и донесений сохраняются, он приказывает, – оставив бумаги за последние 10 дней – все остальное сжечь. Для «мобилизованного порядочного офицера» – сжигание бумаг – оправдательных документов – не пустяк. Они нужны не только для будущего (все уверены, что придет час расплаты за убийства и насилия), но и для самого ближайшего времени, ибо к «экстравагантным» чертам характера барона принадлежит забывчивость (он забывает отданные приказания и карает за исполнение своих же приказаний). Все сосредоточивается в руках начальника дивизии. Начальник штаба и писец – синонимы. О своем штабе Унгерн ярко говорит в одном из приказов: «Я не видал ничего глупее своего штаба». Имея под рукой боевых офицеров с академической подготовкой, Унгерн назначает начальником штаба дивизии присяжного поверенного из Казани Ивановского, а затем выдающего себя за инженера Войцеховича. И Войцехович, и Ивановский принадлежат к группе «приближенных», которые сами не давят и не грабят, но, работая в полном контакте с грабителями и душителями, исполняя волю ласкового «дедушки», за свой страх и риск интригуют и приносят подчас больше вреда, чем патентованный душитель.

Представьте себе высокого, лысого, бритого (на голове и на лице как будто нет ни одного волоса) человека, часто потирающего руки. Губы его язвительно улыбаются, бесцветные глаза в патетических случаях наполняются слезами. Он может поплакать и поговорить по душе. Типичный иезуит. Таков начальник штаба дивизии Ивановский. Втесавшись в доверие к барону, он не преминет при встрече со старым знакомым рассказать о своей тяжелой службе, о тех моральных переживаниях, которые в конце концов должны свести его с ума, о пытках, казнях… и в то же самое время, крепко ухватившись за власть, путем интриг, старается сохранить свое место у ног «Дедушки». «Дедушка» вначале, «из уважения к его очкам и лысине» (подлинные слова Унгерна), не бьет его, затем начинает «ташурить». Правда, быть может, многие обязаны ему жизнью в начале службы, но вскоре, попав с головой и захлебнувшись в кровавом омуте, – он поплыл по течению.

Начальник штаба дивизии Войцехович – высокий, каторжного типа старик, с плохо выбритой, пробивающейся седой щетиной, снискавший любовь Унгерна готовностью исполнить любую нелепость разгоряченного мозга последнего.

– Мост через Орхон.

– Пустяки – в 18 дней.

– Моторную лодку…

В пять дней.

– Бензина для автомобилей нет…

– Приготовим скипидар, и скипидарный завод в неделю, и т. д.

Говорят, на душе Войцеховича много жертв, погубленных его наушничеством.

Не веря в успех Унгерна, после поражения его на р. Иро, оба начальника штаба дивизии, Войцехович и Ивановский, как крысы с разбитого корабля, – «случайно» попадают в Ургу и скрывают до последнего момента истинное положение дел. В ночь на 2 июля, захватив весь запас золота и серебра в интендантстве и лучший автомобиль, они скрываются.

Перед тем ими отдаются приказания отдельным офицерам и группам идти на Ван Курен – в руки к красным. С пресловутыми «пушками» Шнейдера отправляют мобилизованного в последний момент полковника Снегодского и обрекают его тем самым на верную смерть. Ранее Снегодского оставили «на воле». Начальнику авточасти, от которого нельзя было скрыть отъезд, отдается приказание идти на Керулен, где начальник штаба дивизии будет его ждать.

Трудно представить себе, какая паника вспыхивает в городе после бегства начальников штаба. Разнесся слух, что красные через два часа войдут в город. Жители, опасаясь расправы Сипайлова, грабежей чахар и вторжения неизвестных красных, – в паническом ужасе, побросав все, бегут в буквальном смысле этого слова «куда глаза глядят». Разорением своим, гибелью близких обязаны многие жители господам Ивановскому и Войцеховичу, которые, желая вовремя уйти, спровоцировали слухи о красных «у ворот Урги»… (за. – Б.С.) четыре дня до фактического занятия ее…

Благодаря им, десятки раненых были брошены на произвол судьбы, брошены богатые склады. Офицеры и солдаты, побросав все, выезжали, в чем были.

«Угробив» все машины на Керулене и почувствовав обман, начальник авточасти с русскими офицерами на последней машине выбирается на дорогу и бешено преследует начальников штаба и интенданта. На Буир-Норе разыгрывается последний акт «отступления из-под Урги».

Здесь засел не проехавший к Унгерну, ввиду последних событий, полковник Рожнев с отрядом в 4 человека. Начальники штаба дивизии проскальзывают и скачут на лошадях в Хайлар. Появляются на Буир-Нор автомобилисты, снаряжается погоня, и беглецов привозят обратно. Все имеющиеся ценности, золото и серебро – около 16 000 долларов думает отобрать полковник Рожнев «на формирование новых частей».

Автомобилисты, чувствуя невыгодность подобной комбинации, входят в соглашение с начальниками штаба дивизии. Всю ночь две враждебных группы в двух разных комнатах «под ружьем». Утром обе стороны идут на компромисс. Автомобилисты получают жалованье за два месяца, Ивановский и Войцехович – «единовременное пособие», остальное забирает полковник Рожнев «на формирование». В настоящее время начальник штаба дивизии Ивановский, как говорят, вновь пробирается к кормилу правления во Владивостоке, как начальник штаба дивизии. Войцехович плотно сидит в Цицикаре и предлагает китайским властям всевозможные фантастические проекты, для осуществления которых времени почти не требуется.

В конце июля на Буир-нор прибывают остатки отрядов Немчинова и Пятчикова под общим командованием полковника Циркулинского, который пополняет отряд свой мобилизацией «беженцев», следующих или одиночным порядком, или группами. Вскоре между полковником Циркулинским и полковником Рожневым возникает недоразумение по поводу оставшихся у Рожнева 13 тысяч. Не имея возможности съесть друг друга, полковники идут на компромисс. Полковник Рожнев получает третью часть суммы, на основе выработанной в отряде общей нормы. «Нашедший преступника» получает одну третью часть, остальное забирает Циркулинский. Но денег недостаточно. В отряде же ходят соблазнительные слухи, что у сестры Швецовой и у старшего врача Клинберга имеется на большую сумму золота и драгоценностей. Сестра Шевцова проговорилась, что у нее с доктором хватит на полтора года жизни.

Старший врач Клинберг – крупная фигура среди приближенных Унгерна. Это странный человек с неестественно белым лицом, оттопыренными ушами, полураскрытым всегда ртом и опущенными до половины глаз веками, с реденькой белокурой бородкой, кокаинист, морфинист, пьяница. Санитары, его подчиненные, дрожат при его появлении, ибо он избивает смертным боем. Санитаров своих он сажает в виде наказания на самые высокие и неудобные для сидения крыши. Несчастный студент А., «прибавивший» себе в документах один курс, в надежде получить лучшее место, и выведенный, благодаря произведенному экзамену, на чистую воду, посылается доктором Клинбергом с запиской к коменданту и не возвращается больше (расстрелян). Старушка мать его осталась без всякой опоры: она существовала на скудный заработок сына. Сипайлов говорил о докторе: «Вот все кричат «Сипайлов», «Сипайлов», а никто не знает, сколько погубил людей доктор своим наушничеством».

Доктор – садист. После боя на р. Иро Унгерн, разыгрывающий иногда доброго папашу, подошел к раненому чахару и спросил, почему тот не перевязан. Чахар ответил: «Доктор не хочет». Вызванный доктор заметил, что перевязывать нечем, весь перевязочный материал захвачен красными. Материал подвезут к вечеру. Раздраженный ответом, Унгерн набросился на врача и громадным ташуром своим, дубиной в 2 аршина в длину, 2 пальца в ширину, после нескольких ударов перебил ему берцовую кость. Доктора отнесли на руках, эвакуировали в Ургу, откуда он и отступил, лежа в телеге, с ногой в лубке. Интересно, что после этого случая ташур Унгерна был украден и сожжен на костре. Вскоре нашли для Унгерна более тонкий ташур – «не в 6 долларов, а в 60 центов». Доктор Клинберг отличался крайней стяжательностью, скупал за бесценок вещи евреев после казней, растащил все лучшее, что осталось от разграбленного Центросоюза (в бывшей конторе Центросоюза поместился лазарет), взял кое-что и из квартиры местного купца Трошина, сдавшего свой дом Центросоюзу, а квартиру свою, ввиду отъезда в Китай, сдал с полной обстановкой заведывающему конторой Лаврову. Это и сгубило его. Все думали, что у него должны были быть большие ценности.

Доктор ехал совместно с сестрой милосердия Швецовой, женой бывшего командира батареи, убитого при взятии Урги, и с кучером, мальчишкой лет 14. Придравшись к словам доктора: «Вы затеваете авантюру», импровизированное совещание Циркулинского с подчиненными «постановило ликвидировать» доктора, а затем и сестру. Сестра пыталась вернуться в Ургу, и сделала даже два уртона, но ее нагнали и вернули обратно. В одном уртоне от заимки Водохова (на Баир-норе) полковник Тесханов застрелил доктора, а прапорщик Козырев – сестру. Пытались убить и кучера мальчишку, но возмущенные солдаты отстояли его. Перед смертью доктор и сестра пытались отравиться: ели морфий, но без воды морфий не действовал.

Прапорщик Козырев, принеся обратно два патрона из 4-х, данных ему для расстрела, хвастался, что, убив свыше 200 человек, достаточно напрактиковался, чтобы не тратить «даром» патроны. По его словам, он первый раз видел, чтобы так спокойно умирали, как умерла сестра. Она просила только, чтобы дали револьвер – позволили застрелиться. У доктора и сестры в войсковую казну полковника Циркулинского было отобрано 330 долларов, кольцо с довольно крупным, но треснутым бриллиантом, 2 дамских цепи дутого золота, 2 часов и т. д.

Сильно обманулся Циркулинский, ожидая богатой наживы. Носильные вещи доктора и сестры расхватали приближенные. Одному из солдат достался корсет сестры.

Возмущенные последними убийствами, насильно мобилизованные Циркулинским, 27 июля с оружием в руках требуют от него приказа о роспуске отряда. Приказ подписан. Циркулинский поспешно исчезает. Из 70 человек только 17 поступают добровольцами в отряд Рожнева, остальные же рассеиваются.

Рожнев при приближении китайских войск бросает «добровольцев» и с 4 человеками приближенных, на автомобиле, скрывается неизвестно куда.

Противники дикого барона, желая быть справедливыми, обыкновенно заканчивают рассказ об Унгерне словами:

– Нельзя отрицать, что барон Унгерн незаурядный человек. Возьмем хотя бы его боевые успехи.

К сожалению, за недостатком места, я не могу подробно остановиться на успехах барона. Скажу немного. Имя барона в Великой европейской войне тонет в море имен храбрых рядовых офицеров. В Гражданской войне оно не встречается наряду с именами генералов, солдаты которых дрались на берегах Камы, Волги и Енисея. Разнообразные фронты Забайкалья, созданные, в большинстве случаев, провокационным способом, неистовыми репрессиями, расстрелами и порками – его стихия. Но и здесь имя Унгерна не связано с крупными победами, даже по забайкальскому масштабу. Сожженные деревни, опозоренные девушки, сотни замученных офицеров и солдат, не желавших принимать участие в кровавой вакханалии, как финал – обманутые мальчики – кадеты и гимназисты, умирающие от рук созданных им неистовых партизан…

Приглашение Унгерна в Монголию Богдо-гегеном – ложь, которую в свое время усиленно культивировали его агенты. Поход в Монголию, как и все последние военные деяния барона Унгерна, – были тем, что прекрасно охарактеризовал один из его офицеров словами: «Метание затравленного зверя».

Теснимый со всех сторон красными, потеряв весь обоз, четыре орудия, он с остатками своей дивизии, около 800 человек, скрывается в необозримых степях дикой, безлюдной страны (операция в районе 2-го казачьего отдела – сентябрь – октябрь 1920 года). За ним идут или уголовные преступники типа Сипайлова, Бурдуковского, Хоботова, которым ни при одном правительстве нельзя ждать пощады, или опустившиеся безвольные субъекты, типа полковника Лихачева, которых пугает, с одной стороны, кровавая расправа в случае неудачной попытки к побегу, с другой стороны – сотни верст степи, 40-градусный мороз, с риском не встретить ни одной юрты, ибо кочевники забираются зимой в такие пади, куда и ворон костей не заносит.

И вот, войска «питаются холодным вареным мясом и снегом», изобретается «вечный» сапог: озябшие всадники обматывают ноги только что снятой с убитого животного, еще теплой шкурой, мехом внутрь, и сшивают концы. Шкура застывает, принимая форму сапога (ноги). Импровизированная обувь не снимается месяцами. Старики и дети (12 лет), мобилизованные в Сибири после повального бегства призывного возраста, раздетые бывалыми солдатами отряда, гибнут от холода, как мухи. После взятия Урги в госпитале без устали ампутируют пальцы рук и ног…

Отчаяние и возможность грабежа в Урге ведет всадников. Но первые два наступления (конец октября – начало ноября 1920 года) неудачны: потеряна большая часть артиллерии. Спасает Унгерна бурят Джем-Балон, будущий Цин-ван, командующий всеми вооруженными силами Монголии, начавший службу в отряде его пастухом. Джем-Баллону удается войти в сношение с монгольскими князьями, недовольными жестокими репрессиями китайских завоевателей, мобилизовать монгол Цецен-хановского аймака, привлечь в отряд барона многочисленных бурятских выходцев из России (беженцев), кочующих по реке Керулену. Фанатизм монгол, подогретый консервативно настроенными ламами, особенно после лихого налета среди бела дня Тибетской сотни на дворец Богдо в Урге и увоза, несмотря на многочисленный китайский конвой, Живого Бога, – ведет к объявлению священной войны – подобие Газавата. В Урге происходят распри между китайскими военачальниками: генералом Гао-Си-Линь и генералом Чу. Оба они представляют собою военную партию, недостаточно дружелюбно относятся к представителю китайского правительства в Монголии, статскому генералу Чинь И, русофилу, в высшей степени гуманному и просвещенному китайскому чиновнику. (Знаток археологии Китая и Монголии, обладатель значительной библиотеке на китайском языке, сильно пострадавшей при взятии Урги.) Чинь И русское население обязано своим спасением, так как он не допустил избиения русских китайскими солдатами. Распри китайских генералов заканчиваются разрывом генерала Гао-Си-Линь с генералом Чу и Чинь И.

Гао-Си-Линь бросает Урну на произвол судьбы в самый критический момент наступления Унгерна, и со всем своим отрядом, представляющим отборную часть гарнизона в Урге, около 3 тысяч человек кавалерии, уходит к русско-монгольской границе. Оставшиеся китайские войска, мало обученная пехота и только что набранная милиция (рабочие и мелкие торговцы), не получающие в течение нескольких месяцев жалованья и существующие впроголодь, не могли оказать должного сопротивления, и 2 февраля жидкие цепи спешившихся русских кавалеристов, поддержанных монгольской конницей, одновременно в нескольких местах опрокидывают вяло защищающихся китайцев, занимают Ургу.

Первые два неудачных наступления на Ургу прошли под личным руководством барона и по его плану. План третьего наступления (занятие Урги) разработали единственным в истории отряда совещанием командиров отдельных частей…

Бои, после занятия Урги, близь уртона Цаган-Цэген по Улясутайскому тракту, с группой китайских войск, стремящихся прорваться из Кяхтинского Маймачена к русско-монгольской границе, к Калгану, можно охарактеризовать словами «бои отчаяния». Китайцы не ждали пощады и были уверены в мести русских за разграбление Маймачена, где все русское население, не исключая женщин и детей, около 350 человек, было уничтожено китайскими солдатами, и видели в победе – единственную возможность спасти жизнь и увезти в Китай награбленную добычу. Монголы защищали Бога и святыни столицы, русские – своих близких, оставшихся в Урге, которых в случае победы китайцев ждала участь Маймачена. И вот китайцы по пять раз сряду бросаются в атаки. Рядом с трупами китайских солдат находят трупы их жен-монголок, сражавшихся бок о бок с мужьями. Монголы, легко поддающиеся в обычных условиях панике, разряжают, как на учении, винтовки. На русского всадника приходится иногда от 10 до 15 китайцев…

Китайцы появились под Ургой неожиданно. И из Урги было брошено навстречу все, что можно было взять. Барон ухитрился «разминуться» и потерять неприятеля, около 6 тысяч человек, Своим успехом он был вновь обязан исключительно доблести русских и монгольских всадников, а также распрям китайских военачальников, из которых одни – ведут переговоры о сдаче, другие – стремятся прорваться.

Русские и монголы, брошенные из Урги, задержали неприятеля, пока вновь не подошел повернувший назад барон.

Троицкосавск могли взять с налета. Ибо в момент приближения белых войск, в нем сосредоточилось не более 400 красных, но ламы-прорицатели советуют подождать два дня… Время потеряно, подтянуты войска ДВР, подошли части Советской России – 35-я дивизия. Унгерн сосредоточивает на ночь в узком дефиле вместе артиллерию, пулеметы и обозы.

Окруженный на рассвете, разбитый наголову (потеряна артиллерия и обозы), он делает наполеоновский жест: «За пять лет русские не научились воевать, – если б я так окружил красных, ни один не ушел бы».

Унгерн, как я уже писал, не любит старых боевых офицеров (ревнует их). Недаром в смерти генерала Ефтина, генерала мирного времени, обвиняют его. Унгерн, учитывая исключительную популярность генерала Ефтина, все время старался «отправить старика на Восток» и не допустить его к работе. По его приказанию, доктор Клинберг, о котором говорилось выше, уговорил генерала Ефтина сделать необходимую операцию – разрез мочевого пузыря. Доктор «забыл» предварительно выпустить мочу, и старик умирает от заражения крови.

Бывшего его начальника штаба, полковника Зезина, не допускает присутствовать при операции, и вскоре после смерти генерала отправляет простым рядовым в Тибетскую сотню, с закрытым пакетом, в котором полковник везет свой собственный смертный приговор.

Все победы объясняются клевретами барона его личным присутствием и руководством. Поражения – бездарностью прочих. Только будущий историк Белого движения, остановившись на искажениях его, возьмет ярким примером эпизод Белого движения: «Унгерн в Монголии». И мы узнаем, к стыду своему, что долгие месяцы находились в руках убийцы, дегенерата и полного ничтожества.

Профессор Таганцев в одном из трудов своих сказал, что смертная казнь, часто повторяемая, должна потерять смысл даже в глазах защитников ее. Ибо в этом случае смертная казнь теряет свою цель – устрашение. В отряде участились самоубийства. Настал момент, когда жизнь потеряла всякую ценность, когда смертная казнь потеряла свой смысл – устрашение. Грядет эпилог движения Унгерна: «Военный мятеж». Генерал Б. Резухин, командующий первой бригадой, ночью обстрелян в своей палатке. Раненый, с криком: «Ко мне, 4-я сотня» – он скрывается среди 4-й сотни татар, которую считает особенно надежной. Его перевязывают. Офицеры, участвующие в заговоре, в отчаянии. Спасает положение простой оренбургский казак. Он пробирается через толпу всадников, окруживших раненого генерала, причитывая: «Ох, что же сделали с ним, голубчиком, что сделали с нашим генералом-батюшкой». Все расступаются перед верным казаком. Подойдя к генералу вплотную, казак неожиданно меняет тон: «Будет тебе, мерзавец, пить кровь», – говорит он генералу, и выхватив наган, стреляет в него в упор.

Командира I бригады быстро «слегка» зарывают.

Барон Унгерн, лично командовавший второй бригадой, идущей отдельно от первой, не знает о смерти своего друга и соратника, которого избил «лишь один раз». Но и дни барона сочтены. Монголы не решаются убить его. По свидетельству путешественников, монголы не бьют даже паразитов. На связанного и брошенного в степи барона Унгерн-Штернберга натыкается красный разъезд. И красный всадник слышит неожиданный ответ на вопрос: «Кто ты?»

– Командир первой Азиатской дивизии генерал-лейтенант барон Унгерн-Штернберг.

– Врешь, – говорит опешивший всадник.

Конечно, я знаю, что Унгерн – не белый, что бандиты его – не солдаты, что соратники Унгерна вполне мыслимы и в комендатуре Сипайлова, и в любой из Чека. Примером могут служить «превращения» унтер-офицера Панкова. Превращение первое – царский жандарм. Второе – служащий конторы Центросоюза в Монголии – большевик-агитатор. Третье: главный душитель комендантского управления у Сипайлова. Вполне логичен дальнейший переход: Чрезвычайка или китайская контрразведка. К счастью, деятельность его прекращена на границе пулею бывшего унгерновского офицера.

Написать эти «Записки об Унгерне» я считал своим долгом. Судьба глумливо заставила меня быть свидетелем того, против чего возмущались моя мысль и моя совесть.

Примечания к статье «Об Унгерне»

Примечание 1. Трудно дать точное число всадников, коими Унгерн располагал во время взятия Урги 2-го февраля 1921 года. Ядро (Азиатская конная дивизия, главным образом русские и буряты), не превышало 750 человек. Кроме них, надо считать около 100 человек вооруженных и совсем необученных монгол, мобилизованных главным образом в Цецен-Хановском аймаке, так сказать, «вспомогательные войска».

Примечание 2. Подразумевается сдача Урги Унгерном большевикам в начале июля 1921 года.

Примечание 3. О прошлом Жени Бурдуковского, игравшего такую исключительную роль в отряде Унгерна, мне рассказывал генерал Комаровский, у которого Унгерн был в свое время младшим офицером.

Однажды, будучи простым казаком, Бурдуковский, напившись пьяным, украл несколько казенных винтовок и пропил их. Наказание грозило строгое. Но генерал Комаровский сжалился над валявшимся в ногах Бурдуковским и приказал лишь «отодрать своими средствами». В офицеры Бурдуковский произведен Унгерном (далее приписка от руки: Бурдуковский безграмотен. См.: «Бог войны. Стр. – имеется в виду книга А. С. Макеева «Бог Войны – барон Унгерн». – Б.С.).

Примечание 4. Полковник Лауренс, семеновский офицер, известный своей исключительной жестокостью. Это крепкий, молодой латыш. В апреле 1919 года, при его непосредственном участии, была заманена на семеновский броневик, которым командовал полковник Степанов, жена генерала Нацвалова, бывшего начальником штаба атамана Семенова, изнасилована и сожжена в топке броневика. Госпожа Нацвалова была в курсе секретных переговоров атамана Семенова с японцами. Через месяц ее муж был застрелен во время сна подполковником Понтовичем во Владивостоке. (Симулировано самоубийство.)

Лауренс вскоре после взятия Урги пытался бежать в Китай с крупной суммой денег. Он был привезен Бурдуковским обратно в Урну и, по приказу Унгерна, привязан голым в 30-градусный мороз на крышу. Лауренса через определенные промежутки времени поливали водой, пока он не замерз. (Далее от руки: Полковник Лауренс. – О том, что полковник Лауренс замерз, сообщил мне полковник Тарновский. Есаул А. С. Макеев в своей книге «Бог Войны – барон Унгерн» в главе IX «Ночная жизнь», стр. 47–51 сообщает, что Лауренс был расстрелян им по приказанию барона Унгерна и добит кучером-казаком. – Ему знать лучше. В главе X «Ургинские ночи» Макеев рассказывает о смерти корейского доктора Ли. Книга «Бог войны – барон Унгерн» и «The Mountains and the Stars» by Valentin Tichonov иногда совпадают дословно. Несомненно, Этот «The able lieutenant Tichonov и есаул А. С. Макеев, называющий себя в книге «Бог Войны» – «есаул М.» одно и то же лицо. Ср. в описании смерти Чернова. Есаул Макеев. Стр. 28: «Среди лагеря рос огромный дуб» – Valentin Tichonov, стр. 112: Around the camp grew hundred-year oaks.)

Примечание 5. Унгерн двинулся на Россию под Троицкосавск. В Урге остался полковник Сипайлов.

Примечание 6. Профессор Фердинанд Оссендовский, автор изданной в Америке на английском языке и пользовавшейся чрезвычайной популярностью книги «Звери, люди и боги», в действительности представляющей собой полное искажение фактов и неверную оценку их человеком, по всей видимости, совершенно беспринципным.

Примечание 7. Унгерн в своих политических симпатиях был японофилом. Особенной ненавистью его пользовались американцы. Обыкновенно в одно сливались три слова: «жиды, американцы, социалисты». В знаменитом приказе своем № 15 Унгерн не скрывал своей зависимости от японцев, но параграф 3 приказа говорит: «В начале июня в Уссурийском крае выступает атаман Семенов при поддержке японских войск или без этой поддержки», и § 4: «Я подчиняюсь атаману Семенову». При штабе были японские офицеры. Вначале личным конвоем его были японцы. В составе 2-й бригады, после возмущения против Унгерна, достигли Хайлара 24 японца. После занятия Урги, в феврале или марте 1921 года, по настоянию японских офицеров, Унгерном был арестован и расстрелян известный корейский патриот, боровшийся против Японии и эмигрировавший из Кореи, доктор Ли (далее вписано от руки: задушен. См. – есаул А. С. Макеев. Бог войны барон Унгерн. Стр. 51–53, гл. X «Ургинские ночи»). Движение Унгерна в Монголию – лишь эпизод в так называемом «панмонгольском движении», инициированном Японией. Для Монголии это намерение Японии укрепиться на азиатском материке особенно ясно выразилось в конце 1919 года, когда под руководством атамана была созвана в Чите конференция из бурят и монгол Внутренней Монголии, постановившая организовать Великое монгольское государство, которое, несомненно, подпадало под протекторат Японии. Зависимостью Унгерна от Японии объясняется тот факт, что, воюя против Китая, избивая в Урге китайских солдат, он фактически, еще весной 1921 года, имел базу в Хайларе, на китайской территории, находящейся под влиянием Чжан Цзо-лина, ставленника японцев. В начале августа 1921 года я застал еще в Хайларе представителя Унгерна, поручика Еремеева, жившего почти открыто. Русский офицер рассказывал мне, что, когда было доложено им китайскому генералу Джем-куй, собиравшемуся в поход на Унгерна, о том, что Унгерн попал в плен к красным, генерал Джем-куй, находившийся в дружеских отношениях с Унгерном, прослезился.

Примечание 8. Убийство 31 заложника, получившее название ввиду того что среди заложников была одна женщина, «убийство тридцати и одной». Как известно, заложники были увезены при отступлении колчаковцев из Иркутска на станцию Байкал, и представляли из себя, по мнению контрразведки, наиболее важных лиц из числа арестованных в Иркутске в конце декабря 1919 года. Один из офицеров, принимавших участие в аресте заложников в Иркутске, лично передавал мне, что среди арестованных, при всеобщей спешной эвакуации, попали совершенно случайные лица, например, солдат-моторист, арестованный за быструю езду, гимназист, случайно зашедший в дом, где производились аресты, и т. д. … На станции Байкал колчаковский караул, охранявший арестованных, сменен семеновским, по требованию в то время подполковника Сипайлова или, как его еще называли, «Сипайло». Арестованные были помещены на ледокол «Ангара», который в январе 1920 года вышел по направлению станции Лиственничная. Все заложники были перебиты. Их били по голове деревянной колотушкой, которой обивают лед с бортов парохода, и оглушенных бросали в воду. Среди заложников погибли такие люди, как два бывших члена Учредительного собрания от Сибири, П. Михайлов и Б. Марков, руководившие подготовкой восстания против большевиков в Сибири в 1918 году. (Так называемый Западно-Сибирский Комиссариат из трех лиц.) Несомненно, что убийство заложников послужило к ускорению трагической развязки с арестованным в Иркутске адмиралом Колчаком. Убийством заложников руководил Сипайлов.

Примечание 9. Полковник Сипайлов никогда не был офицером. В прошлом он – мелкий железнодорожный чиновник. Выслужился он у атамана Семенова в Забайкалье, в контрразведке, где и получил титул, которым впоследствии очень гордился: «душитель Забайкалья». Лично мне Сипайлов рассказывал о том, что мстит за двух убитых большевиками братьев. Но в разговоре выяснилось, что братья его погибли при отступлении войск адмирала Колчака, т. е. много позже, чем развернулась деятельность его, как душителя Забайкалья. Я думаю, что среди палачей на стороне белых, по исключительной жестокости и количеству жертв, он стоит на первом месте. В Хайларе, после бегства из Урги, я встретил его жену, молодую симпатичную женщину, и двух сыновей его, мальчиков лет 7 и 10. Мадам Сипайлова сильно волновалась о судьбе ее мужа. Сипайлов после разгрома Унгерна пробрался в Китай и был арестован на станции Чжа-ронтэ Китайско-Восточной железной дороги, по указанию Вульфовича, одного из двух евреев, служивших в отряде Унгерна (другой – Жуч). При Сипайлове имелось (некоторое. – Б.С.) количество золота. Вскоре он был присужден китайским судом к десятилетней каторге за убийство датчанина Олуфсена. Срок заключения истекает в нынешнем 1931 году.

Примечание 10. Чултун-Бейле.

Примечание 11. Таким образом был замучен личный друг и однокашник Унгерна полковник Лихачев, которого Унгерн заподозрил в желании устроить переворот. Под тем предлогом, что другу нужен отдых, Унгерн, отправляясь в поход на Россию, оставил Лихачева в Урге начальником монгольской школы, которая должна была приготовить для монгольской армии офицеров. Сипайлов арестовал Лихачева.

Примечание 12. Немецкий, благодаря личным связям, долго сохранял жизнь.

Примечание 13. В августе 1921 года, во время отступления из России, генерал Резухин был застигнут Унгерном спящим у костра и жестоко избит ташуром.

Примечание 14. После второго наступления на Ургу дезертировала с реки Тырылджи так называемая Офицерская сотня 2-го Татарского имени атамана Анненкова полка, в количестве 39 человек (из них 20 офицеров). Сотня, выйдя ночью в дозор, снялась и ушла по направлению к маньчжурской границе. Барон Унгерн, не надеясь на русских, послал в погоню Чахарский дивизион Найден-Гуна, пообещав за каждую найденную голову 100 золотых рублей. (Чахары – одно из самых воинственных племен Внутренней Монголии. Всадники Найден-Гуна представляли собою профессиональных разбойников.) Офицерская сотня, разделившись на два отряда, прошла в сильные холода 300 верст и почувствовав себя в относительной безопасности, перестала ночью выставлять сторожевые охранения. Чахарам удалось ночью узнать офицерских коней. Офицеры оказали отчаянное сопротивление, но чахары добыли нужные им головы. Только три человека были ранеными взяты в плен и доставлены Унгерну. После чудовищных пыток они были повешены на деревьях у водопоя, для острастки другим.

Примечание 15. Среди убитых были гвардии штабс-капитан Зубов, его жена и маленькая дочь.

Примечание 16. За несколько месяцев до взятия Урги Унгерном русские в Монголии, лишенные экстерриториальности, подверглись небывалым притеснениям со стороны китайских властей. Средневековая тюрьма в Урге Хаара-Хашан, или «черные стены», была переполнена русскими (более 200 человек), которые, не исключая детей и женщин, были брошены в неотапливаемые и неосвещенные фанзы тюрьмы в сорокоградусный мороз. В день выдавались одна-две лепешки и горячая вода. Впоследствии многим пришлось ампутировать пальцы рук и ног. Несколько русских умерло в тюрьме. Особенно почувствовало свою беззащитность русское население Урги с приходом туда генерала Гао-Си-линь. Все, что можно было: лошади, сено, экипажи и т. д. было у русских безвозмездно реквизировано. Реквизиция вылилась в сплошной вооруженный грабеж. Солдаты врывались в дома, стреляли и грабили. Под Ургой были арестованы едущие из Улясутая беженцы в количестве 16 человек, главным образом, служащие Центросоюза, затем, для того чтобы скрыть грабеж, все они, за исключением одного спасшегося чудом во время расстрела, были перебиты на берегу реки Толы. Женщины перед смертью были изнасилованы. Несколько человек русских в Ван-Курене были подвергнуты пыткам и убиты. Совершенно случайно русское население Урги, около 3 тысяч человек, не было перебито, как это было проделано с русским населением кяхтинского Маймачена, уничтоженного солдатами Гао-Си-Линя. После взятия Урги Унгерном, корейский доктор Ли, личный доктор генерала Гао-Си-Линя, показывал мне забинтованную руку и рассказал, что генерал Гао-Си-Линь, выведенный из себя его отказом покинуть Ургу, в припадке бешенства покалечил его руку. Гао-Си-линю со всем награбленным у русских добром удалось пробраться в Китай, где он командовал впоследствии одной из фенгтиеновских армий (Фенг-Тиен – провинция в Северном Китае в то время. – Б.С.). Понятно, почему русское население Монголии, не знавшее Унгерна, встретило его как избавителя.

Примечание 17. Подробности заговора против Унгерна вы найдете в статьях «Конец Унгерна» и «Заговор против Унгерна».

Конец Унгерна[8]

Прочитывая всевозможные сведения о движении отрядов барона Унгерна, о «поражениях и победах», невольно испытываешь чувство растерянности.

В один и тот же день газеты сообщают и «о полном уничтожении Унгерна» и об эвакуации Мысовой красными.

До сих пор не выяснена судьба самого Унгерна. Жив ли «сумасшедший» барон?

Между тем появляются допросы плененного Унгерна и в Троицкосавске, и в Новониколаевске. Сообщается об его расстреле красными.

Только с прибытием в Хайлар 1-й и 2-й бригады Унгерна, а также мелких раздробленных партизанских отрядов его, то, что было ранее непонятным, на что трудно было подыскать ранее объяснения, – выясняется, благодаря рассказам участников легендарного «похода в Россию».

И, прежде всего, что никаких побед красных (за исключением неудачного для белых боя под Троицкосавском) не было. Уход белых из Монголии объясняется моральным разложением их.

Разложение белых – результат системы непередаваемого террора психически ненормального барона.

Только теперь, имея под рукой точные, проверенные сведения, мы убеждаемся в справедливости сообщений о близости белых войск к Мысовой, о победах «неизвестных белых отрядов», ибо были моменты, когда они угрожали и Верхнеудинску и Петровскому заводу и даже Иркутску…

Поход горсти белых, окруженных со всех сторон врагами, победы над сильным, превышающим в несколько раз противником, еще раз подчеркивают бессилие большевиков, гнилую сердцевину их кажущегося могущества.

Но перейдем к фактам.

После неудачных боев под Троицкосавском (13–14 июня) Унгерн (2-я бригада) отступает по направлению к Урге, но, не дойдя 140 верст, круто поворачивает на запад, идет по реке Харе, на соединение с генералом Резухиным (1-я бригада), оставляя на произвол судьбы столицу Монголии, но спасая «живую силу».

Почти через месяц обе бригады сосредоточиваются у переправы через Селенгу вблизи Курэ Барды Дзасан (около 4000 сабель при пяти орудиях). Орудия перевозятся на левый берег Селенги на дощатых баркасах, всадники переплывают сильно разлившуюся реку, держась за гриву коней. Много монгол, не умеющих плавать, гибнет. 18 июля красные части, движущиеся по обеим берегам Селенги к ее верховьям, неожиданно наталкиваются на отряд барона Унгерна. Происходит упорный, не разрешенный ни в чью пользу бой. 12 июля Унгерн не знает еще о падении Урги (Урга взята красными 6 июля). Он отправляет транспорт раненых (тяжело) на Ван-Курэ, занятый капитаном Толстовым с отрядом в 25 всадников. Судьба раненых неизвестна. В момент нападения на них красных, бежавшие раненые – всадник и офицер, которым удалось на конях переплыть Селенгу и присоединиться к уходящему в Россию отряду, слышали выстрелы (раненые не были вооружены), крики и стоны…

Бой у переправы оканчивается неожиданно: красные спешат на Ургу, Унгерн поворачивается и вторгается в пределы России, перейдя границу у станции Цежей, причем первое серьезное сопротивление встречает лишь у поселка Ново-Дмитриевского, вблизи реки Ирой. 7-й батальон особого назначения красных (черные каски) разбит и потерял два пулемета. Перейдя границу во второй раз, Унгерн резко меняет тактику: отряду приказано как можно мягче относиться к жителям и пленным. Всех участников похода в Россию поражал тот факт, что красноармейцы дерутся до последнего выстрела. Спрошенный пленный разъяснил, что никто из красноармейцев не сомневался в немедленной смерти после взятия в плен: «Слишком хорошо известен барон».

Во взятом Ново-Дмитриевском Унгерн оставляет 15 человек раненых пленных под наблюдением пленного же фельдшера, снабжает их медикаментами и провиантом.

Пройдя с юга к Гусинскому озеру, белые неожиданно атакуют красных, расположенных вблизи Гусиноозерского дацана. Красные даже не успели воспользоваться заранее приготовленными окопами на господствующих сопках. (3-й батальон 232-го пехотного полка, усмирявшего крестьянские волнения в Тобольской губернии, 1 эскадрон отряда особого назначения, 2 трехдюймовых орудия, пулеметы.) Мало кто ушел из красных. Белые всадники рубят и загоняют в воду неприятельскую кавалерию. Из 300 человек, взятых в плен, свыше 70 раненых оставляют под наблюдением пленного же врача на Гусином озере, 108 человек отпущены на все четыре стороны, остальные, по выбору самого Унгерна, пополнили его отряд. Впоследствии два взятых орудия довезены до Хайлара.

Не задерживаясь в Гусиноозерском дацане, спустившись (обойдя озеро с юга), белые идут на Селенгинск и ночуют в 17 верстах от него. 3-й полк есаула Инькова входит в Селенгинск (на левом берегу), причем красные (2-й батальон 232-го полка при 4 орудиях) спешно переправляются на правый берег.

Неожиданно Унгерн приказывает отрядам вновь идти к Гусиному озеру, огибая его к северу, вновь проходит вблизи Гусиноозерского дацана и останавливается недалеко от поселка Ново-Дмитриевского, где происходит однодневный упорный бой. На тракт в сторону Мысовой высылается заслон – 6 сотен под командой есаула Забиякина. Интересно отметить, что за время отсутствия белых (2–3 дня) лазарет из Гусиноозерского и Новодмитриевского, а равно и все пленные «сматываются» неизвестно куда. Неприятельский аэроплан обстреливал на Гусином озере свой лазарет.

Бой под Ново-Дмитриевском, успешный сначала для белых (всадники гонят и рубят бегущую красную пехоту), вскоре, благодаря подошедшим красным броневым автомобилям, с которыми не могут справиться белые артиллеристы, кончается вничью. В этот бой красные вводят дивизию пехоты и около шести конных полков. Ночью тропами, по которым ездят только верхом для сбора кедровых орехов, под проливным дождем отходят белые отряды. Связь не доходит до есаула Забиякина, который получает неожиданное извещение о том, что белые отряды в панике отступают «не совсем обычным путем», Забиякину попадает в руки посланный с донесением от 35 дивизии в штаб отряда партизана Щетинкина красный оренбургский казак. Забиякин уходит дебрями по реке Темник, успешно отбиваясь от наседающего неприятеля, и присоединяется к отряду, который отходит, огрызаясь, подобно затравленному волку.

Кровопролитные арьегардные бои под Нарымской и Цежой разрешаются победой белых, которые переходят монгольскую границу и таким образом вновь попадают в Монголию.

Далее 1-я и 2-я бригады идут порознь. Как известно, 17 августа на Эгин-голе был убит своими командир 1-й бригады генерал Резухин. В ночь с 18-го на 19-е августа заговорщиками ошибочно, вместо палатки Унгерна, была обстреляна палатка его ординарцев.

2-я бригада снялась, неизвестно по чьему приказанию, и растянулась в походную колонну. Унгерн бросился в монгольский дивизион Бишиту-гуна. Неизвестно, кем был отдан приказ о выступлении всей бригады к переправе на Селенге. Отойдя несколько верст, пулеметчики и артиллеристы заняли позицию. Ожидая преследования со стороны монгольского дивизиона, отряд приготовился к бою.

Неожиданно из темноты вынырнул Унгерн верхом на своей великолепной кобыле. Кобыла – личный подарок атамана Семенова, и в насмешку Унгерн окрестил ее именем любовницы Семенова «цыганки Машки» – «Машкой».

Подъезжая то к одной, то к другой части на почтительном расстоянии, уговаривал Унгерн всадников и офицеров, хрипло кричал:

– Все, мерзавцы, умрете на востоке с голоду. Марш назад.

Тщетно звал:

– Очиров, Марков, Бурдуковский.

Верный раб его, палач, насиловавший и убивавший женщин по станицам, Бурдуковский валялся с разрубленным черепом. Никто не откликнулся на зов сумасшедшего барона. Один из офицеров бросился к нему и произвел в упор несколько выстрелов. Револьвер два раза дал осечку. Это спасло барона. Пригнувшись к шее своего коня, понесся он назад. За ним кинулись пять-шесть человек. (Некоторые из них не вернулись.)

Монголы Бишту-гуна, рассыпанные в цепь русскими офицерами, встретили Унгерна залпами. Но темнота и волнение стрелков способствовали тому, что ни одна пуля не задела его. Суеверные монголы с криками: «Бог, Бог, его не берет пуля», разбежались…

Унгерн прошел в палатку Бишиту-гуна и потребовал немедленного расстрела всех русских, служивших в дивизионе. Предупрежденные монголами, русские бежали.

Унгерн, взяв один монгольский эскадрон, бросился преследовать отходящую бригаду, но наткнулся на преследующих ее красных. Завязалась перестрелка…

По сведениям монголов, барон был связан и выдан чахарами эскадрона красным.

Конец барона никого из знающих его «методы борьбы с большевизмом» не удивил. Последние походы (особенно бои под Троицкосавском) наглядно доказали полную несостоятельность его как вождя.

Если прибавить к этому беспощадный террор, достигший апогея (сожжение доктора Езерского, расстрел его жены, расстрел химика Николаева и других), каждый мало-мальски осмысленный человек видел, что «время пришло».

Неизвестно, кто руководил переворотом. Мысль о нем носится в воздухе. Все эти битые всадники, все эти полковники, руки, ноги и головы которых неоднократно испытывлаи ташур «дедушки барона» (полковнику Маркову сломал руку, доктору Клинбергу – ногу, полковнику Львову, есаулу Инонову проломил головы) действуют, не сговариваясь.

И вот… под шашками их гибнут и любимый ординарец барона Перлин, и любимый вахмистр, и любимый адъютант, звероподобный Женя Бурдуковский, бывший денщик, к которому «на выучку» посылались боевые офицеры…

И только своим авторитетом, подозреваемые вечно, мобилизованные в Урге офицеры-«социалисты» останавливают дальнейшее кровопролитие.

После «ликвидации» барона Унгерна 2-я бригада, отбиваясь от наседавшего неприятеля (6 сотен), переправляется под огнем через Селенгу.

Дальнейший путь бригады: мимо Ван-Курэ в шестидесяти верстах от него по реке Могой на Угей-нор, Курэ Долце-геген, в ста пятидесяти верстах от Урги, ставка Цецен-хана, Буир-нор, Хайлар.

Под Ургой белые разбивают высланную из Урги навстречу им кавалерию (400 сабель), на Керулюнэ – красных монгол, напавших ночью. Буряты (команды Очирова и Галдина) уходят по дороге.

29 сентября 628 человек (в том числе 17 китайцев, 24 японца и 2 бурята) при 5 орудиях и 12 пулеметах, прибывают на Буир-нор, высылают вперед офицера для переговоров с китайским генералом Джанкую.

На пути в Хайлар их встречает китайский автомобиль с 2 адъютантами генерала и с переводчиком Жучем (примечание 4. – Б.С.). Автомобиль привозит в подарок чай, сахар, хлеб.

80 человек располагается в китайских казармах в Хайларе, остальные в палатках.

Китайские власти относятся к ним в высшей степени предупредительно.

Местные дельцы осаждают прибывших: ведь одних карточек для паспортов надо свыше 1500 штук.

За сданных коней и оружие китайцы предлагают вначале выдать 50 долларов всаднику и 100 долларов офицеру, но выдают 55 долларов офицеру и 45 долларов солдату, причем из этой суммы удерживают 1 доллар 50 центов за паспорт.

Уменьшение выдачи объясняется тем, что «русских долго кормили».

Из Приморья приходит телеграмма – согласие принять бывших «унгерновцев».

Унгерновцы эшелоном уходят на станцию Пограничная.

Примечания к статье «Конец Унгерна»

Примечание 1. Урга была занята красными – сретенскими партизанами и кубанскими казаками. В разные стороны были высланы монгольские отряды для поимки белогвардейцев. Фактически, красные монголы, боясь и избегая столкновения с отступающими унгерновцами, убивали и грабили караваны беглецов – русских колонистов. Таким образом, была уничтожена значительная часть того, что осталось от русского населения Монголии после эксцессов Унгерна. Колонисты Улясутая погибли почти поголовно.

Примечание 2. Офицеры, помогавшие мне писать настоящий очерк, просили «не вдаваться в подробности относительно взятия в плен». Фактически значительная часть пленных, если не изменяет память, около 100, – была по приказанию Унгерна перебита.

Примечание 3. Конечно, составителям этой статьи, лично принимавшим участие в заговоре, как и мне, было хорошо известно, кто руководил заговором и кто принимал участие в нем.

Примечание 4. Жуч – один из двух евреев, служивших у Унгерна. Был одно время чем-то вроде представителя Унгерна в Хайларе. Отличался исключительной жестокостью и стяжательством. Когда Унгерн был разбит, перешел на службу одновременно к ДВР и китайцам, выдавая бывших соратников своих – бежавших унгерновских офицеров. В настоящее время, 1931 год, находится в руках китайских властей, как один из главных участников налета красных банд 1919 года на Трехречье, где были зверски перебиты, вместе с женщинами и детьми, поселившиеся на китайской территории беженцы из Забайкалья – казаки, занимавшиеся мирным трудом и превратившие китайское Трехречье в цветущий край.

Заговор против Унгерна[9]

Ввиду появившихся в разных органах печати описаний событий, вызвавших конец Унгерна и его авантюры, – описаний, по большей части односторонних и неточных, – передаем рассказ одного из активных участников заговора и переворота.

Мысль о необходимости покончить с Унгерном и его «правой рукой» генералом Резухиным зародилась в умах маленькой группы офицеров после падения Урги и неудачных боев на Баин-голе 18–19 июля.

Причинами, побуждавшими сознательное офицерство прийти к мысли о заговоре, были: дико-жестокое, ничем не объяснимое отношение к офицерству, полная непосредственность, сумасбродность, и подчас – глупость в оценке создавшейся боевой обстановки. Ни для кого не было секретом, что планами боевых операций руководит не начальник дивизии, а темный, невежественный бурятский лама, прапорщик Цыгынжапов, первый наперсник и советник барона. Наступление, отступление обусловливалось исключительно тем, что скажет, поворожив, этот бурят-прорицатель. Давлением на прапорщика Цыгынжанова некоторых офицеров объясняется тот факт, что после падения Гусиного Озера 31 июля Унгерн не пошел на Мысовую и не влез в ту ловушку, которую ему старательно и планомерно готовили красные. Лама наворожил, что поход на Мысовую будет неудачен, и Унгерн повернул обратно на Ново-Дмитриевку.

Заговорщикам было известно также и о неудаче Казанцева в Урянхайском крае, о командировке Сухарева для убийства Казагранди, о недостатке патрон и снарядов и о стремлении Унгерна выйти на Тункинский тракт и далее в Урянхай.

Наряду со всем этим сказывалось утомление и бесполезность борьбы, без наличия потерянной базы (Урги) и резервов.

Потерпев поражение 5 августа в своем стремлении выйти через Ново-Дмитриевку на Селенгинскую Думу, Унгерн, временно потеряв отрезанными 6 сотен, совершил в высшей степени трудный 72-часовой марш через сопки, покрытые непроходимой тайгой, топями и болотами, и со всей артиллерией, имея до 50 человек тяжелоранеными, и выбрался на Дашду в районе Атамано-Николаевской.

Во время этого 3-суточного перехода без отдыха и сна зверство Унгерна достигло своего апогея. Огромным ташуром своим он безжалостно, подчас без всякой причины, разбивал и уродовал головы, руки и ноги офицеров и всадников. Застав спящим у костра, он жестоко избил и своего помощника, генерала Резухина.

Между тем сам Унгерн спал и отдыхал. Часто опередив дивизию, он ложился где-нибудь под кустом и спал, пока не проходили все части, но жестоко расправлялся с теми, кого заставал спящим в седле или повозке на походе.

Этот поход увеличил число заговорщиков и укрепил в их решении. Ждали только подходящего случая.

Такой случай представился. По переходе рек Хампеи и Джды дивизия разделилась на две части. 1-я бригада (1-й и 2-й полки) под начальством Резухина прикрывала путь, 2-я бригада с артиллерийским дивизионом, пулеметной командой, лазаретом и обозом под командованием самого Унгерна шла верстах в 30 впереди.

Когда перешли реку Ягин-Гол и окончательно выяснился путь движения на Муйрен-курень и на запад, заговорщики решили действовать.

В ночь с 16-го на 17-е августа, склонив на свою сторону одну из самых боевых сотен 1-й бригады, они покончили с Резухиным, после чего немедленно послано приказанье участнику заговора, личному адъютанту Унгерна, сотнику М. (есаулу А. С. Макееву. – Б.С.) застрелить Унгерна и самому присоединиться к 1-й бригаде.

Находившейся с Унгерном бригаде предоставлялось после сего убийства самой решить, что ей делать: повернуть ли обратно и следовать за 1-й бригадой, или принять какое-либо иное решение.

Сотник М., впоследствии убитый в бою с красными монголами (на самом деле А. С. Макеев уцелел. – Б.С.), не выполнил приказания. Унгерн не спал всю эту ночь, и М. бесцельно прождав, когда он заснет, до рассвета, заседлал коня и бежал один к первой бригаде. Остальных немногочисленных во 2-й бригаде заговорщиков бегство М. ставило в крайне опасное и рискованное положение; им оставалось или бежать одним, без частей, или взять на себя активную роль в замышлявшемся перевороте.

На состоявшемся совещании решили последнее. Однако вопрос о времени переворота остался открытым. Произвести его ночью того же дня, 19 августа, побудило заговорщиков следующее обстоятельство.

Утром в этот день из 1-й бригады прибыли в дивизионный лазарет 2 казака с просьбой к врачу отпустить раненых, могущих ездить верхом, в свои сотни, без ведома начальника дивизии. Врач, посвященный в заговор, осведомленный о событиях, развернувшихся в 1-й бригаде, отпустил около 20 раненых, которые вместе с посланцами поехали в свои сотни, находившиеся в бригаде Резухина. Но на пути, отъехав верст 20, эта группа наткнулась на заставу красных, была обстреляна в упор и, потеряв одного пленным, вынуждена была возвратиться обратно. Один из посланцев, казак-татарин К., в панике, забыв, что он прибыл во 2-ю бригаду тайно, самовольно явился в штаб 4-го полка и доложил о появлении красных между бригадами.

Он немедленно был отправлен к Унгерну. При допросе, вечером, дал спутанные, разноречивые показания о целях своего прибытия во 2-ю бригаду, был арестован, и утром, под пытками, которыми его Унгерн собирался подвергнуть, несомненно, открыл бы как происходящее в 1-й бригаде убийство Резухина, и ее уход обратно для переправы через Селенгу, так и имена заговорщиков 2-й бригады, которые он знал.

Это заставило заговорщиков приступить к выполнению намеченного заговора в ту же ночь. Предварительно о предполагавшемся заговоре известили многих офицеров всех частей, кроме монгольского дивизиона.

В 11 часов ночи начальник дивизиона пулеметной команды подполковник Е-ий с несколькими офицерами и всадниками своей команды, всего в числе 12 человек, отправился к майханам (палаткам) штаба дивизии, стоявшего между 3-м полком и монгольским дивизионом князя Биширли Тугуна.

Арестовав двух начальников штаба и ординарцев в одном из майханов, поставив к ним часовых, заговорщики бросились, стреляя, ко второму майхану, где предполагали, что находится Унгерн. Как оказалось, в этом майхане находились только часть ординарцев и вестовые Унгерна, сам же он в этот день перешел в другую палатку, стоявшую поодаль, ближе к монгольскому дивизиону.

Только по звуку голоса выскочившего на выстрелы из палатки Унгерна, заговорщики поняли, что они в темноте ошиблись, и начали стрелять по барону. Но было поздно. Пользуясь темнотой и дальностью расстояния, невредимый Унгерн бежал в монгольский дивизион.

Заговорщики не рискнули преследовать его в расположении монгольского дивизиона и вернулись к своим частям, которые при первых же выстрелах, заранее оповещенные, начали в порядке вытягиваться на дорогу для обратного следования на Селенгу.

Артиллерист, поручик В., узнав, что Унгерн сбежал к монголам, не выдержал и (дал. – Б.С.) два выстрела картечью в направлении монгольского дивизиона, не принесшие тому вреда. Это был прощальный визит от его дивизии.

Дело произошло в пади Джиргалантуй в 70 верстах от Муйрен-куреня и в 50 – от Ягин-гола.

Отойдя назад 6 верст, части бригады, опасаясь преследования со стороны уцелевшего Унгерна и монгол, выбросили в арьегард для прикрытия по 1 сотне с 2 пулеметами, занявших позиции на сопке по обеим сторонам дороги, а сами, построившись в резервную колонну четырехугольником стали дожидаться рассвета, чтобы продолжить путь.

Каково же было удивление некоторых и ужас большинства, когда через 1 час, не более, в хвосте колонны послышались гневные приказания (Унгерна. – Б.С.) командиру артиллерийского дивизиона о возвращении дивизиона обратно. Как выяснилось, прикрывающие сотни пропустили его мимо себя без выстрела и дали беспрепятственно догнать бригаду. Командир монгольского дивизиона, хорунжий М., увидя прибежавшего туда и взволнованного Унгерна, не зная, в чем дело, и только догадываясь о перевороте, решил избавиться от нежелательного гостя следующим образом. Он объяснил Унгерну, что в него стреляла маленькая группа, вероятно, состоявшая из находившихся в рядах пленных красноармейцев; бригада же, полагая, очевидно, что произошло возмущение в монгольском дивизионе, снялась с бивака и заняла позиции.

Унгерн поверил этому, столь приятному для него объяснению ухода частей, и только поэтому он столь смело и дерзко явился среди возмутившихся рядов.

Пора бросить кричать и толковать о безумной храбрости Унгерна и его дерзкой отваге. Мы видели неоднократно, когда он бежал вовсе не позади своей дивизии, а впереди ее, весьма впереди (во время отступления).

Сподвижник Унгерна, его Малюта Скуратов, – хорунжий Бурдуковский вместе с вахмистром Банакиным уже валялись зарубленными и обезглавленными на одной из сопок, когда появился Унгерн. На первый вопрос его: где Бурдуковский? – капитан М., принимавший участие в убийстве палача, не задумываясь, ответил:

– Отправился к начальнику штаба, ваше превосходительство.

– Где начальник штаба?

– Не могу знать, ваше превосходительство.

Такие же ответы получил Унгерн на вопрос, – где командир 4-го полка, где полковник Е-цкий. Это была правда: и тот, и другой, в сопровождении некоторых заговорщиков, услышав голос Унгерна и опасаясь, что ему удастся повернуть части назад, и их ждет жестокая казнь, – скрылись, взяв направление на Селенгу, к 1-й бригаде. Командир 4-го полка М. благополучно впоследствии присоединился к бригаде, а полковник Е-цкий, тот, кто первый дерзнул стрелять в изверга и негодяя, в маленького Атиллу наших дней, – тот пропал без вести, и ничего неизвестно об его участи.

Тогда Унгерн бросился к командиру 3-го полка, буряту, подполковнику О., и без свойственной ему матерной брани приказал вернуть полк обратно и идти туда, куда он захочет и поведет.

Глухое, грозное молчание в темноте ночи было ему ответом. Чувствовалось, что это молчание начинает действовать на Унгерна. Он уже не подъезжает близко к остальным частям, а только издали требует и просит вернуться.

Случайно он наткнулся на пулеметную команду. На его вопрос, – какая часть, – вперед выскочил на коне есаул М. и со словами:

– Довольно тебе нас бить, получи сам, – выстрелил в него в упор. Наган дал осечку…

Унгерн дал хлыст «Машке», и великолепная кобыла, подарок атамана Семенова, бросилась в сопки.

Вслед ему выстрелил есаул М. … Загремели в воздухе залпы пулеметной команды, но темнота и конь спасли Унгерна и дали ему возможность, только слегка поцарапанному пулей, примчаться вновь в монгольский дивизион.

Тотчас после его бегства части развернулись в походную колонну и быстрым маршем пошли к переправе через Селенгу.

За время отсутствия Унгерна русские офицеры монгольского дивизиона, в том числе и пресловутый лама-предсказатель, прапорщик Цыгмынжанов, узнали в чем дело и с согласия и одобрения князя Биширли-Тугуна, рассыпав монгол в цепь, встретили бегущего назад Унгерна 4 залпами.

Но пуля и здесь не задела Унгерна, была смертельно ранена «Машка», а он сам, невредимый, бежал на сопку.

С рассветом он вернулся в дивизион, приказал Биширли-Тугуну арестовать находившихся в дивизионе русских офицеров и расстрелять их. Но тот, вместо ареста, дал офицерам возможность бежать и благополучно присоединиться к бригаде. Он заверил их, что если пуля не берет «заговоренного» Унгерна, то он прикажет своим монголам наброситься на него, конного, связать и оставить на месте.

Как сообщила советская пресса, Биширли-Тугун выполнил свое обещание.

Таким образом, кончилась «Унгериада».

Унгерн в Монголии[10]

2 февраля 1921 года жидкие цепи русских спешенных кавалеристов, поддержанных монгольской конницей, одновременно в нескольких местах опрокидывают вяло защищающихся китайцев и занимают столицу Монголии.

Русский отряд насчитывал до 800 человек. Монгол было 1000. Ургинский гарнизон насчитывал около 10 000 китайцев.

Первые дни Урга представляла из себя город, захваченный Пугачевым. Всюду валялись пожираемые собаками трупы евреев, женщин и детей, на воротах болтались повешенные, шел грабеж, и часть города горела. Урга была захвачена неожиданно. В 250 верстах к югу от Урги, на Чойрине, находилось свыше 3000 китайцев и громадные интендантские артиллерийские склады, к северу кяхтинский Маймачен был занят сильным китайским отрядом, кроме того, разбитые китайцы отступали из Урги к Маймачену.

Мобилизовав находящихся в Урге многочисленных беженцев – солдат и офицеров, образовав из орудий, взятых у китайцев, 2 батареи, Унгерн идет в страшные зимние холода на Чойрин, разбивает китайцев и гонит их вплоть до Паньцзяна, не доходя 250 верст до Калгана.

В это время китайский маймаченский гарнизон, разграбив Маймачен (Кяхтинский) и уничтожив русское население – свыше 350 человек, в том числе женщин и детей, соединившись с отступающими из-под Урги разбитыми китайскими частями, идет и старается пробиться на Калган.

Не доходя 3 уртонов до Урги, на Улясутайском тракте, близ уртона Цаган-Циген, они задерживаются немногочисленными русскими и монголами, высланными им навстречу из Урги.

Происходят ожесточенные бои горсти русских с 6-тысячным отрядом, стремящимся во что бы то ни стало пробиться и захватить Ургу. На помощь русским из-под Чойрина приходит командир 1-й бригады Резухин, а затем и барон Унгерн.

Китайцы затевают переговоры, часть из них, 700 человек, сдается, остальные, воспользовавшись оплошностью русских, прорываются и идут по направлению к Калгану. Посланной погоней и отдельными партизанскими монгольскими отрядами прорвавшиеся китайцы на ¾ уничтожаются.

До 15 числа IV луны, дня, который гадальщики объявили счастливым для похода на Россию, Унгерн остается в Урге, формирует отряд; из награбленного у убитых «жидов» и мирных жителей создает подобие интендантства, уничтожает десятую часть мирного (русского. – Б.С.) населения Урги, в большинстве – беженцев от большевиков, расстреливает десятки офицеров и солдат, несочувствующих режиму палки, пыток и расстрела.

За это время происходит коронация Богдо, издается знаменитый приказ № 15 – обращение к начальникам частей перед походом в Россию. Сумбурный набор пророчеств, выдержек из Апокалипсиса и цель – желание карать и пороть. По этому приказу все «причастные к большевизму» подлежат уничтожению всевозможными способами: подразумевается пытка т. д.

При образованных монгольских министерствах назначаются русские советники.

Находящиеся в Кобдо, Улясутае и Ван-Курене белые захватывают эти города в свои руки. Унгерн очищает от нежелательных элементов армию, уничтожая десятками офицеров и солдат. Примером может служить Улясутай, где замучен начальник гарнизона полковник Михайлов с женой, три брата-кавалериста Филипповы, полковник Полетика и выехавшие из Улясутая 16 человек беженцев с женами и детьми, в том числе генерал-губернатор Рыбаков.

Нуждаясь в средствах для отряда, Унгерн выколачивает деньги из именитого купечества, не останавливаясь перед пытками и убийством. В Урге погибает миллионер Носков, под Ван-Куреном – Гей, в Западной Монголии – Леонтьев, Балашев-Шпигель и т. д. Все эти люди – правых убеждений, многократно оказывали услуги белым. Гей организовал Белое движение в Ван-Курене, Леонтьев и Балашев – в Западной Монголии.

15 числа IV луны, несмотря на советы ближайших советников остаться в Урге, Унгерн идет «на Русь», не обеспечив тыл. 13-го и 14-го июня, благодаря бездарности Унгерна, отряд его терпит от красных поражение, потеряна вся артиллерия (одно орудие вывезено), потерян обоз с лазаретом, все награбленное серебро и т. д.

Надо сказать, что Унгерн в свои операции никогда не посвящает своих соратников. Только перед взятием Урги было собрано нечто вроде военного совещания, так как предыдущие два наступления на Ургу окончились для Унгерна весьма печально. По уверениям всех сподвижников Унгерна, победы его являются каким-то невероятным счастьем и результатом доблести его солдат и офицеров, главным образом, из набранных по мобилизации в Урге, где скопились бежавшие со всех сторон непримиримые белые. Этих мобилизованных Унгерн беспощадно уничтожал, называя «социалистами».

Как передают, поражение под Троицкосавском Унгерн потерпел потому, что ездивший с ним всегда прорицатель-лама сказал, что надо подождать два дня. За то время на помощь троицкосавскому гарнизону, который насчитывал всего 400 человек, подошла 35-я советская пехотная дивизия и отборные коммунистические части. В узком дефиле, куда Унгерн стянул все обозы, табун и артиллерию, он был захвачен врасплох, и едва выскочил сам, легкораненый, потеряв все свое личное имущество.

Разбитые и разрозненные унгерновские отряды бегут на реку Иро, где во время передышки вновь принимают дисциплинированный вид. Решив пожертвовать Ургой и сохранить живую силу, Унгерн, после двухнедельного сидения на Иро, уходит на Орхон. Красные двигаются по прямому тракту Кяхта – Урга на Ургу, и, встречая сопротивление ничтожных белых застав и разложившихся монгольских отрядов, спаянных разве ташуром, – утром 6 июля занимают Ургу.

Соединившиеся бригады Унгерна на Селенге, в районе Курэ Барун Засака (около 4000 сабель и 5 орудий) выдерживают на переправе бой с красными и поворачивают к русской границе, которую переходят у станицы Цежей.

Вторгнувшись в Россию, Унгерн встречает первое серьезное сопротивление под Ново-Дмитриевском и одерживает крупную победу под Гусиноозерским дацаном, где забирает свыше 300 пленных, 2 орудия и уничтожает красную кавалерию. Часть отряда Унгерна занимает Селенгинск, а разъезды сотника Забиякина появляются в 60 верстах от Мысовой.

Неожиданно, как передают ближайшие его соратники, вновь по предсказанию ламы Цагоджапова, барон поворачивает назад, где вновь под Ново-Дмитриевском, дает вначале успешный для белых бой с красными. В этом бою красные ввели броневики, дивизию пехоты и около 6 конных полков.

Ночью белые уходят тропами, по которым ездят лишь верхом для сбора кедровых орехов, первая бригада Резухина идет в арьегарде все время, отбиваясь от неприятеля.

17 августа, во время остановки на реке Егин-гол, генерал Резухин ранен устроившими заговор офицерами и добит оренбургским казаком.

В ночь с 18 на 19 августа происходит покушение на самого Унгерна, стоявшего в 60 верстах со своей бригадой от 1-й бригады Резухина. Унгерну удается скрыться в монгольский дивизион Бишиту-гуна, где его связывают монголы и бросают одного в степи. По слухам, в таком виде Унгерн и найден красными.

Изрубив ближайших палачей Унгерна, обе бригады порознь идут на восток к Хайлару, легко разбивая на пути встречающиеся красные отряды.

Первая бригада проходит в 40 верстах от Урги к северо-востоку, разбив высланный красный заслон, через 2 или 3 недели после этого, в 150 верстах на юг от Урги проходит 2-я бригада, разбив наголову высланных из Урги навстречу ей красных кавалерстов.

Через Цеценхан 1-я бригада, а затем вторая подходят к Хайлару, где и сдают китайским властям оружие, обозы, конский состав и т. д. (7 орудий, много пулеметов). 2-я бригада сохранила 628 человек при 5 орудиях и 12 пулеметах. Китайскими властями люди переотправлены во Владивосток.

Причина падения Унгерна кроется в самой организации отряда, вернее, в ненормальности вождя, морфиниста и садиста, который ищет себе сотрудников среди бывших своих денщиков, исполняющих всякое преступление, которое задумал Унгерн. Все победы красных, за исключением Троицкосавска, являются досужими выдумками агентства Дальта.

Не имея никакой программы, за исключением карания и мести, не имея судов, интендантства и какой-либо организации, спаяв свои разбойничьи шайки страхом ташура и пыток, всевозможных казней, начиная от замораживания и кончая сжиганием на костре, Унгерн возбуждал в своих подчиненных, не говоря уже о населении, такую ненависть, что ближайшие (обласканные им) его сотрудники не пошевелили пальцем, чтобы спасти своего вождя.

Если бы Унгерн был убит на второй день после взятия Урги, Белое движение в Монголии могло бы принять широкие размеры. Громадная страна, дружественное население, боготворившее имя «белых», неисчерпаемый конский запас, возможность стекающимся со всех сторон спокойно формироваться, большие отряды белых, интернировавшихся в Китай и Монголию (отряд Бакича, насчитывающий в то время свыше 2000 человек), которые могли на свободе вооружиться и сформироваться…

Все это давало возможность надеяться со временем на благоприятный поход в Россию. Вот почему с таким энтузиазмом Унгерн был принят белыми в Урге. Политикой своей в течение 4-х месяцев Унгерн сумел превратить дружественных монгол в непримиримых противников белых, разоряющих Монголию; восстановить против себя колонистов Монголии и пограничное русское население; возбудить ненависть к себе всех подчиненных.

Унгерн чувствовал опасность, и будучи в лучшем случае рыцарем большой дороги, уничтожал всех возможных в будущем вождей Белого движения в Монголии. Достаточно указать на посылку отравленных им продуктов полковнику Казагранди, а затем и убийство его подосланными от Унгерна убийцами, операцию над стариком генералом Ефтиным, проделанную по приказанию Унгерна врачом Клинбергом, закончившуюся смертью Ефтина, и т. д. … Если принять во внимание, что в течение двух месяцев было уничтожено в Урге свыше 15 % всего русского беженского населения, если принять во внимание сотни расстрелянных офицеров и солдат, жен которых отдавали на поругание монголам, а девятимесячным ребятам разбивали головы, – конец Унгерна не представляет из себя ничего удивительного. Удивляться надо тому, что он не наступил гораздо ранее.

Между прочим, победа Унгерна и взятие Урги объясняются, главным образом, распрями между китайскими военачальниками: генералом Гао-Си-Линь и генералом Чу (военная партия) между собой и гражданской партией, возглавляемой представителем китайского правительства в Монголии генералом Чень-И. Распри китайских генералов оканчиваются разрывом генерала Гао-Си-Линя с генералами Чу и Чень-И и уходом последнего в самый критический момент (наступление Унгерна) со всем своим отрядом (отборная часть китайского гарнизона в Урге – около 3000 кавалерии) из Урги[11].

Письмо «Пономарева» (Б. Н. Волкова) О. С. Лавровой. 19 февраля 1925 года. Рукопись

Jn. Ponomareff

general delivery Westwood. Calif. 2—19—25

Милостивая государыня Г-жа Лаврова!

Простите, что не будучи знаком, я обращаюсь к Вам с настоящим письмом и даже с просьбой – дело вот в чем. Я русский, архитектор по образованию, эмигрант, живу в Америке два года – но прежде, чем попасть сюда, судьба бросала меня во время революции по всей Сибири, и я принимал активное участие в антибольшевистском движении. Был у известного в Америке атамана Семенова, служил в армии адмирала Колчака до его падения, попал в плен к большевикам, оттуда бежал в Монголию; там я был захвачен отрядом барона Унгерна.

В этом отряде я пробыл семь месяцев, до полной его ликвидации большевиками. Мне привелось собственными глазами увидеть весь тот кошмар и ужас, которыми так печально памятна авантюра барона в Монголии. Я был свидетелем (как участник) зимнего похода отряда, полного ужаса и безумных переходов по дикой Монголии, распорядков в отряде, порки людей живыми, казни 32 офицеров за попытку бегства из отряда. Женщин барон также не щадил, подвергая порке и насилованию… (как было с генеральшей Г. и сестрой милосердия Ш.) … Поход на Ургу, приказ барона по отряду, разгром города, грабежи, пьянство, истребление китайских солдат в домах и казармах, уничтожение поголовно до грудных детей всей еврейской колонии в Урге (368 человек)… застенки барона, подвалы, где производились пытки огнем и порка… 9-я улица с зловещим озером, наполненным трупами так, что видны были руки и ноги… свалка трупов в овраг, около радиостанции… тысячи собак и единственных санитаров города коршунов… Мародеры… встреча мародера с бароном на улице, финал ее…

Палачи барона и их деяния… Полковник С. …ротмистр С. …адъютанты Б. и М. …Способы пополнения кассы золотом… Упрощенная перепродажа частного имущества… Казнь купцов Н. и Х. …Интендантство и его своеобразная деятельность… Гражданское управление краем…

Освобождение Богдо-хана (хутухта монгол) из китайского плена… барон вторично коронует его на царство… принятие бароном титула (дзюн-дзюня), т. е. великого князя и наследника престола… Отношение барона к монгольскому народу, его обрядам, религии… гадания барона у лам и… казни… казни… Отношение барона к русскому населению в Монголии, к иностранцам… два случая казни иностранцев… Своеобразная психология барона… Польские офицеры и поступок его с ними…

Загадка присутствия японцев в виде небольшой воинской части с офицерами во главе в отряде барона, роль его, служба, случаи побегов и перебежки к китайцам… недовольство барона… наказания… конечная судьба…

Образование, помимо существующего в Урге правительства, второго революционного правительства в Троицкосавске… работа Москвы… объявление бароном монгольской мобилизации, ее полная неудача…

Приказ барона № 32 от 12 мая 1921 года о походе на Русь, как в нем говорилось, полная нелепость его содержания… тут и восстановление династии, и архангел Михаил, и выдержки из Св. Писания, а рядом слова злобы и мести…

Маскарадные меры в Урге по уходе отряда… и тихий ужас над городом, ввиду оставления в нем для «порядка»… полковника С. …о… Издевательства С. …о… Список 135-ти…

…Поход барона, полная неудача, гибель татарского полка… казни и здесь… доктор К. …конец полковника А. …сожжение его живым… Разложение отряда… бунт… стрельба по барону… Смерть генерала Р., убийство чинов штаба барона, ранение его своими… Плен и конец его…

Паника в Урге, полное безвластие, бегство полковника С. … бунт в Монгольской бригаде, смерть ее командира корнета М.

Приход в Ургу большевистской дивизии… впечатления… Образование в Урге революционного народного правительства – роль Богдо-хана… первые шаги новой власти… роль московских советников… политика их в отношении монголов… взаимоотношения… первый советский представитель… и так далее.

Я прожил в Монголии до ноября 1922 г. – служил в монгольском правительстве в качестве инженера… и мне по должности пришлось сталкиваться со всеми роль играющими… во всем этом я встретил массу интересного…

Все это у меня вкратце изложено, в виде «записок», и лишь бы хотелось знать: имеет ли этот материал какой-то интерес и ценность для американской печати, и если да, то в каком виде и в органе…

К Вам, госпожа Лаврова, я обращаюсь с настоящим делом потому, что Вы близко стоите к печати, прекрасно владеете английским языком… и я прошу Вас не отказать участвовать в нем, в качестве переводчика и руководителя, само собой, на условиях, для Вас приемлемых.

Считаю долгом добавить, что в моих записках нет ни одного слова неправды и выдумки, и материал вполне безграмотен… правда, фамилии всех лиц, упомянутых в записках, упущены, но это я сделал сознательно, так как многие еще живы…

Есть отдельные случаи, которые по своему характеру не укладываются в рамки записок, а могут скорее выйти, в виде небольших рассказов… Писать мне приходится урывками, так как я вынужден работать по 10 часов в день, да и обстановка не совсем располагает к писанию.

Понятно, что лучше всего было бы мне лично переговорить с Вами, но я живу в Westwood’е (300 mile от Frisco, а поехать туда, не имея хоть маленькой надежды на успех моего дела, – я не рискую.

Будьте добры, не откажите черкнуть мне пару слов – может ли что выйти из моего предложения.

Прошу извинить за слишком длинное и может быть неинтересное для Вас мое письмо.

С истинным уважением

Ф. (или О. – Б.С.) Пономарев (автограф).

P. S. Фамилия моя настоящая Пономарев, и я прошу, по понятным причинам, сохранить ее между нами.

Ф. (или О. – Б.С.) Пономарев (автограф).

(Вероятно, в тот момент Волков рассчитывал издать свои записки об Унгерне под псевдонимом «Пономарев», так как не мог выпускать их под своим именем: они с женой собирались писать совместную книгу (но от ее лица, как родственницы популярного в Америке С. Ю. Витте, творца Портсмутского мира и первой русской конституции), поэтому он не мог издавать книгу под своим именем на том же материале. – Б.С.).

20 августа 1935 года. Пономарев, военный инженер, архитектор[12]

В ноябре 1920 года отправился из ДВР в командировку на русско-монгольскую границу. Прятался в бане в какой-то казачьей станице, затем перешел с казаком границу, предварительно переплыв верхами Чикой. Попал в руки шайки прапорщика Порфирьева (казаки). Порфирьев пьян. Приказал расстрелять, но поручик Нейман отвел его в лес и указал тропинку, на которой он нашел три землянки урядника Хлебникова, приютившего его. Вскоре на эту заимку приехал ротмистр Текстер с казаками, а затем приехал и сам командир отряда «Петька» Архипов. Текстер хотел Пономарева расстрелять, но Текстер и казаки не позволили. Текстера во время обхода коновязи, лягнул конь, текстерского коня запрягли в сани и посадили Пономарева в качестве кучера на сани, в дороге Текстер мучился и стонал и грозил прикончить Пономарева. Предварительно Архипов послал казаков к Порфирьеву с предложением присоединиться и усилить его отряд. Часть, в том числе и Нейман, присоединились. Остальная отказалась и в пьяном виде вместе с прапорщиком П. была перебита казаками Архипова. Было у Архипова 80 человек. Только 20 винтовок. Остальные сделали игрушечные деревянные винтовки, для запугивания китайских солдат. Архипов до набора отряда был под караулом китайцев, но бежал. В Зун-Мода Пономарев видел горевшую контору приисков и во дворе пьяного Архипова, в коротком полушубке, с красной шелковой рубашкой… С окровавленной шашкой в руках… Он кричал, совершенно озверев: «Зарублю!» (Рубили кого-то, а кого – неизвестно.) У Архипова были главным образом троицкосавские казаки – с Чикоя и Джиды. Шли так три с половиной недели, затем присоединились к барону Унгерну. Образовалась 5-я архиповская сотня, в которой Пономарев был одно время писарем, и его в насмешку звали – «Начальник штаба». Во время атаки на Ургу Нейман был убит, Текстер ранен в челюсть и позвоночник. Пономарев уверен, что его ранили свои. В лазарете П. навестил Текстера – он очень мучился: заживо гнил.

Архипов пользовался большой любовью казаков: «Наш Петька». Унгерн его опасался, боясь бунта. Во время похода на Чойрен, Унгерн хотел ударить Архипова, но тот схватился за револьвер. «Будет, Петька, – сказал Унгерн, – нельзя и пошутить».

Безродный был гимназистом Читинской гимназии (учился вместе с сыном Пономарева). Ушел добровольцем на войну из пятого класса. Вернулся капитаном. Большой дурак.

По мнению Пономарева, чрезвычайно показательно сходство Унгерна (в его идеях) с Гитлером: нелюбовь к богатым, уничтожение евреев, свастика. В присутствии Пономарева в комнату привели какого-то человека. По виду – русского мещанина. Один из офицеров приказал Масюкову проэкзаменовать приведенного в Законе Божьем (Масюков иногда исполнял роль дьячка): «Бумаги не доказывают, что арестованный большевик, а вот жид ли он, неизвестно», – сказал приведший пленника. Масюков начал: «Скажи Богородицу… Скажи «Отче Наш»…» «Да я, Ваше благородие, так все это давно учил, что забыл», – путался испуганный до полусмерти арестант. «Брось, – говорили другие офицеры, – мы почти все молитвы так же забыли…» «Не ваше дело – мне дедушка приказал проэкзаменовать», – ответил Масюков. Эй, ты… символ веры… в разбивку… член седьмой». Затем вышел и доложил, что арестант Законе Божьего не знает. Арестанта увели и через несколько минут зарубили, «только пискнул». Масюков вернулся и сказал: «Черти… хорошие золотые часы были… по правилу они принадлежат мне…» Масюков – студент Казанского университета, кокаинист, писал хорошие футуристические стихи – «Лиловые дали и там лиловые глаза».

Пономарев после уничтожения Унгерна прибыл в Ургу и сдался. В Ургу вошло до тридцати тысяч красных, но вскоре почти все ушли, оставив две с половиной – три тысячи человек. Главным образом были кубанские казаки, затем пехота (на подводах). Допрашивал Понамарева следователь Кубанской дивизии (по его словам, студент Новороссийского университета). Был полный порядок. Большевики скоро поняли, что Унгерн не страшен, «их уймища… действительно – связался черт с младенцем»…

Пономарев в ДВР служил инженером при Блюхере. Блюхер был долго в России, учился в русском университете. Был мадьяр или австриец. Перед войной уехал в Австрию. Был мобилизован, как офицер запаса, взят русскими в плен. Интеллигентный человек. Красавец.

Веселовский, будучи дежурным офицером по Урге, заехал к татарину Сулейманову, который выслал дочь с угощением. Веселовский пытался ее изнасиловать. «Уже завалил». Не дали казаки. Веселовский вскочил на крыльцо с обнаженной шашкой. Его арестовал Парыгин, проезжавший случайно с двумя казаками.

Прибыв от Унгерна с фронта в Ургу, Пономарев явился к Сипайлову и сказал ему, как приказал Унгерн: «Являюсь в Ваше распоряжение и передаю слова генерала барона: скажи этому старому дураку Сипайлову, чтоб он оставил Пономарева в покое». Сипайлов начал паясничать: «Вот служил… служил и дослужился на старости до дурака… Ну, если приказал, будем служить вместе». Протянул руку. У Сипайлова сидел Джамболон и выпивал с ним. На диване совсем голой сидела какая-то еврейка. «Красивая, молодая – печальная». Сипайлов сказал: «Ну, инженер, будет на девочку глаза пялить… Если надо – бери ее и иди в мой кабинет».

20 мая 1936 года. Пономарев, военный инженер

По его рассказу Богдо выкрали не тибетцы, а Архипов с Парыгиным и 40 казаками. Казаки, главным образом, принадлежали к «полку» Архипова. Шли от Богло Ула. Спешились и атаковали в пешем строю. Шли на проволоку. Дворец Богдо охраняли 200 китайских солдат – гаминов, юнкеров и офицеров, с пулеметами и орудиями. (Орудийные выстрелы.) Богдо украли, и с ним было увезено человек 7–8) (Два князя, остальные ламы.) Всех их усадили в две повозки, а затем пересадили на казачьих коней. Привезли ночью часов в 10 за Богдо-Ул, где стояли лагерем чахары Надыр (Батыр) Гунна. Кругом пылали костры, факелы. Пономарев был с Надыр-гуном. Чахары встречали Богдо, падая на землю, на колени и плашмя. Богдо подарил каждому казаку, участвовавшему в его спасении, 200 лан, казаки их пропили. Пономарев издали видел несколько раз Богдо. Чахар Надыр-гуна называли – «тибетцами».

При коронации Богдо, Унгерн-Штернберг, в полном княжеском одеянии полз на животе (так, как делают это монголы-богомольцы, 100 саженей к главной кумини в Гандане (очевидно, храм Майдари. – Б.В.) (Волков имитирует эти мемуарные фрагменты под будто бы сделанную им запись рассказа Пономарева. – Б.С.) Унгерн стал наследником Богдо и имел законные права на престол. По мнению Пономарева, если б Унгерн не пошел в Россию, а остался в Монголии, он мог бы быть хорошим ханом и Богом. Несомненно, он завоевал бы Северный Китай, захватил, быть может, Пекин. Китайцы были сильно напуганы и считали Унгерна – «непобедимым». Генерал Ли якобы захватил Пекин с теми войсками, которые находились с ним в Урге (очевидно, генерал Гао-Си-Линь. – Б.В.). Унгерновцы были в Паньцзяне в 250 верстах от Калгана.

Пономарев видел однажды, как Унгерн – после доклада полковника Дубовика – начальника штаба о делах в отряде – упал на кровать в подушку головой и говорил: «Что я буду делать с этими людьми (с этой бандой)». Дубовик при взятии Урги страдал флюсом и был обвязан платком, увидев его в таком виде, Унгерн закричал: «Куда мне такую бабу», и удалил Дубовика с места начальника штаба.

Когда Пономарев прибыл к Надыр-гуну, гунн вызвал одного из шаманов, который осмотрел ладони рук Пономарева, а затем глаза, как смотрит доктор, определяя малокровие, и сказал: «На этом человеке нет крови» (его можно не остерегаться).

Пономарев получил от Унгерна командировку осмотреть дороги (годность для провоза артиллерии, обоза, раненых) от Улясутая к югу в Тибет. (Это был приблизительно май, июнь 1921 года), Пономарев отправился в сопровождении казачьего офицера, переводчика – ученика кяхтинской школы и 7 казаков (русские, буряты). Шли все время на рысях, имея заводных коней, сделали более 1000 верст (Пономарев набрасывал кроки). Пришли к озеру Коко-нор. За ним хребты и три вершины, снеговые, одна за другой – «Три сестры». Между ними (два и один) – проход. Прошли этим проходом, вошли в Тибет. Затем также на рысях пошли обратно. Купаясь в какой-то реке, Пономарев нырнул и, ударившись головой о дно, повредил шею, шею раздуло, ехать было трудно. В это время казаки, очевидно, узнали, что у Унгерна неудачи. И ночью из одного из монастырей, где остановились отдохнуть, скрылись, оставив Пономарева и переводчика, которые решили ехать в Красную Ургу.

Японцы у Унгерна

По словам Пономарева, в Ургу с Унгерном пришли 32 японца (офицеры, юнкера, в большинстве интеллигентные люди). Унгерн не пускал их в бой, они лишь участвовали во взятии Урги и был один ранен. Это была «японская военная экспедиция». Японцы все время делали опыты. У них были палатки разного качества, и они испытывали их пригодность к походу через монгольские степи, ставя в каждой термометры, разводя в них огни (с теплом и без тепла). Навьючивали по-разному лошадей. Унгерн дал им старую негодную пушку. И они возились с ней, разбирая ее и вьюча. Из-под Урги бежали в Ургу к китайцам японский полковник, лейтенант и несколько японцев (человек всего 7). Унгерн был сильно встревожен их побегом. Отряд сразу же сняли, и он ушел спешным порядком на Керулен. Японского полковника замучили китайцы в Урге (в тюрьме).

Урга при красных

В начале весны 1922 года Пономарев был приглашен наштадивом Хува, который приказал ему немедленно дать свое заключение относительно проходимости монгольских дорог. Срок был дан на сутки. На другой день Пономарев дал свое заключение и сделал отметки по «слепой» карте. Для выяснения дорог ему необходимо было изъездить 7000 верст, необходимо было построить 20 мостов, каждый мост… (пропуск) бревен (очевидно, Волков не знал, сколько бревен требуется в среднем на один мост и рассчитывал выяснить эту цифру позднее. – Б.С.). Необходимо было получить сразу же 200 плотников. Пономарев считал это в данный короткий срок не выполнимым, особенно ввиду того, что реки разлились. Просил, чтобы его избавили от этого заданья; а если ему прикажут, он ни за что не может ручаться и снимает с себя ответственность. Хува раскричался и сказал, что это саботаж и что за это полагается расстрел. То же самое сказал Пономареву советник Бутин (еврей) и пригрозил расстрелом. Но Пономарев знал, что Хува было приказано поправить дороги еще осенью прошлого года, и он не выполнил и затянул исполнение. На собрании прибывших из Иркутска красных чинов, на которое вызвали и Пономарева, один из красных ответственных деятелей набросился на Хува, напомнив ему, что еще осенью он ручался за поправление монгольских дорог. Хува был отозван в Иркутск, где позже и был расстрелян (вина главным образом в том, что он бывший офицер Генерального штаба). Поправка дорог объяснялась боязнью японского движения в Монголию. Хува предал Бакича, с которым он был другом. Он гарантировал Бакичу, если последний сдастся, свободный проезд в любой порт Китая. Бакич, Степанов и семья Бакича (жена и сестра жены) жили под надзором, но довольно свободно. Жители снабжали их пищей. Затем Бакича увезли и где-то по дороге со Степановым и священником прикончили (в действительности соратника Бакича генерал-майора Разумника Петровича Степанова большевики расстреляли только в 1933 году. А Андрей (Андро) Степанович Бакич, черногорец на русской службе, произведенный атаманом Семеновым в генерал-лейтенанты, был действительно расстрелян уже в мае 1922 года в Новониколаевске. – Б.С.).

Встреча Пономарева с Сипайловым

Однажды Пономарев на китайской границе сидел в палатке и пил чай. Послышались удары копыт коней. К палаткам приближались всадники, небольшой отряд человек в 8. «Что за люди», – спросил Пономарев. Это оказался Сипайлов, он попросил у Пономарева разрешения напиться чаю, и вошел в палатку. За ним в палатку вошел с наганом в руках Панков. Сипайлов сказал, что он последним оставил Ургу (фактически он бежал первым). Сипайлов отказался сказать, куда он едет, отказался взять с собой Пономарева, который, дабы испытать Сипайлова и выяснить его направление, попросил об этом. Сипайлов сказал, что у него с собой «золотишко». Была плитка золота в 2 пуда весом. Сипайлов узнал, что дальше китайская граница и нет пути, распрощался и уехал обратно в Ургу. (Весьма возможно, Сипайлов думал встретить на этом пути Унгерна. Недаром Унгерн разведывал дороги в Тибет. Весьма вероятно, он думал идти в Тибет. Борис Волков.) У Сипайлова был список ста человек, подлежащих уничтожению до взятия красными Урги. Он не успел перебить этих людей. Красные нашли список.

Золото Унгерна

По мнению Пономарева, у Унгерна было не менее тонны золота в слитках весом в два пуда. Было тридцать таких плиток. Серебра-биллона даже не считали за деньги. Унгерн обыкновенно раздавал их чашками (монгольские деревянные чашки). Было много другого серебра – четвертаками, полтинниками и рублями. Было много ямбового серебра, которое ввиду веса и плохого качества мало ценилось. Бумажные деньги – не считались за деньги. Романовские пятисотки Центросоюза передавались пачками. У Унгерна было значительное количество драгоценных камней и жемчуга. Золото – привезено из Даурии. Было много золотых пятирублевок, которые Унгерн раздавал пригоршнями. В ночь, когда был сожжен Чернов, Пономарев был командирован перевезти ценности из одной части в другую. Была зима, двуколки были на колесах, везти было тяжело. Унгерн тревожился и ночью нагнал Пономарева, чтоб проверить. В каждой телеге было до 20 пудов. Это было главным образом золото.

О «Красных» Монголах[13]

I

Сюрприз за сюрпризом дарит революция. В большинстве случаев сюрприз и нелепость – синонимы.

Таким сюрпризом-нелепостью являются «красные монголы».

Представьте себе страны необозримых степей, где трава местами по пояс. И князь, и «тайджи», и простой «хара-хун», перенося с места на место юрты, перегоняют гурты скота и табуны коней, кочуют по этим степям. В юрте кочевника, где на почетном месте, против двери, на двух расписных ящиках, поставленных друг на друга, боги, свирепо оскалив клыки, принимают дикие позы или с хитрой улыбкой, опустив глаза, сидят в созерцательной позе мудреца, – в летнее время – раздолье. В объемистых, продолговатых, кожаных мешках «зреет» кумыс, деревянные ведра наполняет «тарык», на крыше сушатся лепешки кисловатого сыра – «арцык», на палках вялится нарезанное лентами мясо. В зимнее время юрта переносится в глухие, защищенные от ветра пади, заносится снегом, и обитатели ее или спят, или попивают из металлических высоких кувшинов чай, заправленный прогоркшим маслом, редко мукой (единственная пища). Где-нибудь у монастыря особо чтимого святого-перерожденца, куда стекаются со всех сторон богомольцы, – скапливаются майхана китайских, палатки русских купцов – возникает ярмарка. Если богомольцев много, дела монастыря идут хорошо, строятся амбары, «байшины» – нарождается поселок. В этих поселках, за редким исключением, монголы или монахи, или богомольцы.

Верховный глава полудиких номадов, Богдо-геген – живой Бог, «вечно живущий»… Местопребывание его – Урга, по-монгольски – Да-Хурэ, или Богдо-Хурэ (монастырь Богдо).

Его дворцы – ряд маленьких двориков, по которым разбросаны там и здесь юрты; легкие «байшины», постройки вроде раздевален на морском пляже (кабинки на четырех столбах – с лесенкой), в огромном количестве собачьи будки и т. д. Излюбленные цвета – красный и желтый – цвета лам… Десятки собак, бешено бьющихся на цепях или шныряющих у ваших ног, от миниатюрной болонки до громадного философа – ньюфаундленда, встречают вас несмолкаемым, оглушающим лаем. Если погода теплая, на заборах появляются обезьяны всевозможных пород, перепархивают с палочки на палочку, прикованные за ногу кольцом, попугаи, дико вращают глазами ослепшие совы. В клетках, не находя покоя, мечутся взад и вперед без устали волки, ревут медведи и долгим жалобным взором провожают вас дикие козы. Богдо – большой любитель редких зверей, и каждый из подданных его знает это, доставляя для своего повелителя пойманное животное в ближайшее хошунное управление. В 19 г. был командирован в Верхнеудинск видный монгольский князь «гунн» для покупки редкой по миниатюрности болонки, о которой рассказывал приближенным Богдо монгол, побывавший в России. Доставка в Ургу слона стоила больших денег и хлопот.

Дворец – двухэтажное, казенного типа, каменное здание, набит всевозможными редкостями, хламом, который можно встретить разве в самых глухих местах, куда не привозилось лет 40–60 ни одной новой вещи. Десятки предприимчивых купцов составили на этом состояние. За понравившуюся Богдо вещь платят громадные деньги, правда, до покупки несколько дней подряд придворные с пеной у рта торгуются, но купец, зная покупателей, запрашивает бешеную сумму, затем понемногу спускает. В результате и покупатели, и продавец довольны. В маленькой приемной вы встретите до 10 всевозможных висячих часов, от кухонных шипящих с гирями, до очень ценных, присланных в подарок различными миссиями. Все они идут по-разному. На стене рядом – картина Шишкина и плакат парфюмерной фабрики Сирен… Иногда купленные вещи получают не совсем обыкновенное применение. Так, с прекрасным, очень дорогим роялем долго не знали, что делать, затем на нем стали рубить мясо; в купленный телескоп Богдо заставил одного из лам смотреть на солнце: лама ослеп…

Иногда проделываются эксперименты. Богдо как-то сообщили, что от злоупотребления шампанским (в то время новый, очень понравившийся напиток) – отнимаются ноги. Тотчас же два ламы были переведены исключительно на шампанское, в продолжении нескольких месяцев они отпаивались искристой влагой. Как говорят, опыт удался: ламы обезножили.

Грубо подчеркиваю я эти факты. Мне хочется в кратком очерке показать, как далека психология полудикого монгола и его владыки от тех завоеваний революции, которыми так гордится воинствующий большевизм.

Как часто, лежа на мягком войлоке, вы можете услышать рассказ какого-нибудь заезжего монгольского воина-«царька», с длинной косой, заправленной сзади за широкий матерчатый пояс, от которого спускается громадная серебряная цепь – для ножа. Чавкая, отрезая острым, как бритва, ножом кусок мяса у рта, передает он последние новости: в далеком, далеком хошуне от столетней старухи неожиданно родился четырехглавый, шестиногий ребенок; в западном Хурэ на улицах появился невиданный зверь – помесь волка, зайца и тигра, в один день он сожрал 10 лам; геген созвал в юрту князей, выплеснул чай из ящика – юрту наполнила вода и забились, затрепетали золотые рыбки…

Внимательно слушают обитатели юрты, чмокают губами в особо интересных местах, а какая-нибудь гололобая, бритая, вся сморщенная «шабаганца» – монахиня ворчит: «ой, к худу, к худу». На подставке кипит в громадной чаше молоко, в углу развешено мясо, а в открытую дверь смотрит сливающаяся с небом, засыхающая степь.

И вот в мир этот врывается нелепый маленький человек, в синей рабочей блузе, в кепке – бросает слова: пролетариат, продналог, революция, призывает к объединению, стачке и еще Бог знает к чему…

II

Все, начиная от последнего нищего, валяющегося в гниющих отрепьях на улице монгольского базара «захадырь», до могущественного хана – правителя аймака беспрекословно подчиняются воле главы государства: может ошибиться монарх, но не может ошибиться Бог.

Интересно, что бывшего императора Николая, «белого царя», монголы считают перерождением богини; видят в устранении его – причину войн и разорения России; в смерть его монголы не верят. Трудно лицезреть Богдо: даже дипломатов не принимает он. Случайно можно видеть Бога при переезде из одного дворца в другой. Иногда показавшись на мгновение у окна, благословляет он распростершийся ниц народ. Прикосновение одежды его исцеляет от всевозможных болезней. Даже экскременты гегенов имеют целебное свойство и продаются приближенными ламами как талисманы и лекарства. Десятки богомольцев проползают вокруг дворца. Эту странную процессию вы можете видеть почти ежедневно. Встав на ноги, высоко подняв руки над головой, вытянув их ладонями вперед, богомолец падает на землю, проползает расстояние, равное длине его тела, встает вновь падает и т. д. На лбу его долго остается темное пятно – след ударов о землю. При появлении гегена преклоняют колена или падают ниц. Преклонение колена – вещь обыкновенная. В монгольских ямынях вы увидите сплошь да рядом коленопреклоненных, подающих бумагу начальнику, чиновников.

Каким же образом отряды «красных монгол», правда, очень незначительные по качеству, идут против Бога, против столицы его? Разведчики «красных монгол», проникавшие в стан врагов, настоятельно подчеркивали, что они борются не против Богдо, а против министерства его, которое находится в руках Унгерна. Красные не сразу вошли в Ургу. В 40 верстах они остановились и после того, как присланные Богдо сказали им: «Зачем вы идете, зачем хотите проливать кровь, русские ушли и сдали оружие…», «красные» вошли в город и воздали почесть Богдо как Богу. Мне кажется, сообщение левых газет о том, что Богдо лишен политической власти и ему оставлена исключительно духовная власть – для монгола непонятно: Бог остается Богом, и слово Божества – закон. Лучший показатель силы Богдо – невозможность для русских большевиков-коммунистов лишить его власти. Красные монголы, за исключением, быть может, присоединившихся к ним бурят, представляют из себя патриотическое, национальное движение, не совместимое с идеями интернационализма. В момент гибели автономии внешней Монголии, растерявшиеся монгольские патриоты, чувствуя, что китайское владычество приведет к уничтожению их национального «Я», искали какой-нибудь поддержки: взоры их были обращены по обыкновению в сторону России. Это было время развала колчаковской армии, неудач Деникина… Время торжества советов. Советы казались сильной группировкой, они предложили помощь, и нынешний министр иностранных дел Данзан выехал в Москву для переговоров… В дальнейшем во многом испортили себе сами белые, оттолкнувшие от себя верного союзника – монгола.

Действия «самостийных» отрядов, вроде отряда Тапхаева, находящегося в состоянии непрекращающейся войны и с красными, и с Унгерном, разграбившего монгол в обширной полосе пограничных с Баргой хошунов, – способствовали покраснению даже «правоверных» монгол. Основной «козырь» красных монгол: «привлечение всех граждан Монголии к податному обложению» – реформа, безусловно, необходимая для благополучия и процветания страны – несколько лет тому назад выдвигалась русским советничеством при монгольском правительстве. Дело в том, что до сего времени все тяготы налогов падали на тяглых «харахунов», многочисленные же ламы и тайджи являлись какими-то тунеядцами. В Министерство внутренних дел в 1921 г. (пребывание Унгерна в Урге) – был внесен проект, отстаивающий эту реформу. И только инертность монгольского чиновничества и оппозиция лам тормозили осуществление ее. Можно смело сказать, что самый «левый» монгол правей правого русского. Члены нового «красного» министерства, кстати сказать, выдающиеся монгольские чиновники, остаются все монголами со всеми достоинствами и недостатками, присущими их народу.

Как все буддисты (ламаисты), монголы враги всякого насилия. Перевороты их отличаются неслыханной для русских, переживших все ужасы Гражданской войны, – мягкостью. Главный виновник гибели автономии Внешней Монголии, бывший премьер-министр Церен-дорджи, несмотря на настойчивые требования барона Унгерна примерно наказать его (смертная казнь), был не только не наказан, но назначен Богдо-гегеном товарищем Министерства внутренних дел (Дет-Сайт) в новое монгольское министерство. Богдо заявил: «У меня мало хороших чиновников, чтобы я мог не дорожить ими». Ямыни наполнились «прощенными» старыми чиновниками. И только один мятежный князь, полуразбойник, был казнен. Его вывезли на верблюде, со связанными сзади руками, с привязанной на спине доской, на которой был начерчен обвинительный акт, за город. Впереди проскакал чиновник с длинной, черной стрелой в руках – знак смерти.

В заключение расскажу следующий случай.

Мы сидели в управлении «тамги», которое только тем и отличается от обширной юрты, что на почетном месте лежали вышитые шелком и золотом подушки – сиденье князя. Лохматые писцы, низко согнувшись, держа на коленях дощечки, выводили старательно кисточкой буквы. Монголы – большие любители канцелярии. Войлок снизу юрты был поднят, и ветерок шевелил тонкие листы бумаги. Разговор шел о достоинствах и недостатках немецкого карабина «Гендель». Вдруг старший чиновник, хитрый старикашка, с полуседой длинной косицей, перевел разговор на аэропланы, на их чудесную способность летать. «Есть ли аэропланы у красных?» – «Есть». – «Это хорошо». – «Почему?» – Чиновник вытащил какую-то бумагу и протянул ее на вытянутых ладонях нам. Это было предписание центрального правительства исполнять все приказания нового «красного министерства». – «Мы красные». Писцы заинтересовались разговором, подняли голову. – «А знаешь, что такое красные: вот у тебя 10 коров, а у бедных монгол ни одной нет. У тебя возьмут 9 и отдадут бедным». Старичок посмотрел и, очевидно, решив, что мы шутим, усмехнулся: «Этого не было и не будет».

Красные монголы – фикция, одна из «нелепостей» – столь обильной нелепостями революции. К ним можно применить брошенный впервые Лениным термин «редиски». Соскоблите тонкую красную кожуру, сверкнет девственной сочностью белизна.

Примечания Б. Н. Волкова.

«Тайджи» – дворянин, потомок Чингисхана.

«Хаара-хун» – тяглый монгол.

«Тарык» – нечто вроде простокваши.

«Байшин» – по-монгольски дом, летняя постройка.

«Лама» – монах.

«Тамга» – управление хошуна.

Письмо Б. Н. Волкова редактору или сотруднику харбинской газеты «Русский голос»

Калган, 18 июля 1922 г.

Дорогой Николай Александрович,

Простите, что не сразу ответил на Ваше письмо. Был очень занят. Вы интересуетесь монгольскими новостями. Недавно я информировал по этому поводу Вологодского, который поместил статью в Вашей газете. Сообщаю Вам все, что я знаю, а вы уж сами извлеките, что Вам пригодится. Так, в Урге закрывается отделение Андерсен, Мейер и Монголиен Трединг Ко. «Большевистские деятели» утешают себя тем, что это не более и не менее, как очередной американский трюк. Американцы-де хотят распродать залежавшиеся товары и т. д. Особенно возмущает коммерсантов способ взимания пошлины. Пошлина взимается с продажной стоимости товара, которую определить очень трудно. Например: на спиртные напитки взимается 50 % пошлины. Бутылка коньяка в Калгане стоит «коньяк французский» – 3,00 доллара, в Урге можно продать не более, а 7 долларов таким образом пошлина будет 3 доллара 50 центов, себестоимость – 3,00 доллара плюс провоз. Табачные изделия обложены 20 процентами, перевод денег немыслим, так как с ввозимых банкнот берут 20 %, с ввозимого серебра взимается тоже 20 %. Особенным ударом для коммерсантов явился слух, что в самом непродолжительном времени будут введены банкноты нового красного монгольского правительства – бумажные деньги. Все ожидают от этой новой мудрой меры – полного прекращения торговых операций. (Пример – Совроссия.) В Урге возможна лишь спекуляция. На автомобилях ввозится небольшое количество товаров, которое продается по спекулятивным ценам. Участилась контрабанда. Иностранцев волнует вторжение в Монголию немецкого капитала. Большевистские власти всячески содействуют новым союзникам. Как уже сообщалось, у русских колонистов монгольским правительством отобраны принадлежащие им земли и оставлены лишь дома и постройки, находящиеся на этих землях. Все это, конечно, влияние коммунистических друзей, так как монголы в душе большие собственники, и новые монгольские власти под шумок воздвигают себе дома в русском стиле. Поведение большевиков в Урге ясно доказывает всю лживость их новой экономической политики, пресловутого «нэпа».

Урга могла бы явиться большим торговым центром, так как это единственное место, где большевики могли встретиться с иностранными капиталистами на нейтральной почве, если бы они искренне стремились к сближению с иностранными коммерсантами. Иностранные товары могли бы широкой струей проникнуть в Забайкалье и дальше.

Интересны последние культуртрегерские попытки большевиков в Монголии.

Большевики заявили не более, не менее, как о переходе монгол из кочевого образа жизни к оседлости. В Ургу была прислана экспедиция русских агрономов во главе с агрономом Писаревым. Как всегда, бешено развили агитационную рекламу. На Харе, якобы, засеяли до 10 000 десятин земли. В результате, из голодающего Забайкалья прельщенные возможностью добыть хлеб двинулись «ходоки» и просто люди, ищущие лучших условий и переполнили безработную Ургу. Очередной большевистский блеф. Много и долго говорили о Монгольской академии и вначале старались провести 2 реформы, в духе Петра Великого, заставить переменить монголок свои дикие прически в виде рогов и убедить население, что улицы предназначены для хождения, а не для «других надобностей». Несмотря на то что на всех заборах были развешены рисунки новых причесок, и несчастных рогатых монголок хватали на улицах и отправляли в комендатуру, благодаря резкой оппозиции монгольских лам – первая реформа провалилась. Вторая реформа относится к исконной привычке монгол, столь удивляющей всех путешественников, выходить на улицу и, мирно беседуя, сидя проделывать все, что им нужно. Увы, Главковерхи не могли убедить монгол в преимуществе 00.

В Урге, как и всюду в России, царит «псевдоним». Во главе русского правления стоит, заменяющий русского дипломатического агента, товарищ Охтин. Неопределенной национальности интернационалист. Прилично говорящий по-латышски, скверно – по-английски и из рук вон плохо – по-русски. Говорят, это бывший рабочий. Помощник его, псевдоним – Березин – латыш. Автором всех глубокомысленных финансовых начинаний в Монголии является советник монгольского правительства по финансовым делам – псевдоним Бутин (иркутский жид Буткевич). Помощником его по проведению таможенных реформ является (псевдоним) – Зорин (жид, рождение которого оспаривает десять южных городов).

В Урге сосредоточен 308-й пехотный советский полк, до 1000 человек. Вначале солдаты производили жалкое впечатление, оборванные, грязные, без сапог ходили они по улицам, выпрашивая подаяния у колонистов, несмотря на то что несчастным монголы аккуратно доставляли и мясо, и рис, и дрова (все это попадало в карманы всевозможных комбатов и военкомов). За зиму солдаты ухитрились растащить почти все кошаны – заборы и не сколько деревянных домов – на топливо. В настоящее время, как говорят, ввиду исключительного положения солдат, которые должны поддерживать престиж РСФСР в дружественной стране, им высылается обмундирование вплоть до головных уборов – коммунарок. Военком полка полуграмотный, ненормальный товарищ Киреев. «Монгольская армия» сведена в два полка и одну батарею (8 разнокалиберных орудий). Во главе военного дела стоит монгол Сухубатр и инструктор, начальник штаба монгольской армии, бывший кадровый офицер одного из сибирских стрелковых полков, стоявших в Иркутске, армянин Хуве. Монголы одеты в кожаные брюки, в сапоги, в фуражки с красным околышем. Производят хорошее впечатление. Учение происходит ежедневно.

Как я уже писал, среди монгол, особенно западных, развивается крайнее возбуждение против русских насильников. Фактически Западная Монголия не подчиняется ургинскому правительству. Рассказы о монголах-коммунистах – сказки. Особенно монголы были возбуждены коварной политикой Советской власти в Урянхае. Заняв Ургу, большевики объявили, что они против захватнической политике, что Урянхай неправильно отобран у монгол и будет им возвращен. В Урянхай был отправлен монгольский чиновник с особыми полномочиями. Но погода переменилась. Большевики поняли важность для России Урянхая, и посланный из Москвы русский комиссар попросту выгнал чрезвычайного монгольского посла.

Я буду изредка посылать Вам информации, только, пожалуйста, не перевирайте так безбожно, как в прошлый раз (простите за сорвавшееся выражение), когда Вы американца Вильямса и бывшего военнопленного Нагеля превратили в русских большевиков и исказили кое-какие факты.

При сем прилагаю письмо несчастной жены Кунгарта и прошу во чтобы то ни стало поместить в Вашей газете.

Прилагаю два (2) доллара и прошу прислать мне продающуюся у Вас в редакции книгу Блока «12 и скифы» (стоит 1.80).

В Вашей газете я прочел, что кем-то в Константинополе разыскиваются моих два племянника (Красный Крест). Нельзя ли узнать каким-нибудь образом, кто разыскивает их. Существуют ли в Харбине какие-нибудь драматические курсы? Если да – нельзя ли получить программу.

Приезжающие в Калган из Урги русские шоферы – в большинстве коммунисты, после удачного увоза Кунгарта совершенно обнаглели. Всем грозят. Я получил несколько предупреждений.

Очень прошу никому не говорить, что я Вам пишу, так как я обязался перед английской фирмой, где служу, не вмешиваться в политику.

В примечание к письму Кунгарт Вы можете добавить, если хотите, что Нагель – известный палач, расстреливавший массами в Иркутске колчаковских офицеров, а американец Вильямс замешан в убийстве какого-то англичанина в Тьянцзине[14].

Письмо Б. Н. Волкова редактору харбинской газеты «Русский голос»

10 августа 1922 г., Калган

Вы пишете кратко и неясно о том, что делается в Приморье. Между прочим, в настоящее время, мне кажется, там назревают серьезные события. Я говорю на основании полученного вчера номера «Русского голоса», в котором говорится, что Земский собор большинством голосов выразил желание иметь монархическую власть для Приамурья. Я думаю, что, высказывая так открыто это, он имеет за собой какую-нибудь реальную силу. Какая это сила? Мне говорили в Пекине, что подобное настроение поддерживают французы и американцы. Что Дмитрию Павловичу (великому князю) предложено приехать в Приморье и что он согласился на это. Соглашается ли Гондатти принять на себя управление Приморьем? Что из себя представляет Земский собор? Здесь я получаю один «Русский голос», который, не в обиду будь Вам сказано, меня не особенно удовлетворяет. В Харбин приехать при всем своем желании не могу, так как финансы неважны, и поэтому приходится торчать в Калгане. В недалеком будущем думаю издать книгу своих стихов, которую совсем подготовил. Не знаю, будет ли кто-нибудь ее читать… Из монгольских новостей самое важное: большевики уводят 308-й полк, вместо него прибудет один батальон пехотный, который будет подчиняться распоряжениям военной монгольской власти, «т. е. согласно договору, составленному между русскими и монголами». Вряд ли это будет в действительности так. Монголы крайне недовольны советникам по финансам Буткевичем, так как убедились в настоящее время, что его реформы окончательно погубили монгольскую торговлю. Как говорят, министр финансов Данзан потребовал его удаления. Да и большевики поняли, что он не на месте. Китайцы совершенно не посылают товаров в Ургу. Китайские коммерсанты, опутанные сетью всевозможных паспортов и разрешений, которые все оплачиваются чудовищно.

Шлю привет, прошу, если Устрялов издал какую-нибудь новую брошюру или книгу – прислать мне ее по почте.

К иллюстрации, так сказать, искренности большевиков и возможности работать с ними: И. А. Лавров, просидевший год в Новониколаевской Чеке, был оправдан в возводимых на него преступлениях и выехал по вызову советских властей в Москву, якобы для работы в качестве специалиста по финансовым делам… и сразу же по приезде был вновь заключен в Московскую тюрьму, где томится до сегодняшнего дня. Выплыло новое обвинение. Какое – никому не известно. За этот год в газетах неоднократно сообщалось, что ему предлагали то один, то другой видный пост, что он давно свободен и пользуется всеми благами жизни в Совроссии.

Письмо Б. Н. Волкова Игорю Павловичу Митрофанову (1892–1943), первому секретарю Российской императорской миссии в Пекине. Машинопись. 22 октября 1922 г.

Многоуважаемый Игорь Павлович.

Очень рад, что Вас удовлетворили мои заметки, которые были продиктованы мной в один присест (речь идет о написанном по заказу Митрофанова материале «Унгерн в Монголии». – Б.С.). Сделать мне это было не трудно, так как я был сам свидетелем этой авантюры, интересовался ее перипетиями, имею богатый материал: письма, дневники непосредственных участников событий, газетные статьи и т. п. Относительно же последующего периода писать мне трудно, так как, зная мои белые убеждения, приезжие из Урги, в большинстве люди противоположных убеждений, со мной не откровенны. Коммерсанты, боясь попасть по возвращении в Ургу в Госохрану, которая в настоящее время свирепствует вовсю, – молчат. Письма контролируются очень тщательно, касающиеся политических вопросов уничтожаются. Таким образом, сведения отрывочны, непроверенны, крайне сбивчивы. Между прочим, я переписываюсь с князем Ухтомским, бывшим сотрудником «Русского голоса», и даю ему все, что знаю о монголах за последнее время. Интересны ли Вам будут те сведения, которые уже появились в газетах? И так сделаю все, что могу.

Ургу заняли сретенские партизаны и казаки кубанцы 6 июля прошлого года. Сейчас же было приступлено к ликвидации «разбитых шаек белобандитов». Небольшие отряды главным образом монгол, иногда под командой русских, рассыпались по всей стране. Был отдан приказ уничтожать захваченных с оружием белобандитов. На самом же деле монголы избивали караваны мирных колонистов, бежавших за семьями в степь от расправы Унгерна, из боязни красных и т. д. Монгол прельщал безнаказанный грабеж. Над женщинами и девочками, почти детьми, совершали насилие. Убивали, не щадя детей. Примером может служить семья Табокова (кажется, член Государственной Думы), бежавшая из Улясутая. 14-летняя девочка, дочь Табокова, ночью во время бегства слетела (лопнула подпруга). Труп ее нашли почти разодранным. Девочку изнасиловали преследовавшие беглецов монголы. Колонисты Улясутая поголовно уничтожены (осталось 2–3 семьи). Особенным зверством отличался Хатан-Батор. В Восточной Монголии происходило то же самое. Вооруженные же отряды унгерновцев шли беспрепятственно из разных концов Монголии на Восток. Красные шайки монгол подобно шакалам вертелись вокруг этих отрядов, но тронуть боялись.

В Урге образовалось красное монгольское правительство. Богдо убрать побоялись. Он живет и «не вмешивается в светские дела». В то же самое время ему на утверждение подносят смертные приговоры. (Кстати, он их не утверждает, что не мешает их приводить в исполнение). Во главе правительства встал вначале Бодо, бывший служащий Российского консульства (издавал монгольскую газету на русские деньги). Бодо вскоре был заподозрен, сослан в почетное изгнание и затем расстрелян. Министром финансов сделался Данзан, чиновник российского советника при монгольском правительстве (хорошо знает русский язык. Выдающийся монгол). Я глубоко уверен, что никто из них не разделяет взглядов большевиков (особенно коммунистов). Это монгольские патриоты, из тактических соображений идущие с большевиками (до поры до времени). Интересно, что в скором времени в правительство был приглашен Церен-Доржи. Его Вы должны знать хорошо. Вступление его в правительство крайне показательно.

Как передают, во время празднования Цама должно было быть выступление партии, не довольной новым порядком. Арестовано свыше 200 человек. Расстреляно 4 человека, в том числе Бодо, бывший председатель Совета министров красного монгольского правительства (говорят, стоял во главе протестантов), Да-Лама, несколько гуннов…

Вот все, что я знаю. Пишу очень плохо: новая машинка, вернее, новая система. Переписывать не хотел, так как Вы желали получить эти сведения скорее. Сейчас у меня много работы. По прочтении прилагаемых при сем писем прошу их мне вернуть. Уважающий Вас и всегда готовый к услугам.

Нет ли у Вас каких-нибудь новых книг? Сейчас кончаю второй том воспоминаний Витте и останусь совсем без книг. Очень интересует нас всех «Архив революции» (начиная с 4 тома, остальные прочитали). Очень был бы рад, если Вы выслали мне что-нибудь по почте. Я бы вернул быстро.

Из письма Б. Н. Волкову его шурина, Бориса Петровича Витте, служащего компании «Форд» в Детройте, от 30 декабря 1927 года. Рукопись

Генерал Гао, который грабил нас в Урге и устроил резню в Маймачене, имеет свою дальнейшую историю. Полное его имя: Гао-Си-Линь или по-английски: Kuo Tsun Lin. Выбравшись из Монголии, после занятия ее Унгерном, опять поступил на службу к Чжан Цзо Лину, где выслужился и в 24–25 гг. получил в командование одну из Фентьенских армий. Осенью 25 г., к моменту обоснования и расцвета Фын Ю Сян’а (христианский генерал-католик) в Северо-Западном Китае, Гао-Си-Линь, сделавшись крайним революционером, изменил со своей армией Чжан Цзо Лину, казнил некоторых генералов, оставшихся верными Чжану, и произвел полный переворот почти со всей армией Фентьенской, после чего повел наступление на Мукден с целью занять место главы трех восточных провинций и произвести в них революцию. Об исходе этой кампании, ты, вероятно, знаешь. В то время в газетах относительно этого писали очень туманно об участии японцев в подавлении восстания Гао. Китайское же население совершенно определенно утверждало, что японцы, подписав особенно выгодные для них договоры с Чжан Цзо Лином, переодели необходимое количество своих солдат в китайскую форму и в течение часа снесли с лица земли восставшую армию и самого генерала Гао захватили в плен, после чего сын Чжан Цзо Лина собственноручно отрубил ему голову и преподнес отцу. Такова судьба Гао-Си-Линя. Я от души рад, что он кончил по-собачьи, так как был ничем иным как собакой, что утверждали китайцы.

Письмо Н. М. Рябухина (Рибо) Б. Н. Волкову 28 сентября 1928 г. Рукопись

4304 Melrose Ave. Los Angeles Calif. 9—27

Дорогой Борис.

Охотно отвечаю на предлагаемые тобой вопросы, за точность большинства ответов я ручаюсь. Ошибаться я могу только на несколько дней в определении точной даты смерти П. А. Архипова. Я знаю, что он был казнен несколько дней спустя после поражения Унгерна под Кяхтой, последний же был разбит 9 июня 21 г. У меня имеется значительное число моих фотографий в военной форме, относящихся к тому периоду моей жизни, и я, разумеется, могу переслать тебе одну для помещения в книге. Весь вопрос в том, что я несколько опасаюсь сделать это без предварительного ознакомления с тем, что тобой написано обо мне и моем участии в авантюре. Ты поймешь мои страхи, если вспомнишь, что в Совдепии у меня остаются отец, брат и дочь, которую я принимаю меры вывезти. Кроме того, помещение в книге таких фактов, как арест меня Сипайловым и заключение на крышу перед моим отъездом в Ван Курень 16 апреля 21 г. – явилось бы для меня неприятным, да и для целей твоих несущественным. Я очень сожалею, что не имею возможности лично приехать в Сан-Франциско, чтоб вместе с тобой просмотреть эту часть книги. Но если б ты мог прислать ее мне на несколько дней, я, разумеется, не только напишу подробно тебе мое мнение о том, что я найду, но также дам тебе всю информацию к исправлению неточностей, буде таковые встретятся. В отношении сценария ты можешь рассчитывать на меня вполне. Ты ничего не пишешь относительно Елены Петровны. Что с ней и где она? – Конспект сценария, о котором я писал, у меня имеется, и думаю, что ты им заинтересуешься. Но не все же сразу: покончи сначала со своим.

В ожидании твоего ответа

Преданный тебе Н. Рябухин.

Вопросы Б. Н. Волкова (машинопись) и ответы на них Н. М. Рябухина (рукопись). Без даты

1. Имя, отчество Архипова. – Петр (отчество не помню).

2. В чем он обвинялся. – В присвоении и сокрытии двух пудов золотой монеты, которую он конфисковал в Китайском банке в Маймачене в первые дни по занятии Урги. Золото он передал на хранение какому-то латышу в Урге.

3. Подробности его смерти. – Сипайлов раскопал это. Латыш был изрублен. Он был повешен на вытянутых руках на сосне и оставался в таком положении около 3 часов, когда его, потерявшего сознание, Унгерн приказал повесить за шею.

4. Время и место его смерти. – 14 или 15 июня 1921 вблизи Кяхты после поражения Унгерна под Кяхтой и отступления его.

5. Правда ли, что его пытал сам Унгерн, подвешивая каким-то особым способом за дерево. См. пункт 3. – Другим пыткам, насколько я знаю от Резухина, он не подвергался.

6. Какую должность занимал Архипов в отряде Унгерна. – Командир 4-го полка.

7. Что стало с его сестрой-учительницей, которую к себе приглашал Сипайлов. – Осталась в Урге, вышла замуж за комиссара, по словам моей бывшей жены.

8. Знаешь ли ты что-либо о Гусиноозерской трагедии, когда русские офицеры Дикой дивизии, генерала Левицкого, были перебиты взбунтовавшимися монголами (эти монголы – часть из них грабили в Монголии русские заимки, насиловали женщин и т. д.) (приблизительно – начало 1920 г.). – Бунт произошел на почве отказа чахар, составлявших большинство в отряде, драться против большевиков. Они перебили офицеров на походе, когда большая часть из них действовала в санях и была лишена возможности защищаться.

9. Когда ты прибыл в Ургу. – Вечером 26 октября 1920 года.

Вопросы Б. Н. Волкова (машинопись) и ответы на них Н. М. Рябухина (рукопись), приложенные к письму, отправленному Волковым 3 ноября 1928 года

Если можешь ответить на эти вопросы – ответь. Если не составит большого труда. Б. В.

1. Число, месяц и год убийства русских офицеров на Гусином озере?

2. Полное название «Дикой дивизии».

3. Количество сабель в «Дикой дивизии» в момент трагедии?

4. К каким монгольским племенам принадлежали всадники? – Харачины или по-монгольски харацины, племя Внутренней Монголии, отличаются особыми зверствами и кровожадностью.

5. Кто из монгол стоял во главе их? – Не помню.

6. Не Наримпыл ли гун?

7. Где в это время находился глава Временного монгольского правительства Нейсе-Нойон-хутухта-Ме? Что стало с ним? – Не знаю.

8. Не являются ли Наримпыл-гун и хутухта Ме одним и тем же лицом? – Не знаю.

9. Судьба Наримпыл-гуна. – Не знаю.

10. Место, где произошло убийство русских офицеров?

11. Сколько погибло? – Не знаю.

12. Сколько спаслось?

13. Кто командовал Дикой дивизией (по возможности чин, имя, отчество и фамилия)? – По-моему, Левицкий, звали его Петром, отчества не помню.

14. Как погиб генерал Левицкий. – Насколько помню, был бит, измучен, выпотрошен и набит соломой (генерал-майор семеновского производства П. П. Левицкий 6 июля 1919 г. был назначен начальником Сводной Монголо-Бурятской дивизии, а 3 октября 1919 г. – начальником 2-й бригады Азиатской конной дивизии. В эту бригаду, очевидно, была преобразована Сводная Монголо-Бурятская дивизия. Полностью она называлась Отдельная Монголо-Бурятская конная имени Зорикто-батор бригада. Она состояла из 200 русских, 600 монголов-харачин, имела на вооружении 4 орудия и несколько пулеметов. В начале января 1920 года бригада у Гусиного озера восстала, перебила 180 русских во главе с генералом Левицким и ушла в Монголию. В Урге Левицкий был в качестве генерала для особых поручений при атамане Семенове. – Б.С.).

15. Его возраст и, по возможности, наружность? – Видел его 1 раз и не помню хорошо. Кажется, молодой (лет 28), красивый брюнет (в 1919 г. в Урге).

16. Как были разоружены взбунтовавшиеся монголы китайцами? Где? Сколько человек? – Кажется, незначительная часть около Маймачена, большинство с оружием прошло на родину, разоряя, грабя, мучая и насилуя все попадавшееся на пути. Можно было бы добавить для полноты их жертв ургинского Петрова и его жену, избитую харачином.

17. Кто такое был Фушен Го? – Не знаю (Генерал Фушенга командовал монголами, восставшими против семеновцев на станции Даурия. 3–4 сентября 1919 года восстание было подавлено. В архиве Б. Н. Волкова сохранились материалы об этом инциденте, в том числе послужной список Отдельного стрелкового личного конвоя атамана Семенова дивизиона Николая Штюрмера от 29 марта 1921 года, где упоминается его участие «в бою при разоружении монгол, генерала Фушинги, и взятии броневого поезда на станции Даурия 1919 г. 3–4 сентября». – Б.С.).

18. Столкновение монгольских и бурятских частей 7 сентября 1919 г., о котором упоминают английские источники – не являлся ли Гусиноозерской трагедией? – Не знаю и думаю, что английские источники не знают.

19. По возможности описать обстановку гибели Дикой дивизии: пожар, озеро, время и т. д. – Не знаю, так как не был очевидец и не помню таких подробностей из рассказов солдат.

«Будьте хоть на один момент истинно русским человеком – застрелитесь!» Адъютант барона Унгерна или русский маркиз де Сад

Записки есаула Блохина, хранившиеся в Русском зарубежном историческом архиве в Праге, а после Второй мировой войны переданные в Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д 252, л. 1—199), – это уникальный документ об эпопее барона Унгерна. Впервые на них обратил внимание С. Л. Кузьмин, опубликовавший фрагменты этих записок в своей биографии барона Унгерна[15]. Однако он считал этот источник не слишком достоверным и опубликовал далеко не самые интересные фрагменты. По мнению Кузьмина, авторами записок является есаул Блохин, упоминаемый в «рапорте» польского писателя и журналиста Фердинанда Оссендовского[16]. В тексте этого рапорта, датированного апрелем – маем 1921 года, упоминается «есаул Блохин, который принес разложение в хатгальский отряд Казагранди, а потом убежал». Здесь упоминается отряд полковника Н. Н. Казагранди, который некоторое время стоял в монгольском поселке Хатгал. Позднее в Улясутае Блохин будто бы «прямо при солдатах говорил, что надо всех старших офицеров положить, даже бить нагайками, а который переживет всех остальных – того и поставить командиром отряда»[17].

Однако скорее приходится предположить, что «Блохин» – это псевдоним, вполне возможно, взятый автором в честь есаула Блохина, служившего в отряде Казагранди и упомянутого в докладе («рапорте») Оссендовского. Этот рапорт мемуарист «Блохин» упоминает в тексте своих записок. Но вряд ли автор данных мемуаров – это тот Блохин, которого упоминает Оссендовский. Ведь служивший у Казагранди есаул Блохин непосредственно под началом Унгерна не служил, иначе бы Оссендовский наверняка отметил бы наличие его в унгерновском штабе. Между тем Блохин в своем труде «Боевые операции барона Унгерна-Штернберга в Монголии» гораздо подробнее описывает деятельность самого барона и события в местах пребывания его штаба, чем деятельность отряда Казагранди. В тех случаях, когда речь идет о событиях, связанных с Казагранди, например, об обстоятельствах убийства доктора Гея, события даны скорее не глазами членов отряда Казагранди, а глазами унгерновцев, прибывших вместе с поручиком Сергеем Гордеевым, чтобы уничтожить Гея. При этом многие детали выглядят фантастично, но другие совпадают с показаниями других источников, причем таких, которых в 1926 году мемуарист знать не мог. Кроме того, в объяснительной записке он фактически утверждает, что был адъютантом Унгерна, каковым упоминаемый Оссендовским Блохин ни в коем случае не был. Но адъютант у Унгерна был, и звали его Алексей Макеев. Он оставил целый ряд мемуаров об Унгерне[18]. Кроме того, эмигрировав в США, он выпустил мемуары под псевдонимом «поручик (или сотник) Валентин Тихонов»[19]. Она стала бестселлером в жанре ужасов и ее сравнивали с романом Владимира Познера на ту же тему «Кровавый Барон». Не исключено, что в середине 30-х годов, а может быть, и раньше, он перебрался в Америку, но неизвестно, под каким именем он жил там. Не исключено, что и книга Дмитрия Алешина «Азиатская Одиссея», изданная в США в 1940 году и в странах Британской империи в 1941 году[20], – это еще один вариант мемуаров Макеева, благо, что адъютант Унгерна там охарактеризован весьма положительно, а Унгерн называется «богом войны». Замечу, что в мемуарах Тихонова и Алешина Макеев назван лейтенантом, т. е. поручиком или сотником, а в очерке Макеева «Ночной визит» автобиографический герой именуется «есаул А.» (Алешин?).

По всей вероятности, Макеев также является автором мемуаров, написанных от имени некоего Г. Голубева[21]. Вероятно, псевдоним взят в честь служившего в Азиатской дивизии интендантом статсткого советника Г. П. Голубева. Эпизод с тем, как Голубев вынужден был выпороть свою жену, а потом был выпорот сам, есть в мемуарах А. С. Макеева. С мемуарами Блохина и Макеева у Голубева совпадают описания взятия Урги, террора, установленного там контрразведкой Унгерна, предшествовавшее захвату Урги сожжение прапорщика Чернова, а также описание штаба Унгерна и его начальника – военного чиновника Ивановского. Как установил его племянник И. М. Маркелов, начальником штаба Унгерна был Кирилл Николаевич Ивановский (1886–1942), сын профессора Казанской духовной академии, окончивший юридический факультет Казанского университета и умерший в Омской тюрьме 30 августа 1942 года, через четыре дня после вынесения смертного приговора[22].

Алексей Макеев, писавший под фамилиями Голубев, Макеев, Блохин, Тихонов и Алешин, оказался автором наибольшего числа мемуаров об Унгерне. То, что бойцы Азиатской дивизии знали унгерновского адъютанта под фамилией Макеев, вовсе не означает, что это его настоящая фамилия. Она может быть любой из пяти перечисленных или какой-нибудь шестой, нам неизвестной. Макеев, несомненно, был забайкальским казаком и есть шанс найти его послужной список в делах личного состава одного из забайкальских полков. Тогда мы сможем установить его подлинную биографию до 1917 года.

Макеев-Блохин писал свои записки, переданные в Пражский архив без расчета на публикацию, поэтому был в этом своем наиболее раннем по времени мемуарном очерке наиболее раскован как в передаче реальных фактов, так и в полете фантазии. Чтобы создать у издателей и архивистов впечатление, что его мемуары под разными фамилиями написаны разными лицами, он менял фамилии действующих лиц, а также детали описываемых событий. Например, сожженный живьем прапорщик у Блохина назван Попов, и сжигают его в одежде, тогда как у Макеева и Голубева прапорщик именуется Чернов и сжигают его голым. Замечу, что Черновым несчастного прапорщика именуют и другие мемуаристы – Б. Н. Волков, Н. Н. Князев и М. Г. Торновский, так что скорее всего это была его настоящая фамилия[23].

Вообще же, как справедливо отмечает российский историк Д. Р. Касаточкин, воспоминания об Унгерне и Азиатской дивизии «в основном, оставили колчаковцы и каппелевцы, влившиеся в ряды дивизии после захвата Урги. Офицеры «унгерновского производства» или так называемые даурцы, «коренные даурцы» (служившие у барона в Забайкалье) в отличие от вышеупомянутых, были люди малообразованные, часто практически совсем неграмотные, так как Р. Ф. Унгерн очень часто производил в офицеры бывших урядников»[24]. Мемуары Макеева – это одни из немногих мемуаров «коренных даурцев».

Поскольку Макеев был единственным из мемуаристов, столь близко стоявших к Унгерну и непосредственно участвовавший в деятельности контрразведки во главе с полковником Л. Сипайловым, то сообщаемые им сведения в ряде случаев очень трудно проверить. Макеев выполнял роль штатного палача у Унгерна. Чтобы обелить себя, он стремился изобразить Унгерна, Сипайлова, Бурдуковского, Безродного настоящими чудовищами, гомосексуалистами, садистами, каннибалами и вампирами. Целый ряд описаний в рукописи Блохина напоминает романы знаменитого маркиза де Сада «Жюльетта» и «120 дней Содома». Насколько все они соответствуют действительности – большой вопрос. Можно лишь предположить, что садистские нравы, царившие в контрразведке, питали фантазию Блохина, сделавшего палачей еще и каннибалами и вампирами. Но, повторяю, очень трудно понять, где здесь кончается правда и начинается вымысел, в том числе в отношении нестандартной сексуальной ориентации самого барона Унгерна.

Впрочем, подобные садистские сюжеты – не редкость в воспоминаниях об Унгерне. Вот некто, укрывшийся под псевдонимом Н. П. Даурец, писал, как развлекался начальник унгерновской контрразведки Сипайло, когда еще служил у Семенова в Чите: «Он вызывает одного арестованного, привязывает его за известный отросток к дверной ручке так, что арестованный, подтянутый стоит на цыпочках лицом к двери, Сипайло же в это время бьет несчастного поленом, тот кричит от невыносимой боли, т. к. удары, главным образом были направлены на голову, и рвется. В конце концов, он отрывает конец «отростка», за который он был привязан и в полуобморочном состоянии его пока оставляют в покое, т. е. до дня казни, или же до следующего сеанса. Чаще всего и бывает, что арестованный в один из таких сеансов умирает от пытки…»[25].

Блохин, в частности, подробно описывает казнь сотником Б. полковника Казагранди. Под сотником Б., несомненно, имеется в виду сотник Сухарев, по приказу барона расстрелявший Казагранди, а потом погибший в схватке с китайцами. Но не исключено, что в образе сотника Б. он объединил Сухарева и себя. Макеев мог быть вместе с Сухаревым во время казни Казагранди. В мемуарах, написанных под псевдонимом Алешин, автор как раз оказывается в отряде Сухарева. Здесь утверждается, что Казагранди не расстреляли, а забили насмерть ташурами. А в мемуарах Макеева главный герой сокращенно называется есаул М. Вероятно, в записках Блохина Макеев сперва хотел сделать героем сотника Б., но потом заменил его на есаула Б., а вариант с сотником, служившим у Казагранди, в качестве главного героя реализовал позднее в мемуарах Алешина. Есть сходство и между мемуарами Тихонова и Алешина. У Тихонова главного героя в его скитаниях сопровождают двое юных братьев-беженцев Мишка и Пашка, а у Алешина – тоже двое беженцев, Михаил и Марьяна.

Биография, которую излагает Блохин, несомненно, придумана. Утверждение о службе в армии Колчака и последующем плене у красных, побеге и более чем трехмесячном блуждании по тайге призваны замаскировать подлинную историю Макеева, который служил у Унгерна еще в Забайкалье, до похода в Монголию, и никогда не служил в армии Колчака. Также фантастична история с есаулом Блохиным, будто бы прощенным Унгерном и сделавшимся его доверенным лицом. В то же время, скорее всего, соответствуют истине утверждения Блохина о хорошем знании им монгольского языка и монгольских и забайкальских реалий. Этим, вероятно, и объясняется его близость к барону. Что же касается приведенных в записках писем и приказов, то они, скорее всего, приводятся автором по памяти. Об этом можно судить по тексту знаменитого унгерновского приказа № 15, который у Блохина значительно отличается от оригинала, хотя и совпадает с ним по смыслу. Нельзя исключить, что какие-то из писем автор мемуаров просто придумал.

Текст записок написан в трех школьных тетрадках, произведенных в Чехословакии. Однако скорее всего в момент написания мемуаров Блохин находился не в Чехословакии, а в Китае, откуда позднее эмигрировал в США. Нельзя также исключить, что в 1926 году он уже был в Америке и в связи с этим упоминал, что там же находится Оссендовский. Тетрадки же он мог попросить прислать ему, ссылаясь на бедность и отсутствие бумаги.

Вот фрагменты из воспоминаний Блохина:

Объяснительная записка по поводу неясных вопросов, возникших к работе моей, представленной на рассмотрение и оценку («Боевые операции барона Унгерна-Штернберга в Монголии») комиссии при заграничном историческом архиве «О русской революции» показываю следующее:

Сам я коренной уроженец Сибири, сын бывшего богатого скотопромышленника. Отец мой, начиная с 1908 года, когда ежегодно ездил в Монголию для закупки рогатого скота, причем я был всегда при нем, постоянно помогая ему в его делах. Быстро изучив язык и нравы монгол, я также изучил почти все не только главные пути сообщения, но и тайные скотогонные.

После падения Советской власти в Сибири в 1918 г. – я поступил на службу в армию адмирала Колчака. Во время отхода армии на Восток я попал в плен. Томясь в тюрьме и перенеся два тифа я, едва поправившись, был препровожден тремя конвоирами в Чрезвычайную комиссию. Заранее зная, что меня ожидает, я еще задолго приготовился к бегству. Со мной всегда находились 2 коробка спичек, компас, который я взял у умершего моего приятеля в тюрьме. На случай обыска я держал его привязанным под ступнею, а ногу намеренно расцарапал, показывая, что нога моя нездорова. От грязи рана моя гноилась и действительно при обысках она мне помогала. В грязной тряпке, пропитанной кровью, никто не копался. И вот, идя по главной улице N-го города, я ударом ноги сшиб заднего конвоира, переднего ударил в затылок, а на третьего с размаху настежь (?), сшиб последнего.

Бросился в толпу, поднялась страшная паника. Так как я шел без фуражки, то, вбежав в толпу, тотчас вынул из кармана свою шапчонку и начал убегать вместе с случайными прохожими. Растерявшиеся красноармейцы открыли стрельбу, и я видел, как один несчастный упал около меня. Я же пройдя несколько улиц и совершенно скрывшись от преследования, вышел за город и, спрятавшись в огороде, просидел там до вечера, а когда стало совершенно темно, я бросился в лес. Зная тайгу и умея великолепно ориентироваться по всем особым приметам густого дремучего леса, я, имея компас в руках, держался направления «юго-востока». Чувствовал себя осиротевшим человеком. Родился, рос и жил среди лесов и вдруг опять нежданно-негаданно оказался в дремучей тайге.

Буду краток: питался ягодами, кореньями и вечерами растапливал огромный костер и преспокойно спал около него, не боясь ни одного зверя. Шел исключительно звериными тропами, иначе по тайге нельзя и шагу пройти от наваленных всюду вековых деревьев и сучьев, по прошествии немногих дней меня постигло несчастье; в течение нескольких дней лил проливной дождь, и как я ни старался, не смог сохранить свои спички, они у меня промокли, и вот здесь-то я пал духом, иногда бывало грибков или листиков и поешь в удовольствие, а теперь приходилось на ночь забираться на дерево, и сидя на суку дожидаться рассвета, иначе ночью, без огня, загрызет волк, запорет кабан, задавит медведь. Сидя на дереве, тоже приходилось быть всегда настороже, во-первых, чтобы, задремав, не упасть, а во-вторых, и рыси меня все время держали настороже».

В голову Блохину стали приходить мрачные мысли: «Одолевала усталость: ночами не спишь, однако должен идти дальше, а то не дай Бог, зима застигнет и замерзну окончательно…

Так я бродил по тайге 3 ½ месяца, пока однажды не наткнулся на двух охотников «сайот» (сайоты (сойоты) – одно из тувинских племен, живущих в Саянских горах (Урянхайский край) и говорящее на тувинском языке тюркской группы. – Б.С.) – они меня связали сначала, а потом я пробыл у них в ауле, если можно его так назвать, некоторое время. Узнал про жизнь этих диких таежников, я им очень понравился, и они меня выпустили и добрался до Монголии. Придя в Монголию, сразу попал в отряд М. И. Щубина и полковника Казагранди, вот откуда я и знаю все эти описанные мною подробности.

После ликвидации и рассеивания отряда Шубина я направился в Урянхай, где был одно время у «Неуловимого». Когда явился Гикса, то я не верил ему. Когда неуловимый поехал к нему на празднество, я категорически отказался, и нас несколько человек благодаря этому уцелело. К барону Унгерну попал в плен, если так можно выразиться. Он меня счел за коммуниста. Посадил меня в подвал комендантского управления, вот где все эти пытки и зверства я видел сам лично, был помилован. После этого приближен был очень близко к барону. Помиловал он меня совершенно случайно.

В описании моем упоминается об одном есауле, отданном на исправление палача Бурдуковского. Так это был я сам.

Зная великолепно язык и местность, я был постоянным гонцом у Унгерна, по несколько раз бывал в разных отрядах, не был только в отряде генерала Бакича, и все сведения получил от спасшихся офицеров и от денщика генерала Бакича.

Выполнив поручения барона, я числился по бригаде генерала Резухина.

Описание жизни доктора Гея мне известно было и раньше. Мы с отцом еще раньше, до его назначения управляющим «Монголэкса», были знакомы.

Документ «Предписание поручика Гордеева» долгое время хранился у последнего. Мы с ним одно время жили вместе, почему я и дал ему действительную датировку. С этим документом Гордеев попал в плен красных и поплатился за это своей головой. Речи Копошкина мне все были понятны и я часто, будучи в отряде или приезжая гонцом, всегда выступал против Копошкина, и одно время даже был арестован. За что? До сего времени и сам не знаю! Я у Унгерна был всем, кроме, конечно, исполнения функций палача, для этого у него были особые люди. Барон любил меня за то, что я не боялся его; я, конечно, боялся его, но никому не показывал вида. Письмо, посланное Кутукте, было писано мною под диктовку Унгерна. Отряд, преследовался салопами (одно из племен Внутренней Монголии. – Б.С.), тут погибли почти три четверти народа, благодаря изрытой равнине барсуками и сурками. Кони проваливались в норы, падали, ломали ноги, а выжившие беспощадно истреблялись салопами, также в этом отступлении отряда был и я.

Рассказывая кусочек заветной скитальческой жизни, очень прошу не давать это огласки печатно в течение 15 лет.

4/III 26 г.

(л. 190–199)

В отряде было не все благополучно, люди, доведенные до отчаяния, спешно отступившие из России, были долго преследованы красными партизанами, потеряли все обозы с обмундированием, снаряжением и провиантом, да еще плюс два неудачных нападения на Ургу, на которую все так долго и много рассчитывали. Командный состав пал духом, но он боялся говорить вслух об этом, все отлично понимали, что каждое неосторожно сказанное слово будет немедленно доведено до ушей дедушки. Так они называли своего атамана Унгерна. Чека у этого дедушки было весьма образцовое, а главное никто не мог узнать, кто был чекой у барона. Да и сам барон был очень хитер. Он, чтобы просто ввести в заблуждение, очень сурово обращался с некоторыми офицерами, часто порол их за всякий малейший проступок, и все думали, что эти несчастные люди были с ним более откровенны, развязывая свои языки, а этого только и надо было барону. Виновных барон немедленно посылал в разведку или командировку, где его уже в установленном месте поджидали чекисты и с ним расправлялись, изуродованный труп случайно находили через несколько дней проезжие монголы и привозили труп и все почему-то объясняли, что несчастный был изуродован китайскими солдатами.

(л. 16–17)

Госпиталем заведовал один из близких приближенных барона, прапорщик Попов, в течение долгого времени служивший у него денщиком. Барон имел вообще большую склонность всех бывших своих денщиков в офицерские чины и давал им после этого большое ответственное место, вплоть до командования бригадой. Денщики его были вполне преданные люди, которых он, предварительно избив несколько раз, приглашал последнего к себе в палатку, где проводил с ним целую ночь, отдавался ему и сам брал его как активный педераст, и после этого продвигал его в офицерский чин или в унтер-офицерское звание и отсылал от себя, назначая его на один из ответственных постов. Такую стадию мытарств прошел и Попов, получив заведывание полевым госпиталем, последний, узнав о бегстве такой массы, решился сам также сбежать, для чего всех тяжелораненых и больных он просто отравил стрихнином, и об этом вовремя узнал барон, и прапорщик Попов был пойман, арестован и доставлен на Кюрэлен. Барон долго с ним беседовал; прапорщик Попов ночевал у него в юрте ночь, по-видимому заменяя ему любовницу и любовника. Утром барон приказал ему сложить костер и приготовить столб. Были собраны все воины барона и после краткой речи, где барон указал, что он решил выжечь крамолу из своего отряда, и вызвал Попова, сказав ему, чтобы он сказал, кто здесь крамольник. Прапорщик Попов с торжествующей улыбкой стал обходить ряды и вызывать всех тех, которые ему чем-либо не нравились. Из рядов было вызвано пять человек, побелевшие от предстоящего ужаса. Барон, обратившись, сказал им, я знаю, что Вы ни в чем не виноваты, и вызваны Поповым исключительно для того, чтобы свести с Вами счеты, а поэтому приказываю Вам немедленно же схватить этого негодяя и изжарить его на медленном огне. Попов был немедленно схвачен, обезоружен и привязан к столбу, был разведен под ногами его костер, который постепенно разгорался, стал уже лизать жертву своими горячими язычками. Несмотря на то что Попов был и негодяй, вполне заслуживавший смерти, но умирал он как мученик и герой. Он не шевелился, а только всегда говорил своим пяти жертвам, что в эту же ночь он будет каждому являться и душить их. Слова, по-видимому, сильно действовали на кочегаров, потому что руки их тряслись, как в лихорадке. Попов медленно загорал, сначала загорелись унты (ботинки), потом загорелась верхняя одежда, кожа на лице и руках начала пузыриться и лопаться, кругом разносился запах горящего жареного мяса, наконец, вспыхнули волосы и тут же лопнув потекли глаза. Последнее слово Попова было: «Негодяи!» Вдруг как-то труп весь съежился, сжался в комочек, закипел, затрещал и превратился в сплошную горящую массу. Окружающие люди были как бы загипнотизированы, все были буквально ошеломлены такой расправой, и когда вместо Попова остались одни только жалкие угли, народ разошелся. В этот день половина народа отказалась от ужина, всем казалось, что он пахнет потом, портянками, шипящим мясом прапорщика Попова. Многих тошнило и рвало.

(л. 22–24)

Перед вторым штурмом Урги по приказу Унгерна проникшие в город казаки освободили Богдо-гегена. Блохин пишет по этому поводу: Кутухта был благополучно доставлен к барону и немедленно отдал приказ вступать в ряды Унгерна монголам. До 700 человек было принято добровольцев и барон тогда ожил. Он отдал распоряжение отступить от Урги и усилить перестрелку, в горы Богдаул. Ночью было отдано общее наступление, причем барон объявил, что разрешает грабеж Урги после взятия в течение 2 суток. На рассвете началось общее наступление. Китайцы, ожидавшие главный удар со стороны Богдаул, совершенно не ожидали наступления с прежней стороны. Сильным ударом были сбиты китайские части, и русские после 2-часового боя вновь ворвались с восточной стороны. Другие китайские части кинулись в бегство, побросав все оружие и пулеметы. В течение двух суток преследовал русско-монголо-цехорский (имеется в виду чохарский. – Б.С.) отряд китайские части. Несмотря на страшную стужу, китайцы почти голыми убегали, бросая все на пути. Получилась такая картина, что все поле было усеяно бегущими китайцами. Кое-где бежали одиночные всадники победители, так как половина отряда осталась в Урге, занимаясь грабежом, а рубить бегущего противника рука бойца, буквально, колоть и рубить устала.

(л. 25–26)

Блохин так описывает взятие Урги: «Так была взята Урга с 4-мя стами русских людей, из которых более 120 человек было убито во время боев. Ворвавшись в Ургу, победители прежде всего бросились в Китайско-Монгольский банк. Немедленно разграбили его. Серебро мешками валялось по улицам, некому было брать его, все нагрузили полные сумы всяким добром. Грабеж шел сплошной, откуда-то появилась масса русских, до сего времени сидевших в погребах и подвалах, и примкнули к общему грабежу, все старались захватить и набрать побольше, мстя за свое разорение. Многие буквально плакали, что не могли унести все сразу. Спины их гнулись под тяжестью разных мехов, шелков и товара. Тут же на улице происходили драки между грабителями, доходившие иногда до убийства. В эти два дня все разрешалось. Барон сам лично разъезжал по Урге и только посмеивался, смотря сквозь пальцы на все происходящее. Монголки тащили ленточки, русские женщины большей частью скатерти, ковры и меха, монголы забирали просто все, что им на глаза попадалось; мальчишки ящиками таскали сладости, шоколад и печенье. Тут же на глазах всех происходили небольшие бои, спрятавшиеся на крышах китайцы, которые не желали сдаваться, со страху стреляли во всех проходящих жителей. Таких поздних вояк выволакивали на улицу и тут же с ними расправлялись. По улицам валялись свежие трупы китайцев, которых преспокойно раздевали монголки, ища деньги в их поясах. Монголы же главным образом снимали с убитых золотые кольца и, чтобы долго не возиться и не терять золотое время, просто своими острыми ножами отрезали пальцы у трупов и таким образом добывали себе золотые украшения.

В эти дни до того дошло, что монголы сидели на трупах убитых китайцев, считали свое награбленное добро, пили вино, ругались между собой. Голодные монгольские собаки, которых монголы имеют обыкновение вовсе не кормить, преспокойно жрали валявшиеся трупы. Вновь появился барон с несколькими всадниками и, разъезжая, объявил всем, что через двадцать минут будет всех вешать, но это оставалось гласом вопиющего в пустыне. Наконец, истек срок и барон лично стал вешать первых встречных участников грабежа. Первой была повешена русская женщина на первом же заборе, всадники разъезжали с молотками и гвоздями, забивали гвозди и тут же вешали всех грабителей. К каждому повешенному приклеивалась надпись «За грабеж», написанная на русско-монгольском языке. Когда улицы были увешаны десятками трупов, тут только наконец как бы все опомнились и бросились бежать во все стороны, бросая большие тюки награбленного имущества. Тут же было повешено несколько всадников из отряда барона за то, что безучастно относились к происходящему грабежу.

К вечеру грабеж прекратился, и Урга представляла из себя зловещий город с болтающимися по заборам трупами, с вытаращенными глазами, разинутыми ртами и высунутыми языками. В домах слышался плач женщин, от такого происходившего ужаса. К 9 часам вечера порядок был окончательно восстановлен, даже собаки и те, наевшись наверное впервые в своей жизни досыта, постарались куда-то исчезнуть. К 10 часам вечера Урга в страхе замерла до следующего утра…

(л. 26–28)

В это время получено было известие, что по калганскому тракту движется огромный транспорт, охраняемый войсками, на Ургу с целью помощи защитникам Урги. Барон немедленно выслал два вновь сформированных полка, которые, неожиданно налетев, разбили свежие китайские части, еще не знавшие о падении Урги. Здесь была захвачена и масса серебра, посланного Китайским правительством 15-тысячному гарнизону жалованье за шесть месяцев. Таким образом в руках барона Унгерна оказалось несколько тысяч пудов серебра, причем бароном был издан приказ вернуть все награбленное серебро и золото при разгроме Урги, в случае неисполнения коего грозила немедленная смертная казнь.

Бог Кутухта подарил барону несколько тысяч лошадей, и маленький отряд Унгерна разросся в большую дивизию…

И к концу мая месяца 1921 г. силы барона достигли со всеми отрядами 100 тыс. человек. Русские люди первый день считали как бы свободно вздохнувшими, но это был лишь короткий самообман… Бароном была организована комендантская команда, которая много повыкашивала русского народа – просто для развлечения. Комендантом Урги был назначен полковник Сипайло, человек с такими же наклонностями садиста, как и сам Унгерн, но плюс еще к этому Сипайло был ужаснейший трус. Заглянем на честную работу и внутренние распорядки коменданта и его пресловутой команды. Полковник Сипайло занимал большой 2-этажный дом, где верхний этаж был занят под квартиру самого коменданта, нижний этаж под его канцелярию, а подвал под помещение арестованных. Причем хозяин со всей своей семьей этого дома был обвинен в коммунизме и просто задавлен в ту же ночь, когда была облюбована квартира полковником Сипайло, дабы хозяева не вмешивались и не были очевидцами всех его козней. Здесь так много пишут про расправы и жестокость русских красных – чекистов. Но если бы сам Дзержинский побывал здесь при всех операциях, то он бы наверное извинился, покраснел и вышел в отставку за свою полнейшую бездарность. Сам Бирон со своей ушаковской канцелярией, смотря из мира, куда мы все, но в разное время, прибудем, наверное, плачет от досады, что не знал гуманных способов пытки.

В комендантский подвал попадали все те, для кого выход обратно был случайной редкостью. В этом подвале сидели все вместе: женщины, мужчины и дети. Главным исполнителем всех экзекуций был некто Попов, человек богатырского телосложения, который одним взмахом руки вырывал глотку у человека. Подвал представлял из себя тесную каменную яму, где валялись полутрупы гниющих людей. Лицо, отправленное в комендантскую команду, немедленно раздевалось и оставалось в одном лишь только нижнем белье и прежде чем умереть каждый день получало от 50 до 100 плетей и после каждой положенной ежедневной порки бросалось в эту клоаку. Весь изодранный, с оголенными до костей местами, жертва в этом подвале начинала гнить. Зловония неслись всюду, в теле живого человека копошились черви, но, должен добавить, кормили всех самой прекраснейшей пищей, для того чтобы дать жертве, благодаря хорошему питанию, не сразу умереть. Утром госп. Попов приходил в подвал, выбирал жертву, немедленно хватал ее за горло и задавливал ее, особенно это он любил проделывать с женщинами и девушками, ложился на нее и в присутствии всех арестованных наслаждался, как женщиной, над умершей покойницей. Совершив гнусный акт совокупления, он обязательно заставлял проделать то же самое одному из арестованных, последний, конечно, отказывался, тогда он заставлял его снять брюки и отрывал у него член, а бьющуюся жертву, истекающую кровью, оставлял до утра, а чаще всего ночью приходил и достреливал мученика. Бывало, как появлялся только Попов, все бросались к нему, прося задавить их и не мучить, а дать умереть поскорее! Попов всегда отвечал: «Правда, мне тебя жаль, ну иди. Задавлю», и схватив за горло давил, но недолго, а через несколько секунд отпускал свою жертву, и последняя, не умерев, страдала от невыносимой боли и жажды, тот, кого все горло было внутри изуродовано, не могли говорить, глотать слюну и только хрипели, часами харкая кровью; так держал Попов своих полузадушенных в течение нескольких дней. Наконец, убивал. Но Сипайло проделывал гораздо чище работу… Он просто посылал за какой-нибудь женой колониста, мужа которой он за несколько дней перед тем уничтожил. Был с ней очень любезен, угощал ее, клялся в любви к ней, делал ей предложение, перепуганная женщина, конечно, ничего не смела сказать и молча подчинялась ему. Сипайло брал ее, как женщину, и во время акта совокупления душил ее своими руками и после этого клал ее в мешок, ставил кверху ногами, так, чтобы ноги ее были у него на подушке и после этого засыпал сном праведника.

Вот что переживала Урга в дни барона Унгерна. Жители боялись появляться на улицу, шепотом говорили и тряслись при одном только появлении хотя бы простого солдата комендантской команды. По приказу барона Унгерна было уничтожено все еврейское население, вплоть до грудных младенцев, которых просто брали за ноги из качалки и убивали, ударив головой ребенка в какой-нибудь твердый предмет, большей частью о печь или угол.

Пойдем теперь дальше. Заглянем во внутреннюю жизнь и распорядок барона Унгерна и его штаба. Штаб-квартира Унгерна занимала одну бывшую разграбленную китайскую лавку. Домишка находился в одной из глухих улиц Урги, сделан был весь из глины и в сравнении с квартирой коменданта Сипайло, представлял просто «избушку на курьих ножках». Посреди ограды была поставлена обыкновенная монгольская юрта, где жил и принимал гостей сам «дедушка» барон. Внутреннее устройство юрты ничем не отличалось от обыкновенной юрты зажиточных монгол. В юрте были настланы на полу войлок и подушки, в стороне стоял стол на коротеньких ножках и посреди юрты горел очаг и на нем в большом казане варился чай. Сам барон был одет в желто-красный шелковый халат, на плечах были генеральские погоны и на груди висел офицерский Георгиевский крест. Он был высокого роста, худощав, носил прическу, волосы его большие с рыжеватым оттенком, бороду брил, носил длинные рыжие усы, опускавшиеся вниз, как у Тараса Бульбы; имел прекрасные большие голубые глаза и в этих «голубеньких глазках» было написано столько жестокости, и вот такое сочетание красоты и жестокости всегда приводило в трепет всех присутствующих, едва ли кто, заранее зная, что это барон, мог вынести жестоко пронизывающего его взгляда. Обыкновенно говорящее перед ним лицо теряло дар речи, руки тряслись, лицо перекашивалось от ужаса и буквально волоса становились «дыбом». Барон почему-то терпеть не мог таких людей, и конец разговора сопровождался обыкновенно словами: «Бурдуковский, на крышу его, к столбу, в комендантскую! Отпороть!»

Как из-под земли появлялась вооруженная широкоплечая фигура, вся бритая, красная, с громадным уродливым ртом до ушей, с длинными, желтыми, грязными волчьими зубами, с приплюснутым носом, узкими желтыми глазами, обыкновенно белки всегда были покрыты налетом красной запекшейся крови, хриплым басом отвечал: «Слушаюсь!» и своими звериными, покрытыми рыжими волосами руками хватал грубо жертв за шею и хрипел: «Айда!»

На лице этого зверя было написано столько торжествующего удовлетворенного самолюбия; вдруг он, хорунжий Бурдуковский, будет пороть сейчас старого, пожилого штаб-офицера. Приволакивал жертву на задний двор и кричал: «Эй, палачи! сволочи, куда вы там задевались?» Немедленно из разных дверей вылетали зверские рожи, которые, уже заранее обученные этому искусству, знали, что надо им делать. Жертве давали хорошего тумака, снимали с него брюки: один садился на голову, другой на ноги, а сам Бурдуковский, вооружившись огромной палкой, говорил: «Глянь, что за кожу белую он имеет. Сейчас мы ее разрисуем». И действительно наносил страшный удар потом. Жертва вся содрогалась. Видно было, как по ударенному месту пошли сильные конвульсии; после второго удара жертва издавала нечеловеческий крик, наказуемая часть моментально синела и после третьего, четвертого раза кожа разрывалась и запекшаяся кровь разлеталась кусками во все стороны. После 12–13 удара жертва только стонала, а некоторые теряли сознание, но палачи продолжали свое дело и били уже по мясу и приговаривали: «Вот этот кусочек на шомпол бы да и поджарить, хороший бы вышел шашлык!» Наконец нанесен последний 50-й удар и жертву бросают на крышу. Там уже сидят старые ветераны, получавшие не раз положенную порцию от Бурдуковского, и сидят другие уже по несколько недель. Им строго-настрого приказано ничего не давать, но почти все, кроме, конечно, палачей, бросают им наверх куски мяса, вполне сознавая, что «сегодня ты, а завтра я» – на крыше. И вот, таким образом, нового квартиранта оставляют в течение нескольких дней на крыше, и все будет зависеть от Бурдуковского, если у него дурное расположение духа, то он, проходя мимо крыши, вызовет кого-нибудь «эй ты, есаул! Слезай, мне скучно, поболтаем немножко!» Это немножко означало 25 палок, а потом опять на крышу. Арестованные, квартиранты крыши, уже знали, если Бурдуковский кричит немного – значит, пятьдесят, немножко – значит, только 25.

Жил Бурдуковский – как самое обыкновенное животное, просто кровожадное, жестокое, но в то же время страшно трусливое. Бурдуковский в каждом приличном человеке видел коммуниста, но под этим подозрением скрывалось более серьезное опасение. Бурдуковский страшно боялся потерять свою силу и власть и поэтому, как трусливое паукообразное чудовище, но в то же время беспощадно жестокое, в каждом близко стоящем к барону лице видел своего заместителя. Всех тех лиц, которых барон случайно помиловал, виновный, правда, толком и не знал за что его так систематично, но не сразу, запарывали до полусмерти; те лица попадали на исправление к Бурдуковскому. В них, кажется, Бурдуковский не видел равных соперников. Он просто перед ними держал себя весьма заносчиво, но из опыта своей двухлетней практики палач знал, что лица эти пойдут в гору и далеко у барона. В Урге к нему попало два лица на исправление, один эсаул, другой сотник. Эсаул был постарше, посговорчивее, похитрее сотника, он сразу раскусил Бурдуковского, но молодой сотник был настолько дерзким человеком, что в присутствии Бурдуковского позволил рассказать эсаулу, не спросив предварительно разрешения у палача, самый приличный анекдот. Такая выходка страшно возмутила Бурдуковского, и он затаил отомстить сотнику. Эсаул же, при каждом обращении Бурдуковского, немедленно вскакивал на ноги и, приложив руку к козырьку, громко и отчетливо отвечал: «Так точно! Никак нет! Слушаюсь! Понимаю!» Это страшно нравилось Бурдуковскому. Он даже однажды расчувствовавшись молодецким эсауловским ответом: «Так точно!» в присутствии возлюбленной, подарил есаулу часы «буре», правда, они хотя и не ходят, но ни дорог подарок, дорого было внимание палача!

Любовница Бурдуковского, как он нежным, сиплым голосом назвал «Ларька – бесстыдница!», она же его в ответ, любя его исключительно за деньги, в унисон называла «Милый ты мой удитантик!» Бурдуковский от удовольствия раскрывал свой рот до ушей и сказал, показывая свои пожелтевшие волчьи грязные зубы. Любовница Бурдуковского была жестокая, но в то же время умная женщина. Она если замечала, что Бурдуковский случайно засмотрелся на одну из интересных женщин, Ларька боялась этого, она знала, что смена ее, это вернейший путь ей в царство небесное, так она выдумывала самый ужасный заговор и говорила, что она слышала, как такой господин хвалился, что он свалит Бурдуковского и сам будет на его место; этого заявления для Бурдуковского было вполне достаточно; как Бурдуковский хватал немедленно ни в чем не повинного человека, приводил его в комендантский подвал, где содержались смертники, и тут же его лично насмерть душил, а господином было лицо по обыкновению муж той женщины, на которую засмотрелся Бурдуковский, но у Сипайло было принято за правило, если задавлен муж, то семью его необходимо отправить туда же, и в эту же ночь хваталась семья погибшего и, после издевательств и изнасилований, уничтожалась. Цель «Ларьки» была достигнута, соперница стерта с лица земли, да и Бурдуковский не знал, как отблагодарить «Ларьку» за предупреждение! Бурдуковский говорил: «Спасибо тебе, Ларя, бесстыжая моя! Ты спасла меня! Он вправду хотел быть адъютантом дедушки! Когда я гвоздем выткнул ему глаз, то он, сволочь, только застонал, а сознаться не сознался!» Ларька по обыкновению отвечала: «Ведь ты же знаешь, ты один у меня, удитантик мой!» Бурдуковский таял от счастья; рылся в своем портфеле, который он отобрал при обыске у одного колониста, хватал пачку бумажных долларов и бросал их к ее ногам. Ларька преспокойно поднимала брошенную пачку, пересчитывала и наконец полунедовольно, полуобиженным тоном отвечала: «Женя, здесь только 750, а мне надо три тысячи, вот как ты меня любишь!»

Бурдуковский заявлял, что завтра он достанет тысяч семь-восемь, а Ларька заявляла: «Ведь Колесовы же богачи, возьми взаймы немножко»; после упомянутой фамилии последним грозила ближайшей ночью вернейшая смерть. Бурдуковский ночью врывался в дом, на который указала Ларька, отбирал все деньги. Требовал еще и еще и наконец просто всех вешал, а перед смертью заставлял писать записку такого содержания: «Мы все коммунисты, ненавидим белых, а поэтому решили всей семьей умереть. В смерти никого не винить! (подпись Колесова)», и на утро Ларька получала гораздо больше, чем хотела и просила. Бурдуковский все что награбил и отбирал при расстрелах, всегда нес и дарил Ларьке. Ларька у него – Бог! Он ей буквально во всем верил! Когда приходила Ларька, то есаул был с ней весьма почтителен и называл ее «уважаемой» Ларисой Ивановной, самым серьезнейшим тоном, в присутствии, конечно, Бурдуковского, обращался к ней и говорил: «Уважаемая Лариса Ивановна, будьте нашей заступницей, попросите господина хорунжего, Вашего жениха, адъютанта дедушки, чтобы он нас не оставил своею милостынею, когда будет начальником штаба или начальником дивизии, не забыл нас и взял с собою». Бурдуковский хохотал и сиплым басом, обыкновенно, отвечал: «Ладно, ладно, так и быть, будешь моим адъютантом!» Однажды Ларька с Бурдуковским до того разрезвились, что просто в присутствии всех катались по полу, со стоном и ревом отдавалась ему, а после 10-минутного перерыва Бурдуковский стал заниматься с ней педерастией. Так проводил время адъютант – палач барона Унгерна в промежутке между пытками и расстрелами. Однажды барон спросил Бурдуковского: «Ну, как у тебя, двое исправились?» «Так точно, Ваше Превосходительство! Есаул боевой и храбрый офицер, а сотник оченно подозрительный!» Есаула пошли в полк, а сотника повесь на суку!»

Есаул и сотник мирно сидели на китайской крыше и распивали чай. Влетел Бурдуковский: «Есаула в 1-й Татарский полк рядовым бойцом!

А ты, сотник, пойдем, тебя на сук приказано!»

Есаул и сотник кое-как успели проститься, всплакнули и через несколько минут сотник уже с высунутым языком болтался на дереве…

(л. 29–37)

27 мая 1921 г. в Ургу на поклон к барону Унгерну из глубин Монголии прибыл, выдававший себя за профессора, с документами польского подданного некто Антон Мартынович Ассентовский (в действительности – Антоний Фердинанд, или Антон Мартынович Оссендовский. – Б.С.), в настоящее время находящийся в одном из крупных городов Северо-Американских Соединенных Штатов…

Профессор Ассентовский представил подробнейший доклад барону Унгерну…

(л. 44–45)

(О событиях в Заин-Шаби.) И вот неожиданно для всех пришли два отряда и стали биваком под городом. Штабс-капитан Безродный, назначив себя комендантом, решил произвести жестокую расправу и чистку. Это был жестокий человек, вроде коменданта Урги полковника Сипайло. Чтобы выслужиться перед бароном, он однажды, поссорившись со своим родным братом, пошел и доложил барону, что брат его коммунист, и просил барона отдать ему брата на пытку. Барон согласился. Безродный арестовал своего брата, привязал его к столбу, невдалеке от него развел костер и вырезал из холки кусок мяса у своей жертвы, изжарил на вертеле кусок шашлыка, съел его, наслаждаясь муками, плачем и стонами истекающего кровью своего родного брата. Наконец жалко стало Безродному своего брата, и он приказал вбить ему в задний проход полутороаршинный заостренный кол, после чего страдалец скончался. Барон похвалил его за это, но Безродный, поблагодарив, ответил: «Я, Ваше превосходительство, смертью сам себя уничтожу, если в голове моей появится быть хотя бы социалистом. Мне брата не жалко, а жалко лишь то, что он так быстро подох, не мог я им насладиться как надо». Говорить больше о Безродном уже не приходится, один факт расправы показал, что барон имеет около себя много еще не оперившихся «баронят», подавших надежду на еще большую изощренность в жестокостях, чем сам отец их, заботливый дедушка.

Безродный кричал от счастья, он не знал, что ему делать? как поступить. Ведь целый совдеп в числе семи человек был в его лапах. Одно время Безродный хотел их отдать на растерзание псам. У монгол существовал обычай. Если умершего бросить на съедение псам, почему у каждого монастыря держали собак, которые никогда никем и ничем не кормили; они питались привезенными трупами. Ламы привозили завернутый в войлок труп и, совершив над ним ряд заклинаний, разбегались по сторонам. Собаки уже знали, что остальное их дело, и с воем бросались и разрывали труп по кусочкам. Это очень понравилось ему, и он, связав двух, бросил их псам. Но псы живых людей жрать не решились, да и барон, узнав об этом, приказал немедленно же развязать и отпустить страдальцев на волю. Во-первых, это считалось позором отдавать живых людей на съедение псам, а, во-вторых, если псы их не съели, значит, те ни в чем не виноваты. Безродный с большим сожалением отпустил этих несчастных. Тяжело ему было, но надо было подчиниться, иначе дойдет это до дедушки, и дедушка не пощадит его. Осталось пять только жертв, с ними он решил поиграть. Безродный приказал в течение двух дней не давать пищи пяти своим жертвам, а сам велел приготовить стол, принести побольше закусок. На блюдах были приготовлены из человеческого, конского, коровьего, бараньего кала разные холодные закуски, украшенные по краям редиской, капустой, зеленым луком, посыпанных перцем. На столе стояло несколько бутылок с мочой лошадей, верблюдов и его собственной. Страдальцы были приведены пред светлые очи штабс-капитана. Он сказал им, что все им простит, если все они выпьют и съедят что есть на столе. Голодные, думая, что действительно перед ними стоят такие прекрасные закуски, в один голос пролепетали: «постараемся, господин капитан!» «Ну, так Бог с Вами. Помните, что уговор дороже денег. Так пьем за здоровье Его императорского Величества, Великого Государя нашего и т. д. Все прокричали: «Ура!» Безродный налил из приготовленных бутылок конской мочи в большие бокалы и сам, чтобы показать всем пример, залпом выпил бокал настоящего вина из бутылки, стоящей перед ним, арестованные последовали примеру Безродного и тотчас же поперхнулись от ужаснейшего зловонного напитка. «А, так вот как пьете за батюшку царя?»

Как ни старались гадость эту несчастные никак не могли. «Ну, теперь закусите, вот Вам орешки с сахарной пудрой», и он предложил им бараньи отбросы, посыпанные сахарной пудрой.

Поднялась поголовная рвота. Поняли все, что это кощунство и накажут их смертью, и наотрез отказались.

«Эй, караул!» – крикнул Безродный, и перед ним как вкопанные предстали пять вооруженных бандитов.

«Немедленно подхолостить их, и яйца их мне тотчас же представить». Арестованные были уведены, и слышны были страшные крики мольбы, ругани, стоны, проклятья. Через несколько минут яйца лежали на столе перед ужасным критиком.

На другой день арестованные, еле держась на ногах, были введены снова, и на тол были поданы на сковородке 10 шипящих в масле яиц. Безродный, усевшись за стол, бросил всем по одному куску мяса. «Жрите! Это ведь Ваше!» Но никто до них не коснулся. Тогда Безродный, макая их в соль, съел одно за другим и запил все это стаканом вина: «Вы мне надоели!» И взяв наган, выстрелил в упор каждому несчастному в полость желудка, вполне понимая, что это смертельная рана, после которой человек может жить час или два.

И под стоны умирающих несчастных моментально заснул. Часовые, видя, что зверь их заснул, стали бить незаметно страдальцев по головам, чтобы те перед смертью своей так не стонали громко.

Такая расправа Безродного над служащими разных фирм в местечке Заин-Шиба настолько ошеломила всех колонистов, что многие боялись выходить даже днем на улицу: семьи попрятались по чердакам, сараям, амбарам и хлевам.

(л. 72–74)

Как сообщает Блохин, перед походом на Россию к Унгерну прибыли два гонца – от атамана Семенова и от Приамурского правительства. Гонца от Приамурского правительства Унгерн велел задушить. Блохин приводит текст письма от Приамурского правительства:

«Его Превосходительству г-ну Генерал-лейтенанту барону Унгерн-Штернбергу.

Ваше превосходительство.

До нашего сведения дошло, что Вы фактически владеете в настоящее время столицей Монголии Ургой и в Вашем распоряжении находятся богатые силы, поэтому предлагаем Вам не предпринимать никаких самостоятельных выступлений по Советской России, а ожидать от нас инструкций для общего наступления.

(подпись) Председатель министров Спиридон Меркулов

Министры Николай Меркулов и др. 15 апреля 1921 г.»

Документ же от атамана Семенова гласил следующее:

«Ваше превосходительство.

Приветствую все Ваши мудрые начинания. Действуйте также энергично, как Вы действовали всегда! Наступайте и сокрушайте врага. Я всегда с Вами. Японцы Вам помогут! Через два месяца они придут в Монголию.

12 марта 1921 г.

Подпись (атаман Семенов…)

(л. 119)

Все отряды прислали свои донесения, где сообщили о своих верноподданнических чувствах, за исключением одного письма, полученного бароном от сотника Кайгородова. Оно гласило следующее: «Его превосходительству генерал-лейтенанту барону Унгерн-Штернбергу.

Доношу, что предписание Ваше за № 81 мною получено.

1 марта 1921 г. Сотник Кайгородов».

А вторая бумага представляла из себя письмо частного характера от гражданина Кайгородова к барону Унгерну-Штернбергу.

«Господин барон!

Вас, наверное, страшно возмутит мое откровенное к Вам письмо, но я, как честный русский человек, не привык скрывать настоящей правды. Скажите откровенно, неужели Вы хотите освободить, на самом деле, Россию? Не делайте этого! Ведь для того, чтобы освободить Россию, надо быть или слишком авторитетным лицом, или совершенно быть никому неизвестным, но Вас действительно все знают и знают лишь с самой худшей стороны. Вы только оглянитесь назад; в столице Вашей «Даурье» (так в тексте. – Б.С.) сплошные убийства, расстрелы и грабежи совершенно ни в чем не повинных людей. За что Вы уничтожали целые деревни, с женщинами и малыми грудными детьми? А уничтожили Вы их за то, что в деревни заходили красные партизаны и Вы долго не могли их выбить. При чем же тут виноваты женщины и дети? Вас все считают за самого отъявленного кретина и садиста. Я заранее уверен, что ряды Красной армии будут пополняться лишь для того добровольцами, совершенно не соответствующими коммунистическому движению, но чтобы не дать Вам разорить окончательно гнезда бедных крестьян. (Михаил Булгаков, конечно, этой рукописи не читал. Но в уста генерала Чарноты в пьесе «Бег», написанной в 1927 году, он вложил почти те же слова, обращенные к бывшему товарищу министра торговли врангелевского правительства Парамону Ильичу Корзухину: «Ну, знаешь, Парамон, грешный я человек, нарочно бы к большевикам записался, только чтоб тебя расстрелять. Расстрелял бы и мгновенно выписался бы обратно». – Б.С.)

А Ваш коммунистический приказ большевикам! Да это просто бред сумасшедшего человека, выгодный для большевиков. Благодаря Вас, будет произведена чистка несчастных и мобилизованных Вами эмигрантов. Нет, Господин Барон! Мне с Вами не по пути. Благодаря Вас, мне конечно придется вести войну против Советской власти. Я убежден, что, благодаря Вас, меня не пощадят большевики и я ухожу по направлению, куда мне будет выгоднее, а не туда, куда Вы мне приказываете. Только в революцию могут появляться такие жестокие лица, как Вы. Откровенно скажу, что дни Ваши сочтены, да и дай Бог, чтобы это с Вами поскорее случилось! Большевики таких людей, как Вы, у себя не держат! Кому Вы нужны? Будьте хоть на один момент истинно русским человеком – застрелитесь!

Кайгородов

Г. Кобдо

Монголия».

Получив такое возмутительное письмо, барон первое время поник головою. Письмо на него произвело удручающее впечатление. По-видимому, у него появилось чувство раскаяния в его полной бездарности и безавторитетности.

Штаб его был в полной панике; все отлично сознавали, что у барона после такого душевного состояния наступит реакция бешенства; оно так и случилось…

В это время из глубин Монголии приехал один молодой человек, отступивший с отрядом генерала Бакича и сумевший вовремя уехать оттуда. И долгое время эмигрант по фамилии Тур проживал в г. Улясутае. Он состоял казначеем губернского банка в Сибири. Он привез с собою все отчетности и не знал, что с ними делать, но он считал своим долгом перед кем-нибудь отчитаться, поэтому Тур решился пробраться на восток, в Приморье, в Правительство братьев Меркуловых. Барон всякого прибывшего к нему в Ургу требовал к себе. Тур явился к барону и когда барон спросил его, зачем он прибыл в Ургу, Тур объяснил ему, что он казначей и хотел бы проехать в Правительство «братьев Меркуловых» и сдать им все отчетности. «А мне почему-то не хочешь сдать их? Значит, ты меня считаешь за авантюриста? Ты сторонник подлеца Кайгородова? Бурдуковский! На крышу его!» Как из-под земли выросла звериная рожа палача Бурдуковского, и последний, схватив несчастного, уволок его на крышу.

Затем, явившись к барону, заявил ему, что Тур, по-видимому, хотел уехать на восток с каким-то докладом. «Надо его попытать!» «Попытай, попытай, да смотри хорошенько, а сразу, смотри, его не кончай, – сказал барон, – иначе я тебя буду пороть сам за это! Ты тоже, наверное, сторонник Кайгородова?» «Постараюсь, Ваше Превосходительство! Все узнаю от него! Не извольте беспокоиться!» И Бурдуковский взялся за свое любимое дело. Бурдуковский до того был счастлив, что привел к себе Тура и приказал ему снять брюки. Тур снял. Бурдуковский со звериным смехом кинулся на Тура и стал употреблять его в задний проход. Лицо Бурдуковского налилось кровью и он с ревом и перекошенным лицом, при наступлении эрекции, выкусил Туру кусок мяса своими волчьими зубами из левого плеча своей жертвы. Откушенный кусок мяса Бурдуковский долго, смакуя, съел его (так в тексте. – Б.С.), а из бьющей кровью раны, вынул себе свой член и начал сосать текущую кровь. Напившись крови, Бурдуковский крикнул принести йод и залить откушенную рану, призвал фельдшера, и жертву на три дня отправил в госпиталь. Тур лежал без памяти от потери крови.

По прошествии нескольких дней, когда Тур немного поправился, Бурдуковский потребовал к себе Тура и заставил его делать ему «минет», и во время эрекции Бурдуковский откусил ему ухо и опять высосал кровь, отправив снова в госпиталь несчастную жертву. Через несколько дней Тура вновь приволокли к хорунжему Бурдуковскому и наконец Бурдуковский заявил Туру: «Я тебя немедленно пристрелю, только подпиши бумажку. Тур и радостно подписал; содержание ему, конечно, было неизвестно, а содержание было такое: «Я, нижеподписавшийся гражданин Иван Иванович Тур, прибыл с целью в Ургу, чтобы убить барона Унгерна по приказанию сотника Кайгородова».

Бурдуковский бросился к барону Унгерну и, показав опросный лист, заявил ему: «Тур хотел убить Вас!» «Ах, вот как! – сказал барон. Так казни его. Сначала отрежь ему все пальцы по очереди с ног и с рук, потом уши, нос, выжги глаза, наконец, отруби ему руки и ноги, а потом башку. Пытку произведи перед моей юртой». Бурдуковский все в точности выполнил, а барон в это время сидел на пороге и, молча раскурив трубку, иногда безумно хохотал от стонов истязаемого Тура. Бурдуковский при пытке испытал эрекцию. Так погиб ни в чем не повинный человек.

(л. 120–123)

Заблаговременно, почти до самой границы были устроены базы интендантства, – это был путь, по которому был намечен путь движения на Россию, по обеим сторонам речки Селенга. Армия генерал барона Унгерн-Штернберга вела наступление по левой стороне р. Селенги, а в это время красные части преспокойно шли по правой ее стороне, останавливаясь и запасаясь продуктами из интендантства барона Унгерна. Получилось переселение армий: барон из богатейшей Урги в голодную Россию, а голодные большевики в богатую Монголию…

(л. 125).

Проживал в Заин-Шаби второй Бог, заместитель Ургинского Кутухты, Заин-геген, выразив сильное желание тоже повоевать, он обратился к Казагранди, чтобы тот научил его военному искусству. Казагранди с радостью согласился, зная, что где есть Бог, там есть и монголы. Казагранди произвел Бога в чин капитана, одел его в великолепную форму, дал ему хорошую шашку и за поясом у него красовался прекрасный «стейер», правда Бог рубить и стрелять не умел, да он и боялся этого, но с оружием Бог никогда не расставался, даже спал при оружии.

(л. 154)

Вот что пишет Блохин о гибели полковника Н. Н. Казагранди: Но счастье изменило Казагранди. Он весь свой интендантский обоз отправил на другую сторону реки Селенга, а в это время с границы России по обеим сторонам реки Селенги двигались красные войска, наступавшие на Ургу, тем более, что Урга осталась почти пустая, кроме комендантской команды во главе с полковником Сипайло, и вот в то время, когда Казагранди праздновал свою победу, большевики, находившиеся на другой стороне, также праздновали победу, неожиданно захваченной ими добычи. Все интендантство, нагруженное на 1800 верблюдов, попало в руки красноармейских частей. Казагранди остался с одними всадниками, без обмундирования, снаряжения и провианта.

Вскоре в частях Казагранди появился ропот. Муки не было, соли не было, галет тоже, а все время мясо, оно без соли как-то и в рот не лезло; а в это время враги Казагранди вели свою преступную работу; нашептывали барону о зловещих замыслах Казагранди. Наконец барон Унгерн решил покончить со своим врагом и дал предписание одному сотнику Б. арестовать полковника Казагранди и расстрелять. Сотник Б., сам забайкалец, взяв с собой конвой в 50 человек, приехал в отряд Казагранди и переговорив с двумя полками забайкальских казаков и переманив их на свою сторону, смело явился в палатку Казагранди и арестовал его. Сделал подробный допрос о деятельности Казагранди, решил привести предписание барона в немедленное исполнение. Казагранди задолго перед этим решил уйти в Индию, и вот этого плана было вполне достаточно для сотника Б., чтобы расстрелять Казагранди. Умирал Казагранди геройски: Он сам разделся, подарил добровольно все вещи своим палачам, написал письмо своей жене и отказался от завязывания глаз платком, а просил целиться прямо в сердце. Раздался залп, и Казагранди упал тяжелораненый и застонал, только чтобы его дострелили. Тогда один из палачей, подойдя к нему, клинком разрубил ему голову. Сотник Б. разогнал всех женщин, но сам, как и Казагранди, попался в сети одной куртизанки, которая буквально пленила ему голову, это была женщина, из-за которой Безродный расстрелял коменданта Заин-Шаби, поручика Кривенко. Бог настоял вернуться обратно в Заин-Шаби и вот здесь-то и встретился сотник с куртизанкой Марусей, последняя и забрала его к себе в руки. Недолго простоял отряд в Заин-Шаби и двинулся снова в поход. Но куда? На кого? Не было ни провианта, ни обмундирования, самое ограниченное число патронов, но сотник Б. все-таки решился испробовать счастье и двинулся в поход. После двух дней путешествия Бог-капитан пришел к сотнику Б. и заявил ему, что сейчас он со всеми ламами уезжает в другой отряд русских, а то и одному ему постоянно быть надоело и указал в сторону неприятеля. Ему там больше нравилось, там больше народу, а главное хорошо играют на музыках, в особенности на больших трубах, и Бог, по-дружески распрощавшись, уехал со всеми своими причиндалами во враждебный красный лагерь врагов.

Поредел отряд сотника Б., так как после ареста и расстрела полковника Казагранди все его близкие люди целыми партиями убегали от сотника Б. На одной из стоянок на сотника Б. налетел сильный конный партизанский отряд и вступил в бой. Отчаянно сопротивлялся сотник Б. со своим отрядом, но силы врага были превосходными, а главное многие из отряда не успели поседлать коней. Красные партизаны решили последним молниеносным налетом стереть их совсем, но их яростная конная атака решила их же участь. Пять эскадронов, подпущенные на 200–300 шагов, были моментально сметены пулеметным огнем, и таким образом отряд сотника Б. вышел победителем. После этого боя все мобилизованные колонисты пришли к сотнику Б. и просили уволить их, к своим семьям, видя всю бесполезность войны. Сотник Б. отпустил их, но многим из отпущенных так и не пришлось повидаться со своими семьями. Тотчас после ухода сотника и Бога-гегена из Заин-Шаби на колонию налетели бандиты из отряда монгольского революционного правительства, разграбили весь Заин-Шаби и массу убили женщин и детей и с награбленным имуществом скрылись в горах. Повторилась та же история, что и с г. Улясатаем. Сотнику Б. осталось одно, отступить по направлению к границе Китая. По дороге к Китаю отряд сотника Б. встретился с революционным отрядом; последние в бой с ним вступать не пожелали, и здесь сотник Б. увидел жалкого, связанного Джамбалона. Он вступил в поход на Россию с двенадцатью сформированными монгольскими полками, и последние, связав Джамбалона, перешли на сторону революционного правительства. Перевалив границу в Китай, сотник Б. не пожелал сдать оружия и решил пробиваться в Приморье с оружием в руках, но незнание местности, отсутствие проводников ставили часто его в самые неудобные положения: он останавливался на ночлег, ему казалось, что здесь нет китайских войск, а оказывалось, что их здесь, почти рядом, ночует несколько сразу дивизий, и вот в один из таких ночлегов, сотник Б. был окружен со всех сторон и после сильной схватки, когда у всадников не осталось ни одного патрона, китайцы забрали нескольких в плен, с пленными тут же расправлялись: отрезали им уши, носы, выкалывали глаза, и наконец убивали. Сотник Б., не желая попасться в плен живым, застрелил сначала свою Марусю, а потом и себя. Мало кому удалось выскочить из рук китайцев и прорваться через цепи, одиночками добраться до Приморья, а остальные погибли, устлав ни за что своими костьми все дороги в Монголии.

(л. 157–159)

Л. 165. Письмо Унгерна Богдо-гегену: Содержание письма барона Унгерна было такого характера:

«Начальник Конно-Азиатского корпуса – Великому и всемогущему богу ламайцев Богдо-гегену (так в тексте. – Б.С.) (Кутухта – это тоже будет по-монгольски). Великий! Я никогда не сомневался в твоих духовных и божественных свойствах. Ты Бог, воплотившийся в человеке, так же как наш Бог Иисус. Вспомним то время, когда ты страдал за народ, переносил много кощунственных оскорблений от презренных китайцев. Я тебе помог вырваться из рук этих безбожников. Неужели ты мне за это так отплатил и изменил мне, а ведь ты хорошо знаешь, как я беспощаден ко всем своим врагам, тем более к изменникам. И если ты изменил, то знай: я снова нагряну на Ургу и ты как жалкий пёс будешь болтаться на воротах своего дворца на поругание и посмешище всех. Твой верноподданный генерал-лейтенант Унгерн».

(Л. 165. Если это письмо подлинно, то оно явилось ответом на повеление монголам бороться против Унгерна, исходившее от Богдо-гегена, который очутился под полным контролем советских войск и красных монголов. Недаром в советских газетах публиковали обращение правительства, одобренное Богдо-гегеном: «… Повелевается всем местным властям принять предупредительные меры к недопущению опустошений и насилий со стороны остатков банд распутного вора барона Унгерна и уничтожения их» (Власть труда, Иркутск, 1921, 17 августа. Цит. по: Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 181). Это вполне согласуется со свидетельством Блохина о том, что красные монголы дрались против унгерновцев, ссылаясь на повеление Богдо-гегегна. Слова же о «распутном воре» согласуются со свидетельством Блохина о гомосексуализме барона. – Б.С.)

Итоги боев на реке Селенге Блохин подводит следующим образом: Красные с большой поспешностью отошли, не подобрав даже своих раненых. Итоги боев были колоссально различны. У барона Унгерна было убито 427 человек, из них 43 офицера, ранено – 785 человек, из них 116 офицеров.

У красных убито 5327 человек (раненые, оставленные на поле боя, были все перебиты) (потери обеих сторон, несомненно, преувеличены в несколько раз, хотя, вероятно, потери красных и превышали потери Унгерна. Если бы потери барона были бы действительно таковы, как пишет Блохин, то все войско Унгерна оказалось бы выведено из строя, и ни один унгерновец не ушел бы в Маньчжурию не раненым. – Б.С.). Таким образом, барон разбил и вторые девять коммунистических полков, но ряды его очень и очень поредели. А притоков добровольцев ниоткуда почти не было; разве кроме пленных, но Забайкалье, на которое так рассчитывал барон Унгерн, было настроено враждебно против него и казаки даже вступали с ним в небольшие бои, чтобы не позволить барону заходить в их станицу.

(л. 186)

Урга была взята красными, а вернуться и обратно взять ее, это значит надо уложить на месте половину своего отряда, а тогда красные вновь пришлют целый корпус, и с ним уже ничего не поделаешь; поэтому барон решил пойти на Уренхай, надеясь там навербовать добровольцев, но перед тем как отправиться на Уренхай, барон решил свести счеты кое с кем: он знал, что все рвутся на восток, так как большая часть офицеров и солдат служили ранее в армии адмирала Колчака, да и зима на носу, а в Уренхае холодно, а одежда у всех неважная, и вот учитывая все эти обстоятельства барон желал навести порядок без особых, на всякий случай, осложнений, приказал бригаде генерала Резухина выступить на 12 часов позже, после его выхода. Так было и сделано. Сначала с первой бригадой выступил барон, а по прошествии двенадцати часов – выступил генерал Резухин со своей бригадой.

(л. 186–187)

Бунт в бригаде барона Унгерна

Сотник Петров с несколькими казаками, посланный из бригады генерала Резухина после убийства последнего в бригаду барона Унгерн-Штернберга с извещением, что генерал Резухин убит, и бригада вышла из подчинения, но посланная «полукоммунистическая» делегация не достигла возложенной на нее цели, все они попали, по дороге, в руки красных и были тут же расстреляны. О судьбе генерала Резухина узнала бригада через посторонних монгол. Узнав об этом, члены отряда пожелали и у себя произвести то же самое, но барон об убийстве Резухина ничего не знал. По обыкновению барон, остановившись на ночлег, встал в стороне от бригады. На отдельном холме стояли две палатки: одна палатка барона Унгерна, а другая палатка для его денщиков. Около палатки стояло монгольское знамя, а около знамени часовыми всегда стояли монголы. Среди тишины слышался шепот. Это сговаривались офицеры между собой, создавая план убийства барона. На рассвете 10 смельчаков тихо подкрадывались, таща за собою пулемет, к палатке Унгерна; все отлично знали, где стоит знамя, там значит и спит сам барон. Но судьба немного противилась немедленной смерти барона. Ночью часовой-монгол, стоявший на часах, задремал и уронил на землю знамя и спросонья, так как палатки стояли почти рядом, поставил знамя к палатке унгерновских вестовых. Убийцы, подкравшись почти вплотную, открыли пулеметный огонь и стрельбу из ружей. Моментально оба вестовые, и не проснувшись, были убиты, а барон, услышав залпы, пользуясь темнотою, бросился в кусты и быстро поймав спутанного монгольского коня, оседлал его и ускакал в ближайший лес. Убийцы, вполне уверенные в своем успехе, вернулись обратно и отдали распоряжение «по коням». А командир артиллерийского дивизиона, желая окончательно убедить себя, дал несколько выстрелов по палатке из горных орудий. От палатки осталось одно жалкое воспоминание. Моментально пала дисциплина, и все уже больше не хотели ни с кем воевать; все стремились в заманчивый, долгожданный восток. Бригада выстроилась, с песнями, с облегченной душой, двинулась на восток. Все говорили: «Слава Богу! Барон убит и мы спасены». Но каково же было для всех изумление и ужас, когда из леса выскочил воскресший барон и закричал: «Куда Вы мерзавцы? Назад!» И успел завернуть назад монгол и пулеметную команду. Командиры полков и вообще все зачинщики бросились бежать в тайгу. «Измену решили делать! – закричал барон, – Бурдуковский!» Опять выросла звериная рожа жестокого палача. «Я здесь, Ваше Превосходительство!» – закричало обезьяноподобное существо; казалось, бунт опять сорван. Но в это время один есаул, которого барон несколько раз жестоко порол, выскочил из строя и выстрелил десять пуль в упор из своего оптического маузера в барона. Но все десять пуль полетели мимо. Барон тогда бросился бежать обратно к монгольскому дивизиону, и есаул крикнул: «Бейте эту поганую сволочь!» И вся бригада, как по команде, открыла частый и нервный огонь по убегавшему начальству; опять ни одна пуля не задела ни его, ни лошадь, барон уехал к монголам, а бригада, увидев убежавшего без наказания барона, бросилась сама на рысях уходить на восток. Всех обуял ужас. Барон же, вернувшись к монголам, приказал немедленно же расстрелять всех русских, находившихся в отряде в качестве военных инструкторов и сам взял руководство монгольским отрядом. Взбунтовавшуюся бригаду взял в руки один полковник, забайкалец Быков, который живо восстановил в ней упавшую дисциплину, уничтожив порку, расстрелы и пытки. На одной из стоянок полковник Быков, собрав к себе всех добровольцев из красноармейцев, предложил им: «Кто желает идти на Восток, пусть остается, а кто не желает, может уходить обратно в Ургу». После 2-часового перерыва до 500 красноармейцев, сдав оружие полковнику Быкову, прощались со всеми остальными. На глазах мальчуган (так в тексте. – Б.С.) были заметны слезы. Прощались снова, чтобы опять стать врагами, но прощались сердечно, не думая об этом. Далее полковник Быков решил отпустить всех монгол, но монгол он решил отпустить не сразу, а по 50 человек ежедневно. Отбирая у монгол все патроны и затворы, а винтовки, шашки, ножи и гранаты монголы увозили с собой. Китайские части заявили о своем желании двигаться вместе с русской бригадой к себе на родину. Через две недели полковник Быков совершенно освободился от монгольских стрелков. Последнюю неделю он повысил норму и увольнял монгол по сто человек. Оставшиеся всадники в бригаде, в количестве 800 человек, быстро двигались вперед под умелым руководством полковника Быкова, умевшего хорошо разбираться во всей создавшейся обстановке и ловко уходивший, почти без всяких потерь и паники, от наткнувшегося случайно противника. В одном месте весь отряд чуть было не погиб. Китайцы составили заговор об уничтожении всех русских. Это было сделано так конспиративно, что он уже был вполне выполнен. Решено было ночью напасть на русских и всех их перебить спящими. Сторожевое охранение, высланное полковником Быковым, состояло из китайцев и русских офицеров, заметило, что китайцы почему-то не сторожат, и один офицер, ночью, в сторожевом охранении, спрятавшись в кусты, наблюдал за китайцами. План у китайцев был таков: Сначала должно быть перебито сторожевое охранение, и один из китайцев должен был приехать и дать об этом знать всем притворившимся спящими китайцам и последние, кинувшись на спящих русских, уничтожат их. Когда русский офицер увидел, как по команде китайцы, поднявшись, кинулись на русских, убив их. Увидев это, офицер, бросившись на коня, прибежал в отряд полковника Быкова, доложил ему обо всем. Полковник Быков отдал распоряжение всем близко спавшим около него, немедленно кинуться к китайским винтовкам. Кинулись русские, и тут же кинулись китайцы, но последние не имели в руках винтовок и поэтому несколькими выстрелами были отогнаны обратно. Китайцев всех обезоружили, отобрали у них револьверы, ножи, патроны и гранаты. Был сложен костер, винтовки были сожжены, кони отобраны. Китайцы сами выдали своих зачинщиков и 24 китайца, по просьбе же китайцев, были расстреляны самими же китайцами. Полковник Быков двинулся дальше и через несколько дней прибыл 13 октября 1921 г. – в г Хайлар, приведя с собою 17 горных орудий и 87 пулеметов. Все было сдано китайцам, а через несколько дней все интернированные были посажены в вагоны и отправлены в Приморье, где еще в течение двух лет вели активную борьбу, сражаясь в рядах против Красной армии.

(л. 187–188)

Библиография

Российский Государственный Военно-Исторический Архив (РГВИА).

Музей Русской культуры в Сан-Франциско. Архив Б. Н. Волкова. Микрофильмы, выполненные в рамках программы архива Гуверовского Института Войны и Мира Стэнфордского университета (Калифорния) // Государственный Архив Российской Федерации (ГАРФ). Опись архива Б. Н. Волкова см.: http: //www.oac.cdlib.org/findaid/ark: /13030/tf9f59p04z

Записка есаула Блохина // ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д 252.

Барон Унгерн в документах и мемуарах / Сост. и ред. С. Л. Кузьмин. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2004.

Белов Е. А. Барон Унгерн фон Штернберг. Биография. Идеология. Военные походы. 1920–1921 гг. М.: Аграф, 2003.

Буняковский В. Краткий очерк обороны крепости Осовца в 1915 г. // Военный сборник общества ревнителей военных знаний. Кн. 5. Белград, 1924.

Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия. Именные списки. 1769–1920. Биобиблиографический справочник / Отв. сост. В. М. Шабанов. Федеральное архивное агентство. Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). М.: Русский мир, 2004.

Волков Е. В., Егоров Н. Д., Купцов И. В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны. Биографический справочник. М.: Русский путь, 2003.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002.

Голубев Г. Воспоминания (рукопись) – Hoover Institution on War, Revolution and Peace. DK254/U7G662. 354 л. Опубликована во фрагментах: Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 518–552. Фрагмент этих мемуаров, названный: Статья Г. Голубева «Расправа на Урге» (о белогвардейском отряде Унгерна), хранится в РЗИА (ГАРФ, ф. 5881, оп. 1, д. 284. 12 л. Машинопись).

Горенштейн Ф. Унгерн. Сценарий. По роману «Под знаком тибетской свастики // Искусство кино. 2002. № 11, 12.

Даурец Н.П. Семеновские застенки (Записки очевидца). Харбин, 1921. С. 41–42.

Касаточкин Д. Р. Азиатская конная дивизия и этнополитические процессы в Забайкалье и Монголии. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М.: Московский государственный областной университет, 2016.

Клуге К. К. Соль земли. Записки русского художника, выросшего в Китае, окончившего Парижскую академию искусств, работавшего в Шанхае, Гонконге, Чикаго, Нью-Йорке и Париже, история его творческого пути и философских исканий. М.: Искусство, 1992.

Кузьмин С.Л. История барона Унгерна: опыт реконструкции. М.: КМК, 2011.

Кузьмин С. Л., Рейт Л.Ю. Записки Ф. А. Оссендовского как источник по истории Монголии (Вступит. статья, перевод с польск. и комм.) // Восток (Oriens). 2008. № 5. С. 97—110.

Легендарный барон: неизвестные страницы Гражданской войны / Сост. и ред. С. Л. Кузьмин. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2004.

Макеев А. С. Бог войны – барон Унгерн: Воспоминания бывшего адъютанта начальника Азиатской конной дивизии. Шанхай, 1934. Републиковано: Барон Унгерн в документах и мемуарах / Сост. и ред. С. Л. Кузьмин. М.: КМК, 2004. С. 430–489.

Макеев А. С. Ночной визит // Рубеж. Харбин. 1940. № 19. Републиковано: Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 489–491.

Маркелов И. М. Этот загадочный начальник штаба дивизии Унгерна // Казань. 2012. № 4. С. 14–25 (http: //kazan-journal.ru/pages/item/318-etot-zagadochnyiy-nachalnik-shtaba-divizii-ungerna).

Марковчин В. В. Три атамана. М.: Звонница-МГ, 2003.

Молчанов В.М. Последний белый генерал. М.: Айрис-пресс, 2012.

Пелевин В. Чапаев и Пустота. Роман. М.: Вагриус, 1996.

Перхуров А. П. Ярославское восстание. Июль 1918 / Ред. и сост. В. Ж. Цветков // Библиотечка россиеведения. Вып. № 2. М.: Посев, 1998. С. 51–78.

Петров П. П. Роковые годы. 1914–1920. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1965.

Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М.: АСТ; Гея итэрум, 1999.

Семенов Ю. С. Исход. Сценарий // При исключительных обстоятельствах. Владивосток: Дальневосточное книжное издательство, 1983.

Серебренников И. И. Гражданская война в России: Великий отход. М.: АСТ; Ермак, 2003.

Хатунцев С. Буддист с мечом // Подъем. 2002. № 9.

Хитун С. Е. Дворянские поросята. Сакраменто (Калифорния), 1975 // http: //www.russiantext.com/russian_library/7/Chitun/Chitmem.htm

Юзефович Л. А. Самодержец пустыни. Феномен судьбы барона Р. Ф. Унгерн-Штернберга. М.: Эллис Лак, 1993.

Aloishin Dmitri D. Asian Odyssey. New York: Henry Holt, 1940; Idem. Asian Odyssey. London – Toronto – Melbourne – Sydney: Cassell and Co., Ltd, 1941.

Tikhonov Valentin. The Mountains and the Stars. Boston: Little, Brown & Company. 1938.

Иллюстрации

Герб рода Унгерн-Штернберг

Роман Унгерн в семилетнем возрасте

Р. Ф. Унгерн во время Первой мировой войны

Великий князь Михаил Александрович

Знамя Азиатской конной дивизии, обшитое темно-красной каймой с монгольским орнаментом. Реконструкция

Знамя Азиатской конной дивизии, обшитое темно-красной каймой с монгольским орнаментом. Реконструкция

Станция Маньчжурия

Атаман Семенов и штаб Особого маньчжурского отряда

Г. М. Семенов

Б. П. Резухин

Ф. А. Оссендовский

Вид на Хайлар. Начало XX в.

Китайские военные в Хайларе

Вид на Маймачен

На одной из улиц Маймачена

Окрестности Улясутая

Одна из улиц Кобдо. Начало XX в.

Урга. Новый дворец Богдо-гегена

Солдаты бурят-монгольского полка Азиатской конной дивизии

Богдо-геген VIII

Югоцзур-хутухта

Дамдин Сухэ-Батор

Чжан Цзолинь

Бой за Чойрын

Район Урги

Взятие Урги Р. Ф. Унгерном

Карта походов Унгерна по Монголии и Забайкалью

Н. А. Каландаришвили с соратниками

Командный состав экспедиционного корпуса, действовавшего против Азиатской дивизии. Троицкосавск, август 1921 г.

Арестованный барон Унгерн под конвоем

Р. Ф. Унгерн в Иркутске на допросе в штабе 5-й Красной армии. 1–2 сентября 1921 г.

Примечания

1

ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 252, л. 16–17.

2

ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 252, л. 26.

3

ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 252, л. 30.

4

ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 252, л. 74.

5

5 ГАРФ, ф. 5881, оп. 2, д. 252, л. 22.

6

Эту статью под псевдонимом «Случайный» Б. Н. Волков опубликовал в журнале: Русское обозрение, Пекин, 1921, № 5. С. 148–199. – Б.С. Здесь она печатается по машинописной копии, сохранившейся в архиве Б. Н. Волкова. Газетный текст был републикован: Барон Унгерн в документах и мемуарах. М.: КМК, 2004. С. 296–309.

7

Примечание. Большая часть настоящих записок об Унгерне, составленных по своим личным наблюдениям и проверенным рассказам очевидцев, написана мною в конце июля и в сентябре 1921 года, т. е. вскоре после бегства моего из Урги от Унгерна. Я оставляю их без изменения, прилагая в конце примечание, написанное в сентябре сего 1931 года.

Большая часть записок «Об Унгерне» была напечатана в 1921 году в харбинской газете «Новости жизни», № 189, 190, 191, 195, 196, 199, 201, 205, 207 и 209.

В виду некоторых соображений, я вынужден был появившееся в газете подписать двумя случайно выдуманными буквами: «Н.Н.». – Борис Волков.

8

Примечание. Настоящие записки были написаны мною приблизительно в середине октября 1921 года, вскоре после прихода 2-й бригады Унгерна в Хайлар, по сведениям, данным мне бывшим начальником штаба генерала Резухина, полковником Т. (М. Г. Торновским. – Б.С.), и двумя командирами двух полков бригады. Вернее, они были написаны нами совместно, с целью дать точную информацию в газеты. Офицеры, помогавшие мне, будучи сами в числе заговорщиков против Унгерна и не желая навлекать на себя неприятностей (предполагалось, что они должны были ехать во Владивосток, где в то время находилось меркуловское правительство, и вновь служить), просили меня быть крайне осторожным и дать слово, что я не выдам их имен. В целом статья не была напечатана (по просьбе офицеров, изменивших свое решение, ввиду отъезда во Владивосток), но часть ее, о мятеже против Унгерна, я использовал для статьи в харбинской газете «Заря». Примечания написаны в сентябре сего 1931 года. – Борис Волков.

9

Примечание. Статья «Заговор против Унгерна» была написана одним из видных заговорщиков, оренбургским казаком доктором Р. (Н. М. Рябухиным (Рибо). – Б.С.), в моей комнате в Харбине в октябре 1921 года, т. е. сразу же по прибытии 2-й бригады Унгерна в Китай. Она предназначалась, по мысли части из бывших заговорщиков, для напечатания в газетах для более точной и правдивой информации. Затем было решено не публиковать ее. Статья осталась у меня. Я думаю, что это – из самых верных описаний заговора. – Борис Волков.

10

Примечание. «Унгерн в Монголии» представляет собою информацию, данную мною в октябре 1922 года по просьбе первого секретаря Русского императорского посольства в Пекине И. П. Митрофанова. Русское посольство не имело сколько-нибудь точных сведений о пребывании Унгерна в Монголии. Мне пришлось составить информацию в чрезвычайно спешном порядке, и мне казалось, после разговора с Митрофановым, что она предназначалась больше для Декана дипломатического корпуса в Пекине. – Борис Волков.

11

Далее следуют сохранившиеся в архиве Б. Н. Волкова фрагменты мемуаров, которые Волков писал от имени мифического инженера Пономарева, очевидно, рассчитывая продать их Гуверовскому институту изучения проблем войны и мира. – Б.С.

12

Позднее, в 1935 году, Волков написал от имени «Пономарева» несколько фрагментов, предназначавшихся, вероятно, для Гуверовской библиотеки войны и мира (Стэнфордский университет). Тогда он уже продал библиотеке свои «Записки об Унгерне» и, возможно, рассчитывал теперь продать новые мемуары, но под другой фамилией. Однако нет сведений, что такие мемуары в полном виде были им написаны, и в архиве Гуверовской библиотеки их нет. – Б.С.

13

Эту статью Б. Н. Волков, возможно, опубликовал в 1921 году в одной из русских газет Харбина или Пекина (вероятнее всего, в пекинском «Русском обозрении»). – Примеч. Б.С.

14

К письму приложен один лист письма жены гражданина Чехословакии Карла Кунгарта, служащего американской Mongolian Trading Company в Калгане, который был похищен 20 мая 1922 года и увезен в Ургу с помощью представителя компании в Урге американца Вильямса и шофера австрийца Нагеля. – Б.С.

15

Кузьмин С. Л. История барона Унгерна: опыт реконструкции. М.: КМК, 2011. С. 519–527.

16

Там же. С. 615.

17

Кузьмин С. Л., Рейт Л. Ю. Записки Ф. А. Оссендовского как источник по истории Монголии (Вступит. статья, перевод с польск. и комм.) // Восток (Oriens). 2008. № 5. С. 97—110.

18

Макеев А. С. Бог войны – барон Унгерн: Воспоминания бывшего адъютанта начальника Азиатской конной дивизии. Шанхай, 1934. Републиковано: Барон Унгерн в документах и мемуарах / Сост. и ред. С. Л. Кузьмин. М.: КМК, 2004. С. 430–489; Он же. Ночной визит // Рубеж. Харбин. 1940. № 19. Републиковано: Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 489–491.

19

Tikhonov Valentin. The Mountains and the Stars. Boston: Little, Brown & Company. 1938.

20

Aloishin Dmitri D. Asian Odyssey. New York: Henry Holt, 1940; Idem. Asian Odyssey. London – Toronto – Melbourne – Sydney: Cassell and Co., Ltd, 1941.

21

Голубев Г. Воспоминания (рукопись) – Hoover Institution on War, Revolution and Peace. DK254/U7G662. 354 л. Опубликована во фрагментах: Барон Унгерн в документах и мемуарах. С. 518–552. Фрагмент этих мемуаров, названный: Статья Г. Голубева «Расправа на Урге» (о белогвардейском отряде Унгерна), хранится в РЗИА (ГАРФ, ф. 5881, оп. 1, д. 284. 12 л. Машинопись).

22

Маркелов И. М. Этот загадочный начальник штаба дивизии Унгерна // Казань, 2012. № 4. С. 14–25 (http://kazan-journal.ru/pages/item/318-etot-zagadochnyiy-nachalnik-shtaba-divizii-ungerna). Возможно, что именно этот Кирилл Ивановский упомянут в автобиографическом романе Романа Гуля «Конь Рыжий» в качестве друга писателя, учившегося вместе с ним в Московской 3-й школе прапорщиков, а затем служивший в 140-м запасном и 114-м Кинбурнском пехотном полку.

23

Волков Б. Н. Унгерниада. Записки // Соколов Б. В. Барон Унгерн. Черный всадник. М.: АСТ-Пресс, 2007; Князев Н. Н. Легендарный барон; Торновский М. Г. События в Монголии-Халхе в 1920–1921 годах // Легендарный барон: неизвестные страницы Гражданской войны / Сост. и ред. С. Л. Кузьмин. М.: КМК, 2004.

24

Касаточкин Д. Р. Азиатская конная дивизия и этнополитические процессы в Забайкалье и Монголии. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М.: Московский государственный областной университет, 2016. С. 11.

25

Даурец Н.П. Семеновские застенки (Записки очевидца). Харбин, 1921. С. 41–42.

Content

Борис Соколов
Барон Унгерн и Гражданская война на Востоке

Предисловие

Детство и юность

В первый раз в Монголии

Унгерн в Первой Мировой войне: Герой и забияка

На Гражданской войне

Приложение Унгерниада. Записки Б. Н. Волкова

В осажденной Угре (Впечатления очевидца)

Об Унгерне (Из записной книжки белогвардейца)

Примечания к статье «Об Унгерне»

Конец Унгерна

Примечания к статье «Конец Унгерна»

Заговор против Унгерна

Унгерн в Монголии

Письмо «Пономарева» (Б. Н. Волкова) О. С. Лавровой. 19 февраля 1925 года. Рукопись

20 августа 1935 года. Пономарев, военный инженер, архитектор

20 мая 1936 года. Пономарев, военный инженер

Японцы у Унгерна

Урга при красных

Встреча Пономарева с Сипайловым

Золото Унгерна

О «Красных» Монголах

Письмо Б. Н. Волкова редактору или сотруднику харбинской газеты «Русский голос»

Письмо Б. Н. Волкова редактору харбинской газеты «Русский голос»

Письмо Б. Н. Волкова Игорю Павловичу Митрофанову (1892–1943), первому секретарю Российской императорской миссии в Пекине. Машинопись. 22 октября 1922 г.

Из письма Б. Н. Волкову его шурина, Бориса Петровича Витте, служащего компании «Форд» в Детройте, от 30 декабря 1927 года. Рукопись

Письмо Н. М. Рябухина (Рибо) Б. Н. Волкову 28 сентября 1928 г. Рукопись

Вопросы Б. Н. Волкова (машинопись) и ответы на них Н. М. Рябухина (рукопись). Без даты

Вопросы Б. Н. Волкова (машинопись) и ответы на них Н. М. Рябухина (рукопись), приложенные к письму, отправленному Волковым 3 ноября 1928 года

«Будьте хоть на один момент истинно русским человеком – застрелитесь!» Адъютант барона Унгерна или русский маркиз де Сад

Бунт в бригаде барона Унгерна

Библиография

Иллюстрации

Примечания