Рина Осинкина

Опасный винтаж

Из окна убогой кухни женщина была видна как на ладони. Вон вышагивает, пересекая унылое пространство двора, захламленного ржавыми автомобилями, серыми от дождей скамейками и столами для пинг-понга, мятыми и вонючими мусорными контейнерами.

Не полная, а скорее плотная, не пожилая, но уже в возрасте. Джинсовая юбка, именуемая «классическая», коричневая фуфайка под названием «блузон», бежевые тапки под названием «мокасины». Лихая «химия» топорщит пружинки заросшего «каре». И неизбежные сумки в крепких руках, две штуки, не считая той, что на плече, – под названием «дамская».

Тамара Михайловна Радова, нагруженная этими здоровенными сумками с картошкой, капустой и прочими овощами, до синевы в пальцах оттянувшими ей левую руку, потому что правой рукой она держала ключ и шуровала им в дверном замке, наконец с задачей справилась, толкнула сильным плечом обитую вагонкой дверь и вошла в свою квартиру.

На пороге она неожиданно замешкалась, почему-то помедлив войти. Что-то ей такое показалось… Да что могло показаться-то?!

Включив свет в прихожей, она поставила сумки с продуктами на низенькую тумбочку тут же у входа. Скинула мокасины, но искать тапки не стала. Босая прошла в глубь квартиры.

Тишину разбавлял какой-то слабый шипящий звук.

Непонятная тревога усилилась, переросла в страх, беспричинный и внезапный, от которого сердце бешено забилось, а дыхания, наоборот, не хватало.

Крадучись, она прошла мимо полуоткрытой двери в ванную, зачем-то заглянула в темный туалет, свернула в кухню. Охнула, замерев в дверном проеме. Она была сильная женщина, Тамара Радова. Она только охнула, схватившись за горло.

На кухонной кушеточке, укрытый по пояс полысевшим шотландским пледом, лежал, свесив голую руку до самого пола, не слишком молодой человек. Его глаза были закрыты, но как-то не очень плотно, а бледные губы недоуменно кривились.

Она помедлила и все-таки окликнула шепотом этого человека, который так тихо лежал на кушетке.

Последние четыре года он был ее мужем. Теперь он был ее покойным мужем.

Это было понятно сразу безо всяких там «а вдруг?..», Тамара на своем веку повидала покойников.

На столе – водка. И рюмка. Как странно. Шипит пустым звуком невыключенная старенькая магнитола. Рядом валяется «рубашка» от кассеты с его любимым Володей Высоцким. Вот и послушал.

Тамара медленно присела на табурет. Дверца под мойкой приоткрыта. Ведро почти пустое: она утром перед работой выносила мусор.

А это что? Что это?!

Руки задрожали, и ей стало холодно, очень-очень холодно.

На дне мусорного ведра, рядом со скомканной упаковкой из-под «Явы» глянцево блестела другая упаковка. Тоже пустая. Тамара сразу ее узнала и все поняла.

Она еще немного посидела. В голове после шквала панических мыслей вдруг стало тихо и пусто. Потом со вздохом Тамара Михайловна тяжело поднялась, направилась к мойке. Босой ногой наступила на что-то острое, ругнулась сквозь зубы. Проходя мимо кушеточки, остановилась, дотронулась до холодной щеки покойника, надавила на шейную артерию – пульса нет.

Теперь ей понадобится нож. Хороший острый нож. Нужно наточить. Нож должен быть очень острый. Иначе она не сможет. Руки все еще дрожали.

Сентябрь, конечно, не июнь, но все еще теплое солнце, пробиваясь лучами сквозь серые офисные жалюзи, манит и отвлекает от работы, и ветерок там, за окном, легок и ласков, и деревья пока зелены, а сердце жаждет шашлычка с белым сухим винцом на дачке с друзьями.

Именно таким чудесным сентябрьским утром Алина Трофимова, тщательно одетая по всем правилам корпоративного дресс-кода, сидела в своем кабинете и размышляла.

Чтобы лучше размышлялось, она съехала попой на самый край офисного кресла, вытянула ноги так, что острые носы лодочек торчали с другой стороны стола, и, сцепив на животе руки, время от времени вращала большими пальцами то по, то против часовой стрелки.

«Если прямо сейчас кто-нибудь ввалится без стука, то для меня вызовут неотложку, – подумала она с усмешечкой. – Неотложку из психушки».

Алина Леонидовна Трофимова являлась воплощением холодной английской чопорности и совершенного лоска, и все, кто был знаком с ней по работе, знали Трофимову Алину именно и только такой.

Она никогда не выражалась нецензурно и этим многих бесила. Она не хамила в общепринятом понятии этого слова и никогда не повышала голос. И она не искала ничьего расположения, что возмущало женскую часть коллектива особенно.

К ней притерпелись, поскольку специалистом она была классным, несмотря на молодость: для юриста двадцать восемь – это юные лета. Притерпелись, но как-то через силу. Слишком уж язвительна была и в своей язвительности не знала меры.

Поговаривали, что даже сам финансовый директор Исаев Викентий Витальевич побаивается юрисконсульта, но тут, вероятно, не обошлось без попранного самолюбия. Дело в том, что он не был ее начальником. Трофимова напрямую подчинялась генеральному, и это вынести Викентию Витальевичу было трудновато. Особенно когда она принималась аккуратно указывать тонким пальчиком с безупречным маникюром на аккуратно разложенные документы, которые визировать, оказывается, категорически было нельзя, а он впопыхах завизировал.

Алина Леонидовна ничего лично против финдиректора не имела. В конце концов, служба у нее такая – следить за юридической безопасностью.

А ему надо работать получше. Тогда и замечаний никто делать не будет.

Ей очень не хотелось снова к нему идти. Прямой погрешности Викентий не допустил, но тот договор, который утром он прислал ей по почте для согласования, Алине не понравился. Было в нем нечто скользкое и глумливое, а это она чувствовала сразу.

Она никогда и ни с кем не говорила об этом, а то и вправду в психушку заберут… Но приступив к изучению любого документа, она воспринимала его как-то весь целиком и сразу, как некий живой организм. Он мог быть безупречно здоровым, то есть честным и грамотным, или же инвалидом – непродуманным и с ошибками, а мог быть вообще заразным больным или того хуже – ядовитым, как паук-тарантул.

Документ, что она изучала сейчас, заставил вспомнить троянского коня.

Катя Демидова, бывшая Позднякова, порадовалась бы такой терминологии. Катерина работала у них системным администратором и была системным администратором гениальнейшим. Кроме того, как подозревала Алина, Катя Демидова тоже видела вокруг себя в серверной не тупую оргтехнику, а живые организмы.

Алина сползла с кресла, подергала туда-сюда узкую юбку, потом потерла указательным пальцем переносицу под дужкой очков. Сердито насупившись, собрала со стола листы распечатанного договора. Она знала, что Исаев на месте, но, тем не менее, набрала его номер и предупредила о приходе. Вдруг он тоже сидит и раскачивается, свесив зад с офисного стула?

– Меня немного беспокоит вот эта формулировка, – произнесла Алина, протягивая финдиректору исчирканные желтым маркером листы.

– Ну и что здесь? Что здесь такого? – раздражился Исаев, который, кажется, тоже что-то такое заметил в тексте, но пребывал в эйфории, как и весь, кстати, коллектив. Вернее, персонал.

Несмотря на капитализм. Несмотря на то что все уже успели усвоить и переварить, что работают «на чужого дядю» и никакого «общего дела» давно уже нет, а, напротив, есть частное дело одного, двух или нескольких, а все остальные – лишь работники по найму с соответствующей наемной философией.

Но данный наш капитализм вырос не из феодального строя согласно всеобщим законам истории, а из довольно крепкого социализма, как его ни кляни. Наш капитализм, оттого что пока живы люди, заставшие профсоюзные путевки и кассы взаимопомощи, немного не такой отточенный и совершенный, не такой, если можно так выразиться, чистый, какой царит в других странах, не петлявших безумно на своем пути в поисках то ли правды, то ли возмездия. У нас пока по-другому. Как будто люди не верят до конца, что все так всерьез и так бессердечно. Это у них, в Америках, все меряется «чистоганом», а у нас… А что «у нас»?.. Непонятно.

Так вот, персонал ликовал, и ликовал не без причины.

Димка Никин, который на самом деле Дмитрий Андреевич, и генератор идей, и молодой к. т. н., и заодно уж замдиректора по науке, недавно закончил расчеты новой лампы бегущей волны – сокращенно ЛБВ, собрал экспериментальный экземпляр и успешно его протестировал.

Основным, а также единственным профилем фирмы «Микротрон НИИРТ», на страже юридической безопасности которой как раз и стояла Алина Трофимова, было производство уникальных радаров, буквально штучным числом, а лампа бегущей волны являлась для этих радаров основным и наиглавнейшим компонентом. Заказчиками у «Микротрона» были и космос, и авиация, и даже подводники. Подобное производство существовало еще где-то за Уральским хребтом и, кажется, в Харькове, но харьковчане уже давно относились к другой державе.

Так вот то, что сделал недавно Димка, было революцией. Размер обычного радара – ну, как батон «Докторской», чуть меньше, чуть больше, но примерно так. А с его новой лампой он получился с мобильник.

И больше ни у кого такого нет. Ноу-хау. Эксклюзив.

Народ по коридору ходил с горящими глазами, распираемый гордостью за Димку и за всю корпорацию в целом, громко хохотал в курилке во время спонтанных летучек, плотоядно потирал руки в предвкушении богатства. Всем грезились новые заказы, повышение окладов и премии большими ломтями.

Срочно был поднят «под ружье» патентный отдел, который в «мирное время» занимался преимущественно заявками со стороны. Сотрудники этого отдела целую неделю расхаживали с лицами усталыми и такими важными, что всем становилось ясно – после Никина главные они.

Димка же во всей этой суматохе так и остался задумчивым флегматиком, и когда он, неторопливо загребая ногами, вышагивал по длинному офисному коридору, было непонятно – он, вообще-то, осознает, какое деяние совершил?..

Заявка на изобретение была составлена самым дотошным образом. Начальница патентного отдела Киреева Надежда Михайловна, понимая серьезность происходящего, сама обратилась к Алине, чтобы та еще раз все проверила на наличие «дыр». Димку Никина они терзали несколько дней, выясняя все параметры и диапазоны изобретения. Заявочка получилась – пальчики оближешь.

Наконец на прошлой неделе их корпорация получила долгожданное свидетельство. Отделу маркетинга дали отмашку – можно начинать продвижение. На их корпоративном сайте тут же опубликовали новость о новом уникальном приборе с предложениями разного рода сотрудничества.

Не прошло и нескольких дней, как появились заказчики. Небольшую партийку мини-радаров пожелали приобрести деловые и шустрые китайцы и даже выразили готовность оплатить аванс. Одновременно с покупателями появились и желающие скооперироваться, с тем чтобы поучаствовать в процессе производства. Это было весьма кстати, так как поиск таких производственных партнеров для «Микротрона» был делом не только важным, но и безотлагательным.

Дело в том, что, прежде чем обсуждать сделку хоть с китайцами, хоть с кем-то еще, необходимо разработать и изготовить «фантик» для нового радара, иными словами, кожух с панелью управления, а сам «Микротрон» такой возможности не имел. Не было на фирме нужных специалистов и не было такого оборудования. За ненадобностью. Стандартные ЛБВ монтировались в стандартные корпуса и оснащались стандартной же фурнитурой, и это все приобреталось отделом снабжения без проблем и в любом количестве. Поэтому с самого начала руководству «Микротрона» было ясно, что придется искать фирму, которая возьмется за разработку нового корпуса, а лучше и за разработку, и за изготовление.

Все вышло весьма удачно, и партнеры объявились сами. Однако хваткие молодые ребята из Зеленограда пребывали в странном заблуждении по поводу того, кому они предлагают сотрудничество. Видимо, представляли себе наивных и смешных ученых, далеких от всего житейского. Только так можно объяснить их горячее желание максимально оградить «академиков» от контактов с внешним миром. Они предложили взять все хлопоты на себя – разработать чертежи оболочки, изготовить, одеть в нее ЛБВ, провести испытания всей партии и, главное, осуществить поставку готового изделия заказчику. Хороший аппетит, очень хороший аппетит.

Бодались с ними долго. За то, чья будет торговая марка и кто будет значиться изготовителем. За то, с кем же китайцы будут заключать окончательный договор. Иными словами, кто кому будет «отстегивать».

Нахрапистые зеленоградские мастеровые понимали, конечно, что таких, как они, можно по Москве найти не один десяток, даже если нехотя искать, а мини-ЛБВ одна, поэтому долго не упирались и согласились на кооперацию, в которой главенствующую позицию будет занимать «Микротрон».

Следующим шагом должно было стать оформление договора о сотрудничестве, и вот проект этого самого договора так не понравился подозрительной Алине.

– Ну и что здесь не так? – раздраженно переспросил ее Исаев.

– Мне не нравится вот это примечание, – старательно удерживаясь от ответного раздражения, бесстрастно произнесла Алина. – Здесь оговаривается, что после нашей первой поставки они имеют право расторгнуть данный договор. Причем вот тут, пунктом выше, указано, что первую пробную партию ЛБВ в количестве трех штук они у нас выкупают. По смешной цене.

– Вам что, цена не нравится? – взвился Исаев. – Но простите, уважаемая госпожа Трофимова, это уже не ваша компетенция! Вопросы ценовой политики, как вам это может быть ни неприятно, решаются здесь без вас, да.

Обиделся, надо же.

– Викентий Витальевич, смешная цена в данном случае меня не волнует. Поверьте, я не покушаюсь на вашу прерогативу и критиковать вас не собираюсь. Вы вдумайтесь в другое. Зачем им вообще это уточнение?

– Вы что же, полагаете, что наши новые партнеры задумали нас обокрасть? Что они собираются препарировать купленные у нас лампы, дабы разработать свою техническую документацию и самим зарегистрировать изобретение? А что, разве ваш любезный патентный отдел не защитил нас от подобного рода посягательств? Отчего вы так разволновались?

– Я полагаю, что им не понадобится тратить свои деньги и время на регистрацию собственного патента, уважаемый Викентий Витальевич. Потому что, препарировав наши лампы, они смогут в дальнейшем выпускать под нашей же маркой свой контрафакт. Гипотетически, – холодно произнесла Алина. – И тогда мы с вами сделаемся лишним звеном между готовым продуктом и вашими любезными китайцами. Как вам такой вариант?

Исаев примолк. Ему не понравился ход мысли юрисконсульта. Это грозило ему объяснениями с генеральным и новым витком переговоров с зеленоградскими парнями. А вдруг она права? Теперь еще и генеральному небось доложит. Конечно же, доложит.

Финдиректор барабанил пальцами по столу. Алина молчала, возвышаясь напротив. Она не любила рассиживаться в этом кабинете.

Пауза затянулась. Алине это надоело.

– А как они сами объяснили это примечание? Какие доводы привели?

«Издевается, зараза», – с тоской подумал Исаев, мрачно глядя в стол. Он на это примечание даже внимания не обратил.

Алина все поняла правильно.

– Хотя, возможно, я перестраховываюсь. А что за фирма, какие о ней отзывы? Что Павленко говорит?

Константин Павленко был замдиректора по кадрам и имел в мире московских кадровиков широчайшие знакомства. При желании, просто набрав нужный номер, он мог выяснить не только истинный портрет соискателя, но и многое другое, что имеет отношение уже не к сотрудникам, а к самим предприятиям. Говорят, он создал свой собственный черный список фирм и их первых лиц, потерявших на чем-либо честное имя, даже вел рейтинг, пополнял его и вообще относился к сбору подобной информации как к своей дорогой и любимой коллекции. Азартная, увлекающаяся натура.

– Павленко говорит, что фирма новая, – через силу отозвался Викентий Витальевич.

Он сидел, глядя куда-то мимо юристки, и мысленно взывал к высшим силам. Пусть бы высшие силы заставили эту гестаповку прекратить наконец его терзания, пусть бы она исчезла с глаз долой по возможности скорее.

Трофимова вздрогнула и схватилась за правый бок.

– Извините, Викентий Витальевич, – смутилась она, неловко вытягивая из кармана узкого пиджачка трясущийся сотовый. – Я его на вибрацию поставила и забыла совсем.

– Ничего, ничего, Алина Леонидовна, – живо отозвался Викентий, с любопытством на нее поглядывая, – мне было приятно.

И сообразив, что сморозил что-то не то, испуганно уткнулся в бумаги.

Но Алина его уже не слышала.

– Привет, Маргош, – произнесла Алина в трубку. – Подожди, я сейчас найду место потише.

Звонила школьная подруга Рита, или Маргоша, или Ритуля.

Ей нельзя говорить: «Зайду в кабинет». Наличие у Алины кабинета ее ранит.

Со второго класса по поручению классного руководителя Алина ее «тянула». Были двоечники, были отличники. Алина, разумеется, была отличницей и очень положительной серьезной девочкой. Рите, напротив, тройки ставили из жалости.

Когда она выходила к доске или отвечала с места, то так тяжко молчала, соображая, и так невпопад вымучивала слова, а потом так горько рыдала, что их учительница, пожилая Ольга Никифоровна, не выдерживала пытки и быстро ставила ей тройку в журнал. Даже иногда гладила по головке, подойдя к рыдающей нескладехе.

На уроках физкультуры Рита была нелепа и все время отставала и мазала, чем бы они ни занимались и куда бы ни целились.

Илья Семенович, их учитель пения, страдальчески морщился, слушая Ритины рулады. Попытки обучить ее нотной грамоте тоже успехом не увенчались, и Илья Семенович терзать ее прекратил, высказавшись, что соловьи нотной грамоты не разумеют, однако поют дивно. Пошутил, наверное.

Алина долбила с ней простые и десятичные дроби, а потом, сообразив, что Ритуля не знает таблицу умножения, долбила таблицу умножения. Они хором повторяли правила про «жи» – «ши», ударные и безударные и перенос по слогам. Они учили английский алфавит и паст индефинит.

Алина не очень-то с ней церемонилась. Орала на нее за тупость, хорошо, что не колотила. И переживала каждый раз, когда подопечную тащили к доске или когда всем классом писали контрольную по математике или дурацкие тесты по ОБЖ. Зато Ритины тройки постепенно из «слабых» становились «твердыми», потом среди них начали мелькать четверки, а сама Рита уже не рыдала, уткнувшись мокрым носом в парту.

Все это началось во втором классе и продолжалось до самого девятого. Учителя облегченно вздыхали, а Риткина мама на Алину буквально молилась. Дочку она растила одна и была женщина простая и постоянно занятая. Тетя Тамара водила троллейбус.

Окончив девятилетку почти на одни четверки, Рита пошла учиться в колледж, и это стало апофеозом всей их педагогическо-воспитательной деятельности. Рита решила учиться на провизора, одолела вступительные экзамены и доучилась до последнего курса, защитив диплом и получив специальность.

Сейчас она работала старшим лаборантом на фирме по производству лекарственных препаратов, а недавно ей еще доверили курировать и склад готовой продукции. Поэтому жизнью своей она была вполне довольна. Если, конечно, Алина не проговаривалась случайно о своем кабинете, о своей машине и об их общей с родителями трехэтажной даче.

Когда Алина наконец устроилась за своим столом и снова сказала «аллё», то в трубке рыдали. Алина решила, что обворовали Ритулин склад и теперь всю растрату вешают на нее, Ритулю. Или она потеряла деньги, которые копила на шубу. Или ее бросил парень.

– Ты что ревешь? – спросила она сердито. – Парень бросил?

– Еще бы ему не бросить! – агрессивно прорыдала Ритка, а потом, запнувшись, спросила: – А ты откуда знаешь? Звонили тебе? Кто? Кто тебе звонил? Тебе Сергей звонил?

– Радова, успокойся. Как он мог мне звонить, если мы с ним не знакомы? Что у тебя случилось? Отвечай четко и без истерик.

– Я бы посмотрела на тебя, как бы ты сама смогла без истерик, если бы твоя мать такое устроила! – проорала ей в ответ Рита и очень серьезно завыла.

Алина фыркнула. Понятно, очередной Риткин закидон. С тетей Тамарой опять поругались из-за ерунды какой-нибудь.

Хотя, с другой стороны, с чего бы им ругаться, если они теперь отдельно живут? Тетя Тамара замуж вышла и покинула их с Риткой однушку, чтобы дочка могла наладить личную жизнь. Какая все-таки она классная тетка!

– Моя идиотка-мать зарезала отчима, – вдруг внятно произнесла Ритка.

– Что?! – не поняла Алина. – Что?! Я не поняла, говори громче!

– Мать своего Шурика зарезала. Кухонным ножом, – повторила Рита громче. – А на следствии сказала, что приревновала его ко мне. Что я перед ним задом крутила и она не могла этого больше терпеть.

– То есть крутила задом ты, а прирезала его она? – пыталась вникнуть Алина, все еще надеясь, что это дурацкий Риткин розыгрыш. Или что Ритке приспичило выяснить, поверит или не поверит подруга детства, что тетя Тамара на такое способна.

– Ну, – подтвердила Ритка, – а кого? Ну не дочь же резать? Хоть и дрянь порядочная, а все же дочь. Ты представляешь, это она так следователю сказала! Не захотела меня, дрянь такую, жизни лишать!

Тут спокойствие ее покинуло, и Ритка опять взвинтилась:

– На кой фиг мне сдался этот ее старый козел!? Мало того что она его пришила, так еще и в отделение сама пошла, а там гадости про меня наговорила! И Сергей от меня ушел! Сразу же, как я ему про мать рассказала.

Послышались всхлипы, всхлипы усилились, и Ритка отсоединилась.

Алина поняла, что, во-первых, Ритка не шутит, а во-вторых, с ней истерика. Значит, надо ехать и разбираться на месте. Ё-моё.

Алина немного повозилась с замком и решительно толкнула дверь. Вошла в чужую темную прихожую. Хлопнула ладонью по выключателю и осмотрелась. Здесь она не была ни разу, да и бывать не планировала. Но – надо.

Квартира, естественно, была опечатана, но подруга Марьяна разрешила проникнуть, так уж и быть.

С Марьяной они подружились еще на юрфаке. У нее была забавная фамилия – Путято, но никто из сокурсников даже не пробовал эту фамилию как-то обыграть, найти рифму или что-то еще, что студентам кажется особенно остроумным. Не то чтобы Марьяна отличалась свирепым нравом, однако дразнить ее опасались.

По окончании университета Марьянина деятельная натура занесла ее в ряды столичной тогда еще милиции, а Алина, которой больше нравились сосредоточенное сидение в кабинете и скрупулезное изучение параграфов и формулировок, нашла себя в качестве юрисконсульта. Такая разница в темпераментах ничуть не мешала их дружбе. Они симпатизировали друг другу и говорили на одном языке, а это немало.

Вчера, посетив наплакавшуюся до икоты Ритку и дотошно обо всем ее порасспросив, а потом кое-как успокоив, Алина сразу же позвонила Марьяне на службу.

Та почти полгода как была переведена из своего районного отделения в самое что ни на есть сердце московской полиции – на Петровку.

«Дослужилась, карьеристка», – с усмешкой подумала Алина, но это она так, любя. Марьяна была умна, энергична, зубаста, а кроме того, азартна и удачлива. Неплохой капитал. Семьи у подруги не было, но Алине как-то даже не приходило в голову задаться вопросом – почему? Не рисовался в ее воображении мужчина, которому Путято стирает носки и гладит рубашки. Видимо, Марьяниному воображению он тоже не рисовался.

Алина ей звонила в надежде, что Машка сможет воспользоваться своими связями и узнает какие-нибудь подробности, так сказать, изнутри. Алина не представляла себе, чем в данном случае могут помочь эти подробности, но ее сознание категорически отказывалось принять и усвоить, что тетя Тамара могла кого-то убить, тем более мужа, тем более пырнуть ножом. Она не алкоголичка, не наркоманка, не подвержена приступам буйства. По крайней мере, ранее в этом замечена ни разу не была. Если это только не внезапное обострение скрытой вялотекущей шизофрении.

Нужно будет все обдумать, может, медэкспертов потребуется привлечь. Нельзя тетю Тамару бросать.

Но оказалось, что Марьяна не просто в курсе, Марьяна это дело ведет. Риткина мамаша явилась с повинной прямиком к ним на Петровку. Это было удачей, если в данной ситуации уместно говорить об удаче.

Марьяна Алину выслушала и сказала: «Ладно, свидание получишь», а потом тут же перезвонила и велела: «Только ко мне сначала зайди».

Все это было вчера, а сегодня с утра вместо работы Алина приехала в эту опустевшую квартиру, ключи от которой ей дала подруга Ритка.

Та наотрез отказалась идти к матери в СИЗО. Рыдала и говорила Алине:

– Я потом, я как-нибудь потом к ней обязательно схожу. Но пока не могу, понимаешь? Не могу! Ты скажи ей, что я заболела, ладно? Что я зайду, как поправлюсь.

Алина старалась понять. Не получилось, хотя она честно старалась.

Она вспомнила, как тетя Тома Ритку любила. И Ритка очень любила мать. А потом выросла и начала матери хамить, они ссорились часто и зло. Куда что делось?..

Алина осмотрелась, соображая, где тут что. Наверное, нужно найти что-то типа спальни, а в спальне уже обнаружится и платяной шкаф. Нужен свитер, носки шерстяные, смена белья…

Обстановка давила. И тишина стояла какая-то затхлая, и воздух казался наполненным ватной жутью. Как будто некто бестелесный и недобрый, растворенный в пространстве стен, встретил ее у входа и теперь с холодной усмешкой рассматривал ее и изучал, и ему было немножко любопытно, зачем она пришла и что собирается тут делать.

Поймав себя на этих мыслях – нет, ощущениях, Алина рассердилась и решительно двинулась исследовать апартаменты. Свернула направо и по узкой кишке коридора вышла на кухню. Кухня как кухня, раньше у них тоже такая была. Линолеум на полу, кафель над мойкой, мебель разномастная.

Она поискала глазами какой-нибудь приемник. На табурете у окна нашлась магнитола: старенький советский двухкассетник «Маяк». Этот аппарат Алина хорошо помнила, это тети Тамарина вещь. В школьные годы, назанимавшись под завязку химией с геометрией, девчонки расслаблялись, слушая по нему «Иванушек» и Таню Буланову.

Привычным движением Алина потыкала по клавишам и, обнаружив в правом кассетоприемнике какую-то кассету, уверенно нажала кнопку воспроизведения. Кухню тут же наполнил хриплый баритон Владимира Семеновича, экспрессивно и со вкусом выводящего что-то о серебряных родниках и золотых россыпях.

«Высоцкий так Высоцкий, главное, пошумней и погромче», – подумала Алина и, более не задерживаясь в помещении, где недавно умирал человек, прошагала в глубь квартиры.

У тети Тамары все было прибрано. Когда она только успевала?

Насобирав по полкам стопку носильных вещей и водрузив сверху на нее пару толстых шерстяных носков-самовязов, Алина отправилась в прихожую – упаковывать собранное. Главное, магнитофон не забыть выключить, а потом бумажку снаружи снова наклеить. В смысле с печатью.

Когда она впихивала тети Тамарин спортивный костюм в дорожную сумку, которую специально для такого дела захватила из дома, Высоцкий на высокой ноте неожиданно смолк, затем раздался тихий щелчок, шипение, затем чье-то невнятное бормотание и громкое «Алё», а после паузы незнакомый мужской голос с надрывом прохрипел:

– Гнида! Ты гнида, понял?! Нет, ты понял?!

Пауза. Шипение. Опять надрывающийся голос:

– Ты ее не найдешь никогда, ты понял?! И пузырь не найдешь, я хорошо спрятал. Задергался, шкура!.. Ты правильно дергаешься… У меня и телефончик ее есть, а ты как думал?..

Голос умолк, лишь тихо шипел магнитофон, перематывая пленку.

Алина замерла на одной ноге, подпирая сумку коленом и стараясь, чтобы вещи не вывалились на пол. Первый испуг прошел. Это же просто магнитофонная запись, и больше ничего. Но кто это говорит?! Может быть, тети-Тамарин муж, теперь уже покойный?

Бросив сумку на полу, она кинулась на кухню, голос вновь рванулся ей навстречу.

– Да пошел ты!.. – зло выкрикнул предполагаемый Шурик, и Алине опять сделалось жутковато.

А голос все говорил и говорил, яростно, с ненавистью:

– Короче, Додик, бабки мне твои на хрен не нужны. А ничего не хочу! Хочу тебя, гниду, проучить, а больше ничего. Таких, как ты, учить и наказывать надо. И учти, больше мы с тобой не…

Магнитофон тихо щелкнул, останавливая кассету, и запустил обратную перемотку. Сторона кончилась. Запись прервалась.

Алина подошла к шипящему двухкассетнику, медленно протянула руку к панели и нажала кнопку «стоп».

Стоп! Рядом красная копка «запись». Промахнулся, значит, Шурик, когда спешил ответить на звонок. Не на ту кнопочку впопыхах нажал.

Да, дела…

Алина стояла над магнитолой и думала. Надо отнести кассету Марианне. Сегодня же. Очевидно, имелись у покойного Александра некие запутанные отношения, но вот с кем? С кем?..

Хотя… Нет, не будет она Марианне мозги засорять. У нее на руках и труп, и преступник. А что дела какие-то и с кем-то у покойного были, то вряд ли это напрямую связано с его безвременной кончиной от руки потерявшей рассудок жены.

Но кассету изъять все-таки нужно.

Алина потрясла сумкой, утрамбовывая вещи, застегнула сверху молнию и, окинув напоследок быстрым взглядом кухню, собралась уже на выход, как заметила на подоконнике грустные растения в разноцветных керамических горшках. Собственно, их она видела с самого начала, но только сейчас сообразила, что их не мешало бы полить, а то загнутся. Когда еще Ритка соберется сюда наведаться…

Горшков было три – в одном растопырился матерый столетник, во втором душистая герань разрослась аж на всю высоту оконного проема, между ними красовалась кокетливая сиреневая фиалочка.

«Недокомплект, – сделала вывод Алина, – где-то должны стоять остальные».

Остальные нашлись в комнате, выполняющей роль гостиной, а в спальне никаких растений не было. В гостиной горшков тоже было три: видимо, Тамара Михайловна уважала симметрию. Все правильно – декабрист, каланхоэ и столбик кактуса.

Алина хмыкнула и отправилась на кухню за водой. Она не обнаружила ничего подходящего для полива цветов – ни кувшина, ни лейки, поэтому решила обойтись обычной чашкой.

Чашек и мелких плошек на сушилке было много, чистенькие, они стояли кверху донцами, выстроенные во фрунт, но Алина потянулась за той, которую увидела во втором ряду почти у кафельной стенки. Ей вдруг стало неприятно оттого, что она возьмет в руки чашку, из которой перед смертью, возможно, пил воду убитый.

Чашка тормозила, сопротивлялась, не хотела выползать на этот край. Потому что под чашкой обнаружился еще один предмет. Непонятный. Непонятный и необычный.

Больше всего предмет походил на шкатулочку с откидывающейся крышкой. Или на футляр для маленького, но толстенького флакончика с духами. Или на пудреницу, но как бы это… стационарную… Которую держали в будуарах на своих туалетных столиках дореволюционные барыни и барышни, а может, и купчихи. Они изящно откидывали крышечку, обмакивали в рисовую пыль нежную пуховку и легким движением тонкой кисти проходились ею по бледному аристократичному лицу. Или по круглощекому купеческому.

Алина откинула крышечку, заглянула внутрь, прищурившись. Шершаво и как-то грязновато для пудреницы. Нюхнула. Ее нос уловил какой-то знакомый запах, но это был не парфюмерный запах, а скорее химический. Она задумчиво поставила предмет на кухонный стол и отправилась поливать растения.

Вроде бы не место для такой вещицы на посудной сушилке, а? И чья она? И что она? Голос покойного из магнитофона тоже упоминал, что он, покойный, спрятал «ее» так, что не найдешь.

А чего тут искать? Вот же она, нашлась моментально. Хотя ее, может, и не искали пока? Не искали, но будут? А когда? Или он говорил не о вещи? Или он говорил о человеке женского пола?

Алина взяла загадочный предмет и засунула его в боковой карман сумки, где уже лежала изъятая магнитофонная кассета. Теперь есть смысл все это показать Марьяне. Или сначала тете Тамаре. Правильно, она же сможет сегодня с ней поговорить. Покажет и спросит, что за вещица. Та ей все объяснит, и Алина вернет ее обратно, не заморачивая задерганной Марьяне голову. И вообще, ей пора.

Она оттянула язычок замка, дернула на себя входную дверь и моментально уткнулась носом в светло-серый пиджак и белый с блестками галстук. Пиджак с галстуком были на мужике, а мужик стоял на пыльном коврике перед тети-Тамариной квартирой с поднятой в сторону дверного звонка рукой. Видимо, собирался звонить, когда на него наскочила Алина.

– О! Тамара Михайловна! Здравствуйте. Александр дома?

Алина не сразу нашлась после обращенного к ней «Тамара Михайловна», а незнакомец уверенно продолжал:

– Кстати, великолепно выглядите. Вам не дашь ваши сорок шесть. Тридцать четыре максимум.

Произнеся все это, он вознамерился войти.

– Мне двадцать восемь, – холодно проронила Алина, – и я не Тамара Михайловна.

– Да? – поднял брови незнакомец. – Вам надо сменить прическу, – безразличным тоном констатировал он и подвинул ее в глубь квартиры.

Ситуация Алине нравилась все меньше. Ей и мужик не понравился. К тому же блондин.

Алина блондинов не переносила. Самовлюбленные, кичливые, чванливые, чаще всего дураки. И у всех блондинов, как она заметила, у всех без исключения какие-то птичьи лица. И не благородные орлиные, не подумайте, нет. Воробьиные. Индюшиные. Гусиные. Куриные. И прочее.

Данный красавчик тоже был с острым клювом и тонкими губами. Да еще поросль на голове стянул в жидкий хвостик. Это мы такие стильные, значит. И богатые к тому же. Судя по костюмчику, штиблетам и очкам в золотой оправе. Алина разбиралась.

И длинный, как журавль. Но журавль – птица положительная, а этот – явный мерзавец.

– И кто же вы, если не Тамара Михайловна? – холодно поинтересовался «журавль».

– Представьтесь сначала сами, – так же холодно парировала Алина. – Хотя мне это неинтересно. Александр умер. Его жены сейчас дома нет. Я здесь потому, что выполняю ее поручение. А теперь мне надо запереть дверь и идти.

В руках она держала бумажный прямоугольник с казенной печатью. И сделала попытку выйти на лестничную клетку.

Пришедший замер, соображая. Выход Алине он не освободил.

– Что за хрень?! Поляна умер? Девушка, вы можете внятно объяснить, что произошло? Он звонил позавчера, злой был, орал, что гнида…

Сердце екнуло, а потом бешено забилось.

– И за что же это он вас гнидой называл? – равнодушно спросила она, сцепив за спиной дрожащие руки.

– Меня? – криво усмехнулся незнакомец. – Он не меня называл гнидой, что вам взбрело? Это он себя так называл. А меня он мог только скотиной назвать.

– А вы скотина? – зачем-то спросила она.

– А что, похож?

– Я вас не знаю, – схамила Алина.

Тип посмотрел на нее вдумчиво. Задал вопрос:

– Девушка, так вы, может, начнете уже?

Алина уставилась на него, возмущенно блестя очками.

– Тормоз… – с досадой пробормотал не гнида, но скотина.

Он снова внимательно посмотрел на Алину и заговорил с ней так, как обычно разговаривают со слаборазвитыми детьми или глухими стариками:

– Меня зовут Егор Росомахин.

Алина моргнула и с подозрением посмотрела на него. Нет, вроде бы серьезен. Ну, Росомахин, так Росомахин. Кто-то ведь должен быть Росомахиным.

– Алина, – отреагировала Алина, ничего не добавив сверх.

– А теперь, добрейшая Алина, расскажите, пожалуйста, что здесь произошло? Объясняю интерес. Мы дружили с Сашкой Поляничевым еще со школы. Одноклассники мы. Учились вместе. Пока все ясно? Отличненько. Идем дальше. Он мне позвонил позавчера ночью, был пьян, расстроен, просил, чтобы я приехал к нему прямо сейчас. Ночью то есть. Фирштейн? А я в это время в другом городе был. Когда вернулся в Москву, сразу же его набрал, но безрезультатно. Потому что трубку он не снимал. Поэтому я решил наведаться сам. А тут вы, и никакого Поляны. Все ли я доступно объяснил, добрейшая Алиса?

– Вполне, – наливаясь яростью, медленно процедила Алина. – По дороге на первый этаж я вас проинформирую. А теперь попрошу! – и она холодно, с достоинством и очень высокомерно указала Егору Росомахину на дверь.

Она не простит ему ни «Тамары Михайловны», ни «тормоза», ни в придачу «добрейшей Алисы», ни того, что сам он хам, мерзавец и блондин.

Алина полезла в сумку за ключами, но никак не могла их выловить, все что-то попадалось не то. А когда ключи нашлись и она потащила их наружу, то, опережая связку, из кармашка выскочила и покатилась по бетонному полу лестничной клетки непонятная вещица из старинной жизни московских барынь.

Человек, стоявший на пролет выше, скверно выругался сквозь зубы. Он-то сразу узнал эту вещь. И она ему была нужна позарез. Просто до смерти она была ему необходима.

Значит, не только ему? И откуда взялась вот эта шалава?

Он поздно пришел. Ну не мог он прийти раньше! Он пришел и сразу увидел фраера в костюме возле двери нужной квартиры. Тогда он поднялся выше, замер, принялся аккуратно наблюдать. Думал, тот позвонит в дверь и отвалит. В квартире-то никого. А вышло иначе.

Интересно, срисовал его фраер? Вроде не должен, типичный менеджер среднего звена. Кроме себя великолепного, никем не интересуется.

Но откуда эта шалава близорукая нарисовалась? Ну что за непруха, блин, и так все хреново, а тут еще такой облом! Может, девка вещь подхватила случайно?

Вряд ли, вряд ли!.. Он же искал. И проверил все места, где обычно лохи прячут, – унитазный бачок, морозилка, крупа, прочее, прочее… Не нашел. Ему бы времени побольше, но помешали. Хотя где еще-то смотреть? Шмонать все без разбору?

Вот он и вернулся пошмонать. И опоздал. А девка, видно, знала, видно, урод ей растрепал. Заодно, значит? Да кто хоть она такая?!

Человек вытащил из внутреннего кармана консервативного твидового пиджака трубку оптического прицела. Отличная вещь, компактная, но увеличение дает хорошее. Придвинулся к окну. Окно выходило во двор, прямо на стоянку. Шевеля губами, напряженно вгляделся в неясные цифры на номерном знаке. Хоть что-то.

Егор Росомахин откинулся в пассажирском кресле и с отрешенной полуулыбочкой посматривал то на водителя, то сквозь лобовое стекло, то по сторонам, любуясь убегающими назад видами.

Ловко у него получилось напроситься в попутчики, жаль, что до сих пор не знает зачем. А теперь еще и за своим «Фордом» придется возвращаться в эту промзону. Ну хорошо, не промзону. В этот центр культуры и цивилизации.

Он не любил блондинок. Особенно натуральных. Чего спросить с крашеных? Дуры и есть. А вот натуральные… Притом что они, как правило, невзрачны, с бесформенными носами и вялой кожей, блондинки натуральные самодовольны и обладают раздражающей уверенностью в своем фатальном влиянии на всю самцовую часть человечества. Идиотки. И стервы.

И чего он к этой прицепился? Еще и уговаривал. Придумывал. Объяснялся. Не сразу, кстати, получилось. Он мог бы, конечно, наплести что-то насчет внезапно обрушившегося урагана чувств, невозможности расстаться навеки и навсегда потерять, и она повелась бы! Любая повелась бы, и эта не исключение.

Но сегодня он решил быть креативным. Поэтому он, доверительно понизив голос, признался, что не все ему в этом деле с убийством понятно, что он не верит, что это Тамара, ну и так далее. Хотелось бы услышать ее мнение на этот счет.

Девица клюнула, и вот он здесь, в ее тупорылой японской машинке желтенького цвета. Хорошо, что не в розовый горошек. Хотя подушка в виде розового слоника на заднем сиденье присутствует. Бр-р…

На самом деле он отнюдь не был уверен, что такая растеклась бы, услышав пошленькие сигнальные фразы, которыми сейчас вовсю пользуется основная часть мужского населения для межполовых вербальных контактов. А проще – для склеивания телок, и телки с радостью склеиваются.

Егор скосил глаз, чтобы посмотреть на ее профиль, и решил – не растеклась бы. Может, поэтому Егору Росомахину и захотелось ее склеить? Он любил сложные задачи.

Конечно же, именно из-за этого. Потому что натуральная блондинка понравиться ему не может никогда. А неплохо, кстати, она держится за рулем.

Был еще нюансик. Смешно даже. Запах «Клима».

Как-то он подарил ярко-голубую коробочку Корнелии, а она расхохоталась и даже красивый шелковый бант, которым та коробочка была украшена, развязывать не стала.

Когда отсмеялась и промокнула подушечками пальцев уголки безукоризненно накрашенных глаз, пояснила с улыбкой:

– Не обижайся, Ёжка, я не смеюсь над тобой, а радуюсь! Значит, врут про тебя бабы из отдела рекламы, и вовсе ты не бабник, душа моя. Иначе ни за что не принес мне вот этот нафталин.

Егор за «нафталин» обиделся, причем как-то всерьез, по-детски. Но, конечно, смешливой Корнелии он об этом говорить не стал. Как, впрочем, и про то, что бабы из отдела рекламы все-таки не врут. Зачем ей это? Узнает сама со временем.

А идиотская женская манера презирать то, что, по чьему-то там авторитетному мнению, уже устарело или, как они любят выражаться, «в этом сезоне перестало быть актуальным», его до невозможности бесила. Какая-то вселенская тупость. Прошлогодняя коллекция – фу, отстой! А свежее дерьмо – это да, это вандефул! Коровы.

Его папаня, которого с недавним появлением в семье внука – сестра Ленка родила – теперь зовут исключительно «дед», в былые годы служил управляющим в отделении Госбанка, в те недавние и такие уже далекие времена, когда Госбанк еще существовал.

Егор по малолетству в подробности не вдавался, откуда у простого советского банкира «Волга» и прочее – значит, зарплаты такие. Но в их семье никогда не было необходимости вести дружбу с «завсклад-товаровед». У них в семье и без этой дружбы всегда все было.

Маманя легонько трудилась ассистентом на кафедре иностранных языков в текстильном институте, студентов своих не обижала, при дележке учебных часов в драки с коллегами не вступала. За что, кстати, была осуждаема теми же коллегами.

Зависть и осуждение – что может быть ближе и понятнее любой человеческой душе? Маманя ни от кого не скрывала, кем и где работает ее муж. Да и скрывать в те времена было бессмысленно.

Зато студенты ее любили. Зато каждый день в три часа пополудни она уже была дома. Зато на два летних месяца в отпуск, какая прелесть!

«Клима» как раз и подарили ей благодарные студенты. Аромат ей не особенно понравился, сморщила нос, говорит «пошлость какая». Ее по тем временам что-то этакое прикалывало: «Испахан» или «Тайна Роша». Но, конечно, своим школярам она ничего такого не сказала. Тем более что зачет «автоматом» они получили сначала, а только потом преподнесли мамане презент.

А Егору духи понравились. Он открывал флакончик и втягивал носом запах, и чувствовал – вот красота. Бывает на картинке, а тут – в воздухе. Было ему тогда лет одиннадцать, что ли. Уж сколько времени прошло, сколько всего всякого с ним случилось, а волшебство чистого аромата не покинуло, не исчезло.

И вот эту тонкую вуаль старомодных «Клима» его нос безошибочно учуял в тесной прихожей Сашкиной квартиры. Он даже ноздрями слегка пошевелил, чтобы убедиться. Убедился, удивился. Пахло именно «Клима» и именно от нее, от этой манерной девицы, молодой, зубастой и отнюдь не бедной. Он разбирался.

Так. Кому он рассказывал про свое пристрастие? Никому вроде бы. Только семья и знает.

Егор хмыкнул. Додумался, параноик, заговор мерещится. И он опять искоса взглянул на девушку за рулем.

Беленькая. Худенькая. Заносчивая. Одета как-то уж слишком четко. И слишком официально, даже с перебором. Может, на работу собралась? Белая блузка, застегнутая под горло, куцый черный жакетик без воротника и брючки в клетку, черно-белую, естественно. На ногах туфли на шпильках, отчего-то вишневые. Строгая прическа из гладких волос. В голове у такой должны тесниться исключительно балансы с отчетами и бюджетными статьями. Или она не бухгалтер? А кто, интересно? Может, спросить?

Его вдруг стало тяготить молчание, и он завозился на сиденье.

А вот эту черно-белую, кажется, оно нисколько не тяготит. Нетипично. Она просто обязана забрасывать его вопросами и высказывать различные мнения. А не высказывает.

«Может, она робот?!» – в шутку испугался Егор.

Как же, робот она! В Сашкиной квартире она так уморительно шипела и метала молнии через очки, что, будь она роботом, у нее давно перегорели бы контакты.

Егор подумал: «Кстати, а чего я жду? Прикольная девчонка, действовать надо. А то выкинет возле метро, и все, тю-тю. Будешь снова нюхать «Клима» из флакона».

И тогда он спросил, подбавив в голос умеренной озабоченности, а не хочет ли Алина поведать, что именно показалось ей странным? Ей ведь тоже что-то показалось там странным? Давайте сравним! И обсудим!

Хотя ничего странного в ситуации со смертью Сашки Поляничева он, к сожалению, не увидел. Жуткая история, конечно. Но бывает, дело житейское.

Только Сашку жалко. Балбес, но человек. Бывают роботы, бывают и скоты, а Поляна был человеком.

Напрасно он с этой теткой связался, с Тамарой. Она еще и старше его лет на десять. Естественно, ревность – классическая картина.

Алина покосилась. Молчит. Видимо, размышляет, можно ли ему, Егору, доверить свои выводы. Он ухмыльнулся.

Должно быть, она сильно задумалась, если не отреагировала на светофор. Точнее, поздно отреагировала. «Ниссан», шедший впереди, на красный свет остановился, а вот Алинина «букашка» запоздала. Глухой стук, толчок, приехали.

Двери «Ниссана» распахнулись, и из его нутра выкарабкались неспешно два добрых молодца и так же неторопливо приблизились к точке тычка. Изучили повреждение. Оно было. Вмятинка на бампере.

Молодцы набычились и одновременно взглянули через лобовое стекло внутрь «букашкиного» салона. Им хотелось скандала. Им захотелось скандала еще сильнее, когда сквозь стекольные блики они рассмотрели, кто же там за рулем. Один из них стукнул кулаком по капоту своей машины, подогревая ярость, второй злобно сплюнул, и оба они нацелились вытащить эту чмошницу из-за штурвала, чтобы от души поговорить.

Егор приготовился вмешаться. Но, взглянув на Алину, о своем намерении забыл, и было от чего. Алина разглядывала мальчиков из «Ниссана», и при этом вид у нее был не ангельский. Скривившая губы недобрая усмешка, оценивающий прищур глаз. Потом она что-то прошипела сквозь зубы, стукнула ладонью по рулю и распахнула настежь дверь.

Парни не насторожились. Да с чего бы? Не насторожились и на ходу не перестроились. Им не следовало ее обижать, а они обидели. Не надо было обзывать ее безмозглой курицей, пустоголовой овцой и тем более обезьяной с гранатой. И не надо было грозить. И про папика, который теперь будет им должен отстегнуть за ремонт их крутой тачки, тоже говорить было необязательно. Они увлеклись. Потому что на самом деле им все это очень нравилось. А что, хорошая разрядка. Тем более что на пассажирском сиденье виновницы ДТП Саши Невского не наблюдалось. Сами-то они были ого-го: ручищи, плечищи, кулачищи.

Но они не успели озвучить, сколько должен будет им ее папик. Алина выскочила из машины, крепко хлопнув дверцей. Она остановилась напротив двух больших парней и, не вынимая рук из карманов офисных брюк, лихо сплюнула на асфальт возле колеса тюкнутого «Ниссана». Она рявкнула так, что привычные ко многому парни от неожиданности вздрогнули. В приступе мощного куража она смяла их наглый натиск, оглушив каскадом свирепых угроз, но не смысл был важен, а напор. Она резко выдернула из кармана руку с растопыренными пальцами, собираясь, по всему видно, сотворить одному из обидчиков великую шмась. Тот испуганно отшатнулся, уворачиваясь от надвигающейся на его физиономию маленькой, но крепкой пятерни с длинными перламутровыми коготками. Напор был силен и страшен.

– Вам, блин, страховки мало?! – орала она, набирая обороты. – Папик!.. Губы раскатали! Научитесь сначала ездить, прежде чем выбираться из-за МКАДа! Мотайте живо отсюда, пентюхи деревенские, а то щас как вмажу!..

И она энергично отвела назад ногу, нацелившись вмазать острым мыском классической лодочки по коленной чашечке ближайшего к ней «пентюха».

Тот резво отпрыгнул, пошатнулся и схватил напарника за рукав. Алина ругнулась еще раз и, развернувшись к их автомобилю, яростно ткнула шпилькой в свеженький мишленовский протектор. А потом еще раз. И еще. С экспрессией и азартной злобой.

Парни, молча и не сговариваясь, по-быстрому загрузились в свой «Ниссан» и на желтый свет проскочили перекресток.

Наблюдавший за всем этим действом Егор подумал: «Ого, какой темперамент», а когда Алина плюхнулась на водительское место, уважительно произнес:

– Круто. Кто научил?

– Не понимаю, о чем вы, – произнесла недовольным тоном Алина, поворачивая в замке ключ зажигания.

Они поехали дальше.

Потом Алина спросила, где его высадить. Он ответил, что у метро, и она кивнула, не отвлекаясь больше от дороги. Что же касается Егора, то после увиденного на перекрестке его так заинтересовала эта воинственная козявка, что сосредоточиться на вдумчивом разговоре о подозрениях и прочих неясных фактах, связанных с убийством Поляничева Сашки, он уже не мог.

Алина, не доезжая до метро «Новокузнецкая», вдруг резко взяла вправо и, пробурчав извинение, довольно ловко припарковалась у тротуара.

Она сказала: «Я на минуточку» – и скрылась в дверях крошечного магазинчика с готической надписью на вывеске «Антиквариат».

Прошло больше минуточки. Минут двадцать примерно. Он отбросил в сторону журнал «Вокруг света», валявшийся рядом с розовым слоном на заднем сиденье – странный выбор для офисной барышни, – и уже хотел вылезти, чтобы размять ноги, но тут Алина вышла. И вышла она не одна, а в сопровождении тех самых пентюхов из-за МКАДа. Как это он просмотрел их? Зачитался, значит.

Вид у воинственной козявки был взъерошенный и, кажется, напуганный. Егору это не понравилось. Он проследил глазами, как троица проследовала в сторону переулка и свернула за угол. Потом Егор услышал, как пискнула сигнализация и захлопали дверцы.

Он тупо смотрел на пустое водительское место, а потом, не вылезая из машины, с кряхтением перебрался за руль. Ключа в замке, естественно, не было. Он бы удивился, если бы такая оставила ключ в замке зажигания.

Быстро осмотревшись, он выдрал проводку, как часто это делал во времена пустоголовой юности, и завел автомобиль. А тех гоблинов он догонит. Никуда не денутся.

Алина хорошо управлялась со своей машинкой, легко и уверенно. Но тип рядом ее нервировал. Зачем она согласилась его подвезти? Он сказал, что в его автомобиле внезапно что-то сломалось и что неужели она отправит его на такси…

«А почему бы и нет, собственно?» – хотела спросить Алина, но тип удивил словами: «Мне кажется, что в этой истории все не так просто», и она не устояла.

Хотя зачем ей такой советчик? И как можно ему доверять, если десять минут назад Алина от страха чуть не потеряла сознание, решив, что он именно и есть та самая «гнида», с которой разговаривал по телефону муж тети Тамары, а значит, возможно, причастен к каким-то темным делам или даже к самому убийству?

Но что сделано, то сделано. Теперь придется долго везти его до метро, а если он начнет задавать вопросы, отвечать скупо и уклончиво. Отвечать скупо и уклончиво Алина умеет превосходно – профессия такая, но, когда нужно следить за дорогой, контролировать ход беседы трудно, можно только болтать.

Мысли Алину никак не отпускали. Однако искать ответы бесполезно, если фактов так мало. Нужны факты. Нужны эксперты. Тут в голове у нее возникла неплохая идея. Надо будет попробовать.

За всеми размышлениями Алина «зевнула» и желтый, и красный, и в результате впереди образовалась чужая мятая задница. Вот только разборок с дорожной полицией сейчас не хватало! Это пока их дождешься…

«Попробуем по-хорошему», – настроилась на позитив Алина. А потом посмотрела на жертв ДТП и поняла – по-хорошему в другой раз, не сегодня. Таким мальчикам дорожная полиция тоже не нужна, они жаждут крови.

Пришлось влезать в костюм безумной мыши, но свинопотамы сами напросились.

Когда Алина, полюбовавшись сигнальными огнями сбежавшего с поля боя противника, вновь уселась за руль, то столкнулась взглядом с этим Росомахиным, который пялился на нее с не совсем понятным выражением на ошарашенной роже. Плевать. Сейчас мы избавимся от вас, милейший, и больше никогда не увидим ваш мужественный длинноносый профиль. И ваш брутальный тонкогубый фас.

Алина уверенно держала машину в левом ряду, когда вдруг на правой стороне улицы увидела любопытную вывеску. Такие магазинчики частенько попадаются на Старом Арбате или на Тверской, но она не ожидала увидеть антикварную лавку тут. Это судьба, надо действовать. Она же хотела мнение специалиста? Именно здесь она его и узнает.

А пассажир подождет, ничего страшного. Или пусть чапает до метро ножками. Всего-то два квартала. Но пассажир решил ждать.

Алина вошла в магазинчик и осмотрелась. Свет от ламп яркий, а кажется, что вокруг теплые сумерки. За прилавком пожилой дядька в одежде как из театральной костюмерной. Это первое, что пришло Алине в голову, когда она рассмотрела его атласный жилет и шелковый галстук, завязанный широким узлом. И жилет, и галстук ей напомнили пьесу Островского «Лес», которую всем классом они ходили смотреть в Малый театр.

Витрины товаром перегружены не были, реденько так он расположен, с пробелами. Несколько фарфоровых балерин, два помятых самовара, патефон, рядом стопкой граммофонные пластинки, бронзовая лошадь с крыльями, темный натюрморт с дохлой перепелкой и, конечно, иконы, много старых икон. Под стеклом прилавка – монеты, значки, ложки, вилки, часы. Еще что-то по мелочи.

«Интересно, как он отбивает аренду? – подумала Алина, ознакомившись с пятизначными цифрами на ценниках. – Покупателей-то негусто».

Из покупателей была только одна дама, которая, склонившись к прилавку, изучала содержимое витрины. Больше никого. Дама выглядела тоже необычно, одета она была не модно, но с шиком, и шик этот был хоть и странным, но притягательным.

На голове у нее сидела крохотная соломенная шляпка, украшенная букетиком фиалок. Бумажных, естественно. Поверх облегающего темно-синего крепдешинового платья послевоенного кроя на ней был надет длинный кружевной жакет, связанный, видимо, на коклюшках. По крайней мере, при виде жакета у Алины всплыло в памяти слово «коклюшки». Туфли тоже были необычные, с тяжелыми кожаными бантами по бокам и толстым каблуком, сильно скошенным внутрь. «Винтаж», не иначе. Винтажная дама отлично вписывалась в здешний интерьер.

Жилетно-галстучный продавец с достоинством повернул голову в сторону массивной двери, в которую только что вошла Алина, и церемонно вопросил:

– Вам что-нибудь подсказать, барышня?

– Да, будьте любезны.

И Алина выложила перед ним то ли шкатулку, то ли пудреницу. Спросила, не подскажет ли, что за вещь и какова ей цена. Про цену это она так сказала, для конспирации.

Антиквар, не притрагиваясь, молча рассматривал принесенную вещицу, изредка бросая на Алину цепкий взгляд. Потом произнес медленно и весомо:

– Это чернильница, каслинское литье. Работа начала века. Не раритет, естественно, но в определенных кругах… Однако, хочу вас огорчить, она из письменного набора. Отдельно вряд ли что вы за нее выручите. Хотя… есть у меня один знакомый коллекционер, он интересовался недавно. Вы не особенно торопитесь? Я ему наберу, и он сразу же вам ответит.

Алине ничего не оставалось делать, как согласиться. И она согласилась.

Антиквар ушел куда-то на задки, за пыльную бархатную портьеру, пропадал минут десять. Вернулся, лучась радушием, приветливостью и даже счастьем. Он заискивающе спросил Алину, не затруднит ли ее немножко обождать, прямо тут, в его магазине.

– Видите ли, сударыня, – слегка суетливо объяснил он свою просьбу, – мой друг чрезвычайно рад, что чернильница нашлась, и пожелал моментально сюда приехать и лично с вами, моя царица, переговорить на предмет ее у вас приобретения.

Кажется, он немножко нервничал и заметно перегибал в этикете палку.

– Он тут совсем недалеко живет, минут пятнадцать на машине, не больше. Так как, сударыня, подождете?

«Сударыня» кисло кивнула. И зачем? Сказала бы, что некогда, тем более что продавать чужую вещь она не собиралась. А вдруг она получит от этого коллекционера какие-нибудь дополнительные сведения? Например, настолько ли ценна данная штуковина, чтобы ради ее приобретения пойти на преступление? А что, хороший вопрос. Нужно только его завуалировать.

Через пятнадцать минут в дверь магазина вошли двое, и она, кажется, их уже знала. «Пентюхи из-за МКАД». Один остался у входа, второй подошел к продавцу и о чем-то его тихо спросил. Продавец утвердительно мотнул головой в сторону Алины. На нее он больше не смотрел.

Винтажная дама поспешно вышла на улицу. Видимо, устала рассматривать витрины.

Тогда один из них подошел к Алине вплотную и тихо произнес:

– Пойдем-ка с нами, детка.

И откинул полу пиджака.

Алина обернулась к антиквару и сказала:

– Ну ты и гнида.

Хорошо за кем-то гоняться по центру. Улочки узкие, многие с односторонним движением. Знакомый «Ниссан» обнаружился быстро.

Егор ловко подрезал крутым ребяткам «нос» и перекрыл им дорогу, раскорячив желтую японскую машинку поперек полосы. «Ниссан», завизжав тормозами, послушно замер.

«Что бы такое предпринять?..» – раздумывал Егор, неторопливо подходя к запечатанному на все двери и окна внедорожнику.

Еще тогда, на перекрестке, он смог хорошо разглядеть этих горилл. На бойцов какой-нибудь группировки они никак не тянули. Скорее на соучредителей фирмы по продаже унитазов или строительного инвентаря. Вряд ли у них есть при себе оружие, и, даже если есть, вряд ли они сейчас решат им воспользоваться. Но с голыми руками ломиться к ним все же глупо.

В бардачке «Сузуки» он смог обнаружить только аэрозольный баллончик с перцем от собак и хулиганов. В багажнике шарить ему было некогда, но что-то ему подсказывало, что ни большого гаечного ключа, ни бейсбольной биты он там тоже не найдет.

Егор подошел к дверце водителя и вежливо постучал по стеклу. Тот не обратил на него внимания. Он был занят тем, что спешно выкручивал руль, намереваясь дать задний ход и продолжить движение, но уже без Егора.

Егор пожал плечами и начал выламывать поводок у дворника.

Водитель опустил стекло и, вытянув руку, попытался ухватить Егора за галстук. Егор от водительской клешни увернулся, ткнул в открытое окно аэрозольный баллончик и пшикнул хорошую порцию красного мексиканского перца. Водителю стало не до разборок, он плакал и кашлял.

Егор, сунув руку в салон, разблокировал замок. Распахнул дверцу и вытянул пострадавшего от перца наружу, чтобы тот своим кашлем и соплями не мешал вести переговоры.

Пострадавший, навалившись массивной тушей на багажник, надсадно кашлял, отплевывался, тер пятерней слезящиеся глаза и в промежутках сыпал угрозами.

Егор, не обращая внимания на угрозы, бочком присел на освободившееся место, спустив на асфальт длинные ноги.

Второй похититель сидел на заднем сиденье в обнимку с Алиной. Партнеры, видимо, здраво рассудили, что не стоит эту психопатку оставлять у себя в тылу без присмотра.

Алина посмотрела на Егора виновато и тихо сказала: «Хай…»

– Дома поговорим, – сурово отрезал Егор и обратился к тому, кто сидел с ней рядом: – Вы у меня тело похитили. Попрошу вернуть.

Сидящий рядом с Алиной показал зубы и дуло пистолета.

– Ну и чего? – вопросил его Егор. – Я такие уже видел. Или намекаешь, сынок, что воспользуешься? Наверное, ты думаешь, что перед тобой лох и что он в одиночку полез на вашу тачку? Ты-то сам как думаешь, лох я или не лох? Давай-ка кончай ломать ваньку и отдавай мне это тело. И вам с напарником ничего не будет.

Водитель в это время кое-как очухался и, не переставая тереть слезящиеся глаза, обиженным быком ринулся на Егора, желая выдернуть его со своего места и, как следует накостыляв, поехать наконец дальше.

Егор, быстро подтянув колени, лягнул его обеими ногами в живот. Водитель, сдавленно хрюкнув, грохнулся задом на асфальт, здорово приложившись при этом затылком. Второй тоскливо посмотрел на своего напарника, щупающего сардельками пальцев пострадавшую часть, потом перевел взгляд на нескольких любопытных пенсионеров, замерших в отдалении, на мелькнувший вдали сине-полосатый бок полицейского пикапа и мрачно пробормотал:

– Ничего не будет… Это как сказать. А почему «тело», в натуре?

– Непонятно? Я вот у нее телохранитель. Представляешь размер проблемы?

Алину они отпустили. Без извинений, но и без угроз. Просто открыли дверь, а потом очень быстро убрались, с ходу перестроившись в левый ряд.

– Да нормальные вроде пацаны, а? Как вы считаете, Алина? – это первое, что произнес Егор, запуская двигатель.

Он сел за руль сам, Алина не возражала. Она понимала, что должна ему какие-то слова, но не знала, какие лучше. Какие вообще. Ведь она так испугалась. Она уже успела представить все самое худшее. Подруга Марианна много случаев из своей практики рассказывала.

Меньше всего Алина рассчитывала на помощь Егора. Даже в его сторону не посмотрела, когда эти двое вывели ее из лавки антиквара.

– Сволочь! – с чувством выругалась она.

– Простите… Это вы мне? – невозмутимо отреагировал ее новый знакомый.

– Нет, – с уже набирающим обороты негодованием произнесла Алина, – нет, конечно, как вы могли подумать! Я вам обязана…

Егор хмыкнул. А чего он ждал, собственно?

– Не нужно меня благодарить. Я просто подумал, что последнее слово все же должно остаться за дамой. И если дама однажды уже сказала, что за бампер они платят сами, то и пусть платят сами.

– Бампер?! – воскликнула Алина. – Их бампер тут ни при чем, Егор!

Ему понравилось. Понравилось, что она наконец-то произнесла его имя. И если бы похищения никакого не было, его следовало бы устроить. Пошленький прием, избитый, дорогостоящий, но какой эффект!

Потом до него дошла суть высказывания.

– А что при чем? – поинтересовался он безразличным тоном. – Может, расскажете? Хотя не настаиваю. Куда вас везти?

И у Алины появилось вдруг сильное желание все ему рассказать.

Что она вдруг растаяла-то? Алина знала. Он повел себя по-мужски, это завораживает.

Попала под притяжение сильной личности, и оттого захотелось довериться и вверить? Как пошло. По́шло и примитивно. Может, еще и понравился тебе этот тонкогубый супермен, идиотка? Нет, не понравился? Уф, уже хорошо. Тогда что же? Редкий экземпляр, изучить желаешь? Ну-ну, только не заиграйся. Прилипнет – не отделаешься потом.

Тут Алина сказала сама себе, что она устала от рефлексии. Что ей надоело. Что у нее голову стало ломить от самопрепарирования. Или автопрепарации?

И она рассказала Егору о странном предмете, который оказался чернильницей. Только о чернильнице. Ни о каких кассетах с песнями Высоцкого. И еще о сволочном антикваре.

– Можете ее показать? – не отрывая взгляда от дороги, равнодушным тоном спросил Егор.

– Не могу, – язвительно ответила Алина. – Потому как отобрали. Эти два жлоба и отобрали. И расписки не оставили.

Какое-то время они ехали молча, а потом Егор, недобро улыбнувшись, выкрутил руль, развернулся и направил машину в обратную сторону.

Зот Орестович чистил бронзу. Он чистил ее медленно и вдумчиво специальной щеточкой, чтобы медь, входящая в состав этого благородного сплава, не потемнела от агрессивного воздействия влаги и не окрасилась на крыльях и хвосте вот этого довоенного Пегаса в постыдный грязно-зеленый цвет. Не отчистишь потом и не продашь.

В лавке было пусто. Зоту Орестовичу никто не докучал просьбами что-то показать, не надоедал вопросами о том, каков возраст того или иного артефакта, а также сколько в рублях тот артефакт стоит. И это его ни в коей мере не огорчало.

У него салон, а не пивная. И не покупатели, а клиенты. И он не нуждается в очередях, как какой-нибудь бакалейщик, потому что работает «под заказ». У него постоянный круг солидных заказчиков, и среди них такие люди, что самому Зоту Орестовичу иной раз бывает не по себе.

Зот Орестович по паспорту был Александр Иванович, а по фамилии Самолетов. Не цеховая фамилия и не подходящее для его бизнеса имя. Поэтому он стал Зотом Орестовичем.

Антиквар – это тот же деятель искусства, а значит, ему нужно работать в должном антураже. Без него дело с места не сдвинется, и подходящее имя в антикварной торговле значит не меньше, чем имеющаяся в магазине конторка мореного дуба или счеты из карельской березы, соседствующие с современным кассовым аппаратом.

Мелодично звякнул наддверный колокольчик. В салон решительно вошли двое – высокий мужчина с желчным лицом скандалиста и чопорная девица, причем девицу эту он совсем недавно видел. Странно.

Странно, что она так быстро вернулась. А если быть точным, то странно, что она вообще вернулась. Нехорошо.

Мужчина спокойно прошествовал к прилавку, остановился напротив антиквара, сунув руки в карманы брюк, и вполголоса задал вопрос:

– Вы помните эту девушку, любезнейший?

– Нет, – моментально отозвался Зот Орестович.

– Не помните? Это странно. Потому что именно из вашей лавки ее увели силой два нехороших человека примерно час назад. Вспомнили?

– Нет. Не знаю. Не обратил внимания.

– Что ж так? Покупатели замучили? Большой поток?

Зот Орестович предпочел промолчать.

«Видали мы таких, – подумал про себя циничный и бывалый антиквар. – Ну а что предъявить-то ты мне сможешь?»

И незаметно улыбнулся в реденькие усы.

Мужчина поразглядывал бывалого минуту и продолжил:

– Эта молодая дама – сестра президента. Я ее личный телохранитель.

Он почтительно склонил голову в сторону девушки. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

– Какого? – глупо спросил его антиквар.

– Что – какого?

– Президента, я спрашиваю, какого?

– Бывшего, – с раздражением в голосе ответил мужчина.

– Да? – высказал недоверие антиквар. – Я бы скорее предположил, что она ваша сестра.

Девица с возмущением уставилась сначала на антиквара, затем на своего спутника. Потом снова отвернулась, задрав подбородок еще выше. Ее телохранитель сдвинул брови и угрожающе зашевелил ноздрями.

Зоту Орестовичу это не понравилось, и он слегка струхнул. Мало ли психов?..

– И что же вы от меня хотите? – нервно произнес он.

– Мы хотим знать, кто были эти люди, а также кому вы звонили перед тем, как они здесь появились.

– Помилуйте, господа, но откуда же мне это знать? Не могу я этого знать, это просто какие-то случайные проходимцы. К моему салону все это не имеет никакого отношения, уверяю вас! А звонил я своему знакомому, но он приехать так и не смог – неотложные дела, он перезванивал мне позже, но девушка в это время уже ушла. Поверьте, я к этому возмутительному инциденту никакого отношения не имею, клянусь!

– Так, – накаляясь, выговорил телохранитель, – так. Нам не хотелось вас наказывать. Слишком вы мелки для этого! Нам только нужна информация. Но раз вы упорствуете… Желаете познакомиться с нашей службой безопасности?

– В смысле? – решился уточнить тертый Зот Орестович.

– В смысле, что они тут неподалеку, в своем «Хаммере» сидят. Только и ждут сигнала. Один момент.

И он решительно вытащил из пиджака мобильник.

Антиквару стало как-то неспокойно, но позиций своих он так просто сдавать не собирался. Тоже, сестра президента!.. Чушь какая! Хотя, конечно, если на понт его хотят взять, то не стали бы такой статус себе присваивать. Выбрали бы кого поправдоподобнее, да хоть бы и губернатора Подмосковья!..

Зот Орестович забеспокоился сильнее.

И тут девица раскрыла рот. Заговорила она тоном таким возмутительно высокомерным, что циничный антиквар от души посочувствовал ее прислуге. А кому же? Слуга бесправный и есть при такой вот нанимательнице.

– И что вы собрались делать, Тимофей? – с надменной издевкой спросила она.

Ее телохранитель даже вздрогнул. Совсем запугала мужика. А ведь впечатление слабака он не производит.

– Э-э-э… – проблеял он. – Вызывать полковника с людьми. Вы позволите, Ангелина Анатольевна?

– Стул подайте, – распорядилась дамочка.

Тимофей потрусил за прилавок, выхватил оттуда стул, поставил посреди магазина, а потом на глазах пораженного Зота Орестовича извлек из нагрудного кармана пиджака ослепительно белый, отглаженный и чуть не накрахмаленный носовой платок и постелил его на сиденье.

Дамочка, пренебрежительно сморщив нос, уселась.

– Минералку без газа, пожалуйста, – произнесла она в пространство.

Тимофей впал в смятение.

– Ну? – повернула к нему голову эта вельможная стервочка.

Тимофей молчал и, как бедный измученный кролик на удава, смотрел в ее холодные бесчувственные глаза.

Его хозяйка вновь разлепила губы:

– И сколько минут прошло?

– Э-э-э… – опять проблеял телохранитель, – с какого момента, Ангелина Анатольевна?

– Вы издеваетесь, Тимофей? Вы сами сделали распоряжение Аркадию, чтобы он с людьми вошел сюда ровно через семнадцать минут. Если мы до тех пор не выйдем из этой норы.

Она выразительно скривилась.

– Скоро уже. Семь минут осталось. С половиной, – уточнил услужливо Тимофей.

– Можете постоять рядом, – позволила мегера. – Не надо минералки. Я немного помедитирую.

В салоне повисла тугая тишина.

Но ненадолго. Через минуту сестрица президента вновь заговорила. На этот раз она обратилась к Зоту Орестовичу:

– А почему вы никому не звоните, голубчик?

– А кому, извините? – осведомился сбитый с толку и уже начавший паниковать антиквар.

– Ну, я не знаю… Менеджеру, наверное, какому-нибудь? Или у вас нет менеджера? Вы один работаете? Тогда жене, что ли.

– Зачем, позвольте спросить? – еще больше забеспокоился Зот Орестович.

– Ну как же зачем, голубчик? А лавку на кого оставить? Вот так просто запрете и все? А как же бизнес? У вас же будет упущенная выгода, это неправильно.

– Ангелина Анатольевна, вы такая чуткая, такая заботливая, – неискренне проговорил интимным тоном ее телохранитель.

Ангелина Анатольевна холодно на него взглянула, давая понять, что про себя все сама знает и в его одобрении не нуждается.

Тимофей проглотил конец фразы и заткнулся, униженный.

Тут Зот Орестович пал духом совершенно. На улице кто-то громко хлопнул дверцей, выходя из машины. Он вздрогнул и посмотрел затравленно на входную дверь.

– Вы представляете, – внезапно решился он, – нет, вы представляете, господа, что я только что вспомнил?

– И что же это? – скучным голосом поинтересовалась Ангелина Анатольевна.

А ее телохранитель злобно процедил:

– Так вы, пока еще помните, напишите на бумажке. Или диктуйте уже, я сам за вас запишу.

Он грозно прошагал к конторке, на ходу извлекая из нагрудного кармана ручку. Антиквар принялся торопливо диктовать, сличаясь с мобильником. Он назвал десятизначный номер, затем фамилию, затем имя.

Телохранитель Тимофей, записывающий все это на какой-то старой визитке, внезапно писать прекратил и произнес с непонятной досадой:

– Достаточно, милейший. Отчества не нужно. Отчество этого придурка мы знаем сами.

С Колькой Ревякиным, так же как и с Сашкой Поляничевым, Егор учился в одном классе. К ним в школу Ревякин перешел из какой-то другой – это случилось примерно в классе пятом или шестом.

Колька был классический хулиган, просто картинный. Мишка Квакин. Но без своей шайки. Хулиган-одиночка.

Преподаватели Кольку боялись из-за его особенной непредсказуемости. Ну, и неуправляемости, конечно. Он хамил, мог выйти из класса в любой момент и войти без разрешения, препирался по каждому поводу, изводил издевательскими комментариями, строил рожи, передразнивал интонации, ну и так далее.

Одноклассники относились к нему настороженно. Поначалу ожидали, что теперь начнется война авторитетов, но на Гарика Панфилова, их хулиганского президента, он так и не полез.

Сам Гарик, однако, делал попытку подмять под себя новичка. Вместе со своей братвой вызвал Коляна за школьный гараж и там, на задворках, попытался провести с ним профилактику. Окружили Коляна шесть пацанов, но плюх так и не насовали, все закончилось отодранным карманом на школьной куртке. Как только Коляну этот карман оторвали, он озверел, а озверев, начал так отчаянно и свирепо молотить кулаками и лягаться ногами, что от него отвязались раз и навсегда.

И с девчонками он не задирался, как бы их не замечал вовсе.

После восьмого все вздохнули с облегчением: ушло наше счастье в ПТУ осваивать профессию автослесаря.

А еще помнил Егор удивительное отношение Кольки к одной учительнице, она у них вела русский с литературой. Звали ее Нина Михайловна. Дорошина, кажется. Да, точно, Нина Михайловна Дорошина.

Так вот, с ней у Коляна поначалу такие баталии случались, что весь класс замирал в восторге. Коррида. И эта пожилая тетка его таки приручила. Конечно не моментально, но справилась.

Вообще-то, она была в своем роде уникум. Бывало, какая-нибудь училка на своем уроке аж визжит от злости, чтобы народ не борзел, а ее никто не слушается и слушаться не собирается, даже девчонки, даже отличницы. Нервы мотали таким в свое удовольствие. Или были такие чудачки, что на «сознательность учащихся» давили и обращались к их совести. Не менее смешно.

А Дорошина была как атомный ледокол в арктических льдах – сильна и нетороплива. И с неизменной улыбкой матерой тигрицы на тонких губах. Глаза возмущенно не выкатывала, не визжала, указкой об стол не колотила, но как только голос повысит, совсем только чуть, так сразу все тридцать шесть голов к партам и пригнутся. Или, напротив, вперятся преданным взглядом, чтобы внимательно слушать, что скажет.

Но Ревякина-то это не должно было задеть! Он же их ночной кошмар! В смысле педагогов. Он их каждодневный ужас. Их наказание за все грехи прошлой жизни. Они всем педсоветом его согнуть не смогли. А Дорошина смогла в одиночку.

И не одними лишь голосовыми связками, хотя именно с Ревякиным ей приходилось их напрягать. Егор предполагал, что, наверно, как и весь класс, Колька почуял в Дорошиной силу, но не подлую, не стервозную, а какую-то правильную. Справедливую, что ли? Возможно.

Но до поры до времени он все же ерепенился, не желая сдаваться. А потом был один эпизод. Егор случайно расслышал, а больше никто. Никому и не предназначалось. Колька солировать начал по обыкновению, что-то принялся наглое говорить Дорошиной, а она ему с тихим смешком: «Ну и дурак ты, Николаша». Колька растерялся из-за «Николаши» и не нашел лучшего, чем сказать: «На дураках земля держится, Нина Михайловна». Дорошина посмотрела на него задумчиво и сказала с расстановкой: «Нет, Коля, нет», а потом подошла совсем близко к парте, за которой тот сидел, наклонилась и проговорила чуть слышно: «На дураках пашут». И кажется, ему подмигнула, но в этом Егор не был уверен.

Наверно, тот разговор и был переломным в отношении Ревякина к русичке. Он ее не боялся, но перед ней благоговел. Он не мечтал стать ее любимчиком, а только лишь чтобы она его изредка хвалила. Пусть не каждый урок, пусть даже поругает иногда, хоть бы и несправедливо, но только чтобы изредка хвалила. Она и хвалила, и ругала. А Егор подозревал, что и жалела. Замечал ли это Ревякин? Кто ж его, хулигана школьного, поймет. Может, и замечал.

У Кольки стипендия в ПТУ копеечная была, но ко Дню учителя непременно «веник» ей притаскивал, Егор сам тому был свидетель. Говорят, что Ревякин и потом в школу забегал, пока Дорошина на пенсию не ушла.

Самого же Коляна Егор в последний раз видел на вечере выпускников в позапрошлом году. Тот приехал на каком-то здоровом джипе, в дорогом костюме и совсем не пил. Закабанел, те же волчьи повадки, но на жизнь зарабатывает и, по его словам, честным трудом в поте лица. Вот так.

И именно Коляну звонил хозяин антикварной лавки. Мир тесен.

Выходит, хлопцы эти тоже его. И похоже, что не случайно они так часто пересекались сегодня.

Его новая знакомая Алина молчит и ничего прокомментировать не желает. А он должен за нее беспокоиться. Дела…

Егор по инерции снова сел за руль, Алина не возражала. Только сказала, чтобы ехал к ближайшему метро. Ему ведь нужно вернуться за своим «Фордом». Или он поймает такси? Или он сначала за «техпомощью»?

Тут до нее что-то стало доходить. «Техпомощь» можно было вызвать там же, возле тети-Тамариного дома. Он что, так спешил на свою деловую встречу, что ждать «техпомощь» не мог? Спешил, а теперь, значит, не спешит?

«Наверное, он из-за меня опоздал, и спешить теперь ему некуда», – догадалась она.

Ей сделалось неловко.

Она тихонько скосила глаз в его сторону. Лицо немного усталое, но сильные руки уверенно держат руль. Правая кисть спокойно и неторопливо легла на рычаг переключения скоростей. Ногти чистые, аккуратно пострижены. Алина ожидала увидеть бледные тонкие пальцы, которые, словно паучьи лапки, будут выглядывать из твердо-белого манжета дорогой рубашки, и узкое запястье с выступающими худосочными костяшками, но рука оказалась по-мужски крепкой и плотной. Загорелой. Обручального кольца вроде бы нет…

«Да о чем это я!» – быстро одернула себя Алина.

И тогда, чтобы не сгущать тишину, она спросила:

– А откуда вы знаете того человека, которому звонил скупщик? И что это… гм… дает?

Она не знала, какое правильнее употребить местоимение – «нам» дает, «вам» дает, «мне» дает.

– Я учился вместе с Ревякиным. В одном классе. По жизни мы с ним давно не пересекались, но как-то встретились на одном мероприятии, вот он мне визитку свою и вручил. Он их тогда раздавал направо и налево, гордился, видимо, очень. А номер у этого понтярщика запоминающийся, и когда антиквар еще фамилию его назвал, мои сомнения разом отпали. Вот так, Алина.

Алина быстро взглянула на него и снова уставилась в окно.

– Вы мне дадите этот номер? Я бы хотела переговорить с ним.

– Еще чего, – невежливо отмахнулся Егор. – Вам что, мало сегодняшних приключений? Или вы авантюристка?

– При чем тут авантюристка?! Он же меня легко найдет, вот хоть по номеру машины! А так я ему позвоню и задам вопрос, чего же ему от меня было надо. По-моему, это разумно. Или мне придется и вправду телохранителя нанимать, а это в мои финансовые планы не входит.

– Его телефон вы от меня не получите. Я сам этим займусь на досуге. Так сказать, по-приятельски с ним побеседую. Вспомним школьные годы чудесные, поговорим за жизнь, а там и до вас дело дойдет.

– Вы не обязаны этим заниматься, – пробурчала Алина.

– Не обязан, – согласился Егор. – Ваш телефончик, будьте любезны.

Алина негодующе посмотрела на него, он – на нее, а потом хмыкнул и добавил совсем уж хамское:

– Расслабьтесь, Ангелина Анатольевна. Вы ведь жаждете узнать, чего господин Ревякин от вас хочет? Когда что-нибудь выясню, позвоню. Только и всего. Если бы я подумывал за вами приударить, ваш сотовый номер, а также домашний, а также адрес прописки я легко смог бы нарыть, зная номер вашего автомобиля, как вы сами только что сообразили.

Первым ее жгучим порывом было оскорбиться, припечатать хлестким словом «негодяй», выгнать из машины и резко уехать прочь, обдав мерзавца клубами выхлопа. Но уже на вздохе Алина одумалась, обозвав себя эмоциональной идиоткой. Поэтому она с умеренным возмущением спросила:

– Что вам в голову взбрело представить меня сестрой президента? Да еще и имечко присвоили какое-то старорежимное – Ангелина… Хотя экспромт был хорош, королева в восхищении. То есть сестра президента в восхищении. Кстати, помните, как он очумел, когда вы свой платок на стул постелили?..

Егор, криво улыбнувшись, произнес:

– Возвращаю комплимент, вы мне прекрасно подыгрывали. Не ожидал, признаться. Вы были… изобретательны. Весьма.

Алина напряглась, стараясь придумать какой-нибудь остроумно-ироничный ответ, но не успела. Они подъехали к метро. Егор остановил машину напротив входа и, насмешливо подмигнув на прощанье, захлопнул за собой дверцу.

Алина кое-как, аж за два квартала, приткнула автомобиль, вытянула с заднего сиденья пухлую сумку с тети-Тамариными вещами и заторопилась по узкому тротуару в сторону улицы Петровка. В старом центре и ездить трудно, и парковаться нелегко.

Комната, в которой сидела Марьяна, была так себе. Кроме ее стола еще два по углам. В чем-то выигрываешь, а в чем-то не очень. По крайней мере, на предыдущей работе у Марьяны был не только свой стол, но и кабинет.

Алина сунула голову в дверь и сказала:

– Я уже здесь. Привет.

– Здорово, Росомаха, – отозвалась из-за монитора Путято. – Чего топчешься? Заходи.

Еще на первом курсе юрфака Алина выболтала новой подруге свое школьное прозвище. И зачем? Похвастаться, что ли, решила крутизной неимоверной? Глупо. Так и будешь теперь по жизни шагать… росомахой. Хотя, по правде сказать, прозвище Алине несколько льстило. Но это так, не для посторонних.

Она вошла и неуклюже, поскольку поклажа мешала, прикрыла за собой дверь. А взглянув на Путято, присвистнула.

Сухощавая и спортивная Марьяна всегда отличалась простотой взглядов на женскую моду и, по-видимому, никогда не заморачивалась вопросом, как она выглядит со стороны. Зимой и летом она предпочитала всем изыскам джинсы с майками, толстовками, свитерами – бесформенными и, с Алининой точки зрения, безобразными.

Но чтобы настолько от всего отрешиться…

В фильмах годов пятидесятых Алина видела похожую стрижку, хорошая такая стрижечка, полубокс называется. Мужская, кстати.

– Вши завелись? – ляпнула она.

– Поспорили, – пробурчала Марианна.

– С этими? – и Алина кивнула в сторону пустых столов. – А на что спорили?

– На отчеты. Теперь эти «гаврики» два месяца будут за меня отчеты составлять.

– И где сейчас «гаврики»? – осмотрела пустые столы Алина.

– Хотела познакомиться? – съязвила Марьяна.

– Иди на фиг, – огрызнулась та, размещая сумку с вещами на соседнем чьем-то столе.

– Чего задержалась-то? ДТП? Любовник?

– ДТП, – кратко ответила Алина. – Разобралась. Но время потратила.

– Ты знаешь, фигня какая-то получается с твоей Радовой, – зажав в зубах сигарету и щелкая зажигалкой, невнятно пробормотала Марьяна.

– Что за фигня? – заинтересовалась Алина, тоже извлекая из сумочки сигареты и зажигалку.

Она любила ментоловые, а Путято такие презирала.

– А то, что по результатам вскрытия установлено… – Путято вкусно затянулась и помахала ладонью, разгоняя дым, – короче, твоя Радова труп ножом колола, так-то.

– Чего?.. – недоверчиво протянула Алина, забыв прикурить.

– Муженек ее кирдыкнулся примерно часом раньше и не от колотых ран, заметь, а от отравления одним интересным лекарственным препаратом – беллатетроморфин называется. А интересен данный препарат тем, что выпускается только в Москве и только в одной лаборатории. Это их разработка, они единолично им и торгуют. Новое поколение транквилизаторов с сильным снотворным действием. Растворяется водой, кстати, быстро, как аспиринчик. Чик – и готово, без осадка и взвеси. А в водочке вообще не успеет взгляд зафиксировать, как растворится. Чуешь, куда клоню?

– Не чую, – резко ответила Алина.

– Чуешь, девочка, чуешь. А то бы не психовала.

– Я не психую.

– Я вижу. Короче, твою Радову Тамару сегодня я отпущу. Под расписку, конечно. Суд ей по-любому грозит, сама понимаешь. За укрывательство преступника и введение следствия в заблуждение. А Маргарите повестку уже отправила, завтра жду красавицу для допроса.

Алина очень хорошо представляла допрос у Путято.

– Стоп, Марьяна, стоп, притормози. Она его не убивала. Точно тебе говорю.

– Почему? – удивилась Путято.

– Я Ритку с первого класса знаю, не тот она человек.

– Да брось ты! – начиная раздражаться, хмыкнула Марианна и встала из-за стола.

Подошла к окну, потрогала колючки у пыльной опунции, зачем-то посмотрела сквозь жалюзи на серую стену соседнего дома, снова вернулась на место.

– Как ты думаешь, дорогая, за каким таким фигом мамаша Радова кромсала своего к тому времени уже покойного муженька? Верно рассудила, чтобы кого-то покрыть. А кого мамаша Радова так до безумия любит, что решила взять на себя убийство и даже для этого весьма глумливо обошлась с телом человека, который, может, и не был ей особо дорог при жизни, но кров, пищу и постель она с ним все же делила?

– Она могла сгоряча. С перепугу.

– Именно. Именно что с перепугу. Что-то она там, в квартире, обнаружила… Улику какую-то. Уничтожила, конечно.

– Марьяна, это не доказательно, – твердо произнесла Алина. – Не сочиняй. Студент-первокурсник все твои обвинения разобьет, как кегли.

– Ты, вообще-то, чем слушаешь? – наконец разозлилась Путято. – Препарат, говорю, обнаруженный в крови потерпевшего, изготавливают в лаборатории, где Маргарита работает!

– Ну и что? – так же твердо парировала Алина. – Ее подставили, и только.

– Смешно! – ненатурально рассмеялась Марианна.

– Что тут такого? Почему ее не могут подставить?

– Могут, могут, конечно, девочка моя, только есть еще нюансик.

Алина почувствовала, что это будет не нюансик. Не нюансик это будет.

– Я вчера отправила ребят, чтобы они порасспросили соседей и прочих… Так, на всякий случай. Экспертиза-то только сегодня ко мне пришла. Так вот что удалось выяснить. Там у них во дворе папаша один с дитём гулял, а дитё в коляске, мелкое совсем. Папаша таковые мероприятия терпеть не переваривает, но с тещей не поспоришь. По этой причине на часы он смотрел каждые десять минут. Дождаться не мог, когда домой можно вернуться. Поэтому чрезвычайно точно сказал моим ребятам, во сколько часов с минутами мимо него прошла и скрылась в интересующем нас подъезде догадайся с трех раз кто. Твоя, блин, Ритка.

Алина в сердцах стукнула кулаком по столу и выругалась.

– Вижу, что за мыслью моей ты следишь, – едко произнесла Марианна. – Это еще не все. Соседка Тамары Радовой по лестничной клетке тоже показала, что в день убийства видела Маргариту Радову, входящую в их подъезд. Соседка по обыкновению прохаживалась вокруг дома – выгуливала свою болонку. Рита прошла мимо нее, поднялась на второй этаж и позвонила в дверь маманькиной квартиры. Дверь подъезда у них по теплому времени была открыта настежь, створка окна между первым и вторым этажами – тоже, поэтому соседка уверенно утверждает, что Рита, поднявшись на второй этаж, позвонила в квартиру и с кем-то разговаривала: слов соседка не разобрала, но было слышно, что голос был мужской. Более того, данная соседка дождалась-таки возвращения Радовой Тамары с работы, отловила ее прямо под козырьком подъезда и доложила, что, мол, заходила к тебе твоя доченька, а может, и сейчас еще там. А теперь ответь мне, Трофимова, могла ли Маргарита Радова, придя в гости к, так сказать, родственнику, вручить ему в качестве презента пол-литровую бутылку «Столичной»? Правильно. Могла. А могла ли она, предусмотрительно прихватив с работы упаковочку беллатетроморфина, подмешать сей беллатетроморфин дорогому отчиму в стакан при распитии им подаренной водки? Тоже могла. О чем, кстати, и мамаша ее тоже сообразила. И еще она сообразила, что есть, по крайней мере, один свидетель, который видел ее непутевую доченьку и сможет это в случае необходимости подтвердить.

После паузы она добавила:

– Так что не совсем с перепугу пошла на это твоя знакомая. Оценила, взвесила и решилась. И этот ее на первый взгляд ненормальный поступок как нельзя лучше указывает нам на убийцу, то есть на Радову Маргариту. Такие вот дела.

– У Ритки нет мотивов, – твердо проговорила Алина.

– Я могла бы назвать тебе с десяток возможных мотивов, но не буду. Мотив у нее был.

Алина вскинула взгляд на Марьяну. Нет, Марьяна не ликовала, хотя раскрыть убийство за два дня – это высокий уровень, есть чем гордиться.

Да, она не ликовала, спасибо ей, но и не расстраивалась особенно. Кто такая эта Ритка Радова? Некая человеческая единица, известная Марьяне по скупым и редким Алининым высказываниям, и больше никто. Вот завтра она на нее и посмотрит. И посмотрит, и послушает. И задержит.

– Есть свидетели, которые могут подтвердить, что мама с дочкой в последнее время не просто ругались, а злостно и неоднократно лаялись. И вот по какой причине. Маме-Радовой надоело жить с вечно поддатым мужиком, и она собралась обратно в свою однушку. А дочка-Радова сильно этого не хотела и орала на маманю, чтобы та не была идиоткой, а разводилась и делила мужнину двухкомнатную. Ну, не хотелось ей снова проживать с маманей, у нее личная жизнь только-только налаживаться стала, а тут маменька с узлами… А мамка-Радова ей орала в ответ, что эту двушку сто лет менять не поменяешь, тем более что она приватизирована без нее, и так далее.

– И откуда сведения?

– Ну, ты же знаешь, какая в этих домах слышимость. Квартира сверху, квартира справа, квартира по диагонали – короче, все были в курсе их разборок.

– Да, доказательств достаточно, – подумав, спокойно согласилась Алина, – Ритке не отвертеться. Хотя, ты знаешь, тут у меня кое-что есть любопытное…

И она достала из сумки магнитофонную кассету.

– Я не уверена, имеет ли это отношение к убийству, но вдруг… Короче, вот почему я к тебе опоздала.

И она рассказала Марьяне, почему же она опоздала. И про случайно обнаруженную запись странного разговора вот на этой самой кассете, и про предмет, напоминающий то ли шкатулку, то ли пудреницу, и про сволочного антиквара. Только про своего нового знакомого она рассказывать не стала. Зачем мельчить события?

Но сильного впечатления на Марьяну ее рассказ не произвел. Она лишь пожала плечами и скучным голосом высказалась примерно в том духе, что у покойного до его кончины, естественно, была какая-то жизнь с сопровождающими ее, эту жизнь, обстоятельствами и незачем их, то есть эти обстоятельства, силой притягивать за уши, а также добавила, что не собирается терять на их проверку время и «тянуть пустышку». Потому что ей с высоты ее профессионального опыта отлично видно, что это именно «пустышка» и есть.

Алина подумала с досадой: «Кто знает, может, Ритка и вправду отправила его в параллельный мир. А может, и нет. Некстати все это. Придется разобраться».

Нельзя сказать, что Трофимова Алина имела такое большое благородное сердце. Нет, благородное сердце тут ни при чем. Но, ёлы-палы, она почти восемь школьных лет угрохала на эту нескладеху Ритку, да и потом периодически подключалась к ее проблемам, стараясь сделать из нее хоть что-нибудь более жизнеспособное!.. Выходит, плохо она ее воспитывала.

Когда во втором классе ей поручили «подтягивать» Риту Радову, Алина отнеслась к этому серьезно и, если можно так выразиться, масштабно. Ритка «хромает» по математике и русскому языку вкупе с английским? Придется впрячься и помочь. Не может подтянуться на перекладине на уроке физкультуры? Что ж, заставим дома потренироваться. Пусть ноет, Алине дела нет до этого. Алине дело только до того, чтобы Ритка оценку по физре получила отличную от двух баллов, а лучше бы и от трех.

Когда Алина заметила, какие ломаные каракули Ритка выводит вместо своей подписи, они отработали с ней затейливую подпись. Они и осанку ее исправляли, и походку, и даже пробовали биться над ее произношением звука «л», который у Ритки получался как «в».

Алина кидалась ее защищать на переменах, когда к ней лезли с издевками вредные и хулиганистые девки из параллельного класса. Она с такой яростью налетала на этих наглых юных бандиток, что те, даже будучи в большинстве, трусливо отступали, неуверенно переглядываясь и вертя пальцами у виска.

Как-то, придя к Радовым домой, она застала в квартире, кроме самой Ритки, еще парочку накрашенных чувих из их класса с джин-тоником и сигаретками. Ритка им и даром была не нужна, а вот постоянное отсутствие мамаши в квартире – эта да, это клево. Алина гнала их по лестнице до самого первого этажа, гнала и орала, а Ритке потом устроила разбор полетов.

И вот теперь что-то опять нужно делать. Ясно, что тютеха попала в переплет, но все-таки следует выяснить подробности. Хотя бы для того, чтобы знать, во сколько Алине обойдется хороший адвокат.

Алина встала, вновь взялась за лямки сумки с тети-Тамариным шмотьем.

– Что там у тебя? Вещи для задержанной? Да оставь ты их тут, я ее все равно скоро выпущу, пусть сама домой тащит, – недовольно произнесла Путято. – Да, и не вздумай Ритку свою предупредить. Или я тебе не друг больше.

Егор Росомахин ювелирно выруливал по тесным лазейкам между стоящими вкривь и вкось пыльными высокими фурами с немосковскими номерами. Все длинное асфальтовое пространство, огороженное по периметру тремя гигантскими складскими терминалами, было плотно заставлено фурами. В промежутках ловко сновали автокары, разгружая и увозя куда-то в глубь ангаров громадные контейнеры, связки, тюки и коробки.

Вот где-то тут и трудится школьный друг и товарищ Колька Ревякин. Друг и товарищ – естественно, в кавычках. Но его нужно еще найти.

Егор не сразу дозвонился до ревякинского офиса, было плотно занято, а когда на том конце трубку все же сняли, вместо ожидаемого сексапильного сопрано донесся бас, совсем немузыкально проревевший «Аллё».

Егор невозмутимо проговорил дежурное приветствие и, сличаясь с визиткой, попросил к телефону Николая Викторовича Ревякина.

Трубка ему рявкнула в ответ: «У телефона!»

Егор сразу понял, что такой фигней, как телефонный этикет, Колян себя не утруждает. Поэтому он смело предположил, что Колька Ревякин в этой конторе, именуемой «Трейд-авто, склад и логистика», либо грузчик, либо уж сам босс. Грузчика Егор тут же отмел. Значит, босс. Клево.

Босс Ревякин сказал: «Ну – приезжай, раз нужно» – и отсоединился.

Егору было нужно, и он приехал.

Покатавшись еще чуть-чуть по длинному грузоперевалочному загону, он пробрался подальше вглубь, насколько позволили фуры и автокары, кое-как приткнул свой автомобиль и вылез наружу.

Поймал за рукав пробегающего мимо мужика. Мужик был одет в черно-белую форменную спецовку с логотипом конторы на спине, значит, местный. Но данный местный не знал, как попасть в кабинет начальника, и отправил Егора в бухгалтерию, а там подскажут. В бухгалтерию Егору не хотелось, поэтому он поймал еще одного местного, более продвинутого, и тот ему наконец объяснил.

Егор не стал бы ни у кого ничего выспрашивать, если бы среди бесконечного ряда однообразно-серых пандусов, рольставней и ворот наткнулся взглядом хоть на что-нибудь нетипичное. Например, какой-нибудь широкий, весь в зеркальном стекле подъезд или отдельно стоящий особнячок в стиле модерн или хоть бы и в купеческом, не важно.

Ничего подобного он не увидел, поэтому и приставал с расспросами, однако то, на что в конце концов указал ему пальцем продвинутый абориген, никак не тянуло ни на модерн, ни на ренессанс.

Никаких вам бело-мраморных ступеней и чугунных вензельных перил. Всего лишь узкая металлическая лестница, ведущая наверх, по наружной стене дальнего ангара, и заканчивающаяся крохотной площадкой с единственной дверью на ней. Дверка простая, металлическая, без выкрутасов. Вот вам и понтярщик.

За дверью то ли холл, то ли приемная, обставленная самой обычной серой мебелью, да и той негусто. Стол, два стула, шкаф, одноногая вешалка.

За столом пацанчик с курчавой челкой, в очках и тесной курточке, которую Егору захотелось назвать гимназической.

Егор поздоровался вежливо с пацанчиком и поинтересовался, на месте ли господин Ревякин. Он начисто забыл Колькино отчество, а называть его просто по имени счел неполитичным.

На шум выглянул сам «господин Ревякин», огромный, как двухкамерный американский холодильник, и проворчал:

– Впусти его, Марк, он ко мне.

Егор удивился, как этот бледный Марек мог его не пустить, но шутить повременил. Тем более что хозяин всего, что вокруг, был к шуткам нынче не расположен.

Громадный Ревякин кивнул Егору, приглашая войти, и, развернувшись, косолапо проследовал внутрь кабинета.

«И как, интересно, обустраивают свое рабочее пространство простые подмосковные капиталисты?» – размышлял, ступая следом, Егор.

А никак. Никак они его не обустраивают, вот ведь. Замызганный ковролин, серые стеновые панели и самый дешевый грязно-белый подвесной потолок.

Правда, у левой от входа стены располагался наглый кожаный диван шоколадного цвета, такое же шоколадно-кожаное кресло стояло у стены напротив, а письменный стол руководителя, то есть Кольки Ревякина, украшал огромный плазменный монитор.

А еще на стене, как раз за Колькиной спиной, висело произведение живописного искусства, довольно крупное, в стильной серебристой рамке, все в фиолетово-розово-черных щедрых мазках явно масляной краски. И явно подлинник, так как в нижнем правом углу произведения скромно серела плохо разборчивая подпись живописца.

На этом красота закончилась. Почти весь диван был завален какими-то папками, газетами, бумагами. В кресле, накренившись набок, топорщился принтер, от которого тянулись шнуры через всю комнату к компьютеру и розетке, а на столе не было места даже для еще одной кофейной чашки, потому что его поверхность была сокрыта теми же папками, газетами, бумагами, а также каталогами, буклетами, ежедневниками, органайзерами и прочей канцелярской атрибутикой, размножившейся и разбушевавшейся в атмосфере свободного мужского пофигизма.

Однако сам хозяин кабинета был помещен в костюм от «Марк энд Спенсер», лицемерную скромность которого разбавлял бело-золотой галстучный зажим. Егор похвалил себя, что не просчитался с выбором сегодняшнего своего прикида. Мы ж с тобой одной крови, братан!.. Н-да.

Ревякин протиснулся за свой стол, перед тем как сесть, протянул Егору руку для рукопожатия. Оглянулся по сторонам и заорал:

– Марек, притащи сюда стул!

Худосочный Марек внес стул, поставил его рядом с Егором и молча вышел.

– Садись, Жора. Давай говори, что у тебя. А то я уж голову себе сломал, все вспоминал, когда ты в последний раз ко мне обращался.

Тут телефон на его столе сипло зазвонил, Колька недовольно хрюкнул, но трубку снял. Пока он отрывисто с кем-то переругивался, Егор решал, решал и решил наконец. Раз уж Колька такой прямой и открытый, то и говорить с ним нужно прямо. Прямо, но аккуратно. Тем более что Егор не придумал ничего остроумного на предмет, как лучше подъехать к щекотливой теме сугубого Колькиного интереса к чугунной антикварной чернильнице.

Хозяин кабинета со стуком опустил телефонную трубку, потыкал в какие-то кнопки на аппарате и крикнул Марку, что его пока нет. Откинулся на спинку кресла и замер, пристально и без улыбки вперившись в Егора.

Тогда Егор тоже откинулся на своем шатком стуле и, положив ногу на ногу, а локоть на стол, независимым, но доверительным тоном произнес:

– Николай, я к тебе как парламентер. Одна моя знакомая попала в странную историю. Даже, я бы сказал, в нелепую. А пути привели к тебе. Так вот, эта моя знакомая не понимает, зачем тебе понадобилось с ней встречаться, и тем более не понимает, зачем ее нужно было тащить к тебе силой. Если причина в некой антикварной вещице, то эта вещь оказалась у нее на руках абсолютно случайно. Моя знакомая просит передать, что ничего интересного по этому поводу тебе сказать не может. А от себя хочу добавить: не пугай больше девочку, Коля, она точно ни при чем.

Ревякин усмехнулся. Только глаза его отнюдь не смеялись, а смотрели цепко и холодно. Спросил неторопливо:

– Значит, моих гвардейцев ты уделал?

Егор кивнул, как бы удрученно.

– А девчонка та тебе кто?

– Никто она мне, Коля, случайная знакомая, – он развел руками. – Я с ней только вчера познакомился. Незадолго до… инцидента.

– Придурка Самолетова тоже ты до припадка довел?

– Кто это – Самолетов?

– Да антиквар хренов.

– Выходит, что опять я, – покаялся Егор.

– И девчонка тебе просто случайная знакомая? А ты, значит, благородный рыцарь Ланцелот?

– Не веришь?

– Не верю.

– А если я ее знаю давно и хорошо, это что-то меняет? – немного более резко, чем ему хотелось, поинтересовался Егор.

– Конечно, дружок. Конечно, это кое-что меняет. Потому что если ты, Жора, ее знаешь давно и хорошо, то, значит, ты в этом деле тоже участник и не случайно оказался рядом. Ловить я тогда ее перестану, а что хотел при встрече сказать ей, скажу тебе, и ты меня послушаешь.

Взгляд его сделался совсем нехорошим, тон, которым Колян произнес последнюю фразу, тоже. И взгляд, и тон Егор выдержал с невозмутимостью ацтека.

Колян, кажется, это оценил, хмыкнул. Потом выдвинул верхний ящик стола, извлек из него ту самую чернильницу. Поставил напротив Егора.

– Этого, – сказал с нажимом он, – мало. Мало этого, Жора. Мне нужен весь набор и как можно скорее. Время не терпит.

Егор молча посмотрел на предмет, взял его в руки, покрутил, вернул на место.

– Поэтому мы с тобой поступим следующим образом. Ловить я ее, как уже сказал, больше не буду. Зачем? Я и так про нее знаю так много, что она от меня никуда не денется. И где трудится наша чаровница, и где проживает, и на какой машинке катается, ну, это и так понятно. Но сведения мне эти пока ни к чему. А вот если, Жора, ты мне не вернешь вещь в целости и сохранности, то тогда эти сведения могут мне пригодиться. Угрожаю ли я? Угрожаю. Конечно, Жора, угрожаю.

Егор выругался про себя. И что теперь делать? Объяснять этому бульдозеру, что и вправду толком с той девицей не знаком? Допустим, он ему даже поверит. А дальше? Раскланяться, выразив надежду, что недоразумение в конце концов разрешится и барышня будет сговорчивой?

Он ведь и сам далеко не уверен, что эта Алина не мошенница и не воровка. Ради чего тогда ему вести себя как полоумный Ланцелот и объявлять войну старому, ну пусть не другу, пусть даже не приятелю, а кому?.. А!.. Бывшему однокласснику, вот кому.

Шкатулочку-то эту, тьфу – чернильницу! – он хорошо рассмотрел, когда они вместе выходили из квартиры покойного Сашки Поляничева. Уронила ее барышня по неосторожности, а потом этак жуликовато снова засунула в свой саквояж.

Но ведь она же впоследствии поведала Егору, как к ней в руки попала данная вещица, и объяснила, кстати, с какой целью рванула в первый попавшийся по дороге антикварный магазин!.. Первый попавшийся! Где господин Вертолетов ловко, словно опытный рыболов, подсек ее и засунул в садок.

Объяснила, да… Ну, значит, не воровка, раз объяснила. Не воровка, а настырная, любопытствующая представительница своего пола. Вот повезло-то ему…

Егор протяжно вздохнул. Попробуем иначе. По-другому попробуем.

– Послушай, Коль, а давай мы с тобой вот как поступим. Давай я тебе компенсирую твою потерю в денежном эквиваленте. Ты назовешь мне сумму, а мы поторгуемся.

Ревякин минуту сидел, тупо уставившись на собеседника: было заметно, как под толстым черепом натужно вращаются огромные шестерни, а потом он вдруг закашлялся, зашелся громовым хохотом и сквозь смех прохрипел:

– Только вчера познакомились, говоришь? Говоришь, поторгуемся? Да ты же втрескался в нее, Росомаха! Ты же попался как глупый карась!

Тут ацтекская выдержка Егора оставила, а лицо исказила свирепая гримаса. Он стремительно перегнулся через захламленный Колькин стол, цапнул многодолларовый Колькин галстук, резко дернул на себя и проскрипел, ткнувшись носом в ревякинское ухо:

– Не смей называть меня глупым карасем, Ревяка, ты понял?!

Стул с грохотом опрокинулся на пол. Веером разлетелись какие-то буклеты.

В этот момент его правый висок ощутил легкий, холодный и такой узнаваемый тычок пистолетного дула, а слух уловил негромкий щелчок предохранителя.

– Николай Викторович, что же вы не предупредили, что у вас будут переговоры? – с вполне допустимой укоризной в голосе произнес гимназический Марек. – Я же думал, что это друг у вас…

– Друг, – соврал почему-то Колька, дернув из Егоровых пальцев свой галстук.

– Ага, друг, – подтвердил Егор, засовывая рубашку в брюки.

– Только нервный он сегодня, – продолжил Колька, поправляя галстучный узел. – В девку одну втрескался, которая чернильницу слямзила. Вот он и психует.

– А!.. Понятно, – сказал Марек и поднял стул. – Тогда я пойду?

– Иди.

Жорка Росомахин и Колька Ревякин никогда не дружили. Это понятно, они были слишком разные. Но тем не менее имелось у них нечто общее, что их, так сказать, роднило. Жорка реагировал на бесцеремонную критику учителей так же остро и болезненно, как и Колян.

Вы спросите: а кто не реагировал болезненно? Да многие же, очень многие! Сносили как должное, да и только. А ведь учительские замечания бывали не просто едкими, а едкими с подкавыкой или едкими с издевкой, а также оскорбительные и даже, гм… грубые. Нюансы эти зависели от наклонностей каждого конкретного педагога, его настроения, самочувствия, семейных обстоятельств и погоды.

И если Колян Ревякин в ответ на вполне понятное недовольство препода по поводу вновь невыученного урока хамил и огрызался, то Жорка Росомахин в качестве защиты и нападения предпочел выбрать иезуитский путь хорошей успеваемости и безукоризненного поведения.

При этом он не опорочил себя подобострастным отношением к учителям, иными словами, подхалимом не был. Напротив, он позволял себе вольнодумство и даже некоторое фрондерство, но свое неподчинение правилам распорядка мотивировал в такой безупречной форме и так логически его обосновывал, что даже директор школы, Иван Павлович Яскин, избегал вести с ним дискуссии при большом скоплении школьного народа. Не все педагоги за это Егора любили, но все без исключения обращались к нему с осторожностью и некой опаской.

Зато пацаны в классе относились к Жоре уважительно, а девчонки неумело кокетничали. Тем более что на уроках физкультуры он подтягивался на турнике двадцать раз подряд, в баскетбольную корзину попадал чуть ли не с середины поля и имел в собственности гитару, под аккомпанемент которой шикарно исполнял битловские «Мишель» и «Йестеди». Однако до поры до времени для многих он был просто «заносчивым мальчиком из хорошей семьи», как выразилась о нем язвительная Елена Трофимовна, завуч старших классов.

Но тут произошел один случай, который кое-что поменял во всеобщем к Егору отношении. Было это, когда он учился в седьмом или уже восьмом классе.

Возвращаясь кратчайшей дорогой домой после факультатива по физике, Егор не смог вовремя обойти препятствие в виде четырех битюков-старшеклассников, и ему ничего не оставалось, как идти прямо на них. Либо повернуть обратно.

Битюки поджидали тощего очкарика, скалились и плевали сквозь зубы никотиновой слюной, а потом один из них сильно толкнул Егора в плечо, когда тот почти уже прошел мимо их своры. Понять было нетрудно, что парни хотят его избить. За что? А фиг их знает за что. Просто хотят.

Егор попятился к бетонному забору, вдоль которого вилась узкая дорожка, и придвинулся к нему поближе спиной. Кто-то из шпаны заржал. Все четверо не спеша начали приближаться, сжимая полукольцо.

Егор медленно, не отрывая взгляда от глумливых физиономий, сбросил с плеча рюкзак. Прямо на землю, прямо в грязную, пожухлую траву. Потянулся к брючному ремню.

Теперь заржали уже все четверо, сопровождая ржание тупыми остротами. Надвигались. У одного в руках оказалась пустая пивная бутылка, другой поигрывал самодельной свинчаткой.

«Гони, очкарик, бабки, сигареты и что у тебя там еще, и мы побьем тебя несильно».

Егор наконец вытащил из брюк широкий солдатский ремень с тяжелой латунной пряжкой и обмотал им кисть правой руки. Не дожидаясь, когда свора окажется совсем близко, сделал резкий и почти неуловимый для глаз взмах рукой, обрушив удар своего архаичного орудия на стоящую рядом засохшую, но еще крепкую рябинку. Раздался деревянный стук, сухой треск, и ствол сантиметров в пять толщиной разломился и рухнул под ноги слегка подвявшей гопоты.

– Некст, – звонким от волнения голосом произнес Егор, сжав в напряженной руке свое оружие.

Придурок с бутылкой мерзко выругался и замахнулся, но бутылка тут же стеклянно застучала по асфальту и разбилась, выбитая точным ударом армейского ремня, а придурок схватился за кисть и захныкал.

– Некст, – повторил Егор, обведя напряженным взглядом остальных нападавших.

Желающих быть следующим больше не оказалось.

Он подождал, пока матерящаяся и скулящая свора скроется из виду, и на ватных ногах отправился домой, решив на всякий случай ремень из рук пока не выпускать. Штаны не свалятся. Не для поддержки штанов ведь носил на себе Егор этакую несуразную древность.

Его двоюродный брат Пашка, бывший морпех, научил Егора этим штучкам. Ремень тоже он ему подарил: купил на Вернике в Измайлово.

Егор как-то зашел к Пашке в гости. Ни дяди Толи, ни тети Юли дома не было, зато сидели на кухне дембеля в полосатых тельниках, пять крепких парней, день ВДВ отмечали. Нахлопали Егору по спине и плечам, плеснули чуток пива, много Пашка не разрешил, и принялись учить «салагу» уму-разуму. А потом еще и сам Пашка Егора время от времени натаскивал.

Егор оказался способным. «Приемистым», как непонятно похвалил его один из дембелей.

Мама была в курсе таких тренировок, но их не одобряла, говорила, что незачем развивать в себе агрессию, рассчитывать на кулаки, ведь можно всегда договориться, и так далее. Она не очень хорошо знала жизнь.

В тот день Егор не удержался и рассказал ей. Она подумала, подумала и набрала номер сестры, тети Юли. Егор ждал скандала, но вышло по-другому. Мама благодарила Павлика. Пашку она по привычке звала Павликом.

История со шпаной каким-то образом стала достоянием гласности. Понятно, что если есть случай, то найдется и тому случаю свидетель. Такие нашлись, и котировки Егора взметнулись еще выше.

Сашка Поляничев, который сидел с ним за одной партой, просто раздулся от гордости и всячески набивался в друзья. Поляна, наверное, и думал, что они друзья, потому что Егор никогда не вел себя с ним по-свински и не допускал обидного тона, хоть Сашка был троечник и балбес.

Но друзей у Росомахина не было. Так сложилось. Такой у него характер. Одиночка.

Вот девчонок Росомаха любил. Нравились ему девчонки. И те липли. Страдали.

«Чего страдать-то? – изумлялся Егор. – Весело же, отлично просто!»

Он не был циником, негодяем, мерзавцем. И потом он же никого не обманывал никогда! И никому ничего не обещал.

Просто к девчонкам Егор относился так, как заядлый киноман относится к своей коллекции видеофильмов, надерганных с разных ресурсов и аккуратно рассортированных по темам и форматам на паре-тройке емких хардов. Что плохого в том, что человеку нравится смотреть новые фильмы? Кто его за это осудит? Какой-то фильм он посмотрит лишь однажды, какой-то – несколько раз, прежде чем отправить файл с кинолентой в папку под названием «Просмотренное».

И возможно, подзабыв и соскучившись, через месяц, год или несколько лет ему снова захочется освежить в своей памяти сюжет и эмоции, но кто сказал, что он должен с утра до вечера на протяжении всей своей жизни пересматривать один и тот же старый боевик или триллер? Чушь какая.

А вот девчонки так не думали. Страдали, надоедали. Самое это любимое у них дело – выяснять отношения. Хлебом их не корми, дай повыяснять. Но тут тоже нюанс. Выяснить-то в результате можно совершенно неподходящие вещи. Девчонкам же требуется, чтобы ты им определенно заявил, что любишь, тоскуешь, места себе не находишь и мечтаешь жениться. Глупые самочки.

Егору иногда хотелось крикнуть на весь белый свет:

– Девчонки, да живите вы весело! Смотрите, как все вокруг отлично! Не мучайте вы себя тяжкой ерундой, когда все так легко и просто!

Что же касается «жениться», то Егор данный акт считал наитупейшим и наиабсурднейшим поступком и концом свободной счастливой жизни любого вменяемого мужика.

И потом, почему он должен весь свой оставшийся век ежедневно созерцать надоевший до спазмов в горле застиранный махровый халат, замызганный на пузе и с дыркой под мышкой, и натыкаться на грязные колготки в тазике возле стиральной машины?

Но грязные колготки и застиранный халат – это ведь не все. Каждый день на протяжении всей твоей длинной, надеюсь, жизни этот «халат» прямо с порога будет заводить бессмысленные монологи, утомляя тебя, уставшего на работе, как сволочь, пустой трескотней; будет рыдать, если невпопад ответишь на идиотский вопрос о том, как прошел день; оскорбляться из-за того, что ты так и не заметил свежевымытого пола или лысых после эпиляции конечностей.

А ведь есть еще тесть с тещей, свояки и свояченицы, чужие болезни вплоть до геморроя, проблемы на работе, но не у тебя, а у «халата», проблемы в школе, и тоже не у тебя, а у твоего отпрыска, тьфу-тьфу, не к ночи будь сказано!

Мрак!

А тут Ревякин со своими идиотскими приколами.

Втрескался, говорит. Вот урод.

Фигня все это. Улетучится, не впервой. Влюбляться полезно.

Главное в этом деле что? Главное, не воображать себе всякие глупости, что судьба, что на всю жизнь и до гроба, и тогда ты с легкостью избежишь того, что случилось с наивными и недалекими простаками, которые сейчас маются со своими «халатами» на их общей жилплощади.

У него железное правило – никогда не приводить в свой дом девчонок. Он и не приводил. Ни одну. И не приведет. Это его берлога, и впускать в нее кого-либо он не намерен. Его бесила одна только мысль, что некое манерное существо будет перемещаться по его квартире и рассматривать его вещи. Или даже хозяйничать. Идите, девушка, на фиг, вы тут лишняя.

Он не стремится стать кому-то там защитой и опорой и не собирается обременять себя заботами, посвящая время, силы и деньги абсолютно чужой женщине только потому, что так велят инстинкты и диктует социум. А когда захочет, заведет себе хомячка. И точка.

Кстати, не нужно лишнего трагизма. Может, и не втрескался еще, а просто глючит. Правда, глючит конкретно. Хорошо, что еще под землю он редко спускается. В метро в час пик чего только не унюхаешь. Но и так, безо всякого метро, сплошные дуновения. Всюду теперь «Клима» – и в лифте, и в коридорах на работе, и даже, блин, в курилке.

«Ничего, прорвемся», – успокоил себя Егор.

К реальности ему помог вернуться Колянов сиплый бас:

– Извини, конечно, Жорка, но твою девочку выкупить тебе не получится. И дело не в цене вопроса или моем типа упрямстве. Ты помнишь Нину Михайловну?

– Дорошину? – переспросил Егор, удивляясь тому, что недавно о ней вспоминал, и вот на тебе, заговорили. – Как она? Жива старушка?

– Жива, здорова, – подтвердил Колька, не поддержав Егорова фамильярного тона. – И этот самый письменный набор твоя зазноба притырила у нее. Поэтому, сам понимаешь, никакими деньгами ты у меня ее не отмажешь.

Егора покоробило от «зазнобы», покоробило, что «притырила», но общий смысл сказанного был для него настольно неожиданным, что он решил не размениваться на перепалку, а предложил:

– А давай, Колян, ты введешь меня в курс дела, а? Что конкретно произошло, когда, какие у тебя есть факты. Может, ты ищешь не там, время зря теряешь. Может быть такое?

Ревякин недовольно посмотрел на него, посопел, почесал мясистой лапой за ухом и согласился.

– Ну хорошо. Дело в следующем, Жора. Неделю примерно назад позвонила мне Нина Михайловна на мобильный. Слышу, что расстроена она конкретно. И кажется, плачет. А ее в школе никто не мог до слез довести, даже я не смог. А тут всхлипы. Я переполошился, конечно. В чем дело, спрашиваю, Нина Михайловна, объясните. Она мне и объясняет, что накануне утром к ней заходил какой-то гаденыш, ну и обворовал. Естественно, я аккуратно так ей говорю: ну что же вы, такая умная, образованная женщина, а незнакомого в квартиру пустили, однако не беда, мол, купим новое, лучше прежнего. И тут зарыдала моя Нина Михайловна в голос, я прям напугался даже. Но все же сквозь рыдания разобрал, что взяли у нее чернильный набор, который когда-то был подарен ее покойному мужу, Евгению Тимофеевичу, за безупречную работу на посту председателя какого-то там исполкома и в связи с шестидесятилетием. Чернильница именная, на передней части маленькая табличка с выгравированными словами. Я решил было к ней Самуилыча по-быстрому отправить для выяснения подробностей, но тут же передумал, лучше, думаю, дела отложу, а сам к ней сгоняю, так уважительнее. Ну, и полетел мухой.

– А Самуилыч – это кто? – решил сразу же уточнить Егор.

– Да вон он там, Марк Самуилович, в приемной сидит, Марек мой.

После небольшой паузы Егор спросил:

– Колян, а ты женат вообще-то?

– А вот не хами, Росомаха. Женат.

И Колька развернул к нему массивную фоторамку, стоящую на почетном месте возле монитора.

Егор рамку подтянул поближе и смог в подробностях рассмотреть все Коляново семейство, которое состояло, если верить фотоизображению, из самого Коляна, его жены, моложавой смешливой особы, щекастой дочки-подростка и двух щекастых же малолетних пацанов, отличающихся друг от друга только цветом бейсболок.

Настроение у Егора испортилось. Колян между тем с самодовольным видом давал пояснения:

– Это моя Нелька, она пока дома сидит, не работает. Да и незачем ей. Старшая – Сусанна, красавица растет. Скажи, Жора, правда, красивая у меня девочка?

Егор с кислым видом покивал.

– А это близнецы, им по шесть лет в этом году будет. Вот этого, – и Колька ткнул толстым пальцем в одного из близнецов, – Левой назвали. В честь Нины Михайловны.

Егор моргнул, силясь найти связь.

– Ты что, не понял? А еще отличник! Ох, зря тебе Нина Михайловна пятерки за сочинения ставила!.. Вот представь. Вырастет Лева, а как его будут звать? Лев Николаевич! Дошло, двоечник?

До Егора дошло. Стараясь не испортить наступившую оттепель своим идиотским смехом, он спросил:

– Второго Лехой назвали?

– А ты как понял? – ревниво спросил Колька.

– Случайно догадался, – поспешно произнес Егор.

– А… – со снисходительным самодовольством протянул Колян. – Я тебе сейчас вот что скажу. Великих русских классиков Толстых Николаевичей было два. Да, да, точно! Один Лев Николаевич, ну, этого ты знаешь, его все знают, а второй – Алексей. И они тоже братья были. Но не близнецы.

– Клево, – решил не перечить Егор.

– А с Нелькой меня Нина Михайловна познакомила. Век за нее буду богу молиться. Я ведь после ПТУ, колледжа то есть, автослесарного, в армию сразу загремел. Ну вот, отслужил, вернулся. Осмотрелся, а вокруг – мама родная!.. Помнишь, что в конце девяностых творилось? Работы никому и никакой, а если и найдется, то за копейки. Так что я собирался уже быковать идти, пацаны были знакомые, которые у одного авторитета на подхвате бегали, они меня за собой тянули. А тут Нина Михайловна мне как-то звонит и на чай приглашает. Прихожу, гвоздички преподнес, тортик песочный. А она мне и говорит, что сейчас девочка одна придет, хорошая, присмотрись, говорит, к ней. Она недавно родителей потеряла, тоже, как и ты, сирота. Ты, говорит, не пугайся, что у нее высшее образование, она не заносчивая. И добавила, что окончила эта девочка ВГИК, институт кинематографии короче, по специальности «киновед». Ты, говорит, Николаша, не опозорь меня только, с кинологом не спутай. А тут как раз девочка эта и приходит: чистенькая, улыбается приветливо. Нина Михайловна нас представляет со всеми церемониями, меня специалистом по автомобилям назвала, а ее дипломированным киноведом. Тут меня как бес за язык дернул. А что это, говорю, за специальность такая – киновед? Это тот, кто про собак много понимает? Нина моя Михайловна аж кулачком по столу стукнула, а девчонка засмеялась и говорит: «Сейчас, говорит, наши такие фильмы ставят, что иначе как собачьими их и не назовешь, одна чернуха с порнухой. Выходит, одно это и то же – что киновед, что кинолог». Так и познакомились.

Колян водрузил фоторамку на место и обратил вдруг снова ставший мрачным взгляд на Егора.

– А твоя деваха мою Нину Михайловну обидела. Догоняешь?

– Ты не закончил, – невозмутимо напомнил ему Егор. – На середине застрял. Расскажи лучше, что тебе твоя Дорошина поведала, когда ты к ней мухой прилетел.

Ревякин нехорошо посмотрел на него и угрожающе произнес:

– Сейчас ты перестанешь скалиться, друг, блин, детства.

– Не злись, Коль. Извини, – примирительно сказал Егор. – Это я от нервов.

– Тогда слушай, нервный ты наш. А рассказала мне Нина Михайловна, что кого попало в дом она не пускает. Утром того дня, часов в десять, позвонили в дверь и очень интеллигентным голосом, ссылаясь на какого-то старого пенька, знакомого Нины Михайловны, через дверь спросили, не продаст ли уважаемая Нина Михайловна – по имени, блин, назвал! – кое-что из коллекции советских значков, которые собирал ее покойный супруг. Сечешь, Росомаха? В теме тот урод был, конкретно. Она и впустила. Вошел. В очках и старом берете. Долго вытирал ноги о коврик, извинялся за причиненное неудобство. Представился менеджером по закупкам в антикварном магазине. Пожалился, что работает за маленький процент, вот и вынужден наводить справки и крутиться. В результате продала моя Нина Михайловна ему грошовый значок какого-то съезда механизаторов, получила от упыря расходный ордер на сумму пятьдесят рублей семнадцать копеек, и на том их общение закончилось. Пропажу она заметила лишь на следующий день. Вот так, Росомаха. Этот расходничек я у нее изъял и кое-что по нему выяснил. И выяснил я, Жорик, что такая антикварная лавка и впрямь существует и владеет ею некая сволочь по фамилии Самолетов. Ты понимаешь, конечно, что не составило мне никакого труда узнать его телефончик и позвонить. Я и позвонил. Он отнекиваться принялся, ничего, мол, не знаю, какая чернильница, какой менеджер?.. Типа он не при делах. Я тогда ему говорю спокойно, что мне некогда, да и не очень интересно его слушать, а только сроку ему неделя, и чтобы вещь у меня была не позже этого срока и в неповрежденном виде. Пугнуть-то его я пугнул, но для ускорения процесса сам тоже решил кое-что предпринять. Короче, нарисовалась про Самолетова такая схемка. Этот старый падальщик держит еще одну хитрую лавочку, палатку по приему вторсырья и цветных металлов. Прикинь, какой гений – пенсионеры сами ему свое старье тащат и сдают за копейки, могу зуб дать. Не говоря про бомжей и прочую пьянь. Те и по помойкам пошарят, и утянут, что плохо лежит. Конечно, я туда отправил своих ребяток, чтобы осмотрели все хорошенько и выяснили, что за шарашка, в натуре. Отбыли мои бойцы, а чуть позже отзвонились и доложили, что шарашка конкретно закрыта на два замка и перекладину, возле нее толкутся бомжи с пенсионерами, они-то и поведали пацанам, что палатка несколько дней как не функционирует, а причину никто не знает. Даю команду ребятам возвращаться сюда, на базу. И буквально тут же звонит мне этот старый вурдалак Самолетов и шепчет в трубку, что ему только что принесли для оценки чернильницу, по описанию похожую на ту, что я ищу. Снова звоню бойцам, меняю вводные, приказываю срочно пилить к антиквару. А сам думаю: «Как же, принесли тебе, жаба. На блюдце с каемкой. И, главное, так вовремя. Это ж какое должно случиться стечение обстоятельств, чтобы именно в твою лавку принесли? Обгадился, видать, от страха, вот и передумал отпираться, вот и нашлась пропажа». Однако дальнейшие события свет не пролили, но дальнейшее, Жорик, ты знаешь лучше меня, потому как принимал участие. И что после этого я должен думать насчет твоей крали?

Егор начал уже привыкать к ревякинской развязной лексике и всех этих «краль» и «девах» пропускал мимо ушей. Ну, прикольно Коляну строить из себя ухаря колхозного, так и пусть себе. Всего-навсего внешняя атрибутика, заводиться и психовать по этому поводу лишнее.

А вот ситуация в целом его озадачила. Как-то не очень верилось, что эта чистенькая задавака Алина являлась действующим лицом данной дешевой оперетки. Не монтировалось сие, хоть тресни. Но для Коляна это не довод.

– Скажи-ка, Николай, а палатка эта с утильсырьем где располагается? – спросил он Ревякина просто для того, чтобы дольше не молчать.

– Между второй и третьей Пискуновской, во дворах где-то. Я еще внимание обратил, что название знакомое, жили мы там с матерью раньше. Блин, да ты же те места знаешь, чего я тебе гоню!.. Там школа наша неподалеку.

– Надо же… Забавно… – задумчиво протянул Егор, потирая подбородок. – А Нина Михайловна жулика в лицо не узнала? Это не Сашка Поляничев, случайно, был?

– Да ты что, Егор, – Ревякин так обиделся за свою любезную Дорошину, что даже забыл назвать его Жоркой. – Она же всех нас помнит, я точно тебе говорю. У нее память, как у чекиста. И со зрением все путем, до сих пор без очков читает. Она бы мне сразу сказала, если бы это Поляна был. А при чем тут Поляна, в натуре?

– Да это я так… Не стал бы, конечно, Сашка ничего у Дорошиной красть. Он хоть и балбес был, но не сволочь. Убили Сашку, Коля. Убили. Говорят, жена его на тот свет отправила. И вот эту самую чернильницу девочка Алина случайно нашла в Сашкиной квартире. Хорошо припрятанную.

– Ты не гонишь? – после паузы озадаченно спросил Колян.

– Я – нет, она, я думаю, тоже. У тебя фотки, случайно, нет? Я имею в виду, той чернильницы целиком?

– Да откуда, Жор, ну ты что, прикалываешься, в натуре?.. А ты разве ее не видел ни разу? Ты что, у Дорошиной дома никогда не был? А ну, конечно, мы же отличники, нам было ни к чему… Я тебе ее сейчас изображу, погодь.

И Колян стиснул толстыми пальцами карандашик и принялся что-то вырисовывать на бумажке, комментируя свои каракули словесно.

– Она такая типа чугунная фиговина на ножках. Как бы фигурная платформочка, короче. А по размерам где-то примерно сантиметров тридцать на семнадцать будет, если сверху смотреть. Вся в завитушках и резная по краям. Ножки по углам, наподобие как у шкафа несгораемого, сечешь? Высотой будут по паре сантиметров. И тоже вот в таких примерно вензельках. Одна лапка подмятая, но там никак уже не исправишь. А в самой платформочке два гнезда имеются под вставные баночки. Вот под эти.

Не отрываясь от рисунка, он ткнул карандашом в сторону баночки, уже затерявшейся в груде бумаг.

– В них чернила наливают, прикинь, Жор. Разноцветные. В одну можно синие налить, а в другую фиолетовые. А вот здесь, вдоль переднего края, такая канавка, чтобы в нее ручку класть. Обычная, я хочу сказать, конструкция, типовая. Исполнение только старинное. А вот тут, примерно по передней части, табличка с дарственной надписью. Она не «родная», ее припаяли, чтобы поздравление было где написать.

Егор задумчиво рассмотрел протянутый рисунок и положил его на стол.

– А кто конкретно на Нину Михайловну воров навел, не выяснил? Что за «старый пенек»? В натуре?..

– Выяснили, а как же. Шармант Василий Васильевич, старый приятель мужа. Потрясли козлика аккуратно. Сильно трясти побоялись, потому как, говорят, очень там у него валокордином воняло. И по словам этого Шарманта, зашел он в утильную палатку специально, чтобы сдать пустые жестяные банки, которые вынужден собирать для прибавки к пенсии. Там, в палатке, он и разговорился с «менеджером». Тот вызвал у него приступ сочувствия, вот Шармант и слил информацию. Только похоже, что дед там ошивался вовсе не из-за мизерной выгоды, а чтобы самому что-нибудь стоящее у бомжар перехватить. Судя по начинке его квартиры, навряд ли он будет по мусорным бачкам шарить. Пацаны, конечно, не эксперты, но доложили, что бронзы всякой с хрусталем там напихано столько, что их чуть не вытошнило. Жучара он, точно тебе говорю.

– Так, видимо, он и есть заказчик! – раздражившись, проговорил Егор. – А ты на девчонку наезжаешь!

– В смысле? – ступил Колян.

– У него твоя чернильница, вот что. Его трясти надо.

Колян загрустил.

– Если у него вещь, трудно ее будет обратно вернуть. Как на него воздействовать, не понимаю. Какой там трясти!.. На этого деда не то что замахнуться, голос повысить страшно – помрет. И толку в результате никакого не будет. А я Нине Михайловне обещал, что верну ее имущество. И что делать теперь, а, Егор?

– Значит, нужно «менеджера» искать, иначе не получится. Что про него Вертолетов говорит?

– А ничего не говорит. Пропал, говорит, один сотрудник, у которого могли быть расходники на руках. Исчез с прошлой недели: на работу не выходит и выручку так и не сдал. Может, врет, а может, правду говорит.

В кабинет осторожно заглянул Марек, сказал негромко:

– Николай Викторович, транспорт из Кирова пришел.

– Как пришел?! Мы же их завтра к вечеру ждем!

Марек пожал плечами и скрылся у себя в приемной.

Егор засобирался, встал со стула, протянул руку Коляну через стол. Произнес:

– Ты Вертолетова этого тряси, он точно что-то должен знать. А я с девахой своей покалякаю.

И улыбнулся.

Алина медленно и аккуратно положила умолкший мобильник на стол. Посидела неподвижно, стараясь успокоиться. Дыхание выровнялось, пульс утих.

Демократично! Он сказал, что одеться надо демократично! Как это? В джинсы? Отлично, прямо сейчас Алина приобретет себе самые демократичные джинсы и пуловер. Главное – дресс-код. Может, не самое главное, конечно, но очень важное.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль Алина Леонидовна Трофимова, стремительно выключив компьютер, ксерокс, принтер, факс и разложив стопки бумаг по файлам и папкам, а карандаши, ручки, ластики и скрепки по кармашкам органайзера, поспешно вышла из своего кабинета. Цель она себе уже наметила, пошарив по сайтам. Ей нужен ЦУМ. Там она себе все и приобретет.

Там она себе и приобрела весьма буржуазно-демократичные джинсы «Левис», к ним весьма буржуазно-демократичный серенький в черно-белые ромбы свитерок из тонкой шерсти альпака и кожаные, тоже демократичные, черные кроссовки. Ей было предложили серебристые со стразами, но она их с негодованием отвергла, выразившись сурово, что они не демократичные, а вульгарные.

В результате Алина своим шопингом осталась очень довольна. А фривольную косыночку на шею она себе дома подберет. Возможно, косынка будет голубой. Или лучше все-таки графитово-серой?

Спала плохо, ворочалась, но проснулась бодрой. Вещи были отглажены с вечера и аккуратно разложены по креслам.

У Алины в спальне имелось целых два кресла. У нее была большая спальня. Лучше даже называть ее апартаментами. Так вот, в ее апартаментах, кроме кресел, чайного столика, широченной кровати карельской березы и трехстворчатого и тоже из березы гардероба, были еще и письменный стол с мощным восьмиядерным компьютером, и книжная полка, висящая над стильным комодом, уставленным статуэтками и прочей приятной мелочью, и огромная телевизионная панель, и маленький туалетный столик с трельяжем и пуфиком возле него. И эта комната имела два окна! Два очень широких окна!

И у ее родителей, Леонида Сергеевича и Ирины Михайловны, была такая же комната, и еще была большая гостиная, и папкина мастерская с токарным станочком и всякими слесарными инструментами – он любил в свободное время заняться какой-то своей мужской ерундой, и комната для гостей, и две ванны – одна с джакузи, и два туалета.

Это все недавно появилось, не сразу. Раньше у них двушка в девятиэтажке была с маленькой кухонькой и крошечной прихожей.

Но Леонид Сергеевич сумел так поставить дело в своей автомастерской, что скоро она начала приносить ощутимый доход, а потом они продали двушку, и все трое какое-то время кантовались в одной комнате в коммуналке с соседями из Средней Азии, а вырученные за квартиру деньги Леонид Сергеевич пустил на расширение бизнеса.

Он часто повторял, что ему повезло с его девчонками – не хнычут и все понимают.

А потом, когда его мастерская постепенно превратилась в многопрофильный автосервис и со всеми важными делами он сам уже не успевал нормально справляться, уговорил маму, и она взяла в свои руки управление персоналом, который на тот момент в числе разросся и был по своей природе анархичен и нагловат. Автослесарный пролетарий от прочего ничем не отличается: ленив и норовит хапнуть левый заказ себе «на карман».

Папа до перестройки служил зампотехом в мотострелковой части под Москвой и вышел в отставку в звании капитана. Он был громогласен, шумлив и прямодушен, как любой кадровый военный, а также имел застарелую привычку к тому, что все его команды неукоснительно выполняются. Поэтому держать в узде контингент автосервиса до поры до времени для него было делом несложным. Вдобавок сам он начинал свою трудовую деятельность в похожем месте – в шиномонтажной мастерской, и все фокусы гегемона знал наизусть и преотлично.

Но мама была круче. Мама двенадцать лет отработала преподавателем в строительном ПТУ. Учила читать чертежи будущих каменщиков и штукатуров. В то время детки из трудных семей ее боялись, а теперь боятся жестянщики и слесаря.

Предки забрасывали несколько раз удочки насчет Алининой карьеры в семейном бизнесе и соблазняли тем, что скоро она может сделаться полноправной хозяйкой, а старики родители станут выращивать кабачки и редис на даче. Уговаривали бросить юрфак и идти в автодорожный, чтобы пролетарий не смог водить ее за нос, на худой конец в инженерно-экономический.

Но Алина проявила упорство, на провокации не поддалась.

Она им сказала: «Вы посмотрите на себя! Какие кабачки, какой редис? Вы же маньяки! Трудоголики капиталистического труда. И кого, кстати, вы там «строить» будете, на даче? Окаянных медведок? А я в результате проучусь в этом МАДИ пять лет и буду при вас офис-менеджером или пресс-секретарем, хотя ни тот, ни другой вам и на фиг не нужен».

Родители признали ее доводы резонными, но добавили, однако, что если карьера юриста не будет складываться, то милости просим к ним на сервис в качестве офис-менеджера или пресс-секретаря. Было смешно.

Через несколько лет их семья, накопив необходимые средства, наконец-то выбралась из коммуналки. Они въехали в этот превосходный дом, в эту чудесную квартиру с замечательным видом на Поклонную гору.

Агентства им предлагали двухуровневые апартаменты в «Алых парусах» или в «Бутово-парке» с современной планировкой, подземным гаражом и вертолетной площадкой на крыше пентхауса, но семья решила – сталинский ампир, и точка.

Алина посмотрела на будильник. Рановато что-то. Но похоже, что больше она не заснет, поэтому можно позавтракать и как-то попробовать скоротать время. Хотя три с половиной часа – это долго. Значит, нужно найти себе дело. Именно дело, потому как просто убивать время было не в ее правилах.

Попила кофеек на кухне в одиночестве. Старики родители давно свалили к своему детищу. Несмотря на субботу. Под кофеек включила приемник, послушала какого-то резвого обозревателя с «Бизнес-FM», он нес обычную многозначительную чушь.

Кофе выпила, приемник погасила, отправилась к себе.

Побродила по балкону. Вернулась в комнату. Подошла к компьютеру, включила. Без толку.

Алина Трофимова, дисциплинированная и серьезная юная леди, люто злилась на себя, но, как ни старалась, не могла сосредоточиться ни на любимом юридическом форуме, где корифеями от юстиции обсуждались новые подзаконные акты и интересные правовые случаи, ни на пошлых сплетнях из жизни гламура, ни на флуде в социальных сетях.

Тогда она задала себе вопрос: «Алина, в чем дело, детка?» И не стала на него отвечать.

Егор Росомахин постоянно лез к ней в голову и заставлял о себе, нет, не думать, что о нем думать?.. Мечтать. Он заставлял о себе мечтать. Мечты волновали, Алина злилась.

Злилась и приводила здравые аргументы, насколько ее интерес дик, абсурден и противоестественен. Напоминала себе, что он старый, уж лет на десять, а то и на все пятнадцать старше ее, что неприятный, что она ему не понравилась совсем и что он блондин, в конце концов!

Помогало, конечно. Если сразу же после такой прочистки занять мозги важным делом, то помогало. Но дела заканчивались, рабочий день подходил к концу, и Алина усаживалась в свою маленькую машинку, чтобы через пробки ехать домой.

И представляла себе вдруг и очень ярко, что Егор сидит вот тут рядом, на соседнем сиденье, очень близко. Молча берет ее руку. Сладко заходилось сердце. Он берет ее руку и заглядывает в глаза, и взгляд его серьезен. А потом другой рукой бережно и очень нежно проводит по ее щеке. Сердце принималось биться бешено.

Дурочка. Диагноз.

Но она справилась бы. Естественно. Если бы он не позвонил. Прошла бы неделя-вторая, все бы из головы выветрилось. Она уверена.

Но он позвонил. Алина решила, что по делу. Обещал же он, в конце концов, что-то выяснить для нее у своего школьного товарища. Значит, выяснил. Зачем же волноваться?

Но она все равно разволновалась. Особенно после того, как он ничего не стал рассказывать по телефону, а предложил «завтра вместе пожевать гамбургеры».

Он еще добавил, что пусть Алина оденется подемократичнее. Что мероприятие таково, что необходимо выглядеть демократично.

Выходит, он наметил какое-то мероприятие! Алина должна соответствовать. И она купила с детства презираемые джинсы. Чего не сделаешь ради мечты?

И тут вдруг возникла вторая Алина и ехидно спросила Алину первую:

«Этот длинный Егор – твоя мечта? Ты что же, о таком всю жизнь мечтала?»

«Заткнись, а?» – предложила ей первая.

«И что это ты так всполошилась? – не послушалась ее вторая. – Ничего чрезвычайного в твоей жизни не произошло. Это обыкновенная вылазка в выходной. Как у прочих людей. У которых есть масса приятелей и подруг. По выходным они собираются вместе в группу, чтобы погонять шары в кегельбане, попить пивка и всей толпой поржать и как-то еще повеселиться. И совершенно необязательно твоему новому знакомому знать, насколько ты, детка, нелюдима, а всем на свете дискотекам предпочитаешь утреннюю выездку в Битцевском лесу на гнедой красавице Коре из конюшни Славы Бурмистрова, в компании одной только красавицы Коры».

И это была чистая правда, у Алины не было подруг. Марианна Путято не в счет. Они никогда не обсуждали проблемы женского недомогания, свинство своих мужчин и не делились взахлеб по телефону рецептами салатов.

И Рита Радова не была ей подругой. Она скорее была непутевая сестра – безалаберная, сентиментальная и взбалмошная. Младшая сестра, хотя они были одного возраста, только Алина родилась в январе, а Рита в конце сентября.

С непутевой сестрой Алина недавно имела тяжелый разговор. И с ее непутевой мамашей тоже.

Они вызвали Алину поговорить. Вряд ли они надеялись получить от нее какую-то вещественную помощь, просто сидели и тряслись вдвоем. Им нужно было на кого-то выплеснуть страх, вот и позвонили.

Она, конечно, поехала. Потому что Ритка попала в историю. Алина не должна пускать историю на самотек.

Обе Радовы, и младшая, и старшая, ожидали ее в их старой однокомнатной квартире, где временно жила теперь и тетя Тамара.

Состоялся брифинг. По его окончании обе дамочки заявили, что следователь Путято на допросах была с ними гораздо любезнее. Но Алине было не до любезностей. Алина испугалась за них, и этот испуг отчасти оправдывал ее резкость, граничащую с грубостью.

Счастье еще, что любезная Путято не засадила тебя, деточка, в СИЗО, а выпустила под подписку. И опасность того, что ты, крошка, окажешься все же за решеткой, никуда не пропала, поэтому терпи.

Конечно, Марьяна крутой профессионал, но, как любой профессионал, она подвержена профессиональным болезням. А именно – частичной слепоте вкупе с глухотой, которые разрослись на почве природной самоуверенности, превышающей приобретенный опыт.

Алина взялась за дознание. Она усадила мать и дочь Радовых напротив себя за кухонный стол и принялась их потрошить. Допотрошила до слез, а узнала мало.

Первое, что ее интересовало больше всего, так это зачем Ритку понесло встречаться с отчимом в отсутствие маменьки, потому как ясно было, что в это время дня дома ее не будет. Точно не будет. Очная ставка показала, что Ритуля предварительно маменьке звонила, чтобы узнать ее планы на день, и убедилась, что у тети Тамары как раз смена.

Призванная к ответу Ритка прохлюпала, что просто собиралась поговорить с дядей Сашей по-хорошему, убедить его бросить «зашибать», а то потеряет жену, и куда он без нее? Превратится в опустившегося типа, ясно куда.

Имея такое меркантильное намерение, Ритка и возникла в тот день возле Шуриковых дверей. Почему меркантильное? Ну, не благородное же. Ей не хотелось снова проживать вместе с мамой, которая уже была на чемоданах.

Выслушав объяснение, Алина спросила ее неприятным голосом:

– А почему я не помню, что ты мне рассказывала об этом?

– Об чем? – продолжила хлюпать Ритуся.

– Да об том. Ты позвонила мне на работу в слезах и соплях, чтобы пожаловаться, какая беда с тобой стряслась, и что Тамара Михайловна… такое сделала. Не забыла? Почему ты тогда скрыла, что в день убийства заявлялась к ним домой?

– И ничего я не скрыла! Потому что я к ним не заявлялась! – разволновалась еще больше Ритка. – Не заявлялась! Не было дома дяди Саши, я его не застала! И зачем тогда об этом говорить было?

– А вот и не ври! – повысила голос Алина. – Тебя там не только видели! Еще и слышали, как ты с ним общалась!

– Да не с ним же я общалась! – воскликнула, приложив руку к груди, Ритуся. – И вообще ни с кем я не общалась. Я же следователю все объяснила! Я поднялась на полпролета, вижу, дядька какой-то стоит у них под дверью. На меня смотрит. И говорит, что, девушка, если вы в двадцатую, то нету никого у них дома. Что он тоже пришел к Александру по делу, звонит, звонит, а никого нету!

– Что за дядька? – строго спросила Алина. – Опиши. Он тебе представился?

– Ну зачем, Алиночка, ему представляться? А дядька обыкновенный, можно сказать, никакой был дядька. Лет сорок восемь. А может, за пятьдесят. Да не разглядывала я!

– Из подъезда вы вместе вышли? – продолжала допрос Алина.

– Нет, он остался. О, вспомнила! Он сказал, что пришел, чтобы дрель попросить по-соседски, а теперь придется еще у кого-нибудь просить. Наверное, выше поднялся. За дрелью пошел.

– И ты сразу отправилась домой?

– Нет, на работу. Я позвонила тут же у подъезда дяде Саше на мобильный, но он был недоступен. Я и пошла.

Все время, пока Алина расспрашивала Ритку, тетя Тамара сидела молча, неестественно выпрямившись и сцепив крупные руки на цветастой клеенке. Она молчала и смотрела на занавеску.

Ей было тяжело и страшно. Даже жестокосердная Алина это понимала. Соседи, пересуды, внезапное вдовство – все не важно. И тот кошмар, который ей пришлось перетерпеть, когда она непослушными руками давила на рукоять ножа, а он все не входил, почему-то не входил в остывшее тело, тоже как-то смазался и поблек. Не важно, все это не важно.

Страх, холодный и удушающий, навалился на нее и с тех пор не отпускал. Это было невыносимо. Она не хотела!.. Она не хотела, чтобы ее ребенка, ее деточку, забрали в тюрьму. Или куда теперь сажают? В колонию? В лагерь? На зону? Это невозможно. Немыслимо.

Как она дальше сможет жить в своей квартире, ходить на работу, смотреть телевизор, есть, пить, спать в удобной кровати?

А ее доченька дорогая будет жить в окружении зверья. Зверья. Страшного и грязного зверья. Долгие годы. Риточка, маленькая, девочка моя любимая.

Ее будут пинать, помыкать, издеваться. Она будет шить брезентовые робы по двенадцать часов в сутки, не разгибая спины. Или месить цемент. Или что еще там заставят ее делать? И глотать вонючую тухлую баланду?.. И спать на нарах?..

А рядом и вокруг только злоба. Одна только злоба. В лучшем случае равнодушие. В самом хорошем случае.

Почему же все так обернулось? За что им это?

Алина старается, спасибо ей, но что Алина может сделать?

Если бы любопытная соседка из дома напротив, дай Господи ей всяческих благ, не вспомнила, что видела из окна, как Рита разговаривала на лестничной клетке с каким-то мужиком, не входя в квартиру, то не отпустили бы дочку даже под подписку.

Кто хоть это может быть? Вроде бы всех Шуркиных знакомых Тамара знала.

И тут она услышала наконец, и это было невыносимо. Она услышала:

– И как мне теперь с этим жить? Как?! – перегнувшись через стол, Алине в лицо выкрикивала с надрывом Ритка. – Если моя мать на это способна! Алин, она мертвое тело ножом колола, своего мужа, между прочим! Потому что она, видите ли, моментально решила, что это я его укокошила! Ты прикинь, Алин, нет, ты прикинь только! Она моментально решила, что это я! Как мне теперь в этом доме жить? Что я знакомым скажу? Соседям что скажу, а?! А какой грязью она меня в милиции поливала?! В полиции то есть. Задом я перед ее мужем крутила, видите ли!..

Тетя Тамара грузно поднялась и вышла.

Алина схватила стоящий на столе кувшин и щедро плеснула холодной водой в обезображенную злобой Риткину физиономию. Содержимого хватало. Литра полтора.

– Заткнись, идиотка! Иди мать верни, а то уйдет! Ты лучше подумай, до какой степени она тебя, обезьяну накрашенную, любит, если на такое пошла! За тебя решила срок мотать! Ты хоть понимаешь, что ей пережить пришлось, когда она это делала?

Клацнула, закрываясь, входная дверь. Мокрая Ритка, испуганно подвывая, кинулась вслед за матерью.

«Дурдом, – подумала устало Алина, наливая себе в керамическую кружку воду из-под крана. – Но соседям должно понравиться».

Потом Радовы вернулись и долго сидели в комнате на софе, рыдали, обнявшись, просили друг у друга прощение и признавались в любви, а Алина болталась по кухне и забавлялась с мобильником, чтобы не злиться за бестолково уходящее время.

Нарыдавшись, красноносые красавицы наконец пришли к ней. Всем стало немного легче. Вскипятили чайник, заварили пакетики «Майского». Брифинг продолжался.

От тети Тамары удалось узнать тоже немного. Кое-что ее удивило в тот день. Например, то, что на столе рядом с бутылкой «Столичной» стояла рюмка. А должна была стоять пиала. Шурик, если кушал водочку один, без друганов, всегда выставлял свою пиалу.

Купил он ее на Вернисаже в Измайлове у какого-то пенсионера. Вещь так ему приглянулась, что без нее уйти он просто не мог. С тех пор, когда устраивал себе разгрузочный день, в смысле от стресса, то торжественно доставал свою нелепую посудину, наливал в нее водочки, примерно на палец, и неторопливо пил, чуть ли не смакуя. Извращенец, не тем будь помянут.

Вторая странность – то, что закуски никакой не было. А Шурик просто так не квасил. Он включал магнитофон с кассетой Высоцкого или Розенбаума, нарезал колесиками «Краковскую», хлеб толстыми ломтями и устраивался со вкусом отдыхать. В тот же раз стол был пуст, кроме ополовиненной бутылки и пустой рюмки, Тамара больше ничего не заметила.

И еще на полу валялись рассыпанные крючки и блесны. К своим рыболовным снастям покойный Тамарин муж относился чрезвычайно трепетно. Даже если и предположить, что в спешке мелочовку рассыпал, то сначала он убрал бы ее обратно в коробочку, а коробочку бережно поставил бы на полку в стенном шкафу и только потом приступил бы кайфовать.

– Вот и все, Линочка, что я могу тебе сказать, – невесело проговорила тетя Тамара.

– Теть Тамар, а какую вы улику тогда уничтожили? – тихо спросила Алина.

Тамара вздрогнула и испуганно на нее посмотрела.

– Какую улику, Лина? С чего ты взяла? Не было никаких больше улик, детка.

– Ну, как хотите, – так же тихо произнесла Алина.

И Тамара решилась. Вдруг у этой серьезной, настойчивой девочки вправду получится вытащить их из беды? Как бывало когда-то раньше. Хотя раньше у них беды были не те. Игрушечные они были. И смешные.

– Я в мусорном ведре коробку из-под беллатетроморфина нашла. А в ней блистер пустой. Без единой таблетки. По дороге в милицию, в полицию то есть, выбросила в контейнер.

Ритка испуганно посмотрела на мать, потом на Алину и вновь на мать.

Все это Алине сильно не понравилось.

– Это какой-то препарат из твоей лаборатории, да, Маргош? Снотворное? – спросила она осторожно и почти ласково.

– Я маме время от времени притаскиваю. Нам разрешают по себестоимости покупать для себя, – жалобно проговорила Рита.

– А может быть, все проще, а, теть Тамар? Может, ваш муж сам решил свести с жизнью счеты?

– Да нет, Линочка, нет. Я упаковку давно выбросила, это другая была. Да и пилюль у меня всего две оставалось. Проверила, ведь не дура же я, в самом деле. Никуда они из аптечки не делись. И потом. Не с чего было моему Шурику травиться.

– Почему вы уверены? – не поднимая глаз от стола, спросила Алина.

Как бы все упростилось…

– А с чего ему травиться? Он депрессию водкой лечил. Не могу понять, что с мужиком приключилось! Ведь он озеленителем работал и в рот не брал! Потом устроился в фирму, которая утеплением балконов занималась, и тоже не пил. Потом эта фирма разорилась, уволили всех на фиг, и даже тогда лишь пивком пробавлялся. А как на новую работу вышел, то прям сглазили мужика! Не прошло и месяца, как к «беленькой» присосался.

И тут вякнула Ритка. Она сказала с радостным возбуждением в голосе:

– Я не знаю, как сказать… Короче, я дяде Саше тоже беллатетроморфин приносила. Несколько раз. Он заказывал для какого-то друга своего, только просил, чтобы я тебе, мам, не говорила. Может, он и вправду того, сам… Растворил и принял. А что? Легкая смерть. И не страшно. Не то что в петлю лезть или вены…

Алина с Тамарой ошарашенно смотрели на нее. Но радостное Ритусино настроение вдруг поменялось, она хлопнула ладошкой по столу и произнесла с обидой:

– Блин! Не получается.

Тетя Тамара уже готова была разразиться возмущенной тирадой на тему, как Ритка посмела что-то мутить за спиной у матери, но Алина ее опередила.

Алина спросила:

– Что не получается, Маргош?

До Ритки дошло, что сболтнула лишнее, она уже предчувствовала новый виток разборок с маманей, и настроение от этого у нее стало совсем скверным, но и с Алиной лучше не связываться. Спрашивает – надо отвечать.

Она сказала:

– Рюмка какая была? Граммов на пятьдесят, не больше? Тогда в ней за один раз можно растворить только три таблетки, и то небыстро. Раствор сделается насыщенным, и все, процесс дальше не пойдет. Ну, разболтал он эти свои три таблетки, ну, махнул рюмку и забылся тут же тяжелым, но не смертельным сном. А следующую порцию он сможет растворить лишь по пробуждении, и то не сразу – штормить будет. Если все десять таблеток были пущены в дело, то растворить их можно было граммах в ста пятидесяти, это если водки, а воды еще больше понадобится.

Пришли к тому, от чего хотели уйти. Самоубийства не было. Убили Шуру, убили ни за что, ни про что.

– А где ваш муж работал, теть Тамар? – нарушила растерянную тишину Алина.

– Да ерундовая работа была, по правде… Приемщиком утильсырья. Недавно в нашей округе несколько точек открылось. Старье скупают, лом металлический, аккумуляторы сдохшие. Какой-то ИП Сидоров бизнес замутил. А пункт, где Шурик работал, под боком у нас. Только для мужика разницы нет – рядом с домом, не рядом. Стирать и готовить все равно не кинется.

– А кто такой Додик, вы случайно не знаете, теть Тамар?

– Ну как же… Сотрудничали они. Деловые партнеры, выходит, – и Тамара пренебрежительно скривилась, а потом удивленно спросила: – А ты, Лина, откуда про Додика знаешь?

Алина рассказала откуда. И ничего ей это не дало.

Тетя Тамара пожала большими плечами и в качестве комментария сообщила, что в последнее время ее муж был какой-то нервный и запросто мог взбелениться из-за ерунды. Может, и Додик под горячую руку попал. Он-то, Додик то есть, мужик вообще-то спокойный, неконфликтный, а Шурик, тот, наоборот, бузотером был, особенно если выпьет.

Тут же, по ассоциации, она вспомнила, что похороны скоро, притащатся все Шуркины друганы на халявную выпивку. Разозлилась, а потом начала плакать.

Ритка принялась мать утешать, гладила ее по плечу, обнимала, а Алина думала, что от этого разговора ничего не изменилось, и, как ей помочь этим тютехам, она не знает.

Потом ей пришла в голову мысль, что нужно найти этого загадочного Додика и поговорить с ним. Глупая мысль, Алина понимала. Если Додик виновен в смерти тети-Тамариного мужа, то о чем с ним разговаривать? Бесполезно, да и опасно может быть. Хотя, наверное, неопасно. Он же, если это, конечно, он, не застрелил и не зарезал, значит, неопасно. А вот посмотреть на его реакцию, а потом доложить той же Марианне… Или самой попытаться что-нибудь нарыть…

И Алина спросила, как найти Додика.

– Да кто ж его знает… – апатично пожала плечами тетя Тамара. – Может, у Шурки где и записан телефон. А так на «блошином» он бывает по выходным, у него дела какие-то с тамошними продавцами.

Алина приподняла брови:

– «Блошиный» – это что?

– Не знаешь, что такое «блошиный» рынок? – хмыкнула тетя Тамара.

– Если рынок, то знаю. И где он?

– Недалеко. По Киевской дороге на электричке двадцать минут. А как еще можно с Додиком пересечься, даже и не представляю. Только, думаю, пустые это хлопоты.

Ритка вновь захлюпала, а Алине нечего было им сказать, кроме дежурных слов, что она обязательно что-нибудь придумает и обязательно что-нибудь попробует сделать, только пока не знает что.

Домой в тот день она вернулась в прескверном настроении. Не в ее привычках было развозить нюни, поэтому она злилась. Злилась на Ритку, на Риткину мамашу и на себя саму, не способную придумать, как от них отвести беду.

К ней в комнату вошла мама и попросила: «Алиночка, расскажи».

Алина рассказала. Мама вздохнула и спросила ее:

– Ты точно уверена, что это твое дело?

– А разве не мое?

Мама опять вздохнула и вышла, пожелав спокойной ночи. А Алина, глядя в тихо закрывающуюся дверь, подумала: «Как же я брошу Ритку? Я за нее отвечаю…»

И она думала, засыпая, а потом и днем, на работе, и на следующий день думала и ничего не могла путного изобрести.

Хорошо, что этот длинный Егор позвонил вчера и предложил вместе «пожевать гамбургеры». Ей надо развеяться.

А в понедельник она свяжется с Марианной, и Марианна, вполне возможно, скажет ей, что ребята нарыли какие-нибудь новые факты или свидетеля хорошего нашли. Хотя следы давно остыли, откуда возьмется свидетель?..

Алина взглянула на часы и решила, что можно потихоньку собираться. На свидание. Что-то давненько она не ходила на свидания.

Позвонили с КПП у въезда во двор, спросили, ждет ли Алина гостя. Алина ответила, что ждет. Строгий секьюрити потребовал, чтобы Алина назвала госномер транспортного средства. Госномер Алина не знала, поэтому просто назвала имя.

Она сказала: «Я жду Егора Росомахина».

Секьюрити неодобрительно попыхтел и повесил трубку.

Алина еще раз взглянула на свое отражение и пожала плечами. Как-то все это непривычно и несимпатично – эти ваши джинсы с кроссовками. Но ничего не поделаешь, придется привыкать.

Когда она спустилась на первый этаж, двери подъезда были распахнуты настежь по причине разгрузки чьей-то новой мебели, поэтому Алина сразу же увидела и Егора, и его транспортное средство, расположившиеся как раз напротив разверстых подъездных дверей.

На чистенькой, без единого окурка, автостоянке, между огромной «Тойотой» Грини Дубодела с пятого этажа и аристократичным «Пежо», на котором каталось семейство Петуховых со второго, лениво склонившись на левый бок, сиял огромным глянцевым баком мощный черно-хромированный мотоцикл. Верхом на мотоцикле сидел и грелся на мягком сентябрьском солнышке длинный и тощий очкастый блондин.

Он сидел, вольно вытянув свои длинные ноги и упираясь каблуками туфель-«казаков» в асфальт. На блондине были черные кожаные брюки и кожаная жилетка, тоже, конечно, черная, надетая поверх чего-то, более всего напоминающего майку. Шлем с затененным забралом он держал на колене, еще один болтался на руле. Куцые перчатки с дырками на костяшках и кнопками на запястье.

«Демократично?! – беззвучно заорала Алина, пятясь задом обратно в полумрак подъездного холла. – Это, по-вашему, демократично? Да это вульгарно!»

На ходу она извлекла мобильник и спешно принялась разыскивать в контактах нужный номер. Уф, нашла.

– Егор, приношу свои извинения, – торопливо заговорила она, – у меня тут небольшой форс-мажор. Я задержусь минут на десять. Извините еще раз. Я скоро.

И она влетела в свою квартиру, на ходу стаскивая кроссовки, освобождая шею от консервативной шелковой косынки и выдирая себя из рукавов дорогущего пуловера излюбленной расцветки Кембриджа и Йеля.

Широкие дачные бермуды, окрашенные в песчаный «камуфляж», и вытянутый почти до колен светло-серый вязаный балахон с треугольным вырезом, который когда-то был папкиным джемпером, она нашла сразу. Но что делать с обувью?! Не в кроссовках же идти. Шпильки? Да нет, какие еще на фиг шпильки…

«Степка должен помочь!» – осенило ее, и Алина, по-быстрому заперев дверь, помчалась на третий этаж к Степке Филимонову, которому она иногда помогала разбираться с латынью.

Степке было тринадцать, и он был гимназистом. В его гимназии почему-то решили, что для современного образованного молодого человека мало знать русский, немецкий и испанский. Их грузили латынью. Потому, видимо, что попечительскому совету данной гимназии это показалось круто.

Алина в университете изучала латынь факультативно, всего два или три семестра, но кое-что в голове осталось, и это кое-что все равно было лучше, чем инглиш родителей Степана.

Стремительно одолев два пролета, Алина надавила на кнопку заполошного звонка и давила до тех пор, пока по ту сторону двери не услышала движение.

– Алин, ты чего? – огорошенно спросил Степка, распахивая дверь.

– Ботинки есть? Дай быстро, – переводя дух, торопливо проговорила Алина, втискиваясь мимо Степки в прихожую.

Степка стоял и тупил, и Алина поняла, что без комментария не обойдешься.

– Степ, мне ботинки высокие нужны, на шнурках. Только на сегодня. Дай, не жмотничай.

– Да я и не собираюсь… Вон валяются, бери на здоровье. Только, Алин, размерчик-то у тебя какой?

Алина так огорчилась, что топнула ногой в расхристанной кроссовке. Какой, какой… Тридцать седьмой, какой же. А у этого переростка, наверное, сорок третий.

– А у тебя какой, сорок третий? – решила на всякий случай уточнить она.

– Не, сорок второй пока. А зачем тебе мои ботинки?

Алина чуть не плакала.

– За мной знакомый заехал, – она мотнула головой в сторону кухонного окна. – А у меня кроссовки…

Степка проследовал на кухню и сунул нос между полосок жалюзи.

– Вон твой знакомый? На «Ямахе»?

– Степ, да не знаю я, на чем он! Вон на том монстре черном.

Алина тоже подошла к окну, и теперь они смотрели через жалюзи оба.

– Баушка! – вдруг заорал Степка. – Ба! Дай Алине свои баретки!

Отворилась одна из дверей, выходящих в прихожую, и из нее выглянула Евгения Михайловна, бабушка Степки и родительница Степкиного отца. Бабушка Евгения Михайловна была одета в лосины под анаконду и просторную оранжевую футболку с надписью «Мир инструмента-2012».

На досуге она любила прошвырнуться с подругами-пенсионерками по промышленным выставкам в Экспоцентре или Сокольниках, кося под матерую бизнес-леди и собирая жатву из календарей и авторучек, хотя ни то, ни другое ей на фиг было не нужно. Сын Степан был владельцем не то спортзала, не то фитнес-центра и мог купить дорогой маменьке сколько угодно календарей и ручек.

– А зачем тебе мои баретки, деточка? – спросила она величественно, снимая с носа пенсне на золотой цепочке. Она любила понты.

Алина не знала, что ей ответить. Ведь это Степан решил, что ей нужны бабушкины баретки. А сама Алина эти баретки и в глаза не видела.

– Ба, да ты посмотри, какой крутой кент за ней заехал, а у нее кроссовки!..

Евгения Михайловна тоже проследовала к окну.

– Вон тот, на «БМВ»?

– Баушка, ну какая же это «БМВ»? Это «Ямаха»!

– Н-да? А выглядит как «БМВ». Ну ладно. Я поняла суть проблемы. Действительно, кроссовки как-то не очень. Сейчас принесу.

И Степанова бабушка принесла отличные замшевые ботиночки: высокие, с круглыми мысами, школьным каблуком и на шнурочках.

– Не жмет? – спросила она озабоченным тоном.

Алина потопала ногой. Все отлично. И беленькие носочки пригодились.

– Только ты знаешь, Лина, чего-то в твоем облике недостает, – раздумчиво произнесла Евгения Михайловна. – Степ, тащи тот свой ремень быстро.

Степка метнулся в свою комнату. Вернулся, держа в руках старый армейский ремень со звездой на пряжке.

Группа поддержки перепоясала Алину ремнем поверх джемпера. Евгении Михайловне опять что-то не понравилось, и она, отойдя на несколько шагов назад, рассматривала результат, недовольно сморщившись. Степка ерошил волосы на затылке.

На шум из гостиной с Плюхой под мышкой вышла Лизавета, мама Степана и Евгении Михайловны сноха. Плюха была мелкой псинкой, которую в момент покупки все считали пуделем.

– На свидание собралась? – спросила Лизавета Алину, размещая Плюху на барной стойке. – Прическа у тебя какая-то… нестильная. Нужно прикрыть.

С этими словами она полуобернулась в сторону гостиной и прокричала:

– Степочка, можно тебя на минуточку?

Подчиняясь просьбе, вышел Степан, Степанов папаша.

– Степ, а дай Алине на время свою фуражку! – приказала ему Лизавета. – Девочке на свидание надо, а с головой беда. За ней такой мачо приехал, ты видел? Я из своего окна его рассмотрела, – пояснила она для присутствующих. – Не староват он для тебя, дорогая?

Алина ее не расслышала.

Степанов папаша тоже сходил посмотреть на Егора. Хрюкнул одобрительно, рассмотрев его транспорт, сказал:

– Жесть. Крутой перец. На «Харлее» катается.

Вновь разгорелся спор.

– Какой это «Харлей»? – надрывался Степка-младший. – Ты такие дуги у «Харлея» своего видел? Это «Ямаха», ясный пень!

– Ты еще «Ява» скажи, – насмешничал старший. – Посмотри на «фартук», глупышка. Видишь, у него «фартук» какой? А какой бак?..

Алина маялась. Лизавета быстро прекратила базар, вытолкав мужа за головным убором.

– А не велик он? – с сомнением спросила Евгения Михайловна, поправляя картуз на Алининой голове.

– Ну, кто так носит? Мама, что вы девочку уродуете?.. – возмутилась Лизавета и перевернула картуз козырьком назад. – Великоват, но так не соскочит. Алин, заколка только мешает, пусть волосы падают свободно.

Свекровь поджала губы, но тут ее осенила новая идея, и она весомо произнесла:

– Я знаю, что нужно еще! Нужен нюанс. Образ не завершен. Лиз, неси свою цепочку, маленькую самую.

Лизавета нырнула к себе в спальню и вернулась, неся золотую тоненькую цепочку.

– Вот теперь порядок. Цепочка прекрасно конфликтует с общим образом и при этом сочетается с очками, – удовлетворенно проговорила ее свекровь, поправляя золотую ниточку на Алининой шее. – А то как-то твоя оправа позолоченная смотрелась чужеродно. А сейчас просто блеск. Просто на грани вульгарного! Погоди, девочка, я тебя сейчас своими духами немножко… Эти ваши новомодные ароматы как освежитель воздуха для туалета, извини, конечно.

И Евгения Михайловна потрясла над Алиной пузыречком из синей коробки.

Алина выдохнула. Все. Можно идти.

Егор заждался. Что у нее за форс-мажор еще?

«Я ей не романтический юный влюбленный», – с раздражением думал он, подрагивая ногой.

Знал бы, газету взял. Хотя с газетой на байке, как с веслами на лошади.

«А чего ж ты тогда к ней на своем байке приперся? – грубо поинтересовался он сам у себя. – А что не юный, это ты в точку…»

Егора никогда не интересовало мнение его девочек на предмет разницы в возрасте. С годами и с каждой новой девочкой эта разница неуклонно росла, поскольку все его пассии были однообразно молоденькие. Почему так происходит, он особенно не задумывался, но в глубине подсознания понимал, что не случайно. Комплексуем помаленьку, самоутверждаемся, старость прочь гоним.

Но что забавно, при этом он никогда не заботился мыслью, а что там на этот счет думает его очередная молоденькая пассия. А здесь перья распушил, распыжился, кретиниус. Мог бы и на машине приехать. И в костюме с галстуком. Да хоть бы и без галстука, хоть бы и в джинсах. Но нет, нам же надо демонстрацию устроить на предмет, какие мы молодежные. Возрастной разрыв сократить. Идиотто.

Зачем?! Зачем так пыжиться-то? Ну понравилась тебе девочка, хоть и странно, что такая понравилась, ну так и действуй без затей, не усложняй. Вместо того чтобы стратегические хитрости разрабатывать…

Алина вышла, а он ее не узнал. Он подумал – девчонка спешит на тусню, школьница. Прикольная такая девчонка.

Девчонка подошла вплотную и сказала: «Добрый день, Егор, извините, что опоздала», и Егор глупо спросил: «Это вы, Алина?»

Его взгляд на несколько секунд задержался на старом армейском ремне с пряжкой, перехватившем тоненькую фигуру.

Он подумал: «Забавно». Почти такой же валяется где-то у него в шкафах.

– Какой у вас мотоцикл замечательный… «Ямаха»?

Егор посмотрел на нее с веселой иронией.

– Нет, наш «Урал», чоппер тюнинговый.

Алина надулась. Слово «тюнинговый» ей, конечно, было известно, но вот «чоппер»…

– У меня есть новости для вас, Алина. Но нужно сначала заехать в одно местечко, это буквально на минуту, а потом мы с вами посидим где-нибудь в кафе, и я поделюсь этой новостью. Не возражаете?

Он протянул шлем, и Алина напялила его прямо на картуз. Егор подождал, пока пассажирка усядется сзади, и завел двигатель.

Под пристальными взглядами «группы поддержки» с третьего этажа, которые Алина почувствовала затылком даже через шлем, бархатно рыча, навороченный «Урал» плавно выехал на широкую магистраль Кутузовского проспекта.

Оказалось, ехать было неблизко. Но Алина так упивалась скоростью, когда тяжелый мотоцикл вырывался на свободное пространство дороги, так у нее захватывало дух от быстрых и рискованных маневров в тесных ущельях между высокими автобусами, злыми джипами, безразмерными лимузинами, которые явно мечтали смять и раскатать в тонкий блинчик наглый, безбашенный и такой беззащитный байк, что она не заметила времени, и путь показался ей коротким.

Напротив центрального входа на ВВЦ, бывшую ВДНХ, Егор заглушил двигатель и неторопливо остановился. Алина еще издалека рассмотрела скопление на той площадке двухколесных монстров, похожих на тот, который вез их сейчас. Ей стало неуютно. Она интроверт, и с этим ничего нельзя поделать.

Тяжелые байки, лихо раскрашенные загадочными символами, драконьими, волчьими и кабаньими мордами и, конечно, красотками топлес, стояли рядком, а несколько машин расположились полукругом напротив. Их владельцы, они же байкеры, тусовались тут же. Кто развалился в седле, кто рассматривал что-то в мотоцикловых «кишках», присев на корточки рядом, другие общались, сбившись в небольшие группки.

Мотор «Урала» заглох, люди в коже, цепях и татуировках обернулись, вскидывая руки в приветствии. Егор помахал им в ответ, освобождая голову от шлема. Алина тоже с удовольствием сняла свой, под которым успела основательно взмокнуть.

И тут от толпы мотоманьяков отделилась женская фигура и уверенными легкими шагами двинулась в их направлении.

– Джорджи! – подойдя, радостно воскликнула женщина и хлопнула Егора по плечу. – Рада тебя видеть, старый пес! Давно не заглядывал. Почему?

Она была стройна и поджара. Кожаные брюки сидели на ней как гидрокостюм и лаково блестели, а завидная грудь распирала косуху из лайки. Рукава куртки она поддернула повыше, до локтей, демонстрируя предплечья, загорелые и мускулистые. Яркая женщина, темноволосая и кареглазая. Стерва.

Егор легко усмехнулся и сказал:

– Привет, привет, Лори, девочка! Все так же хороша!

Лори погрозила ему пальцем:

– Не подлизывайся, Джорджи, ты забыл нас.

Тут она посмотрела на Алину.

– У тебя, оказывается, взрослая дочь! А нам врал, что ты холостяк и бездетный при том. Старый ты обманщик. Но молодец, что привез, сделаем из нее человека. Кстати, прикид у тебя классный, беби, молодец, находишься в теме.

Это она уже в адрес Алины произнесла. Видимо, похвалила.

Но Егор, продолжая все так же легко улыбаться, возразил темноволосой:

– Ну что ты, Лори, разве могу я тебя обмануть? И детей у меня никаких нет. Это моя знакомая.

– Да? – хмыкнула Лори, ударив Алину злым и насмешливым взглядом. – Ну, раз так, пойдем, Жора, в сторонку, покалякаем. Я соскучилась и хочу с тобой немножко пообщаться.

И пристроив руку ему чуть пониже поясницы, она повела его прочь.

А он пошел с этой жилистой Лори, забросив руку в перчатке ей на плечо. Даже не взглянув на Алину! Мог бы хоть что-нибудь сказать. Подождите, мол, минутку, уважаемая, я скоро.

Так ужасно, как сейчас, она не чувствовала себя никогда. Она посмотрела еще какое-то время на парочку, оживленно в отдалении треплющуюся и похохатывающую, и приняла решение.

Надежда Михайловна Киреева, начальница их патентного отдела, с которой они время от времени попивали кофеек в компании двух других девчонок, как-то сказала на очередном кофепитии:

– Алиночка, никогда не позволяйте мужчине вытирать о себя ноги, особенно в начале отношений. Этим, – она кивнула в сторону «этих», Валерии Буровой, руководившей отделом маркетинга, и Кати Демидовой, – говорить поздно, они замужем. Надеюсь, по последнему разу. А вы должны запомнить. Никогда не бойтесь настаивать на уважении к себе и на соблюдении приличий. На самом деле это не пустяк. Некоторые дуры боятся, что так они оттолкнут мужика, а я вот что скажу – скатертью дорога. Если психанет и решит вас проучить, то за такого не то что замуж, с ним даже просто в кино идти не нужно, он садист. А дуры полагают, что главное, чтобы женился, там-то они его и перевоспитают. На это только слабоумные надеются, я знаю, что говорю.

Вот и пригодилось.

Алина уже успела поймать на себе несколько острых взглядов – то ли любопытных, то ли насмешливых. Байкеры пялились.

Она неторопливо сняла картуз, убрала его в сумку. Поправила волосы. Окликнула мальчишку, полирующего рядом бока своего «коня»:

– Не подскажешь, где тут метро?

Мальчишка махнул рукой куда-то назад и удивился:

– Зачем тебе? Психануть решила? Так давай я тебя доставлю, куда надо, второй шлем у меня есть.

Алина помедлила, решая, но тут пацана отодвинули в сторону.

«Надо же, какая здесь слышимость», – со злой иронией подумала она, в упор глядя на подошедших.

– Уже уходите? – насмешливо поинтересовалась Лори. Теперь она держала Егора под правую руку, а он свободной левой накрыл ее пальцы, уверенно расположившиеся на его запястье. – И даже не попробуете вцепиться мне в волосы?

И посмотрев на Егора, так же насмешливо констатировала:

– Ни рыба, ни мясо. Где ты ее откопал, Джорджи?

Вместо ответа он произвел лицом некое мимическое движение, долженствующее обозначить веселую досаду, но как-то безадресно, потому что было совсем непонятно, то ли «Джорджи» сетует, что подруга Лори так расхамилась, то ли он не может вспомнить, где именно «откопал» Алину.

И тогда Алина очень спокойно и очень холодно, так, как она обычно говорит с самоуверенным дураком Исаевым или с нахрапистыми девками-сборщицами из цеха, произнесла:

– Простите, но я не понимаю, при чем тут вы. Ваши поступки объяснимы, и они не могут меня задеть.

Лицо женщины окаменело, она уже не улыбалась широко и победно, и стали заметнее тонкие ниточки морщин в краешках ухоженных губ. Она резко спросила:

– И чем же ты их объясняешь, мои поступки?

– Вашим возрастом, естественно. Наверное, в вашем возрасте я тоже буду беситься. Все мои претензии к человеку, который меня сюда привез. Если мужчина берет на себя труд пригласить девушку в незнакомое ей место, он просто обязан представить ее окружающим, вы не находите? Допускаю, что у него тут были дела, хотя сейчас в этом уже сомневаюсь. Может, и были. Мне подождать нетрудно, тем более что мы так и договаривались. Но нельзя демонстрировать неуважение к спутнице и ставить ее в смешное и зависимое положение. А если никаких дел не было, то я тем более не желаю продолжать эту встречу, так как воспринимаю все происшедшее как спланированную издевку. Все ли я понятно вам объяснила… Лори? А вам? – она наконец посмотрела на Егора, который лицом играть перестал и в настоящее время думал о чем-то отвлеченном, но важном.

Не дожидаясь ответов, Алина развернулась и очень быстро пошла в сторону метро, путь к которому все-таки успел показать ей мальчишка-байкер.

«Какой же он гнусный тип! – возмущенно ахала про себя Алина, торопливо переходя улицу на светофоре. – А ты на романтическое свидание собралась, дурочка наивная!»

Она шла и старательно раскочегаривала злость – на себя, идиотку, на гнусного Росомахина, решившего на ее счет позабавиться и заодно позабавить старую вешалку Лори. Главное, не расплакаться…

Гнусный тип не замедлил и на другой стороне перекрестка ее нагнал, рассекая на байке прямо по тротуару. Его навороченный «Урал» сделал резкий поворот юзом, перекрывая ей дорогу, а когда Алина вильнула в сторону, чтобы обойти мотоцикл справа, Егор схватил ее за запястье и серьезным тоном произнес:

– Алина Леонидовна! Госпожа Трофимова, остановитесь. У меня для вас сообщение.

Ей очень, ну просто очень хотелось выдернуть с силой свою руку, процедить: «Пшел вон», а затем гордо проследовать дальше, но любопытство не позволило, и Алина осталась стоять, разглядывая далекий фасад гостиницы «Космос».

Обреченно вздохнув, Егор Росомахин слез с мотоцикла и, продолжая держать ее руку в своей, произнес:

– Э-э-э… Кажется, я был не прав?

Устроились в первом попавшемся придорожном «Макдоналдсе». Алина, вообще-то, нечасто заходила в эти закусочные, предпочитая им «Грабли» или «Елки-палки». Но есть она вообще не собиралась, поэтому решила не капризничать. Попросила только мороженое и кофе.

Егор же заказывать себе вовсе ничего не стал, и Алине почему-то сделалось неловко. Она вновь принялась злиться.

Отставив стаканчик с нетронутым «шоколадным», спросила, что за сообщение ей хочет передать Егор.

Извинения за давешний проступок уже были принесены и, соответственно, приняты. Правда, Алине просто извинений показалось недостаточно, она потребовала озвучить мотивы. Озвучив, Егору пришлось извиняться дополнительно и отдельно. При этом он старательно сокрушался и называл себя последней скотиной.

Видите ли, ему захотелось ее немножко подразнить, а заодно и посмотреть, как она отреагирует на ситуацию. Иначе говоря, сам с собой поспорил – малодушно снесет, или, тоже по малодушию, обратит в шутку, или полезет драться? Не в прямом, конечно, смысле драться, но мало ли… Неприличное слово нацарапает на Лоркином или Егоровом байке, или обольет Лорку липкой газировкой, или еще что отчебучит, как тогда, на дороге, когда наехала на Колькиных ребят.

Алина слушала и легонько морщилась. Но больше тот случай не комментировала. Ей было важно узнать обещанную новость, даже если ради этого ей придется закрыть глаза на некоторые морально-этические нюансы.

Однако делиться с ней информацией никто не торопился. Ее собеседник сделал вид, что вопрос не расслышал. Откинувшись на хлипком стуле, с легкой улыбкой на губах, он вдруг поинтересовался:

– Алина, а почему вы не замужем?

Алина, не поднимая глаз от стаканчика с «американо», бесстрастным тоном спросила:

– А зачем мне муж, Егор?

Он хмыкнул.

– Ну как зачем?.. Он будет о вас заботиться, баловать вас будет, развлекать. Разве не для этого? Обеспечит вам богатую жизнь. Ну, и так далее.

Алина, сделав глоточек, произнесла:

– Это, безусловно, плюсы. Но, видите ли, я не желаю, чтобы кто-то мной распоряжался, а любой муж начнет именно с этого. Я сама знаю, как мне поступать в том или ином случае и ничьих команд не потерплю. А то, что вы перечислили из благ, мне уже обеспечили родители и я сама.

– А как же секс? – с едкой иронией спросил ее Егор.

– А с сексом у меня все в порядке, – развеселилась Алина. – В этом вы за меня можете не волноваться.

– И муж вам ни к чему, и семью вы создавать не собираетесь? – не мог остановиться Егор, сам не понимая, зачем он привязался к ней с этими вопросами.

Алина пожала плечами и потянулась за растаявшим мороженым.

– Мне папка подберет кого-нибудь. Попозже, – ответила она, засовывая ложечку себе в рот.

Егор смотрел и не мог понять: она что, так стебется? Ну, это круто.

– А как же ваше нежелание выполнять команды? Подберет, и будете?

Она скорчила гримаску.

– Может, буду, может, нет.

– Ничего не понимаю. Тогда почему бы вам самой не заняться поиском мужа?

– А как я пойму, что он не бездельник? У папки жизненный опыт, интуиция. А так выскочишь по любви, а он потом будет, как трутень, по клубам и казино болтаться. А у нас в семье все работают, отсюда и средства.

– Значит, вы из богатой семьи?

Алине надоело. Она спросила невежливо:

– Что-то я не пойму, к чему эти расспросы? Есть кандидатура? Личная корысть? Тогда к моему отцу милости прошу. Он вам ответит.

Егор смешался.

«Надо же, как она меня… уделала», – с уважением подумал он и произнес:

– Нет, ну что вы, Алина, какая еще корысть? Я с Ревякиным Николаем встречался и выяснил, что он что-то очень всерьез на вас обижен. Надеюсь, безосновательно. А в такой ситуации лучше быть под защитой мужчины. Но у вас, я понял, все в порядке, вас батюшка не даст в обиду, верно?

– А за что же конкретно обижен на меня ваш Ревякин? – стараясь не выдать тревогу, язвительно осведомилась Алина.

Егор, не обратив внимания на этот сарказм, обстоятельно пересказал ей свой разговор с бывшим одноклассником, добавив от себя, что Колька никогда сентиментальным не был, тем более сейчас, и ему по фигу, кто перешел ему дорогу – тетя, дядя, мальчик, девочка, наказывать будет без разбора и послаблений.

– И вы у него на прицеле, – подвел он итог. – Как человек основательный, он начал с того, что собрал о вас все возможные сведения, а не только номер домашнего телефона. Я читал не подряд, не переживайте.

Алину передернуло. Как это, оказывается, противно – когда тебя раздели и рассматривают. Отношение к собеседнику у нее от этой новости не исправилось.

– И в связи с этим он просил вам передать…

– Я поняла. «Верните вещь, женщина». Но у меня нет никакого настольного письменного набора, Егор!

– Ну, я его почти убедил в этом, но с Колькой нет никаких гарантий. Вы ведь говорили, что хорошо знакомы с Сашкиной женой? Вдовой, я хотел сказать. Может, она поищет там, у себя в квартире? Вдруг найдется что-нибудь.

– Да, – произнесла задумчиво Алина, – может, и найдется.

А сама подумала, что вряд ли. Вспомнила магнитофонную запись с голосом этого самого Сашки. Он тогда ясно сказал «гниде» Додику, что «ее» спрятал хорошо. Значит, скорее всего, не в квартире.

А вот если рассмотреть вариант… Может ли быть, что в том разговоре речь шла о какой-то другой вещи? Может, но вероятнее, что все же об этой.

В таком случае откуда письменный набор мог оказаться у Шурика, прежде чем он его хорошо спрятал? Егор говорит, что не Шурик был на квартире у его учительницы, а кто-то другой. Кто? Загадочный Додик? Как хоть его зовут по-человечески?..

Притянуто за уши, конечно. Этим вором мог быть он, а мог быть совсем даже кто-то третий. Но допустим, все-таки Додик. Допустим, это он увел предмет антиквариата у Дорошиной, а Шурик потом изъял его у Додика.

Зачем? Что в этой чернильнице такого, отчего такие страсти? Если Шурик сам захотел нагреть на ней руки, то уж точно не стал бы своему подельнику в этом признаваться, а сбыл бы товар по-тихому, и все. Хотя возможно, что Шурик так понимал справедливость. Типа доля мала, вот и забрал себе. Вроде бы речь о деньгах там шла тоже.

Кстати, тетя Тамара сказала, что они коллеги. Надо будет ее порасспрашивать.

Что он там говорил еще? Вроде про пузырек какой-то.

Может быть, пузырек уже нашла Алина? Ту самую шкатулочку или пудреницу, на поверку оказавшуюся одной из двух чернильниц, входящих в набор?

Как-то все слишком многовариантно и неопределенно. Но, если взять за основу версию, что Поляничев перепрятал письменный набор бывшей учительницы, да и еще в известность об этом Додика поставил, да еще и грозил ему чем-то и за что-то, то не исключено, что Додик и отправил Шурика в иную реальность, после чего, порывшись в квартире, спрятанный письменный набор обнаружил и забрал себе.

Нужно искать Додика. Как она и собиралась. Только теперь все намного серьезнее.

После разговора с Радовыми у нее, конечно, возникла идея встретиться с этим легендарным персонажем: она рассчитывала получить от него какие-либо дополнительные сведения. То, что он мог быть убийцей, Алина всерьез не предполагала. Теперь же выяснился возможный мотив, а Додик стал главным подозреваемым.

– Я поговорю с тетей… с Тамарой Михайловной, – официальным голосом произнесла она. – Который час, не подскажете, Егор?

Он мельком взглянул на часы:

– Пятнадцать минут третьего всего-навсего, времени вагон. И поэтому я приглашаю вас в зоопарк.

Ошарашенная Алина не нашлась сразу, что ответить.

Она что, перешла на второй уровень? Или это уже третий, если считать, что первый был с Лори на ВВЦ, а второй – про «замуж невтерпеж»? Он что, хочет еще раз увидеть ее реакцию, только на этот раз в зоопарке? А какой будет квест?

– У меня там подопечный обитает, – пояснил Егор. – Я время от времени его навещаю, но тут закрутился что-то, давно уже не был – с середины июля. Это нехорошо. Может, прокатимся вместе?

– Подопечный? – вежливо удивилась Алина. – И кто он?

– Бурый мишка одиннадцати лет. По кличке Барон. Но на самом деле у него другое, так сказать, имя. На самом деле зовут его Петров Сидор Кузьмич.

«Что-то моя девушка всерьез на меня надулась, – думал невесело Егор. – Может, оттает?.. Дурак ты старый. Довыпендривался, лошара».

– Хотите, я расскажу вам предысторию? Вам это может показаться забавным.

Алина молча кивнула.

Как-то, лет десять назад, занесла судьба Егора Росомахина на Баррикадную, а всем известно, что оттуда крепостные стены зоопарка видны как на ладони. Взгрустнулось ему, вспомнилось детство, захотелось еще раз побродить между вольерами и клетками. Вот и пошел.

Вообще говоря, животных в нашем московском зоопарке Егор всегда жалел, особенно когда старше стал. Грязные, худые, и в глазах тоска смертная. А тут смотрит – нет, веселые звери, ухоженные. Обратил внимание, что на многих клетках таблички повешены с надписью, что вот эта данная семья волков или, допустим, лис находится под опекой такой-сякой фирмы, или фонда, или уважаемого господина предпринимателя такого-то.

Егору это так понравилось, что захотелось поучаствовать. Прошелся по аллеям, выбрал непристроенное животное, то есть живущее в вольере без таблички. Медвежонка по кличке Барон. Вернее, подростка медвежьего. Отправился в дирекцию, заявил о своем намерении. Это для того, чтобы его медвежонка никто себе не заграбастал. Застолбил, короче. Но тут начались «но».

Дело это происходило то ли в две тысячи втором, то ли в две тысячи третьем. В то время буржуям, желающим перечислить денежки в какой-нибудь благотворительный фонд, или приют, или больницу, льгот никаких не полагалось, не то что сейчас. И к тому же тогдашний его партнер по бизнесу жмотом был жутким. Егор ему даже и заикаться на этот счет не стал.

Поэтому он вступил в сговор со своим главбухом и в одном же лице кадровиком Ниязовым Ринатом. И тогда кадровик Ниязов Ринат оформил гражданина Петрова Сидора Кузьмича на должность технического работника, иными словами, дворника, а тот же Ринат Ниязов, но уже главбух, положил ему оклад и регулярно, согласно зарплатной ведомости, тот оклад начислял, выплачивал и черным налом переправлял на провиант, шампуни и чистые простыни постояльцу вольера под номером 031–52 московского зоопарка.

Теперь эта схема смысл утратила, деньги перечисляются на прокорм питомцу легально, а суммы списываются по статье «благотворительный взнос», но для Егора с Ринатом медведь так и остался Сидором Кузьмичом, техническим работником.

– Вырос, паршивец, огромный стал. Ну да вы увидите, Алина. Шерсть блестит, сияет просто, а под ней жирок перекатывается. Красавец. Меня узнает, – добавил он, улыбаясь.

И Алина улыбалась. История про медведя ей понравилась. Если не врет. И вдруг совершенно неожиданно для себя самой она призналась:

– Я деньги коплю на остров. Нет, нет, не подумайте, не настоящий, конечно. Не на океанический. Меня, видите ли, наши утки злят, просто до бешенства иногда доводят. Знаете, я о чем? Утки, они же перелетные, они же на зиму должны в теплые страны улетать, а наши московские так разленились, что здесь зимуют. Смотришь на них зимой, так просто зла не хватает! Возле моего дома большой пруд, он не весь замерзает, какую-то мерзость сливают в него, наверное. Так вот, эти дуры аж в двадцатиградусный мороз по полынье болтаются, а выйти нельзя, собаки сожрут. Есть сволочи, которые своих собак на них натаскивают, а есть и просто бездомные псы, они вообще в своры сбиваются. А какие утки голодные, а как им холодно, это же ужас! Лапами красными по снегу в мороз шлепают, еду от людей ждут. Ну, приду я к ним в субботу покормить, а среди недели ведь не могу, некогда. Приду и досчитаться не могу. Поэтому есть у меня мечта: хочу выстроить им на сваях островок, может, им полегче будет. К родителям обращаться не хочу, сама построю, но как-то все по деньгам не получается. Дело ведь, видите ли, не только в самом сооружении, деревянный помост с конурками недорого обойдется. А нужно часть акватории выкупать, понимаете? Потому что я, допустим, получу разрешение от префекта, а через год его сменит другой, и сломают мой остров. Необязательно, конечно, но ведь могут. Обоснуют, что вид портит или еще как-то. И полицию я привлечь не смогу в случае, если местная шантрапа на нем свои дискотеки устраивать начнет. Но я обязательно придумаю что-нибудь, может, кредит возьму, не знаю пока.

Алина говорила так взволнованно и с таким вдохновением, что Егор слушал затаив дыхание, не отрывая взгляда от ее лица. Он не думал, что его можно вот так удивить.

Но все внезапно закончилось. Алина умолкла, вновь надев обычную холодную маску. Или это у нее забрало?

А потом встала. Она встала, повесила на плечо сумочку и произнесла:

– Вы потратили на меня свое время, спасибо. Думаю, что больше вам не нужно обо мне беспокоиться. Недоразумение с вашим другом я постараюсь уладить сама.

– А зоопарк?! – встрепенулся Егор, не сумев скрыть, что расстроен.

Алина пожала плечами, как бы сожалея, что в зоопарк не получится.

– Я позвоню на неделе? Сходим куда-нибудь? – с нажимом настойчиво допрашивал ее Егор.

Алина посмотрела на него, как ему показалось, насмешливо и ответила с легким смешком:

– Конечно, нет.

– Погодите, Алина… Вы что, все еще сердитесь? Мы же все выяснили, я принес извинения, что вел себя не очень красиво… И вы извинили. Да?

– Да.

– Но почему не хотите встречаться?

И Алина спросила с той же насмешливой вежливостью:

– А какое отношение одно имеет к другому?

– Ну, как же… Прямое. Или вам требуются в качестве извинений какие-то акции? Жертвоприношение какое-то нужно? Скажите что, и я устрою!

Алина передумала уходить и села на место. Положила локти на столик и произнесла:

– С одной моей знакомой случилась некогда презабавная история. Хотите расскажу? Вам может понравиться.

И, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Моя знакомая застала своего жениха в постели с другой. А до свадьбы две недели оставалось. Он так сокрушался, прощение просил. Она, естественно, простила. Он так обрадовался, просто крылья заново отросли. А она ему: «Дай-ка мне ключики обратно, милый». Надо заметить, что все в ее квартире произошло, вернее, даже не в ее, а родители для нее снимали. Он так всполошился. Как же так, говорит, любимая, ты же меня простила! Она отвечает: «И что? Да, простила. Зла не держу. Но спать с тобой больше не буду».

– Вы страшный человек, Алина, – глухо произнес Егор.

– Знаете, а так часто по жизни случается. Если умная, то, скорее всего, страшная, – с холодной иронией обронила она и, держа прямо спину, встала со стула, чтобы уйти совсем.

Ревякин Николай Викторович любил сидеть за баранкой сам. Правда, иногда, когда нужно было создать образ мощного магната, он усаживал на водительское место референта Марека или кого-нибудь из братьёв Коробковых. Но такое бывало редко, так как понты Колька любил меньше, чем баранку.

Жаль только, что джинсы нельзя. Под строжайшим они запретом, джинсы. Нелька не велит. А ему что, ему приятно, что Нельке не все равно, в чем он шлындрает. К тому же замечать начал, что по-другому к нему люди относятся, когда он в костюме и галстуке. Раньше шугались, словно Колька уголовник какой, а теперь просто уважительно побаиваются.

Сегодня он тоже сам вел свой тяжелый «Лексус» по наружному кольцу МКАД, а незаметный Марек сидел тихонько сзади и, как обычно, общался со своим ноутбуком, но Николай знал, что общается тот с ним вполуха. Марек всегда начеку, если на службе. Хорошее качество, Ревякин его сразу оценил.

Николай бросил взгляд вперед и вверх на надвигающийся синий с белыми стрелками щит, висящий на консоли высоко над дорогой. Щит оповещал участников движения, что скоро их всех ждет развязка на Ленинградку, и тут в Колькиной голове родилась мысль. Мысль такая. А не заехать ли прямо сейчас к другу Жорке? Не все же одному Кольке дорогих гостей принимать?..

Сразу же после завершения Жоркиного высочайшего визита Марек надыбал в сети данные на всех Росомахиных-москвичей подходящего возраста. Потом они вдвоем с шефом информацию прошерстили и пришли к выводу, что бывший Колькин одноклассник теперь не кто иной, как учредитель и гендиректор какой-то мутной конторы под названием «Промиль-XXI», квартирующейся в деревне Андреевка, что по ленинградскому направлению.

«Вот и поквитаемся, – гыгыкнул про себя Колян. – Не одному же Жорке прикалываться. Кстати, и отчитается пусть заодно. Тема не снята, свое имущество Нина Михайловна назад до сих пор не получила».

Правда, не совсем деревней оказалась Андреевка, вполне себе городской пейзаж. Зря Колька надеялся поржать. Он уже успел представить франта Росомахина в раздолбанных кирзовых сапогах и с кнутом наперевес. А тут обычная промзона. Длинный бетонный забор, за ним видны то ли цеха, то ли ангары. Привычная картина.

На въезде их, конечно, тормознули. Не получился сюрприз, жаль. Охранник с КПП звонил в этот самый «Промиль», согласовывал внезапный визит.

Попетляв, как водится, по закоулкам между бывшими цехами, «Лексус» остановился возле чистенького одноэтажного строения.

«Ремонт недавно делали, – наметанным глазом определил Колян. – Интересно, что там раньше было, в дни развитого социализма? Может, сортир? На ВВЦ, к примеру, очень конкретные сортиры, просто дворцы, а их еще при Сталине строили».

– Ты посиди тут пока, – буркнул Ревякин Мареку и выкарабкался из машины.

Войдя внутрь, он оказался в прямоугольном, но не особо длинном коридоре, в который выходило несколько дверей. Все двери, кроме одной, были плотно закрыты, а одна, вторая по счету слева, была, наоборот, открыта настежь. И из этой самой открытой двери раздался глуховатый баритон Росомахина, который произнес, повысив голос: «Ну, заходи, раз пришел».

Колька зашел.

Вообще ничего особенного. И ни одной живописной картины. Один сплошной серый цвет офисной оргтехники и тошнотворный порядок на всех горизонтальных поверхностях. Впрочем, на вертикальных тоже порядок. На стене возле Жоркиного письменного стола бумажки-напоминалки прилеплены аккуратными рядками. Как был занудой Жорка, так им и остался. Чистюля хренов. Педант недоделанный.

Педант Росомахин приподнялся из-за стола и протянул Николаю руку. Тот ответил на рукопожатие и плюхнулся на стул напротив, с ухмылкой глядя на хозяина. Готовился сказать нечто колкое. Колкое и остроумное. Что бы такое…

– А по городу ты без пажа передвигаешься? – заинтересованно спросил его Егор.

Ревякин моментально вознегодовал:

– Что я тебе, королевна, что ли, чтобы с пажами передвигаться?

– Извини, извини. Я неправильно выразился. Хотел сказать «с адъютантом».

– С референтом! – рявкнул Колян. – Какая же ты скотина ехидная, Росомаха! Вот как был скотиной ехидной, так и остался! Ты хоть кого-нибудь уважаешь, так, для разнообразия? Или как и раньше – только себя?

Егор ответил, виртуозно скопировав Фрунзика Мкртчяна из культового кинофильма «Мимино»:

– Слюшай, друг, я тэбе сейчас одын вещь скажю, только ты не обьжайся, да?

А потом продолжил назидательным тоном, хотя все равно было непонятно, говорит он это серьезно или прикалывается:

– Главное, Коля, себя уважать, точно говорю. А ежели только себя любить, так этого мало. Потому как ради себя, любимого, пайку хлеба у старика отнимешь, сожрешь и сделаешься сытый, счастливый и весь в дерьме. А если будешь себя уважать, то не испачкаешься. Сечешь, Ревяка?

– Словоблуд. Опять за свое принялся. Помню, как ты историка до нервных припадков доводил своими демагогиями. И трудовика. Особенно трудовика. Я все думал, только Нину Михайловну задень, только тронь! На первой же перемене клюв начищу! Но ты, видно, что-то такое чувствовал. А, Жорик? Чувствовал, что не сойдет тебе это с лап?

– Ну, Дорошину не ты один уважал, тетка она такая… авторитетная.

– Вот и я о том. А на старости лет так прокололась. Я к ней заезжал вчера, фотки показывал. Конечно, повод другой предъявил. Все ты! А вдруг, думаю, все-таки Поляна к ней тогда подваливал, просто не узнала она его. Как-никак, а твоя девочка часть украденного в его доме обнаружила, если не врет. Короче, заронил ты сомнение, вот и решил проверить, чтобы убедиться. Велел Мареку, чтобы он по сайтам пошарил – «Одноклассники», то-се. Не надеялся я на успех, но поручение дал. И он нашел, прикинь! Ни в каких социальных сетях Поляна, конечно, не тусовался, а вот удалось моему малышу – ну, это между нами – отдел кадров чей-то взломать, какой-то дохлой фирмы. А там личные дела с фотографиями. А ты говоришь – паж. Ну, еще человек десять наших он из «Одноклассников» вытащил, это для массовки и чистоты эксперимента. Привез я фотки Дорошиной и устроил типа вечера воспоминаний. Прикинь, у нее альбом – вот такой толстенный с фотками разных выпусков, там и наша коллективная за восьмой класс есть. Достала она его, открыла, а я эти на стол высыпал, и принялась она мне называть, кто есть кто, с комментариями. Причем она же любопытная жуть, первым делом бросилась всех во взрослом виде рассматривать. И ни одного промаха, всех признала. Так-то. Потом стала сравнивать с нашей школьной фотографией. Растрогалась… Какие, говорит, все взрослые, да как же время летит. Спрашиваю ее: «Нина Михайловна, а кого-нибудь вы видели из наших за последнее время?» «Нет, говорит, Николашенька, давно никого не видела».

Не хотелось Егору возвращения к этой истории. Не его это дело, ему прямо дали понять. Он тоскливо посмотрел в окно и, чтобы отвлечь Ревякина хоть на время, хоть ненадолго оттянуть этот ненужный дурацкий разговор, спросил:

– А где ты такого толкового парня себе нарыл? Я еще в прошлый раз внимание обратил. У него что, талант или целиком твое воспитание?

Николай неожиданно оживился:

– Ты знаешь, Егор, талант. Ну, и воспитание тоже, как без воспитания. А началось все… Я тебе сейчас расскажу. Курить у тебя можно?

И получив положительный ответ, достал из заднего кармана брюк сплющенную пачку «Кэмел». Со вкусом затянувшись, приступил повествовать:

– До него у меня девки работали, но ни одна не задержалась. А вернее сказать, я не выдерживал. Раньше-то мне Нелька помогала, жена. А потом близнецы родились. Ну, начал подбирать на ее место. И столкнулся с неожиданными трудностями. Веришь, кого ни возьму, барышень я имею в виду, у каждой в голове один главный вопрос: как ей себя вести, когда я начну ее на диван укладывать? Ответы, видно, были разные, но вопрос один на всех, так сказать, общий. А зачем мне эти макаки малолетние? Да хоть бы и в возрасте?.. У меня Нелька есть, я ее люблю, другие мне и на фиг не нужны. Вот скажи, что я там у них могу невиданного обнаружить? Пипиську какую-нибудь не такую? Или еще что не такое? И потом, Егор, с Нелькой все по-человечески, она меня знает, с пониманием относится, любит, наверное. А с этими я что, должен напрягаться, изображать супермена и спортсмена? И следить, чтобы все было путем и на должном уровне? Ну на фига?!

Егора жутко раздражали все эти излияния, и он едко подумал:

«Естественно, старый ленивый кабан, естественно. А ты как считал? Настоящий мужик всегда должен быть на уровне».

Но холодной змейкой прошелестела по сердцу паника:

«А сколько еще ты, милый, будешь на этом самом должном уровне? Год? Десять лет? Или только месяц?»

Толстокожий Ревякин невозмутимо продолжал:

– А у макак этих знаешь, как мозги устроены? Их даже мимолетно такая мысль не посещает, что они здесь исключительно ради делопроизводства и ответов на входящие звонки. Их тут же паника прессовать принимается, оттого что босс не посягает! Значит, не понравилась, разочарован и скоро турнет совсем. Что дальше они предпринимали, догадываешься? Правильно, попытки расшевелить. Веришь, прихожу вечерами домой, ни в чем не виноватый, а на жену глаз поднять не могу, как будто целый день не фирмой управлял, а макак за все места лапал. Главное, Нелька моя что-то себе придумывать стала. Нервная сделалась, злая. До меня не сразу дошло, что к чему, но потом она сама не выдержала и такую мне Варфоломеевскую ночь закатила, просто мама не горюй. Сообразил: ревнует. Объяснять бесполезно, вбила себе в голову, что я на этих макак западаю, а все оттого, что она меня старше, а теперь, после вторых родов, и вовсе подурнела. Жор, ну, какая там старше? Всего на четыре года. Это при повальных пятнадцати-двадцати. Короче, обиделся я на нее, что пургу всякую несет, но и понял – что-то надо менять кардинально. Турнул очередную дуру, снова дал объявление. И тут приходит ко мне на собеседование этот бледный овощ. Конечно, я его сразу взял, ухватился как за помощь свыше. И ни разу не пожалел впоследствии, веришь? Особенно после одного случая. Да он меня просто спас тогда. Сейчас расскажу.

Колька затушил окурок в крохотной металлической пепельнице и покрутил головой. Заметил бар-холодильник, встроенный в стеллаж, и спросил, а не дадут ли ему минералочки?

Егор молча извлек из бара полторашку «Нарзана», разлил по стаканам. Колька тремя глотками опрокинул минералку внутрь, вытащил еще одну сигарету, и рассказ продолжился.

– Короче. Было это в мае. Не важно. Короче. Нужно мне было слетать по делам фирмы в Норвегию. Хороший контракт засветился. Естественно, летели вдвоем с Мареком. И вот происходит там со мной одна неприятная история. Значит, контракт мы заключили, договорились о том, что летом эти норвежцы ко мне сами подвалят. А до вылета в Москву еще почти сутки. Ну, так склалося. Решил поэтому немного развлечься. Марека отпустил – пусть, думаю, расслабится, как ему самому хочется, заслужил. Время было часов восемь вечера по-ихнему. Зашел в ресторанчик, на первом этаже в отеле. Отель – одно название. Два этажа, восемь номеров. Но культура, сервис – все на высоте. Европа, мля. Заказал что поесть и вискарика граммуличку. И заскучал… Эх, думаю, не надо было мне Марека отпускать, к чему это благородство… Он хоть и молчит в основном, но ведь слушает! И – что важно! – понимает. А здесь одна немчура за соседними столами. Ну, это я так, образно. Но и немцы были. И вот заприметил я парочку таких белобрысых через столик от себя и думаю: «А дай я с ними по-нашему, по-расейски». И отправил с официантом им бутылочку местного самогона. Приняли, заулыбались. Пригласили к себе за столик. Кое-как на московском английском я с ними объяснился. Что, типа, бизнесмен фром Москоу, Нык Ревьякин. Кто они по виду занятий, я так и не понял, но – Йохан и Андерс. Выкушали мы эту бутылочку, они оживились и тут же решили догнаться пивком. «Вот это по-нашему», – радуюсь я, глупышка. Но – приняли по кружечке, и их разморило, в номер собрались. Я не понял. Только же познакомились, говорю, вы что, мужики? А они уже на морды такие, блин, мины натянули, что я, типа, вошь, а они Виндзоры. Оба. Меня разобрало. Момент, говорю. И к бару порысил. Они что-то скумекали, решили обождать, но все еще с минами. А я подскочил к мальчишке и жестами ему даю понять, что желаю приобрести вон ту хрень, что в витрине под замком. Он поначалу не понял, хотел мне накапать в рюмку, но я все же убедил его, что беру весь пузырь, целиком. И выкладываю ему на стойку четыре евробумажки стольниками. Вижу боковым зрением, что мои «Виндзоры» замерли, и хоть мины по инерции у них на мордах те же, но шеи вытянули и ждут, в свой номер больше не торопятся. И тогда я им на подходе говорю: «Братишки! А выпьем-ка за дружбу и за страну нашу Россию!» И знаешь, не отказались. Однако в общем зале все-таки сидеть не захотели, а потянули меня к себе на второй этаж. Видимо, здраво предположили, что ужрутся они до свинского состояния и тому свидетели им не нужны. Жратвы у них в номере никакой. Заказать их жаба задушила. Что я хочу сказать, Жор, – жабы у них мощные. Они литр «Джонни Уокера» двенадцатилетней выдержки без закуси выхлебали, до донышка! Вместе со мной, естественно. Я только и успевал тосты произносить за наши великие братские народы и за наших же мудрых правителей. Последний мой тост был за доблестные победы на полях сражений, а потом я что-то уже не очень хорошо себя почувствовал. Короче. Очнулся и не могу вспомнить, почему я лежу в ванне, но без воды. И тут посещает меня догадка, что перебрал я в кабаке на юбилее у префекта, а теперь дома и залез в ванну, чтобы привести себя в порядок, а то Нелька ворчать начнет. А воды нет, потому что вытекла она. Видно, сморил меня сон, и я во сне ногой затычку задел, вода и вытекла. Веришь – ничего другого больше в голову не пришло! Я включил снова воду, наладил ее погорячее и для надежности пяткой заткнул слив. И, Жора, опять в забытье провалился, будь оно неладно! Очнулся от страшных воплей. За плечо кто-то трясет, и хотя глаза я еще не продрал, но уже почувствовал во внешней среде что-то неправильное и даже зловещее. А когда продрал, что же я увидел, Жора! Я в костюме и галстуке сижу в ванне, полной воды, а вода уж и через край перелилась, и так она бодро переливалась, что мои штиблеты за пятьсот евриков уже смыло на кафель, да и кафеля, как такового, не видно, поскольку он тоже под водой. Надо мной нависли рожи, две из них смутно знакомые. Ба! Да это братья-скандинавы, как их… Йохан и второй… Второго забыл. А две другие, которые тоже орали и трясли меня за рукав, упакованы были в форменные тужурки, значит, из персонала. И вот какая предыстория обрисовалась. Эти сволочи, Йохан с Андерсом, когда весь мой «Уокер» высосали и надумали разбрестись по спальным местам, обнаружили в кресле по ту сторону журнального столика крепко спящего меня. И тогда они почему-то решили, что лучшего места, чем ванна, для этого русского придурка нету, хотя могли бы уложить по-добрососедски на диванчик, который, кстати, у них же в номере и имелся. Да хоть бы и в кресле оставили! Допустим, они не знали, куда меня волочь, в каком номере я здесь поселился, но зачем в ванну-то грузить?! Засунули меня в этот таз, а сами упали по своим койкам, как белые люди. А ранним утречком, после того как я, временно очнувшись, решил принять ванну не понарошку и пяткой водосток заткнул, и водичка через край перетекать начала, а с потолка на первом этаже часто закапала, всех ждал сюрприз. Знай наших. Прибежали нервные дежурные, или кто там у них, и, следуя от устья к истоку, нашли нужную дверь. Заколотили. Отворили им, надо полагать, не сразу. Рожи помятые, одежда тоже, потому как спали, в чем пили, в голове набат. Но как услышали страшное слово «ущерб», как дошло до них, что в носках по воде шлепают, мозги их прочистились моментально. Ринулись из корыта меня доставать. Милости просим, камрады. Жор, они визжали так, что было слышно в соседней Дании, точно тебе говорю! Пальцами в меня тычут, слюной брызжут, и я ясно понимаю, что при этом говорят они обо мне одни гадости. Смог разобрать только международное что-то. Ну типа русиш швайн и еще, кажется, что-то про президента. Но потом выяснилось, что много чего еще прозвучало неполиткорректного. Я спокойненько так извлекаю себя из их ванны, весь в струях воды, и собираюсь из нее с достоинством выйти, чтобы проследовать к себе в номер. А чего мне здесь еще делать? Но эти уроды меня не пускают, ты это можешь себе представить? Я, конечно, прошел сквозь них, вышел в коридор, а они все равно следом тащатся, на рукавах повисли. Двое в униформе тоже не отстают. В это время возникает около нас еще один прилизанный тип с эмблемой отеля на нагрудном кармане и начинает трясти у них перед рожами калькулятором и какими-то бумажками с синей печатью. Они принимаются вопить еще громче и как-то даже злее, и опять я слышу что-то про свинью и понимаю, что мне это порядком надоело. Разобравшись в их воплях, тип с эмблемой разворачивается уже ко мне и на приличном русском сообщает, что господа его заверили, будто бы вина за причиненный ущерб лежит полностью на мне и теперь я должен перевести на счет их уважаемого отеля вот такую сумму, и сует теперь уже в мою рожу свой калькулятор. Я понимаю, что попал. В чужой стране что я смогу доказать? Главное, не такая уж большая сумма была прописана, хотя, конечно, и не маленькая. Но, Жора, за державу обидно. Я бы, может, заплатил, но и они тоже должны были хоть какой-то конфуз изобразить. А еще правильнее, извиниться за то, что меня, как бройлера, в эмалированный лоток упаковали. Ведь даже ни одна сволочь из их хваленого европерсонала вслух не удивилась, отчего это их русский гость ночь в таком унизительном месте провел. Я потом уже дотумкал, что эти упыри что-то такое наговорили про меня нехорошее, оклеветали, короче. Я же по-ихнему не шпрехаю, что хочешь, то и гони. Могли сказать, что я сам туда влез, чтобы поглумиться, предварительно опоив их дешевым алкоголем. Русский, что с него возьмешь. И тут я замечаю немного в отдалении у стеночки стоящего Марека. Стоит себе такой овен безучастный, меня аж зло забрало. Но оказалось, что несправедливо я на него злился. Он так спокойненько подходит к нашей живописной группе, здоровается по-ихнему и вежливо окликает, но почему-то не меня, а скандинава Йохана. Или Андерса, я их путаю. И я так понял по жестикуляции, предлагает ему отойти в сторонку для переговоров. Он по-немецки неплохо болтает, потому я его с собой в тот раз и взял. Так вот, Жора, через три минуты все было улажено! Веришь? Три минуты, не больше! Оказалось, что этот маленький негодяй заснял на видеокамеру всю нашу тусню в ресторане вплоть до дверей в покои долбаных викингов, а под утро, расслышав снаружи шум, который его насторожил, поспешил выйти из нашего номера в коридор и зафиксировал их помятые физиономии и все неполиткорректные обороты речи. Но мало того, Жора! Ночью он тоже не терял времени даром, откопал инфу по этим двум вурдалакам! Так, на всякий случай, потому что запас карман не тянет. Ну не молоток? Влез в компьютерную сеть этого, блин, евроотеля, взломал директорию с анкетами постояльцев и подробно все про них выяснил – и где проживают, и в какой фирме служат, и в каких чинах. Оказалось, что Андерс состоит на службе в адвокатской конторе в славном городе Гётеборге, так себе сошка, но вот Йохан!.. Наш Йохан был начальником департамента крупной топливной компании в том же городе, а там, как ты понимаешь, не держат на высоких постах гоблинов с подмоченной репутацией. Сечешь фишку, Жора? Мой маленький Мук после краткого приватного вступления предъявил этому норманну весь свой заснятый видеоряд. Открыл свой ноутбук на журнальном столике в холле и продемонстрировал, чтобы у того все сомнения в достоверности отпали. Мозги у топ-менеджера сработали моментально, сразу же поинтересовался, сколько стоит данный ноут с цифровой камерой к нему в комплекте. Мой Марк Самуилович на это ему с обычной невозмутимостью ответил, что оборудование казенное и потому реализации не подлежит, но если господам будет угодно, то он готов отправить сии памятные кадры на их электронные адреса, ему это, типа, труда не составит. И я по выражению Йохановой страдающей похмельной рожи вижу, что теперь уже к дорогому другу пришло понимание, как же он попал. Хоть и не в чужой стране, а в своей родной еврозоне. Мне даже его жалко на минуту стало, веришь? Но опомнился. К чему это благородство? Незачем было грубить, сами виноваты. Викинги еще чуток посовещались между собой вполголоса, а потом с кислыми мордами пошли в сторону «униформы»: сдаваться. Топ-менеджер Йохан промямлил, что претензий к господину русскому они не имеют и ущерб, нанесенный отелю, конечно же, возместят. Причем эту речь свою он произнес, даже не глядя в мою сторону. И тогда я – следи внимательно, Жора, сейчас ты начнешь мной гордиться – извлекаю из пиджака подмокший бумажник, достаю на ощупь еврокупюр по числу примерно в полцены вопроса и засовываю Йохану в нагрудный карман его клетчатой рубахи. Похлопал его по карману и солидно так, со значением говорю: «Будете у нас в России, камрады, не забудьте предупредить заранее о приезде. Я приготовлю каждому по ванне». Развернулся и ушел в свой номер. Круто, Жор?

– Жесть, – оценил Егор, посмеиваясь.

– Нет, тебе правда понравилось? – оживился Колька. – Я сам от себя такого не ожидал, как-то все внезапно вышло, по наитию. Финал что надо получился, я доволен… Но! Мне все же стало кое-что интересно, и уже в самолете я поинтересовался: «Марек, а что за дела, сынок? С какой стати ты за мной следил?» Ты не поверишь, Жор, что мне открылось. Оказывается, его шантажировала – кто ты думаешь? – моя любезная супруга. Ну, может, не совсем шантажировала, однако к сотрудничеству она склонила его ловко. Я ведь тебе говорил уже, что у нее пунктик появился? Ревновать начала, безосновательно, кстати. Вот и решила, что поездку эту я придумал специально, чтобы с какой-нибудь цыпой весело время провести. А Мареку, хочу заметить для справочки, моя Зюзя нравится. Видел семейную фотку у меня на столе? Ну, я тебе показывал, ты что, не помнишь? Старшая дочка моя, Сусанна, – Зюзя по-домашнему. А как получилось-то? Нелька время от времени совершает набеги на мой штаб, говорит, мимо ехала, соскучилась, вот и решила заскочить. Хотя, Жор, это куда же нужно направляться, чтобы ехать мимо нашей промзоны? Вот и я о том. Ну вот. Иногда она с Сусанной приезжала. Видимо, так они с Мареком и познакомились. Я не злодей, чинить им препятствия не собирался, но Нелька уперлась. Во-первых, говорит, девочка – еще ребенок, чтобы ей с парнями крутить, а во-вторых, кто такой этот твой Марек? И малыша серьезно предупредила, чтобы и близко к нашей девочке не приближался. Строга. Но я-то знаю, что Марек за человек!.. А она уперлась. По электронке, говорит, общайтесь, хватит с вас и этого. Но тут, видимо, мою женушку приперло так, что пошла на сделку с принципами. Не пожалела денег на хорошую шпионскую технику и заключила с моим референтом двухсторонний договор. Убедила его привезти из нашей поездки видеоотчет, посулив взамен, что пересмотрит впоследствии свое отношение к их с Сусанной дружбе. Про дружбу – это ее выражение, мне Марек дословно пересказал. Сильно! Нет, ты оценил коварство? Пересмотрит, видите ли, да еще и впоследствии… А в какую сторону пересмотрит и когда?.. Только Марек, хоть и заметил некую двусмысленность в их контракте, все равно согласился. Все-таки шанс. Но делал все с неприятным чувством – это он мне так потом рассказал. А когда увидел, что на его босса скандинавская орда напала, не смог остаться безучастным, бросился на подмогу, хоть и рисковал раскрыться. Я оценил. Особенно после того, как Марек показал весь отснятый про меня материал. Сплошные трудовые будни – деловые переговоры, работа с документами и вечерняя кока-кола перед теленовостями в номере нашего отеля.

Егор поинтересовался с веселым смешком:

– Он что же, даже не стал заснимать момент, когда ты отплясывал «цыганочку» на бильярдном столе, после того как удалось загнать все шары в пул с одного подхода?

– Ты дикий человек, Росомаха, сразу видно, что невыездной, – заржал Ревякин. – Мы, русские, так себя в европах сейчас не проявляем. Это не круто, понимаешь? А круто нам совершать утренние получасовые пробежки и разминаться, фехтуя на рапирах.

– Фехтуя на рапирах?! – еще больше развеселился Егор, которого почему-то насмешила несвойственная Кольке-хулигану лексика, а параллельной мыслью отметил, что расторопный Марк Самуилович, по всему видно, надыбал для Коляна сведений не только о Поляничеве Александре Андреевиче. То, что Егор Росомахин «невыездной», на лбу у него не написано.

Они еще немного посмеялись, и смех их этот был до странного похож на дружеский.

Потом Колька вдруг наморщил свой массивный лоб и все испортил, спросив:

– А с чего это я про Марека тебе прогнал?

И Егор понял, что глупый разговор все же состоится. Сейчас Колян снова начнет его прессовать, вытягивая обещания как-то воздействовать на «свою девчонку» и т. д., и т. п. И Егору вновь придется ему объяснять, что данная девчонка никакого, совершенно никакого отношения к его, Егоровой, жизни не имеет.

Но Колян сказал совсем другое. Совсем уж неожиданное сказал, вставая со стула:

– А насчет Нины-Михайловниной пропажи, то, видно, и вправду надо из антиквара правду вытрясать, а то что-то я не в том направлении думал и столько времени зря потерял. Но своего добьюсь, дела этого не брошу.

Потом он протянул через стол Егору руку и добавил:

– Ну, поехал я, что ли. Марек там закис уже в машине. Ты заезжай, Жор, хочешь ко мне в штаб, а то давай как-нибудь соберемся на шашлыки-машлыки, а? Девочку свою возьмешь и подкатывай. Я вас с Нелькой познакомлю, ну и с подрастающим. У меня по Ярославке дачка махонькая, но ничего, мы уж как-нибудь поместимся.

Хохотнул своей шутке. Ему показалось, что очень смешно он выразился насчет «махонькой дачки». Паузу, которая вслед за этим возникла, Ревякин истолковал неправильно и произнес с ухмылкой и несколько свысока:

– Вот только не надо больше гнать, что она тебе никто. Иначе с работы ежевечерне ты бы ее не эскортировал. Мои парни срисовали твой почетный конвой, в первый же день, кстати.

Егор не очень понял, о чем он, но сердце отчего-то тревожно сжалось.

– О чем ты, Коль? Какой эскорт? Какие парни?

– Да не юли ты, Росомаха, смысла нет. Думаешь, непонятно, что это ты ее охраняешь? Мне пацаны все доложили – провожают ее двое, по очереди. Один на «Оке», другой на ржавой «девятке». Грамотный выбор, на такие «корыта» внимания никто не обратит, а девочка под защитой. Только чего ты боишься, Жора? К чему такой серьезный подход? Ей что, грозит что-то? Если это из-за моих выступлений, то отзывай бойцов, не трать деньги, они лишние не бывают. Ну, не хотел я ее пугать, просто характер такой, извини.

Медленно до Егора начало доходить, что…

– Ты хочешь сказать, что за… Алиной ведется слежка? И причем только по вечерам?

– Да нет, конечно, почему только по вечерам? Какой же ты тупень, парень… Еще раз – с утра и до отбоя, по расписанию.

– Погоди, Коль, ты ведь только что мне сказал «ежевечерне». Или мне послышалось? Или я чего-то недопонял?

– Да не расстраивайся ты так, Жора. Давай я тебе еще раз объясню, медленно. Я за ней приставил ребят Коробковых присматривать, так они ее всю неделю «водят». Помнишь братьёв Коробковых? Должен помнить, это ведь ты помешал им привезти ее в мой штаб для разговора. Кстати, они почему-то и на нее тоже злы. То есть на тебя злятся, но и на нее отдельно. Не знаешь, в чем дело? А то они мне никак не объясняют, а я секретов не люблю.

Егор пропустил мимо ушей Колькино любопытство и медленно, очень медленно задал свой вопрос:

– Какого фига, Коля, твои Коробковы ее «водят»?

– Да не «водят» больше, не пузырись ты так. Вот позвоню и отменю приказ. Хватит им уже бездельничать, пора на склад к штурвалу автопогрузчика. Но рассуди сам, Жора, должен я был какие-то меры принять? Конечно, должен. Трясти я ее не стал, чтобы тебя не задевать, а последить – почему бы не последить? Вдруг что интересное в результате наклюнется, согласен? Но ничего интересного, кроме того, что ты ее опекаешь, я не выяснил. И чего ты так распсиховался, Жор? Ну, извини, больше не буду. Сказал же, отзову прямо сейчас. Хочешь, при тебе звонок сделаю?

Егор выбрался из-за стола, подошел к Ревякину и стал напротив. Сунул руки в карманы брюк и незаинтересованно спросил:

– Твои Коробковы уверены, что на «корытах» провожают именно ее?

– Не уверены, – быстро ответил Колька.

Когда он загрузился в свой «Лексус», то прежде чем повернуть в зажигании ключ и выехать из тесноты узких заводских проездов на просторы Ленинградского шоссе, извлек мобильный и сделал вызов.

– Толян, ты? – спросил он на всякий случай, хотя было слышно и понятно, что это именно Толян. – Короче, наблюдение не снимай, но, если что, вмешайся. И вот еще. Мне надо знать, что за ребята ее пасут. Не спугните только раньше времени, а то я вас знаю. Все. Отбой.

И нажал на кнопку отбоя.

Катя Демидова разрывалась между серверными. Надо же такому было случиться, что именно тогда, когда дорогой шеф и руководитель группы сисадминов Валера Сёмин взял двухнедельный отпуск и отбыл на байдарках по студеным речкам Карелии, третий член их маленького коллектива, Рома Голомедов, удумал занедужить простудой и взять больничный лист.

Катя более пяти лет работала на фирме в должности системного администратора и была опытным специалистом. В июне она отметила свои тридцать три и сразу же твердо велела себе не расстраиваться. Расстраиваться она начнет, когда грянет тридцатипятилетие, а лучше и на этом не заостряться. Вон Лера Бурова в свои тридцать семь не выглядит несчастной, не говоря уже про Кирееву Надежду Михайловну.

Киреева – женщина удивительная и редкая. В свои, страшно представить, сорок шесть она прекрасно выглядит, будоражит мужчин и изводит злой завистью женщин, причем довольно молодых. И не делает секрета из того, как это ей удается.

– Побольше любите себя, дурочки, – вбивала она в головы Кате, Лере и Алине. – Кто, кроме вас самих, будет вас любить? И никаких глупых бабьих жертв, забудьте. А то новый компьютер – сыну, дубленку за две тысячи евро – мужу, а я в старой ночнушке посплю, потому что все равно никто не видит… А потом, главное, они удивляются, как это так случилось, что у ее мужа завелись бабы на стороне? Лично я никогда экономить на себе не буду. И за кремом для лица не в супермаркет поеду, чтобы схватить с полки, что первое под руку попадется, лишь бы подешевле, а в аптеку – за космецевтикой от «Vichy». Что значит дорого? А ты, милый, зарабатывай больше, коли семью завел. Крутись, не филонь. Кто за тебя деньги добывать должен, чтобы твою жену содержать? А слово «эмансипация» вообще забудьте. Какая, на фиг, эмансипация? Вам что, непонятно, что вся эта идея о женском равноправии мужиками придумана? Чтобы у них было обязательств поменьше и чтобы работать поменьше, а деньги тратить только на себя, любимых.

Тут больная эмансипацией Валерия попыталась было вякнуть, что не желает зависеть от какого-то там мужика, хоть бы и от мужа, но Киреева безжалостно ей ответила:

– Это у вас, Лерочка, еще детей нет. А вот как решите обзавестись, как начнут они болеть, а вы с ними сидеть на больничном по шесть раз в год, вот тогда и поговорим о вашей женской независимости. Идет?

Валерия тогда не нашлась, что ответить.

Катя подумала, но тоже не нашлась. Вот, например, хочет она быть независимой от своего Демидова?

Да нет, пожалуй. Ей приятно, что муж о ней так печется и что о дочке, о Вике, хотя она ему и не родная, тоже так печется. Он даже пытался как-то уволить Катюшу из сисадминов, пользуясь мужниной фантомной властью. У них был, и не один, трудный разговор, когда Олег орал на Катю, называя ее «упрямой эгоисткой». Орал, что она должна беречь силы и здоровье для семьи, а не гробить себя на каторге ради процветания капиталиста Лапина и компании. Что денег у них завались, а если Катерине их мало, то он напряжется и заработает еще! И т. д., и т. п…

Хорошо, что Вика при сем не присутствовала, а то еще неизвестно, чью бы сторону приняла. Катя с трудом отстояла свое право быть трудящейся женщиной, но не из-за идеи какой-то там независимости, а потому что ей очень, просто очень нравится ее работа.

Демидов не то чтобы понял, скорее устал с ней спорить. Ей было милостиво разрешено продолжать «сисадминить», но, как он выразился, до первого звоночка. Катя не стала уточнять, что он имел в виду, однако в последние дни, когда ей приходилось пахать на всех трех участках, она почувствовала, что муж напрягся и собирается ей уже объявить, что звоночек прозвенел.

Серверных на фирме действительно было три, что немало, но и сама фирма была немаленькая. Катя отвечала за сеть компьютеров на пятом этаже, где обосновались серьезные службы – патентный отдел, юрисконсульт, бухгалтерия, финансовый директор и сам генеральный.

Рома следил за работой цеховых процессоров на производственных участках первого этажа, а Валера – за сетью научного отдела и конструкторско-технологического, которые дислоцировались на четвертом этаже, а также за всеми тремя вкупе.

Коллеги оставили Катерину закрывать амбразуру в такой сложный момент, когда малейший сбой в работе хотя бы одного компьютера грозил срывом сроков и серьезными проблемами как с партнерами, так и с заказчиками. Ни тех, ни других корпорации терять было никак нельзя, и Катя, обремененная гипертрофированным чувством долга, пребывала если не в панике, то в состоянии сильнейшего трудового напряжения.

Ей ничего не оставалось, как составить ежедневный план мероприятий и неукоснительно ему следовать, а это само по себе было противно женской природе и психологии. Но выхода у Катерины не было, и каждое утро этих кошмарных дней она строго приказала себе начинать с проверки работы всех трех сетей и просмотра отчета сторожевых и антивирусных программ. Никаких чаепитий с девчонками. Целых две недели строгой изоляции. Хотя, возможно, Ромчик поправится и выйдет на работу раньше, чем их загорелый шеф вернется из похода.

Катя подошла к двери своей собственной серверной, привычно окинула взглядом и собрала налепленные на ее поверхность разноцветные квадратики стикеров с заявками, жалобами и просьбами от юзеров пятого этажа. На какие-то из них нужно будет откликнуться сегодня же, а какие-то придется отложить до более спокойных времен – народ поймет.

Вот, к примеру, требование бухгалтерии присутствовать при обновлении «КонсультантПлюс» удовлетворить придется, тогда как Исаев Викентий Витальевич, экономящий собственные деньги на приобретении для себя, любимого, фотокамеры нового поколения, но беспардонно транжирящий служебное время сисадмина, принадлежащее корпорации, на этот раз подождет.

С финдиректором у Кати давно была достигнута договоренность, что тот не станет своевольничать и подключать к своему рабочему компьютеру блютус-адаптер с целью вытащить из цифровика очередные фотки старой Москвы, а как раз наоборот, будет терпеливо ждать, когда Катерина к нему придет, загрузит нужную для этого программу, скачает фотки, а потом программу убьет.

Катя предполагала, что Исаев не очень понимает, к чему такие сложности, и до сих пор уверен, что Катерина, пользуясь данной ей властью, просто вредничает, хотя она ему неоднократно объясняла, что в то время, когда адаптер подключен, в их компьютеры извне может пролезть любой троянский вирус, а чем это чревато, он сам должен понимать.

Тем более этого нельзя допустить сейчас, когда благодаря светлым мозгам Димки Никина и слаженной работе инженерных служб их корпорация сделалась единоличным обладателем весьма и весьма перспективной инновации. А это очень большие деньги. Если кто-то утырит Димкины разработки, то весьма разбогатеет, а «Микротрон НИИРТ» наоборот.

Будет ли это катастрофой? Ну уж точно, не мелкой неприятностью. Хотя никто, кажется, такую возможность всерьез не воспринимал, разве только несколько параноиков, которым таковыми надлежало быть по штатному расписанию и должностной инструкции.

Катерина не принадлежала к этой категории. Она не была излишне мнительной, но вот осторожной – да. Она всегда была предельно осторожна.

Собрав в тоненькую стопку урожай бумажек со створки двери и наскоро переобувшись в удобные мокасины, Катя залезла в еженедельник, чтобы сверить планы, а потом набрала номер финдиректора и извинилась, сообщив, что сегодня, к сожалению, зайти к нему не сможет и завтра, скорее всего, тоже.

Финдиректор был недоволен. Катя пожала плечами. Что делать, уважаемый Викентий Витальевич, сейчас всем нелегко.

Она направилась в Валерину серверную, чтобы начать с «науки». Уселась в удобное начальничье кресло, запросила у главного сервера отчеты. Все сети функционировали в штатном режиме. Это самое главное. Со всяческими сбоями разберемся потом, главное – шпиёнов нет.

Катерина расслабленно откинулась на спинку кресла, и тут истерическим поросячьим хрюком зашелся «Касперский».

Катя рванула к монитору.

Вот оно! Хакерская атака! Не просто тупой залетный вирус, посылаемый больными маньяками в виртуальное пространство, авось кого и зацепит. Нет, это была массированная хакерская атака, видимо, направляемая сразу с нескольких IP-адресов.

Откуда хоть лезут, сволочи?.. Потом, потом разберемся, сейчас главное защититься. «Касперский» хорош, но нужно и самой подстраховаться.

Катя быстро застучала по клавишам, закрывая доступы к каждому из компьютеров сети, начиная от Димкиного и ниже по статусу. А нехай процессы рвутся, не это сейчас главное. Сбой программ потом ликвидируем, сейчас важно успеть каналы перекрыть.

Она знала, что сейчас на всех этажах, принадлежащих их корпорации, истошно верещат обиженные процессоры, знала, что позже ей придется выслушивать гневные тирады возмущенных юзеров и писать объяснительные записки. Ничего, она объяснит.

Катя успела.

«Какая же ты, Катюха, молодец!» – похвалила себя она и шумно выдохнула, как счастливо убежавший от погони одинокий путник, за которым гналась свора свирепых лесных разбойников. Потом, подумав минуту, набрала номер Петраса Берзина, начальника безопасности. Не информационной, а физической, но ему об этом событии нужно знать.

Все утро ей пришлось бегать по этажам и ликвидировать результаты обрушений – запускать прерванные процессы, восстанавливать поврежденные файлы и получать «респекты» от раздраженных коллег.

А после обеда Катю вызвали на «оплеухи».

Говоря интеллигентно, пригласили предъявить объяснения самому Лапину, их гендиректору, в присутствии кляузников. Срыв производственного графика, строго и жестко регламентированного, заслуживает высочайшего внимания, она и не удивилась. Ни Валеры, ни Ромы рядом не было, некому было компетентно и веско встать на ее защиту, а пришлось именно защищаться. Никого из великих не интересовало, как мастерски она подсекла и купировала данный штурм и предотвратила угрозу, их интересовало, почему он вообще стал возможен. Господин Исаев, финдиректор, тоже присутствовал и маялся.

И тогда Катя подумала: «А какого фига?» – и все рассказала.

Если она не смогла выяснить точный адрес, откуда инициировалась атака, то канал, по которому была попытка прорваться, определить она сумела.

И она сказала:

– Ставлю зуб против старого ботинка, что в компьютере Викентия Витальевича найду следы одного запрещенного драйвера, который он самостоятельно инсталлировал сегодня утром, несмотря на мой запрет.

Сначала пауза, потом поднялся гвалт. «Наука» не шибко приседала перед генеральным, зная себе цену на рынке, и в его кабинете могла себе позволить повысить голос. «Производство» было скромнее, но тоже что-то подвякивало. Отдельным пунктом выделялся Исаев, силящийся перекричать общий наезд словами: «Да что вы в самом деле, все так делают!»

Сам генеральный хранил надменное молчание с брезгливым видом индейского вождя, вынужденного принимать у себя в деревне делегацию развязных бледнолицых.

Когда в кабинете восстановилась тишина, Лапин, ни на кого не глядя, но обращаясь сразу ко всем, произнес скрипучим голосом: «Идите и работайте».

В сторону Исаева бросил: «А вас, Викентий Витальевич, я попрошу остаться».

Кто-то нервно хихикнул.

Катя, полыхающая нервным румянцем, тоже попятилась к двери на выход. Она страдала оттого, что какой-то бес неожиданно подзудил ее высказаться фразой, взятой из дешевого вестерна.

Лапин напоследок вперился в нее холодным взглядом и проговорил, почти не разжимая губ: «Хорошо работаете. К вам претензий нет» – и тут же отвернулся в сторону напрягшегося Исаева.

Она не была пришибленной соплячкой, но из кабинета выскочила на слабых ногах.

После такого стресса ей необходимо было расслабиться, и она отправилась в отдел к Киреевой пить чай. Все равно ей сейчас ни на чем не сосредоточиться.

Две киреевские девочки сидели, уткнувшись в свои компьютеры, и как бы работали, делая вид, что им больше ни до чего нет дела.

Надежда Михайловна оторвалась от каких-то бумаг и, белозубо улыбнувшись, сказала:

– Молодец, что зашла, Катюх. У меня шоколадка с обеда осталась, сейчас чайку попьем.

Из кокетливых фарфоровых киреевских чашек чай было пить куда вкуснее, чем из глупых «еврокружек», Катя это давно заметила, даже себе решила купить, но все как-то забывала.

– И зачем вы выдали этого дурака, Катюх? Как-то неполитично. Он теперь зло затаит, гадости будет делать.

– Во-первых, я защищалась. Что мне его гадости, Надежда Михайловна, по сравнению с той, какую мне может устроить Лапин, – ответила насупленная Катя. – А во-вторых, теперь-то Исай точно не станет идиотничать, побоится. Ведь предупреждала, объясняла, и сколько раз!.. Дождался, сокол.

– И чего вы с Алинкой его так не любите, не могу понять, – засмеялась Киреева. – Солидный мужчина, интересный даже. Одевается модно. Лично у меня к нему ни одной претензии.

– У меня их тоже было ни одной, – пробурчала Катя, – но сегодня он меня достал. Теперь я ему вовсе кислород перекрою.

– А в чем, собственно, его проблема? – спросила Киреева с веселым непониманием. – Я, к примеру, если фотки из телефона захочу перегнать, подсоединяю его к компьютеру проводочком, и все дела.

Сделав глоток чаю и отправив в рот квадратик шоколадки, Катя невнятно проговорила:

– Проблема Исаева в том, что Исаев жлоб. Наши процессоры его музейную реликвию в упор не замечают, приходится блютуз задействовать и чуть не каждую неделю с переустановками корячиться, время тратить, да и нервы, кстати, тоже. Я ему говорила: «Купите себе новую фотокамеру, сможете свои фотки по шнуру скачивать. И не будете сами мучиться и меня заодно мучить». А он мне: «У меня, – говорит, – в «Олимпусе» оптика с четырехкратным увеличением. И не распоряжайтесь моими расходами, а лучше выполняйте свою работу». Прикиньте, Надежда Михайловна, потакать чьим-то придурям – значит выполнять свою работу. Но теперь все, конец халяве. Теперь нехай себе дома фотки сливает. И вообще, снесу, на фиг, все порты, будете у меня дискетки в дисковод засовывать.

Киреева не обиделась, и не испугалась, и не расстроилась, потому что не поверила. Может, и снесет у кого-то под горячую руку, но ее, Надежду Михайловну, это нисколько не касается. У нее с Катюхой особые отношения. Ее бы Катя точно не выдала генеральному, да хоть бы и прокурору. Связывала их одна история, такое не забывается. И корыстная Надежда Михайловна вовсю пользовалась этим своим исключительным положением.

Полгода назад, нет, немного больше. Как раз это перед Новым годом случилось. Катя попала в больницу с травмой головы, но мерзавка, которая ей эту травму обеспечила, так и не смогла успокоиться. Заявилась к Катюхе в палату, чтобы закончить недоделанное. Если бы не Киреева, то доделала бы[1].

Дверь патентного отдела отворилась, и в проеме показалась недобрая Трофимова. Как всегда безупречно причесанная и не менее безукоризненно одетая. Катя закатила глаза и, стиснув зубы, застонала.

– Опять релаксируете, уважаемая Екатерина Евгеньевна? – спросила Алина желчно.

– А то как же, Алина Леонидовна, – в тон ей ответила Катерина. – Ну что, тоже бить пришла? А у тебя что там обрушилось и не подлежит восстановлению?

– У меня принтер опять не функционирует, – сказала Трофимова буднично. – Дерьмо делают.

– Дай я тебя расцелую, – усмехнулась Катя. – Хоть кто-то с принтером.

– Жаль, что меня не было на этом разбирательстве, я бы хоть полюбовалась, – с явственным сожалением произнесла Трофимова и мстительно прищурилась.

Киреева хмыкнула.

– Какое у вас большое общее чувство к нашему уважаемому Викентию Витальевичу. Вам бы так своих мужиков любить. За что хоть вы его?

– За то, что дурак, – отрезала Алина. – Не знаю, за что Катька его невзлюбила, а я только за это.

– Был бы дурак, не смог бы сам программку поставить, – с самым незаинтересованным видом подначила ее Киреева, которая всегда была в курсе всех дел.

– Так он и не может ее сам инсталлировать, в том-то и дело! – загорячилась Катя. – Он же как хотел – чтобы я этот драйвер один раз внедрила и навеки ему оставила. Естественно, я не согласилась. На этот-то вариант согласилась через силу. Исключительно ради его финдиректорского положения. Причем он в курсе, что если я у кого-нибудь прогу левую обнаруживаю, то сношу ее немедленно да еще и наору от души, чтобы запомнили.

– Но ведь поставил же, – повторила многозначительно Надежда Михайловна, как бы даже не услышав, что там Катюха распинается про свои «проги».

Катя задумалась.

Поставил же… Странно? Пожалуй, странно. Может, кто-нибудь помог?

Потом она взглянула на нетерпеливую Трофимову и со вздохом поднялась из удобного кресла.

– Ну, пойдемте, что ли, Алина Леонидовна, лечить ваш принтер.

В кабинетике у Алины было, как всегда, до противного аккуратно и чисто. Деловые папки и прочие канцпринадлежности разложены ровненько по периметру стола, середина его расчищена для работы и протерта от пыли, и Катя знала, что сделала это не их штатная уборщица, а уличные остроносые туфли под столом – по стойке «смирно», мысок к мыску, пятка к пятке.

Она пролезла к недужному принтеру, расположенному в тесном пространстве между компьютерным столом и книжным шкафом, проверила наличие бумаги в лотке. Так, на всякий случай. Бумага имелась, зато шнур питания валялся дохлым ужиком у стены возле розетки.

Катерина тихонечко и с оглядкой подключила принтер к сети, потом для вида повозилась с кнопочками на его панели, запустила.

Алина оживилась.

– Все уже? Так быстро? Ну, ты мастер. А что с ним было?

– Дерьмо делают, – пожала плечами Катя. – Если что, вызывай, приду.

Она уже собиралась покинуть стерильный трофимовский кабинет, как Алина с ней заговорила, продолжая начатую еще у Киреевой тему:

– Твой Викентий – настоящий дуболом. И ленивый к тому же. Я с трудом его дожала, чтобы он договор с новыми партнерами заново согласовал, ломало его. А ведь непременно формулировку менять нужно было, даже такой дуболом, как Викентий, это должен хорошо понимать. Кать, ты представляешь, он такую «пенку» не заметил в приложении и визу поставил! Когда я ему это предъявила, то даже испугалась, думала, что испепелит ментальной энергией.

Катерина задержалась у двери. Спросила:

– С новыми партнерами? По ЛБВ?

– Именно. И если бы не бдительная я, были бы у хлопцев развязаны руки.

– В смысле? – продолжала допытываться Катерина, чувствуя какое-то неопределенное беспокойство.

– Ну, как тебе, далекой от юриспруденции, объяснить?.. Если поприземленнее, то могли наши шустрые кооператоры запросто нас кинуть, говоря понятным тебе языком.

«Что это Алинку прорвало опять?» – подумала с досадой Катя, но решила набраться терпения.

– Иными словами, по первой партии Димкиных ламп у нас с ними в первоначальном варианте договора намечались товарно-денежные отношения. Если у них есть нехорошие мысли на наш счет, то такой договор для них самое то, что надо. Смотри, Кать, какая может быть схема. Лампы они выкупают и тут же инициируют банкротство фирмы. Значит, от дальнейших партнерских обязательств они освобождаются, мы им даже ничего предъявить не сможем, потому как деньги за свой продукт мы с них получили. Сечешь, админ? А разорить фирму можно элементарно. Сначала переводятся все активы и счета на другую, зарегистрируют какое-нибудь ООО «Вымпел» или «Полет» и переведут. А потом все, кирдык: сдают по старой фирме в налоговую нулевой баланс и поют жалобную песню о несчастной судьбе и банкротстве.

– А зачем это им? – машинально спросила Катерина, уже понимая зачем.

Алина пренебрежительно фыркнула.

– Я уже сообразила, – торопливо заверила ее Катя. – Чтобы присвоить наше Димкино изобретение. Но ты же перестраховщица, Трофимова. Это всем известно.

– От такой слышу, – без интонаций ответила Алина и демонстративно углубилась в бумаги.

Тут Катин мобильник зарычал экспрессивным тяжелым металлом. Звонил Ромчик, и это ей не понравилось. Собирается долго болеть и хочет ее об этом поставить в известность?

Она устроилась на гостевом стуле напротив Алининого стола и приготовилась общаться.

– Катечка, ты как там? – раздался из трубки взволнованный Ромин тенор. – Мне Шведов только что звонил, все рассказал. Ты молоток, Катюх, такую атаку купировала.

Голос его не был ни сиплым, ни сопливым. Ага, симулирует!

– Ты там что, симулируешь? – грозно спросила его Катя.

– Да ты что, Кать? – обиделся Роман. – Разве я бы тебя одну в такое время бросил? Я вообще из больницы звоню. На Соколиную Гору загремел, прикинь? Отравление было. А я думал, грипп. А они думали, дизентерия.

– Кто они, Рома? – растерянно спросила Катя.

– Неотложка. Меня же неотложка увезла. У них такие смешные термины. С острым животом. И сопутствующими.

– И чем же ты отравился, сокол? – продолжала допрос Катерина. Ромка был хороший товарищ и человек неплохой, она действительно за него переживала.

– Э…

– Говори! – потребовала Катерина.

– Не бей, ладно? Шаурмой.

– Ты где ее взял, Рома?! У нас в округе ни одной палатки! Лучше бы хавал гамбургеры в «Макдоналдсе», ими хоть не отравишься!

– Да ты понимаешь, угостили меня, и я не устоял. Он зашел и говорит, типа смотри, Рома, какая еда, бери, чего тебе в «Макдоналдс» бежать, когда у всех сейчас такая запарка. Я и взял, а что такого? Вкусно же. А потом оказалось, что в ней крысиный яд. Прикинь, клево? В больничной лаборатории установили. Захотели выяснить, где провиант брал, чтобы санэпидемслужбу натравить, так я же не знаю…

И тут у Катерины появились и начали, как на дрожжах, развиваться дикие предположения: «Диверсия! К бабке не ходи! Все сходится».

Сходится, точняк. Поскольку Алинка договор все-таки исправила, несмотря на сопротивление финдиректора, и значит, вероломные партнеры обломались, то они предприняли другую попытку: решили навалиться на компьютерную сеть «Микротрона», с целью вульгарно подсмотреть и скопировать Димкины разработки.

А почему, кстати, Исаев так сопротивлялся и не хотел менять подозрительный пункт договора? Только ли дело в его врожденной лени? Может, он вообще «казачок засланный» и действовал по заранее продуманному плану, выполняя вражескую миссию?

При этом раскладе роль у Викентия Витальевича, если не центральная, то одна из ключевых. Ведь именно через его компьютер пытался прорваться мощный «троян». А вдруг Исаев специально и в нужный момент подключил свой блютуз-адаптер к своему рабочему компьютеру и инсталлировал для него драйвер? Если он сам смог это сделать, значит, либо раньше обманывал Катю, что не умеет, а на самом деле мог всегда, либо недавно специально подучился на шпионских курсах.

А чтобы хакерская атака прошла успешно, он вывел из игры Романа, подсунув ему ядовитую приманку, в надежде на то, что Катя, оставшись на отделе одна, не успеет или просто не справится с отражением атаки.

Катя явственно себе представила злодея-финдиректора, стоящего над своим письменным столом с засученными по локоть рукавами и обильно поливающего едкой жидкостью из мутного пузыря вывернутые наизнанку внутренности растерзанной шаурмы.

– А шаурмой тебя Исаев угостил? – перебила она Ромчика, который уже думать про шаурму забыл и рассказывал Катерине о том, как его лечили какой-то вязкой фигней, заставляя сначала пить ее «живьем», но фигня не пошла, и его вытошнило, и тогда его пристегнули к капельнице, и он был вынужден полдня проваляться под этой «дурой», пока его организм не всосал все через вену.

Роман запнулся на середине фразы, пораженный ее предположением, и сказал:

– Нет, при чем тут Исаев? Меня Лушин угостил, Игнат Сергеевич.

– Я что-то такого даже…

– Да откуда тебе, это наш, с первого этажа. Он тоже траванулся, но его меньше зацепило. Я как очухался маленько, сразу его набрал. Он говорит, симптомы похожие, но обошелся без врачей, только один день дома провалялся. Я его спрашиваю: «Игнат Сергеич, вы откуда такое, гм… добро принесли, тут у меня в больнице интересуются?» А он: «Возле метро брал в палатке, всегда там беру». А я ему: «Так больше не берите там».

И Катя поняла, что Роме скучно в больнице. И свои глупые подозрения она выбросила из головы.

А на следующее утро Димка Никин поставил в известность Берзина, что обнаружил свой кабинет с открытой дверью и со следами присутствия посторонних лиц.

Берзин пригласил Катерину для проведения предварительной экспертизы на предмет несанкционированного проникновения в мозги Димкиного компьютера, так как из вещей ничего похищено не было.

Катя пришла, запустила Димкин компьютер, просмотрела отчеты и скрытые файлы и обнаружила, что попытка была. Была попытка взлома пароля, было подключение криптоанализатора.

Катя, похолодев, начала проверку по следам взломщика. Если у тебя имеется такая фиговина, как криптоанализатор, считай, содержимое любого компьютера твое. Если есть в запасе время.

У этого вора времени хватило только на дешифровку двух паролей. Двух из трех установленных. Еще чуть-чуть – и все, было вашим, стало нашим.

А Димка еще возмущался, когда Катя поместила его разработку аж в три папки – одну в одну, как матрешка, запаролив каждую из последующих сложной комбинацией букв и цифр высшего уровня сложности! Только это спасло. Только это.

Все, что она могла предусмотреть, предусмотрела. Теперь это уже не ее компетенция и не ее территория, а рыжего прибалта.

Петрас был мрачен и озадачен. Он выслушал мнение серьезной девицы – спеца по компьютерам, и спец с точностью до секунды назвал промежуток времени, в который происходила неудачная, слава тебе господи, попытка взлома. Сумеречная часть суток. Когда рабочий день официально считается оконченным, но никого еще не удивит присутствие кого-либо из сотрудников, торопливо идущего по коридору.

Петрас был неплохим специалистом, но все-таки скорее охранником, чем следаком. А поскольку в полицию обращаться ему не хотелось, да и кто позволит, то он принял решение усилить охрану в цехе, ввести личный досмотр на входе и выходе, а также поименный и повременный контроль всех входящих и выходящих, сколько бы раз в течение дня они ни входили и ни выходили. К сожалению, это касалось только цеха, где в настоящее время производились сборка и наладка первой партии ЛБВ.

Конечно, он постарается выяснить, кто из служащих задержался вчера на работе, но ведь незваный Димкин гость необязательно должен быть сотрудником их корпорации. Это мог быть уборщик с третьего этажа, или секретарша с шестого, или телефонист из администрации бизнес-центра. Это мог быть человек с улицы, прибывший якобы в командировку в одну из многочисленных фирм, арендующих здесь офис. На главном входе охрану несли люди бизнес-центра, и они не шибко заморачивались тем, кто и во сколько покидает его пределы.

Нужно бы разместить посты на каждом из этажей «Микротрона», но у Берзина не было столько людей. Просить у Лапина? Да, так и надо сделать. Написать докладную о происшествии и под это дело попросить себе дополнительных сотрудников в отдел. Может, прокатит.

«Или пусть звонят полисменам», – раздраженно подумал он.

Аркадий Яковлевич Водорезов сильно нервничал. Ему очень не хотелось поднимать шум, но ничего другого просто не оставалось. Он все неоднократно просчитал, выверил, и получалось, что шум поднимать придется.

Водорезов являлся начальником отдела комплектации и готовой продукции корпорации «Микротрон НИИРТ». А это значило, что в его обязанности входило не только обеспечить высокотехнологичное производство необходимыми деталями, узлами и материалами, но и принимать на склад под свою материальную ответственность готовые изделия, а также нести ответ за их сохранность.

Аркадий Водорезов был человек очень пунктуальный и обязательный, чем бы он ни занимался. И будь то его постоянная работа или временная, или просьба друзей, он всегда старался все сделать безупречно и в срок. Особенно, конечно, это касалось работы и поручений, с нею связанных. Это реноме, и тут должно быть все четко.

И Элечка расстроится, оттого что в Турцию в этом году так и не полетим. С работы бы не полететь хорошей. Тут не только бонусов, постоянной должности лишиться можно.

Аркадий Яковлевич глубоко вздохнул, сильно выдохнул и набрал номер начальника производства, Шведова Анатолия.

– А я точно говорю, крыса в цеху! – рубанул Берзин. – И ничего, Анатолий, оскорбительного я тебе не сказал. Ты что, за каждого из своих поручиться головой можешь? За каждую пипетку размалеванную? Или господа-наладчики у тебя все на таком высоком доверии? Более того, я уверен на все двести процентов, что лампа до сих пор где-то на участках припрятана! Я ручаюсь за своих ребят, мимо них муха не пролетит, не то что лампа бегущей волны в сборе!

Вчера по инициативе начальника отдела комплектации была проведена встречная проверка. Забил тревогу Аркадий Водорезов, так как обнаружил неприятное разногласие между числом отпущенных им комплектующих деталей и количеством поступивших на склад готовых ламп.

Аркадий разволновался не на шутку, это понятно. И он очень хотел убедиться, что все в порядке, просто сбой программы, ошибка при подсчете, да мало ли что. Толик Шведов пошел ему навстречу, приостановил работу всех участков, и они в компании с Петрасом прошлись, вооруженные простыми карандашами и блокнотами, по рабочим местам и станциям вакуумной откачки.

Водорезову чрезвычайно не хотелось шума на всю корпорацию, а еще он надеялся, что недоразумение разрешится тут же, быстро и на месте, поэтому он не был в восторге от компании неулыбчивого прибалта, но Толик сказал – так будет лучше, и Аркадий неохотно подчинился.

Без шума не получилось, потому что одной ЛБВ действительно не доставало. Они искали везде, на всех участках. Они собрали несколькими неровными холмиками и выложили на длинном верстаке все имеющиеся узлы и детали и десять раз пересчитали уже собранные и почти готовые лампы, которые по техпроцессу никак нельзя извлечь из вакуумной камеры, но они там точно были и виднелись сквозь выпуклое серое оконце на двери.

Теперь уже и Шведов имел растерянный и несколько испуганный вид; девочки-сборщицы и взрослые тетки, работающие на вакуумной откачке, жались у стен и тоже были растеряны и напуганы. Крепкие мужики-наладчики в пыльных синих тужурках мрачно, исподлобья следили за всеми перемещениями высокой комиссии, изредка обмениваясь хмурыми взглядами и междометиями.

Особнячком от всех стоял заместитель Водорезова Игнат Сергеевич Лушин, суетливый и услужливый предпенсионер, который сегодня не суетился, а только встревоженно крутил головой, как будто боялся, что откуда-то из-за перегородки на него вылетит огромная муха-мутант или пропитанная ядом кураре стрела индейца. Он был бледен, глаза ввалились, а щеки сдулись и обвисли двумя неаккуратными щетинистыми мешочками. Вероятно, это было следствием недавно перенесенной болезни.

Был составлен акт, на чем особенно настаивал начальник комплектации. Он горячился как-то уж неприлично, видимо, с перепугу. Высказался, что, ежели бы свистнули отдельные детали с его подведомственного склада, то не смогли бы так грамотно подобрать все составляющие конечного продукта – все без исключения и только в единственном экземпляре. Потом визгливо, почти на истерике, наехал на цеховую охрану, заявив, что на участки шляется всяк, кому не лень, а эти дармоеды в униформе даже не поднимут головы от кроссворда.

«Разберемся», – неприязненным тоном произнес Берзин, а мрачный Толик Шведов кивнул, опустив голову еще ниже, а потом подписал, что там нацарапал бюрократ Водорезов.

И вот сейчас Шведов и Берзин, засев с утра в берзинском кабинете, обдумывают варианты, ищут выход. Потому что Берзин уверен – не вынесли пока на улицу вещь, не было такой возможности. Где-то она припрятана до поры до времени, до того момента, когда шум поутихнет, поуляжется, а там уж прохиндей что-нибудь придумает, чтобы пронести ее через кордоны. Значит, надо усилить бдительность и быть начеку.

Хотя у прохиндея может иметься сообщник в высоких кругах. Тогда можно сразу идти и писать заявление по собственному, и хорошо будет, если его просто подпишут. Шведова это не касается. Шведову точно никто ничего подписывать не будет, а отправится наш великий организатор техпроцессов прямиком на нары.

Так ничего и не придумав, подчинились необходимости идти сдаваться Лапину. Но перед этим тяжким делом решили покурить. Отправились с этой целью за запасную лестницу между четвертым и пятым этажами, чтобы, по возможности, ни с кем не общаться и не заводиться.

Однако на площадке, усилиями персонала самостийно обустроенной под курилку, красиво облокотясь о поручень скрипучего офисного кресла, уже курила сигаретку Надежда Михайловна Киреева, веселая змея, как звали ее промеж собой мужики «Микротрона». С нею рядом, приткнув обтянутую серенькой юбочкой попу к широкому подоконнику, стоял суровый ужас под названием «юрисконсульт Трофимова».

Мужчинам некуда было деваться, и они остались.

– Ну что, вычислили злоумышленника? – непринужденно спросила их Киреева, изящно обмакивая сигаретку в чумазую пепельницу. Она всегда была в курсе событий.

Берзин поморщился, Толик не расслышал. Хотя обе дамочки были вне подозрений, как не имеющие доступа в цех, обсуждать с ними данную проблему мужчинам не хотелось.

– Надо обыск устроить, – компетентно проговорила Киреева, не обратив внимания на их невежливое молчание, – с собачкой. Вы знаете, Петрас, собачки такие умные бывают. Они даже наркотики ищут. И оружие. Ну, это-то вы знаете! Как профессионал.

Берзин расправил плечи. Шведов не повелся, Шведову Катя Позднякова нравилась, в смысле теперь уже Демидова. А не это самовлюбленное существо, которое считает, что мир создан только для него. Для нее, в смысле. И что Катя в ней нашла? Небось еще секреты ей доверяет, советуется. А доверять ей можно, как сытой анаконде. Пока сыта, не укусит и не съест.

Но Петрас расхорохорился и, прикурив, принялся объяснять хищной красотке, что собачка в данных условиях след не возьмет, запутается, слишком много схожих запахов. Но, вообще-то, Надежда Михайловна, вы молодец, потому что сразу конкретные меры предлагаете, а мы вот до этого и не додумались!..

Надежда Михайловна самодовольно откинулась в кресле. Лесть ей всегда нравилась.

Тут открыла рот эта молоденькая мегерка. Толик заметил, что бравый Петрас тоже ее побаивается. Надо же, ничто человеческое…

– И что вы все-таки намерены предпринять, позвольте поинтересоваться? – строго осведомилась Трофимова, поочередно оглядывая мужчин, как на допросе, хотя ни один из них пока на допросе не бывал, Бог миловал.

– Петрас Ольгертович, – не дождавшись ни от одного из них реакции, обратилась она непосредственно к начальнику безопасности, – про взлом рабочего компьютера директора по науке вы, естественно, знаете. Первым об этом узнали. А вы в курсе, что за день до этого на нашу компьютерную сеть была предпринята хакерская атака? Вам докладывал наш системный администратор?

«Так точно», – чуть было не сорвалось у Берзина, но он успел пресечь рефлекс и просто сухо кивнул.

– И что? – продолжала пытать его Алина. – Какие выводы вы из этого сделали? Какие шаги намерены предпринять дальше? Я почему так дотошно вас об этом выспрашиваю… Мне кажется, что пора обращаться в компетентные органы, даже если это внутреннее дело корпорации. В конце концов, когда грабитель приходит в вашу пустую квартиру и делает ее еще более пустой, вы же не считаете, что это ваше внутреннее дело, и все-таки обращаетесь в полицию?

– Алина Леонидовна, – одернула ее Киреева, – ребятам и так несладко. Прекращайте их мучить.

– Вместо того чтобы их оберегать и жалеть, Надежда Михайловна, лучше бы придумали что-нибудь, – раздраженно произнесла она тем тоном, который Киреева никогда не любила.

– Я?.. – поразилась оскорбленная Киреева.

– Ну, вы же видите, у них ничего не выходит.

Киреева откинулась вальяжно на спинку кресла, выпустила красиво струйку дыма из ярко накрашенных губ. Немного помолчала и произнесла:

– Надо объявить работникам участков, что пропавший прибор очень скоро даст о себе знать. Он запищит. Он громко запищит уже до конца рабочего дня.

Шведов выкатил глаза и сделал вид, что закашлялся дымом, Берзин сконфуженно смотрел в сторону.

Не обращая внимания на гримасы Шведова и неловкое покашливание Берзина, Алина одобрительно покивала и добавила, обращаясь к Киреевой и только к Киреевой:

– Но следует обязательно довести до персонала, что департамент по безопасности не подозревает злой умысел, а подозревает халатность. Прибор сунули за плинтус и забыли.

Тут Шведов начал откровенно ржать. Берзин бы тоже поржал, но ему мешала его лояльность. Он не мог ржать над Надеждой Михайловной.

Однако в какой-то момент шведовского ржания Берзин вдруг замер, выпрямив спину, и взгляд его сделался каким-то отрешенно-огорошенным. Потом он влепил хохочущему Анатолию по плечу и рявкнул:

– Толян, гениально!

Толян от удара покачнулся и хохотать прекратил. Он с недоумением посмотрел на Петраса, соображая, почему эта женская идиотская самоуверенная трескотня вдруг тому показалась гениальной.

Киреева продолжала с тем же лениво-самодовольным видом тянуть сигарету, Трофимова вертела в руках мобильник, видимо, ожидая от кого-то звонка.

– То есть как бы понта ради? – дошло наконец до производственного гения.

– Конечно, блин, Толя! Гениальный ход! Он испугается, а мы его за жабры!

Мужчины умолкли и наморщили лбы, уже осмысливая этапы операции, а Алина, повернувшись к Надежде Михайловне, озабоченно спросила:

– Только с чего бы вдруг ему пищать? А, Надежда Михайловна?

Та призадумалась, поддела с подоконника крошечный мобильник.

– Катюх, – прочирикала она в трубку, – а скажи, пожалуйста, отчего, к примеру, может со временем распищаться наша пропавшая ЛБВ? Говоришь, только для анекдота? Ну, давай хоть для анекдота. О!.. Действительно, а мы не догадались. Все так просто. Спасибо, дорогая! Чай пить придешь? Заходи, у нас тортик есть. Чмоки.

И, нажав на кнопку отбоя, провозгласила замершей в ожидании публике:

– Естественно, потому, что у нее должен кончиться заряд аккумуляторов. Катерина сказала, как в бесперебойнике от компьютера. Алин, я помню, как мой вопил, когда у него аккумулятор сдох, это просто кошмар. Пока Катюха его не поменяла, работать невозможно было. А в тот день она еще отпрашивалась и с полдня на работу пришла, так, представляешь, я до обеда в буфете просидела, просто ужас. У меня же мигрень, ну, ты в курсе. Есть еще несостыковки? – вспомнила она о присутствующих мужчинах.

Все испортил простодушный Берзин. Он тупо спросил, обращаясь к Шведову:

– А что, аккумулятор действительно скоро сядет?

– Да нет там никакого аккумулятора, Петро!..

Берзин в сердцах шваркнул окурок в одноногую медную плевательницу так, что та слегка покачнулась.

– Блин! Ничего у нас не получится. Это был прожект. Эх, как жалко! Но за поддержку спасибо, Надежда Михайловна. Спасибо, Алина Леонидовна, – вспомнил он и про Алину.

– А в чем, собственно, дело? – холодно поинтересовалась Киреева, которой очень не понравилось, что она предложила «прожект».

– Кого мы хотим ввести в заблуждение? Людей, которые не первый год занимаются сборкой этих ламп? Да они будут корчиться от хохота весь остаток дня, как только им сообщат, что лампа бегущей волны имеет внутри аккумулятор и пищит, когда тот садится.

– Знаешь, что я тебе скажу, Петя, – успокоил его Шведов, похлопав по плечу. – Как устроена эта штучка и что она может делать, даже Дмитрий наш Андреевич не полностью разумеет, а уж тем более те, кто на операциях сидит. Прокатит, я думаю.

И уже немного другими глазами взглянул на «веселую анаконду».

Но им не удалось воплотить свой план в жизнь.

Когда Шведов подходил к своему кабинету, до него донеслась заливистая трель внутреннего телефона, и он ускорил шаг. Схватил трубку, бросил: «Шведов».

На том конце услышал взволнованный и, как ему показалось, слегка запыхавшийся голос начальника отдела комплектации.

Водорезов зашептал, проглатывая от волнения слова:

– Анатолий Валентинович, я только что разговаривал со своим замом, Лушиным. Он мне сказал, что что-то видел. Я не уверен точно, но он, кажется, знает, кто похитил прибор. Он как-то невразумительно говорил, я понял только, что этого человека он сильно боится. Может быть, вы с ним поговорите сами? А то еще в милицию, то есть в полицию пойдет, к чему нам этот шум?

Шведов, бросив трубку, метнулся к двери.

Он быстрыми шагами пересек цех и прошел в отдел комплектации. Ни в самом отделе, ни на складе готовой продукции он Лушина не обнаружил. Все говорили, как всегда: где-то здесь, только что был, посмотрите на сборке…

Забежал в клетушку к Водорезову. Тот был на месте и заваривал чай в толстой керамической кружке с надписью «Тула – город-герой». На вопрос Шведова, где же можно найти его заместителя, тот растерянно пожал плечами, но выразил готовность помочь в поисках.

– Только, Анатолий Валентинович, вы уж, пожалуйста, как-то так с ним поговорите, чтобы он не понял, откуда вы про все это знаете, а то мне неловко будет, – вдруг спохватился Водорезов, когда они шли по длинному коридору подсобной части.

Шведов посмотрел на него, как на идиота, и пробормотал, высказавшись в том смысле, что такая фигня Водорезова должна волновать в последнюю очередь.

Водорезов согласно покивал.

Обнаружили они Лушина Игната Сергеевича за стеллажами на складе расходных материалов. Под раскуроченным светильником дневного света, рядом с опрокинутой стремянкой, неестественно вывернув руку с выскользнувшей из нее старенькой отверткой, Лушин лежал на полу и не подавал признаков жизни.

Случай с Лушиным персонал не потряс, но осадок оставил тягостный. Сам виноват, пожилой, а технику безопасности задвинул. Разве можно было лезть менять дроссель в светильнике, когда не отключено электричество в распределительном щитке? Вот же он, на стене у входа. А отвертка оказалась со сколотой пластмассой на рукоятке. Такие дела.

Полиция прибыла довольно быстро, посмотрели, опросили, потом тело увезли. Были спокойны и безмятежны. Несчастный случай – не их головная боль, а ответственного за технику безопасности на данном конкретном предприятии.

Мало было Шведову пропажи прибора, теперь еще и это. А если покойный и впрямь что-то знал? Обидно. Ну и Лушина жалко, конечно.

Потом они с Берзиным немножко попытали Водорезова на предмет того, что, может, Аркадий Яковлевич еще что-нибудь вспомнит из сказанного покойным замом, но ничего нового тот им поведать не смог и тоже из-за этого расстроился.

Сумасшедший рабочий день подходил к концу.

Шквальную череду последних событий, сотрясших «Микротрон», Алина восприняла с философской невозмутимостью, опираясь на простой постулат – делай, что должен. Она была уверена, что все, от нее зависящее, она исполняет, и притом хорошо, а выше головы не прыгнешь, поэтому незачем совершать суетливые и бестолковые движения. А демонстрировать публике свою корпоративную преданность, перемещаясь по коридору с гримасой горькой озабоченности, или восклицать, ужасаться и строить версии на брифингах в курилке ей казалось несолидным и пошлым.

Одно хорошо – от чепуховых своих переживаний отвлеклась. Вообще, это не дело – повсюду таскать за собой мобильник и через каждую минуту проверять список пропущенных звонков.

«Пора успокаиваться, хватит уже, – думала она после очередной дутой проверки. – Надо выбросить из головы этого человека, он не позвонит. Разве ты сама позвонила бы, будь на его месте? Да и человек данный конкретный так себе, дрянь. Дрянь, а не человек».

Вчера она разговаривала с Риткой Радовой.

Ритка сказала, что мать никак не отойдет, боится, что за неимением других кандидатов в убийстве дяди Саши обвинят ее, Ритку. А тут еще бывшая дяди-Сашина супружница объявилась, хочет судиться за квартиру и за шесть соток по Егорьевскому шоссе с бытовкой на них. Какая зараза, давно уже от мужика ушла, а как разнюхала, что он умер, и права качает. А в квартире, на минуточку, не прописана, да и бытовка к ней отношения не имеет.

Алине стало досадно. Она же так ничем Ритке не помогла.

В прошлое воскресенье она не смогла заставить себя поехать на блошиный, хотя заранее договорилась об этом с тетей Тамарой. После субботней прогулки с байкером Джорджи на душе было тошно, и Алина почти весь день тупо провалялась на диване, переключая каналы телепередач. Она с трудом заставила себя съездить в «Экко», чтобы купить такие же точно ботиночки, которые ей дала поносить отзывчивая бабушка Степана. Новые Алина вернула Евгении Михайловне, а те, в которых поражала воображение байкеров, решила оставить себе. Блин, на память.

Однако так растечься лужицей – это себя не уважать. Решено. Завтра же будет совершен демарш с целью выйти на след загадочного фигуранта по имени Додик. Или это прозвище?

А интересно, воспользуется их идеей солдафон Берзин или нет? Идея неплохая, вполне жизнеспособная, только вот воплощать ее нужно в срочном порядке, жаль, несчастный случай помешал. Кажется, про Лушина Алине кто-то недавно говорил. Да, действительно, Катерина историю рассказывала, связанную с некачественной пищей. Не везло мужику в последнее время.

Так что не до спецоперации сегодня было. Оцепляли, перекрывали, ждали следственную бригаду, отвечали на вопросы. Остается надеяться, что в присутствии полиции тот, кто умыкнул ЛБВ, не решился протащить ее через двойные кордоны наружу.

Понятно, что нет никаких гарантий, что прибор уже не доставлен адресату, но шанс перехватить его на выходе все-таки остается, и этим шансом пренебрегать нельзя. Алина бы им пренебрегать не стала.

Забежала на минутку Надежда Михайловна – пожелать хороших выходных. На самом деле чтобы посплетничать про Берзина и еще немножко повыставляться своими смекалкой вкупе с изобретательностью. Ведь это же она придумала такой остроумный ход, жаль, что мальчишки так им и не воспользовались.

«Мальчишки», надо понимать – это Берзин со Шведовым.

– Но вы знаете, Алина Леонидовна, – оживленно говорила Киреева, – я случайно по первому этажу шла и увидела, что этот Петрас очень серьезно к делу подошел. Он запретил выходить к раздевалке в рабочих халатах и собрался проверять сумки у девчонок.

Для обеспечения сохранности дорогостоящих материалов и уникальных деталей, а проще говоря, чтобы кто чего не утырил, в цехе давно был заведен такой порядок – при входе на участки милости просим сбросить с себя все лишнее в буферной раздевалке и пройти на рабочее место в тесных джинсах и легкой футболке без карманов. А там, в цеху, уже можно облачиться в халат или во что-нибудь потеплее, кто хочет.

При оформлении в штат Наталья Майорова, менеджер по персоналу, об этом всех соискателей предупреждала и брала с них письменное согласие, аж на возможный личный досмотр. Все в основном соглашались. Правда, меры такие выполнялись не всегда: девки частенько протаскивали с собой за рабочий стол косметику и шоколадки, но сегодня Берзин порядок привел к соответствию. Хорошо, если не с опозданием.

– Говорят, – продолжала Киреева со вкусом, – что цех законсервируют до понедельника и охрану не снимут. Не удивлюсь, если Анатолий тут ночевать останется.

– А что будет в понедельник? – скучно поинтересовалась Трофимова.

– В понедельник будет запущен мой сценарий, я так предполагаю. Ой, не обижайтесь, Алиночка, я хотела сказать «наш», но оговорилась. Только смотрите, никому ни гу-гу! Ну, я побежала, а то меня муж, наверное, заждался, уже звонил с парковки. Мы с ним на дачу к его сослуживцу сейчас рванем. Ну, хороших выходных!

И веселая Надежда Михайловна, отправив Алине воздушный поцелуй, побежала на парковку к мужу.

С погодой им в субботу повезло. Вообще, погода в этом сентябре была до приятности теплой и москвичей баловала, однако могла ведь и передумать. Туч сегодня на небе не было, а прохладный и резковатый утренний ветерок обещал часика через два подобреть.

Добирались до места назначения с трудностями, но все-таки добрались. Дело в том, что Тамара Михайловна в те редкие разы, когда приезжала сюда составить компанию мужу, путешествовала демократичной электричкой, а Ритка, та вообще тут ни разу не была. Алине пришлось попотеть, выясняя сначала, каково же географическое название местности, отличное от названия железнодорожной платформы, возле которой дислоцировался объект, и затем прокладывая к той местности маршрут.

Съехав с шоссе республиканского значения и попетляв между простенькими дачками по однополоске значения районного, желтая Алинина «Сузуки» вырвалась на простор шоссейной излучины, с противоположной стороны ограниченной тем самым железнодорожным полотном, по которому подмосковные электрички доставляли на огороды местных дачников, а с недавнего времени подкатывали и желающих что-нибудь продать или что-нибудь купить в суматохе и толчее блошиного рынка, официально называемого «Ярмарка изделий народных промыслов и бывших в употреблении вещей «Добрыня».

Подъезжая, Алина готовилась обнаружить худшее, то есть просто кусок утоптанного глинозема и два десятка на нем едва ворочающих от хронического пьянства языками грязных и плохо пахнущих обоеполых продавцов. Однако была ограда, были воротца, и стоянка для машин возле ворот тоже была.

Пристроив половчее автомобиль, Алина выбралась из салона и с удовольствием сделала глубокий вдох чудного подмосковного воздуха. Сопя, наружу выкарабкались с заднего сиденья и девушки Радовы.

Алина осмотрелась.

Вероятно, недавно проходила электричка, и ее пассажиры жидкой струйкой неторопливо вливались через распахнутые решетчатые ворота в широкое пространство бывшего пустыря, ныне огороженного по периметру сеткой-рабицей и обустроенного длинными рядами торговых прилавков внутри.

Подбредающий со стороны станции народ был разношерстный – хихикающие подростки в рваных на коленках джинсах, пенсионеры со скорбными лицами, люди средних лет с лицами значительными и люди неопределенного возраста с лицами спившимися.

Одеты все были по-разному, но Алина порадовалась, что прислушалась вчера к тети-Тамариным советам и не стала наряжаться в любимую светло-серую офисную «двойку».

Тетя Тамара ее поучала по телефону:

– Запомни, девочка, на блошиный ради дешевых понтов наряжаются только дуры. Если продавцы видят, что она вся из себя в дорогом и новом, да еще и брюлики нацепила, то и относятся к ней соответственно – можно разводить. А если разводу не поддастся, как бы знает цену вопроса, то и пошлют куда подальше, не заржавеет. Потому что нос задирать не нужно. На блошиный следует одеваться поскромнее, победнее, пожалостнее, тогда и продадут подешевле, и отношение будет свойское, хотя все понимают, что это просто маскарад. Торгуйся обязательно, не торгуются только, опять же, лошары. Хотя и продавцы случаются разные – некоторые злятся, если цену начнешь сбивать, но это нечасто. Да ты и сама увидишь, что к чему. Бывает, спрашиваешь, сколько вот эта вещь стоит, а в ответ тебе скажут, что, к примеру, прошу восемьдесят, а коли брать будете, то отдам за пятьдесят. И не ищи тут логики. Если тебе неохота малообеспеченной прикидываться, то можно одеться как перекупщица. Эти – профессионалы, у многих свой бизнес антикварный. Такие личности приезжают на рынок очень рано и шарят по рядам, чтобы добыть товар для своей лавки, пользуясь человеческой неосведомленностью. Не всякая же бабуська понимает, что выставила на прилавок довоенный немецкий фарфор. Так вот, эти перекупщики частенько выглядят чудновато. Некоторые приходят, откровенно, как на карнавал – кто под сицилийского «крестного отца» оденется, кто под крутого автогонщика, а дамочку одну видела, так она вообще как жокей вырядилась: в черно-красное с золотыми галунами, да еще и с жокейской шапочкой. И костюмчики у них недешевые, хочу заметить. Еще можно в винтажное одеться, но винтаж должен выглядеть не как обноски с чужого плеча, а шикарно, по-богатому. К таким относятся уважительно и с опаской, на всякий случай. Кто их знает, что за фрукты?.. Скорее всего, эти из коллекционеров, они сюда наведываются, чтобы выловить что-нибудь для своей коллекции. Тут уж у каждого своя тема – монеты, открытки, фарфор, много чего. Но все эти персонажи, конечно, из толпы выделяются. Есть еще хороший вариант – одеваешься очень просто, но с нюансиком. К примеру, будут на тебе протертые джинсы и вытянутый свитер, а на шее, между тем, золотая цепочка. Ну, или что-то в этом роде. Хотя, может, тебе все эти сложности с маскировкой и ни к чему. Что нам с тобой нужно, в конце концов? Просто найти одного человека. Так ведь?

Алина согласилась, что да, так, но игра ей понравилась. Правда, велосипед она изобретать не стала, и хотя ее джинсы были совсем новые, то папкин джемпер вполне старый. А цепочек у нее было много на выбор.

Потоптавшись какое-то время возле машины, Алина, тетя Тамара и Рита тоже влились в человеческий ручеек и, войдя в распахнутые сетчатые ворота, пересекли границу «лепрозория», как презрительно выразился шедший поодаль образованный и весьма хорошо одетый мальчик-студент, решивший блеснуть высоким остроумием перед своей, вероятно, тоже образованной и не менее хорошо одетой подругой.

«Эти-то сюда зачем? – с непонятным раздражением подумала Алина. – За экзотикой? Или за развлечением?»

Войдя на территорию, тетя Тамара притормозила на пятачке у входа, чтобы сориентироваться. Все-таки здесь она бывала нечасто, а в последний раз вообще в начале лета. Покумекав, выбрала направление, и девушки двинулись дальше.

Ряды прилавков показались бесконечно длинными, уходящими куда-то вдаль. По проходам между ними народ перемещался степенно, как в музее, стараясь ничего не упустить, изучая предметы торга.

А за прилавками… Хотя нет, вот как раз за прилавками лица были в основном положительные, алкашей, предлагающих товар с помойки, имелось процентов десять, не больше. Основная часть – пожилые тетки и мужики, торгующие своим или соседским сильно- или средненошенным, а также разнокалиберной посудой, сувенирами брежневско-горбачевских времен, потрепанными книжками и слесарным инструментом.

Если задвинуть неуместную здесь высокомерную брезгливость, то на таких прилавках, а также на газетках, клеенках и разодранных полиэтиленовых мешках, расстеленных прямо на голой земле по причине отсутствия свободного торгового места в цивильном ряду, можно обнаружить вещь редкую и удивительную, причем по цене, вполне соизмеримой со стоимостью билета на маршрутку. Ну, может, не всегда так дешево, но за один гамбургер многое можно купить. Или не удивительную, а просто нужную добротную вещь, произведенную еще в эпоху развитого социализма по несгибаемым ГОСТам и из настоящих, а не игрушечных материалов.

Но вся эта красота с разнообразием жили в средней части торжища и дальше, на периферии. А вот по, так сказать, фронту, а также по выигрышной правой стороне торговые места заняли люди непростые и солидные – купчины – и предлагали они уважаемой публике то, что само напрашивалось называться антиквариатом.

Основательно обустроенные буржуйские прилавки с козырьками-навесами от солнца и дождя приковывали внимание, задевая какие-то грустные струнки души, и завораживали видом старых пузатых самоваров с измятыми медными боками, разнокалиберных старорежимных статуэток собак, лошадей и балерин, канделябров, подстаканников, дверных латунных ручек, высоких напольных часов, битых буфетов, комодиков и венских стульев еще дореволюционной столярки красного дерева.

А по мелочам!.. Сколько странных шкатулочек, непонятных коробочек и баночек, колечек, сережек, запонок, чайных ложек, солонок, рамочек, подставочек и просто чего-то такого, название чему современный человек уже забыл, если знал вообще!..

Конечно же, разводили лохов. Разводили. Но как красиво!

Продав за хорошую цену сильно юзаный индийский новодел, присовокупят к нему историю о том, что найдена сия вещица – кувшинчик ли, конфетница – на раскопках под Херсоном и только по чистой случайности оказалась не в центральном историческом музее, а у одного нуждающегося профессора филологии, который, расставаясь с ней, горько плакал. И всем приятно.

Именно к боковому антикварному ряду и направилась Тамара Михайловна, увлекая за собой весело взбудораженную Ритку и прячущую за деревянной улыбочкой смятение и ужас Алину. Ритуся быстро победила глупую щепетильность и вовсю уже шарила в ворохе вполне приличных ярких маечек и футболок, приговаривая: «Глупости какие. Постираю, отглажу да и надену, и что такого?»

Пока Ритка размышляла «мало-велико», прикладывая к животу то одну вещь, то другую, ее спутницы, щурясь на солнышке, стояли поодаль, не желая портить девушке праздник.

– Хорошее место, – произнесла тетя Тамара, обращаясь к напряженно застывшей Алине. – Ты, Алиночка, не удивляйся. Это хорошее место. Рынок-то этот гоняли с одного пустыря на другой раз пять, не меньше. Все он кому-то мешал. Смотреть им, видите ли, противно. На бедность. Антисанитарию какую-то приплели, то-се. Ни при чем тут антисанитария, у меня в троллейбусе ее не меньше. На бедность смотреть не могут, вот что я скажу. А скольким людям он жить дает, этот рынок? Ведь ты подумай. Кто сюда ходит за вещами? Пенсионеры. Инвалиды. Безработные. А кто тут торгует, чтобы лишнюю копеечку выручить? Те же пенсионеры и инвалиды. Где еще-то они смогут себе денежек раздобыть? Допустим, одежду можно теперь в этих ваших секонд-хендах покупать, но на блошином ты найдешь вещь вообще за копейки, просто за копейки. А те старухи, которые продают здесь всякий скарб, где они еще раздобыть эти десять рублей смогут? В метро, в переходе с вытянутой рукой стоять? Так что, девочка, если решишь тут что-нибудь приобрести, считай, что хорошее дело сделала, вроде как милостыню подала.

Алина молчала, не зная, что ответить.

Когда по ходу их маршрута она заставляла себя бросить взгляд то на тот прилавок, то на этот и взгляд фиксировал разложенное неровными стопками старое и грязное тряпье, ей неудержимо хотелось произнести «Фи…» и в довершение картины зажать своими чистенькими пальчиками с чистенькими ноготками свой аккуратный и тоже чистенький носик. И еще она все время старалась держаться подальше от этих вещей и от этих прилавков, как будто боялась подцепить какую-нибудь кожную заразу. А после слов тети Тамары ей стало не то чтобы стыдно, но как-то неприятно за себя, что она такая… чванливая цаца.

Как там тот мальчик с издевкой произнес? «Лепрозорий»? А она еще его осудила. А сама только что смотрела на Ритку с возмущением. Хорошо еще, что не одернула.

– К «жукам», конечно, эта тема не касается.

– К каким жукам, Тамара Михайловна? – отвлеклась от самобичевания Алина.

– А к тем самым, к кому мы сейчас с тобой направляемся. Сама увидишь. Есть тут несколько… Короче, это такие торгаши, которые точно знают, сколько их старье стоит, и не продешевят при этом. Им разные люди приносят вещи на продажу, а они скупают сразу, но за бесценок. Только потом не возмущайся, что глиняная тарелка, за которую ты получил у него сто рублей, уходит за сто долларов. Не нравится – стой сам и торгуй. Фиг продашь. А этот «жук» продаст. Вот так вот.

– А этот, как его, Додик, он что, тоже «жук»?

– Не знаю. Я не видела, чтобы он сам тут торговал. Но все продавцы у него в хороших знакомых. Дела у них какие-то общие есть. У моего Саши тоже тут дела были, но он простак был, Саша.

Тут к ним подошла довольная Ритка, засовывая что-то цветастое в просторную сумку-торбу, и движение возобновилось. Пройдя рынок сложным зигзагом почти по диагонали, Тамара Михайловна вывела свою группу к ряду крытых прилавков, обособленных от соседних, но не территориально, а, так сказать, по ассортименту.

Отличало от прочих и объединяло их между собой густое присутствие на каждом старых, а может, состаренных, православных икон, старинной крестьянской утвари – конских уздечек и хомутов с бубенчиками, прялок, деревянных детских, наивно раскрашенных люлек и черных овчинных тулупов с галунами и вышивкой, среди которых был один совсем крошечный. По мелочи – закопченные ухваты, чугунки, крынки, вышитые крестиком рубахи и кружевные подзоры на высокую послевоенную кровать. Особнячком стояли солисты – граммофон с томно изогнутой геликон-трубой и швейная машинка «Зингер» на ажурных чугунных ножках.

Товар не просто предлагал предаться светлой грусти, он вопил и нагло этого требовал, беззастенчиво соблазнял реальной перспективой приобретения себя в безраздельную и вечную собственность, и не просто как некой части чужой ушедшей жизни и родной истории, а как вещественного генератора невещественных эмоциональных состояний. Почему-то было понятно, что за один гамбургер ты сможешь тут только все хорошенько рассмотреть.

В мягкой полутени просторных торговых кулис, которые, как оказалось, были общие для всех трех лотков, окружив плотными телами шаткий столик с нарезкой сырокопченой, расположились на складных табуретках несколько солидных дядек, продавцов сей исторической ностальгии, и неторопливо, с пониманием кушали коньячок из серебряных с чернением стопок.

Ни английской, ни какой другой иностранной речи вблизи не слышалось, и дядьки благодушествовали, не обращая особого внимания на робких зевак из «простых». Зеваки – пара пенсионеров и женщина средних лет – вели себя тихо, не дыша, более всего опасаясь, что господа продавцы обратят на них свое внимание и зададут дежурный вопрос.

Тетя Тамара, не подходя к прилавку вплотную, принялась вполголоса втолковывать Алине:

– Вон, видишь того пузатого деда в шляпе и вязаной жилетке? Это Павел Семенович, он немецкий неплохо знает. Руслан, в темных очках парень, – английский и кое-что по-китайски скажет, мало, конечно, но для торговли хватает. Сюда, на блошиный, иностранцы часто приезжают, ради них ребята здесь и стоят. А Дмитрий Кузьмич – вон тот дядька лысый, в тельняшке, под морпеха косит – он истории рассказывает. Чтобы вещь лучше ушла и подороже. Я как-то тут топталась в стороночке, Шурика своего поджидала, так заслушалась, как Кузьмич одной мамзели про трюмо купчихи Каштановой заливал. Впарил, подлец, раскрутил ее спонсора на пятьсот «зеленых». Веришь, Лина, сказки свои он просто ниоткуда рождает, по запросу – раз, и готово. Такой у человека необыкновенный дар. А вон тот, четвертый…

– Вау! – взвизгнула вдруг с восторгом Ритка. – Мам, посмотри, там же у них ваш сосед сидит! Ну помнишь, я говорила? Который к дяде Саше тогда за дрелью приходил! – и она схватила тетю Тамару за руку и принялась трясти, а потом схватила за руку и Алину и тоже начала ее радостно трясти. – Классно, да, Алин? Мы ж его нашли!

Находящиеся в прилавочной глубине мужчины отвлеклись от своих стопариков и своей беседы и с одинаковым недовольным удивлением на важных лицах неодобрительно воззрились на источник воплей.

Источником явилось небольшое стадце коз, состоящее из одной матёрой, в которой они признали жену, а ныне вдову их теперь покойного поставщика, а также двух помоложе, и вот именно одна из молодых особей топотала и мекала, вовлекая в буйство своих более спокойных товарок. Еще и руками в сторону их прилавка размахивала.

Один из них, столкнувшись взглядом с Тамарой Михайловной, слегка ей кивнул, поприветствовав, а потом поочередно осмотрел ее спутниц. Затем аккуратно опустил на хлипкую столешницу свой стопарик и больше голову в сторону галдящих дамочек не поворачивал.

Кстати сказать, со стаканом он действительно монтировался не очень. Больше ему подошла бы свернутая в высокий рулон потрепанная карта двух полушарий. Типичный сельский учитель. Невзрачный, неяркий, узкоплечий, сутуловатый. И возраста непонятного, и брежневские очки вкупе с натянутым по самые уши коричневым драповым беретом внешний облик его не улучшали.

Трое остальных его сотрапезников тоже постепенно отвернулись к столу с немудреной закусочной снедью, обменявшись язвительными взглядами и репликами.

Тамаре Михайловне сделалось так неловко за свою невоспитанную дочь, что она даже слегка расстроилась.

– Чего ты раскричалась-то? – зашипела она, вызволяя руку из цепких Риткиных пальцев и искоса посматривая в сторону растревоженных антикваров. – Какой еще сосед? Дмитрий Кузьмич, что ли? С чего ты взяла, что он мой сосед? Он где-то в Гольянове живет. Да какая разница!

И решив, что вопрос исчерпан, она попыталась сосредоточиться и вспомнить, что же такое важное еще не сказала Алине, но не тут-то было. Ритуся вместо того, чтобы успокоиться и притихнуть, добавила децибелов, рассудив, видимо, что ежели мамаша не соображает, то надо просто повторить все сказанное еще раз, но погромче.

– Да ты что, мам, не понимаешь? – почти прокричала она Тамаре на ухо. – Это же тот самый дядечка, который сможет в милиции подтвердить, что точно не заходила я к вам тогда в квартиру! И даже в дверной звонок не звонила! А та мымра из соседнего подъезда, которая с болонкой, ничего не слышала, а на меня наговорила! То есть в полиции!.. Следователю, короче. Ты что, не понимаешь, как нам повезло?

Алина, силясь разобраться в ситуации, переводила взгляд с младшей Радовой на старшую.

– Рита, – сердито, вполголоса проговорила тетя Тамара, бросая конфузливые взгляды в сторону прилавка, – перестань кричать, на нас опять смотрят. На кого ты показываешь, тоже не наш сосед. Это тот человек, с которым хотела поговорить Алина.

После громогласных Риткиных восклицаний по поводу милиции, то есть полиции, короче – следователя, в заприлавочном пространстве произошло некое смятение. Но тут в поле видимости их лотков возникла покупательница, и все иррациональные страхи в один момент улетучились из коммерческих умов, будучи вытеснены предвкушением богатой добычи.

Потому что было понятно сразу, что подошла именно покупательница, даже если она и уйдет, ничего не купив.

«Но это мы еще посмотрим», – дружно подумали господа-«жуки».

Дама неторопливо прошлась вдоль линии прилавков, надолго не задерживая взгляд ни на одном из выставленных для продажи раритетов, а потом уж посмотрела на кучкующихся по ту сторону продавцов. Она сказала:

– Здравствуйте, ребята. По моей части ничего нового не появилось?

Голос у нее был негромкий, взгляд серьезный, а улыбка мягкая.

Алине эта дама показалась смутно знакомой, но где они могли видеться?

«Ребята» разом приподняли зады от своих складных стульев и заулыбались, и закачали туловищами, здороваясь в ответ. Кто-то из них тут же полез в огромный фанерный чемодан, спеша извлечь из него нечто «по ее части», кто-то кинулся доставать с высокой полки еще одно нечто. Дама спокойно ждала, наклонившись над серебряно-мельхиоровой мелочью, пришпиленной булавками к суконному планшету.

И тут Алина вспомнила. Точно! В тот злополучный день, когда Алина решила обратиться к эксперту-антиквару, в лавке того самого сволочного эксперта вот эта самая фея точно так же рассматривала стеклянную витрину с какой-то фарфоровой чепухой внутри.

Сегодня она была одета иначе. Тот ее костюмчик Алине запомнился, как запомнится, вероятно, и этот. Нынче на ней была широкая вишневая бархатная юбка до щиколоток, а также тесно облегающая фигуру атласная кофта, как у ладных молодух из казачьей станицы, и высокие ботиночки на какой-то странной деревянной танкетке.

Припомнив тети-Тамарин урок, Алина решила, что фея что-то такое коллекционирует. И сейчас как раз момент пополнения предметов коллекции.

– Вот, Дина Олеговна, взгляните, – радостно и сипло провозгласил Дмитрий Кузьмич, торопливо расчищая место на прилавке.

Затем на освободившееся пространство он торжественно водрузил несколько фарфоровых статуэток, говоря при этом с придыханием и как-то даже интимно:

– Настоящий Дутов, девятнадцатый век, для вас берег, сударыня. Никому другому даже и не предлагал, ни к чему, знаете, бисер метать.

Дама по имени Дина Олеговна, улыбаясь краешком рта, рассматривала «настоящего Дутова», а ее собеседник тем временем отвлекся, обернувшись на сутолоку в глубине прилавка. Он просипел, прощаясь с кем-то за руку:

– Ну, давай, Додик, пока. Мы с тобой обо всем договорились. Созвонимся еще. Но смотри, заказчик платит хорошо, не подведи, я на тебя рассчитываю.

Алина хорошо расслышала все сказанное «морпехом» Кузьмичом и поняла, что так тяжко искомый Додик навострился куда-то слинять.

Быстро развернувшись ко все еще препирающимся Радовым, Алина сильно дернула Тамару Михайловну за рукав и торопливо произнесла:

– Тетя Тамара, смотрите туда! Вон тот человек, который сейчас выбирается из-за прилавка, он и есть Додик?

Дама-коллекционер повернула голову и посмотрела на нее пристально, привлеченная, вероятно, взволнованным тоном, с которым Алина все это проговорила.

«Узнала», – сделала вывод Алина.

В другое время Алина непременно кивнула бы или улыбнулась этой незнакомой и такой приятной женщине, но сегодня подумала, что та может начать в ответ ненужную светскую беседу или что-то вроде того, а сейчас все это очень некстати.

Тамара отвела взгляд от торопливо лавирующей в ленивой рыночной толпе серо-коричневой нескладной фигуры и сказала растерянно:

– Ну да, Будимир Додонов, Додик. Я же тебе его сразу показала. Куда это он намылился в разгар дня?

Алина нервно скомандовала:

– Надо догнать. Вдруг он сегодня больше сюда не вернется?..

Они все вместе кинулись вслед. Но тут у Ритуси оторвался ремешок босоножки.

Дина Олеговна Мон, плавно разогнув спину, оторвалась от изучения фарфоровой кошечки, имеющей небольшой дефект в виде скола на бело-розовом ушке, и с легкой ироничной улыбкой проводила взглядом худощавый силуэт натуральной блондинки с развевающимися на ветру легкими прядями ухоженных волос, которая решительно бросилась в толпу с целью кого-то настигнуть.

«Смешная девочка, – подумала Дина Олеговна с легкой ностальгической грустью. – Чем-то она мне, безусловно, импонирует».

И, кажется, недавно она с ней где-то пересекалась. Правда, в тот раз та выглядела иначе, но Дина Олеговна давно научилась отделять лица от причесок, а тем более от антуража. Скорее всего, в каком-нибудь букинистическом или антикварном магазине видела ее Дина. И если следующая их встреча состоялась здесь, на барахолке, значит, интерес у девочки определенный – старина разной степени давности.

Жаль, что она так быстро удалилась, их знакомство могло быть полезным. Сразу видно, что она пришла сюда не за ношеной цигейковой шубейкой. Слишком дорогие кроссовки были на ее ногах, Дина Олеговна разбиралась.

Она безошибочно определяла, на какой ступени социально-финансовой лестницы находится та или иная встреченная ею особа, поскольку знала правило. В первую очередь следует обратить внимание на ноги, руки и волосы, и сразу все встанет на свои места.

Если Дина Олеговна увидит перед собой некую даму с прической, выполненной в элитном салоне, сияющим маникюром и в дорогих туфлях последней миланской коллекции, но, допустим, в синем халате уборщицы советских времен, то подумает, что, скорее всего, с ней произошло некое недоразумение, заставившее ее выскочить из дома в первой подвернувшейся вещи, либо теперь просто модно наряжаться в ситцевый халат. При этом Дина Олеговна ни на минуту не усомнится, что данная дама имеет возможность следить за собой, не отказывая в спа-процедурах и дорогих брендах модной одежды.

А вот бабу с немытыми и нечесаными патлами, кое-как покромсанными у зеркала в ванной, заросшими грязными ногтями и в растоптанных баретках, но в костюмчике от «Версаче» тут же заподозрит в краже товара из бутика.

У этой девочки достаток был, сразу видно, она одного с Диной Олеговной круга, и это вызывало еще бо́льшую симпатию.

Жаль, конечно, что они не поболтали на этот раз, но мир коллекционеров так тесен, что Дина не сомневалась – не там, так здесь судьба непременно их сведет.

Сама Дина Мон «заболела» стариной внезапно, но как-то очень всерьез. К этой ее любви приложил руку бывший муж, зануда и жмот, который делал на антикварных предметах деньги.

Дина не поддержала Александра в его бизнесе, поскольку в то время у нее уже появилась своя собственная фирма, мало общего имеющая со скупкой старинных вещей. Но обаяние старины ее захватило, и она «подсела» на собирательство, правда, в легкой форме.

Посмеиваясь над своей внезапной страстью, Дина говорила себе, что это, конечно, наркотик, но если держать себя в рамочках, то все свое имущество на него она не спустит. Да и средства позволяли.

Ее фирма приносила неплохой стабильный доход, а вполне автономная одинокая и бездетная Дина могла позволить себе потратить на свои прихоти некоторую его часть.

Уважая закон и порядок, она зарегистрировала свое кадровое агентство сразу же, как только поняла, что может продержаться на плаву. Наемных менеджеров не держала, предпочитая никого не посвящать в свои секреты и все делать самой.

Собственно, все ее секреты заключались в так называемой базе, но данные эти нарабатывались годами, и Дине не хотелось, чтобы ими завладел кто-то еще.

Что же касается объемов работы и, соответственно, финансовой от нее отдачи, то денег вполне хватало на достойную жизнь и скромные накопления на старость.

Не на старость, конечно. Противное слово какое. На безбедное существование, если ей надоест крутиться в бизнесе и захочется просто бродить по вернисажам, лениво перебирая пустые поделки в надежде обнаружить что-нибудь стоящее.

От природы она была к вещам требовательна и даже несколько капризна, и это защищало ее кошелек от глупых пустых трат, тем более что со временем Дина научилась хорошо разбираться в новой теме, поэтому «подлинный Дутов» ей уже не грозил.

Обе компаньонки блондинки, умчавшейся куда-то в гущу толпы, все еще квохтали над пострадавшей босоножкой. Видимо, случайные знакомые или тут какой-то деловой интерес. Эти коровы были как раз из тех, что радостно затариваются просроченной зубной пастой или шампунем, вывезенными с задков «Мосмарта». А миниатюрная фигурка их гламурной спутницы была уже далеко и стремительно разрезала толпу, стараясь не опоздать и кого-то настигнуть.

«Решительная девочка, – подумала Дина Олеговна с неопределимой эмоцией. – Решительная и смелая, надо полагать».

Дина Олеговна ошибалась, Алине было страшно. Хотя сначала было не страшно, а просто страшновато. Но, когда она оказалась в пахнущем плесневой сыростью полумраке минус первого этажа заброшенного дома, ей сделалось страшно по-настоящему. А до этого момента никакие страхи, к сожалению, ее не беспокоили.

Пока она неслась по трассе Пятницкого шоссе, а потом по Кольцу, а потом вслед за объектом старательно выписывала повороты по однообразным улицам спальной окраины Москвы, то имела перед собой определенную, очень определенную цель и вполне выполнимую задачу.

Спросить: «Уважаемый, а что это у вас в пакете? Не антикварная чернильница начала века случаем? Не ее ли и не вы ли ее по глупому недоразумению прихватили из квартиры заслуженной учительницы, как там ее, Дорошиной Нины Михайловны?»

Конечно, первоначально у Алины такой задачи не было. Господин Додонов с нетипичным для Москвы именем Будимир ей нужен был для, так сказать, собеседования. Просто поговорить, просто уточнить кое-какие нюансы. Если господин изволит. Посмотреть, как отреагирует на расспросы, попробовать взять телефончик или узнать, где работает.

Это сделать нужно непременно, чтобы в следующий раз его поиски не стоили таких мучительных усилий. А необходимость в новой с ним встрече, конечно же, появится, поскольку минуту назад выяснилось, что этот Будимир сможет подтвердить Риткину непричастность к убийству ее отчима.

На самом деле вопросов к этому персонажу было значительно больше, но они толкались в Алининой голове и мешали друг другу, не давая как следует сосредоточиться, чтобы их упорядочить и осмыслить. Слишком много новых вводных получили ее мозги за последние несколько минут. И вообще, какие мысли могут быть, когда нужно действовать, чтобы успеть!

Алина рванулась сквозь ярмарочную толпу вслед за удаляющимся Додоновым и выкрикнула через головы и плечи людей в его ускользающую спину что-то вроде: «Погодите, минуточку, Будимир, будьте любезны, мне необходимо с вами поговорить», но он то ли не расслышал, то ли не захотел останавливаться, и тогда Алина помчалась за ним дальше, намереваясь все-таки его нагнать. А потом она увидела…

В его руке болтался простой полиэтиленовый пакет, черный, с белым медведем на боку. В нем угадывалось нечто прямоугольное и плоское. Нечто по своим габаритам напоминающее небольшую шахматную доску, или чемоданчик для мельхиоровых столовых приборов, или…

Нагонять пришлось на колесах. Додонов, выскользнувший из огороженного периметра рынка, шустро поймал тачку и рванул в сторону Москвы. Алина кинулась к своей машине.

Она ни на минуту не усомнилась, что мелкий пакостник по кличке Додик вот в этот самый момент занят тем, что увозит у нее из-под носа ту самую пропавшую и позарез нужную самой Алине вещь с банальной целью где-нибудь хорошенько ее спрятать. У него сдали нервы, ничего странного.

«А зачем мне позарез нужна эта вещь? – вдруг удивилась Алина. – Никто звонками не беспокоит, претензий не предъявляет».

Но это ни о чем не говорит. Конечно, ее оставили в покое, но ведь могут и напомнить о том, что, с их точки зрения, она им что-то там должна. Например, вернуть украденный не ею антикварный письменный набор.

И не факт, кстати, что оставили в покое. Возможно, у нее паранойя, но что-то частенько в последнее время ей на глаза стал попадаться один и тот же «Ниссан» со слегка подмятым задом. И чем-то этот «Ниссан» кажется ей знакомым.

«А почему, кстати, у этого Додика сдали нервы? Про чернильницу мы его не спрашивали, ни на что не намекали и вообще с ним не заговаривали. Зачем же так переживать?» – не отрывая взгляда от пыльной задницы «Нивы», в которую загрузился предполагаемый вор Додонов, продолжила допрос самой себя Алина, стараясь одновременно внимательно следить за ситуацией на полосах республиканской магистрали.

Что-то Алину зацепило тогда, когда Ритка радостно заливалась про соседа с дрелью. Позвольте, выходит, что неизвестный сосед, заверивший Ритку, что в квартире ее отчима никого нет, и есть Додик, тот самый Додик, с которым перед своей кончиной яростно ругался по телефону Поляничев Александр?

В этой беготне и суматохе Алине совсем изменили ее сообразительность и логика. Как же она сразу не увидела такое странное сочетание событий и фактов?

Ведь тетя Тамара сразу сказала, что уважаемый господин Додонов ее соседом никак не является.

Из этого следует… Из этого следует, что ему есть что сказать Марианне Путято. И еще он соврал Ритке. Зачем? Мог бы объяснить, что товарищ по работе. Ведь мог? Железно мог. А соврал. Значит…

Размышлялось плохо и урывками, машин на трассе было много. Хоть «Нива» и не гнала, но все же ехала уверенно и не собиралась подстраиваться под Алинины нужды. Тупо повторять чужие маневры было никак нельзя: увлечешься или зазеваешься и вмажешься на обгоне во встречный туристический автобус, идущий по левой полосе на скорости под девяносто.

И поэтому Алина решила, что не стоит в своих рассуждениях пытаться охватить сразу все аспекты проблемы, хотя бы в то время, когда сидит за рулем. Вот объект, вот искомая вещь, нужно проследить и запомнить, куда данный объект завезет вещь, а потом видно будет.

В конце концов, потом можно будет обратиться к господам Росомахину и Ревякину и поставить их в известность, где и у кого они смогут забрать эту, блин, реликвию.

Приняв такое решение, Алина полностью сосредоточилась на погоне, надеясь, что в плотном потоке разноцветных и разнокалиберных авто, идущих к Москве, мелкий пакостник Додик ее вряд ли запеленгует. Прятаться необязательно. Да и как спрятаться?.. За фурами и грузовиками? Таких немного.

Она чуть было не потеряла своего подозреваемого, когда «Нива», в которой он драпал, внезапно остановилась.

Алина по инерции проехала мимо, а заметив, что объект ее слежки уже не впереди, а сзади, затормозила, но некоторое время Додонов был не на виду, поскольку весь задний обзор ей загородил древний «уазик», мучительно медленно покидающий место стоянки.

Адреналин шарашил вовсю. Гонка взвела ее нервы до верхнего предела, и поэтому, когда Алине показалось, что весь этот безумный бросок был напрасен и Додик-Будимир смог от нее оторваться – вот так просто, случайно, без умысла и усилий с его стороны, она готова была выскочить из машины и пинать ни в чем не повинные колеса, просто чтобы выместить хоть на них свою ярость и злую обиду.

Но Додик никуда не делся. Невзрачный «сельский учитель» помедлил у кромки тротуара, поворачивая туда-сюда жалом, а затем суетливо побежал через дорогу.

Куда это он? А, понятно. Значит, умозаключения Алины верны, там, куда он направляется, можно только прятать краденое. И Алина рванулась следом.

Осталось совсем немного, и она его схватит за руку. Куда ему деться в этом подвале? Алина не маленькая девочка и хорошо представляет себе, что такое подвал пятиэтажки. Стены и трубы, вот и вся обстановка. А Додик не Шварценеггер. Да и трус он к тому же, сразу видно. Жаль, что сегодня она не в остроносых лодочках, которыми так удобно бить по коленным чашечкам. Но ее кроссовки ничуть не хуже, если ими лупить немного выше.

Алина спустилась по битой наружной лестнице, приоткрыла покосившуюся дверь. Вошла. Ни стен, ни труб. Вернее, стены, конечно, были, но где-то там, в уходящей в глубь периферии, а здесь, около входа, громоздились какие-то… решетчатые загоны? Или что это, вольеры? Целая улица из вольеров … А для кого они? Для крыс вроде бы велики. Для свиней?

Ей стало не по себе. Но она услышала звук удаляющихся шагов на том конце подвальной улицы и, пересилив иррациональный страх, крадучись, пошла следом, старательно огибая фанерные выступы и распахнутые настежь хлипкие двери.

Вскоре она уткнулась в бетонную стену, вернее, в полузакрытую дверь в бетонной стене, и остановилась в нерешительности. Ни направо, ни налево дороги не было. Ветхие перегородки «бараков», и все, тупик.

Лучше бы, конечно, туда не ходить.

Алина вытащила из джинсов мобильник. Убедилась, что он заряжен и сеть ловит. Тогда можно. И вошла.

В помещении было темно. Совсем темно. Там, где она только что пробиралась, минуя странные фанерные переборки, какой-то свет все-таки был, а в этом помещении его не было вовсе. Алина сделала несколько неуверенных шагов, прислушиваясь к темноте и стараясь угадать, куда ей двигаться дальше.

Нужно все-таки вернуться назад. Да и шаги затихли. Сердце отчего-то забилось чаще.

«Не паникуй, никакая это не ловушка. Ничего страшного, он просто успел далеко уйти, именно поэтому ты его и не слышишь больше. Может, у него фонарик с собой. Конечно, у него фонарик, он же знал, куда направляется».

«Вот именно! – взвизгнул инстинкт, отвечающий за безопасность. – Он знал! А ты, милочка, знала?»

Алина хмыкнула, обманывая подступающий ужас.

Но когда она неуверенно развернулась в сторону сереющего дверного проема, старательно пялясь в черноту и выставив перед собой руки, дверь, ведущая наружу, резко захлопнулась, повинуясь чьему-то сильному толчку.

Он не ожидал их сегодня увидеть. Совершенно. Поэтому даже запаниковал слегка. Так, самую малость. Честно говоря, ни с одной из них он встречи не жаждал. Ни сегодня, ни в какой другой день.

И с чего вдруг принесло их всем скопом на «блошку», да еще и прибило к Пашиному лотку? Хотя это не важно. Важно то, что следует уносить ноги, и как можно быстрее.

Какая еще милиция-полиция, они что, с ума посходили? С его-то частным предпринимательством, которое, конечно, менты классифицируют как незаконное. И дело передадут в районную налоговую, где и впаяют штраф. В лучшем случае.

А что, скажите, незаконного в том, что он покупает у одних, а продает другим? И всем хорошо. Особенно тем жалким старикам-пенсионерам, у которых каждый рубль на счету. А Будимир Стефанович к ним сам приедет, пирожным бисквитным угостит, денежек отстегнет за их хлам. Потом богатые чудики тот хлам уже как антиквариат перекупят – низкий им за это поклон, чем и помогут Будимиру Стефановичу материально.

А эта щекастая обезьяна говорит – в полицию. Щас, разбежался.

Будимир Додонов, для коллег по бизнесу Додик, попеременно переходя с шага на рысь, сложным зигзагом преодолел наконец полосу препятствий, состоящую из болтающихся туда и сюда человеческих тел и торчащих так и этак лотков и прилавков, и выбрался через ближнюю прореху в сетке забора на простор районной магистрали.

«Поймаю тачку, и все, ку-ку, ищи-свищи», – нервничал он, вытягивая шею в ожидании попутного авто.

Как назло, сегодня он был без тачки. И как назло, по узкому серпантину шоссе машин почти не ездило, но ему подфартило. Какой-то местный дятел на давно немытой «Ниве» решил срубить немножко бабла и притормозил у обочины.

Уже пристегиваясь ремнем безопасности по настоянию того же занудного дятла, Додик увидел выползающую с рыночной автостоянки знакомую желтую машину.

«Тьфу ты, – подумал он расстроенно. – Надо же, как не повезло. Что за дурацкое совпадение». А вслед за этим подумал, что если это совпадение, то оно ему очень не нравится.

Из внутреннего кармана заношенного плаща он вытащил небольшой черный футляр с логотипом известной немецкой фирмы, извлек из его нутра бинокль, по размеру не больше театрального, и приник к его окулярам.

То, что Будимир Стефанович увидел, смутило его чрезвычайно. Смутило и встревожило. В желтом авто не было пассажиров. Только водитель, вернее – водительница, а значит… Значит, это не совпадение.

Он мог бы еще поверить в стечение обстоятельств, если бы все три дурынды упаковались в этот дурацкий тарантас, намотавшись до тошноты между подржавленными жестяными прилавками и расстеленными на утрамбованный грунт старыми покрывалами с россыпью нелепого барахла на них.

Но в автомобиле сидела она одна. Две другие отстали? Не захотели так рано покидать этот ЦУМ на выселках? Или перегрызлись и она их просто грубо бросила добираться самим на электричке?

Всю дорогу до Кольцевой Додик крутил головой, нервируя своего водителя. Желтая «Сузуки» не отлипала. Нехорошо. Или все же совпадение?

– Куда дальше? – спросил водила угрюмо, но Додик уже знал, куда дальше. Есть одно место. И если все происходящее – осознанная акция, то скоро это станет ясно. Лучше перебдеть.

Увы, его подозрения оправдались.

Петляя по лабиринтам Северного Тушина, настырная «Сузуки» не отпускала машину с Додиком на борту дальше чем на квартал, старательно повторяя все ее маневры. Будимир Стефанович больше не нервничал, а лишь мрачно улыбался тонкими губами, в очередной раз приметив через замызганное заднее стекло желтую полированную «морду».

Наконец чумазая «Нива» вырулила на нужную Будимиру улицу и притерлась к бордюру напротив нужного для него дома. Будимир быстро расплатился и выскочил на тротуар, застегивая портмоне и озираясь. Преследовавшая его желтая машина с ходу просвистела мимо, но метров через десять резко затормозила, останавливаясь.

Додик немножко попозировал, стоя на месте и провожая задумчивым взглядом поджарый зад улепетнувшей подмосковной «Нивы». Теперь главное, чтобы «староста группы» его отследила и взяла под прицел.

Когда Додик учился в МАИ, в их группе была вот такая же староста, неподкупная и свирепая коммунарка, за которой не ухаживал ни один пацан, но все прогибались, чтобы она не поставила жирной шариковой ручкой два часа прогула в журнал посещаемости и тем самым не навлекла гнев и карательные меры сурового декана Сушкова Михаила Ильича.

Да, это так, Додик посещал и окончил сей престижный по прошлым временам вуз. Не блистая в учебе, он весьма преуспел в комсомольской карьере, поочередно управляясь с делами то культурно-массового, то физкультурно-спортивного секторов в комитете комсомола их факультета.

И даже жениться успел на пятом курсе. Вообще, женат он был дважды. Первый раз – по тщеславию, второй – по корысти. Но жены возле него не удержались, поскольку сильно Додик менялся по прошествии короткого времени после внедрения в семью. Не то чтобы желал верховодить там, где и без него крутой тесть, но почтения требовал. Первую семью это смешило, вторую возмущало, но ни та, ни другая долго его выступления терпеть были не намерены, и Додик из них последовательно выбыл.

Потом была гражданская жена из простушек, но в то время он уже нашел свое главное увлечение, забирающее много сил, а главное, денег. Терпеть такие расходы из семейного кошелька жена-простушка не захотела. Сначала, правда, она притворялась, что разделяет с Додиком его хобби, но ее притворства надолго не хватило.

Походив одну зиму в перештопанных сапогах и не найдя в бюджете средств на новые, когда наступила вторая, жена послала Додика с его любовью к великим голландцам и хлопнула дверью. Он не переживал. Теперь он один и счастлив.

«Кажется, схватилось», – удовлетворенно отметил про себя Додик, встретив заполошный взгляд «старосты», таращившейся на него из кое-как припаркованного авто, и быстрым шагом направился через дорогу. Его целью была вон та блочная пятиэтажка, выселенная и подготовленная к сносу. Он хорошо знал этот объект.

Оказавшись на другой стороне улицы, Додик еще раз оглянулся. Упертая «коммунарка» спешно выбиралась из машины с явным намерением продолжать погоню и настигнуть. Или все-таки проследить?

«Отличненько, – сказал он себе, мысленно потирая руки. – Она на хвосте. Хорошая девочка, управляемая. Тут-то мы тебя с хвостика и сбросим».

Чтобы подстегнуть ее охотничий рефлекс, Додик даже изобразил из себя сильно куда-то спешащего и как бы с оглядкой и опаской направился в сторону огороженной жиденькими перилами лестнички, расположенной в торце пятиэтажки. Лестничка из шести ступенек вниз оканчивалась дверью, ведущей в огромный, почти во всю площадь опустевшего дома, подвал, который домовитые бывшие жильцы превратили в коллективный подземный сарай, разбив его посекционно.

Само здание выглядело жалко и страшно. Многих стекол оно уже лишилось, дверей в подъезды не было вообще. Смотреть на эти серые стены, рамы без стекол, отбитые косяки дверей и мрачные провалы пустых подъездов было отчего-то жутковато даже солнечным субботним днем и при густом скоплении пешеходов.

Но у Будимира Стефановича нервы были крепкие. Кроме того, он здесь бывал, и не раз. Они с покойным чудаком Алексом все здесь хорошо отработали. И Додик помнил этот подвал, который своим нависающим потолком и тесными проходами между фанерными хлипкими стенками, огораживающими каждое из частных сарайных владений, и кургузыми штакетничками дверей, плохо скрывающими от посторонних глаз ящики с картошкой на зиму или лишние в доме тазы и лыжи, сильно смахивал на общагу в преисподней.

Ближе к центру подвала сей сюрреалистичный картонный лабиринт внезапно упирался в фундаментальную бетонную стену, имеющую посередке нормальную, а не решетчатую дверь, довольно прочную, с задвижкой и проушинами под солидный амбарный замок. Сам замок, естественно, давно уже отсутствовал, как отсутствовал и его напарник – врезной, на месте которого зияла рваная дыра, забитая скомканной газетой.

За дверью обнаруживалось прямоугольное помещение с «глухими» стенами наподобие некоего бункера или огромной шлюзовой камеры, хотя для шлюзовой камеры оно было великовато, да и не к месту, особенно если учесть, что со всех сторон «бункер» был окружен все тем же извилистым самостройным коридором.

Функциональное назначение данного помещения, которое было метров тридцать квадратных, не меньше, определить было затруднительно, так как оно внутри себя ничего конкретного не содержало, если не считать пустой пластмассовой тары из-под пивных и винных бутылок, растерзанных картонных коробок и какого-то грязного тряпья. У противоположной стены имелся, правда, высокий металлический стеллаж, сильно ржавый, но все еще крепкий, однако по наполнению его полок тоже нельзя было сделать каких-либо выводов – кроме неровных стопок пожелтевших газет на полках ничего не лежало и не стояло.

Стеллаж был придвинут к стене не вплотную, а с небольшим промежутком и как бы вкривь, чтобы уж совсем не перекрывать еще одну капитальную дверь, выводящую во вторую половину подвала.

Эта половина скрупулезно копировала первую, и в торцевой ее части, как в зеркальном отражении, имелась такая же дверь на улицу, правда, лестница вверх была не шести, а четырех ступенек за счет неровностей местного ландшафта.

Раньше, пока в доме жили люди и подвал был посещаем, он освещался редкими слабенькими лампочками, но сейчас от них остались висеть одни голые шнуры без патронов, да и от электричества дом был давно отключен.

После того как жители пятиэтажки, получив ордера и ключи, разъехались по новостройкам и забрали из своего подземного сарая ценные тазы, здесь какое-то время тусовались мужики из бомжей, они и блюли в своих интересах сохранность дверей и запоров. Тех мужиков тоже уже нет, поскольку они перебрались на другой объект по причине, от них не зависящей, а вот двери и задвижки пока сохранились.

По крайней мере, Додик на это очень надеялся. Да и задвижка ему нужна была всего только одна, чтобы отвязаться наконец от этой настырной девки, прицепившейся к нему, как жвачка к рифленой подошве.

И наказать маленько. Слегка, для острастки, чтобы больше к нему не лезла, дура долбаная. Будимиру Стефановичу стало изменять его всегдашнее уравновешенное спокойствие. Он начинал сердиться.

Его план был прост и потому заранее успешен. Додик заманит долбаную дуру по извилистой кишке подвального лабиринта в заброшенный «бункер», скоренько выберется из него через дверь, скрытую стеллажом, потом выскочит на улицу через второй подвальный выход, по верху пробежится обратно, вновь спустится в подвал и запрет «бункер» с этой стороны, задвинув на двери задвижку, а ежели задвижки не случится, то подопрет дверь каким-нибудь ящиком потяжелее.

Когда эта дура все-таки найдет впотьмах и на ощупь незапертую дверь, а потом набродится в страхе и ужасе по узким фанерным коридорам в поисках лестницы, ведущей к дневному свету, Будимир Стефанович будет у себя дома варить на полдник пельмени, и никто никогда не сможет пригласить его к следователю – ни в милицию, ни в полицию. По крайней мере, по этому делу. По делу глупого Алекса.

Осеннее солнце, с трудом протискивающееся сквозь узкие, в один кирпич, оконца под самым потолком, почти не справлялось с задачей освещения, и Додик зашипел, больно зашибив косточку голеностопа о какой-то подло торчащий выступ трубы.

Ему еще основательно мешал пластиковый пакет, в который он, торопясь свинтить с «блошиного», засунул новый каталог оптики из Нидерландов и металлическую коньячную фляжку. Фляжку капризный Кузьмич не взял у него сегодня на реализацию, а каталог дал ему почитать Руслан. Пакет не то что мешал, пакет раздражал, но приходилось терпеть и приноравливаться. Каталог он непременно должен вернуть в следующую субботу, а то Руслан на дерьмо изойдет.

Припадая на обиженную ногу, он вновь зашагал между разнокалиберными убогими клетушками то ли сараев, то ли кладовок, которые напоминали сейчас опустевшие стойла для скота, и размышлял со злой досадой, сколько же времени напрасно потратил на эту стерву, просто любопытную и назойливую стерву, сколько литров бензина сжег, и вот теперь снова она доставляет ему неудобство.

Он прислушался и разобрал осторожные шаги по крошащимся бетонным ступенькам лестницы, потом скрипнула петлями потревоженная входная дверь, после он услышал, как зашуршал мелкий мусор под подошвами чьих-то ботинок. Все идет по плану. Отлично. Это она, натыкаясь на углы и простенки, осторожно пробирается следом.

Он подумал: «И ведь не трусит». А потом еще подумал, что это как раз странно. Мысль заставила его насторожиться.

Не кинется обычная офисная фифа в темный подвал полуразрушенного дома вслед за незнакомым мужиком, пусть даже и безобидным с виду. Не пойдет, ни за какие коврижки не пойдет, пусть даже она патологически любопытна. Не та мотивация. В данном случае любопытство – не та мотивация…

Тогда почему эта настойчиво преследовала его от самой «блохи»? Почти не скрываясь, кстати. И ломанулась за ним сюда, в страшное для любой представительницы бабского пола место, где темно и можно встретить кого-нибудь поужаснее, чем крысы?..

Зачем ей все это? Неужели только для того, чтобы добыть Будимира и припахать его в качестве свидетеля защиты для малахольной падчерицы Поляничева? Вот, кстати, странный дружеский дуэт, совершенно невозможный.

Но если все дело в подруге и ее проблемах, то почему вся эта голливудская гонка происходит без ее участия? И зачем было, в таком случае, упорно висеть на хвосте, если можно просто подать сигнал клаксона, попросив водителя «Нивы» остановиться, или окликнуть Додика погромче, возможности были?

Или тут… своя игра?

Додик почувствовал неприятный холодок страха, пробежавший из-под ложечки вверх, к яремной впадине и выше, горло щекотно сдавили невидимые зябкие пальцы. Он вспомнил свои прежние недавние опасения насчет вот этой самой белобрысой дряни, из-за которой он провалил почти готовое дело.

Почему он забыл свои опасения?! Решил, что это просто «стечение обстоятельств». Не слишком ли часто они стали так неудачно стекаться?

Додику стало совсем нехорошо. Мысли паническими всполохами заметались в межвисочном пространстве.

Кто эта девка? На кого работает? На ментов? Ерунда, тогда бы его «Ниву» остановили на первом же посту ГИБДД. Или не ерунда? Или она человек диспетчера? Если это так, то трогать ее нельзя, никак нельзя. Но диспетчер не говорил, что чем-то недоволен, и условия, поставленные Будимиром, его вполне устроили. Диспетчер не знает Додика в лицо, значит, не может подослать к нему специалиста! Да и на специалиста эта моль не тянет. Тогда кто?

Кто она такая и что ей нужно, придется выяснять как-то иначе.

И тогда он подумал: «А выясним…»

Не обращая больше внимания на боль в щиколотке и шорохи позади, Додик ускорил шаг и вышел к бетонной стене «бункера». Первым делом убедился, что дверь в порядке, а засов на месте. Молодцы, бомжики, спасибо, ребятки, не сломали.

Вошел внутрь и, освещая себе путь маленьким фонариком-брелоком, который постоянно носил с собой на связке ключей, пробрался к серой громадине металлического стеллажа, протиснулся между гулким коробом и бетонной стеной. Вторая дверь тоже висела на петлях, закрывая проем, – удача.

Додик медленно и аккуратно прикрыл ее за собой и так же медленно, стараясь поменьше шуметь, задвинул ржавую задвижку.

В скудном свете окошек-бойниц приметил неподалеку перевернутый кверху дном какой-то деревянный короб, на который пристроил свою ручную кладь. Временно. Все это временно, потом он свое имущество заберет обратно.

Теперь главное – скорость. Пока эта девка не опомнилась, не почуяла ловушку и не сбежала. Потому что планы Будимира Стефановича на ее счет поменялись.

Алина вздрогнула. Сердце холодным молоточком застучало по ребрам. Но она взяла себя в руки и в абсолютной темноте нащупала перед собой ржавую жесть дверной обшивки. Толкнула. Никакого результата. Налегла всем телом – то же самое. Тогда она принялась в нее колотить.

– Господин Додонов! Это вы так шутите? Откройте, мне нужно с вами поговорить!

За дверью глухо послышался смешок. Потом зашуршала скомканная бумага, освобождая рваную дыру в двери, оставшуюся на месте выломанного с «мясом» врезного замка. Потом Алина услышала доносящиеся через прореху слова.

– Э-э-э… не волнуйтесь, деточка, – задребезжал суетливый тенорок, – вас, кажется, Алина зовут? Да, Алина Леонидовна, припоминаю. Мы сейчас с вами поговорим немножко, и все закончится. Мне ведь, представьте, тоже поговорить с вами нужно. Надо же, как наши интересы совпали.

И опять смешок.

Алина решила покамест не заостряться на том факте, что этот тип назвал ее по имени-отчеству. После разберемся, на поверхности. Сейчас не стоит отвлекаться на несущественное.

– Так говорить неудобно! – выкрикнула она в дверь. – Давайте лучше снаружи поговорим. Хотите, в кафе посидим? Или в сквере на скамеечке…

– Приятно, когда столь молодая девушка приглашает тебя в кафе, – снова хихикнули по ту сторону двери. – Но вы знаете, в другой раз. Да, в другой раз, непременно. Сегодня мне немножко некогда. Вы не обиделись?

– О чем вы хотели со мной говорить? – мрачно спросила Алина, вытягивая из джинсового кармана мобильник.

– Зачем вы преследовали меня, дорогуша? – тон поменялся и стал надменно-холодным.

– Я вам уже объяснила. Мне нужно задать вам несколько вопросов. А вы убежали. Пришлось бежать вдогонку.

– Да? – шутливо удивился собеседник. – И о чем вопросы?

– Ну, первый – это скорее не вопрос, а просьба. Не могли бы вы подтвердить следствию, что в день убийства Поляничева видели у дверей его квартиры некую девушку и при этом она туда не заходила?

– Простите, я что-то не совсем…

Алина сама уже сообразила, насколько бестолково изложила свою просьбу, за что и рассердилась на себя моментально. Понятно же, что одной фразой всего не объяснишь, не надо так суетиться. Она продолжила уже спокойнее:

– Эта девушка – Рита, моя подруга. Ее подозревают в убийстве отчима, Поляничева Александра. Вы ведь его знали? Поляничева?

– Алекса?.. Почему знал? Я его знаю. Вы говорите, убили Алекса? Какая жалость. Нет, в самом деле, весьма и весьма жаль, очень положительный был товарищ. Но что у него есть падчерица – нет, не знал. И не знаю. Вернее, теперь уже знаю благодаря вам, милая. Печальная история, – тенорок вздохнул с сожалением. – Но что делать, ведь у следствия, вероятно, есть веские причины, чтобы подозревать именно ее…

– Если вы подтвердите, что она не входила в квартиру в тот день, когда Поляничев был убит, то подозрения с нее снимут!

– Я?! – театрально поразился Додонов. – Но как это возможно? Как я могу подтвердить то, очевидцем чему не был? Тем более откуда мне знать, когда убили бедного Алекса?

Алина запнулась. А что она, собственно, ожидала? Теперь придется среди жильцов тети-Тамариного дома искать свидетелей, которые видели этого хорька Додонова в подъезде или около, запомнили его и смогут опознать, чтобы он уж точно не сумел отвертеться. А если не найдут?

А если не найдут, то все, трындец, как любит выражаться ее грубый папка. Ничего-то эта сволочь подтверждать не станет.

– Выпустите меня, мне домой надо, – хмуро произнесла она.

– Простите, милая, но я не верю, что вы гнались за мной через всю Московскую область только за этим. Вам придется признаться, в чем ваш интерес.

– Когда дверь откроете, тогда и скажу, – нелюбезно пробурчала Алина.

– Да ну?! – весело удивился Додик. – А давайте наоборот. Вы говорите, а я открываю, идет?

– Да нечего мне вам говорить! Я вам все сказала!

– Вы уж определитесь, деточка. То скажу, то нечего говорить. Ну да ладно, не хотите, не нужно. Вы останетесь здесь. Я нелюбопытен. Я нелюбопытен, но осторожен. Поэтому вы останетесь здесь.

Алина спросила язвительно:

– Думаете, я на вас заявление в полицию не напишу, когда отсюда выберусь? Я такое заявление напишу, что вас, уважаемый, упекут не за хулиганство, а за что-нибудь похуже. Я же юрист.

– Юрист? Надо же. Я думал, что бухгалтер. Не важно, однако. Только отчего ты решила, что отсюда выйдешь? Потому что мобильник у тебя с собой? Ну, и что там поделывает твой мобильник?

Алина взглянула на дисплей своего телефона, и руки ее задрожали. Сети не было.

Из-за двери раздались какие-то квакающие звуки. Это Додик смеялся.

Так, нужно перестать трястись и все хорошенько обдумать. Вероятно, треклятый Додик этот каземат отлично знает. И он уверен, что позвонить отсюда нельзя. Значит, так оно и есть. Далее. Никто не будет ее здесь искать. В голову не взбредет искать ее здесь. Разве только заглянет кто-нибудь случайно, но это вряд ли. Может, бомжи зайдут? Рассчитывать на это не стоит. Они, когда зайдут, могут обнаружить только останки отважного, но глупого юриста, и хорошо, если не объеденные крысами. И даже, блин, «Ниссан» сегодня не появлялся! Да и чем бы он мог…

Словно поняв ход ее мыслей, Додик произнес со скрипучим смешком:

– Да не переживайте вы так, девушка, вы тут ненадолго. Завтра приедет техника, и домик этот того, тю-тю, снесут.

И снова зашелся смехом.

– Ну, я пошел? – вопросил он, отсмеявшись. – Надоело мне тут с вами. Грязно и воняет. Да и домой пора, как вы только что заметили.

Алина, обхватив ладонями лоб и щеки, судорожно пыталась что-нибудь придумать, старательно отгоняя паническую атаку, от которой закладывало в ушах и хотелось кричать. Она понимала, что этот шизофреник действительно может уйти, оставив ее умирать тяжелой и страшной смертью, и еще понимала, что если сейчас откроет свой «интерес» и задаст вопрос, не он ли упер антикварную чернильницу начала прошлого века, то этим свое положение отнюдь не улучшит.

Нужна какая-то хитрость. Хитрить Алина не умела. Но что-то ведь делать нужно! И наспех придумав какую-то ерунду, она произнесла ему вслед торопливо:

– Постойте, у меня к вам действительно было дело. Я хочу приобрести у вас одну вещицу. За вашу цену, естественно. Одному другу нужен подарок. Не поможете?

Кажется, Додонов удивился.

– Какую вещицу? – заинтересованно спросил он у Алины.

– Чернильницу. Вернее, письменный чернильный набор. Каслинское чугунное литье. Есть у вас такой?

Она ожидала любой реакции, но только не той, что последовала.

– Ты что, мразь, издеваться решила? – вдруг завопил Додик, наклонившись прямо к сквозной бреши от выкорчеванного замка. – Ты же лучше других знаешь, что его у меня нет! Ты ведь с этим придурком его у меня украла, мразь! Украла и спрятала! Мразь, стерва!.. Не выйдешь ты отсюда, тут подохнешь, мразь!

Он хрипло орал, проталкивая бешеный крик сквозь спазмы мышц, которыми злоба и ненависть стискивали его горло, а потом умолк, громко и часто дыша.

В другой ситуации Алина непременно спросила бы: «И что вы, уважаемый, так пузыритесь?», но только не в этой. Признаться, от мощи Додиковых чувств ей стало здорово не по себе, она вся сжалась, не зная, чего ей ожидать в следующую минуту. Сейчас даже не хотелось, чтобы этот шизофреник открыл дверь.

На всякий случай она пошарила рукой по усеянному цементным крошевом полу, чтобы найти хоть какое-то орудие защиты. Кусок кирпича, например. Увы, попадался один бумажный мусор.

Минуту спустя ее тюремщик вкрадчиво зашептал:

– Нет, уважаемая Алина Леонидовна, вам меня не провести. У вас – все, у меня – ничего, но вам же нужен заказчик!.. А заказчика-то я вам не дам. Не дам заказчика!

Вновь умолк, размышляя над этой мыслью, и взвыл с отчаянием:

– Но вам он и не нужен! Гадина, какая гадина, ты сможешь продать ее кому-нибудь еще! Тогда чего тебе от меня надо? Что ты ко мне привязалась?

– У меня нет этой чернильницы, – стараясь, чтобы ее слова звучали внятно и убедительно, проговорила Алина. – Вы меня слышите, господин Додонов? Этой чернильницы у меня нет. И не было. Вы на мой счет ошиблись. Я надеялась, что она у вас. Но я поняла, что у вас ее тоже нет. Жаль. Мне она очень нужна.

– Ей она очень нужна! А мне? Разве мне она не нужна? А ты знаешь, сколько сил и времени я потратил на то, чтобы только найти адрес старухи, у которой есть этот долбаный реликт? Может, ты считаешь, что это обычная каслинская дрянь, которую сто лет назад отлили миллионным тиражом и теперь ее пруд пруди в каждом антикварном ларьке? Ошибаешься, милочка! Это не простая дрянь, а с отметиной. Там в процессе литья непролив случился, на правой дальней ножке, и ажурчик на ней поэтому вышел неполный и кривенький, но таких чернильниц подпорченных всего-то двадцать штучек и было. Партия с браком, прикинь… Тогда ее тоже в продажу пустили, по бросовой цене, надо сказать, а теперь это раритет. Все, которые с правильным ажурчиком, ерунду какую-то стоят, а вот с брачком – это да, эти раритет и антикварная редкость. И есть такие придурки-коллекционеры, которым именно такую кривую и подавай. Смешно, не находишь? Было бы смешно… И вот такой придурок выходит на меня и денег сулит… Много, он много сулит. И сроки, конечно, ставит. А это нехорошо, очень нехорошо, девочка моя. Потому что на его условия я согласился и пообещал выполнить в сроки. Никогда так раньше не поступал и правильно делал. Коли не знаешь, где вещь лежит, то и на заказ не подряжайся. Но слишком много бабла пообещал тот придурок, слишком. И сначала ведь все получалось, срасталось уже… А тут ты!..

Додик запнулся, а потом вновь заговорил, проглатывая слова и захлебываясь в их потоке.

Сколько сил и времени потратил он, чтобы дойти до цели! Он терпеливо и методично обходил тесные коммуналки в приземистых купеческих домах Арбатских переулков и Чистых прудов, надеясь обнаружить в одной из этих конур какого-нибудь старого пня, бережно хранящего папенькину память, но готового за некую мзду ее продать. Он аккуратно выспрашивал знакомых по бизнесу, он наводил справки у коллекционеров, у скупщиков всех мастей, у музейных служек. Пустые хлопоты. Но кто ищет, тот найдет, только не нужно оставлять поиски. Упорство и труд все перетрут… Додик был упорен.

Разговорив одного старого шута, который крутился возле будки сбора утильсырья, Будимир Стефанович наконец получил свою награду за измотанные силы и нервы. Старый шут однозначно был убежден, что названный предмет имеется у его давнишней знакомой, а за небольшие премиальные выдал ее координаты плюс рекомендацию от себя в виде глянцевого прямоугольничка визитки. Наличие таковой Будимира не удивило, мало ли. Возможно, дед коллекционер, а коллекционеры любят понты. Частная коллекция, то-се… Стенд на Тишинке…

В приподнятом настроении Будимир Стефанович отправился с визитом к пожилой даме, предчувствуя удачу.

Зачем только в тот день Додик взял с собой на дело этого недоумка Алекса?

Вначале все шло по отработанной схеме.

Войдя в старухину нехилую квартирку, Додик сразу же «включил» робкого интеллигента, церемонно поздоровался, извинился за беспокойство, сослался на давешнего чумового старичка, протянул визитку. Затем спросил уважаемую Нину Михайловну, не найдется ли у нее хоть чего-нибудь для продажи через антикварный салон.

Додик всегда носил с собой ксерокопию лицензии и несколько расходных ордеров одной шарашки, в которой числился сотрудником Алекс. Алексу они нужны были для его расчетов с населением, когда оно, то есть население, приносило свой мусор с целью дополнительной финансовой выручки. Алекс работал приемщиком в той самой будке утильсырья, возле которой Додик повстречал общительного деда.

Обычно все проходило без предъявления оных бумаг, но данная конкретная старуха была занудой, и бумаги потребовались. Для отвода глаз пришлось даже приобрести у нее какой-то грошовый значок, изведя на это один из расходников. К чернильному набору он даже и не подступался. Интуиция сразу подсказала, что не продаст или заломит. И что тогда делать дальше? Идти чай пить?

Он сразу заметил его на почетном месте посередке дубового двухтумбового стола. Видимо, это был кабинет. Старуха завела Додика сюда, чтобы вытащить из бюро жестяную банку с никому не нужными значками и юбилейными медальками.

С учетом кабинета в квартире было три комнаты. Три просторные комнаты и такой же просторный длинный коридор и еще один коридорчик, поменьше, ведущий к санузлам и на кухню. Не многовато ли для одной этой старой плесени?

Опытным взглядом Додик быстро прощупал периметр – корешки сочинений Ульянова-Ленина в высоком и узком книжном шкафу, какие-то краснознаменные грамоты в деревянных рамках, висящие на стенах, оклеенных «толстовскими» обоями, основательный портрет маслом важного носастого мужика в полувоенном френче. Массивный постамент чернильницы был установлен по центру зеленого сукна рядом со старинным телефонным аппаратом, чугунной пепельницей в виде гигантского дубового листа, чугунным же бюстом деятеля, которого Додик не смог идентифицировать, и стаканом для карандашей из красной яшмы.

«Мемориал», – со злой издевкой подумал Додик.

Однако наборчик сильно похож на искомый, нужно брать, а вот тот он или не тот, разбираться придется потом, когда он уйдет из квартиры. Только вот как брать? И тогда он «забыл» на этом мемориальном столе свою папку.

И уже стоя в прихожей перед крепкой входной дверью с множеством замков и задвижек, он прервал свою жаркую благодарственную речь, «вспомнив» про документы. Он отодвинул старую колоду с дороги и с извинениями метнулся обратно в кабинет.

Грузная хозяйка доплюхала только до середины коридора, а Додик уже шел ей навстречу, разводя руками в приступе раскаяния. В правой руке он держал тоненькую папочку, прихваченную им с двухтумбового стола, левая была пуста, на лице – смущенная улыбка.

Старуха недовольно хмыкнула и отворила ему дверь на лестничную клетку.

Кланяясь и не переставая благодарить и извиняться, Додик допятился задом аж до массивных перил и, только после того как дверь захлопнулась, быстро скатился до первого этажа. Нужно делать ноги, и как можно скорее.

Прижимая рукой к спине тяжеловесный и колючий чугунный брусок, который он засунул за ремень брюк и прикрыл пиджачными фалдами, Додик, мелко семеня, приблизился к своей «девятке». Там на переднем пассажирском сиденье его должен был дожидаться напарник.

И зачем Додик таскал его сегодня весь день с собой? Вообще-то Поляничев нужен был ему только как силовая поддержка, когда в плане стояла операция по прочесу пустых квартир, которую проводить в одиночку было рискованно, или как тягловая сила, если добыча предполагалась громоздкой.

За небольшие деньги этот олух соглашался помочь, не вникая в подробности. Но сегодня лучше было бы его отпустить после окончания первой части программы. Вот только Додик не проинтуичил, за что и поплатился.

Алекс не сидел внутри «девятки», он стоял, привалившись к капоту, и курил. Додик не разрешал ему курить в салоне. Тем более такую дрянь.

Уже открыв водительскую дверь и примерившись пристроить зад на сиденье, хоть украденный раритет на пояснице этому здорово мешал, но не извлекать же его из брюк на виду у всего честного двора, Додик почувствовал, как что-то проскочило внутри штанины, с глухим звоном выпало наружу и закатилось за колесо. «Чернильница, падла», – догадался он.

Алекс, с ходу сообразив, в чем дело, выпавшую часть подхватил и спрятал в карман ветровки, а потом обежал машину спереди и загрузился на пассажирское сиденье. Компаньоны рванули прочь и подальше.

Додик, отъехав пару кварталов, остановился и извлек наконец из-за ремня чугунную чушку, позвякивающую крышечкой чернильницы. Сунул чушку напарнику, чтобы тот спрятал добычу в переноску. Алекс предмет из его рук перехватил, но, вместо того чтобы сразу же его поместить в замызганную спортивную сумку с полустертой надписью «Reebok» на боковом кармане, начал вертеть в руках и рассматривать с не свойственным для него вниманием.

– Надо же, тут и дарственная надпись есть, – сказал он задумчиво, а потом углубился в чтение округлых буквочек, выгравированных на полированной поверхности пластины, которая явно не имела отношения к данному каслинскому литью, а была припаяна позднее.

Додик ругнулся, выдернул из рук Алекса раритет и принялся изучать эту самую пластину, а заодно уж и ажур задней правой лапки.

Лапка его порадовала, а вот инородная пластина с поздравлением какого-то Дорошина с какой-то там годовщиной – так его и разэтак – огорчила. Хотя психовать не стоит. Если подойти к делу вдумчиво, пластину можно без последствий отделить, лысые места замазать молотковой эмалью – клиент ничего и не заметит.

Пока вертел в руках постамент, вторая чернильница тоже вывалилась из гнезда и с тихим звяканьем соскользнула на ковролин под кресло. Додик вернул постамент Алексу и буркнул: «Уложи все в пакет. Подними, что там укатилось. Пакет спрячь в сумку». Тот пыхтя полез шарить под сиденьем.

Всю дорогу напарник сидел молча и даже не заговорил о том, что дело нужно бы отметить, гонорар взял как-то вяло и попрощался странно.

Расстались они уже в Алексовой будке, прилепленной к задней стене продуктового магазина. Возле будки толклись бомжи и пенсионеры, терпеливо поджидающие своего деньгодателя.

Додик вышел из машины вместе с Алексом, прихватив сумку с товаром. Поляничев направился отпирать свой «офис», а Додик тем временем шатался между бабульками, притащившимися сюда, чтобы сдать в обмен на деньги жестяные стопки сплющенных банок из-под пива и колы, урожай которых они собирали каждое утро, прочесывая места районных гуляний и шаря по урнам возле магазинов. Послушал, о чем вяло переругиваются уже «тепленькие» бомжи, ночующие под крышей соседнего ДК работников здравоохранения, который, судя по размытым буквам на картонном щите, является памятником архитектуры. Еще на щите было написано, что реконструкцию памятника государство обязуется закончить в третьем квартале позапрошлого года.

Воспользовавшись тем, что Алекс отвлекся на перебранку со скандальной правдолюбивой пенсионеркой, Будимир Стефанович прошел к нему за прилавок. Сторожко извлек из сумки пакет с товаром, обернул найденной тут же тряпицей, уложил в какую-то коробку, коробку задвинул подальше, в глубь стеллажа, на самой его нижней полке.

Разве мог Будимир Стефанович оставить такую важную вещь в машине? А тем более нести ее домой? Вдруг залезут воры, наведенные недоброжелателями и завистниками? Вдруг налетят грабители, наведенные теми же самыми? Вдруг милиция? То бишь полиция? А у Алекса в его тряпье и старье вкупе с цветным ломом никто никогда и ничего искать не станет.

В тот же день бодрый и радостный Будимир Стефанович связался с заказчиком и обговорил с ним место встречи, заодно еще раз уточнив условия сделки. На завтра он устроил себе выходной, а утром третьего дня подъехал к Алексову пункту, но Алекса на месте не застал. Пункт был закрыт, на двери висел огромный амбарный замок.

Пожав плечами, Будимир Стефанович отбыл по делам, решив заехать позже. Время пока было. Но позже все повторилось, приемный пункт все так же был заперт, а под его дверями уже толпились страждущие и жаждущие, поругивающие лениво, но с пониманием вновь запившего приемщика.

Особо поэтому не волнуясь, он позвонил своему напарнику домой, рассудив, что тот может еще долго отмечать позавчерашний успех, который, надо сказать, к Алексу никакого отношения не имеет. Додик вовсе не собирался вытаскивать это чмо на его трудовой пост. Ему просто нужны ключи от хибары, и только. Пусть даст ключи и квасит дальше.

Тут, однако, обнаружилось, что Алекс был не пьян и не с похмелья, хотя и пребывал не в себе. На простой вопрос о товаре он вдруг так активно вспенился, что Додику стало ясно – нужно ехать к напарнику домой и разбираться в проблеме.

Приехал и поговорил. И разобрался.

Сначала Додик подумал, что Алекс хочет тупо денег. Типа повышения зарплаты. Потом, что он хочет очень больших денег, иными словами, решил подельника шантажировать. Потом до Будимира Стефановича дошло, что все дело в той долбаной чернильнице, которая теперь уже неизвестно где. Может, до сих пор лежит на полке, прикрытая тряпками и макулатурой, а может, в убогой квартирке Алекса в бельевом шкафу его гиппопотамихи-жены за стопками трусов и толстых колготок.

– Оказалось, что дело в этой чернильнице! В дурацкой надписи на ней! Будь она неладна! – напоследок истерично взвизгнул Додик и притих.

Алина насторожилась, почувствовав, что сейчас она услышит нечто важное. Что сейчас он произнесет нечто такое, отчего одним неизвестным в этом громоздком уравнении станет меньше.

Но Додонов умолк.

Пауза затянулась, сделалась безнадежной и глухой.

Чтобы как-то поощрить его дальнейшие душеизлияния, Алина сочувственно возмутилась:

– Неужели из-за такой ерунды он распалился настолько, что даже обозвал вас гнидой?

И тут же поняла, как сглупила. И это было уже не исправить.

Додик не говорил, что Алекс обозвал его гнидой.

– Я вам не говорил, что Алекс называл меня гнидой, – задумчиво растягивая слова, повторил вслух ее мысли Додик, а потом вдруг заволновался: – Как ты узнала? Ты там была? Но я тебя там не видел!.. Или Алекс успел тебе все рассказать до того, как отправился на тот свет?

Он выкрикнул отчаянно:

– Я ничего, совсем ничего не понимаю! Я же ему звонил практически от подъезда… Я пришел, а ты спряталась? Я обыскал всю квартиру, я обшарил даже их вонючий сортир и драные антресоли! Никого, совсем никого в квартире не было, кроме меня и дохлого Алекса! Ты не могла ничего слышать! Но ты слышала…

Алина спросила напряженно:

– Когда вы пришли, Александр был уже мертв? И дверь была открыта?

– Нет, он был еще жив, – с непонятным смешком отозвался внезапно успокоившийся Додонов. – Некоторое время он был еще жив. А потом он стал уже мертв. Не надо было так меня обижать и пугать тоже было не надо. Я не герой, меня пугать опасно.

И он тихонечко засмеялся. Так, что Алине сделалось страшно.

За последние минуты она подзабыла про страх, начала надеяться, что еще сможет как-то договориться с этим неврастеником, как-то заговорит ему зубы, как-то умаслит или обхитрит. Когда она услышала этот его смех, то поняла, что он прошел свою точку возврата.

– Видите ли, уважаемая Алина… Он вздумал мне угрожать. Нет, ему не нужны были деньги. Я же говорю – придурок. Он орал, что пойдет в полицию и все расскажет про мои дела. Напрасно я возился с ним. Люди не знают благодарности. Он ревел, как ишак. Вы представляете себе ишака, деточка? Он ревел, что это была последняя капля. Как будто я силой заставлял его на меня работать. У меня ведь бизнес, вы понимаете? В каждом бизнесе свои правила и свои условия игры. Если у тебя нет прибыли, то и бизнеса у тебя никакого нет, вы согласны, Алина Леонидовна? Мне нужен товар, постоянно нужен новый и качественный товар, и, по возможности, даром. Чем меньше затрат, тем больше дельточка, согласны? Главное, этот Алекс не был никогда моралистом. Иначе бы он и пару дней со мной не продержался. Да разве сейчас есть где-то моралисты с такой-то безработицей? Тех грошей, что ему хозяин лавки платил, только на пиво и курево хватало, вот и подрядил я его информацию сливать, если какая-нибудь ценная вещь на горизонте забрезжит. Там среди нищих старух попадались экземпляры. И он со мной работал, долго, год почти, если не больше. Придурок он был, а не моралист, вот что я вам скажу. Сейчас я вам поясню, в чем дело. Мы ведь с вами никуда не торопимся? А дело в том, что его идиотка-падчерица, а ваша, пардон, подруга, доставляла ему некое аптечное средство. Алекс этой дурехе сказал, что плохо засыпает, а ее маменька часто принимать сие лекарство ему не дает. Вот подружка ваша еще и ему, помимо маменьки, капсюлки и приносила. Великолепное, надо сказать, средство, весьма быстродействующее. Пока старички возятся и достают с полки печенье, мы, а вернее, я, кидаю в их чаек таблеточку или две, по наитию, этого препарата, и старичок через пяток минуток уже в отключке. Берем вещь и уходим. Но это не всегда так, отнюдь, я же не маньяк. Это тогда только, если упорствует старая сволочь и не желает продавать за мою цену. Заломит несусветную, а откуда у меня такие деньги? Сам виноват, не надо было жадничать. Напарничек мой все это прекрасно знал, потому что при сем присутствовал неоднократно. И тут вдруг заявляет мне, что я урод или, как вы только что мне напомнили, гнида. Обидно. Обидно, потому что несправедливо. А крышу ему снесло как раз из-за этой проклятущей чернильницы. В тот раз Алекс был просто пристрастен. Вот если бы я эту вещицу у какого-то незнакомого ему пенсионера приватизировал, он бы не взбух даже на секунду. Получил бы свои комиссионные – ни за что, надо заметить, и забыл бы уже на следующий день. А тут сразу праведным гневом воспылал. Видите ли, я его школьную училку ограбил. Грозить начал. А мне оно надо? Мне мой товар вернуть надо. Я и пришел к нему товар вернуть.

Он опять умолк, собираясь с мыслями. Оживился:

– Послушай, лапушка, может, она все-таки у тебя, а? Скажи, где прячешь, а я тебя выпущу. Честно, выпущу сразу же. Я же видел, как ты в руках держала баночку ту самую. Чернильничку вставную, с крышечкой. Ты из квартиры Алексовой выходила и баночку выронила. Надо же, какая она прыгучая… Значит, и весь наборчик у тебя должен быть. Где же ему еще быть, деточка? Только у тебя…

Алина молчала, не зная, что ответить. Потом спросила медленно:

– А почему вы решили, что он пропал? Может, набор все еще там и находится, в этом приемном пункте. У меня машина неподалеку, могу подвезти. Хотите?

– Хитрая девочка… Нету ее там, я проверял. И дома у него проверял. Нету нигде.

– Зачем же вы тогда его убили? – спросила наобум Алина. – Теперь вот не узнаете уже, где эта вещь.

– Да? – заныл Додик. – А что мне делать оставалось? Набор он перепрятал, а мне грозил все в полиции рассказать!.. И денег не хотел… Я ему говорю: «Слушай, говорю, дружище, ну давай все забудем уже, ну не знал я, что ты так среагируешь! Ну ты пойми, мне эта вещь нужна – позарез просто!» А он как заведенный все «гнида» да «гнида». Я и решил, что нужно что-то кардинальное предпринять. Так сказать, одним махом двух зайцев… Сначала, думаю, этого обездвижу, а потом уж и товар найду.

– И как вы его… обездвижили?

– Ой, вы знаете, Алина, все получилось гениально, просто гениально. Он все возбухал, все слюной брызгал, а я моментик улучил и приложил его по затылку разделочной доской. Там у его коровы отличная разделочная доска стояла возле мойки. Толстенная, из липы, похоже. Ну, он отключился, я его на кушетку отволок, а потом влил в пасть микстурку. Он и уснул крепко-крепко. Знаете, Алина, в чем гениальность решения? Я вам сейчас все объясню. Ой, я так рад, что могу этим с кем-то поделиться!.. Трудно в себе держать, но приходится, это же секрет, в конце концов.

Он перевел дыхание. Алина онемела.

Это псих. Настоящий махровый псих, которому место в палате с Гитлером и Наполеоном. Он, конечно, сейчас все ей расскажет. А потом…

– Вы знаете, Алина Леонидовна…

– Откуда вам известно мое имя? – поторопилась перебить его Алина в надежде на то, что он отвлечется от своих откровений, не станет выдавать ей свои безумные секреты, выпустит на волю…

Он отвлекся.

– Ну как же… Вы ведь похитили у меня из-под носа часть комплекта. Я вас на лестничной клетке видел возле Алексовой двери. И на какой машине вы отбыли с территории двора, тоже видел. И номерные знаки вашей «Сузуки» запомнил. У меня отличная оптика, я очень люблю хорошую оптику и всегда имею с собой какой-нибудь оптический прибор. Это моя страсть. Рассмотреть номерной знак с такого расстояния посредством немецкой зрительной трубы не составляет никаких проблем, абсолютно никаких, я вас уверяю. Узнал ваш адрес по базе, подстерег утром, проследовал до места работы. У охраны бизнес-центра узнал, кто вы и из какой фирмы. Там у вас очень разговорчивая охрана. Я даже денег им не предложил, а они уже все мне про вас рассказали. Главное ведь, Алина Леонидовна, как вопрос сформулировать, не так ли? Я его сформулировал правильно. Я им сказал, что только что при парковке вы своим задом разбили фару моему бедному «жигуленку», а потом послали меня на фиг, отказавшись платить за ущерб. Выдали они вас с потрохами. Кажется, там вас не очень любят, вы не находите?

Алине впервые стало грустно оттого, что ее действительно не слишком любят сослуживцы. Но какие гады!.. Хотя их можно понять.

Алина догадывалась, что иногда перегибает палку, стараясь сохранить дистанцию, лицо и независимость. Может быть, следует подумать об этом на досуге? Когда она отсюда выберется, обязательно подумает.

– Я следил за вами некоторое время. Надеялся, что таким образом прознаю о ваших целях и сообщниках или о том, чье задание вы выполняли, выкрав у меня товар. Следить за вами с раннего утра я смысла не увидел, так как быстро понял, что вы проводите ночь только дома, а из дома – сразу на работу. А вот ваш досуг после работы какое-то время меня занимал. Если бы не подонки, которые испортили колеса у моего транспорта, я бы продолжил свое частное расследование. Хотя, наверное, и не продолжил бы. Вы вели очень однообразную жизнь, дорогая Алина. Не скучно вам было?

Алину передернуло, когда она услышала эти «вели» и «было».

Как бы его свернуть с опасной темы? И неужели она так ничего и не придумает, чтобы выбраться из ловушки? В которую, надо заметить, она сама себя и загнала, идиотка самонадеянная. Кстати, как это ни грустно, но пока все, что она в этом направлении предпринимала, привело лишь к осложнению ее и без того незавидного положения. Особенно удачным было последнее выступление на тему «гниды». Вот и мни себя после этого умной, сильной, ловкой.

– Но мы отвлеклись, – встрепенулся Додик. – Позвольте я все-таки продолжу. Я хочу немножко похвастаться, хоть хвастаться и нехорошо. Но я так все замечательно придумал!.. Причем это случилось вдруг, буквально из ничего, на ходу, в спешке! Сейчас поясню. Я поставил перед собой задачу накачать Алекса именно теми таблетками, которые приносила ему его падчерица. Естественно, я осведомлен, что у его теперешней жены есть дочь, я даже несколько раз ее видел. Правда, издалека. Такая же корова, как и ее мать, только вдобавок еще и глупая. Но не в этом дело. Мне нужно было, чтобы у полиции, если дело дойдет до полиции, был легкий подозреваемый. А почему, скажите, я должен сам подставляться? Наоборот, совсем наоборот, мне было необходимо себя максимально обезопасить. На мысль эту навела меня сама дочурка. Дело в том, что чуть не помешала она мне в тот день. И как я не заметил ее на подходе? Но все к лучшему, надо полагать. Или, например, пришел бы я к Алексу десятью минутами позже, а там уже эта красавица на кухне чай пьет. И дело не сделал бы, и засветился бы по полной программе. Но провидение было на моей стороне. Так вот, Алина Леонидовна, подхожу я к его двери, руку уже к кнопке звонка тяну, а тут вижу, что кто-то по лестнице поднимается. Дверь-то у них в подъезде настежь, вот я и не услышал, как кто-то вошел, однако вовремя увидел. А это, оказывается, она, наша красавица, папаньку навестить пришла. Вы знаете, просто как озарение со мной случилось, сразу понял, что сказать надо. «Я, – говорю ей, – давно уже тут. Звоню, звоню, никто не открывает». Поверила дочурка, вы представляете? Дебилка. Она же должна была тогда трели слышать еще у подъезда: второй этаж все-таки, не девятый! И окна на лестнице настежь! Но мне только на руку, что она такая идиотка. Короче, ушла она, а я вверх на три пролета проскочил, соседа изображать, по легенде. Ну а когда увидел из окна, что падчерица свалила, снова на второй этаж спустился, в гости к Алексу. Конечно, в том, что никто меня на лестнице не запеленговал, доля везения была, но я специально разгар рабочего дня для своего дельца выбрал. Однако снова отвлекся, прошу меня извинить. Итак, каким же образом я мог бы выполнить задуманное, то есть накачать дорогого Алекса хорошей дозой, гм… успокоительного? Тут мы приступаем к самому основному. Следите за моей мыслью, Алина Леонидовна. Во-первых, я хорошо понимал, что нельзя ни в коем случае допустить, чтобы остались всякие потеки от жидкости на его морде и одежде, а они непременно появятся, если пытаться влить пойло стаканом или прямо из бутылки, – это раз. А если он, будучи в отключке, не захочет широко пасть разевать, то ее придется разжимать силой. А наши криминалисты такие дотошные!.. Сериал «След» смотрите? Найдут еще какой-нибудь кровоподтек на его роже, зацепятся. Гематома от разделочной доски меня мало волновала. Одной меньше, одной больше. У алконавта Алекса они не переводились. А вот кровоизлияние на губе – это серьезно. Это два. А в-третьих, влить-то я ее, может, и волью, но не факт, что она достигнет желудка. Хотя тут я, возможно, и перестраховываюсь, но и двух первых пунктов достаточно, чтобы задуматься. Понимаете теперь, какая непростая передо мной стояла задача? И вот мне в голову приходит эта самая гениальная мысль. «Эврика!» – говорю я сам себе и отправляюсь искать клизму, обыкновенную кружку Эсмарха, которая есть в каждом доме. Обнаруживаю ее в шкафчике в ванной – ожидаемое место. Остальное просто. Разбалтываю в бутылке водки всю пачку таблеток, я их с собой принес, так, на всякий случай, а водка у него всегда стоит в холодильнике, затем заправляю полученной микстурой клизму и накачиваю Алекса, пока он еще не очухался. Достаю с полки и ставлю на стол рядом с початой бутылкой рюмку, а упаковку от пилюль аккуратно помещаю в мусорное ведро. Что еще? Вроде все, ничего не забыл. Впоследствии я, правда, несколько волновался, что на некоторые нюансы могут обратить внимание, но все обошлось. Я, видите ли, после удачной операции решил немножко похозяйничать у них в квартире: вдруг, думаю, найду свою вещь? Но его коровища мои карты спутала. Вижу – тащится через двор, сумками увесилась. Я ее из окна кухни засек. А у меня в руках в это время коробка с какой-то рыболовной шнягой была – блесна, крючки, катушки. Должен же я был все места проверить, вдруг придурок Алекс разобрал раритет на мелкие детали и попрятал их по разным местам? Подошел с коробкой поближе к окну – там светлее, ну, и увидел толстуху. Вот я от неожиданности и просыпал всю эту хрень на пол. Но собирать уже не стал, некогда. Все так и оставил. Схватил клизму, а она здоровая дура, пол-литра, куда ее с собой брать? Я же на машине приехал, вышел из нее в рубашке с коротким рукавом, пиджак в салоне оставил, брюки тесные, в карман не сунешь. В первый момент попытался ее в карман запихнуть, но неудачно все смотрелось: то здесь торчит, то там топорщится, а я еще и разнервничался из-за спешки. И вот ведь проклятье, в руках тоже этот баскетбольный мяч не понесешь, вдруг кто встретится на лестнице случайно, внимание обратит и запомнит? Пакет какой-нибудь искать, чтобы туда ее сунуть и вынести, времени не было. Пришлось в квартире оставить. А что? Хороший выход. Оставил я этот медицинский снаряд на той же полке, откуда и взял. И ничего! Никто ничего не заметил! А может, мадам и вливание себе через зад уже сделала от запора, тогда вообще все шито-крыто. Гениально, вы согласны? Хотя надо бы наведаться как-нибудь, прибрать за собой. Не всегда же вдовица дома пребывает.

Тут он вдруг спохватился:

– Ой-ой-ой, сколько времени-то уже! Мне домой пора. Извините, Алина Леонидовна, вынужден вас оставить. Даже не знаю, что вам посоветовать в вашей ситуации. Конечно, вам придется немножко несладко. Завтра уже прибудет техника и начнет крушить стены, но поверьте, ничем помочь вам, увы, не могу. Но за беседу спасибо. Да, большое спасибо. А дел-то у меня сколько накопилось на завтра! Понедельник – тяжелый день. Правда, для вас, дорогая Алина Леонидовна, он будет потяжелее, и это меня как-то примиряет с действительностью.

– Завтра воскресенье, – безучастно поправила его Алина.

– Что? – переполошился вдруг Додик. – Что ты сказала? Воскресенье? Не понедельник разве?

Почему это его так взволновало?

Он забормотал озабоченно, что двое суток – все-таки не одна ночь, ненадежно, мало ли… Вдруг все же кто забредет ненароком… Никаких гарантий, никаких гарантий…

Алина не стала прислушиваться. Она присела прямо на холодный и грязный бетон, прислонилась к холодной и грязной стене и приготовилась плакать. Не сию минуту. Позже. Когда этот урод уйдет совсем. Сначала она вволю наплачется, а потом подумает. Выход найдется. Ну не может никак она поверить, что это конец. Не верится, и все тут. Но поплакать все-таки нужно.

Она просто бодрилась. Верилось ей или не верилось, но ужас в груди разбухал, мешая дышать, и Алина всерьез боялась, что трезвый ум потеряет контроль над бедным испуганным сердцем и она начнет метаться в злой темноте и биться головой в глухие бетонные стены, не для того, чтобы покончить с кошмаром поскорее, раскроив себе череп, нет, просто в приступе вопящего отчаяния и страха.

Додик не уходил, почему-то медлил. Потом вдруг, что-то решив, принялся выламывать, расширяя неровные края отверстия, на месте которого когда-то был врезан замок и через которое они до сих пор так плодотворно общались. Он пыхтел, что-то шипел себе под нос, пару раз ругнулся. Видимо, у него не все получалось. Потом пробормотал: «Должна пролезть» – и вновь обратился к Алине:

– Вы знаете, что я для вас придумал, Алина Леонидовна? Мне искренне вас жаль, поверьте. Я представил себе, как вы двое суток будете находиться в этом помещении, без света, без удобств. И будете ждать и прислушиваться к звукам. Это же ад, настоящий и истинный ад! Я не хочу, чтобы ваши последние часы были так трудны, я принесу вам свою микстурку. Очень советую. Я вам вот сюда бутылочку просуну, а вы выпьете. Зачем вам, право, ждать такой жуткой кончины? Это же действительно страшно и больно очень будет. Но особенно страшно, в моем представлении. А микстурку мою выпьете и уснете. Ничего не попишешь, деточка, так надо. Ничего не попишешь. Я скоро.

И Алина услышала его удаляющиеся шаги. Потом стало тихо.

Женя Анисимов уже минут десять маялся возле ступенек магазина «Продукты 24 часа», не зная, чего ему хочется больше: войти внутрь, поглазеть на витрину аптечного киоска и заодно пошарить глазами под упаковочными столами – вдруг кто уронил мелочишко мимо сумки, или же остаться снаружи, подышать воздухом, подождать, может, кто из ребят подвалит, а там видно будет.

Женя жил в этом доме с самого рождения. В двухкомнатной квартире. И в настоящее время он в ней жил один. Молодой военный пенсионер, а также несостоявшийся финансовый директор.

Возможно, именно поэтому раскрутить его на обмен-продажу с последующим выездом в соседний подвал или на фиктивный брак с той же целью пока еще не удалось никому. Хотя попытки были и будут, он реалист.

Раньше было не так, раньше он жил с семьей. Нормальная семья, непьющая. Мама, деда Коля и бабушка Таня.

Деда Коля работал инженером на машиностроительном заводе и много чего мог делать дома руками. Да он все делал дома, всю мужскую работу. Такого даже не водилось, что надо было вызывать водопроводчика или телевизионного мастера.

Бабушка сначала была заведующей небольшим меховым ателье, где до перестройки тачали шубы и дохи из искусственного меха под леопарда, а потом, когда у ателье появилась молодая хозяйка, приняла ее предложение и осталась у нее начальником производства.

Мама училась. В Тимирязевской академии, что ли. Она хотела стать ветврачом, но потом как-то не сложилось у нее с обучением, и она отправилась сначала в недвижимость, потом в страхование, а в последнее время была рекламным агентом в каком-то строительном журнале.

Мама у Жени была очень красивая. У нее были такие большие, влажные карие глаза и всегда смеющийся рот.

А как-то дома разразился скандал. Мама плакала в ванной, а дед бегал по прихожей мимо двери ванной и орал на нее, что она шалава, идиотка, что жизнь ее не учит, и другие грубые слова на нее орал. Бабушка сидела на кухне и капала себе валокордин, а потом решила вмешаться, чтобы маму защитить, но дед на нее замахнулся в сердцах, бабушка отпрыгнула в сторону и тоже заплакала.

Потом мама умерла. Женьке тогда было восемь. Ее увезла неотложка, и мама больше не вернулась. Медики ругали бабушку, что так долго не вызывала «Скорую», а бабушка только плакала. Мамино лицо больше не улыбалось, оно было серым с зеленоватым оттенком.

Злая врачиха сказала на выходе: «Слишком долго лило».

Женька потом подслушал, как бабушка в своей комнате плакала и говорила деду: «Это Бог нас наказал, Коля».

Дед молчал и как-то странно прихрюкивал, Женя потом понял, что это он так плакал. Маленький Женя решил, что дедушка никогда не плакал, вот и не получается у него по-настоящему. То ли дело он, Женя! Он так может зарыдать, что все сразу начнут бегать вокруг и задавать вопрос: «А что с нашим маленьким случилось?»

Очень скоро он понял, что уже не маленький.

Деда Коля умер через полгода, от инсульта.

Бабушка сильно изменилась, не улыбалась почти. Но внука любила беззаветно. Им нравилось сидеть по вечерам вдвоем и пить чай перед телевизором, смотреть мультики про Чипа и Дейла, разговаривать о том о сем.

Говорил, конечно, Женька, а бабушка Таня его внимательно слушала. Умная была у него бабушка.

Когда Жене было лет примерно одиннадцать, случилась пакость – сломался видеомагнитофон. Конечно, не катастрофа, а именно пакость, но все же. Денег на ремонт не было, на новый видак – тем более.

И тогда бабушка Таня так просто сказала: «Женюль, почини, пожалуйста». Она всегда говорила ему «спасибо» и «пожалуйста», а он ей тоже.

Женя даже и не удивился ее просьбе. Ну а как же? Деда был жив – чинил все, а теперь должен он, Женя.

Женя вскрыл, как сумел, отверткой верхнюю панель, что-то там увидел, что-то ему показалось, что-то он понял. Сказал солидно, что лентопротяжка барахлит и что ему нужно к Лехе на третий этаж. Вдвоем с Лехой они видак и починили, а бабушка Таня усадила их перед телевизором и поставила на журнальный столик перед мастерами коробку зефира в шоколаде.

Потом Женя менял прокладки в подтекающем кране на кухне, потом смазывал веломоторным маслом заедающий дверной замок, потом он научился еще много чему, а может, и не совсем научился. У него это как-то само собой получалось.

Бабушка говорила – гены, и улыбалась.

Но с выбором вуза она настояла на своем – никаких дизайнерских, никакого менеджера и никакого инженера. Только на бухгалтера. Только! Это та специальность, которая нужна при всех режимах и перестройках.

Женя послушался. Тем более что предпочтений особенных у него не было, а бабушке он привык верить.

Поступил в институт финансов и права на отделение бухгалтерского учета, правда, на платное обучение. Учиться ему было, во-первых, легко, а во-вторых, весело. Из-за девочек. Девочек в их группе было много, а пацанов – всего четверо. К концу второго курса Женю даже приятно тошнило от обилия контактов.

Доучился, защитился, получил диплом.

Да, потом была армия. Все бабушкины денежные запасы ушли на обучение, так что «отмазаться» не удалось, пришлось служить.

Никто не обещал его ждать, а он никого не просил ждать, письма писать и приехать через полгода на присягу.

Служил под Москвой в одной из саперных частей. Перед дембелем попал под взрывную волну во время разминирования какой-то рухляди, на которую наткнулись копатели из Москвы. У тех мозгов хватило связаться с милицией, а уже МВД обратилось за помощью к ним в часть.

Рухлядь была насквозь ржавая – ящик снарядов для противотанковой пушки времен Второй мировой. Сдетонировало на несколько секунд раньше расчетного времени.

Месяц потом Женька провалялся в госпитале, а потом попал под комиссию. Вернулся домой на два месяца раньше – с инвалидностью и отвратительной контузией, которая не давала ему вообще никакой возможности не только работать на компьютере, но и смотреть телевизор. И работать с бумагами. А также читать дольше пятнадцати минут.

А в остальном практически здоров. Ха.

Бабушка Таня переживала очень. Очень. Она и слегла-то, наверное, из-за чувства вины. А он ее успокаивал, как мог. Говорил, что, типа, ничего страшного, найдет он себе работу, да если и не найдет, то на пенсию прожить можно.

А бабушка ему сказала: «Вот помру я, а ты начнешь по помойкам шарить, красть помидоры на рынке и клянчить рубль на сигареты».

Он смеялся над ней, а на душе было тяжело. Не оттого, что всерьез принимал ее страхи, красть и клянчить не будет он ни за что. Но положение все-таки было такое, что хотелось выть. Бабушку Таню было жаль, только поэтому не выл.

Потом она попала в больницу, затем ее оттуда выписали. Умирать, как сказала сама бабушка.

За несколько дней до смерти она сказала:

– Может, тебе и ни к чему, но ты послушай все же. Мало ли. Вдруг ты захочешь креститься. А ты крещеный уже, Женечка, я по секрету от всех крестила тебя. Ты помнишь дедушку?

Женя усиленно закивал. Конечно, он помнит дедушку.

Бабушка продолжила слабым голосом:

– Он ведь рациональный очень был, Коленька мой. И религию считал бабской придурью, и священников ругал по-всякому. Да какая теперь разница… Вот, Женечка. Поэтому я по секрету тебя и крестила. Даже мама твоя не знала.

Женя пожал плечами.

Какая разница? Крещеный, некрещеный, правоверный мусульманин, буддист… Все это условности и предрассудки.

Но бабушку огорчать не стал, погладил ее по руке, сказал: «Спасибо, бабуль».

– Ты заходи иногда в храм Божий, а Женюль? – вновь заговорила бабушка, но как-то несмело, как будто боялась, что он ответит ей грубо или просто встанет и уйдет в свою комнату.

Но Женя молчал, поэтому она тихо продолжила:

– Свечечку за всех нас поставишь, за упокой душ наших. Все мы грешные…

Женя хотел сказать ей: «Ну что ты такое говоришь, баба Таня, ты еще поживешь!..», но посмотрел на нее и осекся. Бабушке от него не это нужно. И он пообещал заходить и ставить.

А после похорон загрустил, тошно ему очень было и не знал, как отвлечься, чем себя занять. Пивком с водочкой, чем же еще?

Пробовал общаться с бывшими одноклассниками. Это когда еще не обносился полностью и мог прилично одеться для кегельбана или бильярдной. Но не срослось.

Его сверстники уже кое-чего добились в жизни и вовсю обсуждали, перебрасываясь репликами через его голову, преимущества и недостатки автоматической коробки передач последней модели «Ауди», а также сетовали на постоянные прессинги в их корпорации и делились планами на весну-лето-осень или Новый год – Прага, Хельсинки, Борнео?

Это мальчики. А девочки его и не видели. А когда вдруг замечали, то на их мордашках появлялось растерянное выражение, поскольку им трудно было так вот сразу перестроиться с обсуждения последней выставки авангардного искусства на «Винзаводе» или новых трендов высокой парижской моды на созерцание вот этого неудачника, который ничто.

И тогда Женька начал шарить по помойкам, тырить на овощных рынках помидоры и яблоки и просить копеечку на сигареты. Скорее от скуки и злости, чем от нужды.

Стали у него и новые знакомые появляться, но после двух-трех раз в гости к себе он больше никого из них не приглашал. Пивко с ними можно попить и на скамеечке, а зимой хоть бы и в подъезде.

Женя любил свою квартиру. Плохо только, что еще полюбил он выпить.

Но скучно, скучно и тоскливо. Ни в «стрелялку» на компьютере поиграть, ни «ящик» посмотреть – сразу голова дико болеть начинала. А вот не надо с ним даже заговаривать про работу курьера, не надо! Может, еще прикажете в киоске открыточками торговать? Нет уж, увольте… Да и не примут. Как только слышат о контузии, вакансия сразу того, занятая оказывается. Пробовал же…

Помня бабушкину просьбу, он иногда захаживал в церковь, что была в трех кварталах от дома, покупал дешевую свечечку и ставил за упокой душ усопших Николая, Веры и Татьяны.

Немного погодя даже крестик на шею повесил. Почему нет? Крещеный же.

А дело было так. Услышал он как-то ненароком один занятный разговор. Дело было в церковном дворе после службы. Разговор вели две немолодые тетки, и по их внешнему виду было ясно, что здесь они люди не случайные, а, так сказать, активистки.

Женька приостановился рядом, чтобы напялить шапку и поправить выбившийся из ворота куртки шарф, готовясь отбыть восвояси.

Ему было слышно, как одна из женщин тихонечко жалуется на сына, которого никак не может уговорить посещать храм хоть изредка.

Вторая ответила ей малость свысока в смысле том, что нужно было с детства приучать, а не сейчас, когда вырос, и чего же ты теперь хочешь?

И тут же посетовала:

– Мой-то в храм на службы ходит, только вот переживаю я, что он крестик свой нательный снимает. Когда бреется или зубы чистит, то обязательно снимет. Говорит, что он ему мешает. И как ему объяснить, что крестик снимать не полагается, ума не приложу, – и женщина вновь вздохнула.

Жене показалось, что вздыхает она притворно. Ну, как же, ее-то сынок в храм ходит! А то, что крестик снимает, когда зубы чистит, так это ерунда на самом деле.

И тут в разговор встряла какая-то бабка, которую никто до сих пор почему-то не замечал, а она рядом стояла, все слышала. Вид бабка имела, прямо скажем, бомжеватый. Ну, может, и не бомжеватый, поскольку ее лохмотья все же были чистые и от нее не воняло, но странный – это точно. И вот эта старуха обернулась к счастливой мамаше и проскрипела язвительно:

– Крестик ему мешает?! Надо же. А пусть он в следующий раз, как надевать его будет, спросит у Него: «Господи, а я Тебе не мешаю?»

Обе тетки оторопели, а Женьке почему-то стало весело.

Он уверенными шагами направился к иконной лавке и выбрал себе крестик, большой, серебряный, такой большой и дорогой, что на цепочку денег уже не хватило. Поэтому он купил веревочку за пять рублей, приговаривая, что на цепочке крестики не носят, это каждый знает, и бережно повесил его себе на грудь под рубашку.

Он довольно быстро понял, что умываться и чистить зубы теперь стало сложнее, но вспоминая старухино высказывание, а еще из непонятного упрямства крестик все же никогда не снимал.

Это его забавляло, потому что верующим он себя не признавал и был полностью согласен с покойным дедом, который считал, что все это бабская придурь и тьма невежества, все эти «Господу помолимся! Господи помилуй».

Кроме того, его здорово раздражало, с какими специальными многозначительно-умильными лицами «активисты» в церкви обмениваются приветствиями, чуть не кланяясь друг другу в пояс, и как опрометью кидаются через весь церковный двор, завидев издали попа в рясе, боясь, что не успеют приложиться к его ручке. Это у них называется «взять благословение».

А еще им всем жутко нравилось креститься. Крестились широко и со вкусом: перед иконами, возле подсвечника, при входе в храм, при выходе и даже в разговоре друг с другом.

Как-то Евгений сунул нос в приоткрытую дверь их столовки. У них столовка есть, прямо во дворе храма пристроечка. Как-то она у них называется прикольно… А! Трапезная, точно. Свою столовку они называют «трапезная».

Так они даже там умудрялись креститься. Сначала перекрестятся, а уж потом за свой компот.

Такой навязчивой атрибутики Женя уж точно никак не мог понять, и в зависимости от настроения он либо добродушно про себя хмыкал, либо фыркал, раздражаясь.

Хотя, с другой-то стороны, что раздражаться? Ну, прикольно им руками водить, так и пусть себе водят.

От раздумий его отвлекла какая-то тетка, нагруженная сумками, которая вывалилась из дверей магазина и заехала Женьке по ноге растопыренным во все стороны пакетом с провизией, но, конечно, не извинилась, а прошипела что-то злобное.

Он примерно понял что. Отошел левее.

Посмотрел уныло по сторонам и решил все-таки пойти домой.

Пивка, что ли, прицепить? По поводу выходного дня?.. Блин, у него давно все дни выходные.

О! Знакомый персонаж! Зовут Додиком. Женька с ним знаком не был, но личность эта была ему известна, как, впрочем, и всей его теперешней социальной среде.

Пятиэтажки в их районе методично сносили вот уже лет пять, так вот этот самый чел профессионально шарит по пустым квартирам в поисках всякого старья. Антиквар типа. Хотя какой антиквар? Мародер. С ним еще мужика одного часто видели, вот они на пару с тем мужиком и шакалят.

Пацаны говорили, что поначалу у этих «старателей» были разборки с местными бомжами, но Додик сделал их сообществу некое предложение, и те вовсю принялись помогать ребяткам шмонать пустые хаты.

Женя с любопытством проводил глазами сутуловатую Додикову фигуру, потрусившую в сторону ближнего остова мертвой пятиэтажки.

Что-то он нынче один, без напарника. Да и вроде эти руины они уже обработали. Строители вон уже экскаватор пригнали с чугунной балдой на тросе, в понедельник, видно, уж начнут стены ломать.

Додик суетливо прошмыгнул мимо заброшенных подъездов с искореженными дверьми и свернул за угол. Прыщ такой, на башке дурацкая беретка, в руках жалкий пакетик болтается. Не подумаешь, что гиена.

Евгений переместился, чтобы было лучше видно, куда это он. А человек-гиена, оказывается, в подвал навострился. Оказывается, ему срочно кишечник нужно опорожнить. Ну что ж, бывает. Прихватило, значит, человека. Застало врасплох. Хорошо, что местность заранее изучена. Здесь у нас общественных сортиров не водится: ни бесплатных, ни платных.

Евгений сунул руки в карманы ветровки и отвернулся от неинтересного подвала. Напоследок, прежде чем покинуть пост и отправиться домой, лениво обозрел горизонты.

И тут на противоположной стороне улицы увидел… Вот ее он совершенно не ожидал увидеть, тем более в своем районе, захолустном и нищем.

То есть раньше-то этот район был и ее районом тоже, пока ее предки не развернулись со своей автомастерской и не превратили ее в автосервис, плюнув на воспоминания детства и юности. Иными словами, переехали они отсюда и живут теперь кучно вместе с другими толстосумами.

Он начал вспоминать, как эту девчонку звали. Ее подругу звали Рита, это он помнил очень хорошо. А как же звали эту?.. А! Точно. Лина. Да, совершенно верно – Лина Росомахина и Рита Кулебякина.

Хотя на самом деле Трофимова и Радова. А прозвища по школе. Обе девчонки учились вместе с Женькой в одном классе. Правда, Рита Радова только до девятого проучилась, потом куда-то поступила, то ли на зубного техника, то ли еще куда.

Рита Женьке нравилась. Она была такая легкая, не в смысле веса, в смысле веса она как раз кулебяка и была. Натура у нее была легкая, задорная. Не то что у ее правильной подружки.

Непонятно, как они вообще могли дружить. Вернее, как Ритка могла сдружиться с этой язвой и занудой.

Причем Трофимова была не просто язвой, она была язвой самого агрессивного толка. Могла и учебником по башке заехать, но этим в школе никого не удивишь, это многие в школе умели.

Но не все умели сказать. А Лина Трофимова так могла уесть словом, что даже шпана из старшеклассников предпочитала ее не задевать.

Иначе говоря, оса с бантами. Она банты очень уважала, помнится.

Но Ритке она здорово помогла, это он тоже помнил. Поэтому Ритка к девятому классу совсем осмелела, перестала ходить с вечно затурканным видом, расцвела.

Женек в школе был середнячком, закомплексованным мямлей, длинным, тощим и абсолютно неинтересным. Даже он сам это понимал.

Это он после брутальную щетину завел, когда в институт поступил. И очки в тонкой оправе.

А в классе Женька был настолько неприметным, что ни одна из школьных группировок не приложила ни малейшего усилия, чтобы затянуть его в зону своего влияния, и, по счастью, ни одна из них не избрала его тренажером для издевок, как это было с одним пацаном из параллельного класса. Вот тому доставалось.

А Женька ничего, сидел тихонько за предпоследним столом, отвечал на троечку-четверочку и любовался издалека полупрофилем Ритки Кулебяки. Так и не пригласил ни разу ее никуда, все не мог духу набраться. А потом разбросала их жизнь, и позабыл Женя свою первую влюбленность.

Какая она теперь? Замуж небось вышла… Дети, то-се…

А все-таки интересно, что Линка здесь забыла? Вид у нее какой-то взбудораженный, хотя и целеустремленный.

Магазинные ступеньки давали хорошую возможность для наблюдения, и Женька видел, как его бывшая одноклассница крутит головой и нетерпеливо вытягивает шею, ловя шанс перебежать через поток автомобилей на другую сторону улицы.

Во, перебежала наконец. В наш магазин, что ли, девушка навострилась?

Узнает или не узнает? Он-то ее узнал, а вот она его… Бородой, опять же, обзавелся, как партизан…

А может, и не надо на глаза лезть? В нынешнем своем положении… Хотя видок у Росомахи тоже не особо козырный. Свитер какой-то облезлый, кроссовки никудышные. Разорились, что ли, предки?

«Окликну», – решил Женька.

Но не окликнул, а оторопел.

Оказывается, ни в какой магазин Линка не планировала. И в аптечный киоск тоже. Достигнув края тротуара, она резко забрала направо и дернула наискосок к той самой дохлой пятиэтажке, в подполе которой только что укрылся мародер Додик. И нырнула следом за ним в тот же подвальный лаз.

«А! Понятно. Романтическая встреча», – огорошенно сострил Анисимов.

Потому что не было ну никаких вообще объяснений такому вот действию. Не наркотики же они там друг другу передают. Хотя…

Женька решил подойти чуток поближе и, не сильно маяча, еще немножечко понаблюдать. Он не был страстно любопытен, просто Додик ему не нравился.

Довольно скоро помянутый Додик нарисовался снова, но возник он совсем не оттуда, откуда можно было его ждать. Додик появился из-за угла, неровной рысью перемещаясь вдоль блочной стены по узкой растрескавшейся отмостке. Именно из-за угла, а не из вот той подвальной двери, в которую шмыгнул несколько минут назад.

Женька знал этот подвал. Там в основном подводки были канализационные и еще силовые кабели какие-то, а еще фанерные выгородки самодельных кладовок. Сплошной лабиринт, кишка ломаного тоннеля. А посередке там имелся бункер.

То ли убежище в этом подвале намеревались обустроить, но так и не обустроили, то ли какую техническую службу планировали разместить, фиг его знает, зачем было нужно это архитектурное излишество. Однако оно там было и при этом имело в себе не одну дверь, а целых две, каждая из которых была снабжена запирающим устройством типа «засов стальной обыкновенный» и замками, правда, замки уже остались в прошлом.

Именно из-за наличия второй двери отслуживший в армии Женька склонялся к мысли, что планировалось все-таки убежище, которое по определению как раз и должно иметь второй запасной выход.

А почему нет? Может, у какого-нибудь жэковского начальника в этом доме проживала любимая тетя и он персонально для нее подготовил место укрытия на случай ядерной атаки и начала третьей мировой войны.

Кстати, выходов из подвала тоже два, именно вторым Додик, по всему видно, только что воспользовался.

Додик между тем уже шустро зашлепал вниз по ступенькам, ведущим к подвальной двери, той самой двери, за которой только что скрылась Трофимова Лина и через которую сам Додик уже единожды внедрялся в подвал. Все «страньше и страньше».

И тогда Евгений подумал, что домой ему все-таки рано. Решил обождать. Он сам не знал, чего хочет дождаться, но ситуация ему почему-то не нравилась. Поэтому, настороженно осмотревшись, как резидент во вражеской стране, крадущийся на явочную квартиру, Женька быстрым шагом преодолел расстояние до торца пятиэтажки и подобрался поближе к лестничке, ведущей вниз.

Конечно, Росомахина ему никогда особенно не нравилась, но все-таки они учились вместе. Вдруг эта сволочь что-то против нее затевает и ей потребуется помощь?

Женька постоял у перилец, огораживающих спуск, выкурил сигарету. Щелчком отбросил окурок. Спустился с небрежным видом по ступенькам, сунув руки в карманы. Стараясь не шуметь, приоткрыл дверочку и прислушался.

Заглянул. Темновато. Свет только из узких амбразур под потолком, а в глубине лабиринта его почти и нет. На ощупь они, что ли, там перемещаются?

На цыпочках он продвинулся вглубь еще на несколько метров, стараясь не задеть нелепые скрипучие конструкции, которые своими узкими фасадами торчали по обе стороны коридора.

Замер, прислушиваясь снова. Какие-то звуки все же до него донеслись, но невнятные.

Женька напряг слух, но смог разобрать только сиплый тенорок мародера. Додик повторил несколько раз что-то вроде: «Ничего, ты подпишешь». А что ему отвечала Линка, слышно не было. Должна же она была что-то отвечать? Должна. А не слышно.

И тут его осенило. Потому не слышит он Линкин голос, что говорит она из-за закрытой двери. То есть Додик стоит снаружи «бункера», а Линка – внутри. Запер он ее, вот что. Запер и теперь заставляет что-то подписать.

Падла. Женька всегда знал, что он падла. А эта-то зачем за ним в подвал поперлась? Совсем без мозгов, понятно.

Так, что делать? Звать на помощь кого-нибудь из кабанов? Или попробовать победить Додика один на один, так сказать, в честном бою? Шарахнуть его по башке кирпичом, он и вырубится.

Женька осмотрелся. Что бы такое приспособить под это дело?..

Но тут он услышал Додиково: «Я скоро» – и вжался в темный проем соседней клетушки.

Додик торопливо прошаркал на выход. Ушел. Отлично! Можно идти спасать принцессу.

И Женька бросился спасать. Бесшумно красться, прижимаясь к стенам, нужды уже не было, поэтому до «бункера» он добрался быстро. Засов на двери действительно был задвинут.

Женька со скрипом отодвинул проржавленный брус, распахнул створку и впустил серый конус полумрака внутрь непроглядной темноты.

– Кто это? – услышал он настороженный голос.

Почти не изменился голос, надо же. И хозяйка его была где-то поблизости. Не шарахнула бы по кумполу чем-нибудь сгоряча, как только что он сам мечтал вмазать гиене Додику, – знаем мы ее повадки.

– Я ужас, летящий на крыльях ночи, – продекламировал Женька и тут же добавил: – Выходите, заключенная, амнистия вышла.

На фоне серого прямоугольника показался темно-серый силуэт, блеснули стекла очков, руки нервно щупали дверной проем, ноги ступали осторожными меленькими шажками. Понятно, там ведь совсем темно, скудный свет узких окошек сейчас ей бьет по глазам не хуже театральных софитов. Ну, Додик, ты и сволочь.

Женька взял ее за руку и повел по проулкам подвала. Он чувствовал ее пульс, частый, заполошный, и все ждал бурных слез и истерики, но Лина шла за ним молча.

Уже отворяя дверь, ведущую наружу, он спросил:

– Ну ты как? Может, до дома проводить? Или сама доберешься? По-любому, здесь тебе лучше не задерживаться.

Алина закивала. Потом торопливо произнесла:

– Спасибо большое. Не знаю, что бы я делала, если бы не вы.

Она поднесла к глазам свой мобильник, который, оказывается, все это время держала в руке, и попросила:

– Назовите свой номер, пожалуйста, я вам непременно позвоню.

– Добрый человек, – язвительно усмехнулся Женька.

– Что? – непонимающе посмотрела на него Алина.

– Я говорю, ты забыла добавить «добрый человек». «Благодарю тебя, добрый человек». У меня нет мобилы, – соврал он. – Давай уже, вали отсюда, а то твой хахаль сейчас вернется, хлопот не оберешься.

Алина пробормотала что-то растерянно, какие-то дополнительные признательные слова, хотела пожать ему руку, на ходу передумала, кивнула молча и быстро взбежала по ступенькам наверх.

Евгений пристроил зад на перила, ограждающие спуск в подвал, и щурился на закатное солнышко.

Он ждал. Он предвкушал. Он желал насладиться.

А вот и наш герой.

Женька широко заулыбался одним только ртом и вяло помахал рукой с зажатой между пальцами сигаретой. Это он так насмехался. Правда, Додик пока не понял, что над ним насмехаются. Ничего, падла, скоро поймешь.

Он издали увидел Женькину долговязую фигуру и напрягся. Женька кожей почувствовал, как Додик напрягся. Замедлил шаг, а потом и вовсе остановился в замешательстве, срочно решая, то ли ему уйти и подождать в сторонке, пока дебил не свалит, то ли не обращать на дебила внимания и спокойно спуститься в подвал, чтобы закончить дело.

– Желаете отлить? – вежливо поинтересовался Евгений, решив прийти ему на помощь. – Вы не стесняйтесь, заходьте, заходьте, нельзя же в ущерб здоровью терпеть!

Додик сверкнул на него мрачно глазами, но приглашение принял и в подвал спустился.

Женька ждал, покачивая ногой. А вот и падла. На морде растерянность и проблески понимания. Кинул злобный взгляд. Сообразил, гнида? А доказательств-то никаких!

– Все в порядочке? – умилился Евгений. – Тут до вас девушка была, тоже, видать, пописать заходила. Вам велела привет передать. Сказала, что ждать вас больше не может, но непременно надеется встретиться еще.

Видно было, как крутятся у Додика в голове колесики. Решает, гад, сама девчонка выбралась или вот этот придурок помог? Видимо, вывод был не в пользу «придурка». Но как смогла? Спуститься, что ли, еще раз с фонариком, осмотреть все повнимательнее?

Хотя какая на фиг разница! Да и времени у него теперь нет совсем. Совсем нет времени! Если бы не очередь, он бы управился пораньше, но очередь за алкоголем по субботам всегда большая. Пока отстоял, пока перелил, пока капсулы в горлышко протолкнул. Может, когда он расковыривал дырку в двери, чтобы фляжка в нее пролезла, то случайно задвижку открыл? Да нет, глупости, он же не идиот, чтобы на такое не обратить внимание. Тем более что задвижка тугая, потому что ржавая. И этот дебил еще лыбится. Мог он что-то заметить и выпустить эту гадину на волю? Теоретически мог. Мразь, ублюдок.

Додик оскалился в улыбке и проговорил:

– Да ладно, подумаешь, девка не дождалась. Мне же больше достанется.

И ловко вытащил из-за пазухи фляжку граммов на двести пятьдесят, которую, по всему видно, надыбал во время одного из своих рейдов по пустым квартирам. Фляжка была из полированной нержавейки, с тисненым российским гербом сбоку, красивая, но малость помятая. Не антиквариат, на продажу такую не пустишь, а для себя отчего же не подобрать?

Додик ткнул фляжкой Евгению в живот и сказал:

– Хотя, ты знаешь, пропало у меня настроение пить. Хотел с подругой тяпнуть, а она, видишь, ушла. Бери, братан, питье хорошее. Тебе понравится.

И больно хлопнув Женьку по плечу, торопливо ушел. Женька проследил взглядом, как тот размахивает руками перед мордами проезжающих машин, тормозит, договаривается с бомбилой, сунув голову в салон.

Женька сполз с перил, аккуратно поболтал фляжкой. Внутри мягко плескалась жидкость, больше половины.

Отвинтил крышечку, нюхнул. Виски? Нет, кажется, что-то другое. Ром какой-то. Не меньше сорока оборотов. Отличненько.

Женя сунул фляжку во внутренний карман и воровато огляделся по сторонам. Сейчас было ни к чему, если его с фляжкой застукает Витек или Гарик. Или оба. Пилим домой.

Стоп! А дома-то эти… Семья… Может, не заметят? А, ладно, прорвемся.

Семеныч, может, и спит. В это время он часто дрыхнет. Мамахен, наверное, с детьми возится. Так что шанс есть.

Женя очень тихо вставил ключ в замочную скважину, медленно отворил дверь до половины, проскользнул внутрь и так же медленно и аккуратно дверь прикрыл. На цыпочках, не разуваясь и не снимая ветровку, прокрался на кухню и плотно затворил за собой кухонную дверь.

Выдохнул. Кажись, пронесло. Не учуяли.

Он очень любил свою новую семью, чем она и пользовалась, третируя его беспардонно, особенно если дело касалось выпить и закусить. Его семья на дух не переносила спиртное.

Но сейчас-то он всех их перехитрил. Теперь осталось достать хлебушка и чего-нибудь еще накидать на стол, чтобы красиво было.

Для красоты в холодильнике нашелся небольшой шматочек сала в мутном полиэтилене, а к нему Женя приложил кривенький маринованный огурчик, в банке осталась еще парочка, и достал тюбик с горчицей.

«Красота», – оценил натюрморт Женя и приступил к кульминации – снял с полки чайный стакан из чешского хрусталя, оставшийся еще от бабушки, и медленно, с чувством наполнил его почти до краев пряно-ароматной волнующей жидкостью.

Потом он двумя пальцами, большим и указательным, с каким-то блатным шиком принял стакан и утвердил его на уровне лица. Прикрыл веки в предвкушении.

Тут ему вдруг почему-то вспомнились верующие из церкви, те самые «активисты», и то, как они у себя в трапезной пили свой компот, крестясь и кланяясь иконам.

Евгений хмыкнул и с серьезной дурашливостью тоже зачем-то осенил себя широким православным крестом.

Вздохнул шумно, резко выдохнул. Поднял стакан, потянулся к нему губами. Вздрогнул.

Дверь затряслась под натиском. Вот, блин, как некстати.

Женя решил притаиться и не открывать. Притаился.

«Фу, ну как несолидно», – устыдился он сам себя и, помедлив, потянулся за огурчиком.

Передумал. Сначала нужно соорудить бутерброд, чтобы не суетиться потом, после того как он опрокинет внутрь этот живительный напиток, а с достоинством и без спешки закусить.

Женя снова отставил стакан, достал ножик, дощечку, нацелился на шматок сала. Стук повторился, дверь затряслась, закряхтела, за ней слышались возня и недовольное ворчание.

Женя в сердцах отбросил нож в сторону и уставился на дверь, размышляя, не подпереть ли ее быстренько чем-нибудь тяжелым? Долго ему потом придется объясняться с Семенычем? Потому что, судя по всему, рвался на кухню именно Семеныч.

Дверь распахнулась, Женя ничего не успел сделать. Ни подпереть, ни выпить, ни даже припрятать. Стакан торчал, как шпала, посередке стола, в окружении натюрморта из огурца и сала. И источал резкий алкогольный аромат.

В дверном проеме, скаля клыки и дыбя загривок, стоял Семеныч. Доберман-полукровка лет шести. То, что он был полукровкой, не мешало ему иметь такой же склочный, неуживчивый характер, как и стопроцентно чистому. А рядом маячила Мамахен – как мы могли подумать, что она не заявится? Вот же она, заявилась. Гладкошерстная кошка черепахового окраса, без устали приносящая потомство. Мамахен злобно размахивала хвостом и блистала зелеными зеркалами глазищ.

– Что вы себе позволяете, свора? – как можно тверже воспросил Женька. – Могу я отдохнуть, а? Спокойно без вас могу пообедать? Обнаглели!..

Выдохся, кураж иссяк.

Воспитатели на его голову, блин.

Свора злобно шипела, рычала и жутко его нервировала.

Семеныча Женька подобрал прошлой осенью. Был конец ноября, очень холодно и очень сыро. Женька как раз пенсию получил и решил, пока она у него еще есть, купить теплые ботинки.

Здравый смысл подсказал ему, что ботинки нужнее, чем бухалово с Гариком и Витькой, хоть кроме этих пацанов общаться ему было абсолютно не с кем. И делать особенно тоже. Только «Радио Шансон» слушать.

Решил пробежаться к платформе: там вьетнамцы торговали недорого всяким шмотьем. Чтобы срезать путь, махнул наискосок за старыми гаражами и чуть не налетел с разгону на пса.

Испугался, естественно. Собачка немаленькая. У нее, то есть у него, у пса, лапа застряла в решетке водостока. На тот момент, как на него налетел Женька, псина обессилела от попыток вырваться из тисков, да еще, как потом выяснилось, сухожилие себе повредила в процессе. Пес то ли сидел на боку, то ли уже лежал, скалился, тихо рычал, в глазах тоска и ужас.

Женька наклонился над решеткой, чтобы разобраться, в чем дело. Вообще-то он боялся собак, особенно бездомных. Но эту жалко стало, вот он и пересилил страх.

Потом он сказал псине строго: «Я тебя не бросаю, мне просто помощь нужна, жди» – и убежал в магазинчик к Мурзе, это неподалеку.

Обычная лавка продуктовая, Мурза продавец, а может, и сам хозяин. Но Женьке нужен был сейчас не он, а Василий Семенович, для своих просто дядя Вася, грузчик, он же фасовщик, он же сторож.

Повезло: дядя Вася оказался на месте. Вдвоем они порысили обратно за гаражи, захватив с собой кое-какой инструмент, и собачку освободили.

Пес дрожал не только от страха. Псине было худо. Видать, давно так валялся возле этого водостока.

Хорошо, что чугун решетки был насквозь ржавый и быстро поддался под напором кривой фомки и кувалды.

Дядя Вася отряхнул руки и спросил: «А теперь вы куда?» – и с негодованием отпихнул Женькину руку со стольником.

Женька с усилием схватил животину поперек тулова, взвалил ее себе на пузо и потащил в ветеринарную клинику, радуясь, что клиник этих в их округе теперь немногим меньше, чем салонов красоты с турбосолярием по пять рублей минута.

Конечно, он уже давно не выглядел как министр, конечно, в ветклинике с ним говорили отстраненно и с недоверием, но он привык.

Это, наверное, плохо и неправильно, но он уже привык вызывать у нормальных людей смесь брезгливости и неприязни. Но что он может сделать со своей жизнью?

Вас бы так башкой об стенку, посмотрел бы тогда на вас, во что бы вы сами превратились! Может, вообще бы спились или того хуже, а я хоть, по крайней мере, в рамочках себя держу. Вот ботинки покупать собрался…

Неприязненным тоном врачиха сказала: «Ставьте собаку сюда» – и показала на стол, застеленный рыжей клеенкой.

– Как вам не стыдно, мужчина! – начала она, негодуя и сердясь. – Животное истощено, обезвожено! А это что за рубцы? Вы что, его плеткой били, что ли? Вас судить нужно за такое обращение! Вы зачем собаку завели?! Чтобы над ней издеваться?

– Нет, нет, вы не поняли, – принялся объяснять ситуацию Женька. – Это не мой пес, он просто лапу повредил, поэтому я его принес к вам. Вот деньги, смотрите, у меня тут достаточно. Окажите нам помощь, пожалуйста.

Взгляд врачихи изменился, ей, кажется, стало неловко. Она крикнула куда-то внутрь:

– Алеш, у нас остались препараты по гуманитарной программе?

Пришел толстый Алеша, молодой мужик лет тридцати, и потом они вдвоем с Полиной – так звали ветврачиху – долго возились над песьей лапой в операционной, потом выдали не пришедшего в себя после наркоза добермана на руки Женьке, написали на клочке бумаги, какие препараты, сколько и как часто ему давать, сами препараты выдали, а денег взяли немного.

Так и появился в его жизни Семеныч, вредный доберман, который сразу же решил, что в доме именно он хозяин и есть, и по этому поводу у них с Женькой частенько происходили стычки.

Мамахен возникла позже. Как-то Женька с Семенычем, возвращаясь с прогулки, застали в своем подъезде акцию, или операцию, или как это еще можно обозвать, когда тетка, его соседка, со сведенным от злобы судорогой лицом, пыталась отловить бездомную кошку, чтобы выгнать ее раз и навсегда из их подъезда, потому что «эта дрянь постоянно котится и постоянно прямо тут!».

Кошка в панике бестолково металась по пролету, потому что путь наверх ей был перекрыт, а вниз, на улицу, кошатинке не хотелось. Там стоял мороз, мела метель и ходили злые собаки. Она забилась в угол под едва теплой батареей и тяжело дышала, высунув розовый язычок.

– Чего стал, помоги! – гаркнула на Женьку соседка. – Дубина! Почему я одна за всех тут должна стараться?! Думаешь, большое удовольствие было ее выводок давить? Натрави собаку, живо! Или мне зятя звать придется?

Зять на шум вышел сам, держа наготове пневматическую винтовку.

– Что вы разгалделись, Елена Тихоновна? – недовольным тоном спросил он. На Женьку внимания он и не обратил. – Где она?

Неторопливо соседкин зять дослал пульку в ствол винтовки и прицелился. Прищурив глаз, спросил:

– В голову? В живот?

И тут Семеныч в один прыжок оказался напротив крутого зятя, вперив в него холодный взгляд. Так смотреть могут только доберманы. Слегка наклонив башку, обнажив клыки и глухо рыча, он недобро разглядывал стоящего напротив человека и тоже по-своему прицеливался.

– Ааа!!! – шепотом завопила соседка, вжавшись в холодную стену.

– Убери свою суку, – не решаясь шевельнуться, слабо вспенился зять.

– Сам ты сука, – спокойно произнес Женька и протянул руку в сторону несчастной кошки.

Вот так и оформилась его теперешняя семья в своем, так сказать, окончательном варианте, если не считать время от времени появляющегося у Мамахен потомства, которое Жене приходилось распродавать возле метро по пять рублей за один кошачий нос.

Кошка и пес то дружили, то ругались, хозяина то слушались, то не очень, но все трое сходились в одном – друг к другу относились уважительно и без особых претензий.

Однако у Мамахен и Семеныча было кое-что, что их дополнительно объединяло, а с хозяином, напротив, ссорило. У Мамахен с Семенычем была одна общая нелюбовь. Его животные не переносили запаха спиртного, никакого – будь то водка, портвейн, пиво или слабоалкогольная «Отвертка», без разницы. А если выразиться точнее, они не переносили, когда этим спиртным несло от Женьки.

Но так нетипично они себя еще ни разу не вели. Сегодня был дебют.

Помахав для разгона хвостом и утробно повыв, кошка Мамахен стартанула в мощном прыжке прямо от кухонного порога и приземлилась на стол прямо за торчащим конфликтным стаканом, при этом даже стакан и не задев.

Припав к серому пластику стола, она зашипела, угрожающе задирая переднюю лапу, не прекращая при этом молотить трубчатым хвостом.

– Обнаглели! – возмутился Евгений и, больше не обращая внимания на начавшийся скандал, потянулся за своим алкоголем.

Кошка зашипела сильнее и махнула на него лапой. Руку он успел отдернуть и, приподняв зад от табурета, решительно спихнул злой комок шерсти на пол, снова ловко увернувшись от его когтей.

– Лучше бы вы, мамаша, за выводком смотрели, а то дети небось некормленые, а вы тут…

И тут он сел мимо табурета.

Потому что, пока препирался с Мамахен, Семеныч неслышно подошел к нему сбоку, аккуратненько ухватился зубастой пастью за обгрызенную табуретную ножку и осторожно потянул на себя.

Женька грохнулся на пол, щедро разлив драгоценную жидкость на футболку, джинсы и линолеум. Всю до капельки. До самого донца.

– Господа, вы звери… Вы звери, господа, – прокряхтел Евгений, неуклюже поднимаясь с пола.

Семеныч, ворча, удалился, Мамахен сиганула на мойку и оттуда продолжала неодобрительно наблюдать за хозяином.

Хозяин грустно перевернул стакан вверх донышком и вздохнул. Потом перевел взгляд на фляжку. Внутри фляжки оставалось совсем немного, совсем немного, но оставалось же!

На два пальца, не больше, но, если разбавить… Эх, жаль, пива нет! Но если разбавить заварочкой, то создастся хотя бы иллюзия.

Женя под брезгливым взглядом Мамахен не спеша соорудил-таки себе бутерброд, взял стакан в левую руку, а огурчик в правую и выпил.

В глазах посерело. В ушах застрекотали противно и пронзительно кузнечики. Они стрекотали все громче и громче, а нет, не кузнечики, это кошка Мамахен завыла жутко, да что это такое со мной…

Женя Анисимов медленно и неуклюже сполз на пол, ухватившись немеющей рукой за пыльный подоконник, чтобы не шарахнуться со всего маху и не раскроить об угол стола свою непутевую головушку.

Какое-то время он еще слышал, как воет его пес.

Толян уперся обеими руками в баранку и сосредоточенно жевал нижнюю губу. Миха, развалившись на соседнем сиденье, лузгал семечки. Семечки он уважал, но сейчас вкуса не чувствовал, а лишь переводил хороший продукт, механически выполняя в нужном порядке жевательные, глотательные и плевательные движения. Если шелуха попадала мимо кулечка, свернутого из фирменного буклета компании «Трейд-авто, склад и логистика», то опасливо косился на Толяна и смахивал тихонько черно-белую кожурку куда-то на пол.

Вместо того чтобы отоспаться в субботу, а отоспавшись, вызвонить своих девчонок и пошататься с ними по ВДНХ, а потом закатиться в ближайший ТЦ, чтобы в ресторанной зоне похавать бургеров или роллов – на девчонкин выбор, и закончить день в домашней обстановке, на диване перед огромной плазменной панелью с девчонкой в одной руке и с кружкой пивасика в другой, они вынуждены выполнять причуды самодура-босса и пасти какую-то психованную фифу.

А фифу-то они упустили. И хорошо еще, если босс не потребует от них отчета до того, как девица подрулит к своему буржуйскому дому, напротив которого братья Коробковы устроили засаду, поджидая, когда она вернется. А у них есть еще выход? То-то и оно.

День не задался с самого утра. Приказ босса они восприняли с мрачным ворчанием, однако ничего не поделаешь. Деньги, надо сказать, вообще трудно даются, а босс хорошо платит.

А потом они упустили объект. Как так могло случиться? Это все Миха.

Давай, говорит, вместе прошвырнемся по базару, прикольно же, вон они все втроем, как на ладони, никуда эта девчонка от нас не денется. А она делась. Две «на ладони», а объект исчез. Кинулись стоянку проверить и оторопели. Нет машины, нет ее дурацкой желтой малолитражки.

Аж вспотели. Они, конечно, были уверены, что эта сумасшедшая пипетка никуда не денется и тем более никому даром не нужна, однако вдруг? И если именно сегодня на нее посягнут?

Босс их предупредил, чтобы присматривали. И не столько за ней, сколько за фраером, который ее водит. Конкурент, блин. Фраера несколько дней видно не было, поэтому ребята решили расслабиться.

Имели право ребята расслабиться? Только как это объяснить боссу… Будут ли у них неприятности? Еще бы. И какие! Фантазия у босса хорошая.

Время шло, а пипетка возле дома все не появлялась. Настроение падало.

Толян сорвался и наорал на Миху, что тот без конца лузгает семечки и мусорит в салоне, а заодно попенял, что это именно он, Миха, не остался в машине и потащился с ним по блошиным рядам, хотя Толян как старший брат сильно возражал.

Это было неблагородно, поэтому Миха в долгу не остался и припомнил брату, что тот давал в пользование дрель криворукому соседу, а сосед вернул ее с перекошенным патроном и сломанным сверлом. А потом, вместо того чтобы больше никогда ничего этому уроду не давать, он снова дал ему их пассатижи, и теперь у них нет пассатижей, так как криворукий вместе с пассатижами свалил на дачу.

Тогда Толян вполне понятно рассвирепел и высказал претензию по поводу своего нового пиджака, который Миха надевал на какую-то дурацкую тусню и весь выгваздал кетчупом и ликером. А Миха в сердцах припомнил брату, что тот не следит за своим котом и эта сволочь намедни наблевал в его, Михины, совсем новые мокасины.

Толян ехидно заметил, что не фига было одной идиотке кормить кота крабовыми палочками с майонезом. А Миха вызверился окончательно и стал приставать с вопросом, уж не на его ли Танюшку брат намекает. А Толян сказал, что он и не намекает, а говорит прямо.

Тогда Миха сказал, что если кто идиотка, то это Толикова Полинка.

Вдруг Толик сказал:

– Ша! Едет!

И Миха тут же умолк, затаившись. Они оба затаились, предвкушая, как уже через какие-нибудь пять минут будут бодро рапортовать шефу и получат наконец долгожданную свободу на весь оставшийся уикенд вплоть до понедельника.

Желтая «Сузуки» неспешно прошуршала мимо подворотни, в которой они засели в своем «Ниссане», а потом дала задний ход и аккуратно перегородила ребяткам выезд. Перегородила наглухо. Подворотня была старая, сталинская, за спиной у них были накрепко закрытые, сваренные из листового железа ворота, а перед носом – лаковый бок японской машинки.

Из нее неторопливо и как-то устало выбралась зловредная пипетка, скользнула по их лобовому стеклу равнодушным взглядом, включила сигнализацию и медленно отправилась к дому напротив.

– Э! Э! Э!! – вскричал Толик, выбираясь из салона. – Девушка, девушка, постойте, вы нас тут заперли!

Девушка не оборачивалась, и Толян рванул за ней следом.

Он ее нагнал длинными шагами, взялся за рукав, встал на пути, преграждая путь, взглянул ей в лицо и осекся. Уж очень странно и необычно выглядела их подопечная на этот раз. Не то чтобы на ней лица не было, но было оно какое-то… натруженное, что ли. Если про лицо так можно выражаться. Вертикальная складка между бровей и серьезный взгляд, невеселый такой.

– Эй, ты чего? – спросил от неожиданности Толик. – Случилось что?

– Скажи мне, прости, не знаю имени…

– Толя, – поспешно сказал Толян.

– Скажи мне, Толя, как бы вы с другом поступили, если бы увидели, что меня заперли в подвале, и поняли, что собираются убить?

– Блин… Извини, подруга, потеряли мы тебя еще на блошином. Ты в порядке, в натуре?

Алина хмыкнула. Посмотрела в лицо Толику, опустила голову. Почему-то вспомнила ребят-охранников из бизнес-центра, которые радостно сдали ее Додонову, выдав по запросу чуть ли не паспортные данные.

Когда она приметила знакомый до оскомины «Ниссан», притаившийся в сыром тоннеле арки, ей жгуче захотелось устроить пацанам какую-нибудь пакость. Например, запереть их в этой подворотне.

Не надо ни на кого злиться. Ну, мотались они за ней по городу с того самого дня, как вляпалась она в историю с антиквариатом, ну, достали своей деревенской простотой. Работа у них такая. Почему она решила, что эти парни обязаны с ней нянчиться?

– Сейчас отгоню машину. Извини.

– Да ладно… Это ты нас, это, тоже прости. Давай-ка ты расскажешь нам все по порядочку.

– Зачем?

– Да, блин, ты понимаешь… Я, короче, от тебя не в восторге и братан мой тоже… Тогда на перекрестке ты нас конкретно уела. Да и вообще, задолбало уже за тобой мотаться. Но зла мы тебе точно не желаем. Если есть что сказать, то давай, выкладывай, будем разбираться. Полезай в машину.

И Толик повел ее к машине.

– Вот так я и выбралась, – закончила она свой рассказ. – Позвонила сразу же подруге, пересказала весь разговор с этим ненормальным. Она следователь, этим делом как раз и занимается. Сказала ей про улику и про то, где она сможет ее найти. Позвонила Ритке и ее маме. Они меня тоже обыскались, номер-то недоступен был. Предупредила Тамару Михайловну, чтобы ничего в квартире не трогала, особенно в ванной. Хорошо, что она с того времени у дочери живет. А потом домой поехала. А что я еще могу? Где этот выродок живет, я не знаю. Марьяна, подруга моя, сказала, что в розыск его объявят. Вот и все. Надеюсь, что все. Жаль только, что так и не нашла я для вашего шефа его пропавшую чернильницу.

– Случайно не этот? – спросил, помедлив, Толян, протягивая Алине свой навороченный мобильник, на дисплее которого мерцала чья-то физиономия.

– Он, – с удивлением ответила Алина. – А по какому поводу ты его заснял? И когда?

– Это тот самый упырь, который у тебя на хвосте висел почти две недели.

– Ну да, он и есть, Будимир Додонов. Он мне сам признался, что следил. А вам-то он зачем, мальчики?

Мальчики замолкли, а потом Миха сказал неуверенно:

– Ну, нам это, задание босс дал за тобой покататься… Ну, ты, типа, на подозрении у него была. А потом мы этого фраера срисовали и боссу доложили. И он велел заодно и фраера того пасти. Короче, чтобы мы присматривали, как бы он чего тебе не сделал, типа, охраняли.

– А зачем это вашему боссу? – удивилась Алина.

– Да там вроде кто-то еще замешан был, тупень какой-то. Из-за него босс нас и напряг.

– Какой тупень? – допытывалась Алина.

– Да какой он тупень! – взорвался вдруг Толян. – Какой он, на фиг, тупень, если так тебя прошлый раз отделал!

– Меня отделал, а тебя уделал! – быстро парировал Миха.

А потом обратился к Алине:

– Да знаешь ты его. Это тот, типа, твой телохранитель.

– Егор Росомахин? – разволновалась Алина. – А почему вы его так… неуважительно?

– А чего мне его уважать? – пожал могучими плечами Миха. – Если тебе телка нравится, я хотел сказать – девушка, то сам ее защищай, а не как этот.

– Ну, это если нравится, мальчики… – невесело хмыкнула она. – Я вот о чем хочу вас спросить. А случайно где этот, – она кивнула в сторону мобильника, – проживает, вы не знаете?

– А зачем тебе? – грубо поинтересовался Толян. – Знаем, конечно. Только тебе не скажем. Подружка твоя полицейская пускай сама его ищет, мы ментам не шестерки.

– А вдруг он меня опять где-нибудь подстережет? Я же для него опасна как свидетель.

– Ржу не могу. Да он сам себя перед тобой так заложил, что теперь ему главное – задницу свою спасти, мотать из города надо, а не за тобой гоняться.

– Так-то оно так. Ну а вдруг письменный набор все-таки у него? Вдруг он мне соврал? Он и умотает из города, но только с ним в обнимку. Босс вас не похвалит.

Толян и Миха примолкли, размышляя. Потом посмотрели друг на друга, затем на Алину, после Миха сказал:

– Вылазь.

– Как хотите, мальчики, – сказала она весело, – как хотите. К Додику на метро быстрее, пробок меньше. А моя машинка и здесь может переночевать. За ней вон из той будочки присмотрят.

И она кивнула на будочку охраны, стоящую на противоположной стороне у шлагбаума, как раз на въезде во двор ее элитного дома.

– Нет, ты сечешь, какая она вероломная ехидна?! – обращаясь к Толяну, возмущенно выпучил глаза Миха.

– Бритва, – хмыкнув, согласился Толян.

– Значит, договорились, – оживилась Алина. – Я сейчас.

– Эй, ты куда? Давай отгоняй свою тачку!

– Один момент, братики. Я сначала пойду, возьму папкин джип. Вы же понимаете, что мою машину Додик сразу узнает, поэтому я на джипе с вами прокачусь.

Братья вздохнули и согласились. А что им еще оставалось делать?

– Ты свою почту проверял? – раздался в трубке недовольный бас Коляна.

Егор с мобильником возле уха подошел к компьютеру и потянулся к мыши. Зашарил стрелкой, вызывая «Рамблер». Вообще-то он не обязан. Он вообще собирался на байке прокатиться, а не в компе сидеть. Погода хорошая, а то скоро дожди заладят, не полетаешь. Но с Коляном спорить бессмысленно.

– И чего? – спросил он Ревякина его же сварливым тоном.

– Я тебе картинки прислал.

«Придурок», – в сердцах подумал Егор.

– Спасибо, Коля, – сказал он мягким голосом. – Я тоже тебе что-нибудь прикольное пришлю.

– Ты из меня придурка не делай! – взревел Колян. – Открывай давай файлы. Открыл?

Пристыженный Росомахин заклацал кнопками мыши. Открыл. Что это?

– Что это за импрессионизм? – спросил он Ревякина.

– Фоторобот. Это, Жора, фоторобот той сволочи, которая у Нины Михайловны ее вещь украла. Она говорит, очень похоже мерзавец получился. Ты обе картинки рассмотрел?

– Ну, – отреагировал Егор. – А второй кто? И вообще, откуда изображения?

– Так Марек мой и сваял. У него программа есть в ноутбуке специальная. Короче. Мы с Мареком отправились к Нине Михайловне, захватили по дороге того деда, помнишь, я тебе про него говорил? Шармант Василь Василич. Который наводку дал «менеджеру». Хоть и невольный, а все же виновник трагедии, кстати. Ну, может, и не трагедии, а все же языком меньше молоть нужно. Ну, и старички постарались, поработали извилинами. Вот этот продукт в результате и получился. Но что странно, Жора, разные морды. Когда пенсионеры только к этому делу приступили, такая коррида меж них разгорелась, прикол! Бодались конкретно. Она говорит, нос «уточкой», а он – «картошкой». И так по всем пунктам. Пока Марек не дотумкал, что нужно два разных портрета составлять. И тогда выходит, Жора, что Шарманта возле приемного пункта развел один, а облапошивать Нину Михайловну уже другой заявлялся. В принципе, это как раз понять можно. Но пока помогло мне это мало. Я с этими картинками к антиквару ездил, тому самому, чьим расходником псевдоменеджер у Дорошиной прикрывался. Показал портреты, а он никого из них не признал. Клянется, что ни тот, ни другой ему не знакомы и никогда их в жизни не видел. Тупик, Жора, полнейшая задница. А перед Ниной Михайловной как стыдно, ты не представляешь!

Егор внимательнее всмотрелся в неуклюжие рисунки. Ему всегда казалось неправдоподобным, что нехороших людей в криминальных телесериалах узнают вот в этих каракулях, весьма далеких от оригиналов. Он всматривался, всматривался, и ему вдруг показалось…

– Я вот все думал, думал, кому еще можно эти рисунки предъявить, и ничего мне путного в голову не приходит. Если только попробовать поспрошать в том пункте по приему утиля? Если один из них там однажды уже шарился, может, его кто и вспомнит? А может, и не однажды? Как ты считаешь, Жор, есть маза? Я бы мог туда братьёв Коробковых подрядить. Хотя нет, им такое не доверишь. Только контингент распугают. Самому, что ли, смотаться, а? Прокатишься со мной, Жор?

Егор, откашлявшись, проговорил:

– Коль, а я вроде узнал одного.

Колян осекся и спросил осторожно:

– Ты это про кого, Жора? Про морду, что на фотороботе? Уточни, чтобы я напрасно не обрадовался.

– Ну да. Кажется, узнал. Вот этот тощий с залысинами похож на того дебила, который за Алиной одно время ездил. То на «Оке», то на «девятке». Помнишь, ты у меня спрашивал, не я ли за ней катаюсь, у твоих пацанов под ногами путаюсь.

– Тощий – это как раз Нины Михайловны продукт. А ты откуда его знаешь, Жора? – спросил подозрительно Николай.

Егор помедлил и неохотно ответил:

– Ну, должен я был тогда разобраться, в чем дело? Если уж ты меня об этом оповестил.

– И что? Решил подойти и спросить напрямую, что ему от твоей девочки надо?

– Во-первых, кончай называть ее моей девочкой. Она не моя девочка, ты понял?

– Ладно, ладно, уже заткнулся. Не понял, но заткнулся. А во-вторых?

– А во-вторых, скажи мне, Ревякин, сильно похоже, чтобы я захотел вступать в переговоры с каким-то придурком? Я его обнаружил и проследил до логова. На его рожу насмотрелся, пока он машину парковал и с соседом общался. «Ока» не его собственностью оказалась, а соседа, так что тот под раздачу тоже попал. Не будет кому попало свое авто доверять. В результате за пятьсот моих рублей местная молодежь продырявила все восемь колес. Мне показалось, что это недорого. Там получается по пятьдесят рублей за покрышку и стольник сверху, как бонус.

– Теперь понятно, почему мои ребята его больше не видели. Молоток, Росомаха! Действительно, зачем усложнять? Чем проще, тем надежнее.

И Ревякин заржал одобрительно.

– Но все-таки, чего ты с ней так возишься, с Алиной этой? Если она, как ты мне постоянно втираешь, не твоя девочка…

– Привычка, – пробурчал Росомахин.

Колька коротко хрюкнул.

Но тут до него дошло самое важное из услышанного, и это важное он чуть было не упустил, разбираясь в высоких Жоркиных чувствах.

Он загрохотал возбужденно:

– Блин, Росомаха, то есть ты знаешь, где этот ублюдок обитает? Правильно я тебя понял, Жора?

– Сдуйся, Колян. Я знаю только подъезд.

– Ну, так мы с этой картинкой и квартиру узнаем, Жора! Как же мне с тобой повезло сегодня. Собирайся, едем.

– Чего? – недовольно переспросил Егор.

– Едем, давай живенько надевай штаны – и по коням. Ты на чем? На какой тачке, имею в виду?

– Ревяка, у меня одна тачка, одна, запомни и не переспрашивай больше. И ты ее уже видел.

– Ну что ты опять пузыришься, Жорик? Откуда я знаю, может, у тебя их целый автопарк? Значит, говори, где встречаемся и во сколько.

Небольшой кортеж из двух суровых внедорожников неторопливо петлял в тесном пространстве подъездных дорожек между свеженькими высотками в недавно отстроенном квартале бюджетных жилых домов.

Тяжелые автомобили остановились, из салона первого солидно выбрались двое фактурных парней, из второго выпрыгнула худенькая девушка.

– Вон его подъезд, – сказал Толян, мотнув головой. – Живет на пятнадцатом. В подъезде три лифта. Предлагаю следующее. Я еду к нему на этаж, ты, Миха, сторожишь выход, Алина не путается под ногами. Идет?

Алина сказала:

– Какой-то куцый у тебя план. Ну, приедешь на этаж, а потом? В дверь будешь звонить? Он тебе не откроет. Я бы не открыла, если бы тебя в дверной глазок увидела. Извини, конечно.

Толян польщенно хмыкнул.

– Откроет. Я знаю, что говорить. Я ему про его тачку скажу. Вон она, кстати, в тенечке стоит на ободах. Скажу, что на его тачку налетела стая злых мозгоклюев и уже вовсю потрошит.

– И что будешь делать потом? Уже решил? После того как он тебе откроет?

– А чего тут решать? Он откроет, я войду, бью ему по роже, звоню Михе на мобильник, Миха поднимется, мы бьем ему по роже. Он отдает нам имущество босса, и мы отправляемся за премиальными.

– А если он не отдаст? – усомнился Миха.

– Да ты чё, в натуре?..

– Это я к тому, Толян, что если у него все же нет имущества босса?

– Тогда просто бьем морду и уходим. Должны же мы наказать его за Алину?..

Алина мило улыбнулась. Она никак не могла придумать, что можно сделать, чтобы прямодушные братья не спугнули Додика, это же все-таки преступник, убийца, его за решетку надо. А они ему в морду, а он потом в бега. Ищи-свищи. Тем более что нет у него никакого имущества босса.

Когда она бегала за папкиной «Тойотой», набрала номер Марьяны, потом еще и еще раз. Недоступна была подруга, отключила свой сотовый, или не зарядила, или пребывала не в зоне действия сети. И пока добирались с Кутузовского на эту окраину, Алина тоже ее набирала и с тем же результатом.

Эсэмэску, что ли, отправить? О чем? Чтобы слала сюда наряд? Так неизвестно, когда она получит сообщение. А если получит, а потом окажется, что Додика здесь нет?

Как все-таки убедить ребяток, чтобы не лезли они сейчас в квартиру?..

У нее ловко получилось их подбить на сей демарш, но с самого начала она рассчитывала, что свяжется с Марьяной и та вовремя вмешается. А что делать теперь?

Алина не знала.

Толян поехал на пятнадцатый, Миха расселся на скамейке напротив подъезда, Алина сидела в машине и не путалась под ногами.

Минут через десять из подъезда вышел насупленный Толян и направился прямиком к поставленным на прикол нескольким пыльным машинам и кучкующимся возле них автовладельцам.

Пообщавшись недолго с мужичками, которые казались такими же пыльными, как и их авто, с мрачным видом прошагал к Алининой «Тойоте».

Миха покинул наблюдательный пункт и тоже заспешил к Алине.

Облокотившись о проем окна, Толян зло процедил:

– Свалил. Соседи доложили, что умотал, падла, в дальние края. Буквально только что.

В принципе, чего-то подобного Алина ждала. Быстро он. Видать, сильно трясется.

– Точно?

– Ну а фиг его знает? Извиняюсь. Говорят, с сумкой был здоровой, притащил им кактус в горшке, просил поливать.

Толян извлек из нагрудного кармана рубашки темные очки и нацепил их.

– Мы поехали. Раз он умотал, бояться тебе нечего. Ты сама куда сейчас? Домой? Мы шефу доложим, что довели тебя до порога, лады? Прикроешь, в случае? Ну, нормулек. Я сейчас тебя наберу, чтобы мой номер у тебя определился, ты его сохрани, пусть будет на всякий случай. Миха, давай ты за руль, что-то я устал маленько. Пока, задира. Не обижайся, если что.

Алина ни на что не обиделась. И не удивилась, что номер ее мобильника ребятам известен. Ничего сложного, прав был Егор. А что они оставили ее без своего внимательного присмотра, ее, наоборот, порадовало. Однако что Додик скрылся, это погано…

Она вдруг подумала. А может, не надо было ей убегать так стремительно, и поспешно, и подальше от того каземата, который для нее мог запросто сделаться еще и склепом? Может, нужно было вызвать полицию, а самой подождать где-нибудь в сторонке, когда Додик вернется, как он и намеревался? Но какой смысл, он же от всего отболтается! А у нее даже свидетелей нет. Даже тот парень, который ее выручил, не смог бы ничего подтвердить, потому что ничего и не видел.

А устраивать скоропалительно засаду и ловить преступника на живца… Мы не в телесериале. Это большая операция, ее разработать нужно сначала, согласовать действия сотрудников и прочее, и прочее. И самое главное, для такой операции нужны серьезные основания, а не один только ее заполошный звонок по номеру 02. Никто не кинется, побросав все дела, воплощать ее идею.

И это еще вопрос, возвращался ли туда Додонов. Хотя если он решил так резво прятаться, пристроив любимый кактус чужим людям, то, скорее всего, возвращался. Пришел, обнаружил распахнутую дверь и запаниковал. Конечно, будешь паниковать, коли наболтал столько лишнего.

Итак, прекращаем терзаться сомнениями, все сделано правильно. Иными словами, убралась оттуда подобру-поздорову – и молодец, верное решение, если не сказать – единственно верное.

Кстати, кого-то тот парень ей здорово напомнил. Но в первые минуты после пребывания в абсолютной темноте бетонного мешка она плохо, очень плохо видела, только силуэт. Тем более она не смогла рассмотреть черты его лица. А вот голос показался ей знакомым.

Алина повернула в зажигании ключ и спокойно поехала между домами в сторону здешнего бульвара. Выехала на главную дорогу, повернула направо, к центру. Остановилась, пропуская пешеходов на «зебре». Двинулась неторопливо вперед.

Метрах в двадцати впереди Додик садился в машину.

Алина смогла рассмотреть все подробно. Как он сделал шаг с тротуара через бордюр на асфальт шоссе, как шедшая в крайнем правом ряду машина, вильнув, остановилась, как Додик просунул физиономию в окно, договариваясь с водителем, как взялся за ручку двери, как дверь распахнулась.

Затем автомобиль с Додиком развернулся и, уверенно набирая скорость, промчался мимо Алины в обратном направлении. Куда-то в сторону МКАД.

При этом Алина успела заметить нечто примечательное. За рулем сидела милая дама по имени Дина Олеговна. Та самая дама из коллекционеров, которую Алина с пристрастием рассматривала сегодня утром возле прилавков «жуков»-антикваров на рынке «Добрыня». Как же давно это было. Вся такая дворянка. Генеральша. Или московская купчиха?

«Что ли, посмотреть, куда они намылились?» – подумала она, также споро разворачиваясь и нацеливаясь проехаться немножко следом.

Да, не повезло, кажется, Олеговне. Такого взялась на дачку подбросить. Она его подбросит, а он ее по башке тюкнет чем-нибудь тяжелым и тело оттащит в кусты. Там, за МКАД, много кустов произрастает.

«Особа с таким крупом не может блистать умом, по определению, – бестрепетно и не без злорадства припечатала Алина, – с таким мощным крупом и такими покатыми плечами. Посадить в свой автомобиль мужика только потому, что знаешь его в лицо! Дубина».

Естественно, эта пухлая Дина знает Додика в лицо. Они не раз, вероятно, пересекались у тех самых антикварных прилавков. Не знает она только, что данный Додик – псих и убийца. Она думает, что он скромный сельский учитель.

Алина посерьезнела. Этот мутант действительно может Олеговну прикончить. Просто потому, что ему захочется взять насовсем ее машину, и еще потому, что он мутант.

Надо попробовать что-то сделать. Конечно, не факт, что дамочке угрожает опасность. Но то, что опасность угрожать ей может, – это как раз факт. Нужно догнать и предупредить.

«Кстати, заодно и Додика поймаем», – мелькнула в голове безумная мысль.

Сначала улица, по которой Алина преследовала безмятежную Дину Олеговну, влилась в шоссе, застроенное с двух сторон серенькими девятиэтажками начала семидесятых, потом жилые дома вдоль шоссе начали перемежаться с длинными заборами пустынных заводов и автобаз, затем трасса уткнулась в развязку кольцевой автодороги.

«Генеральша» и «дворянка» лихо нарезала километры на своей серебристой «Хонде», не обращая никакого внимания на вспышки фар автомобиля, следующего за ней по пятам. Звуковой сигнал Алина использовать опасалась. Вдруг неадекватный Додик насторожится и выкинет какой-нибудь неожиданный фортель.

Но когда их кавалькада пересекла МКАД и вырвалась за пределы Москвы, Алина решила, что эта тягомотина ей надоела, и вжала как следует педаль газа. Ее внедорожник скакнул вперед, нагнав женственную машинку Дины Олеговны за считаные секунды, и поехал «ноздря в ноздрю», постепенно оттесняя ее поближе к обочине.

Дина Олеговна испуганно косилась на черное крыло «Тойоты», но так и не сообразила взглянуть внутрь громадного джипа. Там было на что посмотреть. Алина опустила стекло и гримасничала, и водила руками, лишь бы куклоголовая «генеральша» сообразила остановиться и выйти из машины.

Алина была уверена, что преступный Додик с ними двумя ничего сделать не сможет, даже если захочет. Вот такой у нее был общий план.

Дина Олеговна остановилась. Не потому что увидела Алинины сигналы. Просто Алина устала без толку гримасничать и, обогнав серебристую «Хонду», грубо подрезала ей нос, рискованно подставив свое правое крыло. «Хонда» заверещала тормозами и испуганно замерла на пыльной обочине.

Алина распахнула дверцу и вышла наружу.

Обогнув мощный капот спереди, остановилась у правой фары. Ближе решила не подходить. Интересно, а почему Дина не выходит? Сидит за рулем как пришитая. Молчит. Странно. Должна выскочить и верещать. Может, Додик ее не выпускает? Приставил ей к ребрам острую заточку и велит сидеть тихо.

Завибрировал ее мобильник. Алина быстро поднесла трубку к уху.

– Задира, ты как, домой прикатила? – услышала она разухабистый хриплый баритон и поняла, что звонит Толян.

– Нет, – быстро зашептала она. – Толь, я у Додика на хвосте. Вернее, я его нагнала. Он на случайной машине тягу дал. Думаю, вдвоем с его водителем мы тут его скрутим.

Толян ругнулся и рявкнул:

– Ты где?

Алина обозрела пейзаж.

– Выезд из деревни Коноплевка, это по Луневскому шоссе недалеко от МКАД, – произнесла она невозмутимо.

Толян напоследок опять ругнулся и отключился.

Алина пожала плечами. Мужской шовинизм ее не задевал.

Но тут наконец дверца «Хонды» приоткрылась, дама изящно извлекла обе ножки на утрамбованный грунт, а потом и сама плавно поднялась с сиденья и, немного натянуто улыбаясь, вышла наружу.

– Я чуть не заехала вам в бок? – задала она идиотский вопрос. – Прошу меня простить, я не слишком опытный водитель.

Да, с мозгами тут все гораздо хуже. И этим можно воспользоваться.

– Что значит чуть? – скандальным тоном произнесла Алина. – Вы действительно заехали мне в бок! Вот, можете полюбоваться!

Ее собеседница меленькими шажками отошла от своего авто. Приблизилась к Алининому джипу и проговорила:

– Я положительно уверена, что соприкосновения не было. Иначе я почувствовала бы толчок.

Тут она взглянула на Алину, и в ее глазах заплескалось недоумение. Она ее вспомнила. Алина не стала терять время на обычные бабские восклицания. Вместо этого она тихо произнесла:

– Выслушайте меня. Ваш пассажир – преступник. Убийца. Вы в опасности. Именно поэтому я за вами гналась от самого Котельного бульвара. Надеюсь, ключи от машины вы прихватили с собой? Срочно заблокируйте двери, чтобы он не смог выйти. Необходимо его задержать.

– Не может быть, – растерянно произнесла Дина Олеговна. – От самого бульвара, вы говорите? Как все странно… Нет, я вас уверяю, вы ошибаетесь. Вы его с кем-то перепутали, я думаю. Хотите, я вам его представлю? Это Борис Семенович Татаренков, мой старинный приятель. Пойдемте, пойдемте же, ну что вы!..

И сильной рукой она цапнула Алину за запястье и потащила к своей машине. От неожиданности, а еще оттого, что хватка у рыхлой дамочки оказалась на удивление крепкой, Алина проволоклась за ней следом и смогла притормозить лишь у водительской дверцы ее авто.

Она заглянула внутрь и убедилась, что на переднем пассажирском сиденье сидит Додик, обычный Додик, а не какой-то там Борис Татаренков. Однако вид у Додика был настолько странен, что Алина застыла, его разглядывая.

Додик, пристегнутый ремнем по всем правилам безопасности дорожного движения, улыбался блаженной улыбкой идиота и чуть ли не гулил. Левый глаз он лукаво скосил на Алину, тогда как правый остался блуждать по поверхности лобового стекла, рассматривая налипших на нем мелких мошек. Подбородок Додика отливался слюной, которая его совсем не беспокоила.

– Что с ним? – испуганно спросила Алина. – Инсульт?

– Да ну, какой инсульт, какой еще инсульт, что вы, девочка? – невнятно бормотала дама, суетливо копаясь в маленьком вышитом бисером ридикюле, который висел у нее через плечо, как портупея.

– А что? – строго спросила ее Алина, выпрямив спину и требовательно посмотрев ей в лицо.

– Я полагаю, что это так успокоительное на него подействовало, странная такая реакция.

Дама копаться перестала, взглянула на Алину мельком, потом наклонилась к проему, разглядывая пассажира.

– Понимаете, девочка, он начал как-то нервничать, когда заметил, что за нами все время едет большая машина, ну просто бандитская какая-то…

Алина хорошо помнила, как Дина Олеговна только что поразилась, узнав, что ее догоняли от самой Москвы вот на этой большой машине. А теперь, оказывается, клиент нервничал.

Алина напряглась, почувствовав несостыковку.

И поэтому, когда пухлая «генеральша» вдруг резко навалилась на нее всей своей крепкой тушкой и согнутой в локте левой рукой прижала ее плечи к кузову «Хонды», Алина не очень удивилась.

«Генеральша», сосредоточенно глядя ей в переносицу, пальцами свободной правой руки пыталась проделать какую-то непростую манипуляцию с предметом, сильно напоминающим армейский шприц-тюбик. Алина видела похожие в военной части, где служил папка: ими комплектовали походные аптечки для рядового состава. Всего делов-то – хрустнул колпачком, вогнал иглу, выдавил содержимое – и порядок. Правда, те шприц-тюбики содержали обезболивающее. А что содержит этот?

Колпачок все не хотел отламываться, и Алина пришла в себя. Ей некогда было разбираться в причинах происходящего абсурда, достаточно того, что она не сомневалась в его следствии – винтажная ведьма намерена ширнуть ей подкожно какую-то пакость, отчего Алина тоже начнет улыбаться идиотской улыбкой и пускать слюни на воротник.

– Очки! – отчаянно выкрикнула Алина.

Дина Олеговна от неожиданности вздрогнула и на секунду ослабила хватку. Алина тут же выдернула из захвата руку, сдернула с лица свои очки и со всего маху, со всей силой отчаяния и злобы вломила мерзавке головой в переносицу, прямо в «третий глаз». Этому приемчику ее научила крутая Машка Путято, однако Алина не предполагала, что когда-либо данный навык ей понадобится.

Получилось неплохо. Сдавленно охнув, холеная барыня закатила очи, пошатнулась и медленно осела в пыль. Прямо на свой мощный круп.

Алина заботливо подправила траекторию сползания, развернув дамочку за покатые плечи, и прислонила ее в сидячем положении спиной к переднему колесу «Хонды».

Очень хотелось пнуть ногой в толстый бок, но сдержалась. Так, что дальше… Связать. Чем-то и как-то…

Алина бросила взгляд на дамочкины ноги. Тупые америкосы в таких случаях связывают шнурки ботинок. Ботинок со шнурками на тетке не было, а имелись боты. А надеты боты были на довольно плотные колготки. Алина, стащив с мясистых лап эти идиотские боты, ухватилась за мыски колгот, подтянула, вытянула небольшие «заячьи уши» и крепко-накрепко связала их между собой. Результат ее устроил.

Отряхнула руки, брезгливо поморщась.

Кстати, насчет рук. Их ведь тоже нужно связать, пока эта гадина не очухалась. Связать и еще раз попытаться дозвониться до Марьяны.

Вспомнила, что в папкиной машине что-то такое должно быть. Что-то вроде изоленты. Нужно пошарить.

Алина метнулась к «Тойоте».

Изолента и вправду нашлась. В багажнике, в тяжелом железном ящике, громыхающем гаечными ключами и еще какой-то малопонятной требухой. Черная и вонючая. От нее пахло чем-то техническо-химическим: утонченной барыне должно понравиться.

Алина вновь присела на корточки около сомлевшей Олеговны и принялась методично обматывать ее запястья клейкой вонючей лентой. Конечно, трех-четырех оборотов вполне было достаточно, но очень уж Алина на нее обиделась и решила обмотать понадежнее и попрочнее.

Поздно она обратила внимание на шорохи и покряхтывания, доносившиеся сзади из Дининой машины. Она только успела немного повернуть голову в сторону открытой дверцы и удивиться. Но было уже поздно.

Пребывающий в слабоумии Додик, улыбаясь кретински и все так же пуская слюну, уже воздел над ее головой широкий и прочный ремень безопасности, которым недавно пристегивала себя к креслу пунктуальная Дина и который через секунду плотно лег на Алинину голую шею.

В то время, пока Алина разбиралась с неадекватной коллекционершей, Додик сумел отстегнуться от кресла и перелезть на водительское сиденье. Теперь он костяшками пальцев все еще слабой левой руки толкал Алину между лопаток, чтобы ремень обхватил потуже и понадежнее Алинину шею, одновременно правой рукой пытаясь повернуть ключ в замке зажигания.

Идиотка Олеговна, значит, ключ оставила в замке. Действительно идиотка.

Алина схватилась обеими руками за жесткую ткань ремня, но голова все больше и больше откидывалась назад, воздуха не хватало и было больно.

Она подумала: «Почему это никому нет дела и все мчатся мимо, не останавливаясь?..»

На периферии сознания она все еще слышала, как пыхтит и причмокивает Додик, а потом сознание она потеряла. Может, умерла?

Нет, не умерла. Она не умерла, она пришла в себя в том же самом треклятом подвале, она сидела, прислонившись к неровной бетонной стене, а вокруг была темнота, и мерзавец, который уже вполне очухался, бил ее по лицу и пытался влить в нее из бутылки какую-то дрянь.

Алина забилась, пытаясь вырваться, боднула слабо головой, но неубедительно, попробовала куда-нибудь заехать ногой, но тоже вяло, и в этот момент окончательно пришла в себя.

– Ну, и как ты собираешься действовать дальше? – не скрывая сарказма, спросил Егор у Ревякина.

– Ё-мое!.. – расстроенно выдохнул Колян, задрав голову к последнему этажу Додикова дома.

Этажей было двадцать два.

– А фиг ли нам дрейфить? – через минуту бодро произнес Ревякин.

Он разгладил слегка помятые листы с распечатанными на них портретами двух аферистов и нацелился двинуть в сторону подъезда.

– Пошли, Росомаха, не висни. Раньше сядешь, раньше выйдешь.

– Погоди, Колян, я быстро, одна идея появилась…

С этими словами Егор направился в сторону самостийной автостоянки, устроенной жильцами дома под стенами бойлерной. Машин на ней было немного по случаю субботнего дня. Многие рванули на дачи, а у кого нет дачи, то по магазинам или в лесопарк. Среди оставшихся грустно стояли две не слишком новые и не слишком престижные, да еще и с проколотыми шинами на всех четырех колесах. «Ока» и «ВАЗ» девятой модели.

Правда, возле «Оки» деловито копошился дядька лет пятидесяти. На асфальте возле него были разложены инструменты, необходимые в этом случае, – домкрат, вулканизатор, гаечные ключи. Егор понял, что дядьке предстоит нелегкий субботний вечер, и ему стало несколько неловко.

Он приблизился к полевому госпиталю. Поздоровался. Мужик ответил. Егор хотел было спросить: «Кто это тебя так уделал», но постеснялся, ограничившись только «Ого» и «Ну и ну».

Мужик, решивший, что этот крендель пытается его поддеть, намекая на то, что на лысых шинах по проселочным дорогам разъезжают только «чайники» и жлобы, взбеленился и попер на Егора рогом, отправляя куда подальше.

Егор примирительно замахал руками и сообщил, что просто ему самому недавно какие-то сволочи прокололи точно так же все покрышки и он, Егор, страшно мужику сочувствует.

Мужик оттаял, вытащил сигарету. Егор достал свою. Затянулись, и тогда Егор спросил про хозяина «девятки».

Он сказал:

– Я, вообще-то, приехал со своим продавцом разбираться. Он у меня на стройрынке торгует, электрику продает. А сегодня, прикинь, на работу не вышел, да еще и выручку накануне не сдал. Ты ж понимаешь, я его без документов принял. Только номер тачки и знаю. Не подскажешь, какая у него квартира? А то я по базе его пробил, а там какой-то Березовый тупик значится. Я туда смотался, а там все дома, оказывается, под снос, жильцы выехали, стройка вовсю. Устарели, выходит, данные. А в их бывшем ЖЭКе точных справок не дают, только номер этого дома и назвали.

Мужик сплюнул и мотнул головой в сторону подъезда:

– Он из первого подъезда, все, что знаю. Только, видно, жук твой продавец еще тот. Час назад у меня про него уже спрашивали. И за каким фигом я только ему свой автомобиль давал? Что мне эти пятьсот рублей плюс полный бак? Он ведь мне даже толком не объяснил, зачем ему мой «ослик», если у самого колеса есть. А теперь как бы мне из-за него не огрести. Те пацаны, что до тебя тут по его душу приезжали, серьезные с виду ребята. На двух внедорожниках подкатили. Плечищи – во! Кулаки, как кувалды! Короче, как свалили они, я аж перекрестился.

– А что за тачки? Может, ты их номерок, случаем, запомнил? – подключился подошедший Ревякин, также прикуривая.

Ему стало любопытно, кто еще интересуется его аферистом.

На Коляна мужик посмотрел с опаской и произнес:

– Один на сером «Ниссане» был, а второй подальше приткнулся, я не всматривался. А госномер – нет, не рассмотрел. Я вдаль без очков не очень. Но один из пацанов Миха, это точно.

Ревякин завис, сопоставляя и обдумывая, а Егор протянул мужику руку и сказал:

– Что я тебе сказать хочу… Тесть у меня недавно свою «Оку» разбил вдрызг, хорошо, что сам без царапины остался. И как раз перед этим, прикинь, обзавелся новыми колесами. Я ему «Калину» купил, а колеса зачем? Ни к чему теперь тестю те колеса. Давай свой мобильник, созвонимся. Завтра – не знаю, а в понедельник точно подкачу. Да недорого, недорого, не трепыхайся, так отдам. Ну, подумай сам, куда мне они теперь? Не объявление же на столбе вешать?

Мужик посмотрел недоверчиво, но номер продиктовал.

Когда напарники отошли немного, Колян хмыкнул:

– Тесть, говоришь, тачку разбил? Ну, конкретно, попал ты, Жора. Моя Нелька в таких случаях говорит – выдал себя по Фрейду.

Егор отмахнулся раздраженно:

– Иди ты на фиг, Колян. Сказал, что первое в голову пришло.

Ревякин загыгыкал:

– Вот и я о том же!

Затем бросил быстрый любопытный взгляд на недовольного Егора, не удержался и спросил:

– А что это ты сегодня такой щедрый, Росомаха? Совесть, что ли, мучает? Ты забей.

– Я не щедрый, – неприятным голосом ответил Егор. – Я как раз корыстный. Помнишь, я тебе про самоуважение гнал? Так вот, я не гнал.

– У-у-у… – промычал Колян насмешливо. – Новая религия? Похоже на кодекс строителя коммунизма, помнишь, в школе проходили?

– Мой кодекс. Мой собственный личный кодекс, – холодно ответил Росомахин. – Тебя такое объяснение устроит?

Колька задумчиво посмотрел на него, пожевал губами. Вытащил свой мобильник, забегал пальцами по кнопкам.

– Однако, что моим молодцам здесь было нужно, а, Жор, как ты думаешь? – как ни в чем не бывало вопросил он. – И что за вторая тачка? Не хочешь узнать? Лично я просто горю в нетерпении.

Не брали долго, и это было неправильно. Потому что, когда звонит шеф, трубку необходимо выхватывать мухой и подобострастно рапортовать.

– Да, Николай Викторович! – наконец гаркнула трубка голосом Толяна.

– Ребята, вы где? – вкрадчиво осведомился Ревякин.

– Едем по Луневскому шоссе в сторону МКАД! Выполняем ваше распоряжение, следуем за объектом! – бодро отрапортовал Толян.

– Распоряжение, значит, выполняете? – с деланым добродушием проговорил Колян и тут же рявкнул, сменив тон, как начинающий следователь на допросе подозреваемого:

– Что вы делали час назад на улице Завалишина, дом семнадцать? Отвечать быстро! Не молчать! Кто с вами был еще? Замутить что-то решили у меня за спиной, цуцики?!

Трубка отреагировала шумовыми помехами, из-за которых полный текст ответа Ревякин разобрать уже не смог, услышал лишь обрывки: «Алина Леонидовна… Додик… гонится…», потом до него донеслось, как Миха проорал: «Тормози, ее долбанули», потом сквозь шумы прорвался голос Толяна, прохрипевший, что тут у них «плохо ловится», поэтому он перезвонит попозже, и связь прервалась.

Ревякин мрачно сопел. Ему не понравился разговор. Не понравился и оставил нехороший осадок.

Егор дернулся к своей машине. Колян спросил, куда это он ломанулся.

Егор сказал, что на Луневское шоссе. Выходит, он разговор тоже слышал.

Колька раздраженно выругался, а потом недовольно пробухтел:

– Да погоди ты, Росомаха, не дергайся. Я с тобой. Сюда мы попозжей зарулим, раз такое дело. Сейчас только Мареку позвоню, пусть попробует их отследить по мобильникам. Не везде же у них там сеть не ловится. Под мостом небось ехали, охламоны.

На лицо лилась тепловатая жидкость. Алина закашлялась и открыла глаза, особенно не рассчитывая что-либо разглядеть в непроглядной темноте каземата.

Но каземата не было. Был шум проезжающих машин, пыль, вонь от выхлопных газов, серо-желтые ранние сентябрьские сумерки. Спине больно, шее очень больно. В голове пульсирующая боль.

Алина потянулась рукой к горлу. Ремня она не нащупала. Просто было больно. Без всякого ремня. И почему-то горели щеки.

Все вокруг было расплывчатым и неясным.

«Эк меня», – вяло удивилась Алина.

В следующую секунду она вдруг увидела стремительно надвигающуюся на нее широкую и тоже неясную, размытую пятерню и сразу сообразила, отчего так горели щеки. Сейчас последует очередная оплеуха. Не в силах уклониться, она вновь сильно зажмурилась. И тут же услышала злобный рык:

– Ты что, Миха, охренел лупить ее? Она же глаза открыла! Задира, кончай придуриваться, я все видел!

Алина приоткрыла один глаз, второй. Две темные рожи на фоне закатного неба. Но она уже поняла, кто навис над ней, поливает теплой минералкой и лупит по щекам, чтобы скорее очнулась.

– Привет, братики, – просипела она, изобразив, что бодрится.

Потом на носу у нее оказались очки, которые водрузил Толян по возможности аккуратно, и Алина поняла, что зрение не задето.

Вот они, Толян и Миха. Сидят перед ней на корточках и всматриваются тревожно в ее лицо. Было видно, что они испугались. Алине хотелось думать, что не только взбучки от грозного шефа, но и за нее, Алину, тоже испугались.

«Только какое мне дело?» – привычно подумала она, но тут же удивилась, поймав себя на мысли, что для нее это важно.

Алина пошевелила плечами, устраиваясь поудобнее. Хотя к чему устраиваться, если пора вставать?

Она сидела на асфальте, прислоненная к заднему колесу папкиной «Тойоты». А напротив, в позе вареной сардельки, возле колеса другой машины полулежала снулая «генеральша». Странно, что она до сих пор не в себе. Может, хитрит, притворяется? Эта может.

Из приоткрытой дверцы ее серебристой «Хонды» слышались поскуливания Додика. Додик был избит и туго спеленут. Кажется, остатками изоленты, Алине с ее места было не очень хорошо видно.

– А давно я так? – спросила она Толяна и отчего-то застеснялась.

– Да нет, не переживай, Леонидовна, ты быстро очухалась, – заторопился успокоить ее Миха. – Мы вовремя подоспели. Сначала решили, что в аварию ты попала на своем джипешнике, смотрим – тачки ваши у обочины раскорячились, дверцы настежь, тетка эта валяется, ты возле нее дрыгаешься, ну, думаем, всё, кранты нашей подопечной. А когда подскочили, сразу просекли фишку, к тебе метнулись на подмогу. Но, хочу сказать, повезло тебе конкретно. Этот козел какой-то обкуренный был, на педаль надавить как следует не мог, мимо мазал. Если бы разок не промазал, то сейчас бы мы с тобой не калякали.

Алине стало смешно, оттого что ее Миха назвал «Леонидовна», и она хихикнула. Потом еще и погромче, потом закатилась смехом, повизгивая и икая, и никак не могла остановиться.

Миха посмотрел на Толяна, Толян на Миху, а потом точным движением отвесил ей еще одного «леща».

Алина затихла. Потом злобно прошипела:

– А если я тебе тоже вмажу, остолоп хренов?

Толян приподнялся с корточек, отряхиваясь, и сказал Михе:

– Нормулек. Вот теперь очухалась.

Дальше события понеслись как высокоскоростной поезд «Сапсан». Сначала Алине позвонила Машка Путято и спросила, чего Алине так сильно от нее, Машки, было надо, что она звонила ей аж восемь раз. Алина рассказала коротенько, Марьяна выкрикнула в трубку, что она сейчас, и действительно довольно скоро примчалась, сопровождаемая спецфургоном и еще одним автомобилем с парнями в сером камуфляже на борту.

Парни в камуфляже разобрались с преступной двоицей, загрузив их в спецфургон, и отбыли в качестве сопровождения. Во время перемещения из одного транспортного средства в другое Додик озирался дико и недоуменно, видимо, не до конца пришел в себя после инъекции, которой непонятно зачем угостила его вся такая внезапная ценительница кузнецовского фарфора. Сама же «генеральша», влекомая работниками полиции, грязно ругалась и плевалась натурально слюной, стараясь кому-нибудь попасть хотя бы на одежду.

Однако до приезда Марьяны произошло еще одно событие.

К месту катаклизма, вздыбливая пыль на виражах, подкатили на своих крутых тачках Николай Викторович и Егор Константинович, заставив братьев Коробковых издать носовой стон и затейливо вполголоса выругаться.

Словно в финальной сцене американского кассового боевика, из двух подъехавших авто стремительно и с шумом вывалились насупленные мужчины, по одному из каждого, и с грозным и угрюмым видом решительно вторглись в еще дымящийся эпицентр.

– Что это? – пролаял Росомахин, ткнув пальцем в широкий багровый рубец на шее у Алины.

– Травма, – поспешно ответила Алина, несколько оробевшая от его напора.

Тут уж пришлось объясняться Толяну и Михе. Показания они давали неохотно, по ходу сбивались и путались. Подключилась Алина и облагородила их версию, обратив особое внимание следствия на тот факт, что сегодня в течение дня она передвигалась на другой машине, и тем не менее братья Коробковы ее удержали в зоне своего внимания, а потом пришли ей на помощь, что, безусловно, говорит об их завидном профессионализме. И, что тоже безусловно важно, они повязали вора. Того самого вора, который выкрал антикварный письменный набор у бывшей школьной учительницы Дорошиной Нины Михайловны.

Колян сосредоточенно слушал, стараясь как-то скомпоновать в уме нарисованную соучастниками картину. Получалось сложно и не везде логично, но раз все живы и здоровы и вороватый Додик, зашнурованный, словно рыбный рулет, лежит тючком на заднем сиденье «Хонды», значит, с подробностями можно и подождать. Кстати, на фоторобот похож здорово, мерзавец.

– А эту фрау вы зачем так уконтрапупили? – кивнул Ревякин в сторону томной Дины Олеговны, которая в себя, конечно же, пришла, но сидела пока молча, притворяясь слабой и несчастной, хотя на самом деле исподволь оценивающе рассматривала спины и профили роящихся мужчин.

– А эту фрау Леонидовна еще до нашего появления так отделала. Не знаю зачем. Наверное, женские разборки какие-нибудь, – родил догадку Миха.

Алине пришлось объясняться, хоть этого очень не хотелось. И всеобщего внимания она сейчас совершенно не жаждала. Самочувствие было весьма пакостным, а с появлением на сцене новых участников она тем более пришла в смятение. Так как предположила, что выглядит сейчас еще хуже, чем себя чувствует.

Поэтому заговорила сдержанно и скупо, отражая только суть. А суть была в том, что эта толстозадая «медичка» ни с того ни с сего полезла на Алину и попыталась тоже поставить ей укольчик. Вон шприц валяется. Надо, кстати, подобрать и положить в пакет, не трогая руками, как на лекциях учили.

Иными словами, Алина просто защищалась, и в результате ее самозащиты благородная дама схлопотала небольшое сотрясение мозга, но Алине ее не было жаль. А связала ее Алина затем, чтобы не смылась до того, как полиция подоспеет. Очень уж хотелось ее полиции сдать.

И тогда Егор Росомахин спросил ее с тихим бешенством в голосе:

– А какого… то есть я хотел спросить, зачем вас вообще понесло в эту погоню, а, уважаемая Ангелина Анатольевна?

Алина, конечно, должна была найти достойный ответ на хамский тон и тупую остроту. Должна, но не нашла, да и если бы нашла, то сейчас грубить бы ему не стала. Этот мужчина, о котором она в последнее время так часто думала и даже, кажется, немного грустила, примчался к ней на помощь. И взбешен оттого, что сильно испугался за нее. Если это не ее домыслы, конечно. Если только не домыслы.

И она сказала безо всякого пафоса:

– Видите ли, Егор… Я решила, что эта женщина в опасности. Она подобрала такого попутчика, от которого можно было ждать чего угодно. Я поехала следом, чтобы предотвратить несчастье.

– Я не понял, Алина. Зная, что с ней в машине простой жулик, клоун какой-то, вы решили, что над ней нависла серьезная опасность?

– Ну какой же он простой жулик, ё-моё? – вмешался Толян. – Он же ее, Алину Леонидовну то есть, чуть не прикончил в подвале!

Егор в растерянности посмотрел на Николая, Николай на Толяна, все вместе на Алину.

– В том-то и дело, что этот клоун еще и убийца, – отведя в сторону взгляд, сказала Алина. – У меня с ним уже был сегодня… инцидент. Вот. Ну, не важно. Короче, я поехала следом, чтобы эту мадам предупредить. А заодно и его самого поймать. С ее помощью и при возможности.

– Ну да, – оживился Миха, – мы же так и хотели с самого начала, то есть этого шакала поймать. Чтобы он вашу вещь отдал, Николай Викторович.

Алина нехотя произнесла:

– Извините, ребята, я вас немного обманула. Нет у него чернильницы. Точно нет.

Коробковы возмущенно засопели, а Ревякин спросил мрачно:

– И откуда же такая уверенность, милая барышня?

– Он мне много чего разболтал. В подвале. Думал, что я не выберусь, вот его и потянуло на откровения. Короче, даже он сам не знает, где этот набор. Его компаньон знал, да умер. Мне очень жаль.

– Что это за история с подвалом? – сдавленно спросил Егор Толяна.

– Ничего особенного, все обошлось, – опередив старшего Коробкова, звонко проговорила Алина. – Мне помогли, я выбралась.

– Ты дура?! – вдруг сорвался на крик Егор. – Едва унесла ноги от этого маньяка и тут же рванула его ловить? Чтобы ему еще один шанс предоставить?! Или это такая неимоверная жажда славы?

И тут Ревякин хлопнул его по плечу и изрек оптимистично:

– Да не пузырись ты так, Росомаха! Все путем, все живы! Это у нее, видно, комплекс такой. Извини, кодекс, я хотел сказать, кодекс, конечно. Ее собственный. Как и у тебя, старичок. Долг чести и все такое. Я прав, Алина Леонидовна?

Недовольная Алина не успела ничего сказать в ответ. Подкатила Марьяна Путято со свитой. Она энергично выбралась из автомобиля, хлопнула за собой дверь и зычно проорала:

– Здорово, Росомаха! Ну, ты как тут, жива?

– Вниманию всех сотрудников, находящихся на производственных участках! – внезапно ожили динамики внутреннего оповещения и голосом руководителя безопасности Петраса Берзина загрохотали по всем этажам. – А также отдела комплектации и всех вспомогательных служб. А также всех сотрудников корпорации. В прошлую пятницу комиссией в составе начальника цеха Шведова, начальника комплектации Водорезова и руководителя безопасности Берзина была проведена внеплановая встречная проверка на предмет соответствия изготовленных приборов ламп бегущей волны, то есть ЛБВ, их должному количеству. В результате проверки было выявлено несоответствие в количестве одного экземпляра вышеназванного прибора. Также проверка однозначно показала, что наличие преступного умысла отсутствует. Однако в наличии имеются халатность и несоблюдение норм. В связи с этим начальникам сборочного участка и участка вакуумной откачки объявляется устный выговор. Пока еще устный, до прецедента. Начальнику отдела комплектации объявлена благодарность за проявленную бдительность. Однако прибор пока не найден, и это позор. Слышишь, Шведов? Позор. Тем не менее есть и хорошая новость. По уточненным данным, прибор ЛБВ в количестве одного экземпляра, не обнаруженный во время встречной проверки, находится на территории участков. Не надо ничего шарить, ничего не трогайте, работайте спокойно. Он подаст звуковой сигнал в связи с тем, что скоро сядут аккумуляторы. Это информация от Дмитрия Андреевича Никина. Он разработчик и за слова отвечает. Поэтому ко всем настоятельная просьба! Как только кто услышит нетипичный гудок, ничего не предпринимать, а звонить мне на мобильный. Или Шведову. Кто ближе будет, тот и подойдет. Еще раз, ничего не трогать! Будем акт составлять, чтобы все по правилам было. Дмитрий Андреевич подсчитал резервы аккумулятора и с уверенностью назвал время, когда загудит. Сегодня загудит, коллеги. Главное, чтобы до партнеров этот скандал не дошел. Если кто партнерам насвистит, лично тому…

Передача прервалась.

– Кто слова писал? – спросила Алина.

– А зачем было писать? – обиделась за Берзина Надежда Михайловна. – Петрас – мужик с головой. Или у вас к стилю претензии?

Алина кашлянула.

– Нет, нет, отнюдь. Даже скорее наоборот. И что, как вы думаете, нам теперь дальше делать?

В целях конспирации они курили у Алины в кабинете, хотя это было и не по правилам. Но очень хотелось обсудить, а обсуждать в курилке сегодня было неконспиративно.

Киреева сияла глазами, дрыгала ногой в лакированной лодочке, резко стряхивала пепел мимо блюдца, назначенного нынче пепельницей. Посматривала на Алину со странным многосоставным чувством, в котором симпатия смешивалась с завистью, а зависть с осуждением. Надо же, как всегда безупречна. Даже тонкий шифоновый шарф, плотно обхватывающий шею, был продуманно уместен. Другая наденет так шарфик, вот хоть бы Катька или Лера Бурова, все тупыми остротами изойдут, а к этой без претензий. Умеет же, штучка гламурная. И как всегда безмятежно холодна, с ироничной полуулыбочкой в уголках губ.

Надежда Михайловна не знала, что сегодня дело было не в Алининой раздражающей привычке иметь безупречный вид, а в обычной усталости, если таковую в данном случае уместно назвать обычной. Алина так была вымотана экстримом, свалившимся на нее буквально позавчера, что сил для охотничьего азарта у нее не осталось. Сил не было, зато присутствовало некое отупение. Что делать, нервная система желала восстановиться. Кроме того, после ее собственных, так сказать, личных приключений вряд ли что-то могло ее взволновать или удивить здесь, на работе.

И последнее, и основное. Много чего плохого вместил в себя позавчерашний день. Но не одно только это. К счастью, не только это. Напоследок он сделал ей подарок.

Путято увезла задержанных, Ревякин Колька отпустил на волю Миху и Толяна, сам же с нарочито незаинтересованным видом топтался возле «Лексуса». А Егор взял Алину за руку, отвел подальше от любопытных ревякинских ушей и ухмыляющейся рожи, развернул лицом к себе и тихо проговорил:

– Прости, что накричал на тебя. Я очень испугался.

Потом после паузы сказал еще:

– Я знаю, что в тот раз сильно тебя обидел. Я бы многое отдал, чтобы вернуться в тот день. Дай мне шанс, и я все объясню и исправлю. А потом решай. Я соглашусь. Только давай поговорим. Давай встретимся еще раз и поговорим.

От звука его голоса сердце Алины забилось часто, а от сказанных слов глаза так засияли, что, не желая себя выдать, она опустила голову долу.

И сказала тихонько:

– Я подумаю.

Не могла же она с ходу соглашаться на новое свидание. Ей надо в себя прийти, отдохнуть. Отдых был, конечно, ни при чем, но собраться с мыслями перед таким важным разговором все-таки не помешает. Хотя бы для того, чтобы вспомнить, за что она обиделась на него в прошлый раз, и решить, имеет ли это значение сегодня.

С утра она успела побывать у Путято на Петровке, где ее показания были аккуратно запротоколированы, а потом, вот так же, как сейчас, за сигареткой, Марьяна кое-что рассказала по секрету. На первом же допросе, который был проведен по горячим следам, подследственные рассказали много друг о друге интересного и кое-что о себе. Картина вырисовалась такая…

– А что мы с вами можем? – вторглась в ее мысли Киреева. – Только ждать и надеяться, что операция пройдет успешно. Во-первых, хочется этого подлеца поймать. Или подлячку. Лампу нужно вернуть – это два. И потом ведь это все-таки наша была идея, с поимкой-то. Если окажется, что весь этот переполох пройдет впустую, то как-то, знаете, я буду чувствовать себя неуютно. Вы в буфет пойдете? Давайте по пироженцу тяпнем, а? По эклерчику. В качестве успокоительного.

И они спустились на первый этаж. А спустившись, с буфетом решили повременить, раз уж все равно на первом оказались. Можно же в цех к девчонкам-сборщицам заглянуть, узнать, как там у них дела. Хоть Алина с ними не очень… Зато Надежда Михайловна в контакте.

Они с некоторым усилием открыли массивную дверь, ведущую из длинного коридора первого этажа на территорию производственных участков, а точнее, в шлюз-предбанник, с трех сторон отгороженный от цехового пространства толстыми стеклянными переборками. В предбаннике располагался пост охраны, обозначенный письменным столом, креслом на колесиках и сидящим в нем дежурным.

Однако кроме охранника Сережи в «аквариуме» как-то некстати обнаружилось много народа. Здесь были начальники Берзин и Шведов, а также два наладчика с участка вакуумной откачки – тощенький мальчик Антон и плотный коренастый тридцатисемилетний Леня по прозвищу Кучер. Здесь был главный комплектовщик Водорезов.

И Леня метелил Водорезова.

Берзин посмотрел на часы. С момента трансляции прошло чуть меньше получаса. По его прикидкам, вряд ли сволочь будет драть когти сразу же. Опять же, подготовиться должен, в себя прийти, создать идею, каким образом лучше вынести предмет.

Если, конечно, он его уже не вынес. Еще тогда, в пятницу или раньше. Это был самый большой для Берзина вопрос. И для Шведова. Но выхода у них другого не было. Если вынес, значит, вынес, тут уж ничего не поделаешь.

До обеда движение из цеха и обратно, как правило, было не сильно оживленное, это только в половине первого, наскоро перекусив салатиком, женщины выплывут на променад по асфальту, а мужики – кто за сигаретами, а кто в соседний «Макдоналдс». Но лучше не расслабляться и внимательно, очень внимательно осматривать всякую фигуру, особенно если она, в смысле фигура, наплевав на правила распорядка, решит выскочить на перекур в рабочем халате или спецовке.

В этом случае предполагалось тихо, не привлекая внимания остального персонала, проводить нарушителя под локоток в подсобку, отведенную сегодня для личного досмотра. В подсобке вежливо предложить снять несанкционированную вещь и передать с целью осмотра ему, Петрасу Ольгертовичу. Если итог процедуры будет нулевым, то сделать выговор, предупредить о неразглашении и отпустить.

Берзин ненавязчиво челночил между бытовкой и постом охраны, предлагая охраннику Сереже то ознакомиться с новой инструкцией, то расписаться в ней. То заимствуя зажигалку. То реквизируя «Тещин язык».

По проходу между рядами сборочных столов спокойно передвигался Анатолий Шведов, скользя рассеянным взглядом по макушкам сосредоточенных сборщиц и всматриваясь в деловитую толкотню наладчиков возле вакуумной камеры на периферии.

Из своего закутка выдвинулся начальник отдела комплектации и так же неторопливо направился в сторону поста. В руке он держал легкий пластиковый пакет, на плечах имел свою обычную серенькую курточку-неснимайку. Так ее прозвали языкастые девки-сборщицы, которые недолюбливали всех, кто не с ними. Ничего плохого Водорезов им с роду не сделал, а вот поди ж ты, насмехались.

Дисциплинированный Аркадий Яковлевич подошел к столу охраны, поставил на него свой пакет. Произнес степенно:

– Это вот баночка с травяным сбором, мне его Лушин покойный принес. Жена приболела, знаете ли, с желудком у нее что-то. Так я сейчас домой метнусь ненадолго, травку эту ей доставлю, а к концу обеда уже на месте буду. Ну, об этом Анатолий Валентинович в курсе.

Он вытащил из пакета жестяную яркую баночку граммов на двести чая, а пакет вывернул наружу, демонстрируя полную его пустоту. Аккуратно открыл круглую крышечку, предложил Сереже заглянуть внутрь.

Охранник Сережа благосклонно кивнул. После чего Водорезов хлопнул себя по лбу и произнес с явственной досадой:

– Куртку свою забыл оставить в кабинете! Хотя ладно, я ее в раздевалке брошу, все равно в пиджак буду переодеваться. Но ее ведь надо осмотреть, правильно, Сергей?

С этими словами Аркадий Яковлевич курточку снял и передал для осмотра охраннику. Тот со снисходительной улыбкой похлопал ладонью по вытянутому тряпичному тючку и вернул обратно Аркадию Яковлевичу.

Однако Водорезов замешкался и не успел перехватить свою вещь. Поэтому его куртка упала на пол, а из нее с легким шорохом и стуком высыпался какой-то глупый мусор, который часто оседает по карманам. У Водорезова осели скомканная обертка от сигарет «Мальборо», несколько канцелярских скрепок и узкий огрызок черной пластмассы.

Наладчик Леня, вышедший с напарником Антохой с целью перекурить, кивнул Сергею и собирался уже Аркадия Яковлевича мирно обойти по дуге, продвигаясь дальше на выход, как увидел эту пластмассовую фигню. Он подхватил ее с пола и принялся ожесточенно изучать. Затем уставился на Водорезова бешеным взглядом и злобно прошипел:

– Значит, это ты моей отвертке ноги приделал? Я ее с прошлой недели обыскался, на Лушина покойного подумал, а это ты ее спер?

Водорезов попытался вразумить буяна. Всем в корпорации был известен неуправляемый нрав бригадира наладчиков. Был он неадекватно суров и до неприличия жаден. Поэтому Водорезов сказал ему примирительно:

– Ну что вы, Леонид, мне не нужна ваша отвертка, не брал я ее. Разве то, что у вас в руках, похоже на отвертку?

– Не делай из меня дебила! – еще пуще взбеленился бригадир. – Ты эти буквы видишь? Читать умеешь? Что тут написано, можешь прочитать?

И он сунул под нос Водорезову пластмассовый обломок, а когда Аркадий Яковлевич попытался сей мусор взять, чтобы рассмотреть, приблизив к глазам, наладчик лапу отдернул и подсунул подоспевшему на шум Шведову.

– Глянь, Толь, ты глянь только! Это же от моей любимой отверточки кусок. Помнишь, на прошлой неделе я ее обыскался? Она ж у меня именная была, я ее надписал гравером, на рукоятке, на, позырь!

На куске пластмассы, действительно похожем на фрагмент рукоятки, можно было прочесть «…еня Куче…», что в переводе означало «Леня Кучеренко».

– Толь, ведь я почему тогда на бедолагу Лушина подумал? Потому что его с моей отверткой в руке и нашли, уже мертвого. Причем уделать он ее успел конкретно. Молотком, что ли, по ней фигачил? Когда у него из пальцев отвертку вытащили, я посмотрел, не побрезговал. Рукоятка так разбита была, что даже металл обнажился. Такой отверткой не то что в электропроводке, а и в носу ковырять стремно. Я решил на Лушина не обижаться, нехорошо на покойников обижаться. Тем более что сам себя дед и наказал.

Тут Леня повернулся от озадаченного Шведова к растерянному Водорезову и свирепо вопросил:

– Только вот теперь мне непонятно, Водорезов, как этот самый обломок попал в твой, блин, карман? Выходит, вовсе не Лушин, а ты спер у меня с верстака мой инструмент? А я без нее как без рук уже какой день! Барахло это китайское даже в руке не лежит, а эта еще наша, советская была, где я теперь такую себе найду? Попользовался – верни на место, я не жлоб, но курочить-то зачем?

– Интересный вопрос, – вперив в Водорезова нехороший взгляд с прищуром, произнес неслышно подошедший Петрас Берзин. – А ведь и в самом деле, Аркадий, объясни рабочему классу, зачем было добротную вещь курочить?

– С чего вы взяли? С чего вы взяли, что я что-то… курочил? Подобрал просто с пола мусор, а выбросить забыл, вот и все. Устроили тут, понимаете!..

Он протиснулся мимо наладчиков к столу, взял жестянку с чаем, собираясь уложить ее обратно в пакет и отбыть наконец к захворавшей супруге.

– А что это тут у нас? – заинтересованно спросил Берзин, протягивая к банке руку.

– Лекарство какое-то, Петрас Ольгертович, – несмело ответил Сергей. – Травяной сбор для вот его жены.

Петрас выдернул банку из судорожно сжатых пальцев Аркадия Яковлевича и потряс. Раздался приглушенный стук. Рассыпая на пол сухие листья ромашки и зверобоя, Петрас медленно извлек через тесный баночный лючок туго замотанный в полиэтилен небольшой черно-металлический брусочек.

Леня Кучеренко со словами «Ах ты ж сука» крепким рабочим кулаком врезал Аркадию Яковлевичу по серой трясущейся скуле.

Надежда Михайловна сидела со скучающим видом и мотала нервы. Это она может. Это она может лучше всех. Однако надо было учитывать реальность. Нынче нервы у многих не железные, и игрой на них лучше не увлекаться.

Физиономии дамочек, навязавшихся к ней сегодня на чай, из оживленно-любопытных постепенно превращались в недовольные и обиженные.

Ей было что сказать. Но вместо того чтобы приступить к повествованию, Киреева неторопливо прихлебывала чаек из синей с позолотой чашечки, тянулась за печенькой курабье и нарочито медленно разворачивала ротфронтовский «трюфель».

И тогда юрисконсульт Трофимова процедила, обращаясь к двум киреевским барышням, прилипшим к мониторам:

– Девочки, выйдите.

Барышни посмотрели вопросительно на начальницу. Начальница молчала, помешивая ложечкой холодный чай, и они не сдвинулись с места, ехидно улыбаясь.

– Ну! – рявкнула Алина, развернувшись к ним лицом, и девиц смело, а их начальница посмотрела на Алину с легким испугом.

Катя Демидова неторопливо приподнялась со стула и закрыла за вспорхнувшими патентоведками дверь. На ключ, на два оборота.

– Чего сидишь? – шумнула Алина на Валерию. – Скотч нужен широкий, подай, вон он, на том столе. А ты, Катерина, стой у двери. Если попытается прорваться… Что-нибудь придумай, короче. Не мне тебя учить.

– А что это вы задумали, девочки? – заискивающе спросила всех сразу Надежда Михайловна, забыв про чашечку и курабье.

– Стресс снимать будем, – мрачно ответствовала Трофимова. – Скажи, Катюх, у тебя стресс имеется?

– А то, – сказала Катя. – У меня их даже два. Валера и Ромчик. Это не считая магазина, улицы и дома.

– А что дома? – не справилась с любопытством даже перед лицом неясной угрозы Киреева.

– Свекровь по выходным, – коротко ответила Катя.

– Разговорчики! – как ефрейтор на плацу, рявкнула Трофимова. – Бурова, кидай скотч. Мазила…

– Как вы себя ведете, Алина Леонидовна?! – неуверенно возмутилась Киреева. – Где ваша всегдашняя сдержанность?

– Засуньте ее себе в задницу, – грубо ответила ей Алина, чем ввела в ступор всех присутствующих.

Затем, поигрывая колесиком скотча, подбрасывая его и ловя на ладонь, она приблизилась к Надежде Михайловне и нависла над ней, примериваясь примотать ее правую руку к подлокотнику офисного кресла.

– Но-но-но! – та замахала руками, уворачиваясь от тонких и цепких пальцев юрисконсульта. – Что вы хотите? Что вы хотите за мою свободу?

– А зачем нам ваша свобода? Мы сейчас, уважаемая, стрижку вам подправим. Будет стильно, – и Алина хищно улыбнулась, позвякивая офисными ножницами с прилипшими к их лезвиям узкими полосочками скотча.

– И окраску обновим, – мстительно добавила Катерина, демонстрируя в качестве аргумента пучок разноцветных маркеров.

– И после этого свобода вам будет уже не нужна, – зловредно прищурившись, метнула свой камень Валерия.

– На помощь! – вжавшись в кресло, пискнула Надежда Михайловна.

– И имейте в виду, никакой носастый Берзин вам сейчас не поможет, – жестко подвела черту Алина, ловко примотав-таки правую верхнюю конечность провинившейся Киреевой к подлокотнику.

– Ах, вот в чем дело, девочки! – с театральным облегчением в голосе воскликнула Киреева, отматывая клейкую ленту обратно, правда, не очень успешно. – Я как раз хотела с вами поделиться новостями, но вы такие нетерпеливые. Да и ушки тут были лишние, а теперь все нормально. Ни к чему дурёшкам секретные сведения слышать. Да не вас я так назвала, не вас! Какие же вы дурёшки… Вы у меня крутые суперледи. Особенно одна из вас.

Она хитровато покосилась на Трофимову. Потом на Демидову. Потом на Бурову. Девки не купились и потасовку не устроили, а Киреевой так хотелось развлечься. Не вышло, так не вышло. В следующий раз она их подденет. Ну а сейчас ее минута славы! И Надежда Михайловна приступила к изложению сенсационных сведений.

Водорезова вчера, конечно, сдали полиции. Но до прибытия сотрудников внутренних дел бывший начальник отдела комплектации находился под строгим присмотром в кабинете Петраса Берзина, чем Берзин и воспользовался.

Во-первых, это все-таки было внутреннее дело корпорации, и он должен был выяснить как можно больше фактов, чтобы понять, кто же инициатор акции и, так сказать, истинный вор. Во-вторых, ему тоже было любопытно.

Сам же Водорезов был так смят и буквально уничтожен обрушившимся на него провалом, что совершенно сник и расклеился. Он всегда был хорошим исполнителем, но из семейства шакалов, даже не гиен.

Берзин предложил вопросы. Водорезов на них ответил.

Потом приехали полицейские и Водорезова забрали с собой. А суровый и мужественный Берзин отправился в курилку, где и был настигнут Киреевой, жаждущей как благодарности, так и тех самых выясненных фактов. Хвалебные слова от Шведова она получила сразу же, так сказать, на месте.

После того как в цеховом предбаннике помятого Водорезова скрутили, в прямом смысле, не фигуральном, и развернули мордой к выходу, намереваясь отволочь в берзинский кабинет, то обнаружили двух любопытствующих особ, тихонько стоящих у стеночки рядом с дверью. К чести Шведова, он не разразился гневными выкриками, типа что здесь делают посторонние.

Когда самостийный конвой с Берзиным во главе вывалился в коридор, Анатолий приостановился у распахнутой настежь двери и, горя глазами, прошептал так, чтобы слышали только эти двое:

– Получилось, Надежда Михайловна, Алина Леонидовна, получилось, поймали подонка! Вы гениальнейшая женщина, – добавил он, обращаясь только к Киреевой. – Я вам очень благодарен.

И так, чтобы не заметили прилипшие к той стороне стеклянной перегородки любопытные сборщицы и вакуумщицы, поднес ее руку к губам. А потом, видимо, вспомнив, кто подтолкнул Надежду Михайловну пошевелить мозгами, а также участвовал активно в интеллектуальном штурме в курилке, приложился и к Алининой ручке тоже.

Алина зарделась. В отличие от Киреевой, которая восприняла этот жест привычно и даже как-то обыденно.

– Катеньку я сам поблагодарю, лично. Но и вы передайте.

И побежал догонять конвоиров.

– Так вот, девочки, что мне рассказал вчера Берзин, – начала Киреева. – Конечно же, наш Аркаша выполнял заказ, а вышли на него заказчики через Интернет. Он вывесил свое резюме на нескольких кадровых сайтах, хотел найти временную подработку. Непонятно, какую именно подработку он себе представлял, может, «Вечернюю Москву» разносить по почтовым ящикам, я так и не поняла. Но потребность в дополнительных деньгах назрела, говорит, жена изнылась, подавай ей Грецию в октябре, и все тут. Ее тоже понять можно. А заинтересовались его резюме именно из-за теперешнего его места работы, то есть из-за нашего, девочки, «Микротрона». Представляете, какая на нас охота идет? С Водорезовым аккуратно списались, он и повелся. Говорит, деньжищ обещали. А работа, на которую его подрядили, показалась ему ерундовой, потому что готовая продукция как раз в его ведении и находится. Мимо стеллажей с этими приборами ЛБВ Аркадий Яковлевич каждый день по многу раз проходил. Вот они, красавицы, буквально только руку протяни. Но не тут-то было. Потому что учетом готовой продукции занимался не он, а его заместитель, Игнат Сергеевич Лушин. А вы знаете, какой он зануда был, этот Лушин? Дотошный до жути, аж противно. Мало того что у него все занесено в компьютер, так еще и на бумаге продублировано.

Водорезов поэтому со склада заказанную вещь просто так брать побоялся. Если выявится недостача именно на складе, подумают на кого? Правильно, и на него тоже. Значит, сначала требуется внести кое-какие поправки в документах, а для этого нужно на время удалить с рабочего места Лушина. Удалить Лушина, подделать отчетность и изъять прибор, все просто.

Девчонки, он такой страшный человек оказался, этот Водорезов. Я, конечно, представляла себе, что это двуличный подонок, но то, что про него Берзин рассказал – это что-то… Я просто в шоке. Представляете, он отправил Лушина к метро, чтобы тот купил ему шаурму, две штучки, потом у себя в кабинете приправил ее порошочком, который в магазине «Сад-огород» приобрел, а потом этой отравленной шаурмой того же бедолагу Сергеича и угостил.

Нет, вы представляете?! Сказал ему, что обедать передумал, угощайтесь, мол, Сергеич, приятного аппетита. Гад какой. И не придерешься ведь в случае чего. Шаурму Лушин сам покупал? Сам. Сам купил, сам и скушал. Разве можно такой продукт покупать? Они там у себя в ларьке сначала крыс травят, а потом из этих крыс свой фастфуд вертят, вот так-то.

Берзину он, конечно, сказал, что и в мыслях не было травить заместителя до смерти. Он, видите ли, думал, что Лушина просто пропоносит, вот и все. Как хотите, а я ему не верю. Все равно ему было, помрет Сергеич или не помрет, главное, чтобы не мешался. Но все пошло наперекосяк. Для Водорезова, я имею в виду. Игнат Сергеевич, он ведь нежадный был. Решил поделиться халявой с Ромой, сисадмином с первого этажа. Ромчику вечно некогда сходить в буфет, вот Сергеич и решил проявить отеческую заботу.

Если бы Лушин умял обе порции, то коньки бы отбросил, точно вам говорю. А так его, конечно, серьезно скрутило, но он человек старой закалки: попил марганцовочки, наглотался таблеток и серо-зеленый на следующий день явился на работу. Типа вы нас не ждали, а мы приперлись.

Представляете, девчонки, какая морда была у Водорезова, когда он зама на следующий день с утра увидел? Он ведь так и не успел разобраться в документации, не говоря уже про исправить. Я думаю, он жутко разозлился. Но эмоции эмоциями, а дело-то с места не сдвинулось. Тогда Аркадий Яковлевич связывается со своими временными работодателями и уверяет, что все под контролем. Однако для выполнения задания ему требуется помощь специалиста, объясняет, какого именно и зачем.

Короче, созрел у Водорезова план. Если нельзя умыкнуть прибор физически, то нужно завладеть его разработками – чертежами и расчетами, то есть следует влезть в Димкин компьютер посредством хакерской атаки через Интернет. Но всем нам известно, и Водорезову тоже, что доступ в Интернет на нашей фирме жестко ограничен. Якобы в целях информационной безопасности, а я так думаю, чтобы в «Одноклассниках» не торчали. Машины Димки Никина, финансового директора и Алинкина вообще к Интернету не подключены, только в общую внутреннюю сеть. Об этом, кстати, я не в курсе была, мне Берзин сказал. А Водорезов, девочки, оказался не простым юзером, а продвинутым, хоть и лет ему за пятьдесят.

Он знал, что если к одному из компьютеров подсоединить блютуз-адаптер, ту самую шняжку, которая нужна, чтобы с мобильника фотки скачивать, то появится лазейка для проникновения и, соответственно, взлома.

Помнишь, Катюх, мы все голову ломали, как это дурак Исаев смог сам инсталлировать программу? А он ее и не инсталлировал, ему Водорезов помог.

Исключительно по доброте душевной пришел и оказал любезность, а потом нажал кнопочку на мобильнике и подал сообщнику знак, что процесс запущен. Хакер расположился поблизости, в нашем «Макдоналдсе». Там ведь сеть бесплатная, и не бросится в глаза, что кто-то в Интернете шарит. Взял гамбургер, колу, открыл два ноутбука – и вперед, в атаку. Но не вышло, Катька атаку вовремя перехватила и врезала ему по щупальцам. Молодчина, Катюх! Да еще шум подняла на всю корпорацию, теперь уже Исаев подключать всякие фигни не станет.

Но и после второй неудачи Водорезов решил не сдаваться, денег хотелось очень. Он придумал влезть в Димкин кабинет, чтобы по-простому и без затей скачать все, что нужно, на флешку. Раздобыл одну электронную штуку для взламывания компьютерных паролей, Кать, ты знаешь, как она называется, мне Берзин говорил, а я забыла. Вот, раздобыл, ознакомился с инструкцией.

Кабинет Димкин он открыл легко, дубликат ключа сделал, а вот потом процесс захлебнулся. Из-за нашей штатной ведьмы Катьки Поздняковой, то есть Демидовой. Понаставила там сторожевых паролей! Водорезов на один рассчитывал, а их оказалось больше. Второй взломал, ан нет, еще есть следующий. А сколько их еще? Десять, может быть? Или двадцать? Или пятьдесят?

Короче, не выдержали у дядечки нервы: он же подлец, а не разведчик. Стуки всякие мерещились, уборщица ведрами гремит, охрана по коридору ходит, проверяет, все ли домой ушли и не пора ли этаж закрывать. Время его тоже поджимало, не мог же он остаться на ночь и сидеть до утра в туалете. Могут и застукать. Так дело он и не доделал, трусливо сбежал. И тогда он возвращается к первоначальной идее, то есть похитить сам прибор в его физическом виде, а не, так сказать, виртуальном.

Если нельзя изъять прибор со склада, то можно попробовать умыкнуть его непосредственно из цеха. Конечно, так просто пойти на участок финальной сборки и забрать оттуда вещь он не сможет. Там все на виду, да и дел никаких у него там нет и быть не может. И он придумывает ход с недостачей. Поднимает тревогу, хотя никакой недостачи на тот момент не было. Настаивает на проверке. В ходе проверки заставляет считать, пересчитывать и перемещать с места на место детали, узлы, готовые приборы. А когда поднимается нервозная суета, ловко утягивает одну лампу и перекладывает ее себе в карман. Он ведь постоянно ходил в этой своей неснимайке.

Правильно, что девки-сборщицы его недолюбливали. Так вот, девочки, этот фокус видел Лушин. Он видел, как Водорезов отправил прибор себе в карман. И ничего умнее он не придумал, как после ревизии спросить у начальника, зачем он это сделал.

Вы представляете степень наивности ветерана? Наверное, хорошие книжки в детстве читал. Начальник, кстати, не растерялся и разъяснил. Он сказал, что и Берзин, и Шведов в курсе и что это была их идея, что-то вроде учебной тревоги. А завтра, типа, будет собрание и разбор полетов – в общем понес ахинею, чтобы запудрить мозги, однако понял, что не преуспел, не запудрил.

Ну что делать? Пришлось Лушина убирать. Водорезов попросил его починить на складе светильник. Сказал, что дроссель барахлит, нужно залезть и просто почистить контакты. А перед этим умыкнул Ленькину отвертку. Из-за рукоятки, чтобы проще было ее повредить. Раньше ручки у инструментов делали из другой пластмассы, более хрупкой, а современная больше на резину похожа. Прищемил отвертку дверью, рукоятка треснула, часть скололась и вылетела совсем. Сколотый кусок он сунул в карман, но потом про него забыл и не избавился. Позвал Сергеича, показал потухший светильник, а потом эту подпорченную отвертку протянул Лушину, когда тот вскарабкался на стремянку. И еще успокоил его. Ты, говорит, не волнуйся, Сергеич, я сейчас выйду к распределительному щиту и все тут обесточу. Жди сигнала, а потом лезь. Тот и полез.

Водорезов, конечно, ничего не обесточил. Какая же он сволочь, девки… И жестокая причем. Он потом спокойно вернулся на склад, убедился, что Лушин мертв, пошел к себе в каморку и оттуда только позвонил Шведову. Сообщил, что его заместитель якобы имеет что сказать по поводу пропавшего прибора.

Небось, дрянь такая, радовался, какой он умный и ловкий. Даже если кто-то и усомнится в том, был ли это несчастный случай, Аркадия Яковлевича при таком раскладе подозревать уж точно никто не станет.

Я вот что хочу сказать, девчонки. И вовсе это не случайная удача – что Леня там оказался и что этот гад куртку выронил. Бог шельму метит, а такую сволочь и подавно. Он еще и Димкиного изобретения хотел нас лишить. Но для кого он старался, так и не сказал. Твердил только: агентство по найму, больше ничего конкретнее сказать не могу. Хоть бы его раскололи в полиции. А то это агентство еще кого-нибудь к нам подошлет, и все, приделают ножки нашей элбэвэшке.

«Девчонки» ужасались, изумлялись и восклицали, Надежда Михайловна сияла, а Алина подумала:

«Права ведь Киреева. Если кто-то нацелился на нашу инновацию, он попытки не оставит. Знать бы кто».

Что-то еще показалось ей важным в монологе Надежды Михайловны. Точно, кадровое агентство! Про одно кадровое агентство она уже слышала недавно, и это было в ее разговоре с Марьяной Путято.

Алина вспомнила.

Они сидели в Марьянином кабинете, ее коллеги и соратники опять разбежались по делам, и никто не мешал Машке откровенничать и выдавать секреты следствия. В тот раз она рассказала много интересного. Даже побольше, чем сегодня Киреева, хотя и Киреева смогла Алину удивить.

От Марьяны Алина узнала, что Додик, вернее – Будимир Стефанович Додонов, схлопотал отупляющий укольчик не безвинно. Будимир Стефанович затеял шантаж, а это вообще занятие рискованное, если не специалист. Додик был специалистом другого рода, а в шантаже сущий ребенок.

Напуганный до икоты тем, что обреченная им на неминуемую смерть Алина сумела вырваться на свободу, Додик принял решение мотать из города, и как можно скорее. Ему было где отсидеться. В Тверской области, в деревне Петушки, он имел в собственности избу с деревянной уборной во дворе и колодцем в конце улицы.

На удобства ему было начхать, купил он недвижимость с дальним прицелом. Кузьмич, продавец с блошиного рынка, которому Додик время от времени подкидывал товар на реализацию, вызнал где-то и по дружбе слил, что те поля, сады и огороды в скором времени взлетят в цене, так как на их месте планируется масштабное строительство то ли санатория, то ли вообще коттеджного поселка.

На тот момент у Будимира Стефановича были свободные деньги, и он их вложил в эту халабуду. Теперь она его здорово выручит. Однако сейчас со свободными деньгами было плоховато, поэтому он решил пополнить их запасы, наскоро закончив одно начатое дельце.

Здесь надо сделать небольшое отступление, чтобы пояснить, как Будимир Стефанович зарабатывал себе на жизнь и из каких источников к нему поступали деньги. Прежде всего это предметы старины, которые он умудрялся правдами и неправдами разыскать, отчуждить и сдать на продажу тому же Кузьмичу или Павлу Семеновичу.

Второе – антикварный магазинчик старого знакомца Саши Самолетова. Там светили деньги покруче, и товар Додонов сносил туда посолиднее. Источники товара те же – правдами и неправдами.

Тертый калач Самолетов никогда бы не признался, что водит знакомство с Додиком, но Додик на допросе у Марианны в приступе мстительной злобы сам заложил «Зота Орестовича».

И, наконец, работа под заказ. Самолетов как-то выгрузил Будимиру Стефановичу один весьма полезный контактик, присовокупив к нему от себя рекомендацию. А именно электронный адрес одной забавной фирмы по найму персонала. Прикол был в том, что кроме гувернанток, нянь и экономок данное агентство подбирало и работников более экзотических профессий. Допустим, если некоему богатому коллекционеру явился каприз всенепременнейше получить в собственность некую антикварную вещицу и он готов за ту вещицу хорошо заплатить, то агентство бралось сей каприз исполнить, подыскав под данный проект специалиста нужного профиля.

Все коммуникации с этим агентством осуществлялись исключительно посредством электронной почты и телефона. Номер, естественно, не определялся, да Додик и не любопытствовал.

Технология была такова. На его «ящик» приходило сообщение с предложением купить некую вещь, прилагалось фото, указывались характеристики, а также стоимость. И Додику было понятно, что первая часть письма – это задание, а вторая – оплата.

Выполнив очередной заказ, он отправлялся на платформу «Тимирязевская», или «Выхино», или «Тушинская» и передавал пакет, коробку или сумку с товаром внутри человеку, стоящему по ту сторону турникетов, пропускающих пассажиров пригородных электричек с платформы в город.

Получатели каждый раз бывали разные, возможно, это были вообще случайные люди, а сам диспетчер, как мысленно называл его Додик, находился где-то поблизости и по мобильнику корректировал действия. То есть вот идет бабка в синем пальто, ей и отдашь. Захоти Додик проследить за данной бабкой, у него ничего бы не получилось. Конечно, он мог бы метнуться сразу же после передачи товара в другой конец станции и прошмыгнуть через те турникеты, которые пропускают народ к электричкам, но, даже имея на руках заранее купленный билет, вряд ли мог рассчитывать на то, что увидит бабку все еще с тем пакетом в руках. Без пакета, может, и увидит, а с пакетом уже нет.

Затем в течение часа на его счет, открытый в одном коммерческом банке, приходила оговоренная сумма в евро.

Выполняя первый заказ, Додик, конечно, стремался – вдруг кинут, не заплатят. А потом решил: не заплатят, ну, набью морду гниде – Сашке Самолетову, и все. А если все-таки заплатят, то появится у меня постоянная работа, хорошо оплачиваемая, кстати. И интересная. Это вам не бестолковых пенсионерок объегоривать.

Но однажды произошел презабавный случай. Диспетчер совершил досадную ошибку и передал сообщение, которое Додику явно не предназначалось. К письму было прикреплено фото пожилой тетки с желчно поджатыми губами, указаны некий адрес и серия цифр, что-то такое Додику напомнивших. А, точно, паспортные данные. Текст гласил, что данная желчная особа сдает квартиру внаем, а сумма, значащаяся в конце письма и долженствующая показать цену вопроса, иными словами, сколько бабка хочет за свои метры, раз в десять превышала допустимую. Это если в рублях.

Не успел Додонов удивиться, как раздался звонок на его мобильный, и знакомый голос диспетчера нервно проговорил, что данный текст набрал и отправил расшалившийся внук, а диспетчер просит уважаемого Додика сие сообщение удалить, мол, ему, Додику, заказ придет несколько позже.

Додик покумекал и понял, что удалять сообщение он не будет.

Через недельку примерно Будимир Стефанович решил прокатиться в тот район Москвы, в котором то ли проживала, то ли сдавала дорогостоящее жилье пенсионерка с фотографии. Он без труда нашел ее дом, и такие же желчные пенсионерки, сидящие на скамеечке возле подъезда, с охотой поведали ему подробности недавней и незавидной кончины соседки от рук озверевших бомжей. От соседки осталась квартира в жутко запущенном виде, однако трехкомнатная.

Додик порадовался, что не удалил то письмишко, но как его применить, пока толком не знал. Опять же помог случай.

Где-то в середине июля Будимир Стефанович отправился в свое почтовое отделение получать заказной конверт из налоговой службы, которая в этом году как-то уж особенно густо оповещала население о его, населения, долгах и налогах.

Стоя в очереди возле окошка доставки, услышал позади и слева очень, ну очень знакомые голос, и обороты речи, и интонации. Некто говорил в трубку таксофона, висевшего неподалеку:

– С вами говорит диспетчер службы по найму. В ответ на ваше резюме вам на электронный адрес отправлено предложение, просьба рассмотреть в ближайшее время.

Додик осторожно развернулся и увидел у стеночки два стола, отделенных друг от друга низенькой перегородкой, на каждом из которых находились работающие мониторы.

Ну конечно же! Зачем светить свой компьютер, зачем тратить деньги на интернет-кафе? Почти в любом почтовом отделении можно за смешные деньги купить час компьютерного времени, проверить почту, написать сообщение, позвонить адресату, чтобы удостовериться, что сообщение доставлено, а потом быстро уехать к себе домой на другой конец Москвы.

Так Додик увидел диспетчера и заодно узнал, в каком именно доме на другом конце Москвы он проживает. Проследил – и дело с концом. Узнать домашний телефон тоже труда не составило.

Осталось самое приятное – назначить цену. Не запредельную, но и не маленькую. Диспетчер условия почти принял. Правда, попробовал поторговаться насчет суммы, но Додик был тверд и только согласился отложить день расплаты. У них ведь у всех одна песня: нужно собрать, нет необходимой суммы.

Додик борзеть не стал, пусть ищет. Тем более что дебютанту Додику казалось, что он в полной безопасности, поскольку диспетчер понятия не имеет, кто его шантажирует.

Будимир Стефанович решил, что дожмет его, когда закончит работать над своим последним заказом. Вот выполнит заказ, получит деньги за каслинскую чернильницу, слупит еще большие деньги с облажавшегося диспетчера и отправится отдыхать. Возьмет себе отпуск недельки на две, что он, не имеет права? И поедет в Вену. Или в Бонн. Потом решит.

Последний заказ удивил его тем, что поступил не от «кадрового агентства», а непосредственно от заинтересованного лица, так сказать, напрямую. Додик так и не понял, откуда данный заказчик узнал его координаты и специализацию, но то, что тот был в теме, Додику понятно стало с первых же слов. Денег ему пообещали куда больше, чем если бы он подряжался через «агентство», и хоть само задание его несколько смутило, он согласие дал.

Ну а потом на него обрушился камнепад неудач. Сначала взбрыкнул малахольный Алекс – пришлось возиться с ним. След с таким трудом добытой антикварной чернильницы Додик безнадежно потерял. И наконец, эта въедливая девка, сумевшая так много у него выведать, а затем необъяснимым образом сбежать из-под замка. Такой неожиданный итог заставил его здорово струхнуть. Он понял, что необходимо как можно скорее временно исчезнуть. Но деньги с должника получить все же надо, тем более что сейчас они ему могут пригодиться.

Поэтому Додонов набрал номер жертвы и потребовал заплатить ему цену молчания сегодня же.

– Куда мне подъехать? В принципе, мне без разницы, я вас ни с кем не перепутаю, – спокойно произнес голос на том конце «Мегафона».

Додик неприятно удивился, так как полагал, что диспетчер находится в полном неведении относительно его персоны. В душе возникло легкое беспокойство.

Ну конечно же! Во время передачи товара на этих долбаных жэдэ-станциях он торчал на виду, как забинтованный палец! Выходит, его в лицо диспетчер знает тоже. Но какое это имеет значение? Он назначил место и отправился навстречу деньгам и свободе, хоть и не придумал пока, какие ручательства предоставит в обмен на деньги. Да никакие. Не его проблема.

Когда автомобиль Дины Мон пристал к тротуару и Додик просунул в салон свою обшарпанную сумку, сопровождая действие словами «Кладите сюда», то Дина ему сказала:

– Ты же не думаешь, что я просто так отдам тебе свои деньги? Без гарантий?

– Какие еще гарантии? – нервно вопросил ее Додик. – Давай бабки, или я передумаю. Твое дивное сообщение у меня в электронке лежит, никуда не делось. Так что как хочешь.

– Ну что ты так разнервничался? – насмешливо сказала Дина. – Доедем вон до той почты, там тоже есть Интернет. Ты при мне удалишь это письмо, а я тебе тут же переведу деньги. Это и будет твоей гарантией, давай, не маячь на виду, садись и поедем.

Додик подумал, что все бабы дуры, и сел. Неужели она думает, что он не сделал себе резервные копии?

А потом у него наступил провал в памяти. На какое-то время. Средство, которым ширнула его Дина, оказалось слегка просроченным и плохо зацепило пациента.

Он очнулся, увидел очень близко от себя знакомый профиль давешней стервозной блондинки и обрадовался: «Попалась, голубушка».

– Такая вот драматическая история, – закончила Марьяна. – Он и про тебя много чего в сердцах высказывал, в основном негативное. Но ты ведь не огорчаешься?

Алина не огорчалась. Но ей не все было понятно.

– А зачем эта тетка на меня-то полезла? Я вроде бы ей ничем не угрожала…

– Ты сказала, что следила за ней от самой Москвы. Это ее напугало. Она решила подстраховаться и объединить ваши с Додиком судьбы. Иначе говоря, вколоть наркотическую гадость, от которой ты станешь послушной и беспомощной, как младенец, а потом завезти на дикий пляж и предложить поплавать. В том направлении, куда она так торопилась, как раз речка подходящая протекает, славится омутами и крутыми берегами. Если одурманенного человека подвести к краю и толкнуть легонько, уйдет на дно топориком. По крайней мере, именно это она планировала проделать с Додоновым.

– То есть эта Дина Мон была кем-то вроде сводни?

– Эк ты ее!.. Да, что-то вроде. У нее имелся банк данных на криминальных специалистов разных профилей. Дина размещала объявления в социальных сетях, а тексты были таковы, что заинтересованный человек поймет. Таким образом она и пополняла этот банк, и искала заказчиков. Со временем у нее отпала необходимость пиарить себя, в специфических кругах ее хорошо знали, но бывали и случаи, когда требовался профессионал особого рода, тогда она вновь принималась за поиски. Работала за дельту. То есть заказчикам озвучивала одну цену, исполнителям другую, естественно, меньшую, а разницу брала себе. Шифровалась тетка классно. Ни разу со своего компьютера ни одного рискованного сообщения не отправила. Либо почтовое отделение, либо интернет-кафе. На выставки заходила научно-технические, на некоторых из них бывают открытые бизнес-центры. Симки в телефоне меняла постоянно. Если бы не ты, то нескоро бы ее вычислили. Теперь разбираемся с базой исполнителей. С меня мартини.

– С тебя мартини еще и за Поляничева, забыла? С Радовых подозрение сняла?

– Не спейся, подруга, – недовольным тоном проговорила Марьяна. – Приходи ко мне в отдел, я из тебя классного следака сделаю.

Алина польщенно улыбнулась.

– Я больше по бумажной части. Вот только, Марьян, я не поняла. Выходит, что с Диной Олеговной Додика свел тот самый антиквар, в салоне у которого я в первый раз ее и увидела?

– Конечно, он. Дина его бывшая жена, но отношения кое-какие у них сохранились. Деловые, скорее всего. Кстати, тот «шкаф» на «Лексусе» больше не пристает к тебе с возвратом пропавшей чернильницы? – вспомнила вдруг Марьяна про Ревякина.

В спешке задержания она все же отследила новые контакты подруги и сделала кое-какие выводы. Мастерство не пропьешь.

– Не пристает, – несколько отрешенно произнесла Алина, так как в это время думала, что если пройдоха Самолетов не признал своего знакомого, когда ему сунули под нос для опознания Додиков фоторобот, то, скорее всего, это не единственная ложь старого прохиндея. Нужно Егору рассказать. Чтобы он рассказал своему «шкафу» Ревякину.

Про фоторобот Алина узнала еще там, на обочине, когда спросила Егора, какая судьба занесла их с приятелем в окрестности деревни Коноплевка.

Ей рассказали, поделившись итогами Колькиного расследования, а в довершение показали картинки с изображением предполагаемых мошенников.

Додик действительно получился похож. Загляденье, а не Додик. Просто как живой. В отличие от того, второго, которого рисовали под диктовку Шарманта Василь Василича. В этом портрете виделась какая-то недоработка, но ведь Василь Василич Шармант не был школьным учителем с сорокалетним стажем и вполне мог плохо запомнить лицо человека, с которым виделся всего однажды.

Может, наша искомая чернильница как раз у этого неопознанного и находится? И можно ли доверять в таком случае словам Самолетова о том, что он никогда не видел этого второго, если он наврал про первого, то есть про Додика?

Машка, когда Алина спросила ее про антикварный письменный набор, только раздраженно отмахнулась.

Она так сказала:

– Всплывет в ходе следствия, вернем владелице, а специально розыскные мероприятия проводить не буду. Заявление от потерпевшей есть? Тогда чего ты от меня хочешь? Ты думаешь, у меня мало дел нераскрытых?

И Алина от нее отстала.

А вот сейчас, выслушав повествование Надежды Михайловны про изнанку событий, происшедших за последнее время у них на фирме, Алина подумала, что Машке она позвонит непременно. Что еще за нашествие кадровых агентств?.. Таких совпадений не бывает.

Возможно, коллеги из районного ОВД, те самые, которые по вызову Петраса Берзина взяли под стражу Водорезова, не захотят делиться с ней информацией, но Алина уверена, что ее волевая подруга найдет рычаги воздействия и информацию получит.

Может, и Егору позвонить? Вот прямо сейчас, пройти в свой кабинет, запереть дверь и набрать его номер. И сказать…

Сказать, что есть новости. Это будет вполне деловой разговор и совершенно не надуманная тема. Потому что новости действительно есть.

От размышлений ее отвлекли киреевские девочки. Они вошли с обиженными мордочками, поглядывали подозрительно и с любопытством на посиделки у начальничьего стола.

Встала с места, потягиваясь, Валерия, заторопилась по делам Катя. Надежда Михайловна проговорила шепотом Алине, подмигнув заговорщицки:

– А нам с вами я еще и премию выбью. Хотите тур в Грецию? И пусть Лапин попробует нас надуть!

Алина рассмеялась, но вовсе не оттого, что ей путевка светит, а просто от хорошего настроения. И Киреева – тетка хорошая, и сама Алина – молодец. Киреева еще не знает, в каких передрягах Алине пришлось побывать. Может быть, она ей и расскажет. Попозже.

Она ответила Надежде Михайловне с улыбкой: «Осень в Афинах волшебна» – и вслед за Катей и Лерой вышла в коридор.

В воскресенье ей названивали по очереди Радовы, сначала Ритка, потом тетя Тамара, потом снова Ритка. Обе жутко счастливые и оживленные.

Тетя Тамара сообщила, что бывшая Шурикова жена ни на что не претендует, ни на полквартиры, ни на пол-участка. Они вдвоем посидели на кухне у тети Тамары, водочки выпили, Сашу покойного помянули, поплакали маленько. Нормальная тетка. А Ритка сказала, что на выходных мама испечет специально для Лины кулебяку с капустой и еще одну, мясную. Они втроем будут слушать русские романсы, пить сладкое липкое вино и заедать его кулебякой.

Алина пообещала, что такое мероприятие она ни за что не пропустит.

Что же до ее отношений с Егором…

Во-первых, никаких отношений-то и нет. Это если смотреть правде в глаза. Но к нему Алину тянуло, зачем себя обманывать. Несмотря ни на что. Тянуло настолько, что она готова была напрочь забыть уязвленное самолюбие и стереть из памяти целиком тот отвратительный случай на байкерской площадке, признав его глупым и нелепым недоразумением. И полностью оправдать Егора. Хотя если он захочет произнести слова извинения, то пусть. Это будет приятно.

Можно будет просто прогуляться с ним по осеннему парку, неважно какому. Только чтобы листочки багрово-желтые шуршали под ногами. Хрустальный воздух, запах опавших листьев, а рядом человек, в которого она… Нет, он просто ей нравится, не надо надумывать себе чувства.

Он будет говорить какую-нибудь ерунду, а она, наоборот, немножко умничать. А потом они оба вдруг умолкнут, остановятся посредине длинной желтой аллеи и посмотрят друг другу в глаза. В глазах у него Алина прочтет смятение, а свои глаза она спрячет, чтобы он не увидел в них счастье. А потом…

И тут Алина прямо посреди длинного офисного коридора увидела Егора. Он только что вышел из лифта и стоял, осматриваясь.

Алина так поразилась, что вначале подумала глупость, подумала, что он решил не терять время на звонки и разговоры, а сразу взял и приехал к ней на работу. Вот так просто взял и приехал.

Алина рванулась, было, навстречу, но не успела. Очень хорошо, что не успела. Из лифта следом за Егором вышли другие люди, знакомые и незнакомые, и какая-то сухощавая стерва в сильно мини не отставала от него, а лезла с разговорами, льстиво заглядывая снизу вверх ему в глаза, смеялась лукаво и, наверное, призывно.

Группа лиц, повернувшись к Алине разнокалиберными спинами, неторопливо проследовала в другой конец коридора.

«Что он тут делает? – в замешательстве пыталась понять Алина. – Кто он, коза его задери, что даже такому спесивому перцу, как Исаев, не западло сопроводить его в курилку?»

И Алина с опозданием поняла, что ничего, совсем ничего не знает об этом человеке. Кроме того разве, что он владеет чопперным мотоциклом «Урал» и дружит с Ревякиным Николаем, который дружит со старой школьной учительницей.

Дверь серверной приоткрылась, в проеме образовалась половина Киреевой.

– Катюх, ты не занята? Я на минутку.

После этого, проскользнув змейкой в неширокое пространство между притолокой и створкой, Киреева показалась полностью, прихлопнув за собой крепкой попкой дверь.

– Вы знаете, Катюх, а наша Алинка влюбилась!

Катя, которая в это время занималась дефрагментацией компьютера главбуха, а значит, делом весьма ответственным, пробурчала вопросительно, не отрывая глаз от монитора:

– Потому что она бледная и ее тошнит в туалете?

– Ой, ну что вы все мне это припоминаете! Не буду ничего говорить…

Тогда Катя развернулась лицом к Киреевой и отреагировала, как надо:

– Влюбилась? Алинка?! Не может быть.

– Точно вам говорю, влюбилась. Интересно, в кого… Вам она ничего такого не рассказывала? Имен не называла? Жаль… Так вот, она с мобильником вообще не расстается. И постоянно проверяет пропущенные звонки. И это все длится уже недели две! А сегодня она опять в шарфике!

Про шарфик Катя не поняла и в недоумении приподняла брови.

– Чего тут непонятного, – начала сердиться Киреева. – Вы помните хоть один раз, чтобы Трофимова приходила в одном и том же два дня подряд?

– Не помню, – призналась Катерина. – И о чем это говорит? То, что она вчера насосалась пива, спала в одежде, а утром проснулась и сразу кинулась на работу?

– Вот вы все иронизируете, Катя, все острите, а я вам точно говорю. Она опять в шарфике, потому что не ночевала дома! – победительно произнесла Киреева. – Ей просто не во что было переодеться.

– А бежевую юбочку вместо вчерашней темно-серой ей выдал утром заботливый бойфренд.

– Юбка другая? Странно… Я не заметила. Значит, шарфиком она маскирует следы страстных поцелуев.

– Или фурункул, – добавила вредная Катерина.

– Вот вы, Катя, с недоверием, а я вам точно говорю. И если что-то узнаю, вам рассказывать об этом не буду, обиделась.

В этот момент дверь серверной распахнулась настежь, и в проеме показалась героиня обсуждения.

– Долго жить будете, – стесненно хихикнула Киреева и быстренько нацелилась на выход. Но Алина стремительно переместилась внутрь и сильно схватила ее за запястье. Даже мельком не кивнув Катерине, даже не посмотрев в ее сторону, она зашипела Киреевой в ухо:

– Вы того мужика знаете?

Киреева, обмерев, тоже шепотом спросила:

– Какого? Какого именно мужика вы в виду имеете, Алина Леонидовна?

И в панике взглянула на Катерину.

Но Трофимова не дала им опомниться и, рванув Надежду Михайловну за руку, вытянула ее в коридор.

– Вон того, который в холле у лестницы.

– Нет! – честно отрапортовала Киреева. – А должна?

– Узнайте! – приказала Трофимова.

– Ну, знаете… – обиделась Киреева, но ей стало любопытно, и она уточнила: – Плотного брюнета или высокого блондина?

– Блондина, – процедила, раздражаясь все больше, Трофимова.

– Который рядом с Исаевым стоит?

– Можете? – нервно спросила Алина.

Киреева самодовольно хмыкнула, сунула ей свою любимую чашку, которую ходила споласкивать в туалет, и, блеснув глазами, белозубо улыбнувшись и выпрямив спину еще прямее, направилась в сторону беседующих в курилке мужчин и одной девушки.

Там был Исаев, гений финансовых операций, там был начальник конструкторского бюро Котов, там вертелась Ириночка Зверева, референт самого Лапина. С видом заморских послов там стояли два незнакомца, один из которых своим появлением вывел из равновесия юрисконсульта Трофимову.

Ириночку Киреева люто не любила. Но ради хороших отношений с Алиной, а также будучи той же Алиной заинтригована, Надежда Михайловна, вооружившись всем своим природным куражом, смело подошла к группе ВИПов.

Сияя улыбкой и обаянием, она оттеснила плечом ненавистную Ириночку, заняв ее место. Извлекла из нагрудного кармашка пачку «Вирджинии» и элегантно достала из пачки сигаретку. Снова улыбнулась.

Алина не могла наблюдать всю сцену до конца, так как укрылась в серверной у Катерины.

Кате она все же кивнула нервно и растерянно, но так и осталась стоять у дверей, поджидая Надежду Михайловну. Киреева вошла и произнесла с лицемерной сдержанностью:

– Узнала. Это наши смежники. Они что-то для нас изготавливают по договору о сотрудничестве. Производство у них где-то в Андреевке, это под Зеленоградом. Высокого блондина зовут Егор Константинович, плотного брюнета…

Она не договорила, посмотрела на Алину и испугалась. Щеки горят, в глазах такое смятение и горе, что Киреевой стало не до смеха и не до вопросов.

Алине тоже было не до смеха, поскольку на нее обрушилось одно скверное открытие. Наисквернейшее и очевиднейшее. Правильно она сделала, что не растеклась сладкой лужицей и не помчалась вприпрыжку к нему на новое свидание. Вот оно что. Не нужно будет полиции ломать голову над тем, кто был заказчиком в деле о похищении инновации. То бишь прибора ЛБВ, разработанного корпорацией «Микротрон НИИРТ». Правильно, что она, Алина, так насторожилась, когда изучала дотошно тот злополучный договор с партнерами из Зеленограда.

Алина медленно вышла из серверной, а потом все быстрее и увереннее направилась к важно-вальяжной группке. Росомахин вполне натурально изобразил удивление и даже радость. Она не отреагировала. Попросила отойти в сторонку. Тихим и ровным голосом, не поднимая глаз, сказала:

– Вы низкий и подлый человек. Вы мне никогда не были симпатичны, но теперь я вас презираю. И поскольку из-за вас погиб человек, я очень надеюсь, что, когда вы окажетесь на скамье подсудимых, судить вас будут не только за попытку кражи интеллектуальной собственности, но и за предумышленное убийство.

Егор с каменным лицом слушал ее, не прерывая. Алина, так же глядя в пол, развернулась и, чеканя шаг, направилась в сторону своего кабинета. За ней в узких лодочках на шпильках засеменила Надежда Михайловна.

– Вы с ним знакомы, Алиночка? – торопилась она побольше выведать. – Он вас обидел? Надо же какой!.. А с виду благородный…

Алина резко развернулась к Киреевой и проскрипела:

– Именно этот зеленоградский «благородный» решил прибрать к рукам нашу новую ЛБВ. Из-за него убили Лушина. У него не получилось протащить договор с «сюрпризом», у него не получилось выкрасть техническую документацию и сам прибор, но попытки он не оставил, нет!.. Он очень упорный, он привык добиваться своего. И почему бы тогда не познакомиться с закомплексованной дурой и не охмурить ее? Она сама принесет все на блюдечке. Или что-то в этом роде, понятно вам? Да, да, закомплексованная дура – это я! Идеалистка хренова!

Сначала Надежда Михайловна стояла, наморщив нос, и сосредоточенно слушала. А потом открыла рот и принялась самым скандальным образом высказывать свое мнение, все больше и больше набирая обороты:

– Насчет дуры – это вы в точку. А кто вам сказал, дорогуша, что это те самые партнеры, с которыми вы бодались по договору? Я вам так сказала? Я вам такого не говорила! Эти приличные люди здесь для того, чтобы обсудить поставку оборудования для нашего цеха. Их компания – следите за мыслью! – изготавливает измерительную аппаратуру. Классом не ниже евростандарта. И Зеленоград – не Андреевка!

Все это она произносила, специально накручивая себя и маскируя праведным негодованием легкое чувство вины, которое у нее как-то непроизвольно сформировалось. Но нельзя же быть такой дурой, елки-палки! Не разобравшись, не взвесив хорошенько, сразу так в лобешник мужику врезать. Однако по всей видимости, с этим блондином у Алинки что-то серьезное. Вон как истерит, прямо-таки сейчас разрыдается.

Алина рывком открыла дверь своего кабинета и захлопнула ее перед носом Киреевой. И разрыдалась.

Сердитая Надежда Михайловна направилась снимать стресс сигаретой.

Небо серое, дождик серый, лужи мелкие, но повсюду. Конец сентября, ничего удивительного. В доме студено. Алине было лень топить печь, она включила масляный обогреватель и сидела, согнувшись, возле него, кутаясь в огромный бабушкин платок.

Этот дом в деревне Еремино достался ей от папиной мамы, Елены Семеновны. Бабушка была строга и временами строга неадекватно, но Алину любила. Самой Алине ее любить было трудно. Маленькая Алина боялась вспышек бабкиного гнева, а взрослая Алина просто перестала приезжать к ней в гости, вот и вся любовь.

После смерти Елены Семеновны мама спросила: «Продадим? Снесем?»

Алина ответила: «Оставим».

Зачем? Приезжала в этот дом она так редко, что трудно было объяснить даже себе зачем.

Оказывается, чтобы грустить. Грустить в их квартире, где много света и тепла, где неслышным басом шелестит громадный холодильник, где уют удобных кресел и выход в Интернет, получалось неупоительно и почти понарошку. Комфорт такому делу не должен мешать. Да и предаваться грусти в умеренной роскоши московских апартаментов казалось Алине пошлым и безвкусным. Сериал «Богатые тоже плачут», новорусская версия.

А погрустить ей было о чем и пожалеть себя тоже очень хотелось. Егор ей больше не позвонит. Он же не безвольная тряпка. Это, кстати, Алине в нем нравилось. И не доискивающийся богатеньких дочек альфонсик. Прошло уже почти две недели, это много. Он ей не позвонил. Значит, и не позвонит. Это все.

Потому что Алина звонить ему тоже не будет. Что она скажет? Извините, я ошиблась, потому что… Объяснять, что до судорог боится предательства и поэтому везде и во всем его видит? Как объяснить в двух словах то, к чему возвращаться не хочется даже мысленно?

Алина имела тяжкий опыт, который стал хорошей прививкой от любовных глупостей и надежной защитой от нахальных поползновений мальчиков, живущих с дальним прицелом. Несколько лет назад на жизненном пути ей повстречался некий брутально-самодовольный мачо, плотно украшенный татуировками на накачанных плечах. Сейчас она даже и не вспомнит, была ли влюблена в него, но крышу ей тогда снесло конкретно. Она млела от налитой мускулатуры смуглых рук, плеч, спины, груди, живота, от его небрежно-снисходительной манеры произносить самые незамысловатые фразы, от того, как он улыбается: холодно и немного хищно.

Захмелевшая Алина решилась съехать от родителей и свила гнездышко в съемной однушке, на которую уходило прилично из ее зарплаты, но ведь надо же где-то было проводить тихие семейные вечера со своим почти женихом. Или надо говорить, почти мужем?

А потом Алина узнала, что у него куча баб, что работает он на папкином автосервисе жестянщиком, что ради смеха и небольшой корысти поспорил с друганами, что сможет в два счета уложить строптивую дочку босса в постель.

Конечно, ей позвонили. Позвонила одна из его баб. Он был настолько слабоумен, что не подстраховался на такой случай. Или был уверен в своей абсолютной власти над папиной дочкой. Ну и настучат, ну и что. Она не поверит, он держит все под контролем.

Алина почему-то сразу поверила и провела краткое расследование. И велела ему выметаться не только из ее квартиры, но и с папкиного сервиса тоже.

«Это мы с виду только благородные, – с яростью произнесла она, – на самом деле папка мой – просто зверь, ты понял?»

Не влюбляться. Если влюбилась, делать вид, что холодна и равнодушна. И никогда, ни при каких условиях не открывать душу. Хорошие правила. Только вот сейчас-то что ей делать?

Лукавая мысль вкрадчиво шелестит: «Но ты же обидела человека? Да. Это плохо. Ты должна извиниться. Позвони, это твой долг».

Ага. Она позвонит, произнесет слова извинения, он, как воспитанный человек, их примет и повесит трубку. И подумает, какая же психованная и истеричная особа эта Алина Трофимова. И хорошо, что он так быстро разглядел в ней эту особенность и, если угодно, инвалидность. Или неполноценность? Все подходит: и инвалидность, и неполноценность.

Марьяна на днях звонила. Новости выгрузила. Можно было бы ими с Егором поделиться. Хоть голос его услышать.

Алина тяжело вздохнула. До чего же она дошла… Голос услышать… Сопли какие. Напрасно она не разожгла печь. Сейчас бы смотрела на пламя и душу успокаивала.

Как все нелепо вышло. Почему она так быстро, по-глупому быстро поверила дурацкой идее, будто Егор Росомахин подстроил с ней знакомство, вынашивая коварный замысел сделать ее орудием своих преступных планов?

Моральную сторону вопроса – способен или не способен – можно даже не рассматривать, это вопрос второй. Хотя Алине хотелось думать, что на это он не способен. Но ведь еще и по фактам, по хронологии событий ее скоропалительное обвинение не поддается ни логике, ни здравому смыслу!..

Марьяна звонила, чтобы похвастаться. Все контакты криминального диспетчера Дины Мон установлены и отработаны. Дина хоть и гарантировала заказчикам, что все их заявки уничтожает и информацию хранит исключительно в уме, но, как и многомудрый Додик, на самом деле хранила ее в отдельном файле в компьютере, хоть и запароленном. Но что такое пароль для асов с Петровки?

Выяснился, кстати, и заказчик на микротроновский прибор. Изготовители спортинвентаря для дайвинга и морских путешествий пожелали иметь в перечне своей продукции компактный глубоководный локатор, чтобы деткам богатых папенек, или даже самим папенькам, ловчее было на глубине обнаружить крабика или красивую ракушку океанического моллюска.

Ни при чем Егор, ни при чем. Да это она и раньше знала.

А еще Путято в пылу разговора поведала об одном занятном «специалисте» из числа «персонала» Дины Олеговны. Может, если бы этот «специалист» не имел отношения к микротроновским делам, то и не поведала бы, а так – рассказала.

– Ты не представляешь, Трофимова, какие персонажи мне по ходу дел попадаются. Вот, оцени. Помнишь, наезд хакерский был на вашу сеть? Когда Позднякова Катька отбилась. Ну. Так вот, сей загадочный хакер есть дедок лет под семьдесят, прикинь? Я с ним общалась немножко, на допросе. Язвительная сволочь. Но сценический образ у него отточен ювелирно. Беспомощный, но добрейший интеллигент, отягощенный старческой немощью. Он до катаклизма в институте космоса работал, когда еще не компьютеры были, а вычислительные машины, монстры размером в зал. Он и ЭВМ разрабатывал, и программы для них писал. А потом появились первые ПК, но он за специальность держался зубами. Как я поняла, люто не хотел уходить в тираж, за это его можно было бы уважать. Если бы не его невиданная злоба. Всех, кто моложе хотя бы лет на десять, ненавидит до белых глаз. Даже меня пробрало, прикинь? Вот такая старческая патология. Когда его из НИИ окончательно поперли, прибился к Дине. Они друг друга нашли на одном из форумов в Интернете. Мозги у него, конечно, не такие, как у молодого волка, но он берет, не поверишь, интуицией. Вот этот «Акела» и атаковал Катерину. Когда я проговорилась, кому же он в той схватке проиграл, его такое бешенство охватило, что я даже струхнула малость. Но это еще не все, я тебя сейчас удивлять буду. Он, оказывается, антиквариат коллекционирует, наш дедушка. Чуешь параллель? Так это не параллель, подруга, а самое что ни на есть пересечение. Дед взломал компьютер своей работодательницы и, покопавшись в ее базах, нашел себе человечка для выполнения одного дела. Оказывается, его давно снедала жажда заполучить одну фигнюшку, нам не понять, а именно чугунную чернильницу начала прошлого века. Вот он и нанял Додика, так сказать, без посредников. Сговорились быстро, а потом у того дело что-то забуксовало. Пришлось вмешаться и помочь. В Динином компьютере были не только номера телефонов, но и фотографии, так скажем, ее служащих и всякие другие полезные о них сведения. Все как в хорошем бюро по найму. Поэтому коллекционер, он же хакер, вооружившись добытой информацией, подстроил встречу с Додоновым возле одного из пунктов по приему утиля и разговорился, не раскрывая своего истинного лица. И дал наводку на квартиру своих давних друзей.

– Шармант? – ахнула Алина. – Василь Василич?

– Он, – довольная эффектом, подтвердила Марьяна.

– Теперь понятно, почему тех портретов получилось два. Второй персонаж был чистой воды вымысел, – задумчиво произнесла Алина. – Шифровался, сволочь старая. Со следа сбивал, от себя подозрения отводил.

– Точно, – согласилась Марьяна.

– А учительница эта, Дорошина, она уже в курсе, что Шармант отнюдь не случайно про чернильницу ее покойного мужа выболтал?

– Алин, ну что ты как неграмотная. Я ее потерпевшей в общечеловеческом смысле называю, понимаешь? Не в служебном. Зачем мне с ней встречаться, если по моим делам она не проходит? Мои дела какие? Убийство Поляничева, а благодаря тебе еще и убийство Лушина с попыткой присвоения чужой интеллектуальной собственности. И никакой Дорошиной с ее украденной чернильницей. Фирштейн?

– Фирштейн, – согласилась Алина.

Теперь, сидя в выстуженной бабушкиной зале, она размышляла, грея руки о радиатор, обязана ли сообщить незнакомой Нине Михайловне про коварство ее старинного приятеля или так сойдет?

Кажется, не обязана. Узнает ведь рано или поздно все равно. Да и чем ее порадовать? Если только предупредить, да и предупреждать вроде не о чем. Засядет теперь завистливый и злобный дедуля на нары, а там как Бог даст.

Алина, повздыхав, как старушка, встала и направилась в переднюю, за телогрейкой. Она никуда не спешит. Натопит печку, согреет чайку. Мусор заметет. А когда огонь в печи погаснет, поедет потихонечку домой.

Когда она в ватнике и бесформенной бабкиной юбке, надетой для тепла поверх джинсов, прижав к животу охапку деревянных чушек, взошла на низенькое крылечко, сзади нее, со стороны раскисшей деревенской улицы, послышался шум подъезжающей машины, скрип тормозов, резкий звук захлопнувшейся дверцы.

«Он все-таки приехал», – с растерянной радостью подумала Алина и почему-то испугалась, с сухим стуком рассыпав полешки из задрожавших рук в жухлую траву возле ступенек.

Длинными журавлиными шагами Егор преодолел путь от заляпанного «Форда» до скрипучей калиточки палисада и, справившись с деревянной щеколдой, стремительно прошагал по посыпанной пестрым гравием дорожке к крыльцу, на котором замерла сусликом Алина. Возле нижней ступеньки остановился, сунув руки в карманы. Проговорил:

– Ты извини, что так долго не приезжал. У меня было одно важное дело, и я хотел его поскорее закончить. Вот, закончил. Могу показать результат. Поехали?

Одним махом он оказался рядом с Алиной и, ухватив ее за ватные плечи, повлек с крыльца к машине прямо в бабушкиной телогрейке и юбке.

Алина очнулась, заверещала что-то типа: «Погоди, Егор, мне же переодеться надо». А тот сказал весело: «Может, ну его, так сойдет?»

Алина стала возражать и возмущаться и, не заходя в дом, сняла с себя экипировку прямо в сенях, сбегала и проверила, выключен ли обогреватель, а потом, торопясь и путаясь в рукавах, влезла в новенькую беннетоновскую курточку и, бестолково тыкая ключом в замочную скважину, заперла наконец дверь.

– Как ты меня здесь нашел, Егор? – запыхавшись, спросила она.

Он невозмутимо ответил:

– Я решил познакомиться с твоим отцом. Мне пришлось немножко помотаться по Москве, пока я его настиг в одном дилерском центре по продаже запчастей.

– Познакомиться с папой? Зачем? – по-настоящему удивилась Алина.

– Ну как зачем? Решил его подкупить умом, образованностью и деловыми качествами, чтобы впоследствии принять участие в кастинге.

– Э… в каком кастинге, Егор? – все еще не понимала Алина.

– Что значит в каком? Ты же мне сама поведала, что спутника жизни тебе будет выбирать твой батюшка, правильно? Кого он выберет, за того и замуж выйдешь. Но ты особенно не рассчитывай, у меня это был так, порыв. Хотя знаешь… Запас, он карман не тянет, согласна?

– И что он тебе ответил? – пропустив мимо ушей хамство про «не рассчитывай», напряженно спросила Алина.

– Он ответил, что ты большая шутница, но чувство юмора у тебя хромает. В принципе, я с ним согласен. Твоя последняя шутка была не очень. Не слишком смешная, я хочу сказать. Однако ездил я за ним не напрасно, поскольку он мне подсказал, где тебя можно найти, и вот я здесь. Отличное местечко для созерцания. Клевое. Приедем как-нибудь вместе.

Это он не спросил. Это он так вслух планировал.

Алине стало весело, хотя она нервничала ужасно. Ну куда они сейчас поедут? И зачем? Лучше бы поговорить, отношения выяснить.

– Мне сейчас главное – тебе одну вещь показать, – прочитал ее мысли Егор. – Наговоримся еще.

И они отправились караваном в две машины, и ехали довольно долго, но все же успели до наступления сумерек. Московская промзона, граничащая с зоной отдыха. Бывает.

Егор оставил машину на въезде, Алина пристроила свою рядышком, и они заспешили по разбитой асфальтовой дорожке в глубь городского лесопарка. Вскоре они оказались на берегу прудика, обычного, заброшенного, поросшего камышом и сине-зелеными водорослями.

А в середине этого вполне обычного московского прудика утвердился на прочных металлических сваях широченный бревенчатый помост. И на помосте этом был сооружен терем с резными кокошниками крыш, балкончиками, огороженными витыми балясинами, и фигурными арочками вместо дверей. Только терем был совсем невысокий, метр в высоту, не больше. Зато он простирался по помосту вширь и вглубь наподобие крепостной стены. Или это не терем был, а именно что крепостная стена? Из одной арочки, деловито покрякивая, выкарабкивалось утиное семейство в составе строгой рябенькой мамаши и четырех подросших утят, а непосредственно под крепостными стенами расхаживали, шлепая по струганому деревянному настилу смешными красными лапами, два селезня и несколько утиных матрон. Остальные члены сообщества нарезали прогулочные круги, ладными корабликами рассекая серую рябь прибрежных вод. Приостровных вод, если точнее.

Алина стояла замерев, как завороженная, не в силах оторвать взгляд от этой красоты, и вдруг возмущенно ахнула, стремительно развернувшись к Егору:

– Ты украл у меня мечту! Как ты мог! Если бы я знала, что ты так воспользуешься моей откровенностью!..

– Да ладно тебе, – устало усмехнулся Егор. – Ничего я не крал. На вот, держи.

Он полез во внутренний карман пиджака, вытянул оттуда сложенный вдвое какой-то документ с голограммой герба Москвы в верхней части и солидной фиолетовой печатью снизу и протянул его Алине.

Алина, взяв из его рук сей державный документ, отчего-то сразу не смогла вникнуть в его содержание и все перечитывала и перечитывала сухой юридический текст.

Тогда Егор подхватил ее под локоток и подвел к высокой, выше его роста, и узкой сварной металлической конструкции типа «ферма», зацементированной в берег пруда, по всей видимости, совсем недавно. К фронтальной части этой конструкции была намертво приварена толстенькая зеркально сияющая табличка размером в журнальный разворот, а на табличке было выгравировано каллиграфически и очень крупно: «Остров «Серая Шейка», частное владение».

– Какое название оригинальное, – сказала Алина.

– Колька Ревякин придумал. Я не мог отказать.

– И что? – спросила Алина безучастно.

– Ничего. Это твое. Это мой подарок. То, что ты держишь в руках, – это свидетельство на акваторию и на постройку. Все зарегистрировано и оформлено самым тщательным образом. Видишь ли, Алина, я просто очень захотел тебе сделать подарок.

А поскольку она никак на эту новость не отреагировала, то есть вообще никак, лишь смотрела в сторону пруда на чудо-островок и на уток, которые, ей казалось, счастливо улыбаются, то со вздохом продолжил:

– Я еще раз хочу извиниться за тот неприятный случай. Который с Лори. Понимаешь, мне трудно тебе в этом признаться… Я ведь старше тебя. Я этого стеснялся. Стесняюсь.

Алина презрительно фыркнула.

– Лариса это сразу почувствовала. Она вообще спец по болевым точкам. Отыщет, уколет и кайфует. Вампир, видимо. Ей ни в коем случае нельзя показывать, что она достигла цели, иначе присосется насмерть. Вот я и не показывал. Дурак. Прости меня, Алина, я смалодушничал. Мне было стыдно перед тобой за наши десять лет разницы. Но самое скверное, что мне было стыдно перед этой… Ларисой.

– Двенадцать с половиной, – глядя на рябь пруда, обронила Алина.

– Извини. У меня была тройка по арифметике.

– В прошлый раз ты мне все объяснял иначе.

– Я помню. Ты мне не поверила.

– Не поверила.

– Я бы не хотел, чтобы ты не поверила мне и на этот раз. Вот и подстраховался, приготовил подарок. Чтобы задобрить. Я как рассуждал: вот подарю тебе что-нибудь этакое, сногсшибательное, ты обрадуешься и бросишь на меня сердиться. А со временем и поверишь. Я правильно рассуждал?

И замер, ожидая ее ответа. Оказывается, он волновался, очень сильно волновался. Хорошо, что этот дурацкий текст был заготовлен и выучен заранее.

Однако чего так нервничать-то? Подумаешь, ну пошлет она его куда подальше вместе с его сумасшедшим подарком, ну порвет гербовую бумажку на мелкие кусочки. Ну и дурой будет. Тебе-то, парень, что до этого?..

Чего так нервничать, говоришь? Это как сказать. Если ты возненавидел свои привычные маленькие радости и работа тебе не в кайф, если тяготишься обществом приятелей и с кислой миной отвечаешь на звонки недавних пассий, если образовавшееся свободное время с упоением воешь попеременно то на Луну, то на стены и при этом тебя все, абсолютно все, устраивает, то нервничать, конечно, ни к чему. И продолжай в том же духе.

Смешно, но ему теперь безразлично, пахнет от нее французскими «Клима» или советским «Тройным» одеколоном, как она одета и что у нее на голове на этот раз.

Когда он увидел ее на обочине дороги, растерзанную и грязную, со страшным кровоподтеком на шее от удавки-ремня, мокрую от слез и минералки, которой ее обильно поливали верные братья Коробковы, пытаясь вытащить из обморока, то жалость к ней намного превысила злость на того мерзавца, который сначала мучил и пугал ее в каком-то вонючем подвале, а потом увечил и чуть не задушил здесь.

Мало было Егору, что с первой встречи его необъяснимо и сильно влекло к этой непростой и колючей девочке, которая, как могла, защищалась от хищного мира, сама и только сама. Так теперь еще и треклятая жалость подлезла. Ему захотелось стать для нее броней. Это вообще-то для мужчины нормально. Но еще ему захотелось стать для нее нянькой, а такой симптом его озадачил. Теперь он частенько, как заполошная мамашка, предавался бессмысленным терзаниям на тему, что там девочка сейчас поделывает и не попала ли опять в беду.

Он искоса посмотрел на нее и отвернулся. Что-либо добавлять к сказанному ему не хотелось. Он все сказал. Пусть думает и решает. И гори оно…

Алина, пряча в пушистом капюшоне куртки горящее лицо и сосредоточенно-напряженный взгляд, думала и решала, и старалась поймать в суматохе мыслей главную, самую важную, и кажется, поймала. И с этой мыслью она согласилась.

И она подумала, что ни за что ему не скажет: «Уважаемый, как вы смеете мне это предлагать, я вам не продажная девка!» Или: «Что вы хотите этим сказать?!» Или жеманно и лицемерно: «Я не могу принять настолько ценный подарок, поскольку не имею возможности отплатить вам тем же».

Даже ограниченной дуре должно быть понятно, что деньги в данном случае не только деньги. С такой суммой очень нелегко расстаться, сколько бы у него на счетах ни было. А он расстался. Корректно ли тогда предположить, что таковая денежная трата есть показатель того…

Показатель чего? Да, например, того, насколько ты, Алина Трофимова, дорога Росомахину Егору? Что ж, предположение вполне корректно.

«Но разве мне нужны доказательства?» – спросила сама себя счастливая Алина.

И тут же Алина рациональная сама себе ответила: «Не нужны. Но с ними как-то спокойнее. Особенно с такими».

И тогда она, неловко улыбнувшись, произнесла:

– Выходит, я вам тоже должна подарок. Из-за той моей выходки в курилке. Это было глупо и грубо. И если я вам начну объяснять причины, вы тоже мне не поверите.

Егор быстро ответил:

– Я все знаю, и я поверил. Мне про вас все объяснили после того, как вы гордо отбыли, доведя меня до предынфаркта. Шучу.

– Кто и о чем? – разволновалась Алина.

– Ну, как о чем… – растерялся вдруг Егор. – О том, что вас, то есть с вами не очень правильно поступил один… я хочу сказать, человек, которого вы…

– Киреева? – грозно спросила его Алина.

– Ну, я не знаю… Она такая, как вам сказать… Яркая. Бюст у нее еще весьма… Извините, я хотел сказать, очень энергичная женщина.

– Киреева, – вполголоса подтвердила Алина. – Откуда только информацию берет. Не иначе из космоса.

Потом посмотрела на Егора в упор и смело произнесла:

– Но я, наверное, должна быть ей благодарна. Я думаю, если бы не она, мы бы сейчас с вами не разговаривали. После той моей истерики вы вряд ли бы стали искать со мной встречи.

– А куда бы я с этой подлодки делся?.. – вздохнул притворно Егор, но Алине показалось, что не совсем притворно, и ей стало легко и весело.

Она повернулась в сторону водной глади и спросила, хотя голос ей слегка изменил, немножко сорвался, даже пришлось покашлять, скрывая волнение:

– Этот остров действительно мой?

– Да. Он твой. Если ты его примешь в подарок.

Она повернула к нему счастливое лицо и, прижав ладошки к груди, прошептала: «Спасибо», а потом, вновь оглянувшись на остров, воскликнула радостно: «Спасибо! Спасибо!» – кинулась ему на шею.

Он не успел обхватить и удержать ее плечи, а она уже бежала к самой кромке воды и принялась рассматривать свой собственный утиный остров и дергать подоспевшего Егора за рукав, побуждая его тоже оценить великолепие утиного дворца. Как будто это не он возился с архитектором и строительной бригадой, и не он лаялся с прорабом, чтобы тот поторопил своих трудоголиков, и не он проверял сваи и мостки на прочность, а лазы на собаконепроницаемость.

– А это, Алина, обратите внимание, пристань. Захотите навестить ваших питомцев, сможете подплыть к ним на лодке. И для обслуги хорошо – помыть, починить. Подкормить…

И помолчав, тихим голосом спросил:

– Ты о таком острове мечтала?

И взял ее руки в свои ладони и прижал их к груди. И заглянул в глаза. И собрался произнести что-то очень важное. Самое главное.

Алина вдруг струхнула и принялась нести какие-то глупости. Про то, что в этом тереме теперь можно будет прятаться от непогоды. Или укрываться от врагов. Или, на худой конец, оборудовать тайник. Замечательный тайник, в который никто и никогда из чужих людей не догадается залезть. Что у них с Риткой Радовой, когда они еще учились в школе, был свой тайник за одной из балок на чердаке Риткиного дома. А когда Егор был школьником, у него тоже был тайник?

Если, следуя каким-то неподдающимся обычной человеческой логике женским мотивам, ей и хотелось отвлечь своего героя от разговоров на серьезные темы, то в этом она вполне преуспела.

Он застыл, как-то уж очень заинтересованно задумавшись над ее последним вопросом, и так глубоко погрузился в свои мысли, ища правильный ответ, что сжал ее руку слишком сильно.

Пискнув, она выдернула ладошку. И тогда он сказал:

– Зяблик, а ведь про школьный тайник – это идея. У меня появилась одна интересная гипотеза, на которую меня навел твой милый треп. Хочешь, мы ее прямо сейчас и проверим? Мы ее быстренько проверим, а потом покатаемся, что ли… Хотя нет, ты тоже на машине. Тогда посидим в кафе, чтобы не замерзнуть. На самом деле я очень хочу пригласить тебя к себе домой. Ни-ни-ни, никаких глупостей, только чай с вишневым вареньем. Но должен предупредить, что тебе у меня может показаться скучно. Кроме варенья, мне нечем будет тебя развлечь. Видишь ли, у меня нет художественных фильмов для просмотра, ну совсем. То есть абсолютно. Раньше у меня их было без счета, но я их стер, все до единого.

А Алина, не поняв ничего про фильмы, подумала, что, если он предложит ей просмотреть видеоряд острых моментов с позапрошлогоднего полуфинала на кубок УЕФА, она, наверное, согласится.

Чернильница оказалась именно там, где и должна была быть, – под крышкой старого, всеми забытого канализационного лючка, доживающего свой век у кромки бетонной отмостки с задней стороны типового пятиэтажного дома.

Покрутив головой, Алина сориентировалась и поняла, что где-то рядом должен находиться дом Тамары Михайловны, вернее, ее покойного мужа Поляничева Александра.

Егор не без труда откинул толстенькую скрипучую крышку. Узкий лаз вел вовсе не в глубокий колодец со ржавыми скобами вместо лестницы вниз, а укрывал углубление с толстой трубой и массивным вентилем на ней. На этой-то короне вентиля и возлежал сине-белый пакет из «Седьмого континента», в который была упакована чернильница, и, безусловно, это была именно та самая чернильница, доставившая всем столько хлопот.

Сидя на пассажирском сиденье Егорова «Форда», Алина в задумчивости извлекла из замысловатого чугунного постамента круглую резную баночку с откидывающейся крышкой. Ее сестры-близняшки рядом не было. Это понятно. Вторая баночка сейчас у Ревякина Кольки.

Егор пошарил внутри пакета, так, из педантизма, и в результате нашарил в складках полиэтилена листок писчей бумаги, сложенный четвертинкой. Оказалось письмо. Письмо было написано Сашкой, адресовано его учительнице.

Сашка писал:

Уважаемая Нина Михайловна!

Отправляю Вам посылкой Вашу чернильницу, которую у Вас украли. Я ее вспомнил и узнал сразу же, как только взял в руки. Когда мы с Ревякиным Колькой и Серегой Панфиловым в девятом классе приходили к Вам писать диктанты перед экзаменом по русскому, то видели ее на Вашем столе. Сначала я подумал, что Вы ее продали кому-нибудь или подарили и что украли не у Вас, а у других людей. Но я решил проверить, подъехал к тому дому, откуда вынесли эту чернильницу, и увидел Вас своими глазами. Я не мог подойти к Вам, извините. К ее краже я не имею отношения, но мне все равно стыдно, что так вышло. Тот скот, который ее у Вас украл, думал, что хорошо ее припрятал, но я ее нашел. Простите, что не сразу ее Вам отправляю, так как она была не в комплекте, а недостающую часть я позже принес из дома, потому что про нее забыл. А постамент я принес с места работы. Про вставной пузырек я забыл, что он у меня был в другой куртке, извините. Еще была задержка из-за того, что узнавал Ваш новый почтовый адрес.

Ваш бывший ученик из 9-го «б» класса Поляничев Саша.

– Вот все и прояснилось, – задумчиво произнес Егор. – Жаль Сашку. Охламон был. И идеалист. И это все в одном флаконе. Ему надо было втихаря вернуть Дорошиной ее пропажу и успокоиться, а он решил еще и Додонова прищучить. Допустим, Додик и догадывался, кто у него товар попер, но за это не убивают. Не пригрозил бы Сашка ему разоблачением, глядишь, и в живых бы остался. А из всего тобой рассказанного я так понял, что и про «диспетчера» Сашка тоже кое-что знал, он еще и этим стращал подельника. По крайней мере, в том телефонном разговоре, который случайно был записан на магнитофон, Сашка явно намекал на какие-то криминальные Додиковы контакты.

– А почему он пишет, что принес пузырек? Как же он принес, если я эту баночку у них на сушилке нашла? – ляпнула, не подумав, Алина. – А, поняла! Видимо, он письмо заранее написал, заблаговременно, сидя у себя в приемном пункте. А чернильницу отнес сразу же в тайник, чтобы не рисковать. Так?

– Видимо, так. Сначала он разыскал среди хлама на стеллаже эту чернильницу и оттащил ее в тайник, сделал это спешно. На следующий день ему пришла в голову мысль, что вернуть учительнице вещь лучше по почте, стыда меньше. Он написал это сопроводительное письмо и тоже отнес в тайник. Он пишет, что на работу пришел в другой куртке, не в той, в карман которой положил баночку, как ты ее называешь. Можешь мне поверить на слово, с работы ему ближе было добежать до тайника, чем за ней возвращаться домой. Почему он не отложил поход к тайнику еще на один день, когда у него будет на руках и письмо, и недостающая часть чернильницы? Наверное, побоялся заготовленное письмо где-нибудь посеять или опять надеть не ту куртку. И кроме того, он был уверен, что ему ничего не помешает доукомплектовать посылку на следующий день. Доукомплектует и сразу же отправит ее Нине Михайловне. Поэтому все и описал в совершенном времени. Он всегда был немного… разбросанный. А на следующий день он решил работу прогулять. Видимо, намеревался закончить дело с посылкой. Но тут к нему пришел Додик.

– Додик ему сначала позвонил, – задумчиво произнесла Алина. – Наверное, Александр был все-таки не таким уж и разбросанным, если перед его приходом чернильницу перепрятал. Вероятно, опасался, что его подельник элементарно обшарит карманы одежды, висящей на вешалке в прихожей, изыщет такую возможность.

– Похоже на то, – невесело согласился Егор.

– И что мы будем делать дальше? – спросила его Алина.

Вместо бурной радости по поводу их гениальной находки она почему-то чувствовала себя уныло. Из-за письма, должно быть. Неотправленного, неполученного, найденного после смерти отправителя.

– Все просто, – встряхнулся Егор. – Сейчас мы отпразднуем обретение данной наиценнейшей вещи. Сегодня все-таки суббота, поэтому я предлагаю ночь напролет кутить. Пошататься по Старому Арбату, посидеть в ночном кинотеатре. Или ты предпочитаешь дискотеку в клубе?

– Нет, – быстро ответила Алина. – Предпочитаю кинотеатр.

– Отличненько! А завтра к Кольке на шашлыки. Он давно приглашал нас к нему на шашлыки. Я так и не смог убедить этого глупого борова, что ты не моя девушка. А теперь уже поздно. С Леонидом Сергеевичем я обо всем договорился. Ну что, поехали?

Алина не сдвинулась с места. Надо же, какой прыткий. Самоуверенный и прыткий. С папкой договорился. Интересно, о чем?

Она так и спросила:

– О чем, интересно?

– О том, что я доставлю его дочь домой в целости и сохранности. О чем же еще я могу договориться с будущим тестем?

– С какой стати ты решил, что я пойду за тебя замуж? – возмутилась Алина.

– Пойдешь, – вредным тоном ответствовал Егор. – Папка прикажет, и выйдешь, как миленькая.

Проверив перед выходом, весь ли инструмент на месте, Евгений Анисимов застегнул саквояж, кликнул свою собаку, пристегнул к ошейнику поводок, и они отправились на работу, поручив Мамахен следить за порядком в доме. Обеденный перерыв закончился, а до вечера нужно еще успеть на целых четыре заявки. Хорошо хоть, что все в одном районе.

Бело-зеленая «Самара» с надписью во весь бок «Мастер на час» приветливо мигнула фарами и щелкнула замками.

Женька приоткрыл дверцу псу, и тот важно впрыгнул на заднее сиденье, машину качнуло. Пристегнув ремень безопасности, Женька степенно перекрестился, пробормотал «Господи, благослови», и они тронулись.

Он был неопытный водитель и все еще трусил, когда приходилось перестраиваться из ряда в ряд, собираясь на неминуемый обгон троллейбуса, или совершать поворот на перекрестке без светофора, или мчаться в потоке по восьмиполосной скоростной магистрали. Но он решил стиснуть зубы и перебороть трусость. Он справится. Если это могут другие, то сможет и он. Хотя, конечно, трудно.

После того случая с отравлением он как будто очнулся. Первое, что пришло ему в голову в больнице, когда он уже начал нормально соображать, так это что будет с его зверями, если он бездарно и пошло когда-нибудь загнется, нахлебавшись паленой водки или хоть бы даже и не паленой, а просто вульгарно перебрав бухалова до полной печеночной отключки. Или чего там еще может у него внутри отключиться?

Хорошо еще, что тогда, торопясь принять на грудь, он забыл закрыть за собой входную дверь на замок. Все мысли были только о том, как бы половчее высосать эту треклятую фляжку, не привлекая внимания зверинца. А то хана, если бы закрыл. Кто бы стал ее взламывать? Ну, может быть, и стали бы, но только позже.

Жильцы из соседних квартир пришли скандалить, потому что его доберман так жутко завывал и гавкал, что возмутил весь подъезд с первого этажа до девятого, и даже соседи по подъезду колотили в стену. Это Женьку и спасло.

В больнице он отделался гигантским промыванием желудка и многочасовой капельницей и через день уже был дома. Чувствовал себя похабно, но все же уговорил выписать – из-за зверей.

После этого случая все больше сидел дома, выходил только за продуктами и на прогулку с псом, и то старался совмещать прогулку с продуктами. Не хотел он встречаться с пацанами, боялся пить, хоть выпить и хотелось.

Потом с ним произошло одно событие, которое принято называть судьбоносным. Вернее, это была судьбоносная встреча.

В их доме поголовно начали устанавливать приборы по учету воды, и в один из дней к Женьке тоже явился сантехник. Сантехник выглядел неортодоксально. Он был тщательно выбрит, упакован в чистый и отглаженный комбинезон. Новый. Он говорил спокойно и без мата. И отказался взять бутылку. Он не взял ноль пять перцовки.

Женька тупо спросил:

– Почему?

– Я не пью, – без апломба и так же спокойно ответил инопланетянин.

Без комментариев.

Странный сантехник ушел, а Женька потом долго стоял молча у окна, рассматривая желто-красные поредевшие ветки ясеня. Он вспоминал бабушку Таню. Как она гордо ему говорила, что у него «гены».

И тогда он подумал: «Какого дьявола? Что я, в самом деле, сопли жую? Ну не стал я управляющим банка, и что? Жизнь разве только там наверху, где бабло и понты? А здесь исключительно быдло и чмо? «Ауди» у него, видите ли, этого года!.. Да пошли вы все в задницу, заносчивые уроды!»

И судьба улыбнулась, Евгения приняли на работу в хорошее место. Два мужика самого простецкого вида, соучредители фирмы «Мастер на час», провели его в мастерскую и кое-что попросили сработать в качестве теста.

Сказали удовлетворенно: «Да ты, кажись, рукастый, парень. Берем, пиши заяву». Потом они заставили его сдать на права. Теперь он катается к клиентам на служебной машине. А что касается военной инвалидности в трудовой книжке, то она вызвала у них законное уважение, и Женька впервые расправил плечи.

Изредка он вспоминал ту странную историю, произошедшую полгода назад, в начале осени, с Линой Трофимовой, его бывшей одноклассницей. Она не узнала его тогда. Что ж, он не в претензии. Однако что за дела ее связывали с подонком Додиком? Странно. А то, что Додик нес ей пойло, которое потом по жадности вылакал Женька, это что-то значит? Случайно? Или все же Додик имел цель ее травануть? С тех пор падла куда-то исчез, но, сказать по правде, Женька тоже теперь не маялся от безделья. Теперь у него работа. Ему некогда.

Евгений потихоньку вырулил с главной улицы в узкий местный проезд и тихонечко поехал между домами. А то выскочит еще шкет какой на велике, так хоть затормозить успеешь.

Припарковал машину у бордюра, велел Семенычу ждать, мол, он ненадолго, и уверенными шагами двинулся к подъезду. У него по этому адресу громоздкий заказ: карнизы повесить, еще жалюзи на балкон, но Женька управится быстро.

Дверь открыли, Женя поздоровался, вошел, поставил саквояж на пол рядом с галошницей, на которой располагалась одна только дамская сумочка. Свободное место рядом с сумочкой оставалось, но Женька знал, что народ везде разный, подобный жест кое-кто может расценить как бесцеремонный. Женьке нравилось вести себя безупречно. Безупречно и высокомерно. Ничего особенного, небольшая компенсация за почетное звание гегемона.

Но сегодня все пошло наперекосяк. Евгений напялил бахилы в полутемной прихожей и, пройдя мимо ванной и туалета, вошел в жилую комнату. И посмотрел на хозяйку. Это была Рита.

Это была та самая Рита.

Рита Кулебякина-Радова стояла посреди комнаты и, обращаясь к Женьке, но глядя мимо него, обстоятельно объясняла, что он тут у нее должен сделать.

– Я не хочу у вас под ногами путаться, – выказала благородство Рита, – пойду на кухню.

И вышла. На кухню.

У Женьки задрожали руки. Он ничего не мог с этим поделать, руки дрожали, дыхание сбилось.

«Что это ты так разволновался, старый?» – спросил сам себя Женька, но не стал отвечать. Дурацкий вопрос в ответе не нуждается.

Ну, подумаешь, бывшая одноклассница, ну, первая любовь, ну, не узнала. И эта тоже не узнала. Блин! Не обязана, вот и не узнала. Изменился, значит, так, да и время шло не в твою пользу. Чего же психовать. Давай быстренько бери себя в руки и выполняй свою обычную работу, как говорят приземленные американцы.

И Женька почти успокоился в процессе «своей обычной работы». Так, гонял помаленьку воспоминания, грустил чуть-чуть, прислушивался и принюхивался к тому, что там на кухне делает Рита. Ритуля.

Позвякивала посуда. На кухне всегда звякает посуда, если в доме есть женщина. О! Кофе варит. Нахалка, могла бы сначала его выпроводить, а уж потом кофейком баловаться.

Но на самом деле он не обижался, нет. Просто нужно было занять голову какой-то словесной требухой, пустой, ничего не значащей, чтобы нормально выполнить заказ и по-быстрому свалить уже отсюда, пес заждался.

Рита на пороге комнаты больше не появилась. Женька сам прошел в кухню, равнодушным и спокойным тоном поставил ее в известность, что все готово, он просит принять работу, а потом подписать бумаги и оплатить счет.

Что и было исполнено.

Сердце как-то давило. И заболела голова, затылок, глухо.

Евгений проверил, все ли инструменты на месте, не забыл ли чего в чужой квартире, застегнул замочки саквояжа и ровно произнес:

– Всего доброго.

– Женя!

Он вздрогнул. Не обернулся, но шагу сделать не мог.

– Ты не узнал меня, что ли, Жень?!

Он молчал.

– Жень, я что, так изменилась? Это же я, Рита Радова, мы с тобой вместе учились до девятого класса, помнишь? Мы с Линкой на второй парте в первом ряду сидели, а ты на предпоследней во втором!..

В голосе Риты явно слышалась смесь обиды и… отчаяния?

Ему показалось. Откуда, скажите, такие страсти?

Он развернулся неторопливо, собираясь, не теряя лица и тона, ответить что-то вроде: «А, Рита, извини, не узнал сразу, ты так похорошела», но, когда посмотрел на ее смятенную мордашку, все приготовленные слова и деланый светский тон застряли у него в горле.

Ритка испугалась оттого, что он вот так уйдет. Не важно, почему она испугалась. Это можно выяснить позднее. Но она точно испугалась и точно расстроилась. И, кажется, до слез.

И он сказал иначе, все еще соблюдая выбранный тон:

– Конечно, я узнал тебя, Рита, ну как я мог тебя не узнать. Хотя ты похорошела.

И тогда она всплеснула руками и потащила его на кухню, ухватив за рукав. Все-таки хорошо, что она такая балаболка, он смог дальше молчать. Молчать, слушать, улыбаться.

А Рита радостно тараторила, что вот как раз кстати и кофеек поспел, чашечка кофе совсем у него времени не отнимет и что она ужасно рада, что у Женьки все в порядке, а то какие-то дураки из параллельного класса гадости о нем говорили, что спился и попрошайничает, а она не верила, и правильно, что не верила, а еще Лина Трофимова про него рассказала, как он ее спас в одной переделке, и Лина расстраивается, что не узнала его сразу, и жалеет, что телефон свой ему не оставила…

– Ой, ты прикинь, Женюль, Линка замуж собралась, свадьба через месяц, шестого мая! Ты не поверишь, у нее теперь новая фамилия знаешь какая будет? Росомахина, вот!

– Ты гонишь, – выдохнул Женька.

– Сто пудов!

– Жесть!

И они с Женькой расхохотались.

– А что за мужчина? В смысле, по профессии?

– У-у-у! Он у нее крутой перец. И богатый!

– Банкир? – с неприязненной ревностью спросил Женька.

– Да ты что? Банкир… Он у нее из инженеров. Но хозяин производства. У него на фирме каких-то роботов промышленных делают. Я толком не поняла, Линка, я думаю, тоже. Но, короче, это не те роботы, какие в «Звездных войнах», а типа компьютеры с руками.

– А твой муж, он кто по профессии? – скосив глаз в кофейную гущу, спросил Женька.

– А я не замужем, – жеманно ответила Ритка, заглаживая стрелку на скатерти.

– Я вот тоже как-то…

Потом вдруг оба замолчали, и Ритка посмотрела на него беспомощно.

«Ты мужик, – напомнил сам себе Женька, – действуй. Не все же ей одной».

И он спросил:

– Ритусичка, а вот, допустим, на свадьбу к Лине ты одна идешь? Я к тому, что если в тот день у тебя не будет кавалера, то у меня есть отличный синий костюм в белую полоску.

– А галстук? – кокетливо спросила Ритка.

Женька вздохнул:

– А галстука нет.

– Это даже лучше, что нет, – поспешила успокоить его Ритуся, – а то наденешь какой-нибудь ужас. Галстук мы купим тебе вместе.

КОНЕЦ

Примечания

1

Читайте об этом в романе Рины Осинкиной «Убить админа».

Content

Рина Осинкина
Опасный винтаж

Примечания