Кирилл Кобрин

Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России

Памяти С.А. Лурье

Голоса в комнатах. Вместо предисловия

Он все боялся пропустить умные разговоры, которые он может услыхать. Глядя на уверенные и изящные выражения лиц, собранных здесь, он все ждал чего-нибудь особенно умного.

Лев Толстой. «Война и мир»

На первой картине мы видим анфиладу комнат большой квартиры – или даже усадьбы – первой трети XIX века. Собственно, комнат четыре; череда дверных проемов – все более узких и низких, как учит перспектива, – ведет наш взгляд сквозь, пока он не упирается в стену последнего из помещений. Впрочем, это не настоящая стена, а тоже дверь, но закрытая, причем перманентно, она превращена в своего рода украшение, в часть дизайна последней комнаты анфилады, к ней приставлена этажерка, населенная, насколько это возможно разглядеть в глубине картины, мелкими гипсовыми слепками классицистической скульптуры. На само́й двери, похожей на алтарь, висят четыре картины, образуя крест, осеняющий этажерку, которая составляет как бы основание этого креста. Картины по бокам и сверху разглядеть сложно, в центре же – портрет мужчины. В предпоследней комнате у двери стоит коричневый комод, а во второй от нас комнате, буквально на пороге первой, отчасти загораживая перспективу, дверной косяк подпирает молодой человек в светло-серых панталонах, черном фраке с белым жилетом, черном же шейном платке и черных штиблетах. Прическа его, по моде конца 1820-х годов, с начесанным чубом. В руках молодой человек держит невероятно длинную курительную трубку, чашей вниз. Он скучает, его поза хорошо это передает.

Цвет стен чередуется с каждой следующей комнатой – темно-желтая (или светло-коричневая) сменяется серовато-голубой, потом снова темно-желтая, наконец – вновь серо-голубая. Все они, кроме той, что на первом плане, кажутся пустыми или хотя бы пустоватыми. Но в са́мой ближней к нам, той, где расположился невидимый нам художник с мольбертом, некоторая обстановка есть. Комод, тоже коричневый, но темнее того, что упомянут выше. Тяжеловесный, помпезный мраморный стол, сделанный в виде огромной напольной вазы. Рядом с ним стоит стул, чуть срезанный краем картины. Над ним – зеркало в деревянном окладе; оно почему-то отражает узкую полоску голубой стены, а также белую кирпичную печку. Кажется, здесь художник допустил оплошность – зеркало должно отражать не выкрашенную в серовато-голубой следующую комнату, а противоположную желтую стену этой, на переднем плане. Остается предположить, что эксцентричный хозяин жилья выкрасил одну из комнат в разные цвета. Слева от распахнутых дверей – мраморная статуя Афродиты/Венеры, чуть меньше человеческого роста, на высоком постаменте. Как и положено, Афродита/Венера одной рукой стыдливо прикрывает обнаженную грудь, другой – чресла. На длинной стене, справа от распахнутых дверей висят пять картин (большой женский портрет, два небольших женских портрета, небольшой портрет мужчины, небольшой натюрморт), три белые фарфоровые тарелки с рельефом, на котором можно с трудом разглядеть человеческие фигуры, и светильник. У правого среза картины изображен угол то ли фортепьяно, то ли бюро с резными ножками. На него оперся еще один молодой человек. Он, склонившись, что-то внимательно читает: ноты? рисунок? газетную страницу? Молодой человек одет в серовато-голубые панталоны, чуть темнее цвета соседней комнаты, черный фрак, из рукавов которого выглядывают белоснежные манжеты, прическа такая же, как у его приятеля. У ног молодого человека сидит собака черно-белой масти и внимательно смотрит на него. На первый взгляд, если не изучить картину как следует, кажется, что молодой человек склонился к собаке и даже дразнит ее рукой. Но это не так. Все они замерли в своем спокойствии и молчании – два человека и одно животное. В комнатах стоит тишина. В них пустовато и скучно.

Капитон Алексеевич Зеленцов (1790–1845), художник-любитель и петербургский чиновник, нарисовал во второй половине 1820-х – начале 1830-х несколько картин под названием «В комнатах». Та, что описана выше, – не самая из них известная; в залах Третьяковской галереи большее внимание привлекает другая работа Зеленцова – на ней, отчего-то отдаленно напоминающей метафизическую пустоту жившего через сто лет де Кирико, представлены только две комнаты городской квартиры; персонаж там один, он сидит спиной к большому окну у противоположной стены, лицом к этой стене, в кресле у столика, и читает книгу. Зеленцов действительно любитель – его детали неуклюжи, а перспектива несколько искажена, однако эта живопись производит большое, огромное впечатление. Нужно только остановиться, всмотреться и подумать.

И на одной «В комнатах», и на другой много пустого пространства и, главное, стоит тишина. Перед нами жилые покои, но в них молчат. Учитывая, что Зеленцов изображал покои дворянские и чиновничьи, скорее всего – собственные или своих друзей и знакомых, то тишина царит именно там, среди этих людей, составлявших костяк Российского государства да и массовую базу правящего класса. Это люди образованные и с кое-какими средствами; это «общество» – в том значении слова, которое использовали русские писатели первой половины XIX века. Совсем не обязательно «высшее общество»; скорее «русским обществом» мы назовем совокупность разных обществ, от аристократического до мелких и средних чиновников, объединяющую людей с университетским образованием, которые либо служат, либо просто живут, занимаясь своими делами. Собственно, это целевая аудитория Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Сенковского, Гоголя, Одоевского, Тютчева, Бенедиктова, Баратынского, Булгарина, а чуть позже молодых Тургенева, Григоровича, Достоевского, Толстого и др. Удивительно, что они действительно молчат – по крайней мере на картине Капитона Зеленцова. Конечно, молчание это символично – точнее, мы принимаем это молчание за символичное, но они же говорили, черт возьми! Если да, то возникает вопрос – о чем.

Речь в этой книге пойдет о времени, предшествовавшем тому, когда все эти люди, «русское общество» как таковое, заговорили о себе, о своих проблемах, устремлениях, своем устройстве и своих идеалах. О прошлом, настоящем и – особенно – о будущем. Не применительно к отдельным людям – такой разговор был всегда, – а применительно к «обществу», «русскому обществу» целиком. Кто придумал язык, на котором такой разговор велся? Кто предложил и сформулировал темы для обсуждения? Как и когда пустые покои Капитона Зеленцова превратились в битком набитые, шумные комнаты, где витийствовали славянофилы и западники, нигилисты и либералы, социалисты и охранители? В конце концов, ведь описанный в «Войне и мире» вечер у Анны Павловны Шерер, где о политике сплетничают, точнее – сплетничают о «политиках» (царях, императорах, дипломатах) и международных делах, но дискуссий на общественно значимые темы не ведут, как-то сменился совсем другим типом разговоров, известным нам по прозе Тургенева, Достоевского и Чехова. Где черта между ними – и кто перевел русское общество через эту черту?

Об этом и пойдет речь ниже. Но сначала о том, где располагается тот социальный слой, что вдруг заговорил на общественно значимые темы во второй трети XIX века, между кем и кем он находился. И как он с соседями по социальной иерархии корреспондировал.

Над этим социальным слоем была власть – высшая бюрократия, придворная аристократия, царская семья, царь. Лет через двадцать после серии работ Зеленцова интерьеры жилых помещений принимается рисовать другой художник, уже профессиональный, академик акварельной живописи Иван Петрович Вольский (1817–1868). Впрочем, жилье тоже было несколько иным – интерьеры царского дворца в Михайловке близ Петергофа. Из этой серии – вторая картина, привлекшая мое внимание. На одной из акварелей – странный кабинет. Большое окно эркера выходит в парк, оттого в комнате светло; впрочем, дальний правый ее угол темноват, так как свет там загораживает мощная колонна – часть своего рода прямоугольной арки, отделяющей комнату от освещенного окном эркерного пространства. Предназначение комнаты не совсем понятно; чуть выше я назвал ее «кабинетом», но уверенности в том, что дело обстоит именно таким образом, нет. На «кабинетность» указывает разве что стол с письменными принадлежностями да большой коричневый кожаный портфель на одном из стульев. Не исключено, что кто-то из царской семьи, вернувшись во дворец, оставил его по пути в спальню или гостиную. Возможно, это был владелец дворца, великий князь Михаил Николаевич, в те годы – командир артиллерии гвардейских кавалерийских корпусов. Так или иначе, остальное убранство комнаты ничего не говорит о ее предназначении. На деревянном полу лежит большой ковер, у стены – кожаный диванчик и стул, еще два стула (один как раз с тем самым портфелем, на втором то ли подушка, то ли оставленная кем-то легкая светлая накидка) несут караул у высокого шкафчика со столиком и стеклянной дверцей; на столике – два флакона по бокам белого блюда, внутри шкафа висят миниатюры, стоит деревянный ларец и что-то еще. У стола – еще один стул, сбоку от него – кресло. Стол, как положено в те годы, покрыт зеленым сукном. На нем – скорее угадывается, чем можно разглядеть, – перья, чернильница, бумага; но достоверно можно утверждать, что там стоит несколько миниатюрных портретов. Собственно, изображенные там люди – единственные в этом помещении. Оно совершенно пусто. Пусто и в следующей комнате, куда приглашает наш взгляд распахнутая дверь. Но самое удивительное здесь другое. Стены увешаны огромными портретами собак: охотничьих, домашних, любых. Я насчитал их девять; собаки явно преобладают над человеческим – пусть и также чисто живописным – населением этой комнаты. Есть искушение сказать, что перед нами очень точный образ русской власти времен империи: довольно мещанский вкус, пустота, отъединенность даже от самой себя в собственных церемониальных и публичных репрезентациях (дворец находился даже не в Петергофе, а за его пределами) и, главное, явное недоверие к подданным. Романовы XIX – начала XX века (за некоторым, но важным исключением) готовы были окружить себя животными, но не людьми. Говорить в этих комнатах и не с кем, и не о чем. Странный мир замкнутых на себе заурядных людей, вынужденных править огромной державой. Общественные дискуссии и даже бури, принявшиеся бушевать в русском обществе в 1830-х, сюда не добирались; в комнатах, вроде изображенной Иваном Вольским, шла размеренная безмятежная жизнь, столь хорошо нам известная по дневникам Николая II. Оттого она и закончилась для них столь внезапно.

Если «русскому обществу» «наверху» – куда его, впрочем, почти и не допускали – было поговорить не с кем и не о чем, то вот с теми, кто был «внизу», с так называемым «народом» диалог наладить оно пыталось. Собственно, настоящая история России начиная с середины XIX столетия есть череда попыток с народом «поговорить», «установить контакт», «выучить его язык», «научить его своему языку», «создать некий общий язык», «говорить от его имени» – вариантов множество. Причем история эта не завершена до сих пор. Известный драматический разрыв между образованными сословиями и «народом» (сохранившийся даже после того, как «народ» смог получить наконец «образование») считался и считается основной проблемой, стоящей на пути к «нормальному» состоянию России, к ее внутреннему согласию. Этот сюжет был начат еще членами тайных обществ после Наполеоновских войн – да и вообще прогрессивными дворянами, которые принялись устанавливать «ланкастерскую систему» взаимного обучения нижних чинов, заводить школы в своих поместьях и т. д. Однако лишь со второй трети XIX века – отчасти в результате притока в ряды «образованных» представителей того самого «народа» – начались попытки именно «разговора», а не «просвещения» и «обучения». До того же дело обстояло примерно так, как блестяще описано Александром Герценом во введении к его книге «О развитии революционных идей в России» (1850)[1]: «Крестьянин, живущий в этих домишках, – все в том же положении, в каком застигли его кочующие полчища Чингисхана. События последних веков пронеслись над его головой, даже не заставив его задуматься. Это промежуточное существование – между геологией и историей. У этой формации свой особый характер, образ жизни, физиология, но нет биографии. ‹…› Заговорите однако с ним, и вы тотчас же увидите, закат ли это жизни или детство, варварство ли это, следующее за смертью, или варварство, предшествующее жизни. Но с самого же начала говорите с ним его языком, успокойте его, покажите, что вы ему не враг. Я очень далек от того, чтобы порицать русского крестьянина за его робость перед цивилизованным человеком. Цивилизованный человек, которого он знает, – это или его помещик, или чиновник. И крестьянин чувствует к нему недоверие, смотрит на него угрюмым взглядом, низко ему кланяется и отходит подальше; но он его не уважает. Он робеет не потому, что видит в нем существо высшего порядка, он робеет перед неодолимой силой. Он побежден, но он вовсе не лакей. Его суровый демократический, патриархальный язык не прошел науку передних. Мужественная красота его сохранилась нетронутой под двойным игом – царя и помещика». О «внутренне-колониальном» характере российской власти и русского общества в последнее время говорят немало; на первый взгляд, герценовская цитата лишь подтверждает это мнение. «Крестьяне» (Герцен по понятным причинам не мог использовать во французском тексте слово «народ») лишены «биографии», то есть «истории», они – в отличие от «цивилизованных» людей – находятся как бы вне ее, представляя собой скорее часть Природы (вечный «образ жизни», неизменная «физиология»), нежели Культуры. Оттого появление перед крестьянином представителя «общества» является актом освоения незаселенного пространства, событием столкновения Культуры и Природы. Все это не отменяет того, что у этой «Природы» (читай – «крестьянина») есть свой язык – его все равно не понять. Поют же птицы, мычат же коровы, ревут же медведи! Однако не все здесь так просто. Дело в том, что Герцен не смотрит на крестьянина сверху вниз; с его точки зрения, народный язык, быть может, лучше и точнее, и вообще он более подходящий к условиям России, нежели тот, на котором говорят «образованные». Наконец, схема, предлагаемая Герценом, не дуальная, а тройная, то есть в ней три элемента, три участника. Это «царь», это «помещик» и это «крестьянин». Здесь совершенно не важно, что в данном случае первые два оказываются угнетателями третьего; между ними тоже пропасть. Эта пропасть возникла тогда, когда условный «помещик», «чиновник», «офицер» – точнее некоторые, но самые живые и энергичные из них – вдруг заговорили на каком-то новом языке, сильно отличаясь и от почти немотствующего условного «царя» и от говорящего на языке почти природном условного «народа». И этот новый язык явился вместе с новыми темами, то есть с тем, что можно было бы назвать «общественной (а то и общественно-политической) повесткой». Комнаты Капитона Зеленцова зашумели, они наполнились людьми и голосами. Новый язык и его носители стали говорить не только за себя, но и за «царя» и за «народ» – в этом особенность русской общественной дискуссии, ее страсть к экспансии за свои социальные пределы, стремление стать как бы голосом для всей страны, объяснить ее себе и – особенно – молчащим (власти) и иноязычным (народу). Кто-то попытался принести жизнь в комнаты Ивана Вольского, а кто-то даже – и таких было больше – начать разговор с герценовским крестьянином, с «естественным человеком» новой русской истории. Появилась даже специальная социальная группа, интеллигенция, которая взяла на себя роль хранителя нового языка, его девелопера и его историка одновременно.

Но для того чтобы все это произошло, кто-то должен был создать этот язык, составить вокабуляр, разработать грамматику и синтаксис, придумать основные темы для разговора. Все это произошло до условного 1850 года, когда «общественная дискуссия» в России действительно стала важным фактором в развитии страны; чем дальше, тем больше она определяла ее путь, пока не произошло ее окончательное торжество: серия революций с 1905 по 1917 год. В каком-то смысле, этот язык, эта общественная повестка, созданные к середине XIX столетия, тогда и победили, поглотив/подчинив себе обе как бы «безъязыкие» (по разным причинам) силы – «монархию» и «народ». Предваряемая настоящим введением книга – о троих людях, которые, по моему убеждению, сделали больше других, гораздо больше, даже почти все, чтобы и этот язык, и эта повестка, и общественная дискуссия в России появились. Хотя, конечно, двое из троих этих людей вовсе не хотели того, что получилось в XX веке, скорее наоборот.

Итак, герои книги: Николай Михайлович Карамзин, Петр Яковлевич Чаадаев и Александр Иванович Герцен. Если объединить хронологические рамки их жизней в одну, то «эпоха от Карамзина до Герцена» длилась почти сто лет, от 1766 (рождение первого) до 1870 года (смерть последнего). Конечно же, на самом деле началась она позже – с того времени, когда Карамзин стал культурным деятелем, то есть в конце 1780-х. Получается, что «эпоха от Карамзина до Герцена» полностью совпадает с эпохой европейских революций, от Великой французской (1789) до свержения Второй империи во Франции (1870) и (чуть-чуть не дотянув) Парижской коммуны (1871). Впрочем, последних двух событий Герцен не видел – он умер в январе 1870-го, за полгода до начала Франко-прусской войны, покончившей с режимом Наполеона III. Собственно, Герцен не дожил до первой настоящей пролетарской революции, что тоже хоть и случайно, но очень символично.

Хронологические рамки задают первую из важнейших тем этой книги. Язык русской общественной дискуссии, ее повестка исключительно сильно зависели от происходящего в Европе. А в Европе происходили революции. Период с конца XVIII века по последнюю треть XIX – время глубочайших потрясений, которые буквально втолкнули континент – а параллельно с ним Северную Америку да и некоторые другие части мира – в эпоху «современности», modernity, modernité, как определил, еще только обнаружив лишь некоторые черты ее, Шарль Бодлер. Русские историки используют понятие «модерность», чтобы избежать двусмысленностей, связанных с употреблением слова «современный» (на английский его можно перевести и как modern, и как contemporary). Как водится, сейчас много спорят об отношении России (и потом СССР) к «модерности» и «модернизации» – некоторые уверяют, что здесь происходил (и происходит) процесс «догоняющей модернизации», другие считают, что «модерность» не имеет одной образцовой формы (то есть условно западной), что российская/советская модерность есть один из равноправных вариантов. Несмотря на важность выбора между этими точками зрения, для нашей темы подобные споры представляют лишь отвлеченный интерес. Я исхожу из того, что Россия становилась и стала частью «современного», «модерного» мира. Появление и развитие в ней общественного мнения, выработка устойчивой общественно-политической повестки дня и общественной дискуссии с характерным только для нее языком – все это доказательства тому, причем не менее важные, нежели индустриализация, урбанизация или научно-технический прогресс. Так что отношение России к Европе в данном контексте – это отношение ее к модерному миру, а догоняла ли она паровозы современности или же сама следовала в том же направлении, но до поры до времени в запряженной лошадьми кибитке – вопрос отдельный.

Собственно, втолкнула Европу в «современность» Революция, точнее – сразу серия революций, политических, социальных, промышленных, научных и технологических. Индустриальная революция началась в Британии примерно тогда, когда в России родился Карамзин, однако она стала набирать обороты параллельно с началом первой и самой действительно значительной до 1917 года политической и социальной революции – Великой французской. Британская технологическая революция, связанная с использованием машин, парового двигателя, металлических и стеклянных конструкций и т. д., не только породила на этом острове революцию индустриальную, она перекинулась на континент и к середине XIX века была везде, в том числе – пусть и в значительно более скромных масштабах – в России. Великая французская революция (будучи отчасти детищем революции в североамериканских колониях Англии) растормошила континент; она и последовавшая за ней наполеоновская эпопея привели к решительной смене социальных, политических, экономических порядков, к смене, которую не смогли отменить победившие в конце концов контрреволюционеры. Переворот свершился – и после 1815 года «легитимным» континентальным режимам оставалось только припудривать лицо новой реальности, делая вид, что она все равно похожа на маркизов и маркиз славных времен ancien régime. Великая французская революция была разом политической, социальной и национальной; соответственно, она стала толчком и примером для последующих европейских революций, пусть они чаще всего были более, так сказать, «специализированными» – либо чисто «социально-политическими» (или даже просто «политическими»), как события 1830 и 1848 годов во Франции, либо «национальными» или даже «национально-освободительными», как революции 1848–1849 годов на территории Германии и Австрии (Венгрия, Италия и т. д.), поход «тысячи» Гарибальди в 1860–1861-м и польские восстания 1830–1831 и 1863 годов. Впрочем, продолжались и «смешанные революции», вроде тех, что в том же 1848-м вспыхнули в немецких землях Германии и Австрии. Никогда ни (естественно) до, ни после Европа не переживала такой революционной лихорадки. Меньше чем за 100 лет – чуть ли не десяток глубочайших потрясений[2]. Из этих потрясений Европа и вышла «современной».

В России же – если не считать восстания декабристов и драматических событий в Польше – никаких революций и даже их попыток в этот период не было. Так что опыт становления «современности» русскому общественному мнению пришлось заимствовать. Подобные вещи для России вовсе не новы – начиная с Петра Великого процесс «перенимания и усвоения» европейского образа жизни, технологий, политического, административного и социального устройства, культурных достижений и целых институций шел постоянно. Собственно, и формирование языка общественной дискуссии началось с того, что в русском стали появляться иностранные заимствования, обозначавшие вещи и идеи, которые перенимались – или имели быть воспринятыми. Поэтому первым героем нашей книги стал Николай Михайлович Карамзин, который внес больше всех прочих в этот процесс. Но это было только начало. Описывать и анализировать процесс становления «современности», «модерности» в Европе нужно было, находясь там, внутри нее, будучи если не участником, то хотя бы включенным наблюдателем происходящего. Конечно, все это произошло почти случайно, ненамеренно, так сложились обстоятельства – к примеру, Карамзин, отправляясь в мае 1789 года в большое европейское путешествие, не знал, что через два месяца там, куда он ехал, произойдет революция. Герцен, оказавшись в Париже в 1847 году, не мог предполагать, что станет свидетелем революции сначала Французской, а потом – оказавшись в Италии – еще и тамошней. Но случайности происходят со многими – и только наши герои сделали из своих перемещений по Европе[3] именно те выводы, что оказались исключительно важны для русского общества.

Соответственно, второй важнейший элемент описываемого в этой книге процесса – состояние русского общества и русской культуры в период с конца XVIII века по середину XIX. Формирование нового общественного языка, общественной повестки и общественного мнения было бы невозможным – несмотря даже на все таланты и героические усилия Карамзина, Чаадаева или Герцена, – не будь русское общество готово к этому. Разговор на европейский лад в комнатах Зеленцова не имел шансов начаться, не существуй сами эти комнаты в известном нам виде, не будь они обставлены современной мебелью, такой же, как в Германии, или во Франции, или в Англии, не окажись в них всех этих псевдоантичных скульптур, бидермайеровых миниатюр, музыкальных нот, газет и прочих примет того, что еще недавно называли «цивилизацией». Конечно, и понятия, и некоторые общественно важные сюжеты были привезены/присланы из Европы русскими путешественниками Карамзиным, Чаадаевым, Герценом и многими другими – но судьба их сложилась совсем по-иному, нежели там, где они возникли. То, что русская культура, общество и российская власть «перенимали» на Западе, становилось не просто «своим», а «исключительно своим», поражая бывших бенефакторов особенностью и отдельностью. Как-то неловко повторять общие места, но явление Пушкина ровно через 100 лет после переизобретения России Петром продемонстрировало не что иное, как «европейскость» русской культуры и русского общества – привнесенный, навязанный своевольной властью новый способ отношения между «словами и вещами», неслыханный для Московской Руси, привел к появлению совершенно особой словесности, европейской и русской, очень глобальной и очень локальной одновременно. Эта словесность, названная позже «золотым веком русской литературы», легла в основу модерной русской культурной идентичности – а ведь истоком ее были чистое заимствование и импорт. Так вот, то, что происходило с русской словесностью в первой трети XIX века, во второй трети того же столетия стало свершаться в общественной мысли и общественном сознании. Карамзин создавал их новый язык и формулировал их повестку;Чаадаев напомнил о глубокой пропасти между Россией и Европой, тем самым заставив многих с большей энергией продолжить дело Карамзина; наконец, Герцен «вернул» Европе долг, став активным участником тамошнего революционного движения и преподнеся бывшим учителям русский вариант социализма. С этого момента Россия стала равноправным участником общественно-политических битв Европы – пока в 1917 году не превратилась, на несколько десятилетий, в их чемпиона.

Однако материальных примет Европы, ее «вещей» – стен, мебели, безделушек и объектов искусства – и даже европейских слов и европейских идей мало. Нужны те, кто обживет комнаты Капитона Зеленцова и начнет разговаривать там, то есть нужны люди, социальная группа или даже класс, заинтересованный в общественной дискуссии. Этот класс стал появляться в конце XVIII столетия – и Карамзин был его представителем. Сначала их мало – людей с высшим образованием, но ведущих частную жизнь, оставивших службу, а позже – и вовсе не служивших; но со временем таких становится все больше, и постепенно складывается кадровый резерв для пополнения новой сферы деятельности в России – общественно-политической, да и отчасти для уже существующей сферы, тесно переплетенной с общественно-политической, – культурной. Увы, еще одна банальность, не переставшая быть от своей общеизвестности истиной: до октября 1905 года, когда в Российской империи публичной политики не было, кроме той, что осуществляла и репрезентировала власть, людям с незаурядным общественным темпераментом было только два пути – в подпольщики и в литераторы; эти две области также нередко совпадали. Так что тут дело не только в одной из важнейших особенностей «модерности», в превращении «культуры» в «политику» в рамках нацстроительства и классовой борьбы, здесь еще и российская особенность, смешавшая все карты, оставив тем, кто хотел заниматься «чистым искусством», одной только изящной словесностью, лишь маргинальное место. Там и нашли приют Фет и Анненский. Только появление легальных политических партий, бесцензурной партийной прессы и избираемого парламента вернуло русской словесности возможность думать о себе как о деятельности возвышенной и не зависящей от злобы дня. Без Манифеста 17 октября 1905 года, к примеру, акмеизм как литературное движение был бы невозможен.

Эта книга состоит из трех глав; каждая из них посвящена одному из наших героев. Моей задачей не является ни сочинять их краткую жизненную или творческую биографию, ни давать обзор основных сочинений и идей. Еще менее книга претендует на то, чтобы быть солидным академическим исследованием, которое внесло бы вклад в карамзино-, чаадаево– или герценоведение. Цель ее совсем иная – на примере нескольких выбранных текстов (а порой даже фрагментов), написанных героями книги, продемонстрировать, как их усилиями складывался язык общественной дискуссии и формировалась общественная повестка в России. При этом я старался не упускать из виду, что ни Карамзин, ни Чаадаев, ни даже Герцен не были целиком поглощены этим делом – они занимались разными вещами, более того, даже многое из того, что было ими сделано в этой области, сделано нерефлективно и бессознательно. Но результат получился тот, который получился.

Я старался даже не «анализировать» избранные тексты и фрагменты, а скорее их внимательно, «медленно» прочесть, привлекая для понимания самый разнообразный материал из связанных с темой исторических и историко-культурных сюжетов. Так получилось, что большинство из привлеченных сюжетов – европейского происхождения; в этом смысле я иду по следам моих героев, как бы «привнося» Европу в Россию, с тем чтобы потом «вернуть» заимствованный материал уже в виде «русского влияния» на европейские дела. В каком-то смысле я не ждал особенно сенсационных результатов – почти все выводы, к которым я прихожу, так или иначе известны; однако проблема заключается в том, чтобы разместить как бы «известные» вещи в надлежащем порядке. И здесь возникает еще одна проблема.

Дело в месте Карамзина, Чаадаева и Герцена в русском литературном и общественно-политическом каноне. Этих авторов чтут (и поминают где положено), однако они, по разным причинам конечно, почти безнадежно потеряли сколько-нибудь серьезную актуальность. Иными словами, кроме специалистов и ничтожного количества энтузиастов, моих героев никто не вспоминает – разве что цитаты из них, выдернутые из контекста, понадобятся в пропагандистских целях. Причины действительно разные. Карамзина «губит» то, в чем оно особенно преуспел; создатель современного русского литературного языка, расцененного современниками как неслыханное покушение на традиции, сейчас считается автором настолько лингвистически– и интонационно-старомодным, что читать его неловко. Повесть «Бедная Лиза», которой Карамзин открыл новую русскую прозу, сегодня выглядит весьма наивной, и это ощущение автоматически переносится на другие сочинения автора, в том числе на «Письма русского путешественника». Что касается «Истории государства Российского», то о ней судят по оценкам современников и позднейших специалистов, а также по пересказам и цитатам. С Чаадаевым еще хуже. Он навсегда остался в популярной истории русской культуры как адресат знаменитого пушкинского стихотворения и сочинитель странных «философических писем», причем зачем-то на французском языке. Еще кое-кто помнит, что Чаадаева объявили сумасшедшим. Анекдот закрыл человека, личная биография (дружба с Пушкиным и проч.) мыслителя заслонила его мысли. С Герценом и того хуже. Семь десятилетий он провел в официальных советских святках из-за того, что Ленин отчеканил знаменитое: «Декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию». Этого нашего героя – несмотря на уважение многих неофициозных историков и литераторов в СССР – прочно поместили в ту же категорию, что и Чернышевского; Герцен стал героем анекдотов и объектом кислых шуточек и несмешных стишков. Оттого у этой книги есть еще одна, побочная (и скромная) задача: напомнить, что на самом деле Карамзин, Чаадаев и Герцен сделали для современной (во всех смыслах) России. Не «воскресить» их, как это принято в популярных книжках и медиа, предлагая переписать историю от и до в пользу несправедливо забытых, а именно «напомнить». Мои герои не нуждаются в воскрешении, они достаточно сильны, чтобы быть в своем праве.

На то, что эта книга не является академическим исследованием, указывает еще одно обстоятельство. Читатель не найдет длинных подстраничных библиографических ссылок и указаний на цитированные страницы. Все-таки я надеюсь сделать мое рассуждение читаемым для людей за пределами определенной области академического знания – в разумных рамках, конечно. Это значит, что основная библиография все же представлена, но в конце ее отдельным списком – для тех, кто захочет узнать о темах книги побольше. С другой стороны, будучи историком по образованию и по склонности, автор строго относится к фактам – это значит, что все они (и цитаты тоже) тщательно проверены.

Я хотел бы поблагодарить Ирину Прохорову за – неожиданное для меня – предложение заняться историей российской модерности, а Андру Консте, Иеву Балоде и Ивету Либергу за возможность провести четыре недели в Доме писателей в Вентспилсе и завершить эту книгу.

Глава I. Карамзин: в начале будущего

В полном одиночестве я сел в почтовую карету, имея при себе только чемодан да баул на крыше…

Гете. «Первое итальянское путешествие»

Мартен обратил внимание на полки, уставленные английскими книгами.

– Я думаю, – сказал он, – что республиканцу должно быть по сердцу большая часть этих трудов, написанных с такой свободой.

– Да, – ответил Прококуранте, – хорошо, когда пишут то, что думают, – это привилегия человека.

Вольтер. «Кандид, или Оптимизм»

Разуметь друг друга

«В Потсдаме есть русская церковь под надзиранием старого русского солдата, который живет там со времен царствования императрицы Анны. Мы насилу могли сыскать его. Дряхлый старик сидел на больших креслах и, слыша, что мы русские, протянул к нам руки и дрожащим голосом сказал: “Слава Богу! Слава Богу!” Он хотел сперва говорить с нами по-русски, но мы с трудом могли разуметь друг друга. Нам надлежало повторять почти каждое слово, а что мы с товарищем между собою говорили, того он никак не понимал и даже не хотел верить, чтобы мы говорили по-русски. “Видно, что у нас на Руси язык очень переменился, – сказал он, – или я, может быть, забываю его”. – “И то и другое правда”, – отвечали мы». Описанная здесь встреча произошла 4 июля 1789 года, на втором месяце поездки Русского Путешественника (далее РП) по странам Европы. РП стартовал из Твери 18 мая того же года; если же считать началом путешествия пересечение границы, то это произошло только 1 июня, так как до этого РП перемещался, строго говоря, по территории Российской империи – Тверь, Санкт-Петербург, Дерпт, Рига. И, только оказавшись в Курляндском герцогстве, которому еще шесть лет оставалось быть независимым – хотя бы формально – государством, РП пишет: «Мы въехали в Курляндию – и мысль, что я уже вне отечества, производила в душе моей удивительное действие. На все, что попадалось мне на глаза, смотрел я с отменным вниманием, хотя предметы сами по себе были обыкновенны». Собственно, в этих двух фразах содержится наиболее краткое, но вполне исчерпывающее описание того метода, что использован при написании отчета об этой поездке, занявшей больше года; отчет этот называется «Письма русского путешественника», и автором его является Николай Михайлович Карамзин. С этой книги начинается история русской прозы нового времени, история, имеющая начало и, слава богу, пока не имеющая конца.

Карамзин для русской словесности и общественного сознания был тем же, кем был Петр Великий для России вообще. И тот и другой сделали то, на чем мы до сих пор стоим. Что сделал Петр – известно всем; что сделал Карамзин – меньшему количеству людей, увы. Карамзин – это новый русский литературный язык, которым мы пользуемся до сих пор, это вид культурной и общественно-политической деятельности, именуемый «журналистикой» – в старом значении этого слова, то есть издание журналов, наполнение их текстами, формирование актуальной культурной и общественно-политической повестки дня, которая в этих журналах обсуждается. Карамзин написал первую русскую историю, ставшую событием в общественной жизни. Наконец, Карамзин сочинил «Бедную Лизу» – первый образец русской беллетристики, который можно счесть именно таковой, то есть «беллетристикой», «изящной словесностью», тем, что может заинтересовать не специального читателя из круга знакомых автора, а человека из определенной социальной группы. Когда пушкинская графиня из «Пиковой дамы» недовольно ворчит на предложение племянника принести ей русские романы – мол, а что, есть такие? – то она, в силу преклонного возраста, неправа. Такие были. К моменту написания «Пиковой дамы» – а никто, кажется, не считает это сочинение «историческим», то есть дело там происходит в начале 1830-х – «русские романы» существовали, и в не столь уж малом количестве; одну книжную полку средней длины они явно могли заполнить. Однако графиня живет совсем в другом времени. Вообще любопытно было бы посчитать, в каком возрасте она скончалась при столь романтических обстоятельствах. Мы знаем, что тайну трех карт открыл ей в Париже известный авантюрист граф Сен-Жермен, алхимик, путешественник, личность таинственная и скандальная. Так вот, Сен-Жермен бежал из Франции в 1760 году, после чего долго скитался по Европе, пока не умер, судя по всему, в 1784-м. Иными словами, графиня могла блистать в парижском обществе во второй половине 1750-х годов, в роскошные и разнузданные времена Людовика XV. Если ей было лет двадцать в, к примеру, 1759 году, значит, она родилась около 1730 года[4]. В 1833 году, когда Пушкин в Болдине сочинял «Пиковую даму», графине было почти 100 лет. «Русских романов», которые стала бы читать светская дама, не существовало ни когда ей было 20, ни 30, ни даже 40 или 50 лет. Карамзин сочинил «Бедную Лизу» в 1792-м – графиня, сверстница Екатерины Великой, к тому времени была уже сильно немолода и, видимо, так и не приучилась следить за новинками русской литературы.

Я подробно останавливаюсь на этой небезынтересной нумерологии только ради того, чтобы подкрепить очень нехитрую мысль: к началу 1790-х, когда Карамзин сочинял и публиковал «Письма русского путешественника», новая русская словесность (то есть та, что началась в новой России, созданной Петром) представляла собой весьма скромную по размаху (но не по качеству, конечно) область культурной деятельности, еще более скромно влияющую на общественную жизнь, на привычки и образ мысли той немногочисленной части русского общества, что владела грамотой и имела привычку и потребность читать. В этой словесности уже были крупные фигуры, от Ломоносова до Державина, от Тредьяковского до Фонвизина, однако она не стала еще важным элементом жизни России, не говоря уже о Европе – там ее вообще едва знали. Наконец, это была литература, состоявшая преимущественно из стихов и драматургии – но проза, этот хлеб словесности Нового времени, была в зачаточном состоянии. Она не покинула еще кабинет ученого или светский салон. Два главных в отечественной истории русских путешественника заставили прозу играть самую важную, присущую само́й ее природе роль – роль медиума, с помощью которого общество говорит о себе. Первый, Александр Николаевич Радищев, совершил – скорее всего вымышленное – путешествие из Петербурга в Москву и напечатал отчет о нем в своей домашней типографии в 1790 году. Его судили, приговорили к казни, заменили казнь на десятилетнюю ссылку в Сибирь, тираж книги уничтожили и разрешили переиздавать ее только в 1905 (!) году. Второй, Николай Михайлович Карамзин, юный знакомец Радищева, отправился в настоящее путешествие по Европе в мае 1789 года, после чего начал печатать отчет о нем – сначала в самим им издаваемом «Московским журнале», а затем – в альманахе «Аглая». Цензура не пропустила значительные куски травелога; в результате отдельным изданием «Письма русского путешественника» вышли в 1801 году, после смерти императора Павла I. Карамзина, к счастью, никто никуда не ссылал и ни к какому наказанию не приговаривал; более того, молодой царь Александр приблизил его к себе, сделал официальным историографом, а Карамзин, оставив всю свою литературно-журнальную деятельность, сосредоточился на сочинении «Истории государства Российского».

Оба этих отчета о путешествиях сыграли важнейшую роль в формировании общественного сознания в России. Радищевское сочинение стало настольной книгой многих декабристов – да и потом вошло в список обязательной для русского революционера и реформатора литературы. Карамзинский травелог имел весьма скромное прямое политическое воздействие, но именно он – первая настоящая европейская прозаическая книга в русской литературе. Более того, «Письма русского путешественника» ввели Европу в качестве важнейшего элемента русского общественного сознания – одновременно в каком-то смысле открыв русскую словесность для Европы. Русские гренадеры оказались в Европе во время Северной войны, имена русских авторов по большей части стали появляться в немецких и французских литературных и ученых разговорах и статьях с подачи Карамзина. Действительно, вслед за Петром Карамзин ввел Европу в Россию – и Россию в Европу.

В завершение нашего сравнения двух путешествий – очень важная деталь. Уже в середине XIX века читать «Путешествие из Петербурга в Москву» без специальных познаний в русской словесности предыдущего века – да и без соответствующей скидки – было невозможно. Тот, кого в советской школе мучили на уроках литературы словосочетанием «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», меня поймут – хотя все это совершенно несправедливо в отношении несчастного Радищева. «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» – эпиграф к его сочинению, а не кусок текста, причем эпиграф, переделанный из «Телемахиды» Тредьяковского. Точно так же, кстати говоря, вся русская проза до Карамзина была не прозой, а переделанной поэзией (не считая, конечно, служебных жанров и эпистолярия, которые никто прозой не считал тогда). Книга Радищева закрывала детский период русской прозы; книга Карамзина сделала русскую прозу взрослой. Сегодня те, кто не утратил навыков чтения на человеческом, а не советско-постсоветском русском языке, воспринимают «Письма русского путешественника» безо всякого гандикапа, без скидки на почтенный возраст. Просто нужно дать себе труд внимательно и с уважением вчитаться.

«Бедная Лиза» была сочинена через два года после возвращения Карамзина из путешествия, и ее последующая читательская судьба совершенно иная, нежели у «Писем». В отличие от них «Лиза» стала сенсацией, нашла – по меркам тех времен, конечно, – массового читателя, после чего довольно быстро превратилась в литературный анахронизм. «Бедная Лиза» – важная веха в истории русской словесности, но веха историческая. В этом смысле она похожа на «Путешествие из Петербурга в Москву». «Бедная Лиза» – точка отсчета в истории новой русской беллетристики, без нее не было бы ни «Станционного смотрителя», ни «Бедных людей», ничего. Но это точка невозврата сегодняшнего читательского понимания. А вот другая точка, «Письма русского путешественника», манит к себе, в ней многое непонятно, актуально, да и просто интересно. Оттого первая глава нашей книги будет посвящена именно им.

Но до того как мы перейдем к «Письмам русского путешественника», еще несколько слов. Прежде всего: о «Письмах» написано немало – и еще гораздо больше написано о Карамзине. Я не намерен здесь давать краткое изложение этих исследований, отмечу лишь, что некоторые из них просто замечательны (например, книга Юрия Михайловича Лотмана «Сотворение Карамзина») – так что пересказ только все испортит. Ниже предлагается опыт современного прочтения «Писем», но исходя из их исторической ретроспективы и перспективы. Нас интересует то, что Карамзин предлагает русской публике в качестве тем для размышлений и обсуждений, как именно он формулирует эти темы, на что обращает внимание, рисуя образ «Европы», как ему удается сделать свое путешествие не поездкой скифа Анахарсиса в Афины, где, в его представлении, находятся границы области пересечения двух множеств – множества под названием «Россия» и множества под названием «Европа». В конце концов, Карамзин был одним из первых, кто задумался о возможности того, что это пересечение существует – и в нем только и может существовать то, что называют «общественным мнением». «Общественное мнение» формируется общественной дискуссией. Дискуссия бывает устная и письменная, вторая важнее – ибо отпечатывает суждения на бумаге, которую можно прочесть и передать другому. Карамзин не только писал в журналы, он их издавал. Он – следуя за примером Николая Ивановича Новикова – стал первой настоящей мануфактурой по производству общественного мнения в России. Карамзин заполнял пустоту, зияние на месте его отсутствия.

Второе обстоятельство менее заметное, но очень серьезное. О том, что РП не равняется Н.М. Карамзину, сказано немало. Это естественно – одно дело автор, другое – его герой. Более того, там было два путешествия, одно совершил Карамзин, другое РП; эти маршруты по большей части совпадают, но не полностью. Скажем, РП сидит в Женеве несколько месяцев, оставив о пребывании там не очень богатые свидетельства, а Карамзин, как считает, к примеру, Лотман, за это время успел сгонять в Париж и посмотреть на революцию в первом бурном переломе первой ее стадии. Это исключительно важная тема – но в нашем рассуждении мы ее не будем затрагивать. Нас интересует только то, что было написано и было напечатано. И что было прочитано в 1790-х и позже русской публикой, наложив отпечаток на то, как эта публика думала о России, Европе, о себе, в конце концов. Интенция автора «Писем» важна безусловно, но в нашем случае она – неотъемлемая часть карамзинского текста, а не его «подоплека», чем-то скрытая и зашифрованная. Просто вообразим себе читателя начала позапрошлого столетия, который ничего не знал ни об Алексее Михайловиче Кутузове, ни о русских мартинистах, ни даже о содержании бесед путешествующего по Европе «северного графа» (будущего императора Павла) с Иоганном Каспаром Лафатером. Представить себе такого читателя несложно, так что можно спокойно двигаться в путь.

Сюжет со старым русским инвалидом, надзирающим над русской церковью в Потсдаме, – аллегория того, что происходило с русским обществом и русской культурой (в частности, словесностью) в конце XVIII века. За одним исключением – никто из участников этой истории ни к кому рук со словами «Слава Богу! Слава Богу!» не протягивал; общество и словесность были взаимно прохладно-вежливы, не больше, если не меньше. «Общество» – в данном случае крайне узкий тогда круг образованных людей, обладавших достаточным социальным статусом и хотя бы минимальным доходом, чтобы предаваться, скажем, чтению книг и журналов, – довольствовалось либо французскими и немецкими сочинениями, либо отечественными образцами высоких жанров, например стихотворными одами и проч. Начал набирать популярность русский театр, недавно до того основанный, но вот к фикшн– и нонфикшн-прозе это не относилось – да и нельзя сказать, что был сколь-нибудь существенный запрос. С другой стороны, на том языке, на котором сочинялась русская литература до 1780–1790-х годов, писать прозу было и неинтересно, и бесполезно. Так как проза Нового времени, по определению жанр рассуждательный и описательный – для этого нужны слова, много слов, обозначающих разные понятия, существующие во французском, в немецком или английском, а в русском их не было. Наконец, прозу же надо где-то печатать, продавать и т. д. – но и инфраструктура книжной индустрии была тогда в России слаба. Все это – если описывать ситуацию в банальной рыночной терминологии – почти исключало «предложение». Слава Богу, Маркс совершенно не прав – спрос чаще всего, если брать отправную точку какого-нибудь сюжета торгово-производственного свойства, не рождает предложение. Нередко предложение рождает спрос – ведь, скажем, до изобретения кока-колы спроса на нее не было; и вот она появляется, а за ней и спрос. То есть нужно создать условия для подобного спроса – и я имею в виду не агрессивную рекламную кампанию. В культуре «предложение», если оно – уж простите за дурацкое словцо – «успешное», готовится долго и исподволь. И только в очень редких случаях появляется некая фигура, которая своим талантом, энергией и (что важно) чутьем выполняет работу десятков, если не сотен, людей. Возвращаясь к истории со старым русским солдатом в Потсдаме: ни он не ждал, что его навестит соотечественник, ни РП, выезжая из Берлина, не подозревал, кого он увидит в русской церкви. Так произошло – и слава Богу, слава Богу.

Но вот другое обстоятельство нас здесь должно заинтересовать – именно силой и точностью ненамеренного аллегорического изображения русской литературной и общественной ситуации конца XVIII века. Стороны с трудом понимают друг друга, хотя вроде бы говорят на одном языке. «Нам надлежало повторять почти каждое слово, а что мы с товарищем между собою говорили, того он никак не понимал и даже не хотел верить, чтобы мы говорили по-русски». Есть, конечно, искушение увидеть тут не аллегорию, а сатиру, причем объект этой сатиры находился на момент написания «Писем» в будущем. «Не понимали» новый литературный язык, создаваемый Карамзиным и его товарищами, Александр Семенович Шишков и прочие литературные «архаисты» из «Беседы любителей русского слова» – так что адмирал Шишков, военный, проживший 87 лет, запросто мог бы быть записан в символические престарелые потсдамские инвалиды. Но мы не поддадимся этому искушению ретроспективно-футурологического толка и вернемся в ситуацию 1789 года. А ситуация эта такова, что Карамзин и некоторые его сподвижники уже начинают говорить на новом русском языке, придумывают русские слова для обозначения европейских понятий и терминов – при этом совершенно понятно, что публика, этот старый солдат при церкви, вряд ли подобный язык разумела. Так что публику надо готовить к этому. Язык «у нас на Руси» начал переменяться – а через пару десятилетий за изменениями можно было не поспеть, если, конечно, не следить за русскими книгами и журналами. Старая графиня из «Пиковой дамы» не поспевала.

Собственно, задача Карамзина, дело всей его жизни – создать язык, который понимали бы условный солдат и условный РП, язык, на котором они могли бы понять друг друга. И, конечно, предложить им темы для разговора. Печальный опыт Радищева говорил о том, что темы, касающиеся само́й России, опасны; описывая Россию per se, рискуешь попасть на интервью к обер-палачу Шешковскому. Зато ни Шешковский, ни недалекие цензоры ничего про Европу не знают, если о Руссо и слыхали, то уж о Канте или Гердере – точно нет, а ведь это часть нас, это не что-то чужое и до нашей жизни отношения не имеющее, отнюдь. Масон и мартинист Карамзин верил тогда, что человечество едино и сказанное немцем или французом имеет прямое отношение к русскому, и наоборот. Вот он и переводил с языка одной культуры на язык другой – и в прямом смысле переводил (немало существует карамзинских переложений с европейских языков), и в переносном. Пушкин назвал переводчиков почтовыми лошадьми просвещения; Карамзин на почтовых лошадях проехал пол-Европы, и сам – да простит меня читатель за скверный каламбур – стал такой лошадью. Он не «переводил», а «перевозил» просвещение в Россию. Для этого и написаны «Письма русского путешественника».

Ему было 23 года, когда он отправился в поездку, за плечами осталось детство в Симбирске, юность в Москве, учеба в пансионе при Московском университете, год службы в гвардейском полку, потом опять Симбирск и опять Москва, дружба с масонами и мартинистами Новиковым, Кутузовым и особенно Александром Андреевичем Петровым, литератором, переводчиком, в частности, «Бхагавадгиты», чью раннюю смерть в возрасте около 30 лет Карамзин оплакивал. К концу 1780-х Карамзин расходится с этим кругом – идеи индивидуального душевного совершенствования, странной разновидности рационалистической мистики и благотворительности, как единственного инструмента социального улучшения его не удовлетворяют. На этом этапе, окончательно не порвав с типичным для XVIII века культурным кружком и не найдя еще новых оснований своей мысли и деятельности, Карамзин отправляется путешествовать. В те времена путешествие было важнейшим способом воспитания души. Впрочем, об этом написана книга Лотмана «Сотворение Карамзина». Мы же на этом заканчиваем едва начатый разговор о биографии нашего героя и переходим к запискам РП.

Встречи с Революцией

XVIII век, даже его вторая половина – время, когда почти все, что делалось в русской культуре, в частности словесности, могло оказаться первым. Новизна создаваемого часто пугала, и строители постпетровской русской культуры нередко делали вид, что ничего неслыханного доселе не совершают. Легитимация традицией была, безусловно, важным способом – в том числе и обезопасить себя. Но самые дерзкие настаивали на своем первенстве – особенно если речь шла о воспевании власти. Державин считает своей заслугой:

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить.

Державин горд: он использовал уже имеющийся (как ему кажется) «забавный русский слог», чтобы воспеть Екатерину и ее несомненные (как ему представляется) добродетели[5]. Карамзин «забавный русский слог» создает новый, чтобы возгласить устройство добродетельного, по большей части, мира – мира европейских крестьян, обывателей, дворян, купцов, философов и даже военных. И, конечно, мир идей, книг, картин, скульптур, пейзажей. Карамзину повезло: к его приезду в Европу все вышеперечисленное дополнилось невиданным событием – революцией, событием, которое ему тогда было сложно – по разным причинам – счесть добродетельным, или наоборот. И это новое Карамзин принялся первым описывать своим новым забавным русским слогом.

РП физически сталкивается с Французской революцией меньше чем через месяц после того, как она началась, – 6 августа 1789 года. Он въезжает на территорию Франции из Германии и оказывается в Страсбурге, столице Эльзаса, области, в которой французское и немецкое было самым густым образом перемешано до относительно недавнего времени. Но тогда это была часть королевства Франции, в королевстве Франция 14 июля (используем формальную дату) началась революция, соответственно, революция была и здесь. Поговорив с таможенником, который хотел содрать с путешественников несколько грошей за свои поздравления с пересечением границы, РП въезжает на французскую территорию. И что же он видит: «Везде в Эльзасе приметно волнение. Целые деревни вооружаются, и поселяне пришивают кокарды к шляпам. Почтмейстеры, постиллионы, бабы говорят о революции. А в Стразбурге начинается новый бунт». Никакой торжественности, почтения к событию, уже сотрясающему Европу, – и, как мы уже говорили, событию невиданному. Бунты здесь случались часто, восстания тоже – но вот революции отнюдь. Да и само слово «революция» в политическом значении, а не в смысле оборота небесных тел стали широко использовать всего за 100 лет до того. «Революцией» называли скорее «политический переворот», нежели то, что мы сегодня вкладываем в это понятие. Как считается, в английском политическом языке revolution впервые применили в названии событий 1688 года, когда в результате заговора части аристократии был свергнут последний король из династии Стюартов, Яков II, и на английский престол пригласили штатгальтера Нидерландов Вильгельма Оранского. Произошедшее назвали Glorious Revolution, хотя это была действительно смена власти наверху, не затронувшая социального устройства Англии. Точнее так: результатом «Славной революции» (так в русской историографии называют Glorious Revolution) стало изменение политической системы, окончательно преобразованной в конституционную монархию. Это была серьезная политическая реформа, но она была подготовлена предыдущими бурными десятилетиями английской истории, она их завершила. Так что даже в политической сфере Glorious Revolution сложно назвать именно «революцией» – не говоря уже о прочих сферах. Судя по всему, Война за независимость североамериканских колоний (1775–1783) – вот первая «революция», действительно заслуженно получившая – с нынешней точки зрения – такое наименование. То, что Карамзин использует это понятие всего лишь через три недели после взятия Бастилии, говорит о многом – и о его проницательности, и о том, насколько сильным для европейцев потрясением стало происходившее тогда во Франции. Так или иначе, «революция».

Но никаких драматических красок и никакого исторического пафоса. РП въезжает в Эльзас, и там – всего лишь – «почтмейстеры, постиллионы, бабы» о революции «говорят». Обратим внимание на социальный и гендерный срез. Почтмейстеры и постиллионы (почтальоны) – это те, с кем путешественник сталкивается в дороге; «бабы» в данном случае термин уничижительный. Революция настолько площадная тема, что о ней даже бабы говорят. Революция всеобща (и модна), но РП сначала слышит толки о ней и только потом видит ее саму.

Но все это до въезда в Страсбург – а вот уже в городе перед глазами РП разворачивается вполне реальная картина происходящего. И картина эта любопытна своей банальностью, незначительностью, своим в каком-то смысле, комическим характером. «А в Стразбурге начинается новый бунт. Весь здешний гарнизон взволновался. Солдаты не слушаются офицеров, пьют в трактирах даром, бегают с шумом по улицам, ругают своих начальников и проч.» Это пока еще не «революция», это скорее бунт, причем малоприятный – пьяная солдатня и все такое. Подобное можно было наблюдать тогда в Европе повсюду – да и в России; мало ли где солдаты поднимали возмущение, кончавшееся обычно либо картечными залпами правительственной артиллерии, либо просто сдачей на милость властей с последующим примерным наказанием. Меньше чем за 20 лет до того в окрестностях Симбирска родители Карамзина (да и он сам, ему было тогда лет семь) могли наблюдать гораздо более зловещую картину Пугачевского бунта, во время которого беготней пьяных нижних чинов по трактирам дело не ограничивалось. Здесь же, в Страсбурге, все пока вполне невинно, хотя и нервно: «В глазах моих толпа пьяных солдат остановила ехавшего в карете прелата и принудила его пить пиво из одной кружки с его кучером, за здоровье нации. Прелат бледнел от страха и трепещущим голосом повторял: “Mes amis, mes amis!” – “Oui, nous sommes vos amis!” (“Друзья мои! Друзья мои! – Да, мы ваши друзья!”) – кричали солдаты. – Пей же с нами!” Крик на улицах продолжается почти беспрерывно». Ну заставили священника выпить из одной кружки с кучером, и всего-то. Конечно, жутковато, могли бы и чего похуже сделать – но не сделали. Пока не сделали – это еще только 6 августа 1789 года, уже чуть позже у прелата шансов отделаться от создателей новой Франции не осталось бы. Но сцена любопытна не только саспенсом, хотя те, кто читал этот кусок «Писем русского путешественника» в «Аглае», знали, чем все дело кончится. Здесь одним словом вводится главная тема Великой французской революции; это слово задает тон всему наступавшему, уже близкому XIX столетию. Не забудем к тому же, что большинство историков противопоставляют «хронологический девятнадцатый век» (1800–1900 или 1801–1901, по исчислительной склонности) «историческому девятнадцатому веку» (1789–1914), который начинается Французской революцией и заканчивается развязыванием Первой мировой. В таком случае не только путешествие РП в каком-то смысле «открывает» для русской публики «долгое девятнадцатое столетие»; его описание задает, как мы уже говорили, одну из двух главных его тем. А искомое слово – «нация».

Да, перед нами картина «рождения нации», и это не величественное полотно с разыгрывающими республиканский Рим героями, вроде давидовских Горациев, а нетрезвые солдатики, которые требуют воздать нации должное совместным распитием пива. «Совместным» – имеются в виду сами они, солдаты, прелат и его кучер. Говоря политическим языком того времени, представители второго и третьего сословий. Что касается представителей первого французского сословия предреволюционной эпохи, дворян, то они появятся в «Письмах русского путешественника» чуть позже – и совсем при других обстоятельствах. Пока же мы видим конфликт двух лояльностей – лояльности королю и лояльности нации; не будем забывать, что на август 1789 года Франция еще является монархией и все эти люди, считающие себя и других частью коллективного тела нации, – подданные Людовика XVI. Более того, почти никто и не собирается пока свергать монархию как таковую – даже Робеспьер в то время называл себя монархистом, не говоря уже о прочих. Тем не менее конфликт существует. В предыдущие эпохи, когда в той или иной европейской стране случались беспорядки, бунты, волнения и прочие неприятности, распустившиеся солдаты могли заставить подозрительных для себя людей выпить за здоровье не нынешнего короля, а его соперника, которого они поддерживали. Скажем, за здоровье Генриха, а не Карла, или Ричарда, или Людовика. Оттого европейские политические происшествия до 1789 года (за небольшим исключением, кажется, войны Соединенных провинций Нидерландов за независимость в конце XVI века, а до того – борьбы швейцарских кантонов против австрийских или бургундских герцогов) «революциями» в нынешнем значении этого слова не были. А в 1789 году началась именно революция, положив начало эпохе, которую чуть позже стали называть Новым временем, modernite, modernity, а на современном русском академическом жаргоне – «модерностью». По сути, эта сцена из «Писем» вводит русского читателя в возникающий на его глазах мир модерности. И мир этот выглядит не очень привлекательно – хотя и не совсем отталкивающе. В самом Страсбурге все ограничивается пока тостами за здоровье нации да пьяными выходками солдатни, мешающей обывателям предаваться привычным городским развлечениям: «Крик на улицах продолжается почти беспрерывно. Но жители затыкают уши и спокойно отправляют свои дела. Офицеры сидят под окном и смеются, смотря на неистовых. – Я был ныне в театре и, кроме веселости, ничего не приметил в зрителях. Молодые офицеры перебегали из ложи в ложу и от всего сердца били в ладоши, стараясь заглушить шум пьяных бунтовщиков, который раза три приводил в замешательство актеров на сцене».

Обратим внимание на социальный состав «революционеров» и их соотношение с прочими жителями города. Действующие лица – почти исключительно солдаты; остальные исполняют роль зрителей. Получается, что революция – это прежде всего когда старый порядок (а армия есть столп порядка) дает сбои, в нем обнаруживаются трещины, сквозь которые в жизнь входит до того неслышный шум – как вопли подвыпивших нижних чинов мешают смотреть спектакль. Но спектакль – жизнь – меж тем продолжается, а офицеры, то есть одна из главных опор треснувшего порядка вещей, лишь наблюдают безобразия и посмеиваются. Тут опять же у читателя «Писем» возникает зловещее чувство предвидения – и Карамзин его искусно создает. Читатель знает, что шумом дело не ограничилось и что вскоре немалое количество нынче пьяных солдат погибнет в войнах с Первой антифранцузской коалицией, при Вальми или Флерюсе, а офицеры… с ними либо произойдет то же самое, что и с солдатами, либо они окажутся по другую сторону, среди роялистов Кобленца. Впрочем, был еще третий вариант: подать в отставку. Затеряться, попытаться пересидеть в укромном уголке революцию. Получалось у весьма не многих – гильотина приглашала на свидание даже самых незаметных. Но о ситуации выбора на заре революций – чуть ниже.

Итак, в Страсбурге, в городе жизнь, несмотря на волнения солдат местного гарнизона, по большей части идет своим чередом. А вот в сельской местности – все по-другому. Там дела серьезнее – некие «разбойники» грабят монастыри, а агитаторы призывают крестьян к насилию: «Сказывают, что по деревням ездил какой-то человек, который называл себя графом д’Артуа и возбуждал поселян к мятежу, говоря, что король дает народу полную свободу до 15 августа и что до сего времени всякий может делать что хочет». Этот пассаж настолько интересен, что он требует пусть и краткого, но отдельного разговора.

На «народный» характер революции намекается только здесь – когда разговор доходит до той социальной группы и ее политического сознания, которая столь знакома русскому читателю «Писем». Речь идет о крестьянстве. Представить себе русский город, по улицам которого бродят пьяные солдаты и заставляют священников пить с их кучерами за здоровье какой-то непонятной «нации», – все это в конце XVIII века было довольно сложно. Разве что вспомнить многочисленные дворцовые перевороты в Петербурге во второй трети того столетия, однако там, как мы уже говорили, речей о «нации» не велось. Да и офицеры догадывались, что им самим делать, и довольно быстро принимали решение, какую сторону поддержать. Здесь же совсем другое, здесь слухи о монаршем дозволении бить господ и попов, и здесь самозванец. История чисто русская, к тому же как тут опять не вспомнить Пугачева.

В сюжете РП про аграрные беспорядки в Эльзасе в 1789 году три части. Прежде всего, сообщения о бесчинствах и грабежах. Во-вторых, слухи о некоей монаршей воле, разрешающей полную свободу до 15 августа. В-третьих, фальшивый герцог д’Артуа. Перед тем как перейдем к ним, набросаем, хотя бы в общих чертах, социально-политический фон тех нескольких дней, что РП провел в Страсбурге.

Период с 19 июля по 6 августа 1789 года (есть вариант с 17 июля по 3 августа) во Франции называют «великим страхом» (la Grande Peur). Речь идет о волне аграрных беспорядков и крестьянских возмущений, которая прокатилась по стране с запада, из графства Франш-Конте, на юг, до Прованса, затем на запад, к Пиренеям и до Пуатье, и, наконец, на северо-восток, до Оверни. Крестьяне захватывали поместья, жгли юридические и прочие документы, чтобы уничтожить легальное подтверждение своего зависимого положения и т. д. Многие современники – и позднейшие историки – находят в этих событиях черты массовой паники и даже массовой истерики – к примеру, нередко жители одной деревни принимали вооруженных для охраны от разбойников жителей другой деревни как раз за разбойников, стороны впадали в исступление и дело могло окончиться чем угодно – побоищем, взаимным бегством и т. д. Есть даже экзотическое мнение, что «великий страх», эта массовая истерика сельского населения многих областей Франции, был вызван попаданием в пищу спорыньи, от которой – из-за нехватки продуктов питания – не очищали злаки. Более прагматичные исследователи указывают на распространение слухов о некоем «заговоре аристократов», только непонятно против кого – крестьян или короля. Главным же врагом те, кто оказался подвержен «великому страху», считали анархию и подрыв основ обычной жизни – забавно, что ради этого они и распространили анархию, насилие и безвластие на немалую часть Франции. Считается, что волна «великого страха» к середине августа 1789 года спала – после того как Национальное учредительное собрание проголосовало за уничтожение сразу всего «феодального режима». Если так, то довольно сложно утверждать о наличии у охваченных «великим страхом» иррациональных, а уж тем более галлюциногенных мотивов – погромы феодальных усадеб приостановились после отмены феодализма.

Так что РП въезжает во Французскую революцию в исключительно интересный ее период – относительно мирное развитие событий в городах в комбинации с бурными аграрными волнениями, почти что с новой Жакерией. И процитированные два абзаца «Писем» дают об этом вполне точное представление; однако тут обнаруживаются два странных обстоятельства. Первое – то, что, как утверждают специалисты по Французской революции, «великий страх» практически не затронул Эльзас (как и Лотарингию и Бретань). Второе – РП упоминает о самозванце, выдававшем себя за графа д’Артуа, вождя контрреволюционной аристократии, который от лица короля Людовика XVI якобы дарует свободу рук крестьянам до 15 августа (видимо, имеется в виду срок введения в действия решения об уничтожении феодального режима). Однако, как мы знаем, в реальности все было наоборот – крестьян будоражили слухи о заговоре аристократов против них, а не в их пользу! Здесь, как мне кажется, РП, чьей рукой водит Карамзин, делает прямой намек на то, что еще недавно происходило в России – и наверняка еще может произойти.

Действительно, картина очень знакомая для русского читателя. Царь хороший, бояре плохие. Царь за нас, он разрешил перебить бояр и дворян. Царь не доверяет боярам и передает нам свою волю через доверенное, близкое ему лицо. Плюс череда самозванцев – XVII века и XVIII, в конце которой – еще внушавший тогда трепет Пугачев, этот лже-Петр III. Если подобным образом прочитать эльзасский революционный сюжет «Писем», то выглядит он так: Людовик XVI, услышав о заговоре дворян против крестьян (никакой «нации» в этой части сюжета в помине нет!), посылает своего брата с тем, чтобы тот передал крестьянам – феодальные путы пали, но угнетатели не наказаны. Накажите их, пока я отвернулся и не смотрю, что вы творите. Но имейте в виду: все кончится 15 августа, пробьют часы, и карета обратно превратится в тыкву.

Звучит довольно потешно, но на самом деле все очень серьезно, тем более что эти возмущения унесли тысячи жизней, если, в конце концов, не десятки тысяч. Перед нами – внутренний механизм раз за разом происходивших кровавых событий, история того, как люди, которые убивали и сами гибли, объясняли себе и окружающим причины своих действий. Через несколько десятков лет это вновь станет одной из важных тем русской истории и русской литературы вплоть до 1917 года, а то и позже. Но в то же время перед нами действительно общее для Европы и России пространство, общественно-политическое и социально-психологическое. И расположено это пространство в сельской местности.

Возвращаясь во Францию августа 1789 года: не забудем и единственного деятеля того времени, названного в эльзасском пассаже «Писем» по имени, графа д’Артуа. Он того стоит. Граф Шарль д’Артуа (титул он этот носил до 1824 года) был внуком Людовика XV, младшим братом Людовика XVI и Людовика XVIII. Как мы видим, изначально шансы занять престол у него практически отсутствовали – для этого должно было произойти нечто экстраординарное, что убрало бы с дороги двоих старших братьев, их детей мужского пола и т. д. Однако это экстраординарное произошло – революция. Самого старшего из братьев свергли с престола и казнили, первый сын этого брата стал жертвой чахотки в возрасте 8 лет, буквально за несколько дней перед началом революции, другой сын Людовика XVI, несчастный мальчик, которого кровожадный Конвент оставил сиротой, никогда не царствовал и умер в тюрьме Тампль. Средний брат, проведя 23 года в изгнании, был возвращен на престол союзниками по антифранцузской коалиции после отречения Наполеона I, но вскоре опять бежал во время «ста дней». Окончательно утвердившись на троне после Ватерлоо, Людовик XVIII процарствовал девять лет и умер, будучи бездетным, в 1824-м. И вот только тогда граф д’Артуа превратился в короля Карла X, последнего в династии Бурбонов, – и, соответственно, потерял свой предыдущий титул. Впрочем, ему тоже не повезло – революция сокрушила и его, но не первая французская, а вторая, 1830 года. Последние шесть лет жизни этот экс-граф и экс-король провел в изгнании и умер в Австрии. Карамзин финальной пертурбации в жизни своего проходного героя знать не мог, так как скончался в 1826-м, однако то, что описанный РП граф д’Артуа в 1824-м превратился в короля, безусловно, ему было известно. Интересно, размышлял ли он над странной несуразностью, которая ненароком украсила «Письма» в связи с этим персонажем.

Дело в том, что 6 августа 1789 года графа д’Артуа во Франции уже не было. Он с семьей и некоторыми близкими ему людьми бежал в Савойю, откуда и началась его жизнь изгнанника, которую он – как и его брат – вел до 1814 года. Причина бегства очевидна – граф д’Артуа был ультраконсерватором и ультрароялистом, так что даже в первые, еще относительно нестрашные дни революции жизнь его уже оказалась в опасности. Он презирал «третье сословие», а оно, в свою очередь, отвечало ему ненавистью. Довольно быстро граф д’Артуа стал вождем контрреволюционеров, собравшихся в немецком городе Кобленц. Все это было прекрасно известно Карамзину, когда он сочинял «Письма» и уж тем более когда он – с немалой задержкой после печатания первой части – публиковал их в России. Имя графа д’Артуа было хорошо знакомо русскому читателю, однако рассказ РП о самозванце, который представлялся братом короля Людовика, изменен не был. Очевидно, Карамзин рассчитывал на комический эффект – граф д’Артуа, склоняющий пейзан к мятежу, – это как князь Потемкин, ставший на путь аскезы и подражания Христу.

Сказав два абзаца о революции, РП отправляется осматривать достопримечательности Страсбурга – местный собор, могилу маршала Морица Саксонского, университет; он обсуждает городскую архитектуру, местную женскую моду, особенность местного немецкого языка, жалеет о том, что не получил письма от своего друга, но под конец все-таки возвращается к революции. РП ужинает в компании французских офицеров, и у них происходит следующий разговор: «За ужином у нас был превеликий спор между офицерами о том, что делать в нынешних обстоятельствах честному человеку, французу и офицеру? “Положить руку на эфес, – говорили одни, – и быть в готовности защищать правую сторону”. – “Взять абшид”[6], – говорили другие. – “Пить вино и над всем смеяться”, – сказал пожилой капитан, опорожнив свою бутылку». Перед нами три стратегии отношения к пока еще до конца не понятному событию под названием «революция». Любопытно, что последние глубокие политические потрясения, связанные с угрозой свержения монарха и расколом общества – причем горизонтальным расколом (среди революционеров конца XVIII века было немало аристократов, священников и еще больше средней руки дворян), – случились во Франции уже очень давно, за 140 лет до того. Я имею в виду знаменитую Фронду. Тогда в конце 1640-х – начале 1650-х в стране произошла гражданская война, не очень значительная по масштабам, однако, что важно для Франции, она разделила Париж, где можно было наблюдать стычки, баррикады и даже настоящую осаду столицы. Фронд было две – «парламентская» и аристократическая (Фронда принцев); помимо аристократии, высшей бюрократии и буржуа в нее вливались и низшие слои населения, недовольные тяжелыми условиями жизни. Ситуация усугублялась малолетством Людовика, будущего короля Людовика XIV, регентшей при котором была его мать Анна Австрийская, всецело полагавшаяся на своего первого министра кардинала Мазарини[7]. Участники гражданской войны то и дело меняли стороны, исход многих конфликтов был решен с помощью закулисных интриг; иными словами, Фронда стала переплетением верхушечной борьбы с проявлениями более глубокого социополитического недовольства. То, о чем говорят РП страсбургские офицеры, характерно скорее для событий середины XVII века, а не конца XVIII. Тогда, во времена Фронды, офицер действительно мог выбирать – защищать ту сторону, которую он мог счесть «правой», уйти от дел, на время или навсегда, как еще раньше Фронды, в конце XVI столетия, сделал Мишель Монтень, удалившийся в свой замок подальше от гроз Религиозных войн. Или – цинически наблюдать за происходящим, попивая доброе винцо. Интересно было бы обсудить отличие второй позиции от третьей; последний вариант вовсе не предполагает отставки, ухода от дел, наоборот, «над всем смеяться» вполне может означать «менять стороны и получать как можно больше выгоды от неразберихи». Хороший набор вариантов для служилого человека времен Фронды – так поступал знаменитый полководец принц Конде, тысячи других военных, французских и наемных иностранцев; отметим, впрочем, что подобных возможностей для большинства населения страны, конечно же, не существовало. Оно выбора не имело. Отличие революции Нового времени от любых гражданских войн, восстаний и тому подобных событий европейского прошлого заключается в возможности сознательного выбора для народной массы (отдельные представители низов, конечно, и до того могли пробиться в условиях социального хаоса). Революция – то, что меняет общественное сознание, формирует классовое сознание, это событие полностью переворачивает все устройство жизни на самых разных уровнях, так что укрыться от него почти невозможно. Только те, кто находится вне пространства революции, имеют роскошь (или несчастье, это как посмотреть) быть ею не затронутым, избежать ее влияния на свою жизнь и на свое мировоззрение. Именно поэтому о французских роялистах-эмигрантах было сказано «они ничему не научились и ничего не забыли» – а потом, почти 20 лет спустя, повторено о Бурбонах, вернувшихся из изгнания в посленаполеоновскую Францию. Они не забыли жизнь до революции, которую революция заставила забыть. Они не поняли, что как «раньше» не будет уже никогда.

Страсбургские офицеры не понимают еще, о чем говорят. Первый не знает, что вопрос о «правой стороне», которую стоит защищать, теперь приобрел характер исторический. Если считать таковой лояльность подданного короля – тогда надо защищать дело монархии, что уже в скором времени будет сопряжено с участием в иностранной интервенции в собственную страну. Если «правая сторона» – сторона «нации», тогда никакого монарха нет – как нет и концепции персонального подданства. Тогда офицер становится частью коллективного тела нации, кто бы это тело ни формировал и кто бы им ни верховодил – Конвент, Директория, консул, император. Первый вариант «правой стороны» уже устаревал на глазах, второй – восходил во всей своей мощи, чтобы стать главным, господствующим в последующие 200 лет, а кое-где и до сегодняшнего дня. Конечно, как советует видавший виды капитан, опорожняя бутылку, выбор этот необязательно идейный и возвышенный, апеллирующий к чувству справедливости и долгу. Можно просто ставить на тех, кто сегодня кажется сильнее, – и втихомолку посмеиваться над простаками. Так что это мнение есть всего лишь частный случай идеи «правой стороны». Обреченными, увы, остаются надежды на абшид у истории.

Получается, что в Страсбурге РП видит не революцию, а скорее предчувствие революции, намек на нее, выраженный в одном-единственном слове «нация». Читатель «Писем» уже знает, что это действительно революция; он, как и Карамзин, видит дальше РП – у того еще все впереди, он только заехал во французский город, чтобы потом быстро покинуть территорию Франции и направиться в Швейцарию, где все тихо и спокойно. Собственно, напряжение – как и во всей части «Писем», посвященных Франции, – возникает из-за зазора между тем, что происходит в данный момент с РП, и тем, что позже произойдет с ним и с людьми, с которыми он встречается или о которых говорит. Зная финал – ну или, на худой конец, зная грядущий апофеоз трагедии, – русская публика впервые следит за разворачиванием логики революции. Позже эта логика вошла в русское общественное сознание, определив очень многое в том, что там происходило в первые 25 лет XIX века. Самое главное здесь – понимание того, что революция – сюжет, а не отдельное событие, сюжет, в котором акторы не знают, что случится с ними дальше, – но это не останавливает их от действия. И что история «работает» теперь таким образом, а не с помощью воли государей или Бога. Здесь Карамзин сам себе преподал урок философии истории – урок, который он забыл позже, сочиняя свой знаменитый многотомный исторический труд.

Вторая встреча с Французской революцией происходит уже в Швейцарии, в Базеле. Базельский эпизод «Писем» – один из незаметных, подводных узлов всей книги, хотя в этом городе ничего особенного с РП не происходит – он гуляет, обедает, осматривает достопримечательности, обсуждает местную жизнь, рассуждает. Однако именно здесь сходятся три из четырех маршрутов его путешествия – германский, французский и собственно швейцарский: «Тут Франция, Швейцария и Германия представляются глазам в разнообразной картине, под голубым сводом неба – и я мог бы целый день неподвижно простоять в сем магическом кабинете, смотреть и тихо в душе восхищаться, если бы не побоялся быть в тягость господину Фешу». РП посещает так называемый «кабинет причудливостей» (или даже «кабинет диковинок» – этот термин более известен на английском – cabinet of curiosities) – коллекцию произведений искусства, редкостей природного мира и созданных руками человека, всевозможных диковинок. Этот жанр коллекционирования и классификации, будто специально придуманный для первых двух глав книги Мишеля Фуко «Слова и вещи», появился в XVI веке и дожил до XIX, превратившись в конце концов в музеи. «Кабинеты диковинок» сменили средневековые коллекции христианских реликвий, которые собирали прелаты, монастыри, светские правители и даже некоторые аристократы и зажиточные бюргеры. С секуляризацией культурной и общественной жизни, а также в результате открытия мира за пределами Европы, начавшегося в последней трети XV века, на место бесконечных фрагментов тела Христа и святых, а также параферналии их жизни и смерти пришли картины, странные ювелирные изделия, чучела экзотических животных, засушенные уродцы, идолы далеких загадочных религий и т. д. Чем богаче и экстравагантнее коллекционер, тем обширнее был его «кабинет диковинок» – и по количеству экспонатов, и по географическому и хронологическому охвату. Музеи стали выделяться как особый жанр коллекций, причем доступный для посетителей, в XVIII веке, но «кабинеты», особенно частные, остались – также открываясь порой для любопытствующих. Разница только в том, что все-таки новые типы хранилищ были более тематическими и классификация была в них уже иной. Конец XVIII столетия – время, когда и «кабинеты диковинок», и музеи сосуществовали рядом, но только последние по большей части были государственными учреждениями – или же ими распоряжались специальные общества. Оттого уже в XIX веке музей – особенно исторический – становится, наряду с оперой и литературой, одним из наиболее мощных инструментов формирования и распространения идеологии национализма.

Пока же РП мирно осматривает «кабинет диковинок» некоего базельского жителя по имени Феш. Там нет и намека ни на национализм, которого еще в помине нет в Европе, ни даже на «нацию», за которую заставляют пить мирных прелатов в 12 часах езды от Базеля, в Страсбурге. Здесь только артефакты, на которые, впрочем, РП, утомленный подробным изучением и описанием находящихся в Базеле работ Гольбейна, уже не обращает особого внимания. Он смотрит в окно «кабинета» на «величественный Реин ‹…› взором своим следуя за его течением между двумя великими государствами». Здесь, конечно, опять возникает исторический зазор между временем РП и временем Карамзина и публикации «Писем». Уже через два года Рейн хоть и останется, конечно, «величественным», однако мирным он уж точно не будет, а через три на его берегах будут вестись масштабные военные действия. В конце лета 1791 года недалеко от Дрездена, посещенного и описанного РП, в замке Пильниц, австрийским императором Леопольдом II и прусским королем Фридрихом-Вильгельмом II была подписана так называемая Пильницкая декларация, которая выражала поддержку французскому королю Людовику XVI в «совершенно свободном укреплении основ монархического правления» и на всякий случай упоминала о возможности применения австрийской и прусской армий, если таковому укреплению внутри Франции кто-то будет мешать. Мешали, конечно, революционеры и революция вообще, вместе с большинством французского народа. Не обошлось в Пильнице и без нашего старого знакомого графа д’Артуа, который предлагал самый крайний вариант декларации, от которого монархи благоразумно отказались. С Пильницкой декларации ведет свое происхождение Первая антифранцузская коалиция, начавшаяся с вторжения союзных войск во Францию в 1792 году и завершившаяся всепобеждающим маршем армии молодого генерала Бонапарта по Италии. Агрессия европейских монархов породила знаменитый лозунг в революционной Франции «Отечество в опасности!», ускорила ход революции в сторону более радикальных потрясений и масштабного кровопролития, и, конечно же, именно ее подписание стоило жизни Людовику XVI, Марии Антуанетте, их сыну и многим другим.

Пока же ничего этого в помине нет, РП любуется мирным течением Рейна, разделяющего два великих государства[8], находясь на территории третьего, которое он, несомненно, считал еще более великим: «Итак, я уже в Швейцарии, в стране живописной натуры, в земле свободы и благополучия! Кажется, что здешний воздух имеет в себе нечто оживляющее: дыхание мое стало легче и свободнее, стан мой распрямился, голова моя сама собою подымается вверх, и я с гордостью помышляю о своем человечестве». Швейцария равняется «свободе», а «свобода» равняется «человечеству». Здесь стоит пояснить две вещи. Прежде всего, «свобода» в данном случае, – не «свобода» Французской революции, не часть триединой формулы «свобода, равенство, братство». Это свобода более старая, чуть ли не изначально присущая человеку в его «человечестве», то есть в его принадлежности к роду человеческому. И эта свобода выросла в Швейцарии, среди ее гор, самых прекрасных пейзажей в мире, что только доказывает единство Природы и Природы Человека. Вот почему Швейцария, конфедерация самоуправляющихся кантонов, существовавшая к тому времени уже несколько веков, – самая согласная Природе и самая свободная. Более того, именно здесь родился и какое-то время жил тот, кто изложил и объяснил основы подобного мировоззрения, – Жан-Жак Руссо. Оттого здесь даже «здешний воздух имеет в себе нечто оживляющее». И конечно же, там, где подобная «свобода», там и «благополучие».

РП не идеализирует, конечно, Швейцарию – и Базель в частности. Карамзин использует перо РП, чтобы показать русскому читателю – есть свобода как принцип, изначально присущий человеку в единстве его натуры со всеобщей Натурой. Это один уровень. А есть другой – повседневная политическая, социальная и прочие практики, которые не идеальны да и не могут быть таковыми в силу несовершенства все той же самой человеческой натуры. Но при этом даже в этих практиках Швейцария – несмотря на все недостатки, нелепости и даже пороки (РП, к примеру, не упоминает изгнание того же Руссо из Женевы) – страна прекрасная, гораздо прекраснее своих двух общепризнанно великих соседей, Франции и Германии. При этом нельзя сказать, что они ему не нравятся, – наоборот: в Париже РП наслаждается полной жизнью, а Германия… в каком-то смысле если не для него, то для самого Карамзина именно Германия есть духовная родина.

РП сидит в «кабинете диковинок» господина Феша, на пересечении границ трех великих европейских стран, каждая из которых является как бы символом разных периодов и способов европейской жизни. Германия, точнее – Священная Римская империя германской нации – это высокое Средневековье, борьба пап и императоров за инвеституру, Реформация, ученость средневекового университета. Это прошлое Европы, чреватое ее будущим; будущее воплощено в немецкой литературе и философии, в Гете, Виланде, Канте, Гердере и др. Это будущее духа. Франция – великое Средневековье христианнейших королей, а также заканчивающийся на глазах РП век Просвещения, который прописал любого европейца по ведомству «человечества». Но Франция – это тоже будущее, но другое, то, что можно было наблюдать в Страсбурге и о котором можно было прочитать в европейских газетах; это будущее – революция. Что оно с собой несет – РП еще не знает, но Карамзин и его читатель уже догадываются. Наконец, Швейцария, где свобода и природа укоренены в изначальном порядке вещей, потому здесь старое и новое, прошлое и будущее переплетены, образуя ткань как бы вечного настоящего. Оттого описания швейцарской жизни, начатые РП с Базеля, действительно создают ощущение настоящего, в котором заключено все и вся. Здесь немного странно, но солидно и навсегда: к примеру, местные часы идут на час вперед, чему есть несколько объяснений, одно неправдоподобнее другого, но это мало кого интересует, так заведено. Устройство местного самоуправления в Базеле тоже необычное – это вроде бы не демократия, так как нет законодательной власти, но при этом «правление сего кантона можно назвать отчасти демократическим, потому что каждому гражданину открыт путь ко всем достоинствам в республике и люди самого низкого состояния бывают членами большого и малого совета, которые дают законы, объявляют войну, заключают мир, налагают подати и сами избирают членов своих. – Хлебники, сапожники, портные играют часто важнейшие роли в базельской республике».

Здесь, во вроде бы непримечательном Базеле, сошлись нити напряжения европейской истории и жизни последней тысячи лет – оттого и достопримечательности, которые обозревает РП, самого разного происхождения. Здесь могила Эразма Роттердамского и здесь же картины и росписи Гольбейна[9], здесь статуя императора Рудольфа I, первого Габсбурга на престоле Священной Римской империи, от которого, как считается, ведет свое происхождение и Австрийская империя. Любопытно, что РП утверждает: Рудольф, захватив Берн, остановился в доме господина Феша. Получается, что «кабинет диковинок» почтенного базельца ретроспективно охватывает и XIII век, в этой символической коллекции хранится чуть ли не вся история огромного региона Европы. И в том же Базеле РП опять сталкивается с Французской революцией, причем с уже известным ему по Страсбургу сюжетом.

РП вместе с приятелем-датчанином остановился в трактире «Аист», и вот какой сцены он становится свидетелем: «Пожилой человек, кавалер св. Людовика, сидел на конце стола с пожилою дамою. На лицах их изображалась горесть и бледность изнеможения. Они не брали участия в общем разговоре; взглядывали иногда друг на друга и утирали платком покрасневшие глаза свои. Все смотрели на них с почтительным сожалением и с видом скрываемого любопытства. Молодой женевец, сидевший подле меня, сказал мне на ухо: “Это – знатный французский дворянин со своею женою, который по нынешним обстоятельствам должен был бежать из Франции”. В то время как подавали нам десерт, вошли в залу молодой человек и молодая дама в дорожном платье. “Mon pere! Ma mere! Mon fils! Ma fille!” (“Отец! Мать! Сын мой! Моя дочь!”) И при сих восклицаниях кавалер св. Людовика и сидевшая подле него дама вдруг очутились на средине комнаты в объятиях молодых людей». Как объяснил собравшимся слуга французских дворян, «бунтующие поселяне хотели убить моего господина; ‹…› он принужден был искать спасения в бегстве, оставив замок свой в огне и в пламени и не зная об участи детей своих, которые были в гостях у брата его и которые теперь, по его письму, благополучно сюда приехали». Перед нами жертвы все того же «великого страха», который, если верить РП, охватил даже спокойный обычно Эльзас. Аграрные беспорядки, крестьянский бунт заставили помещика сбежать столь стремительно, что он не смог узнать о судьбе своих детей.

История показательная, отметим лишь одну деталь, на которую Карамзин, кажется, намеренно заставил обратить внимание своего героя. Орден Святого Людовика. Военный орден, основанный в конце XVII века Людовиком XIV в честь своего предка Людовика IX Святого, канонизированного в 1297 году. Кавалером этой очень редкой награды становились военные, причем не из аристократии, более важным условием была принадлежность к католической церкви – так что вряд ли можно согласиться с женевцем, назвавшим беглеца «знатным». Так кого же видит РП и его сотрапезники? «Пожилой человек» – наверное, ему лет шестьдесят. Если так, то он родился около 1730 года, а орден мог получить либо за Семилетнюю войну, либо – как знать? – за участие в войне с Британией на стороне восставших североамериканских колоний. Никаких других войн после 1750 года Франция не вела до самой революции. Перед нами почтенный офицер-ветеран, изгнанный из своего дома взбунтовавшимися (если вспомнить психоделическую версию о массовой истерии – то внезапно рехнувшимися) крестьянами, разлученный с детьми, ищущий убежища на чужбине. Французская революция, если смотреть на нее из Базеля, этого символа прошлого, настоящего и даже будущего Европы, выглядит как помешательство, причем того рода, какое было уже давно известно на континенте. Восставшие крестьяне жгут усадьбы дворян – все это началось во Франции еще с Жакерии, даже раньше. Французская революция в базельском эпизоде прочитывается как явление исключительно архаическое, даже привычное; слово «нация» здесь не произносится. Карамзин будто говорит читателю: то, что внутри революции кажется новым, со стороны может выглядеть давно знакомым. Это знание также входит в общую гносеологию революции, которая разворачивается перед читателем. Уже позже, когда стала формироваться общественная повестка в России, вопрос о соотношении архаики некоторых проявлений революции и ее новаторской интенции стал весьма важным. Архаику можно использовать в целях прогресса – и многие русские революционеры, начиная с декабристов, строят свою пропаганду среди «народа» на том, что как бы играют на «народном поле», стилизуются, используют базовые понятия и представления, характерные, как им кажется, для простого человека.

Из Швейцарии, где он провел несколько месяцев, РП вернулся во Франции, сначала в Лион, а потом в Париж. В Лионе и Париже увидел своими глазами уже совсем другую революцию, нежели та, следы которой он заставал то в Страсбурге, то в Базеле. Это революция, знакомая нам сегодня и относительно знакомая первым читателям «Писем»: массовые сцены на улицах и площадях, заседания Национальной ассамблеи, памфлеты, салоны, ораторы, Мирабо, вольный воздух свободы, смешанный со все более отчетливым запахом крови. Вопрос о том, революция ли это на самом деле или просто бунт или беспорядки, потерял смысл – все стало на свои места. Сюжет о логике разворачивания революции завершен – хотя, строго говоря, летом 1790-го мало кто подозревал, что произойдет уже через два года. Здесь «Письма» становятся более информативными[10] и менее для нас интересными – мы же не изучаем биографию Карамзина, да и книга наша не является историко-литературным исследованием. Оттого пришло время вернуться в Германию, к началу странствований РП.

Естественный, чисто европейский порядок вещей

14 июля 1789 года, когда парижская толпа, подстрекаемая ораторами, среди которых был Камиль Демулен, ворвалась в Бастилию и линчевала коменданта и несчастных инвалидов из гарнизона, РП мирно въезжал в Лейпциг. Перед этим путешественник провел несколько дней в Дрездене, где наслаждался созерцанием великих произведений живописи в известной местной галерее, привлекающей любителей прекрасного со всего мира по сей день. Выехав из Дрездена, РП посетил по пути Мейсен, город, в котором находилась мануфактура, производящая знаменитый одноименный фарфор, опять-таки ценимый любителями прекрасного до сего дня. Наконец, в довершение этой идиллии, сама дорога была столь прекрасна, что РП и один из его спутников не выдержали и решили пройтись мили две пешком рядом с медленно едущей их коляской. Спутник – «прагский студент», погруженный в философию и теологию, бегущий женского пола, этих легкомысленных ветреных особ, которые могут погубить настоящего ученого. Вернувшись в коляску, РП и пражский студент оказались свидетелями теологического спора попутчиков – другого студента, лейпцигского, с неким благочестивым магистром. Наутро спор заканчивается невинной шуткой, пассажиры смеются, мир безмятежен и прекрасен, как пейзаж, открывающийся из окна: «Река, кроткая и величественная в своем течении, журчит на правой стороне, а на левой возвышаются скалы, увенчанные зеленым кустарником, из-за которого в разных местах показываются седые, мшистые камни». Так выглядит старый мир за мгновение до того, как он начинает рушиться. Утром 14-го коляска въезжает в Лейпциг.

Этот город многое значит для РП, как и для Карамзина – и, между прочим, для русской культуры XVIII века тоже. Так как мы идем здесь прежде всего по следам РП, начнем с него. Он намекает, что всегда хотел приехать в этот город, говорит, что в Лейпциге «желал он провести свою юность», сюда некогда стремились его мысли, здесь надеялся он отыскать истину. Учитывая возраст нашего героя, получается, что он рвался учиться в местном университете, окунуться здесь в культуру, которая всегда была для него самой своей из всех европейских, – в немецкую. Ни один город не описан в «Письмах русского путешественника» с таким мягким воодушевлением, как Лейпциг, нигде так хорошо себя РП не чувствует. Далее он будет восхищаться и Базелем, ему неплохо живется в Женеве, Париж потрясает его, да и Лондон сначала пришелся ему по душе. Но истинный дом его души здесь – в Лейпциге, между книжными лавками, университетом, бюргерскими квартирами, публичными садами и церквями.

Лейпциг – самый соразмерный РП город, Лейпциг – старого мира, дореволюционного. Въезжая сюда в – пусть пока это мало кому известно – первый день новой эпохи, РП ненамеренно проводит черту между милым его сердцу немецким XVIII столетием и неведомым пока, уже общеевропейским XIX-м. Сложно сказать, случайно ли Карамзин заставил своего героя оказаться в любимом его (и своем) месте именно в такой день, на самом ли деле он приехал в Лейпциг 14 июля, но для читателя «Писем» это не столь уж и важно. Внимательный отметит это совпадение и задумается, невнимательный пройдет мимо. В любом случае знаменательная дата отмечается в повествовании аллегорическим природным явлением: «В нынешнее лето я еще не видал и не слыхал такой грозы, какая была сегодня. В несколько минут покрылось небо тучами; заблистала молния, загремел гром, буря с градом зашумела, и – через полчаса все прошло». То, что гремело в Париже в тот день – в отличие от лейпцигской грозы, – не прошло никогда.

Идеальный, на взгляд скромного просвещенного русского европейца, город – прежде всего соотношением Природы и Культуры, ландшафта и человеческой деятельности. «Местоположение Лейпцига не так живописно, как Дрездена; он лежит среди равнин, – но как сии равнины хорошо обработаны и, так сказать, убраны полями, садами, рощицами и деревеньками, то взор находит тут довольно разнообразия и не скоро утомляется. Окрестности дрезденские прекрасны, а лейпцигские милы. Первые можно уподобить такой женщине, о которой все при первом взгляде кричат: “Какая красавица!”, а последние – такой, которая всем же нравится, но только тихо, которую все же хвалят, но только без восторга; о которой с кротким, приятным движением души говорят: “Она миловидна!”» Разумная деятельность людей, живописное разнообразие, порожденное хозяйственной пользой, результат способности людей улучшать саму Природу – таков идеал РП, а Карамзин предлагает его читателю. Образ не новый, в том числе и для русской публики, однако он, кажется, никогда до того не был выполнен из урбанистического материала. Обычно пейзаж описывался как прекрасный – и аллегорически указывающий на прекрасность мира. Город же описывался либо как средоточие порока, грязи и бытового неудобства (см. записки Фонвизина о Париже), либо как вместилище самых разнообразных чудес. Второму РП – и Карамзин – отдали дань в частях «Писем», посвященных Парижу и Лондону. Но Германия (и отчасти Швейцария) – совсем другое, здесь города – живые организмы, они имеют свою физиономию и могут быть описаны через образ человека, в случае Лейпцига и Дрездена, посредством сравнения с красотой женщины. Таким образом, русской публике предлагается совсем другой способ мышления об окружающей ее повседневной жизни; город не есть «оскорбление Натуры», которое противопоставляется сельской идиллии, город – среда обитания, и эта среда может быть устроена наилучшим, на взгляд путешествующего философа, образом. Было бы ненужным преувеличением именовать Карамзина «первым русским урбанистом», но факт, что он обратил внимание русского просвещенного общества на город как феномен не только моральный или политический, но и социальный и культурный, – неоспорим.

Лейпциг миловиден; более того, он удобен для жизни. Город многолюден и интернационален, ибо «торговля и университет привлекают сюда множество иностранцев». Обратим внимание и на это – в Лейпциг едут не для того, чтобы искать милостей у государя или найти хорошее место на службе; здесь процветают знание и частная инициатива, именно они обустроили Лейпциг самым наилучшим образом. Отсюда и неявное, но намеренное противопоставление его Дрездену – ведь последний был столичным городом, местом, где находился двор саксонского курфюрста Фридриха-Августа III. Оттого в Дрездене дворцы и великая курфюрстская коллекция живописи, а в Лейпциге – просвещенные бюргеры, книгоиздатели и книготорговцы – и, конечно же, профессора. Но перед тем как перейти к людям Лейпцига, прогуляемся по нему самому вслед за РП.

РП очень нравятся городские сады. Подобного рода заведения были относительным новшеством в Европе, появившимся лет за сто до того. Прежде сады и парки при дворцах были закрыты для публики. Демократизация досуга стала одним из важнейших рычагов превращения европейского города в место, где средний человек не просто «жил» и «радовался жизни», он становился частью большого сообщества горожан, которое принципиально отличалось от прежних городских сообществ – цеховых, приходских и т. д. Город, в котором можно без особой цели просто так бродить по улицам, прогуливаться по парковым аллеям, заглядывать в книжные лавки – или кафе, это уже по склонности, – такой город мы называем «современным». Он и является сегодня образцом, хотя, конечно, очень многое поменялось и все больше и больше вместо городов модерного европейского типа появляются гигантские безразмерные конгломераты районов, никак между собой не связанных, жители которых уже не чувствуют себя «парижанами», «москвичами» или «чикагцами». Но это сейчас, двести с лишним лет после путешествия Карамзина и «Писем». Тогда же европейский тип модерного урбанизма только складывался и публичные городские парки и сады были важнейшим элементом процесса. Возможность наслаждаться идеальной гармонией Природы и Искусства, не выходя за городские ворота – вот что в глазах Карамзина и его современников было огромным достоинством – причем даже и нравоучительного свойства. РП посещает два публичных городских сада – «Рихтеров» и «Вендлеров». В первом милая девушка двенадцати лет[11] дарит ему букет цветов, во втором он набрел на памятник поэту и философу Христиану Фюрхтеготту Геллерту. Геллерт писал дидактические басни, сентиментальную прозу, моральные трактаты, духовные стихи и – конечно же – был лейпцигским профессором. РП с детства знаком с его сочинениями, так что вид этого памятника Геллерту, а потом и другого, в церкви неподалеку, вызывает у него целый поток славословий добродетели и добродетельной жизни, поток, который завершается почти детским восклицанием: «Нет, г. Мемель[12], я не пойду ужинать. Сяду под окном, буду читать Вейсееву “Элегию на смерть Геллерта”, Крамерову и Денисову оду; буду читать, чувствовать и – может быть, плакать. Нынешний вечер посвящу памяти добродетельного. Он здесь жил и учил добродетели!» Именно так: добродетель вместо ужина.

Впрочем, несмотря на подлинность этих возвышенных чувств, они, конечно же, довольно условны – в том смысле, что «ужин», точнее, «идея ужина», материальные приятности лейпцигской жизни никуда не деваются. «Письма русского путешественника» адресованы публике, далекой от мистических крайностей и от аскетизма; скромность и умеренность вместо крайностей – вот кредо Карамзина. Собственно, Германия этому и учит по большей части; точнее та «Германия», которую он считает таковой, – Германия просвещенных горожан, мирных пейзан и, конечно же, университетских профессоров, сочинителей и книгоиздателей. Любопытно, что, кого бы из своих культурных героев РП ни посещал, от Канта до – уже в Швейцарии – Лафатера, он всегда с похвалой отзывается о мещанском достатке, скромности и удобстве их жизни. Благодетельный человек не может жить одним духом – и даже Кант представлен в «Письмах» как бюргер, каковым этот великий философ, безусловно, и был – с некоторыми разве что мелкими странностями. Таков урок Европы – и образ Европы, – который демонстрирует Карамзин русскому читателю; истинное просвещение точно так же преобразует повседневную жизнь человека, как и его сознание и его сердце. Европа есть равновесие разных сторон человеческой жизни и натуры – соответственно, двигаясь по пути великого Петра, Россия должна стремиться к подобному равновесию. Но вот что важно: не «Россия» как государство, монархия, административно-бюрократическая система – нет, русское общество, отдельные просвещенные русские люди, читатели этих «Писем». Так начинает формироваться общественная повестка в России – преобразование повседневной жизни отныне должно осуществляться не сверху и не по приказу, как это было сделано (впрочем, совершенно справедливо, с этим Карамзин спорить бы не стал, конечно) Петром, а снизу, добровольно, по убеждению и персонально. Любопытно, что индивидуальный характер действий, имеющий изменить содержание и смысл русской жизни, сделать ее лучше, оставался в центре этой повестки вплоть до 1840-х годов, когда на смену эпистолярной личной проповеди Чаадаева пришли коллективные проекты, вроде славянофильства, западничества и, чуть позже, герценовского социализма. И вот еще интересно: русскую общественную повестку принято по умолчанию считать коллективистской, в то время как – и мы наблюдаем это здесь на примере «Писем русского путешественника» – она с самого начала своего формирования была индивидуалистской, лишь позже приобретя известный нам вид.

А вообще же в Лейпциге хорошо: «Говорят, что в Лейпциге жить весело, – и я верю. Некоторые из здешних богатых купцов часто дают обеды, ужины, балы. Молодые щеголи из студентов являются с блеском в сих собраниях: играют в карты, танцуют, куртизируют. Сверх того, здесь есть особливые ученые общества, или клубы; там говорят об ученых или политических новостях, судят книги и проч. – Здесь есть и театр; только комедианты уезжают отсюда на целое лето в другие города и возвращаются уже осенью, к так называемой Михайловой ярманке. – Для того, кто любит гулять, много вокруг Лейпцига приятных мест; а для того, кто любит услаждать вкус, есть здесь отменно вкусные жаворонки, славные пироги, славная спаржа и множество плодов, а особливо вишни, которая очень хороша и теперь так дешева, что за целое блюдо надобно заплатить не более десяти копеек. – В Саксонии вообще жить недорого». Просвещенный европеец живет не там, где «дорого», и не там, где «дешево», отнюдь. «Недорого» – вот эта золотая середина. Истина столь же актуальная и сегодня.

Карамзин пером РП не просто восхваляет удобство и приятность немецкого устройства жизни, он заставляет своего героя как бы примерять эту жизнь на себя – и посредством этого то же предположительно проделывает и читатель. Не просто еще один образ Чужого, который можно любить, или презирать, или даже быть равнодушным; перед русской публикой открывается возможность в идеальной европейской жизни поучаствовать, оставаясь дома, в Москве или Самаре – но с тем, чтобы потом обсудить этот опыт с социально и культурно близкими соотечественниками. «Европа» входит в эти разговоры, в зарождающуюся общественную дискуссию, не официальной своей витриной, не под звук героических кантат и гром орудий и даже не в обрамлении великих произведений искусства прошлого. Отнюдь. Для обсуждения и размышления предлагается частная европейская жизнь, которая только и способна сделать человека счастливым. Да, Карамзин странным образом вводит в русскую повестку столь неуловимое общественное понятие, как «счастье». И оно, по большому счету, остается в этой повестке очень надолго, до своей полной исчерпанности. После Карамзина о «счастье», причем индивидуальном, говорит Чаадаев, о нем же – Достоевский и Толстой, сколь бы несчастливыми ни казались писания первого и сколь бы жестокими, нигилистичными – взгляды второго. Почти через двести лет после «Писем русского путешественника» представление о счастье как о необходимой, важнейшей составляющей устройства человеческого общества воплотилось, уже анекдотически, в позднесоветской агитпоп-музыке:

Будет людям счастье,

Счастье на века;

У советской власти

Сила велика!

Впрочем, до этого еще очень далеко – как и до более раннего мощного утопического культа всеобщего счастья времен Революции, Гражданской войны и 1920-х, до Хлебникова и платоновской «Счастливой Москвы». Собственно, и сам подход иной: Карамзин видит возможность общественного благоденствия, предполагающего наличие счастья, здесь и сейчас[13] – вот оно, достаточно пересечь границу Российской империи в районе Курляндии, потом доехать до Кенигсберга, потом до Берлина, оттуда – до Дрездена и, наконец, в Лейпциг. Все на месте, все можно пощупать руками, попробовать на вкус. Проблема заключается в том, что это «там», в Германии, а не «тут», в России. Оттого, несмотря на блаженство лейпцигской жизни, РП в какой-то момент становится довольно тоскливо: «Милые друзья мои! Я вижу людей, достойных моего почтения, умных, знающих, ученых, славных – но все они далеки от моего сердца. Кто из них имеет во мне хотя малейшую нужду? Всякий занят своим делом, и никто не заботится о бедном страннике». Дело здесь не только в обычных для сентименталистской литературы вздохах по поводу скоротечности жизни и холоде существования вдалеке от тепла дружеских чувств. РП тоскует, так как столь приятный глазу, сердцу и голове мир, в котором он оказался на несколько дней, почти не имеет отношения к родине и друзья его не могут разделить – хотя бы на неделю – наслаждение соучастия в здешней счастливой жизни. Друзья – «там», он – «здесь». Несмотря на то что в Лейпциге тогда бывало немало соотечественников – и РП пишет об этом, поминая с лейпцигским профессором Платнером «К*, Р* и других русских, которые здесь учились», – и даже что актер Иван Дмитриевский, оказавшись в этом городе, сочинил якобы историю русского театра, переведенную неизвестным русским студентом на немецкий (и рукопись подарена здешнему литератору Христиану Феликсу Вейсе) – несмотря на это, всех друзей и единомышленников, всех философов и добродетельных людей России не привезешь в Саксонию, да и незачем. Лейпциг, Германию – я имею в виду символический «Лейпциг» и символическую «Германию» – нужно обустраивать там, на восток от Курляндии.

Но продолжим же изучать устройство идеальной европейской жизни по Карамзину. Помимо общей недороговизны, хорошей еды и приятного просвещенного общества – нет, не «помимо», а «прежде всего» – для РП важны книги. Их написание, издание, продажа. Идеальная Европа Карамзина – Европа книжная, причем книги не должны быть усладой исключительно книжников или высших слоев общества. Книжная культура – культура народная; просвещение, добрые нравы, исследование Натуры и природы вещей – все это возможность (если не обязанность) любого благонамеренного грамотного человека. Не буду утверждать наверняка, но не исключаю, что Карамзин был первым в России, кто публично объявил широкое распространение книжной культуры важнейшим условием существования счастливого общества. Кажется, самая безмятежная картина европейской жизни – не считая условных картин немудреных сельских любовных радостей – в «Письмах» нарисована так: «Нынешний вечер провел я очень приятно. В шесть часов пошли мы с г. Мелли в загородный сад. Там было множество людей: и студентов и филистров (так студенты называют граждан, и господину Аделунгу угодно почитать это слово за испорченное, вышедшее из латинского слова Balistarii. Сим именем назывались городские солдаты и простые граждане). Одни, сидя под тенью дерев, читали или держали перед собою книги, не удостоивая проходящих взора своего; другие, сидя в кругу, курили трубки и защищались от солнечных лучей густыми табачными облаками, которые извивались и клубились над их головами; иные в темных аллеях гуляли с дамами, и проч. Музыка гремела, и человек, ходя с тарелкою, собирал деньги для музыкантов; всякий давал что хотел». Ничего особенного: одни читают, другие беседуют, пуская дым, третьи прогуливаются с дамами. Но именно так и должно быть устроено общество – книги, разговоры, приличествующая образованному обществу сексуальная жизнь, иными словами – разумно сотканная социальная ткань, то, что позволяет человеку, находясь в душевном и материальном комфорте, стремиться к усовершенствованию.

В лейпцигском саду книги читают вне зависимости от социального статуса – «филистры» и студенты. В Лейпциге городское хозяйство во многом стоит на книгах – как и во всей Германии: «Германия, где книжная торговля есть едва ли не самая важнейшая…» Это настоящая экономика: с проблемами ценообразования, конкуренции (в том числе и недобросовестной) и т. д. Особенность идеальной Европы в изображении Карамзина в том, что устройство ее хозяйства не является идеальным – перед нами действительно существующая экономика, преимущественно рыночная, но в основном доиндустриального периода. Это в Британии, которую РП посетит в конце своего вояжа, промышленная революция началась; на континенте еще не фабрики и заводы, а мануфактуры, все делается руками и без особого участия машин. Карамзин, конечно же, замечает недостатки европейского хозяйства, но оно все равно для него является единственно возможным и, как это ни странно звучит, единственно справедливым. Причина вовсе не в том, что Карамзин считает, скажем, германскую экономику «эффективной» или приносящей богатство, отнюдь; дело тут в другом – такая экономика кормит людей, они принимают в ней участие по собственной воле, она не противоречит принципам разума и справедливости. Вот, собственно, и все. Эта экономика дает свои социальные, культурные – а значит, и моральные – плоды. Еще одна тема для обсуждения русской публикой – ведь в России хозяйство устроено было совсем по-иному, не говоря уже об удручающей имущественной пропасти между высшим слоем и остальным свободным населением страны. Что же до русских «рабов» – крепостных крестьян, – то здесь уже даже и не до экономики. Впрочем, опасных тем Карамзин не трогает, по крайней мере явно.

Но вернемся в Лейпциг – и к лейпцигским книгам. «Почти на всякой улице найдете вы несколько книжных лавок, и все лейпцигские книгопродавцы богатеют, что для меня удивительно. Правда, что здесь много ученых, имеющих нужду в книгах; но сии люди почти все или авторы, или переводчики, и, собирая библиотеки, платят они книгопродавцам не деньгами, а сочинениями или переводами. К тому же во всяком немецком городе есть публичные библиотеки, из которых можно брать для чтения всякие книги, платя за то безделку. – Книгопродавцы изо всей Германии съезжаются в Лейпциг на ярманки (которых бывает здесь три в год; одна начинается с первого января, другая – с пасхи, а третья – с Михайлова дня) и меняются между собою новыми книгами». Да, это Германия, страна – не политическая единица в то время, а культурная, – где примерно за 350 лет до появления в ней РП Гутенберг изобрел книгопечатание.

Первая дошедшая до нас достоверно гутенберговская книга вышла в 1455 году; и, конечно же, это Библия. Стоила она немало, 30 флоринов, что, как утверждают историки, составляет три годичных оклада тогдашнего писца-чиновника. В этом факте можно уловить странную иронию – три года скрябать по бумаге, чтобы заработать на одну печатную книжку. В любом случае и книгопечатание, и продажа только что появившихся печатных изданий сразу стали коммерческой деятельностью, что нисколько не мешало высокой духовной и культурной миссии новой технологии. Не зря среди первых печатных опытов Гутенберга были официальные церковные документы, папские письма и даже индульгенции. Интересное обстоятельство – именно индульгенции послужили одной из главных причин недовольства католической церковью, приведшего к Реформации. В свою очередь, сама Реформация дала сильнейший толчок книгопечатанию – протестанты хотели сами читать Библию без посредников в виде латинского языка и священника. Спрос на печатные Библии, сначала на немецком языке, а потом на других европейских, стремительно рос. Дальше – больше; можно сказать, что с XV по XVII век с книгоизданием случилось то, что называют «эффектом домино», – после начала Реформации с ее нуждой в печатных Библиях на европейских языках мяч оказался на стороне католиков, которые наводнили Европу памфлетами и увесистыми томами контрреформационного содержания, в ответ на контрреформационные памфлеты и трактаты появились контрконтрреформационные и т. д. Во всех этих событиях Германия с ее Лютером, ее католичнейшими императорами и ее книгопечатниками играла огромную роль. Именно этот период заложил основу книжной отрасли немецкой экономики; роль, значительно окрепшая благодаря немецким университетам и немецкой учености вообще, слава которой сложилась после Реформации и даже Тридцатилетней войны – во второй половине XVII – XVIII веке. Лейпцигская книжная ярмарка появилась еще в XVI веке[14], а в 1632 году стала крупнейшей в стране. Между прочим, 1632-й – один из самых страшных годов немецкой истории. Значительная часть военных действий Тридцатилетней войны (1618–1648), которая по проценту погибших была даже чудовищнее, нежели Вторая мировая, велась на немецких землях[15]. Германия раскололась на протестантские и католические княжества еще в XVI столетии; 100 лет спустя раскол привел к катастрофе – помимо собственно немецких армий немецкие города и деревни сжигали и разоряли испанские, австрийские, шведские, датские, французские войска, не говоря уже о наемниках из прочих стран. Эта катастрофа, подобной которой совсем не мирная Европа не видела ни до, ни довольно долго после, оставила мало следов в литературе – настолько она была ужасна. Отдельные ее эпизоды можно обнаружить в стихах и прозе того времени, но именно Книги, посвященной кошмару, происходившему на немецкой земле, за исключением одной, нет. Исключение – роман «Симплициссимус» Ганса Якоба Кристоффеля фон Гриммельсгаузена[16] – история похождений простака (отсюда и прозвище героя), который перепробовал самые разные социальные роли, бродя по Германии, а потом и по другим частям Европы и мира, включая Московию. «Симплициссимус» был издан в 1669 году в Нюрнберге и стал чрезвычайно популярным у немецкого читателя, прежде всего, как мне кажется, благодаря своей социопсихологической терапии. Когда реальные ужасы описываются в плутовском романе, они становятся комичными, но уже не столь страшными. Впрочем, сегодня специалисты утверждают, что Гриммельсгаузен не «описывал» чудовищную реальность, а придумывал ее. Что же, в таком случае поздравим воображение немецкого автора: оно создало мир, идеально совпадающий с тем, что Гриммельсгаузен – похищенный гессенской солдатней в десятилетнем возрасте, в мушкетерском полку сражавшийся в Тридцатилетней войне, после войны управлявший поместьями знати и даже работавший городским магистратом – видел собственными глазами.

Так вот, Лейпциг стал крупнейшим книжным ярмарочным центром – опередив Франкфурт – в 1632 году, в разгар Тридцатилетней войны. Саксонский курфюрст Иоанн Георг I долго не хотел ссориться с католическим императором Фердинандом II, однако в 1631 году, после нападения имперской армии на Саксонию, вступил в союз с шведским протестантским королем Густавом-Адольфом. Саксонская армия приняла участие в сражении при Брейтенфельде, в котором войска Фердинанда были разгромлены. Брейтенфельд – деревушка около Лейпцига, военные действия велись и в окрестностях города, и в нем самом. Впрочем, Лейпциг стал местом и мирных баталий. Незадолго до описываемых событий именно сюда Иоанн Георг созвал многих протестантских князей Германии для – тогда еще дипломатического – давления на императора. На Лейпцигском съезде важную роль играл известный и влиятельный лютеранский проповедник Матиас фон Хёнегг, издавший в Лейпциге (где же еще?) свои знаменитые комментарии к Откровению Иоанна Богослова. И уже через год после съезда протестантских князей и битвы у Брейтенфельда в Саксонии, наводненной солдатней, как саксонской, так и шведской, Лейпцигская книжная ярмарка становится крупнейшей в Германии. Нет, не парадокс – типичная черта высокой европейской культуры, в которой книги, книжность, книжная экономика не воспринимались как нечто излишнее, избыточное, находящееся за пределами простых человеческих потребностей, вроде пищи, крова и одежды, не считались атрибутами роскоши, характерной для мирной жизни. В Европе, особенно в Германии, книги не только «переживали» тяжелые времена, они могли в такие времена расцветать. Именно это сделало, по замечанию РП, «книжную торговлю в Германии едва ли не важнейшей».

Собственно, пассаж «Писем» о книжной индустрии в Лейпциге подтверждает эту мысль. «Лейпцигские книгопродавцы богатеют, что для меня удивительно». Почему же удивительно? Ведь даже никакой войны в Саксонии на тот момент нет – последний раз боевые действия велись во время Семилетней войны, когда в 1756 году прусская армия Фридриха Великого вторглась в княжество. Следующая война будет здесь только в 1806-м, когда саксонцы после поражения Пруссии в войне с Наполеоном переметнутся на сторону победителя – и саксонский курфюрст получит титул короля. Впрочем, эта затея не увенчалась успехом – не где-нибудь, а под Лейпцигом в 1813 году французский император потерпел сокрушительное поражение в Битве народов[17], саксонская армия дезертировала, саксонский король Фридрих Август I – тот самый, что был курфюрстом во время визита в его владения РП, – оказался даже в прусской тюрьме. Но пока в Лейпциге все спокойно, в отличие от Парижа, где в те самые дни начинается Революция. В этом смысле Германия Карамзина, идеальная Германия – «вечное настоящее Европы», только вот вечность эта оказалась мнимой. Европа – а вместе с ней и Германия, Лейпциг – стояла на пороге.

Мир и процветание – да, однако богатство лейпцигских книготорговцев вызывает у РП удивление. Причины тому не внешние, а внутренние, порожденные само́й книжной культурой и экономикой. РП поражает спрос на книги в Лейпциге – ведь те, кто, казалось бы, составляет главную группу потребителей этого вида продукции, могут заполучить доступ к ней либо почти бесплатно (публичные библиотеки), либо в результате бартерного обмена (книга на книгу). Кто же покупает? На чем зиждется богатство лейпцигских книготорговцев – тем более что индустрии угрожает и издательское пиратство? А вот как раз на спросе тех, кто, как мы узнаем из «Писем», сидит в публичном саду и почитывает, – на добропорядочных бюргерах. И на тех, кто читает дома, не имея возможности предаваться любимому занятию в общественном месте – на их дочерях и женах. Книги, являясь важной частью рыночной экономики, производства товара и торговли, несут немцам не только добродетель и просвещение, но и материальный достаток. И это еще один сюжет, который Карамзин хочет привнести в русскую общественную повестку. Книги – не для избранного круга образованных добродетельных людей, не для масонов, мартинистов, философов, богачей-аристократов и просто «книжников» – они для всего общества, по крайней мере той ее части, что разумеет грамоту.

Конечно, Карамзин имел в виду и опыт Николая Ивановича Новикова – невероятно талантливого и энергичного русского культурного подвижника, затеявшего и печатавшего около дюжины периодических изданий, выпустившего десятки книг, открывавшего книжные лавки в столицах и в провинции. Как Петр, как Карамзин, Новиков в одиночку пытался изобрести, создать, практически с нуля новую Россию – в его случае книжную. По замечанию историка Василия Осиповича Ключевского, «издательская и книгопродавческая деятельность Новикова в Москве вносила в русское общество новые знания, вкусы, впечатления, настраивала умы в одном направлении, из разнохарактерных читателей складывала однородную читающую публику, и сквозь вызванную ею усиленную работу переводчиков, сочинителей, типографий, книжных лавок, книг, журналов и возбужденных ими толков стало пробиваться то, с чем еще не знакомо было русское просвещенное общество: это – общественное мнение. Я едва ли ошибусь, если отнесу его зарождение к годам московской деятельности Новикова, к этому новиковскому десятилетию (1779–1789)». Начатое Новиковым Карамзин продолжал – не только как журналист и журнальный редактор, но и как создатель языка русского общественного мнения и формирователь его повестки. Книги и книжное хозяйство не могли не войти в эту – карамзинскую – повестку. Думаю, отсюда столь подробное описание книжного мира Лейпцига.

Здесь же мы обнаруживаем еще один – почти полностью невидимый – разворот сюжета «Россия и Европа» в том виде, как его понимал Карамзин. Это сюжет о том, как соотносится моральная ценность книги – книги как таковой, Книги с большой буквы, а не отдельного издания, пусть и самого интересного и полезного, – с ее рыночной ценой, с тем, что приносит богатство лейпцигским книготорговцам. Здесь Карамзин следует за одним из главных течений общественной мысли XVIII века, за французской школой экономической теории, именуемой «физиократами»[18]. Эта школа была очень влиятельна во Франции второй половины своего столетия, представители ее занимали важные государственные должности во Франции, их учение хорошо знали в других странах Европы, а в Британии считали (и считают) «политическую экономию» собственным изобретением, детищем шотландца Адама Смита. Безусловно, Карамзин отлично знал теорию физиократов, тем более что в России на ранней стадии царствования Екатерины Великой было даже создано Вольное экономическое общество, да и вообще хозяйственная политика императрицы до 1780-х годов во многом опиралась на их идеи. Впрочем, в 1790–1791 годах, когда сочинялись и публиковались «Письма русского путешественника», отношение как Екатерины, так и вообще российской власти к физиократам сменилось на отрицательное. Сыграл свою роль и визит одного из них, Мерсье де ла Ривьера, которого императрица пригласила в Россию по рекомендации Дидро: поездка закончилась взаимным охлаждением. Оттого осторожный Карамзин физиократов не упоминает, но некоторые идеи их круга излагает, пользуясь, казалось бы, не очень подходящим материалом.

В основе учения физиократов лежит идея идеального соответствия экономических отношений между людьми так называемому «естественному порядку» вещей в мире. Здесь мы опять оказываемся среди представлений века Просвещения с его – в крайней форме сформулированным Жан-Жаком Руссо – культом «естественного», «природного», следующего Натуре. Прав только естественный порядок вещей, неправы те, кто пытаются этот порядок втиснуть в рамки и ограничить запретами. Оттого следует отменить все сковывающие естественные законы хозяйственные барьеры и дать людям спокойно трудиться и – особенно – обмениваться плодами труда; тем более что эти нелепые препоны есть наследие старого феодального порядка, Средних веков, «черная легенда» о которых уже сложилась в XVIII веке. Из такой исходной точки следовало несколько магистральных путей рассуждения на экономические, политические и социальные темы, однако нас здесь интересует довольно узкий вопрос. Мишель Фуко в своей книге «Слова и вещи», анализируя работы Этьенна Бонно де Кондийяка (который физиократов критиковал) и классика этого направления Анна Робера Жака Тюрго, пишет: «В качестве отправной точки (анализ Кондийяка, Тюрго и других. – К.К.) он выбирает не то, что отдано, но то, что получено в обмене: та же самая вещь, по правде говоря, но рассматриваемая с точки зрения того, кто в ней нуждается, кто ее просит и кто согласен отказаться от того, чем он обладает, чтобы получить эту другую вещь, оцениваемую им как более полезную и с которой он связывает большую стоимость. Физиократы и их противники движутся фактически в рамках одного теоретического сегмента, но в противоположных направлениях; одни спрашивают, при каком условии и какой ценой благо может стать стоимостью в системе обменов, а другие – при каком условии суждение, связанное с оценкой, может превратиться в цену в той же самой системе обменов». Если уйти от специальной политэкономической терминологии, то речь здесь идет о том, отчего кому-то вдруг позарез требуется получить что-то – и что эта персона может не пожалеть взамен. Речь идет именно о «суждении» по поводу той или иной вещи, о суждении, приводящем к формированию цены на нее. Именно так «благо может стать стоимостью в системе обменов». Если вернуться к разбираемому пассажу «Писем», то книги для лейпцигского (саксонского, германского) общества оказываются здесь в системе представлений, анализируемой Фуко, системы, в которой сходятся физиократы и их оппоненты. С одной стороны, книги несомненно, по мнению Карамзина, являются «благом», точнее благом является то, что содержится в книгах. Книги становятся «стоимостью», причем немаленькой – соответственно, лейпцигские книготорговцы богатеют, несмотря на возможность раздобыть книгу и иным образом, без участия денег. Это происходит оттого, что публика действительно нуждается в книгах и согласна отказаться от части своего имущества ради возможности ими обладать. Именно такая нужда определяет условную стоимость книги – то есть ее место в представлениях общества о необходимом. Это место высоко, оттого торговля книгами – как и их издание – идет бойко. Однако перед нами вовсе не банальность вроде «спрос диктует предложение» – дело ведь в том, что без априорного существования книг и книжной культуры не может быть спроса на книги в данный конкретный момент. То есть наличие в мире вещи – книги – и наличие содержащегося в ней «блага» определяют в конце концов то, что люди хотят их получить. Ничто ничему не предшествует – ни «спрос» «предложению», ни «предложение» «спросу»; наоборот, одновременность блага и выражающей его стоимости заложена в естественном порядке вещей. Но здесь нас поджидает еще одна ловушка – ведь «естественный порядок вещей» есть порядок природный, однако в Натуре нет книг, а руссоистский «естественный человек» не читает. Все верно; только здесь «естественность» подразумевает не Природу, а Культуру; Культура – естественность второго порядка, отражающая естественность более фундаментальную, первого уровня. Природа устроена таким-то и таким-то образом. Свободные люди избирают для себя следование этому порядку вещей – и надстраивают над ним свой порядок, конгруэнтный изначальному, естественный, но не совпадающий с базовым, ибо никто кроме безумцев, вроде того же Руссо, не станет утверждать, что следует сжечь книги, разрушить академии, сломать музыкальные инструменты. В конце концов, даже Руссо зарабатывал переписыванием нот.

Иными словами, Карамзин – незаметно следуя спорам вокруг теорий физиократов – предлагает русской публике свободно избрать именно «естественный порядок вещей», но на европейский, культурный лад. Он вносит возможность такого выбора в общественную повестку, пытается навести фокус формирующегося общественного мнения на устройство общества, которое он обнаружил в Германии, точнее – в Лейпциге. Вообще, вояж РП – перемещение от одного варианта «естественности» к другому, от немецкого идеального к швейцарскому, слишком идеальному, слишком близкому Природе, затем – к французскому, где Революция происходит под лозунгом слома нелепых препонов на пути человека к счастью, которое также понимается как следование тому же самому естественному порядку вещей. Французский вариант внушает РП опасение – и страх Карамзину, который сочинял и публиковал «Письма» уже во время кровавой стадии Революции. Но еще один вариант – английский. Здесь, на острове, все традиционно и все следует установлениям прошлого. В то же время Англия – в каком-то смысле самая передовая из европейских стран. Карамзину приходится как-то справляться с этим парадоксом. Это было нелегко, учитывая, что в Англии он был недолго.

В поучение англофилам

РП ступил на английский берег в один из дней июня 1790 года – и отправился в обратный путь в Россию на корабле в столь же не названный сентябрьский день. Получается, что он пробыл на острове около трех месяцев. Карамзин был в Англии значительно меньше – если верить Лотману и некоторым другим исследователям. В каком-то смысле Англии он толком не видел, довольствовавшись чисто туристическим осмотром главных достопримечательностей и несколькими прогулками по Лондону вкупе в поездками в загородные имения и дворцы. Рецензенты перевода «Писем» из Edinburgh Review немало посмеялись над неточностями и прямыми нелепостями карамзинского описания страны, отметив, что РП провел львиную долю времени в обществе русских дипломатических чиновников. Трудно не согласиться с этими упреками – разница между немецкой, швейцарской, французской частями «Писем», с одной стороны, и английской, с другой, огромная. РП исправно изображает Англию в духе европейских травелогов того времени; почти ни одно из заслуживающих упоминания мест и особенностей местной жизни не забыто. РП был в:

Вестминстерском аббатстве;

суде Justice-Hall;

знаменитой Ньюгейтской тюрьме (и еще в одной);

Бедламе;

на Бирже;

парламенте;

Королевском (научном) обществе;

соборе Св. Павла;

Тауэре;

Сент-Джеймсском дворце;

на улице Уайт-Холл;

Виндзорском замке;

Гринвиче

и т. д. и т. п., то есть в тех самых местах, в которых бывает и сегодняшний культурный турист, оказавшись в Лондоне. Описания этих мест подробны, старательны и вполне могли бы быть составлены иным человеком, нежели РП и – уж тем более – Карамзин. Любопытно, что сведения об известных достопримечательностях почерпнуты из настолько проверенных источников, что здесь автор не ошибается ничуть – в отличие от тех пассажей, которые либо вовсе придуманы, либо отражают действительный его опыт; в последних содержится немало неверного. РП точен не только в описании Тауэра или внешности премьера Уильяма Питта; его характеристики некоторых сторон жизни – будучи, судя по всему, основаны на добросовестном чтении немецко– и франкоязычной литературе о Британии – также верны, более того – они сохраняли свою актуальность до недавнего времени. Возьмем, к примеру, характеристику английской кухни с ее изобилием мяса и недоверием к овощам и салату или рассуждения о дороговизне лондонской жизни – и особенно пития вин на острове. Последнее, увы, относится к нашим дням даже еще в большей степени, нежели в конце XVIII века. То же самое можно сказать и о знаменитом английском пьянстве, а также – но за пределами мультиэтнических глобалистских районов нынешнего Лондона – об островной ксенофобии. Однако это все заслуга Карамзина-литератора, даже Карамзина – будущего историка; сразу видно, что этот человек умел отлично работать с источниками. Но вот в том, что интересует нас здесь, в нашей книге, – того, что Карамзин с помощью РП сказал оригинального, важного для русской публики и для русской общественной повестки, – с этим в английской части «Писем» скудновато. Даже вещи, которые РП действительно говорит как бы от себя, – например, восторги по поводу прелестей английских женщин, – для наших целей не подходят. Разве что можно отметить сравнение Лондона с Парижем, тонкое и меткое, которое РП строит на сопоставлении двух образов жизни, двух национальных характеров (выражение тогда еще неизвестное) – эта тема надолго вошла в русское общественное мнение, разделив отечественных литераторов на тех, кто предпочитает блестящий грязный Париж (относительно) чистому, удобному деловому Лондону, и наоборот. Но даже это сравнение потеряло актуальность уже во второй половине XIX века; масштабная перестройка французской столицы, предпринятая бароном Османом по приказу Наполеона III, превратила город узких средневековых улиц в идеальную имперскую столицу с рационально расположенными широкими бульварами, по которым так легко перебрасывать пехоту, кавалерию и пушки для подавления очередной революции. Да и баррикаду на каком-нибудь Севастопольском бульваре не построишь, он огромный. В конце концов уже во второй половине прошлого столетия Лондон перестал быть «удобным» – после правления Маргарет Тэтчер приток иностранных денег превратил город из дороговатого и довольно удобного для жизни в дико дорогой и совсем не удобный (по континентальным меркам). Так что знаменитое соперничество двух столиц, существовавшее, кстати говоря, не только в головах русской публики, сошло на нет. Тем не менее отдадим Карамзину должное – благодаря ему эта тема стала обсуждаться в русской словесности (в русских салонах, думаю, она обсуждалась и без него), достигнув своего пика в «Былом и думах» Александра Ивановича Герцена, который, как известно, живал и в Париже, и в Лондоне. Герцен, человек со средствами, много ездивший по Европе, имел все возможности для основательного, глубокого сравнения.

Тем не менее английская часть «Писем» оказалась важной для русской общественной повестки – но не потому, что какие-то черты английской жизни предоставили для этого возможность, и уж совсем не потому, что этому способствовали разговоры РП с местными культурными деятелями, разговоры, которые он так любил вести на континенте. В Германии, Швейцарии и даже в лихорадочно-тщеславном революционном Париже РП посещает поэтов, философов, ученых и беседует с ними. Иногда эти беседы превращаются в дружескую привязанность, как у РП случилось в Цюрихе с Иоганном Каспаром Лафатером. В Англии же ничего подобного. РП клянется именами Шекспира и Бэкона, он поминает Гоббса, Локка и Ньютона, он восхищается Ричардсоном, Стерном и Юнгом, однако ни с одним английским писателем или философом он так и не встречается. И нельзя сказать, что Карамзину в 1790 году было не с кем перекинуться словом в Лондоне, отнюдь: местная журнальная жизнь кипела, Эдмунд Берк готовил к печати свои ставшие знаменитыми «Рассуждения о французской революции», Уильям Блейк только-только выпустил «Песни Невинности и Опыта», политический радикал Уильям Годвин сочинял «Очерки английской истории», а его будущая жена Мэри Уолстонкрафт начала проповедь равенства женщин. Все это могло заинтересовать – и даже увлечь – Карамзина (и уж точно РП), захоти он обратить внимание на действительную общественную жизнь страны, которую посещал. Но внимания не было – как и интерес не возник. Можно, конечно, винить языковой барьер – судя по всему, разговаривать на английском Карамзин не мог. Но дело не только в этом. В Германии и Швейцарии его занимало устройство местной жизни в соотношении с историей и (очень важно!) устройством того, как думают здешние знаменитые деятели культуры. Плюс благодаря знанию немецкого он с легкостью мог наблюдать нравы. Во Франции его интересуют только история и только революция, причем революция прежде всего в контексте идей – как совсем старых, так и совсем недавних. В Англии его интерес сужается до достопримечательностей – и, опять-таки, до устройства местной жизни. Отметим также, что достопримечательности он описывает на фоне того, как здесь люди привыкли жить; достопримечательности в Англии как бы концентрируют в себе местный порядок вещей. И здесь мы опять возвращаемся к теме «естественного порядка».

Мне кажется, что Карамзин намеренно сделал английскую часть «Писем» такой, какой она в итоге получилась. Он понимал, что его «континентальный подход» здесь – по упомянутым причинам – не сработает. Более того, он пишет эту часть, имея в виду уже сложившийся у весьма узкой части русской публики образ Англии. Этот образ – как раз страны и общества, стоящих на естественном порядке вещей, естественном, конечно, для этих мест, оттого и незыблемом. А если порядок вещей здесь незыблемый, то, учитывая скверное знание языка, можно положиться на сделанные другими описания острова. Но вот выводы должны быть свои – и они как бы не об Англии, а о России. Поэтому расширенный конспект прочитанного Карамзиным об Англии венчается в конце этой части «Писем» исключительно любопытной главкой, ретроспективно придающей ценность всему написанному об этой стране выше. О ней мы сейчас и поговорим.

Англомания – явление хоть и узкое, но глубоко укорененное в российском правящем классе послепетровского времени, явление, не исчезнувшее даже в советское время, став достоянием более широких слоев населения, впрочем также не самых низших, интеллигенции. Конечно, от знаменитого англофила второй половины XVIII века, русского посланника в Лондоне графа Семена Романовича Воронцова, до советского кинорежиссера Игоря Масленникова, создавшего Священное Писание Позднесоветского и Постоветского Англомана, сериал о Шерлоке Холмсе, дистанция огромная. Тем не менее можно обнаружить некоторые черты английского устройства жизни и английской культуры[19], которые в течение двухсот с лишним лет так привлекают образованного русского человека. Главная из этих черт – приверженность традиции и нерушимый ритуал жизни. Естественно, на самом деле подавляющая часть населения Англии никаких таких традиций не имела и не имеет и жизненный ритуал у этих людей самый немудреный, весьма похожий на оный в любой другой европейской стране. Но в данном случае речь идет, конечно же, об аристократии и части среднего класса – в том виде, как они сами себя воспринимают и изображают в литературе, живописи, а позже – в театре и кино. Набор ритуалов, которыми исчерпывается повседневная жизнь, уютные привычки плюс эксцентричность, не ставящая, впрочем, под сомнение здравый смысл, – вот что нравилось и нравится тем, кто живет в совсем ином обществе, имеет совсем иную историю, в которой эксцентричность является мейнстримом, а проявления здравого смысла кажутся эксцентричностью. Но это еще не все. Русская англомания по большей части – удел людей, которых можно условно назвать «либералами», точнее «либерально мыслящими», вне зависимости от того, что их взгляды ровным счетом никак не проявляются в их деятельности. Таким людям нравится устройство «английской свободы» – или, если говорить исторически верно, «английских свобод», liberties. Эти свободы укоренены в традиции страны, точно так же, как, по мнению русских либералов, рабство укоренено в традиции их страны. Отсюда симпатии к Другому, которому повезло родиться там, где свобода есть один из насущнейших элементов самого состава общественной атмосферы. Там легко дышать. В силу вышесказанного в этой условной «Англии» за свободу не нужно ни сражаться, ни прилагать усилий для ее поддержания – она здесь по умолчанию, часть естественного для этой страны порядка вещей. Это Другой, которым Мы никогда не станем, – оттого симпатии к нему столь постоянны и столь безобидны; одной рукой можно грабить собственных крепостных и отдавать их в рекруты, а другой перелистывать заветный томик того же Адама Смита (кстати, шотландца, а не англичанина) или – да простит мне читатель подобный анахронизм – сэра Исайи Берлина (кстати, не англичанина, а рижского еврея и беглеца от большевиков). Эти «англичане» все правильно говорят про «свободу», у них там с ней очень хорошо; но России это почти не касается, увы. Оттого мы создадим портативную Англию – в своей голове, на своей книжной полке, в своем доме или поместье, в конце концов в телевизоре.

Еще одна важнейшая черта русской англомании – постепенное исчезновение в ней социального, даже классового чутья. Первоначально, когда англоманами были русские аристократы, с этим все было хорошо – жестко иерархизированное английское общество с почти непроходимыми перегородками между аристократией, средним классом и условным «народом» идеально соответствовало обстановке жизни условного «Воронцова». Аристократ испытывал симпатию к миру, в котором правили аристократы, – но, в отличие от России, английские лорды и сэры делали это правильно и с соблюдением вековечных традиций индивидуальной свободы и парламентского правления. Но вот уже русские англоманы середины XIX века перестают понимать, чем же на самом деле они восхищаются, предпочитая не замечать, что в их любимой стране почти половина населения либо пауперы, либо близки к нищете. Когда Чаадаев или Хомяков восхищаются добропорядочным, крепким, чисто вымытым и хорошо одетым английским крестьянином, они делают вид, что не знают известного факта: конкретно этот крестьянин – один из немногих сельских жителей, сохранивших свой социальный статус в ходе огораживаний и последовавшей за ними индустриальной революции. Дальше – больше; к концу прошлого столетия советские англоманы, добавив, конечно, к Шекспиру и Чарльзу Диккенсу Агату Кристи и группу «Битлз» (и позабыв об Адаме Смите), стали отождествлять себя чуть ли не исключительно с правящим английским классом, упустив из виду, что, окажись они на любимом острове, их тут же бы поставили на место. И место это внизу социальной лестницы или даже вне ее.

Карамзин стал первым, кто попытался отрефлексировать русскую англоманию, поместив ее в русскую общественную повестку. К этому были важные причины. С одной стороны, пример Великобритании (как государства, а не просто «Англии») был исключительно важен для аристократической фронды в России второй половины XVIII века – первой трети XIX. Собственно, это был чуть ли не единственный положительный образ общественного и государственного устройства, стоявший перед глазами образованного русского аристократа, ненавидящего монархический деспотизм, неважно чей и чем вызванный, Петра ли III, Екатерины ли Великой или – уж тем более – Павла I. Пример страны, в которой есть монарх, но он связан мнением парламента, который, в свою очередь, полностью выражает интересы крупных землевладельцев, страны, где по прихоти монарха тебя не могут ни оскорбить, ни тем более посадить в тюрьму или убить (а ты сам можешь, использовав социальное положение и богатство, это сделать с тем, кто ниже тебя), – такой пример был очень привлекателен. Тем более что страна, устройством которой можно восхищаться, является, во-первых, экономически и технологически передовой, а во-вторых, относительно близкой России некоторыми своими особенностями. За передовыми приятно следовать; в этом смысле «Англия» выгодно отличалась от Италии или даже Германии, которыми восхищались больше и чаще, но которым не подражали, ибо невозможно и незачем. Следовать ведь нужно за теми, кто идет впереди, не так ли? В то же время «Англия» не Китай и даже не Франция; как и Россия, она страна европейская, но на отшибе, как и Россия – гигантская и населенная самыми разными народами (я имею в виду колонии). Наконец, как и в России, в «Англии» церковь является частью государства; не забудем, что, проводя церковную реформу, лишившую русское православие самостоятельности, Петр Великий во многом ориентировался на опыт Реформации Генриха VIII. Русский аристократ считал поход в церковь важной частью социального ритуала, но место, которое он отводил вере и религии в жизни общества, было жестко определенным и контролируемым рациональностью (в его, конечно, понимании). Для него церковь должна быть где-то там, рядом с монархией – в области ритуала и церемонии, этих основ разумно устроенного общества.

Карамзин почти полностью не разделял этих взглядов – и чем старше становился, тем дальше от них уходил. Он, во-первых, не был аристократом, во-вторых, фрондером, в-третьих, Карамзин, как мы видели, имел совсем другие представления об идеальном устройстве общества. Тем не менее условная «Англия» существовала в сознании части правящего класса, притом той части, что в течение нескольких десятков лет по своей прихоти меняла царей на русском престоле. Не считаться с этими людьми было бы нелепо – да и перемены в государстве и обществе во многом зависели от них. Так что отрефлексировать, определить, чем же на самом деле «Англия» является – или может стать – для русской общественной повестки, особенно в ранний период ее формирования, было необходимо. Отсюда и особенности «английской части» «Писем» – это не «путешествие по стране», а ее компактное описание с целью дать общее и объективное представление. Германия, Франция и даже Швейцария – они по умолчанию понятно чем являются, даже если русская публика чего-то не поймет, какой-то важной черты – не страшно, в этих частях «Писем» задача была иной. Но в Англии – только так: подробное описание главных достопримечательностей, в которых сконцентрирована история страны, ее традиции, ритуалы и проч., немного оживляющих скучноватый текст рассуждений о женщинах и ценах на вино и, наконец, вывод – та «Англия», которая, собственно, и должна остаться в русском общественном сознании.

Рассуждение РП о том, что же такое «Англия», – в записи, помеченной «Лондон, сентября… 1790». Оно строится следующим образом. Сначала идет небольшой кусок воспоминаний о том, как автор в юности восторгался Англией, ревностно следил за ее политическими и военными делами («болея», кстати говоря, за нее в войне с восставшими американскими колониями) и, конечно, упивался английскими романами, в которых представлен «английский характер». За этим следует история охлаждения – при том что РП Англию не ругает, нет, он воздает ей и ее жителям должное, однако к этому «должному» он сегодня (почти) равнодушен. Причин охлаждения несколько, и главная заключена в однокоренном слове, в прилагательном «холодный». В Англии холоден климат – не в смысле температуры, а общего ощущения, он «сырой, мрачный, печальный». Из климата выводится почти все остальное – и характер местных жителей, и их диета и образ мысли. Все, абсолютно все противоположно русскому; так, по крайней мере, уверяет РП. Он даже поднимает руку на расхожую в то время истину об особой «глубокомысленности» англичан, противопоставляя островным философам континентальных: «Пример Бакона, Невтона, Локка, Гоббеса ничего не доказывает. Гении родятся во всех землях, вселенная – отечество их, – и можно ли по справедливости сказать, чтобы, например, Локк был глубокомысленнее Декарта и Лейбница?» Дело не в том, что в «Англии» РП все совершенно иное, нежели на континенте (и в России, робко намекает автор), как раз наоборот, там все вроде бы такое же, но непоправимо чужое. Это обстоятельство и создает особое напряжение в отношениях между этими европейскими регионами. К примеру, РП отмечает распространение просвещения и книжности в Англии – явно ничуть не меньшее, нежели в его любимом Лейпциге: «…здесь ремесленники читают Юмову “Историю”, служанка – Йориковы проповеди и “Клариссу”; здесь лавошник рассуждает основательно о торговых выгодах своего отечества, и земледелец говорит вам о Шеридановом красноречии; здесь газеты и журналы у всех в руках не только в городе, но и в маленьких деревеньках». Картина, конечно же, идеальная и почерпнутая из вторичных источников, а не из прямых наблюдений РП (или даже Карамзина), но тем не менее в ней есть своя правда. Действительно, Британия конца XVIII века – страна массовой по тем временам печати, страна (и особенно ее столица), буквально заваленная книгами, брошюрами, памфлетами, карикатурами. Более того, это страна, знающая грамоту. У историков разные мнения по поводу конкретных цифр, но очевидно, что в середине XVIII столетия в Англии читать умело больше половины населения (мужчины больше, женщины меньше). В Шотландии эти данные еще выше, несмотря на бедность этой страны по сравнению со своим южным соседом. В России к концу того века грамотных было, по разным позднейшим подсчетам, от 3,5 до 7 %. Причина столь удивительной разницы (как и лидерства Шотландии, Англии, а на континенте – Нидерландов) проста – протестантизм, особенно в его кальвинистском и нонконформистском изводах. Будучи членом церковной общины, не предполагающей централизации, а также посредника между человеком и Богом, приходится быть грамотным – чтобы самому читать Библию и Псалтырь, переведенные на родной язык. В странах, где Библия и богослужебные книги были на чужом для населения языке и где сама церковь имела строгую вертикальную иерархию, – там с народной грамотностью было гораздо хуже; чтение оставалось прерогативой высших классов. К этому фактору добавим еще один – технический прогресс и промышленную революцию, которая вела к урбанизации и росту среднего городского класса. Это в мечтаниях английского общества (и тех иностранцев, кто мечтал в том же духе) жизнь на острове идиллическая и сельская; на самом деле во второй половине XVIII века началось быстрое перераспределение населения в пользу городов. Стали появляться другие мегаполисы, кроме Лондона, города, о которых ранее и не слышно было, – Лидс, Манчестер, Шеффилд и др. Горожане читали гораздо более охотно, нежели селяне, – да и свободные деньги на покупку газет, журналов и книг у буржуазии появились. Вроде бы все то же самое, в Лейпциге. Однако на самом деле не так. Немецкие книгопродавцы торгуют «благом», их книги – ученые, философские, поучительные, полные высокой морали. В Англии развивается не столько «книгопечатание» (хотя, конечно, и количество издаваемых книг с 1700 года по 1790-й увеличилось вчетверо), сколько «пресса», она не столько о «благе», сколько о «злобе дня». Оттого РП не очень доволен такого рода просвещением и «рассуждением». И, конечно, не английский тип книжной экономики и книжного мира как такового является для Карамзина идеалом.

Англичане холодны, хотя и бывают великодушны, они эгоистичны, хотя и придерживаются строгих принципов порядочности. В подобных рассуждениях РП недалеко уходит от расхожего мнения, давно распространенного на континенте, однако оно ему действительно нужно. Дело в том, что эта черта национального характера[20] служит обоснованием рассуждения на социальные темы – а вот это уже ново и важно для Карамзина. Именно в этой точке он выходит за пределы давно сказанного – причем не им. Целый пассаж посвящен тому, что многие гости острова Британия не замечали тогда – и стараются не замечать до сегодняшнего дня. Речь идет о чудовищной социальной пропасти – причем не между сословиями и классами, нет, все гораздо проще – это пропасть между богатыми и бедными. Последним здесь могут помочь материально – однако их презирают: «Замечено, что они в чужих землях гораздо щедрее на благодеяния, нежели в своей, думая, что в Англии, где всякого роду трудолюбие по достоинству награждается, хороший человек не может быть в нищете, из чего вышло у них правило: “Кто у нас беден, тот недостоин лучшей доли”, – правило ужасное! Здесь бедность делается пороком! Она терпит и должна таиться! Ах! Если хотите еще более угнести того, кто угнетен нищетою, пошлите его в Англию: здесь, среди предметов богатства, цветущего изобилия и кучами рассыпанных гиней, узнает он муку Тантала!.. И какое ложное правило!» Конечно, РП несколько преувеличивает; кальвинистский принцип предопределения, из-за которого к бедным относятся как к обреченным быть таковыми, ибо эти люди изначально плохи, – он, конечно, не был характерен для всей Англии. Более того, Карамзин умудрился не заметить того же самого подхода в Швейцарии, на родине кальвинизма. Тем не менее это очень важный пункт. Карамзин указывает действительным и потенциальным русским англоманам, которые готовы объявить островные порядки образцовыми: посмотрите, какую цену следует за это заплатить! Причем цена – социальная; имущественное неравенство усугубляется еще и моральным угнетением; «Англия» – хорошая страна, но для богатых и состоятельных. Беднякам лучше жить в другом месте. Вывод напрашивается простой – значит, для России такие порядки и такой образ мысли решительно не подходят. Карамзин чуть ли не первым вводит тему социального неравенства в русскую общественную повестку. Отметим также, что в его интерпретации эта тема универсальна; Карамзин говорит не о характерной только для России социальной беде – не о крепостничестве, а о «бедных» вообще, помещая таким образом свою страну в широкий европейский (и даже мировой) контекст. Для него Россия – прежде всего часть цивилизованного мира, мира, в котором есть общая социальная беда. Что касается крепостного рабства – то это «свое», и оно решается по-другому. Возвращаясь к «холодности» англичан: оттого они и не спешат морально поддержать своих бедняков, что считают их обреченными на нищету в силу низкой морали и проч.

Наконец, второе предупреждение Карамзина русской образованной публике, склонной к англомании. Это уже месседж не морально-социальный, а чисто политический. Все прекрасно в Англии – и конституция (неписаная, кстати говоря, на самом деле – свод установлений прошлого, ставших прецедентами), и парламент. Благонамеренному русскому остается только мечтать о таком. Однако – и Карамзин с помощью РП прямо указывает на это – деспотизм политической элиты ничуть не лучше деспотизма монарха: «Они горды – и всего более гордятся своею конституциею. Я читал здесь Делольма[21] с великим вниманием. Законы хороши, но их надобно еще хорошо исполнять, чтобы люди были счастливы. Например, английский министр, наблюдая только некоторые формы или законные обыкновения, может делать все, что ему угодно: сыплет деньгами, обещает места, и члены парламента готовы служить ему. Малочисленные его противники спорят, кричат, и более ничего». Нарисованная РП картина не очень привлекательна; даже дальнейшее рассуждение о том, что описанному «министру» «опасно во зло употреблять власть свою», не сильно эту картину улучшает. Единственное, что способно помешать главе правительства использовать свою огромную власть во зло, – «просвещение» англичан, которое дает им возможность «знать наизусть свои истинные выгоды». Учитывая то, что говорилось о местных жителях в предыдущем абзаце «Писем», под «истинными выгодами» понимается все тот же самый «тонкий эгоизм». Получается, что деспотизм правящей элиты сдерживается лишь ее же собственным эгоизмом – и эгоизмом состоятельных островитян вообще. Картина не очень привлекательная. Карамзин свою задачу выполнил, предупредив русское общественное мнение уже прямо и недвусмысленно: «Всякие гражданские учреждения должны быть соображены с характером народа; что хорошо в Англии, то будет дурно в иной земле. Недаром сказал Солон: “Мое учреждение есть самое лучшее, но только для Афин”. Впрочем, всякое правление, которого душа есть справедливость, благотворно и совершенно». Именно: благотворно и всеобщеприменимо то устройство государства, которое держится на принципе справедливости. В карамзинской «Англии» этого принципа нет.

В отличие от Франции – и особенно от Швейцарии и Германии – Англия не может дать хороший пример русскому обществу. Она важна для него – но она совсем о другом. «Видеть Англию очень приятно; обычаи народа, успехи просвещения и всех искусств достойны примечания и занимают ум ваш. Но жить здесь для удовольствий общежития есть искать цветов на песчаной долине – в чем согласны со мною все иностранцы, с которыми удалось мне познакомиться в Лондоне и говорить о том. Я и в другой раз приехал бы с удовольствием в Англию, но выеду из нее без сожаления». Обратим внимание на слово «общежитие» – оно в русском языке тогда обозначало совсем иное, нежели сейчас. «Общежитие» – совместное житье, общее житье, общественная жизнь. Английское «общежитие», сколь интересным оно ни было бы для иностранца, в жизнь других обществ не конвертируется.

В сентябре 1790 года РП садится в Лондоне на корабль и отправляется домой, в Россию. Путешествие завершено, деньги кончились, все, что нужно было описать и рассказать, – описано и рассказано. Миссия РП выполнена – и теперь за дело принимается Николай Михайлович Карамзин, которому предстояло не только придумать для России язык разговора на общественно значимые темы, но и определить сами эти темы. Собственно, все, что он тогда предложил, осталось в русской общественной повестке. Прежде всего, это представление об общественном благе, которому можно следовать только при условии индивидуального, персонального просвещения и добродетели. Подобные основания естественны для того порядка вещей, что заведен на Европейском континенте, прежде всего в Германии, – и они имеет прямое отношение к России. Ведь этот естественный порядок установлен людьми, следующими Природе, так что русскому обществу следует задуматься о том, как ему сделать то же самое. Нет, не перенимать ни в коем случае – а создавать, быть может, почти с нуля, как Петр создал новую Россию. Но как найти путь между Сциллой слишком тесной связи с естественным порядком Природы (Швейцария) и Харибдой новоизобретенного, навязываемого силой якобы естественного порядка вещей (Французская революция)? И как быть Россией, не отказавшись от своей принадлежности к Европе? От будущих ответов зависело дальнейшее развитие русского общественного мнения. Однако для начала нужно хотя бы приняться за обсуждение этих вопросов. Карамзин предоставляет такую возможность: он оставляет читателя с «Письмами русского путешественника» – и отправляется в совсем другие странствования, не упуская, впрочем, из виду того, что происходит с его книгой. Увы, в отличие от его позднего и самого знаменитого труда, «Истории государства Российского», с «Письмами» никакого громкого общественного сюжета не сложилось. Однако не все так плохо – слова и темы эпистолярия РП незаметно, но прочно стали частью общественной дискуссии в России. По сути, почти все до сего дня сказанное об устройстве российской жизни в ее отношении к Европе (Западу) можно издавать в качестве бесконечных приложений к «Письмам русского путешественника». Наконец, те, кто окончательно сформировал язык общественной дискуссии в России и сформулировал соответствующую общественную повестку, – они ведь тоже были русскими путешественниками, которые почти во всем следовали маршруту РП. Изменился лишь ландшафт, по которому лежал их путь, – это сделали изобретенные в Англии паровозы и совершенная во Франции революция. Первого Карамзин не видел, а начало второй застало его на въезде в идеальный европейский город «старого» – дореволюционного – «порядка».

И, да, почти все они потом писали именно письма – от Герцена до Ленина.

Глава II. Чаадаев: наше всё

Благоразумнее всего не писать, но учиться и учить устно, ибо написанное остается.

Климент Александрийский

Можете ли вы представить себе Денди, взывающего к народу, – ну разве что с издевкой?

Шарль Бодлер

Следующий, за Карамзиным

Через 24 года после Николая Михайловича Карамзина в Британии, во Франции и в Швейцарии побывал Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856). Как и для первого героя нашей книги, эта поездка, своего рода Grand Tour[22] русского дворянина, сыграла огромную роль в его собственной судьбе – а также в судьбе той культуры, того общества, частью которого Чаадаев себя считал, того общества, в формировании которого он – осознанно или неосознанно, это отдельный вопрос – участвовал, пусть и довольно причудливым образом. Карамзин и Чаадаев были знакомы и встречались в Царском Селе сразу после заграничного похода русской армии – первый обитал там вместе со своим семейством, а второй, будучи офицером, стоял с расквартированным лейб-гусарским полком. Знаменитое знакомство Чаадаева с юным Пушкиным произошло тогда же в Царском Селе. Позже Чаадаев не раз упоминал Карамзина в своих сочинениях и письмах, однако не как «русского путешественника», а в качестве автора «Истории государства Российского». В каком-то смысле – именно это мы, в частности, будем обсуждать ниже, среди других сюжетов – Чаадаев продолжил дело Карамзина.

Впрочем, на этом сходство заканчивается. В конце весны 1789 года за границу отправился двадцатидвухлетний дворянин, человек сугубо гражданский, частный, имевший страсть к философии, литературе, сочинительству и к журнальному делу. Наконец, несмотря на молодые годы (не столь, конечно, молодые, учитывая тогдашнюю среднюю продолжительность жизни, что обуславливало быстрое взросление), Карамзин был несомненным моралистом, причем моралистом такого рода, которого уже лет через двадцать сочли бы простодушным. В 1823 году на борт судна, везшего в Британию триста бочек с русским салом, взошел двадцатидевятилетний отставной гвардейский офицер, ветеран Отечественной войны и заграничных походов, повидавший уже Париж – но не из коляски путешественника, а с гусарского седла; денди, нарцисс, желчный остроумец, весьма далекий и от простодушия (впрочем, не стоит преувеличивать это качество у Карамзина – все-таки дань господствовавшему тогда сентиментализму), и от – в тот период жизни – морализма. Карамзин отправлялся в Европу – страну чудес – учиться, читать, смотреть, чувствовать[23], разговаривать, понять. Чаадаев же… он поехал развеяться, полечиться, понаблюдать чужую жизнь, увидеть великие произведения искусства, купить книг. Карамзин встречался с теми, кого он читал, переводил или хотел перевести и издать на родине. Чаадаев к тому времени ничего не написал, философию знал прилично, но неглубоко, современной литературой, за исключением сочинений приятелей, а также героев своего времени, вроде Байрона, мало интересовался и никаких намерений просвещать соотечественников посредством печатного слова не имел. Кажется, единственным философом, которого он встретил в поездке, был немец Фридрих Шеллинг – да и то случайно, на водах, в Карлсбаде. Но наткнувшись на Шеллинга, Чаадаев уже не отстал от него – вел с философом беседы, а потом даже переписывался. Шеллинг оказал решительное воздействие на мировоззрение отставного русского гусара.

Наконец, путешествие Карамзина было частным предприятием, которое он – с помощью публикации своих «Писем» – возвел в ранг общественно значимого события. Путешествие Чаадаева также было приватной затеей, которая и осталась таковой. Кроме несчастного брата Михаила, вынужденного (помимо регулярных трансакций) в непристойной спешке слать деньги путешественнику[24], нескольких родственников, дюжины друзей и (конечно же!) русского правительства, сильно интересовавшегося не только связями Чаадаева с декабристами, но и его встречами за границей с Николаем Тургеневым и с английским методистом Чарльзом Куком (почему?), три года, проведенные Чаадаевым в Европе, никого не занимали. Тем не менее без чаадаевского Grand Tour «Философические письма» не появились бы на свет – а значит, не случилось бы очень важного события, без чего сегодняшнее российское общество не приобрело бы своего нынешнего вида и содержания, пусть почти никто из членов этого общества о том не подозревает. Множество сюжетов русской общественно-политической и культурной жизни ведут свое происхождение от Чаадаева и истории, приключившейся с Чаадаевым в 1836 году; даже такие, казалось бы, далекие от тех времен вещи, как риторика «холодной гражданской войны», ведущейся сегодня в российском обществе, не говоря уже об использовании властью психиатрии против несогласных, – да, все это оттуда.

Чуть не забыл: в отличие от Карамзина, Чаадаев побывал в Италии, что важно по нескольким причинам. Во-первых, Чаадаев смог заставить близких раскошелиться и на эту часть маршрута, а вот экономный и очень правильный Карамзин даже не мечтал предпринять подобное. Во-вторых, знаменитое «обращение» Чаадаева к христианству (точнее, к католицизму) произошло именно там, в Риме. Получается, что бедный Михаил Чаадаев выдал – до сих пор не возвращенный – вексель русской истории и русской культуре, как, впрочем, и те друзья Чаадаева, что ссужали его деньгами в Италии и в других частях Европы, включая Россию.

Карамзина часто вспоминают, почитают, иногда цитируют, но почти никогда не читают. Чаадаева цитируют чаще (две-три возбуждающие интеллигентного обывателя фразы на самом деле), но не читают еще в большей степени, нежели Карамзина. Оба остались в русской истории – и истории русской культуры – по-разному. Карамзин – тем, что написал первую читабельную отечественную историю, и тем, что он создал современный литературный русский язык. Чаадаев – тем, что рискнул сказать соотечественникам неприятные вещи о собственной стране и за это поплатился высочайше объявленным сумасшествием. Почти ничего общего; разве что в популярном интеллигентском сознании последнего столетия оба озарены светом «солнца русской поэзии». И Карамзин, и Чаадаев были в свое (довольно короткое) время наставниками юного Пушкина, причем влияние обоих на него действительно трудно переоценить. Все это (и особенно знаменитое стихотворение Пушкина, обращенное к Чаадаеву[25]) сыграло роковую роль в посмертной судьбе наших героев в русской историко-культурной памяти. Они как бы не существуют сами по себе, их говорящие куклы включаются, лишь когда сам Пушкин поднимает рубильник, куклы двигаются и произносят слова до тех пор, пока Пушкин легким движением не выключит напряжение в сети литературного канона. Впрочем, такова судьба всех сколь-нибудь значительных деятелей поры, уже давно называемой «пушкинским временем», «пушкинской эпохой»; среди прочих стихотворцам повезло еще меньше – для них придумали унизительное словосочетание «поэты пушкинской плеяды».

Чаадаева, собственно, и помнят лишь из-за уже помянутого стихотворения Пушкина, из-за смутно различимых в прошлом его якобы русофобских высказываний в каких-то там «Философических письмах» (которые часто называют попросту «философскими») да еще благодаря странной, мутной и современным российским умом не постигаемой истории с объявлением Чаадаева безумцем. Действительно, если царь назвал его сумасшедшим, то почему не посадил на цепь в соответствующей институции? Почему разрешил спокойно жить в домике на Басманной, принимать гостей, блистать на светских мероприятиях, ораторствовать на раутах, переписываться с друзьями и знакомыми и т. д.? Почему никто из окружающих (кроме Филиппа Вигеля и еще нескольких патентованных кляузников и стукачей) не последовал за царем и не обозвал Чаадаева безумцем? Что касается нашего героя, то, забегая вперед, скажем, что он с гордостью принял дарованное императором почетное звание и после нашумевшей истории даже сочинил несколько страничек под названием «Апология сумасшедшего».

Далее я не собираюсь подробно рассказывать историю жизни Чаадаева и тщательно излагать содержание его немногочисленных сочинений. Хотя с русскими биографиями одного из ключевых героев русской интеллектуальной истории (увы) туговато (после 1917 года – три биографические книги), канва жизни Чаадаева довольно ясна. Что касается его текстов, то они добросовестно пересказаны в многочисленных трудах по истории русской мысли, особенно в сочинениях, обычно приписываемых к так называемой «русской религиозной философии», к которой воззрения Чаадаева, безусловно, относились; более того, его вполне можно назвать начинателем, или одним из начинателей, данного направления. Сегодня литераторы и журналисты – из тех, кто специализируется на общественно-политической публицистике, – любят цитировать несколько отрывков из первого и второго «Философического письма», чаще всего не подозревая, что самый популярный из них пассаж на самом деле взят совсем из другого чаадаевского сочинения, из той самой «Апологии сумасшедшего». Тем не менее время действительно глубокого философского и историко-культурного анализа воззрений Чаадаева в русской культуре и академической науке еще не пришло. Остро ощущается недостаток исследований, где чаадаевские тексты рассматривались бы в широком европейском контексте – особенно в рамках, заданных в первой трети XIX века французскими авторами, такими как Фелисите Робер де Ламенне, Жозеф де Местр, Франсуа де Шатобриан, Анри Сен-Симон и др.; прежде всего здесь важны литераторы времен французской Реставрации (1814–1830) и правления Луи-Филиппа (1830–1848)[26]. Тем не менее здесь мы не будем браться за подобную задачу, разве что в те моменты, когда подобный анализ понадобится нам для достижения своей собственной цели. Так какова же она, наша цель, наша задача?

Тексты Чаадаева в обрамлении драматической истории, произошедшей с ним в 1836 году, когда было опубликовано первое «Философическое письмо», оказали огромное влияние на формирование русского общественного сознания, задав некоторые важнейшие темы и способы публичной дискуссии, которая ведется в образованной части общества уже 180 лет. Более того, тот факт, что Чаадаев первым сформулировал эти темы именно как темы, позволяют считать его – вслед за Карамзиным – одним из создателей языка этой дискуссии. Тема языка как такового здесь исключительно важна еще и потому, что «Философические письма», как и почти все прочие сочинения (включая значительную часть эпистолярия) Чаадаева, написаны на французском. Обращаю особое внимание читателя на это обстоятельство. Дело в том, что, хотя в то время французский был языком аристократии и части дворянства, универсальным языком европейской культуры и дипломатии, перед нами не карамзинский 1789-й или 1804-й «Войны и мира», где Ипполит Куракин на светском рауте в Петербурге пытается – не очень успешно – рассказать анекдот на родном языке. Чаадаевская история разворачивается в 1830-х и дальше, когда русская литература уже вышла из тесных кабинетов немногих литераторов и ученых и сам язык обогатился огромным количеством понятий, оборотов и интонаций, поглотив и переработав тысячи самых разнообразных книг – от французских астрономических до немецких философских и даже английских поэтических. Публиковать в 1836 году в русском журнале русский перевод текста, написанного русским автором на французском, уже тогда выглядело несколько экзотично и отчасти вызывающе. Думаю, данное обстоятельство сыграло определенную роль в реакции как власти, так и части общества на публикацию первого «Философического письма». Чаадаев, который никогда ничего не делал просто так, безусловно намеренно использовал чужой – хотя во многом и свой, причем стопроцентно социально маркированнный – язык для того, чтобы говорить странные и даже обидные вещи образованной русской публике. Здесь мы попадаем в самый чувствительный нерв послепетровской русской культуры – в соотношение «своего» и «чужого», в то, что «чужое» может гораздо лучше выразить, описать, сформулировать «свое» – вызывая тем самым яростное отрицание той части общества, которая считает подобное положение дел оскорбительным для себя.

Наконец, скандал, приключившийся в связи с публикацией первого «Философического письма», настолько отпечатался в памяти образованного сословия России, что позже стал – пусть неотрефлексированной – частью генетической памяти русского интеллигента. С тех пор перечень тем, которые русский интеллигент обсуждает с другим русским интеллигентом, – или которые (безуспешно) пытается обсудить с властью и остальной частью общества, – почти целиком исчерпывается сюжетами чаадаевских текстов. Дело не только в самих сюжетах, о многих из которых спорили предшественники и современники Чаадаева, дело в скандале, который спровоцировало «Философическое письмо», – а также в само́м его жанре, стиле и способе распространения. И тут возникает вопрос: а знал ли Чаадаев, что вызовет столь серьезное возмущение? Провоцировал ли он скандал? Если да, то кого провоцировал – и зачем? Будучи человеком сугубо частным, ревниво охранявшим собственную приватность, в конце концов, будучи денди (о чем пойдет речь чуть дальше), презиравшим толпу, – отчего он выдал себя, свои письма, свои мнения на потеху именно толпе? Это тоже исключительно интересный сюжет – соотношение приватного и публичного в формирующемся общественном поле, в общественной дискуссии и ее языке в России. Так или иначе, «телескопская история» – первое в новой истории России важное событие, развернувшееся исключительно в сфере публичной дискуссии[27] – если, конечно, отставить на время в сторону смехотворное вмешательство власти. Это значит, что последующие подобные события российской общественно-политической жизни берут свое начало здесь.

Уже вышеперечисленного достаточно, чтобы оценить важность как истории самого Чаадаева, так и истории его текстов. Собственно, ими мы – в этом ключе – и займемся. Пока же позволю себе напомнить читателю биографию нашего героя – вкратце.

Жизнь и сочинения частного человека

Петр Яковлевич Чаадаев родился в 1794 году в Москве, в почтенной и небедной дворянской семье, в которой можно обнаружить и военных, и гражданских чиновников, и даже автора одной из первых историй России (князь Михаил Михайлович Щербатов, автор семитомной «Истории Российской от древнейших времен»). Петр и его старший брат Михаил еще в детстве осиротели, так что воспитанием их занималась тетка Анна Михайловна Щербатова. Юношей Петр Чаадаев слушал лекции в Московском университете и завел дружбу со сверстниками, оказавшими на него немалое влияние, прежде всего с будущими участниками декабристских тайных обществ Николаем Тургеневым (и чуть позже с его не менее известным братом Александром) и Иваном Якушкиным. Перед началом Отечественной войны 1812 года вступил в военную службу, сначала в Семеновский полк, а затем – в Ахтырский гусарский. Прошел все кампании от 1812-го до 1814-го, с русской армией вступил в Париж. После возвращения в России служил в лейб-гвардейском гусарском полку, жил в Петербурге, навещал Царское Село, где, как мы уже говорили, завел дружбу с Пушкиным и знакомство с Карамзиным. Несмотря на тяготы военной службы, Чаадаев много читал, что, впрочем, не мешало его светским успехам. Он был прекрасный, порой язвительный собеседник, украшение любого раута или бала, хороший, хотя и капризный друг. Чаадаев безукоризненно одевался, имел безупречные манеры и слыл, как отмечают мемуаристы и биографы, «роза́ном» светского Петербурга. Несмотря на все это, никаких известий о его амурных похождениях до нас не дошло; о сексуальности Чаадаева до сих пор ведутся неявные толки. Впрочем, эта тема нас здесь почти не интересует, единственное ее приложение – то, что позже адресатом «Философических писем» была дама. Хотя нет, еще одно обстоятельство: в 1830-х и позже мы видим Чаадаева в окружении именно поклонниц, а не поклонников. Его проповедь христианства, насквозь пропитанная ультракатолическими идеями эпохи Реставрации, увлекала прежде всего дам. Но это уже сюжет из другой культуры, из французской, из «Красного и черного» Стендаля и «Замогильных записок» Шатобриана.

В 1820 году Чаадаев, делавший быструю офицерскую карьеру, внезапно выходит в отставку. Эта история – одна из нескольких темных точек в его биографии. Известно, что Чаадаев был послан в Троппау, где в то время проходил конгресс Священного союза, с депешей царю Александру I. В донесении сообщалось о возмущении в Семеновском полку, наделавшем немало шуму в Петербурге и Москве. Чаадаев депешу привез, с императором поговорил, после чего вернулся в Петербург и через некоторое время подал рапорт об отставке – хотя все вокруг уже примеривали ему флигель-адъютантскую должность. Мемуаристы и позднейшие историки немало спорят о том, что произошло в Троппау на самом деле. Одни винят сибаритство Чаадаева, который якобы не торопясь, со всеми удобствами, в собственном экипаже отправился со срочным поручением, другие утверждают, что Чаадаев вольнодумно высказывался в беседе с царем, за что и пострадал, третьи намекают на муки совести – ведь к возмущению семеновцев тупым и жестоким полковым командиром Шварцем с пониманием отнеслись и некоторые полковые офицеры, в их числе и знакомые Чаадаева. Наконец, есть версия, что капризному Чаадаеву служба просто надоела. Это вполне можно понять.

Еще один сюжет биографии нашего героя накануне важнейшего для его жизни Grand Tour – участие в тайных обществах. Здесь, в отличие от «свидания в Троппау», все более или менее понятно. Многие, очень многие офицеры, аристократы, просто образованные культурные русские люди того времени испытывали нарастающее разочарование в годы после окончания Наполеоновских войн. Об этом написано немало, так что кратко суммирую обманутые ожидания экономически, политически и культурно важной части русского общества: от внутреннего курса Александра Первого ждали того же чуда, что и от его внешнеполитических и военных успехов 1812–1815 годов. Если русская армия вошла в Париж, то почему бы не ввести конституцию, не освободить крестьян и вообще – не завести человеческие гуманные порядки в стране, победившей самого Наполеона? Вместо этого царь сначала мялся, а затем резко свернул в сторону, причем в самую неприятную. Александр трансформировал свой благоприобретенный мистицизм – вызванный понятными сентиментами по поводу «отцеубийства» и чудесной победы над Бонапартом – в политику вязкого удушения вроде бы только начавшего пускать ростки русского прогрессивного европеизма. Здравый смысл требовал использовать международный триумф для решительного изменения жизни России к лучшему. Вместо следования здравому смыслу Александр напустил на Россию мистического тумана, разрешил Магницкому громить только что появившееся на свет высшее образование (одна замена кафедры римского права на кафедру византийского права в Казанском университете чего стоит), а извергу Аракчееву – устраивать военные поселения, эти печально известные учреждения милитаристского рабства, бессмысленные с любой точки зрения, даже армейской. Судя по всему, Александр России боялся и не любил, оттого он постоянно находился в пути, предпочитая домашним делам обсуждение с континентальными монархами насущных вопросов европейской контрреволюции; император был готов дать конституцию кому угодно, Царству Польскому, но только не собственно России. Именно поэтому Александр – блестящий победитель Наполеона, триумфатор Европы, создатель системы континентальной безопасности, которая, несмотря ни на что, просуществовала почти 40 лет, до Крымской войны, – вызывал у многих русских современников презрение и даже отвращение. Как язвительно выразился один из историков, царь Александр превратился в икону, которая больше не творила чудес. Через несколько лет даже Николай I – мелочный формалист, палач декабристов, махровый реакционер и последовательный враг всего живого – оказался для немалого количества образованных русских предпочтительнее своего старшего брата. Пушкин издевался над порывистым Александром и оттого оказался в ссылке, откуда его вернул оловянный солдафон Николай. Дело не в том, что поэт с возрастом «остепенился» и стал государственником, – просто обманутые ожидания добра гораздо хуже обычного зла, которое вообще ничего хорошего не обещает, соответственно, и не обманывает. Не исключено, что тайну отставки Чаадаева следует искать именно здесь.

Так или иначе, после окончания наполеоновской эпопеи в России появились тайные общества; как известно, все это кончилось 14 декабря 1825 года. Чаадаев отдал должное модному поветрию; скажем так: он не мог не отдать ему дань. Сначала он стал масоном (до закрытия лож в России в 1822 году), затем – членом Союза благоденствия и, наконец, Северного общества. Впрочем, роль заговорщика и подпольного реформатора Чаадаеву пришлась не по душе, да и в преобразования посредством то ли медленных реформ, то ли военного переворота он не верил. Судя по всему, ему вообще была чужда идея того, что обычно называют «преобразованиями». Взгляд отставного гусарского офицера стал подниматься от земли к небесам. К отъезду в заграничное путешествие Чаадаев связей с тайными обществами уже не имел – несмотря на сохранившуюся дружбу с некоторыми их членами.

Итак, путешествие. Сначала Чаадаев оказался в Англии, которая ему очень понравилась устройством провинциальной жизни. Лондон – в отличие от Карамзина – не пришелся ему по душе, а вот сельский уклад, довольство (и, как ему представлялось, процветание) крестьян и помещиков, чистота и основательность строений, дорог, животных, цветники, черепичные крыши, в общем, все, чего не было в России, вызвало восторг. И, конечно, церкви, по воскресеньям битком набитые деревенскими сквайрами, их семьями – и, что важно, их арендаторами с семьями. Конечно, Чаадаев увидел совсем другую Англию, нежели та, что существовала на самом деле, – подразоренная Наполеоновскими войнами, терзаемая аграрными бунтами Англия начавшейся индустриальной революции, массового пауперизма, работных домов, долговых тюрем, драконовских законов, согласно которым ребенка можно было вздернуть на виселицу за кражу булки. Однако не будем упрекать Чаадаева в слепоте – он не то чтобы не видел всего этого, нет, его подобные вещи по большей части не интересовали. Чаадаевское восприятие Англии, оказавшееся источником его историософских восторгов, – чисто эстетическое; пройдет пара десятков лет, и точно такой же идеальной, зеленой, несуществующей Англией зеленых лужаек, на которых пасутся довольные жизнью овечки, будут восхищаться прерафаэлиты, затем – соратники Уильяма Морриса, наконец, даже сегодня в Британии немалое количество людей (чаще всего в разоренной деиндустриализацией английской провинции) вздыхает по старым добрым временам Англии тех же самых старых добрых зеленых лужаек и тихих деревенских пабов. Людям свойственно обманывать себя – и подзорная труба ностальгии предоставляет для этого наилучшие возможности.

Затем была Франция, Париж, в котором все дорого, и чаадаевские хвори усилились. Путешественник ходил в театр, лечился, занимал деньги и покупал книги, которые намеревался потом переправить в Россию, чтобы по возвращении приняться за ученые и литературные труды. Книги в конце концов застряли – часть из-за неразберихи с доставкой, другая партия была конфискована на границе, в Брест-Литовске, в 1826 году, когда Чаадаева задержали и допрашивали по поводу его связей с бунтовщиками – а также о подозрительных контактах за границей. Впрочем, потом отпустили, арестованные бумаги вернули, а вот судьба книг неизвестна. Будем надеяться, что они в конце концов прибыли в Москву, в дом тетушки Анны Михайловны, как и – опять-таки хочется верить – те, что затерялись при перевозке. Так или иначе, недостатка в сочинениях Ламенне, Сен-Симона и Бональда Чаадаев в последние 30 лет жизни не испытывал.

Он пытался лечиться в Швейцарии, любовался горными пропастями, вел опасные политические беседы в кантоне Берн, опять хворал, опять занимал деньги, чтобы ехать домой, но приехал в конце концов в Италию. Там произошли две важные встречи, обе в Риме. Первая – с английским методистом Чарльзом Куком; она продолжалась несколько часов, и есть сомнения в том, что она действительно была. Чаадаев мог ее придумать для объяснения своего «обращения». Так или иначе, он утверждал, что Кук, с которым они осматривали древние римские развалины и великие артефакты прошлого, не выражал никакого энтузиазма по поводу руин великого Рима и прельстительных шедевров Ренессанса, зато благоговел перед останками раннего христианства. Это действительно серьезный урок, не поспоришь; только вот вопрос – как именно Чаадаев воспринял этот выбор – с религиозной точки зрения? исторически? эстетически? Ведь предпочесть роскошным следам зрелых цивилизаций и эпох трогательные, несовершенные, аматерские разрушенные вещи юной религии – жест эстета, жест денди. Сложно сказать, существовал ли Чарльз Кук, но если да, то вряд ли его можно назвать денди. А вот то, что Чаадаев был русским Бруммелем, говорили все.

В истории с Куком интересно еще одно обстоятельство. Обращение, откровение о некоей миссии, которой стоит посвятить оставшуюся жизнь, – произошедшее в Риме. Чаадаев был человек очень начитанный; он – если не прямо, так посредством цитаты откуда-то – знал историю, за шестьдесят лет до него приключившуюся в Риме с англичанином Эдуардом Гиббоном. Двадцатилетний Гиббон совершал свой собственный Grand Tour, и, когда он оказался в Риме, с ним произошло следующее: «15 октября 1764 года, сидя на развалинах Капитолия, я углубился в мечты о величии Древнего Рима, а в это же время у ног моих босоногие католические монахи пели вечерню на развалинах храма Юпитера: в эту-то минуту во мне блеснула в первый раз мысль написать историю падения и разрушения Рима». Он ее написал – и гигантская «История упадка и разрушения Римской империи» стала публиковаться в 1776 году, том за томом. Переоценить популярность этого труда в конце XVIII – первой половине XIX века сложно. «История упадка и разрушения» – одно из самых известных и влиятельных исторических сочинений Нового времени. Чаадаев прекрасно знал ее – но не только ее; приведенная выше цитата – из «Автобиографии» Гиббона. В одном из писем Чаадаев вспоминает этот сюжет и говорит, что то же самое чувство он испытал, сидя в Колизее, по которому ходили католические монахи. Но все-таки Чаадаев придумал так, что спусковым крючком «озарения» для него стала не комбинация языческих руин и католических монахов, а встреча с протестантским миссионером, пусть даже, возможно, и сочиненная (и уж точно преувеличенная). Любопытно, что на путь истинной веры, который в его случае подозрительно похож на пусть истинного католицизма, Чаадаева наставил – если верить ему же самому – протестантский проповедник. Денди никогда не ведет себя как принято.

Вторая встреча в Риме была с Николаем Тургеневым – позже она стоила путешественнику нескольких лишних часов допроса в Брест-Литовске.

Из Италии Чаадаев тоже не поехал в Россию, а решил заглянуть в Карлсбад, на воды – ибо затеянное с целью улучшения здоровья путешествие вконец сделало его больным. В Карлсаде жило немало русских, в их числе и великий князь Константин Павлович, еще не подозревавший, что через несколько месяцев ему придется чуть было не стать русским царем, а через год – допрашивать своего карлсбадского собеседника по поводу его возможных нежелательных политических воззрений. Здесь же лечился, как мы уже упомянули, и Шеллинг. Разговор с ним был явно интереснее разговора с великим князем; более того, с этой встречи ведет начало очень скудная, но исключительно интересная переписка философа с отставным гусаром, обратившимся к философии. Наконец, в июле 1826 года Чаадаев въехал в Царство Польское. За ним следили, в Брест-Литовске ему пришлось провести несколько недель, ожидая своей участи. Новый царь решил Чаадаева по старым грехам не трогать. Новые грехи Чаадаева всплыли лишь 10 лет спустя – и тут уж Николай не простил.

В довершение истории чаадаевского Grand Tour’a скажем два слова о его драматическом финале. Известие о событиях 14 декабря 1825 года дошло до путешественника, когда тот был в Германии, а о казни пяти декабристов (среди которых были его знакомцы Сергей Муравьев-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин) – по приезде в Варшаву, если не по дороге туда.

Вся биография Чаадаева после возвращения из-за границы географически умещается между поместьями родных и знакомых, где он живал, и Москвой. С 1833-го по самую свою кончину в 1856-м Чаадаев обитал во флигеле дома Левашевых на Новой Басманной, отчего его и прозвали «басманным философом». Прозвище верное – именно в этом доме он действительно стал философом.

Если верить Ницше, философом становишься только тогда, когда начинаешь философствовать с нуля, с места чистого – или очищенного – от того, что было сделано до тебя. Это не значит, что философ – дикарь или даже инопланетянин, отнюдь. Философ – Робинзон Крузо, его выбрасывает на необитаемый остров, но у него с собой не только разные разности, которые он спас с разбитого корабля, в его распоряжении богатая флора и фауна острова. Остается научиться использовать ее, а чтобы использовать, нужно понять. А для того чтобы понять, нужны навыки, выработанные культурой, откуда наш Робинзон попал сюда. Будьте уверены, если он настоящий Робинзон – рано или поздно у него появится и Пятница, и все начнется сначала.

Чаадаев вернулся из-за границы не на необитаемый остров, конечно, но к руинам додекабристской русской общественной жизни. Место написания первого «Философического письма» так и обозначено: «Некрополис». Пусть в тайных обществах, масонских ложах, на дружеских попойках и даже на страницах весьма немногочисленных журналов – но она была, какая-то жизнь. И эта жизнь имела какую-то свою общественную повестку – отчасти заданную Карамзиным, отчасти – его последователями. Все эти слабые ростки вдруг попали в идеальные для себя условия России после 1815 года и принялись быстро расти – однако убийственный мороз зимы 1825/1826-го все это уничтожил. Насквозь заморозилась и общественная повестка 1815–1825-го, после чего достаточно было слабого толчка, чтобы она распалась на тысячи льдинок. Что же это была за повестка, тающие осколки которой Чаадаев обнаружил в Москве в конце лета 1826 года?

Она основывалась на том, что нынешнее положение дел в России неудовлетворительно и что многое, если не все следует поменять. Это представление поддерживалось и энтузиазмом по поводу собственной страны и собственного народа, только что победивших Наполеона. Если мы одолели гения и вошли в Париж, значит, есть возможность для перемен, ибо мы достойны лучшей участи. События 1812–1815 годов воспринимались как нечто сравнимое лишь с реформами Петра Великого – и так выходило, что дело Петра следует продолжить здесь и сейчас. Направление изменений тоже было очевидным – переход от абсолютной монархии к конституционной (немногие горячие головы требовали республику), реформа государственных институтов, учреждение первенства справедливого закона, освобождение крестьян, просвещение народа. На этом сходились люди самых разных взглядов – от либералов, видевших образец в Англии или даже во Франции периода Реставрации, до патриотов, веривших в великую старину русского народа. В те годы подобные расхождения были важны, конечно, но важнее казалось общее желание перемен – и перемен вышеописанного свойства. Спорили о тактике и о деталях, направление не оспаривал почти никто. Именно поэтому тайные общества объединяли совершенно разных людей, не говоря уже о многочисленных друзьях и сочувствующих, среди которых можно найти немало держиморд, охранителей и культурной обслуги власти последующего периода.

Роковые события декабря 1825-го – января 1826-го эту общую повестку дня разрушили, вместе с ней исчезли многие ее создатели. Пустоту – я имею в виду человеческую пустоту прежде всего – заполнить не удалось. Те из сторонников перемен, кто родился в конце прошлого столетия, либо оказались на каторге и в ссылке, либо прикусили язык; впрочем, многие быстро переменили взгляды и оказались на стороне победителей. У некоторых этот процесс занял гораздо больше времени – достаточно посмотреть на трансформацию взглядов друга Пушкина и знакомца Чаадаева князя Петра Андреевича Вяземского. С момента восхождения на престол Николая стало ясно, что теперь все изменения – если вообще стоит говорить о таковых – будут проводиться сверху. И повестка будет задаваться оттуда же. А снизу эти повестка и изменения должны, нет, обязаны быть поддержаны. Тем же, кто уцелел из находившихся между «сверху» и «снизу», оставалось читать, думать, но не шибко-то рассуждать, по крайней мере не прилюдно и уж точно – не на журнальных страницах. Следующее поколение, способное дискутировать по поводу насущных общественных и – о ужас! – политических вопросов, в 1826 году еще ходило в школу. Николаю Станкевичу было 13 лет, Александру Герцену – 14, Виссариону Белинскому – 15, Юрию Самарину – 7, Константину Аксакову – 9, Тимофею Грановскому – 12, и только Алексей Хомяков к тому времени уже оставил службу в кирасирском полку, уехал в Париж и сочинял драму «Ермак». Чаадаев оказался в Москве в момент исторической пересменки – между двумя поколениями. Для следующего он и подготовил почти все – сюжеты споров, темы и даже терминологию.

Появившись в Москве, Чаадаев хандрил и ипохондрил, но как-то раз приятель отвез его в Английский клуб, и наш герой стал блистать. В свете он принялся отрабатывать на знакомых то, что – в более риторически-насыщенном и профетическом виде – составило содержание «Философических писем», сочиненных им в 1828–1830-м. Собственно, он проповедовал. Адресат «писем» Екатерина Дмитриевна Панова – да и другие чаадаевские дамы – верили Чаадаеву безоговорочно. Многие в Английском клубе могли не воспринимать его особенно серьезно, но членов клуба и гостей вопросы религии и истории занимали мало, так что мнение их не в счет. Да споров-то там особенно и не велось. Настоящие оппоненты либо были в Сибири и на Кавказе, либо еще ходили в коротких штанишках. Из уцелевших сопоколенников остался, конечно, Пушкин, остался Вяземский, еще кое-кто, но все они оказались довольно ленивы в смысле возвышенного теоретического эпистолярия. Оттого Чаадаев – и до того не сильно отличавшийся любовью к диалогу – укрепился в своем монологическом тоне. Теперь возникла другая проблема – надо было заставить, буквально заставить себя выслушать.

Потом, в 1836-м, когда началось следствие по поводу публикации возмутительного «Философического письма», Чаадаев отнекивался, валил все на издателя «Телескопа» Николая Надеждина и даже раскрыл имя адресата, что, честно говоря, совсем нехорошо – бедной Пановой было и без того несладко: 17 декабря 1836 года Московское губернское правление по просьбе супруга освидетельствовало Екатерину Дмитриевну и признало сумасшедшей, постановив поместить ее в соответствующую лечебницу[28]. Но мы здесь не выносим моральных суждений по поводу поведения Чаадаева, нас интересует другое – как вышло, что письмо, документ вроде бы частный, в те годы вроде бы никому не доступный, кроме отправителя и получателя (ну и сотрудника Третьего отделения, брошенного на перлюстрацию), оказался опубликован. Вряд ли Чаадааев действительно забыл, что когда-то давал Надеждину почитать сию безделку, а тот взял и коварно тиснул, – нет, в это поверить нельзя. Повторим: наш герой никогда ничего просто так не делал. Да и сам факт того, что первое «Философическое письмо» ходило по рукам, что автор показывал его Пушкину, Вяземскому и другим (включая Надеждина), говорит об одном – он действительно хотел предать его огласке, пусть поначалу и ограниченной. Зачем? Мы попытаемся ответить на этот вопрос ниже.

Дальнейшее слишком хорошо известно, чтобы подробно останавливаться на этом. Публикация в октябре 1836-го в 15-й книге журнала «Телескоп», волнение публики, донос Вигеля, еще несколько кляуз, высочайший гнев, выраженный бессмертным «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного». Как царь сказал, так и сделали – Чаадаева официально объявили безумцем, назначили лечение, прислали врача, запретили сочинять (о публикации речи и не шло). Не будем преувеличивать страдания автора: ведь не повесили же и в Сибирь не сослали, а вот цензора, пропустившего дерзкую бессмыслицу в печать, уволили, «Телескоп» закрыли, а Надеждина выслали в Усть-Сысольск (впрочем, в 1838-м мы видим уже его в Санкт-Петербурге). Но и преуменьшать не будем тоже – все-таки Чаадаев не к свержению власти призывал, да и вообще «Философическое письмо» сочинение историософское, с уклоном в теологию, пусть и неправильную с точки зрения Синода, – но не наказывать же за такое? Пример Радищева тут не работает: во-первых, это было за сорок лет до того, в разгар Французской революции. Во-вторых, Радищев критиковал нравы и подрывал тем самым устои. Чаадаев же рассказывал даме о том, отчего жизнь в России не столь хороша, как на запад от Брест-Литовска. Плюс несколько рассуждений на общие темы. За такое в России XIX века столь строго пока не карали. Пушкина сослали за дерзость, но сумасшедшим никто не объявлял, Чаадаева назвали безумцем, сделав тем самым вид, что все, что он говорит, – бред. Тактика Николая в борьбе с инакомыслящими сильно отличалась от тактики старшего брата – да и от тактики бабки тоже.

Последующие 20 лет жизни Чаадаев просидел во флигеле дома на Новой Басманной, читал, ходил в гости и в свет, естественно болел, жаловался на хвори, просил денег и, конечно же, сочинял. Последнее, впрочем, совсем мало, однако если смотреть с точки зрения не историка философии или религиозной мысли, а с позиции исследователя общественного мнения в России, то написанное Чаадаевым после «Философических писем» интереснее. Об этом мы тоже поговорим позже, пока же замечу, что после скандала Чаадаеву сильно повезло. Если в условном 1826 году ему было не с кем поговорить в Москве, то в условном же 1837-м такие люди появились – и их становилось все больше в 1847-м, не говоря уже о годе смерти нашего героя, 1856-м. Да-да, пришло то самое новое поколение родившихся после 1810 года, они вели споры, писали публицистику, прозу, стихи, затевали (пусть обычно и безо всякого успеха) журналы и т. д. Некрополис стал если не Вавилоном, то чем-то наподобие Афин. По крайней мере, мы можем говорить о московском общественном интеллектуальном ландшафте; Чаадаев стал важнейшей деталью его, деталью, вокруг которого этот ландшафт в каком-то смысле и сложился.

Если до того Чаадаев проповедовал ту самую одну идею, «одну мысль», о которой он писал Пушкину («Да притом, о чем мы с вами будем толковать? У меня только одна мысль, вам это известно. Если бы невзначай я и нашел в своем мозгу другие мысли, то они, наверно, будут стоять в связи со сказанной…» 18.09.1831), то теперь у него возникает еще одна – и она уже является реакцией на происходящее вокруг. Прежде всего, люди из нового поколения, предводительствуемые Хомяковым, изобретают славянофильство – и принимаются энергично его проповедовать. Славянофилы высказывают свои взгляды не только устно, они пытаются тихой сапой проникнуть в печать – под знаменами патриотизма и критики растленного Запада. Времена еще, впрочем, далекие от знаменитого разворота Российской империи к русскому национализму; Николай I видит в славянофильских идеях угрозу единству многонациональной империи, покушение на наследие Петра Великого (а ведь с Петром Пушкин сравнивает нового царя), возможные неприятности во внешней политике, учитывая, что проповедь панславизма сильно беспокоит Австрию. Наконец, эти идеи возникли без разрешения власти, отчего они подозрительны независимо от их содержания. Так что власть на славянофилов смотрит косо. Во-вторых, власть сама принимается за идеологическую работу – впервые, кажется, после правления Екатерины Второй. Идеология ранних лет правления Екатерины была заемной, просвещенческой, общеевропейской; в 1830-х решили придумать свою, партикулярную, в противовес Европе. Этим занялся один из бывших (условных) либералов, министр просвещения граф Уваров – в результате появилась знаменитая трехчленная формула «православие, самодержавие, народность», которая странным образом имитировала способ устройства Святой Троицы. В Троице Бог Сын существует одновременно с Богом Отцом и Святым Духом, хотя последние два породили первого, что хронологически не совсем понятно. В уваровской триаде православие, самодержавие и народность порождают друг друга, существуя одновременно, а не предшествуя одно другому. Скажем, православие освящает самодержавие, но нельзя сказать, что первое предшествует второму. Точно такие же отношения связывают православие и самодержавие (как вместе, так и по отдельности) с народностью. Формула получилась удивительно емкая, удобная и смысла не имеющая – настоящий идеологический шедевр.

Выступать против официальной уваровской народности Чаадаев не мог по понятным причинам. Зато он бросился в бой с народностью неофициальной, славянофильской. Он спорил с Хомяковым и прочими, жаловался на оппонентов в переписке с Александром Тургеневым, с Шеллингом и даже с французским литератором Адольфом де Сиркуром, а в какой-то момент сочинил письмо Бенкендорфу от имени Ивана Киреевского и распространял его среди знакомых (Киреевский ничего не знал и потом был неприятно удивлен). Чаадаев вообще любил писать от лица других людей – вспомним послание самому себе, якобы сочиненное его другом Михаилом Орловым, поддельный текст, якобы опубликованный во французском журнале «L’Univers», «Письмо из Ардатова в Париж» авторства некоего Мишеля Хрипуновского (намек на брата Михаила, жившего в селе Хрипуново Ардатовского уезда Нижегородской губернии). Голос Чаадаева, который раньше звучал в полной пустоте, теперь перемешался с хором других голосов; он попытался усугубить невнятицу, придумав себе несколько авторских alter ego.

В остальном остаток жизни тянулся скучно и печально – здоровье сдавало, денег не было, флигель разваливался. В 1854 году Россия ввязалась в самоубийственную войну со всей Европой; Чаадаев, патентованный сумасшедший, справедливо увидел в этом акт сумасшествия того, кто наградил его официальным званием безумца. Крымскую войну Россия проиграла, Чаадаев умер 14 апреля 1856 года – через месяц после подписания Парижского мирного договора, закрепившего это поражение. Философ на год пережил царя.

Вот вкратце и вся жизнь Чаадаева. В заключительной ее части имя нашего героя стало известно в Европе: Герцен посвятил Чаадаеву несколько страниц в книге «О развитии революционных идей в России», вышедшей в 1851 году. Чаадаев сделался напуган и польщен разом, оттого почти одновременно отправил два письма – шефу жандармов Александру Орлову (с выражениями возмущения по поводу упоминания своего имени в подрывной книге – и с просьбой прислать книжечку на предмет ознакомиться) и самому́ Герцену (с выражениями благодарности за то, что автор его по-прежнему «любит и помнит»). Послания Орлову и Герцену являются любопытным дополнением корпуса чаадаевских текстов. К этому корпусу мы сейчас и перейдем.

При жизни Чаадаева в России было напечатано лишь два его сочинения – шесть коротких отрывков («афоризмов») в 1832-м, в «Телескопе» и злосчастное первое «Философическое письмо» в 1836-м. Остальное – либо просто неопубликованное, либо то, что опубликовано быть не могло по вполне понятным причинам. Плюс письма. В собрание сочинений Чаадаева включают и заметки на полях книг, которые он охотно оставлял. Иными словами, перед нами архив частного человека, имевшего связи в свете, переписку с несколькими литературными и академическими знаменитостями, интересовавшегося научными и религиозными вопросами. И, конечно, человека не обремененного собственной семьей, любовными связями, но зависящего от расположения и помощи родственников и друзей.

Состав чаадаевского корпуса текстов таков: восемь «Философических писем», отдельные статьи и отрывки, вроде «Апологии сумасшедшего» и очень проницательного, достойного пера Маркса или Герцена политического очерка под названием «1851», россыпь отрывков и афоризмов, заметки на полях прочитанных книг, письма родным, друзьям, литературным знакомым, письма, сочиненные от имени других людей (см. выше), наконец, два загадочных документа – послание «Лудвигу Филиппу, королю французов» с просьбой прочесть «первые страницы произведения, в котором излагаю план воссоздания главных памятников архитектуры моей страны», а также совсем уже юродствующий проект прокламации, где Чаадаев обращается к «братьям любезным, братьям горемычным, людям русским, православным»[29]. Все вместе – плюс письма Чаадаеву и о Чаадаеве, а также некоторые документы, касающиеся следствия по делу декабристов и «телескопской истории», – составляет объемистый том (с комментариями) страниц в шестьсот. Или – с бо́льшими интервалами между строчками и с развернутыми комментариями публикаторов – два тома потоньше. Для литератора, прожившего на свете 62 года, совсем мало. Для частного светского человека первой половины XIX века, баловавшегося сочинительством, в биографии которого было только три важных события (война, путешествие, публичный скандал), – вполне достаточно. Собственно, последнее обстоятельство делает Чаадаева одиночкой среди чемпионов русской общественной мысли – он не был «литератором», тем более профессиональным. Тем не менее почти всех его современников – настоящих журналистов и писателей – забыли; кто, кроме специалистов, помнит Николая Греча, Николая Полевого[30], Осипа Сенковского и др.? Даже Белинский, увы, остался бы в забвении, не включай официально утвержденный российский литературный канон дюжину его высказываний о Пушкине и Гоголе. Все это свидетельствует в пользу мнения, что общественное влияние часто достигается как бы в качестве побочного эффекта; можно десятилетиями сочинять пламенную публицистику, пасти́ свой или чужие народы, поучать, настрочить двадцатитомное ПСС, но остаться замурованным в своем историческом периоде. А другой, какой-нибудь щеголь-денди, что-то такое скажет мимоходом, напишет несколько писем одной даме – и вот уже его помнят, цитируют, проклинают и возносят два столетия спустя. Не знаю, добивался ли Чаадаев такого эффекта, но он его добился.

История публикации его текстов удивительна – и наводит на мысль о более позднем, советском историческом периоде, когда немало первоклассных авторов было известно только в самиздате да по заграничным публикациям. Тем не менее влияние таких сочинений, как «Архипелаг ГУЛАГ» или «Москва – Петушки», на советский общественно-политический и культурный ландшафт переоценить сложно. В этом Чаадаев современен тоже.

Как мы уже говорили, при жизни нашего героя был напечатан (если не считать случайной публикации в 1832-м) лишь один его текст – кое-где неточный, с купюрами перевод первого «Философического письма». Остальные семь писем – а весь цикл создавался, судя по всему, в 1828–1830-м – так и остались в рукописи. Племянник Чаадаева, Михаил Иванович Жихарев, получив по наследству архив дяди, попытался издать кое-что на родине, благо уже наступила эпоха Великих реформ и многое из запрещенного при Николае можно было печатать при Александре Освободителе. Увы, в отношении чаадаевских текстов либерализация в России не наступила – в 1861 году «Современник» отказался, а в 1901 году и вовсе произошла удивительная история – Василий Яковлевич Богучарский издает книгу «Три западника сороковых годов», в которую включил перевод писем Чаадаева; результат оказался печальным: книгу конфисковала цензура и сожгла[31]. В конце концов «Философические письма» легально изданы в России лишь после царского Манифеста от 17 октября – в 1906 году Михаил Осипович Гершензон опубликовал их в своем переводе в «Вопросах философии и психологии», а затем – в качестве приложения к своей биографии Чаадаева (1908). Накануне Первой мировой Гершензон совместно с Григорием Алексеевичем Рачинским составляет двухтомные «Сочинения и письма П.Я. Чаадаева». Впрочем, в 1906 и 1908 годах в России были опубликованы еще два перевода «Писем». Возникшая в прошлом столетии прямая зависимость между общей либерализацией жизни в стране и возможностью издавать чаадаевские тексты проявилась и в годы перестройки, когда в разных журналах стали появляться их перепубликации, а в 1989 году не кто-нибудь, а издательство «Правда» выпустило в качестве приложения к журналу «Вопросы философии» первый в СССР том сочинений П.Я. Чаадаева. После этого стоит упомянуть лишь ПСС трудов нашего героя, в издательстве «Мысль», вышло в год конца СССР, в 1991-м.

Однако самое важное для понимания посмертного места Чаадаева в русской истории и культуре разыгралось между этими событиями. Конечно же, первая публикация первого «Философического письма» на языке оригинала состоялась в стране этого языка – во Франции. Русский иезуит, знакомый Чаадаева Иван Сергеевич Гагарин, к тому времени эмигрировавший на Запад, в 1860 году печатает статью «Католические тенденции в русском обществе», содержащее первое чаадаевское «письмо». Статья позже выходит отдельной брошюрой, а в 1862-м Гагарин выпускает книгу избранных текстов Чаадаева – в оригинале, конечно же. За год до этого Герцен перепубликует в «Полярной звезде» телескоповский перевод первого «Философического письма». Собственно, до 1906 года русская публика – та ее часть, что не владела французским, – знала Чаадаева лишь по пересказу «писем» в статье Александра Николаевича Пыпина в журнале «Вестник Европы» (1871), да некоторые счастливчики имели в распоряжении ставший библиографической редкостью роковой номер «Телескопа» или привезенную тайком тамиздатовскую «Полярную звезду». Ради справедливости отметим, что попадались и упоминания Чаадева в многочисленных архивных публикациях второй половины XIX века: участники литературно-журнальной и светской жизни Александровской и Николаевской эпох с удовольствием делились мемориями о бывшем гусаре, одержимом своим гардеробом и идеей христианского всеединства.

Не буду углубляться в текстологические дебри чаадаевского вопроса (хотя история увлекательная), лишь замечу, что настоящее открытие здесь сделал Дмитрий Иванович Шаховской в начале 1930-х. Вместо того чтобы следовать вариантам «Философических писем» из «Телескопа» и издания Гагарина, он отправился в архив Пушкинского Дома и обнаружил там жихаревские копии всех этих текстов. Шаховской – пока еще не наступили времена официозного сталинского патриотизма, для которого Чаадаев несомненный враг, – перевел пять писем, скорректировал существующие переводы остальных, опубликовал результаты своих трудов в «Литературном наследстве» и даже подготовил собрание сочинений Чаадаева для издательства «Academia», но том так и не вышел, а в 1939-м за публикатором пришли энкавэдэшные убийцы. 78-летний старик был расстрелян 15 апреля 1939 года под Москвой.

История публикации чаадаевских текстов исключительно важна для нашего рассуждения – именно поэтому я на ней, пусть и кратко, остановился. Если мы априори примем гипотезу, что эти немногочисленные тексты (и не дошедшие до нас устные проповеди) Чаадаева сыграли огромную роль в формировании повестки общественной дискуссии в России, то долгий и драматический (а порой и трагический) сюжет о том, как эти сочинения стали доступны публике, в каком-то смысле задал паттерн подобных сюжетов о судьбе тех или иных важных сочинений, запрещенных российской властью. Самиздат, тамиздат, борьба с цензурой, преследования редакторов, расправа с исследователем творчества, прямая зависимость от общественно-политической температуры в стране – все это слишком хорошо известно тем, кто знает историю России последних трех веков. Да, почти все это случалось и до Чаадаева, и все это происходило после его смерти, но в публикаторской судьбе его текстов спрессованы остальные судьбы, от «Путешествия из Петербурга в Москву» Радищева до «Прогулок с Пушкиным» Абрама Терца.

Добавлю еще одну деталь: кажется, до сих пор нет полной уверенности в том, кто именно перевел для «Телескопа» первое «Философическое письмо». Сначала называли – и некоторые продолжают это делать – Николая Христофоровича Кетчера, врача, переводчика Шекспира, друга Герцена. Горячие головы приписывали эту работу самому́ Белинскому, однако наиболее вероятная версия заключается в том, что «Философическое письмо» перевел Александр Сергеевич Норов, литератор, брат одной из восторженных поклонниц Чаадаева Авдотьи Сергеевны Норовой, а Кетчер лишь отредактировал текст[32]. Здесь отчего-то вспоминается история с «Трилогией» Сэмюэла Беккета, запрещенной в СССР. В конце 1970-х и почти все 1980-е ее читали в замечательном самиздатовском переводе человека, которого в подпольных культурных кругах почти никто не знал. Переводчик Валерий Молот эмигрировал в США в 1979 году и зажил совершенно другой жизнью, далекой от литературы. Спустя много лет русская публика вдруг его открыла – то есть увидела человека, который написал слова, столь сильно повлиявшие на самую интересную часть отечественной словесности. Ни Норов, ни Кетчер до этого хеппи-энда (если считать подобное хеппи-эндом) не дожили. Важные для национальной культуры и общественной жизни вещи порой возникают как бы ниоткуда, почти анонимно, из тени. Собственно, и Чаадаев и переводы его «Писем» очень долгое время находились в такой тени. Пошел ли им на пользу ровный яркий свет доступности – вопрос особый.

Под отсутствующими знаменами

В одном из отрывков, найденных и переведенных Шаховским, Чаадаев толкует о «физиологии страны» (имеется в виду, конечно же, Россия); под «физиологией» имеется в виду устройство общественного мнения. Создается впечатление, что он набрасывал этот текст для того, чтобы точнее определить направление и область воздействия своей проповеди и своей личности. Начинается отрывок так: «Среди причин, затормозивших наше умственное развитие и наложивших на него особый отпечаток, следует отметить две: во-первых, отсутствие тех центров, тех очагов, где созревали бы идеи, откуда по поверхности земли излучалось бы плодотворное начало; а во-вторых, отсутствие тех знамен, вокруг которых могли бы объединяться тесно сплоченные и внушительные массы умов». Что здесь имеется в виду? Как обычно, Чаадаев рассуждает о России на фоне Европы, так что искомые «центры»/«очаги» и «знамена» следует искать там. С первым более или менее понятно. Это прежде всего католическая церковь во всеоружии ее сверхразвитой и сверхутонченной теологии. Далее это Университет – но, судя по всему, не нового образца, не университет, который сейчас называют «гумбольдтовским», а старый, средневековый. Это еще и двор правителя – в первую очередь ренессансного, XV–XVI столетий, но и абсолютного монарха XVII–XVIII веков тоже. Наконец, это журналы, изобретение XVIII столетия, бурно развивавшееся в XIX. Последние были в моде в то время – французские и британские прежде всего. Вышеперечисленные центры в разное время способствовали формированию «физиологии» некоторых европейских стран, точнее – дополним Чаадаева – «физиологии сознания стран, способа их мышления». Сейчас бы все это заменили красивым и давно потерявшим всякое значение словом «культура».

Итак, в Европе центры/очаги были и есть, а в России с ними плохо. Православная церковь, по мысли Чаадаева, на идеи страшно скудна, влияния на общество не оказывает, удалившись в скит, в молельную или в официальную приемную монаршего дворца. Теологии она не выработала – оттого объяснить саму себя и окормляемый ею мир она не может. В России не было «Средневековья» (оно ведь только там, где католическая церковь, где папа), значит, не было и одного из главных изобретений Средневековья – Университета. И действительно, первое поколение выпускников Московского университета, которое стало серьезно влиять на общество, на общественную мысль, проходило обучение как раз в тот самый момент, когда Чаадаев выводил эти строки. Предвидеть появление людей из кружка Станкевича, Герцена, славянофилов он тогда вряд ли мог. Да и темы, в будущем ими обсуждаемые, были ему не очень близки и интересны в то время. Наконец, ученость при дворе правителя в России до Петра была только один раз – при Иване Грозном; собственно, «ученым» были сам царь да князь Курбский; второй бежал в Литву, первый остался на троне, между ними завязалась переписка – но больше ведь ничего и не было, совсем ничего. Пустота. Затем случился Петр, но он был занят строительством новой России на месте старой Московии, так что предпочитал окружать себя учеными людьми с практическими знаниями или же если с отвлеченными, то с естественно-научными. Ситуация стала меняться только в середине XVIII века, а при Екатерине Великой двор действительно можно было назвать «очагом живых сил страны, где созревали идеи». Однако и это быстро кончилось и дальше не возобновилось – ни при Павле, ни при Александре I, ни в начале правления Николая. Можно, конечно, сослаться на Карамзина, ставшего «официальным историографом», но тот сочинял нетленный труд, а не обсуждал идейную злобу дня. Уже после сочинения этого отрывка Чаадаева идеями, как мы уже говорили, заинтересовался Николай I – собственно, благодаря графу Уварову и взводу «шинельных» стихотворцев, драматургов, журналистов и прозаиков его двор стал «излучать плодотворное начало по всей поверхности земли», но только вот слово «плодотворное» здесь лишнее. Уверен, что и Чаадаев не стал бы применять его в данном случае.

Оставались журналы. Как и многое в новой русской культуре, их как следует завел здесь Карамзин, но по-настоящему они стали расти в 1820-х годах: «Отечественные записки», «Современник», «Московский телеграф», «Телескоп», кое-что еще. Цензура пристально следила за любыми их движениями, хотя бы отдаленно намекающими на недовольство существующим положением дел и вольнодумство, однако писатель, редактор и издатель всегда умнее цензора; перефразируя известное выражение, цензор всегда отстает на одну войну. В журналах печаталась не только литература, там были и обзорные статьи о самых разных предметах (но только не о политике!), переводы (здесь можно было много чего протащить под самым носом бдительного цензора), литкритика и разное. Несмотря на отвращение к коммерческой жилке издателей журналов – а без такой жилки издание, даже битком набитое первоклассными текстами, успехом пользоваться не будет (см. пушкинский «Современник»), – с ними стали сотрудничать даже те, кого называли «литературными аристократами». Вяземский участвовал в «Московском телеграфе», еще более чопорный Чаадаев, как мы видим, не брезговал связями с «Телескопом». Собственно, идея опубликовать первое «Философическое письмо» в этом издании стало результатом такого хода мысли. Если журнал в России – чуть ли не единственный очаг, где созревают и откуда распространяются идеи, то главную свою идею, главную мысль надо доверить именно ему. Пусть не только транслирует, пусть вызывает отклик.

«Отсутствие тех знамен, вокруг которых могли бы объединяться тесно сплоченные и внушительные массы умов» – это как раз об отсутствующей после разгрома декабристов повестке общественной дискуссии. «Массы умов», пусть и не «внушительные» и «сплоченные», объединились перед 1825 годом, а после их насильственного удаления со сцены возникла пустота. И эту пустоту нужно заполнить. Где обсуждать новую повестку, худо-бедно уже есть – журналы; остается выяснить, что обсуждать и что в результате обсуждения будет признано главным, самым важным, будет признано «знаменем». Чаадаев очень рассчитывает на свою «одну мысль», он делает на нее ставку – и его сильно беспокоит, что может в конце концов получиться следующее: «Появится неизвестно откуда идея, занесенная каким-то случайным ветром, как пробьется через всякого рода преграды, начнет незаметно просачиваться через умы и вдруг в один прекрасный день испарится или же забьется в какой-нибудь темный угол национального сознания, чтобы затем уж более не всплывать на поверхность: таково у нас движение идей». Что же, главная беда – и главная опасность одновременно – названа.

Пустота, причем умноженная огромным пространством России, «географическим элементом», причем пустота, предполагающая еще и наличие «темных углов». Огромная, по большей части незаселенная территория, огромное, не заселенное идеями и мыслями общество. Оттого «наша история – продукт природы того необъятного края, который достался нам в удел». Ничего особенно нового в этом рассуждении нет; однако здесь важна не констатация факта пустой необъятности России, а тот вывод, который следует сделать, и шаг, который следует предпринять. «Однако эта физиология страны, несомненно, столь невыгодная в настоящем, в будущем может представить большие преимущества, и, закрывая глаза на первые, рискуешь лишить себя последних». Пассаж несколько запутанный, не совсем понятно, что тут «первое», что «последнее», но интенция вполне ясна – немногочисленные преимущества «физиологии страны» под названием Россия следует примечать и привечать, на них не следует закрывать глаза, иначе можно лишиться будущих, уже многочисленных преимуществ. Так что раз мы наблюдаем перед собой пустоту, следует воспринять ее как возможность, как шанс – и населить эту пустоту своей идей, своей одной мыслью, собой. Можно даже попытаться имитировать дискуссию – ведь Чаадаев был настолько проницателен, что мог спокойно рассуждать с точки зрения своих оппонентов. Что он время от времени и делал.

Итак, заполнить пустоту, начать разговор, сделать жест, который станет отправным пунктом будущего. Такова истинная цель Чаадаева, таково было его намерение в телескоповской истории, именно потому он предал печати первое «Философическое письмо». Он не только излагал свою идею, не только проповедовал, он пытался вызвать реакцию, прощупать, есть ли там кто живой. Удалось. Реакция была – и не только власти. «Апология сумасшедшего» посвящена как раз этой – общественной – реакции, буре возмущения, которую вызвала телескоповская публикация. Текст начинается увещеванием самого себя, переживающего катастрофу публичного скандала и правительственных репрессий: «Будем все терпеть, все переносить – будем милосердны». Милосердие выглядит тут странным; судя по всему, Чаадаев намерен прощать несправедливость, творимую в отношении его. Однако прощать далеко не всем. Обществу – ни в коем случае: «…катастрофа, только что столь необычайным образом исказившая наше духовное существование и кинувшая на ветер труд моей жизни, является в действительности лишь результатом зловещего крика, который раздался среди известной части общества при появлении нашей статьи, едкой, если угодно, но, конечно, не заслуживавшей тех криков, какими ее встретили». Заявление очень любопытное; получается, что катастрофа вовсе не в том, что автора объявили сумасшедшим и впредь запретили ему писать, поставили под надзор, журнал закрыли, издателя выслали, цензора уволили, нет, катастрофа есть результат неправильной, враждебной реакции публики. Здесь нельзя не заподозрить Чаадаева в иезуитстве; похоже на то, что он намеренно снимает всякую ответственность с властей, перенося ее на общество. В этом видится сразу два расчета. Во-первых, имея в виду, что «Апология» будет доведена до высочайшего сведения, снять с себя всякие подозрения в неблагонадежности и даже в неблагодарности за столь мягкое наказание. Это уровень поверхностный и очевидный; Чаадаев надеется, что он удовлетворит Третье отделение. Он пишет: «В сущности, правительство только исполнило свой долг; можно даже сказать, что в мерах строгости, применяемых к нам сейчас, нет ничего чудовищного, так как они, без сомнения, далеко не превзошли ожиданий значительного круга лиц. В самом деле, что еще может делать правительство, одушевленное самыми лучшими намерениями, как не следовать тому, что оно искренне считает серьезным желанием страны?» Рассуждение исключительно интересное – и актуальное для многих позднейших периодов российской истории. И здесь мы переходим к нашему – и, надеюсь, чаадаевскому – во-вторых. Прежде всего, о месте, которое занимает «правительство» в такой схеме. Оно не самостоятельно, оно призвано исключительно отражать мнения и настроения «страны». Какая «страна» (общество), такое и «правительство», впрочем, ах, нет, правительство лучше страны, ибо оно не следует самым кровожадным и жестоким призывам. Скажем, кто-то из «значительного круга лиц» хотел бы видеть автора «Философического письма» отправленным в крепость, на каторгу, в ссылку или, на худой конец, в монастырь[33]. Но власти, которые, безусловно, лучше, милосерднее общества, сделали так, что сам наказуемый – как бы ему в данный момент тяжело ни было – признаёт: «В мерах строгости, применяемых к нам сейчас, нет ничего чудовищного». Наказуемый благодарит правительство за его мягкость и зла на него не то чтобы не держит, нет, даже тени зла в его голове нет. Расчет оказался правильным – власть в очередной раз признала собственную мягкость и мудрость, после чего от Чаадаева отстала. Так что это не мазохизм и даже не невинное лукавство – холодный план, приведенный в исполнение.

Но в этом пассаже из «Апологии сумасшедшего» есть и другой уровень, более глубокий, скрытый от Бенкендорфа и Николая I. Чаадаев говорит буквально следующее: в «Философическом письме» он вообще не обращался к «правительству», не имел его в виду, не брал в расчет. В его рассуждениях для власти нет места – речь в нем идет о другом. Да и публикация «Письма» обращена к обществу и только к нему. Мысль довольно унизительная для власти и, если вдуматься, очень опасная. Почти все в российской печатной сфере было так или иначе обращено к «правительству» и чаще всего к царю лично. В первой главе мы уже вспоминали, как Державин хвастался тем, что

первый я дерзнул в забавном русском слоге

О добродетелях Фелицы возгласить,

В сердечной простоте беседовать о боге

И истину царям с улыбкой говорить.

Адресат разговора об «истине» – царь, не общество. Обществу можно в забавном русском слоге поведать о добродетелях монарха, не более того. Зримо или незримо, власть присутствует практически в любом разговоре, официально пропущенном в печать. А здесь нет; «Философическое письмо» адресовано даме, это частное послание, опубликованное для просвещения и убеждения публики – и только публики. Получается, что разговор с властью бессмысленен и ненужен. «Правительство» существует только как термометр общественного настроения и как приниматель и применятель соответствующих температуре мер. Любопытно, что абсолютный недемократ, даже антидемократ Чаадаев отдает власти совершенно демократическую роль; власть – слуга общества, но слуга авторитетный, заботливый, по сути, слуга и воспитатель разом. «Правительство» – это мудрый, просвещенный и практичный Дживс при порывистом, невежественном, снедаемом абсурдными затеями идиоте Берти Вустере.

Так что просвещать нужно именно публику, ей проповедовать. А публика, вместо того чтобы быть благодарной и внимать, разражается проклятиями и оскорблениями – «правительству» действительно ничего не оставалось, как назвать безумца, решившегося на столь опасное и бессмысленное предприятие, «безумцем». Так что обвинять в «катастрофе» следует публику, общество – и попытаться еще раз объяснить свою мысль, но более доступно, уже для дураков, коими и выказали себя эти люди. Именно поэтому именно здесь, в «Апологии сумасшедшего», появляется самая знаменитая чаадаевская цитата, та, которую бесконечно поминают, приписывая «Философическому письму»: «Есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну конечно иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам все еще приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов». Как мы видим, Чаадаев не то чтобы не пытается смягчить (якобы) оскорбление, нанесенное им публике некоторыми пассажами «Философического письма», он усугубляет, сравнивая своих критиков, Филиппа Филипповича Вигеля или даже Софью Николаевну Карамзину, с «самоедами». Конечно, было бы заманчивым использовать одно из позднейших значений слова «самоеды» – те, кто сам себя поедом ест, – для дальнейшего анализа, предположив, что Чаадаев видел опасность в обществе, которая питается только «своим» (в культурном, и не только, смысле), которое тем самым совершает медленное самоубийство, но это было бы непростительной передержкой. Конечно нет, имелись в виду народы Крайнего Севера, «самодийцы», которых называли тогда «самоедами»[34], – ненцы, энцы, нганасаны, селькупы и саянские самодийцы. В общем, те, кто обитает в непригодных – по мнению европейца, коим Чаадаев себя считал, – частях мира, в вечной мерзлоте, снегах, живут в «юртах» (то есть в чумах), питаются зловонным оленьим жиром и вообще дикари, лишенные радостей цивилизации. Они искренне любят свою печальную жизнь. Но почему? – вот вопрос. Чаадаев об этом молчит, но ответ очевиден: потому что они не знают другой жизни. Окажись они хотя бы в средней полосе России, не говоря уже о Москве, а уж тем паче Франции или Англии, вся любовь к поеданию на морозе прогорклого жира исчезла бы. Да, скажем мы, но при чем тут условный Вигель, условная Карамзина, условный человек из московского или петербургского общества, возмущенный «Письмом» Чаадаева? Они-то другую жизнь видели, и в Париже бывали, и в Риме, не говоря о других местах, они-то европейскую цивилизацию знают. Именно, – и в этом главное содержание чаадаевского выпада. «Самоед» слепо любит родные снега не потому, что ослеп от блеска полярного солнца, отраженного снегом, нет, он иного не знает, оттого не видит очевидного, истины. Он слеп ненамеренно. Русская публика слепа намеренно, ибо знает другое; она закрывает глаза, чтобы не видеть очевидного. В паре «самоед» versus «английский гражданин» на самом деле первую роль играет приличное русское общество, оно здесь противопоставляется правильной любви к отечеству.

«Английский гражданин» не «любит», но «гордится» «учреждениями» и «высокой цивилизацией» своего «славного острова», ибо имеет желание и возможность сравнить их с учреждениями и цивилизацией иных европейских и неевропейских мест, после чего признать – да, гордиться тут есть чем. Соответственно, истина заключается в том, чтобы знать – и использовать это знание для сравнения. А сравнив, принять решение и нести за это ответственность – перед Богом, конечно, а не публикой или даже «правительством».

Поэтому Чаадаев, вместо того чтобы остановиться на этой филиппике и махнуть рукой на публику, продолжает. Он все-таки хочет ей объяснить и надеется на лучший исход. В «Апологии сумасшедшего» он продолжает дело, начатое в «Философическом письме», но только более понятным для аудитории языком. Чаадаев как бы выходит из сферы частного, но публикацией приоткрытого в окончательно публичную сферу – хотя и «Апология» никогда не будет напечатана при жизни автора: «Как же случилось, что в один прекрасный день я очутился перед разгневанной публикой, – публикой, чьих похвал я никогда не добивался, чьи ласки никогда не тешили меня, чьи прихоти меня не задевали? Как случилось, что мысль, обращенная не к моему веку, которую я, не желая иметь дело с людьми нашего времени, в глубине моего сознания завещал грядущим поколениям, лучше осведомленным, – при той гласности в тесном кругу, которую эта мысль приобрела уже издавна, как случилось, что она разбила свои оковы, бежала из своего монастыря и бросилась на улицу, вприпрыжку среди остолбенелой толпы? Этого я не в состоянии объяснить». Действительно, как?

Чаадаев, конечно, намеренно лукавит – и вот в чем. Прежде всего, как мы знаем, он не довольствовался тем, что первое «Философическое письмо» (а не исключено, что и другие) получило «гласность в тесном кругу» – причем по его желанию. Он пытался опубликовать «Письма» или отрывки из них, и до 1836 года, до «Телескопа». В 1831 году Пушкин – при помощи Дмитрия Николаевича Блудова, одного из высших николаевских чиновников из бывших «арзамасцев», знаменитого своей политической переменчивостью, – хлопочет о печатании шестого и седьмого «Писем». Безуспешно. В 1832-м издатель Август Семен предпринимает еще одну попытку – церковная цензура запрещает публикацию совершенно невинных с любой официозной точки зрения рассуждений о протестантах (из шестого «Письма») и о Моисее (из седьмого). Я уже не говорю о том, что была даже мысль напечатать «Письма» за границей – даже ведь и переводить бы не понадобилось. Впрочем, от этой идеи Чаадаев быстро отказался. Ему нужна была русская публика.

Разница же заключалась между известностью в узком кругу знакомых, где «Письмо» («Письма») ходило в рукописи, и печатной славой. «Толпа» начинается с типографского набора; отдал рукопись издателю – жди ответа публики. Конечно, в подавляющем большинстве случаев публика не замечает и не реагирует, но шанс/опасность есть всегда. Чаадаев сознательно пошел на этот шаг – и вдруг выражает недовольство результатом. Отчего?

Он действительно лукавил. Чаадаев действительно очень хотел расширить круг читателей своего сочинения. Убеждать Вяземского, Пушкина или Александра Тургенева и сложно, и ненужно, они взрослые люди, начитанные, блестящие, литераторы (первые два), они уже обзавелись взглядами и эти взгляды вряд ли поменяют даже под воздействием чаадаевского красноречия. Более того, они уже высказали свое мнение, уважительное, где-то соглашаясь, где-то нет, но, что самое главное, никакого особенного потрясения от чтения, скажем, первого «Философического письма» не испытали. Приняли к сведению, и все тут. С этими людьми каши не сваришь. Чаадаеву же нужны были обсуждения, спор, хотя, впрочем, наверное, не скандал. Он пытался воздействовать не на горстку уцелевших от александровского, додекабристского периода деятелей, нет, он пытался оживить пустоту, возникшую после 1825 года на месте публичной дискуссии. Ему нужна реакция и последующий разговор. (Я намеренно не завожу разговор о воспаленном тщеславии Чаадаева, о его болезненном высокомерии, нарциссизме и душевной черствости, переходящей в жестокость. Все это сыграло немалую роль в «телескоповской истории», но мы сейчас о другом.) Оттого Чаадаев, презирающий толпу, отдал свое сокровенное детище на ее растерзание.

Конечно, он снимает с себя всякую ответственность. Это не он, это сама мысль его «разбила оковы», «бежала из монастыря», «вприпрыжку бросилась на улицу». То есть мысль эта оказалась шустрой, живой, не желающей тихо сидеть в своем углу, ожидая «знающих людей» из «грядущих поколений». Мысль оказалась сильнее, неожиданнее самого автора, тот за ней попросту не поспел.

Не совращал с пути истинного, не вводил в заблуждение

Отсюда наше рассуждение должно идти двумя расходящимися тропками, поначалу довольно близко друг к другу, но дальше все увеличивая дистанцию. Одна тропка – сюжет о само́м Чаадаеве, о его интенциях и его текстах. Другая – об эффекте, вызванном им и его сочинениями, как о непосредственном эффекте, так и более продолжительном влиянии, которое, будучи сильно трансформированным, конечно, длится до сегодняшнего дня. Начнем со второй тропки, после чего перейдем к до сих пор старательно нами избегаемой теме о содержании «Философических писем».

«Телескопский скандал» и последующий шлейф мнений и споров стали первым случаем настоящей общественной дискуссии в истории русского общества. До того случались неприятные происшествия по поводу изданных книг («Путешествие из Петербурга в Москву»), по поводу неизданных текстов (ссылка Пушкина), и даже по поводу издательской деятельности, как таковой (нелепое заключение в крепость Николая Новикова), но, как мы уже отметили, во всех подобных историях было две стороны – власть и тот, на кого власть обрушилась за литературную и общественную деятельность. Отдельный случай – публикация «Истории государства Российского» Карамзина, ставшей бестселлером, о котором много говорили в обществе. Но обсуждение это не было публичным, то есть печатным – все претензии к карамзинскому сочинению, высказанные в журналах, касались чисто исторических вопросов, а не общественного измерения этого именно общественно важного труда. К тому же «Историю» написал официальный историограф Карамзин – соответственно, это сочинение было предложено почтеннейшей публике со стороны «правительства». В истории же с Чаадаевым, как мы видим, «правительство» сыграло роль мавра – оно сделало свое дело и ушло. И до его вмешательства, и после него сочинение Чаадаева было предметом обсуждения в обществе и могло стать темой откликов в прессе – если бы их разрешила цензура.

Да, Чаадаев попытался действовать, как бы «огибая» власть, воздействовать на общество одновременно прямо и косвенно. Косвенно – ибо, как мы увидим дальше, речь в «Письмах» шла о предметах далеких от непосредственного интереса публики, это ведь, по большей части сочинение скорее душеспасительное и теологические. Прямо – ибо Чаадаев взял свое адресованное даме частное (пусть формально, но все же) письмо и предал гласности. Чего он хотел? Славы? Рукоплесканий? Вряд ли – да и в «Апологии» он пишет, что не добивался похвал публики, не «тешился» ее ласками, и не был задет ее «прихотями». Не думаю, конечно, что Чаадаеву были бы неприятны эти ласки и похвалы, но он действительно не их добивался в данном случае.

Уже значительно позже, судя по всему почти 20 лет спустя, во время Крымской войны, так его расстроившей, Чаадаев записывает в своих бумагах[35]: «Слава Богу, я ни стихами, ни прозой не содействовал совращению моего отечества с верного пути» – и дальше, отдельно «Слава Богу, я не произнес ни одного слова, которое могло бы ввести в заблуждение общественное мнение». Несмотря на внешнее сходство этих сентенций, они о разном. В первом Чаадаев заявляет, что не участвовал в так называемой «патриотической» литературе, по сути в официозной пропаганде, которая подготовила русское общество к Крымской войне, а потом – когда война уже началась – хвасталась, что победа не за горами. Тут отличились все – и «шинельные» литераторы, и славянофилы, и даже одиночки, не примыкавшие ни к какому направлению. Крымская война стала одним из тех событий – которые потом в истории страны будут повторяться, см., например, начало Первой мировой или оккупацию Крыма в 2014-м, – когда большинство участников общественных споров, презрев разногласия и забыв свои позиции, наперегонки бросились поддерживать «правительство». В случае с Крымской войной действительно огромная разница между славянофильской «народностью» и «официальной народностью» мгновенно исчезла, будучи затоплена изъявлениями шапкозакидательских чувств, вроде тех, что в стихотворении 1854 года выразил некий Василий Алферьев, напечатавший в официозной «Северной пчеле» стихотворение «На нынешнюю войну»:

Вот в воинственном азарте

Воевода Пальмерстон

Поражает Русь на карте

Указательным перстом.

Вдохновен его отвагой,

И француз за ним туда ж,

Машет дядюшкиной шпагой

И кричит: Allons, courage!

Полно, братцы, на смех свету

Не останьтесь в дураках,

Мы видали шпагу эту

И не в этаких руках.

Если дядюшка бесславно

Из Руси вернулся вспять,

То племяннику подавно

И вдали несдобровать.

Альбион – статья иная –

Он еще не раскусил,

Что за ма́шина такая

Наша Русь и в сколько сил.

То-то будет удивленье

Для практических голов,

Как высокое давленье

Им покажут без паров!

Знайте ж – ма́шина готова,

Будет действовать, как встарь,

Ее двигают три слова:

Бог, да родина, да Царь!

Квасной патриотизм эстетически глух, оттого сложно отличить этот опус от заклинаний известного славянофила Степана Шевырева: «Братья, братья? где вы? где вы? / Где Царьград, Ерусалим? / Дети, старцы, жены, девы, / Мужи, юноши – летим!» – или от бодрых тостов почтенного Федора Глинки:

Ура!.. На трех ударим разом!

Недаром же трехгранный штык!

Ура отгрянет над Кавказом,

В Европу грянет тот же клик!

‹…›

Но что же? За хлеб-соль и дружбу

Предав наш символ за коран,

Вы к туркам поступили в службу

И отступились христиан!!

Что ж скажет летопись пред светом

Про нечестивый ваш союз?

Британец в сделке с Магометом,

И – стыд! Отурчился француз!!

Но, верьте, ваши все мытарства,

Расчет и вычет – все мечта!

Вам русского не сдвинуть царства:

Оно с Христом и за Христа!

Думаю, Чаадаева, этого проповедника христианского всеединства и универсализма, особенно должна было возмутить подобная прописка Сына Божьего, который будто болеет за команду под названием «Русское Царство». Но заметим, что идея особых отношений русского народа и русского уклада жизни с Христом – чисто славянофильская; тут, в пропаганде образца 1854 года, она пришлась очень кстати. Так что в 1854 году Чаадаев читает все эти неприличные вирши[36] и утешает себя тем, что подобному совращению отечества с верного пути он уж точно не содействовал, «ни стихами ни прозой».

Другое дело – фраза Чаадаева о том, что он не произносил слов, которые могли бы ввести в заблуждение общественное мнение. Начнем с того, что в год публикации первого «Философического письма» общественного мнения в России практически не было. Но в 1854-м оно было – и Чаадаев приложил к этому руку, даже нет, он в каком-то смысле заложил основу его. Таким образом, оно сложилось за эти два десятка лет под определенным влиянием его единственной публикации, нескольких неопубликованных текстов, эпистолярия и проповедей в салонах. И сложилось общественное мнение таким образом, что результат Чаадаеву совсем не нравится. То есть он как бы проиграл, но честь сохранил – не льстил, говорил правду, остался при своих убеждениях. Иными словами, Чаадаев дал толчок, после которого общественное мнение принялось формироваться, не прислушиваясь уже к его словам или мало прислушиваясь. Тем не менее он свою задачу выполнил – ведь отныне любая публичная дискуссия в России будет разворачиваться вокруг заданных – точнее, сформулированных – Чаадаевым тем, использовать аргументы его и его гонителей, произносить важнейшие сентенции с его интонацией, даже сами инструменты этой дискуссии – тексты написанные и произнесенные – будут использоваться в соответствии с тем, как это происходило до, во время и после «телескопской истории». Мандельштам писал: «След, оставленный Чаадаевым в сознании русского общества, – такой глубокий и неизгладимый, что невольно возникает вопрос: уж не алмазом ли проведен он по стеклу?» Образ невероятно красивый – но неуловимо ложный. Чаадаев не алмаз, а сознание русского общества в 1836 году – отнюдь не стекло. Если продолжить сомнительную игру с житейскими метафорами применительно к истории, то Чаадаев скорее сыграл роль бродильного элемента, который бросили в канистру с соком. Но только это был специальный элемент – он заранее заключал в себе главные химические особенности получившегося в итоге напитка. Впрочем, и это сравнение хромает.

Но вернемся к чаадаевской фразе о невведении общественного мнения в заблуждение. При всей изуверской изворотливости его ума, при всей страсти надевать на себя маски, при всей странной шизофрении этого монологиста – он никогда не врал. Ну то есть он мог сказать обер-полицмейстеру, что не знает никакого Панова, но это ведь неважно. Важно, что в вещах серьезных, настоящих он всегда говорил как думал. Даже когда Чаадаев сочиняет письмо Бенкендорфу от имени Киреевского или даже кропает не сообразное ничему обращение к «горемычному русскому народу», он излагает, причем точно, свои соображения и идеи. Эти идеи могут нам не нравиться – и многие из них действительно вряд ли могут вызвать что-то кроме холодного изумления, – но это его идеи, которые Чаадаев продумал, на которые он положил свою жизнь. Отчасти поэтому они и имели такое воздействие на русское общественное мнение – его герои редко отличались указанными качествами. В этом – и, кажется, только в этом – смысле Мандельштам прав. Алмаз.

Еще одно обстоятельство в связи с этим двумя фразами Чаадаева. «Отечество» можно «совратить» с «верного пути». «Общественное мнение» же можно «ввести в заблуждение». Любопытно, что Чаадаев разделяет эти понятия, что в те годы вовсе не было очевидным. Далее: слово «совратить» может ведь применяться – если убрать эротические оттенки – в отношении чего-то, что уверенно шествует по этому самому «верному пути». Получается, что до злосчастной Крымской войны путь России, державы, путь «правительства» был правильным, но затем кто-то его совратил. Кто? Вряд ли сам Николай I, ведь он был царем и до, и во время совращения, получается, его, в частности, тоже совратили. Вряд ли это и условный «Бенкендорф» (настоящий умер за 10 лет до того), то есть высший чиновник. Получается, что совращение пришло извне; откуда – на это указывает перечень инструментов совращения. Стихи и проза. Совратить может литература, а точнее – печатная литература, журналы, брошюры, в общем то, что и является одним из механизмов формирования и функционирования общественного мнения. Итак, совратитель назван.

Получается, что сначала Чаадаев – как актор общественного мнения – снимает с себя ответственность за совращение «правительства». После чего он снимает с себя ответственность за введение общественного мнения в заблуждение. Тут мы, конечно, наблюдаем один из всплесков чаадаевских гордыни и тщеславия – он действительно думает, что может изменить ход истории, введя в заблуждение общественное мнение, которое, в свою очередь, совратило «правительство» да и «отечество» в целом. С другой стороны, как уже говорилось выше, у Чаадаева были все основания для подобного тщеславия[37]. Но еще более интересно другое. Чаадаев рисует картину устройства и функционирования страны под названием Россия по состоянию на 1854 год. Картина эта сильно отличается как от тогдашних официальных представлений, так и от наших сегодняшних. Чаадаев считает именно «общественное мнение» источником движения и побудительным толчком к действиям «правительства». Само правительство не имеет ни взглядов, ни идей, ни долгоиграющих представлений, оно близоруко и полностью зависит от общественного мнения. Соответственно, тот, кто влияет на общественное мнение, тот, кто преподает ему правильные уроки или, наоборот, вводит в заблуждение, тот и определяет все. О том, что «правительство» лишь умеряет, цивилизует общественное мнение, что оно полагается на его глас, пусть несколько его трансформируя в практическом смысле, – об этом, как мы уже видели, Чаадаев писал в «Апологии сумасшедшего». Но теперь он пошел дальше – он утверждает, что кто-то может роковым образом повлиять на общественное мнение. Кто еще кроме него мог такое сказать?

Провокации и имитации

Но вернемся на 20 лет назад, в 1830-е, и переберем инструменты, с помощью которых Чаадаев совершил то, что совершил.

Главный из них, конечно, провокация. Чаадаев гениальный провокатор; его гибкий, изощренный, сильный ум способен проникнуть в мысли любой из сторон, он как бы может «думать за других», оттого спровоцировать реакцию несложно. В этом смысле интересна «Записка графу Бенкендорфу», сочиненная Чаадаевым около 1832 года. Текст написан в виде письма Ивана Киреевского Александру Бенкендорфу и представляет собой ответ на правительственные меры в отношении издаваемого Киреевским журнала «Европеец». В 1832 году вышло два номера журнала, третий был запрещен. Причина запрета, как часто бывает в России, трагикомическая. Царь Николай прочел в первом номере «Европейца» программную статью Киреевского «Девятнадцатый век» (или скорее ему донесли о ней) и рассвирепел. Сегодня очень сложно понять, отчего император набросился на совершенно невинное сочинение; впрочем, если хочешь найти крамолу, всегда ее найдешь. Но все-таки логика Николая была слишком параноидальной; даже Жуковский, воспитатель наследника престола, решил вступиться. И верно, выглядит все это очень и очень странно: «Его Величество изволил найти, что все статьи сии есть не что иное, как рассуждение о высшей политике, хотя в начале оный сочинитель и утверждает, что говорит не о политике, а о литературе, – но стоит обратить только внимание, чтобы видеть, что сочинитель, рассуждая будто бы о литературе, разумеет совсем иное; что под словом просвещение он понимает свободу, что деятельность разума означает у него революцию, а искусно отысканная середина не что иное, как конституция» (из письма А.Х. Бенкендорфа министру просвещения князю Карлу Андреевичу Ливену). Похоже на не очень смешной анекдот, довольно тупой, вроде известного советского о солдате, который видит во всем только одно – и известно, что одно, потому как он все время это видит. Можно предположить, что Николай I как был не очень умным солдафоном, так им и остался, однако все-таки стоит сказать пару слов в его защиту. Подданные Российской империи (не говоря уже о допетровской Московии) часто попадали в опалу или лишались жизни по еще более смехотворным поводам. Достаточно вспомнить, за что пострадал, к примеру, тот же самый Новиков: даже московский градоначальник князь Александр Александрович Прозоровский, заваливший Петербург доносами на Новикова, не ожидал, что издателя упекут в Шлиссельбургскую крепость на 15 (!) лет (слава Богу, другой самодур, Павел I, взойдя на престол, распорядился бедного Новикова освободить). Более поздние примеры – внезапная опала и ссылка Александром I своего карманного реформатора Сперанского, ссылка им же Пушкина (имевшая, надо сказать, хотя бы чуть больше оснований), а затем – серийная бессмысленная жестокость самого Николая, от чудовищной истории Полежаева до изуверского издевательства над петрашевцами. На таком фоне закрытие «Европейца» из-за того, что государю примерещилась «революция» при чтении словосочетания «деятельность разума», выглядит вполне милой, умеренно экзотической глупостью. Впрочем, отсутствие «разума» в «деятельности» российской власти в конце концов вызвало революцию, но только значительно позже.

Итак, Чаадаев как бы от лица Киреевского пишет объяснительную записку Бенкендорфу и распространяет ее среди знакомых в Москве. Шаг довольно странный, учитывая, что пострадать мог не только (и не столько) настоящий автор, сколько номинальный. Помимо всего прочего, Киреевский, один из основателей раннего славянофильства, думал совершенно по-другому, нежели Чаадаев, – и нежели автор письма Бенкендорфу.

Поначалу «Киреевский» расшаркивается перед генералом, совершенно с восточными церемониями, будто провинившийся паша перед визирем: «На мою долю выпало самое большое несчастье, какое может выпасть в монархии верноподданному и доброму гражданину, а именно – быть опозоренным в глазах своего государя». Дальше автор послания переходит к объяснениям – ему важно растолковать «правительству», что он на самом деле имел в виду и вообще кто он такой. Здесь текст становится исключительно интересным, ибо в нем Чаадаев, избегая риска выдать свое авторство, не уходит в религиозно-философские дебри, а пишет – насколько это возможно в данном случае – прямо на общественно-политические темы. Прежде всего он указывает, что принадлежит (Киреевский принадлежит, конечно, – Чаадаев был старше издателя «Европейца» на 12 лет) к «молодому поколению», некогда «мечтавшему о реформах в стране», то есть о «системах управления, подобных тем, какие мы находим в странах Европы». Более того, составитель «Записки графу Бенкендорфу» признается, что эти мечты объединяли его с теми, кто «преступными путями» пытался воплотить их в жизнь, устроив «ужасный бунт», – с декабристами. Именно здесь главная точка «объяснений» «Киреевского» – и именно здесь исходный пункт, тот нулевой уровень, откуда Чаадаев стал формировать новую повестку дня общественного мнения. Как мы уже говорили, старая повестка исчезла вместе с декабристами. И вот псевдо-Киреевский намечает новую.

Она несет в себе отпечаток старой и состоит из трех пунктов. «Серьезное и основательное классическое образование». «Освобождение наших крепостных». Наконец, «я желал бы для нашей страны, чтобы в ней проснулось религиозное чувство, чтобы религия вышла из того состояния летаргии, в которое она погружена в настоящее время». На первый взгляд немного рискованно, но ничего особенно подрывного. «Образование» власть поддерживала, но только определенного рода образование, нужное ей. Главное, что «Киреевский» не использует опасное слово «просвещение». Сюжет с освобождением крепостных был тогда очень актуален для Николая, так что здесь тоже все спокойно. Что касается «религии», то кто же будет против?

На самом деле главным пунктом был именно последний. «Записка» сочинена примерно через три года после «Философических писем», в которых прямо говорится о том, что главной причиной довольно печального состояния нынешней России и ничтожности ее истории является именно религия, то есть православие, отпавшее от универсального пути христианства, то есть католичества. Отсутствие мощного религиозного влияния, даже просто христианских основ жизни – вот главная беда страны и особенно общества (любопытно, что в «Письмах» Чаадаев не упоминает «правительство» вовсе). Соответственно, вывести религию из состояния летаргии – значит… непонятно, конечно, что на самом деле это значит то ли принять католицизм, то ли сблизиться с ним, то ли устроить реформу православия. Естественно, ничего подобного Киреевский не думал и у него были все причины недоумевать.

Далее «Киреевский» излагает «свои» взгляды на такие вещи, как «цивилизация», «разум», действительно пытаясь растолковать власти, что ничего плохого в «Девятнадцатом веке» зашифровано не было. Но даже здесь возникает – пусть очень осторожно и тонко – главная тема, точнее главный повод будущего «телескоповского скандала». Это рассуждения на тему «Россия и Европа». Здесь оно дается несколько в ином виде, с указанием на те преимущества, что дарует России ее нынешнее политическое устройство, и на те беды, причинами которых стала прискорбная европейская склонность к свободе, революциям и прочим неприятным вещам. Но Чаадаев ловко переводит разговор с этой темы на другую – «искать уроков» надо у «старой Европы», Европы христианской – именно поэтому направление умов в нашем XIX веке, изложенное, мол, в моей статье, вами столь жестоко раскритикованной, как раз и порицается. Конечно же, настоящий Киреевский ничего этого в виду не имел. Завершается «Записка» выражением надежды, что неприятное недоразумение будет как-то разрешено в пользу его, Киреевского: «Я не смею сомневаться в справедливости моего государя; я не могу поверить, что, если Он нашел в способе выражения моих мнений что-либо неприличное, заслуживающее наказания, Он и ныне может оставить тяготеть на мне удручающую тяжесть своего неблаговоления. Я думаю, напротив, что обнаружил бы неспособность оценить по достоинству великодушие Его Величества и благожелательное покровительство, которое Он оказывает литературе, если бы и ныне отказывал себе в надежде на то, что мне будет дано позволение вновь взяться за перо. А вас, генерал, прошу принять уверение в глубокой и искренней моей признательности за то, что вы благоволили с такой отменной добротою протянуть мне руку». На сегодняшний слух концовка звучит довольно издевательски, а по интонации напоминает финал рассказа Владимира Набокова «Адмиралтейская игла»: «Если так, то прошу Вас извинить меня, коллега Солнцев»[38].

Так зачем же все это было написано и распространено? Кажется, по двум причинам. Первая – так сказать, общая, как бы сейчас сказали, «рамочная». Одним из условий любой дискуссии, а уж тем более общественной является понимание. Вроде бы банальность, но иногда следует напоминать очевидное. Дело не в том, что все всех должны понимать, отнюдь, тогда и разговора быть не может, если все и так ясно. Дискуссия возникает, когда есть зазор – и зазор между позициями оппонентов, и зазор между интенцией, высказанным мнением и восприятием этого высказывания другой стороной. Собственно, настоящая дискуссия может начаться только тогда, когда зазоры эти имеются, но они не становятся пропастями – и, более того, стороны хотят их преодолеть, пусть даже за счет молодецкой атаки на чужие позиции. Дискуссии не бывает без общей почвы, без каких-то заранее определенных – пусть по умолчанию – правил, без принимаемого оппонентами тезауруса. Все это априори должно быть в наличии. Соответственно, – мы здесь возвращаемся к Чаадаеву – он от имени Киреевского пытается объяснить власти, что именно имелось в виду, причем не только в статье «Девятнадцатый век» или даже в журнале «Европеец», но и вообще, что имеется в виду в головах поколения, рожденного в самом начале века. Более того, Чаадаев как бы разворачивает картину того, что вообще имеется в виду и что должно иметься в виду в сегодняшнем разговоре по поводу России, ее перспектив, ее состояния, ее места в Европе и т. д. Собственно, он обрисовывает ту самую повестку, что отчасти связана с предыдущей (условно «декабристской»), но в то же время от нее отличается, ибо сделать вид, что катастрофы 14 декабря 1825 года не было, невозможно. Набросав примерный состав этой повестки, он предлагает ее власти. В этом была ошибка – и Чаадаев быстро это понял. «Правительство» в подобном процессе совершенно лишнее – и четыре года спустя первое «Философическое письмо» апеллирует исключительно к «даме» и к читателям «Телескопа».

Вторая причина сочинения и распространения «Записки графу Бенкендорфу», видимо, заключается в том, что Чаадаев осторожно пытается ввести новые темы в эту самую повестку – даже не темы пока, а слова. Их две/два. Первая тема – необходимость вывести религию в России из летаргического сна. Ничего подобного в предыдущей повестке не было; религия, церковь вообще были по части императора Александра I и его мистически (а то и просто мракобесно, см. Михаил Магницкий) настроенных сподвижников последнего периода царствования. Чаадаев как бы намекает, что «реформы», преобразования в России невозможны в качестве светских – порукой чему может служить «потрясаемая волнениями» Европа, где перемены стали результатом зловредных идей энциклопедистов и все это кончилось кровавыми революциями. Отсюда мостик к необходимости реформы как самой церкви, так и места церкви в обществе и государстве – но здесь автор «Записки» молчит. Вторая тема, даже не столько тема пока, сколько словосочетание – «старая Европа». Должно показаться, что имеется в виду Европа до Великой французской революции, Ancien Régime, но мы-то, те, кто читал «Философические письма», знаем, что для Чаадаева XVIII столь же плох, как и XIX, ибо это век секуляристских идей, век Разума. Предыдущие столетия, начиная с XVI, тоже не очень хороши – все испортила Реформация, нарушившая единство христианства (читай – католицизма). Так что «старая Европа», которая может преподать урок России, – Европа средневековая, находящаяся под духовной властью папы. Понятно, что Бенкендорф ничего этого не знал, но среди читателей адресованной ему «Записки» наверняка были и те, кто уже читал «Философические письма», – Чаадаев же показывал их знакомым, да и слухи ходили[39]. Эти пассажи «Записки» Чаадаев адресует именно публике; он намекает на то, что, мол, вот она, повестка, даже Киреевский ее излагает вслед за мной. Неудивительно, что Иван Киреевский сильно рассердился.

Подобный ход, безусловно, является провокацией, но это провокация тонкая и не зловредная. Она в каком-то смысле положительна, в чем непохожа на большинство провокаций, ибо, в отличие от них, имеет целью не уничтожение или даже унижение визави; здесь задача иная – разбудить и пригласить к разговору, к размышлению. Поэтому, несмотря на неприятное (и даже болезненное) воздействие «телескоповского скандала» на него, Чаадаев, похоже, был удовлетворен тем, как все обернулось. Более того, создается впечатление, что Чаадаев специально выбрал наиболее подходящее время для частичного обнародования своих взглядов.

Против бешеного безумства

1 мая 1835 года Чаадаев пишет большое письмо Александру Тургеневу. Начав с обсуждения судьбы ранней редакции первого «Философического письма» (Тургенев намеревался напечатать его за границей)[40] и с сетований по поводу того, что «все умные женщины уезжают отсюда» (имеется в виду из Москвы), наш герой переходит к новостям русской культуры. Их несколько, и они раздражают Чаадаева. Прежде всего, пьеса Нестора Кукольника «Скопин-Шуский». Произведение огорчает автора письма своим идейным направлением – заглавный герой, «герой на западный лад», совершенно задвинут на второй план, а на первом бесчинствует думной дворянин Прокопий Ляпунов, «дикарь, варвар, своей варварской грузностью совершенно подавляющий Шуйского». Но самое ужасное другое: «Там есть места, исполненные дикой энергии и направленные против всего, идущего с Запада, против всякого рода цивилизации, а партер этому неистово хлопает! Вот, мой друг, до чего мы дошли». Вторая культурная новость – уже чисто журнальная. В «Библиотеке для чтения» появилась анонимная статья с нападками на немецкую философию. Чаадаев в гневе: «Крик бешеного безумца против немецкой философии. Обратите на это внимание; никогда еще литературное бесстыдство, никогда еще цинизм духа не заходили так далеко…». В 1835-м Чаадаев начинает чувствовать, что пустота, возникшая на месте предыдущего набора тем для обсуждения публикой, на месте исчезнувшей повестки, может быть заполнена вот этим: «В настоящую минуту у нас происходит какой-то странный процесс в умах. Вырабатывается какая-то национальность, которая, не имея возможности обосноваться ни на чем, так как для сего решительно отсутствует какой-либо материал, будет, понятно, если только удастся соорудить что-нибудь подобное, совершенно искусственным созданием. ‹…› …если это направление умов продолжится, мне придется проститься с моими прекрасными надеждами: можете судить, чувствую ли я себя ввиду этого счастливым. Мне, который любил в своей стране лишь ее будущее, что прикажете мне тогда делать с ней?»

Мне кажется, именно в этом письме, даже точнее – в последнем из процитированных пассажей – ключ к тому, почему все произошедшее с публикацией первого «Философического письма» случилось именно тогда, когда случилось. Пустоту в общественном мнении начинают заполнять анонимные «бешеные безумцы» и «шинельные» литераторы, вроде Кукольника. Заметим, на этом этапе Чаадаев еще не рассматривает славянофилов (собственно, еще и не появившихся как движение, как группа, объединенная общими взглядами) в качестве своих серьезных оппонентов. Можно не соглашаться, к примеру, со взглядами Ивана Киреевского, еще тогда вполне осторожными, но опасности они не представляют. Опасны дикие, невежественные проявления «вырабатывающейся национальности», которая насквозь цинична, пытается угодить власти и низким вкусам публики за счет нападок на Запад, на Европу. Самое ужасное заключается в том, что никакого «материала» для формирования подобной «национальности» (по сути, Чаадаев и говорит об общественно-политической и общественно-культурной «повестке») в помине нет, оттого «все это рухнет в бездну лжи и обмана». И, соответственно, лишит Россию будущего. А будущее – единственная вещь в отношении России, которую можно и стоит любить. Чаадаев должен встать на защиту будущего, предложив вместо лживой, циничной и пустой «национальности» свои идеи – укорененные в великой культуре, в развитой цивилизации, в христианском единстве. Для этого нужно сделать эти идеи достоянием публики, причем русской. Оттого письмо в Европе лучше не печатать, надо сделать это в России – добавим мы эту не высказанную в письме мысль.

Чуть раньше Чаадаев пишет о том же Вяземскому, но, учитывая менее близкие отношения с ним, нежели с Тургеневым, он дает себе труд довести свое рассуждение до конца – тем более что просит у адресата совета и помощи. Послание состоит из пяти абзацев. В первом Чаадаев представляет Вяземскому некоего господина Хлюстина, который едет в Петербург и хочет с ним познакомиться. Абзац заканчивается убийственно: «Однако оставим нашего молодого человека; я не сомневаюсь, что он вам будет интересен. Воспользуемся случаем и поговорим о другом». Вторая часть – рассказ о том, что Чаадаев – и это известно адресату – в «затворничестве» занят некими «исследованиями и трудами». Дальше следует краткая внешняя аннотация их, предваряемая очень важной фразой: «Целое представляет собою большую работу; и мне было бы досадно, если бы она оказалась безрезультатной». «Безрезультатность» в данном случае – выражение двусмысленное: «результатом» можно считать как публикацию «труда», так и – в более широком смысле – воздействие труда на общество.

Третий абзац начинается с самого главного: «Я достаточно легко опубликовал бы это сочинение за границей, но думаю, что для достижения необходимого результата определенные идеи должны исходить из нашей страны». Исключительно интересный поворот разговора: публикацией своего труда в России Чаадаев хочет не просто повлиять на умы соотечественников, он мечтает открыть истину европейцам – уже не способным к свежим идеям, ибо «на них давит огромный груз воспоминаний, привычек, рутины и уничтожает их», – но открыть ее именно как русский. Ибо, «не имея никакой связи с происходящим в Европе, мы, следовательно, более бескорыстны, более сдержанны, более беспристрастны по всем предметам спора». Получается, что благотворный эффект печатания «Философических писем» должен быть двунаправленным – внутрь России и вовне. В России установится правильное понимание сегодняшнего положения страны, его причин, что дает надежду на будущее, а вовне, в Европе читатели писем поймут, что свет истинного знания, свет истины отныне идет с Востока, что послужит грядущему духовному величию России и даст шанс на ее соединение с Западом на магистральном пути человечества. Планы грандиозные, если бы не сомнение, что вторую, «европейскую» их часть Чаадаев несколько преувеличивает, чтобы вложить в уста Вяземского нужные слова на случай, если тот действительно будет предлагать петербургской цензуре пропустить в печать «Письма».

Собственно, о будущих сношениях с властями на предмет публикации – четвертый и пятый абзацы письма. Сначала Чаадаев объясняет свою просьбу Вяземскому посодействовать и похлопотать тем, что в Петербурге, месте близком к центральной власти, цензоры не столь трусливы, как в провинции[41]. Наконец, в финале наш герой великодушно разрешает исключить несколько писем из будущей публикации, если это понадобится по цензурным соображениям. Последовательность оставшихся писем можно не соблюдать или вообще дать их в виде фрагментов, добавляет Чаадаев и надеется на ответ от князя.

Прошло полтора года, «Философическое письмо» напечатано, публика обсуждает его, высочайшее распоряжение о безумии его автора еще не объявлено. Скандала пока нет, есть волнение публики. Чаадаев посылает «Телескоп» со своим текстом еще одной даме, княгине Софье Сергеевне Мещерской, известной религиозной деятельнице, переводчице, в то время председательнице петербургских дамских попечительских комитетов о тюрьмах. Настроение этого письма двойственное – Чаадаев явно чувствует приближение драматических событий, но в то же время в его словах сквозит довольство тем, как все происходит. С одной стороны, «публичность схватила меня за ворот в то самое время, как я наименее того ожидал». Недоброжелательство части читателей таково, что некоторые требуют от властей принять строгие меры против автора «Философического письма». Чаадаев выражает надежду (не очень искреннюю, надо сказать), что «по счастию, наше правительство всегда благоразумнее публики; стало быть, я в доброй надежде, что не шумливые крики сволочи укажут ему поведение». Нет-нет, как раз они и указали, что и вызвало направленную против «сволочи» «Апологию сумасшедшего». С другой – «моя статья заслужила некоторую благосклонность в известном слое общества». И вот здесь Чаадаев проводит линию между тем, что в те годы называлось «обществом» (то есть «хорошее общество», «высшее общество», «светское общество») и «обществом» в более современном значении[42]. Первые – «блаженное народонаселение наших гостиных, предавшихся достославному быту виста и реверси». Они Чаадаева занимают мало. Вторые – те, кто хочет понимать, думать, кто живет скорее духовной жизнью. На них «Письмо» оказало должное влияние. Но их мало, а новые, те, кому сейчас лет двадцать – двадцать пять, как Герцену, Киреевскому и другим, к первому обществу не принадлежат по возрастному и социальному признаку, соответственно, остаются вне действия излучения чаадаевских идей. Оттого уже после скандала перед Чаадаевым встает дилемма – то ли остаться в сужающемся кругу «светских людей» с духовными запросами, то ли вступить в чужие пределы. Наш герой пытается сделать и то и другое одновременно. В результате терпит фиаско, но фиаско это персональное, а не идейное. С последним, как мы теперь знаем, все в порядке. Чаадаев победил.

В том же октябре 1836 года Пушкин пишет Чаадаеву об особенностях русской общественной жизни: «Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь – грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циническое презрение к человеческой мысли и достоинству поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко». Это очень точное определение «телескоповской истории» – Чаадаев сказал, то, что почти все и так знали (ибо наслышаны были о его идеях), но сказал громко. Но вот стоило ли это делать – именно такой вопрос возник у многих окружающих, которые чаадаевскую историософскую концепцию и даже его взгляд на Россию восприняли вполне благодушно, мол, хорошо, есть и такое мнение, но сочли, что нужно было оставить свои взгляды при себе – и при узком круге светских и литературных знакомцев. Вот и Вяземский 28 октября 1836 года, когда скандал уже разразился, пишет Александру Тургеневу (и у меня нет никакой уверенности, что, выводя эти строки, он не имел в виду еще одного читателя, в жандармском мундире): «Такого рода парадоксы хороши у камина для оживления разговора, но далее пускать их нельзя, особенно же у нас, где умы не приготовлены и не обдержены прениями противоположных мнений. Даже и опровергать их нельзя, потому что опровержение было бы обвинением, доносом». Исключительно интересная реплика, которая содержит в себе сразу два довольно разных положения. Первое: общественного мнения в России нет (или оно в зачаточном состоянии), публика не привыкла к столкновению идей и позиций как к норме, оттого все сколь-нибудь выбивающееся из рутинного хода мысли должно оставаться в сфере частной жизни, «у камина». Отсюда напрашивается несколько выводов. Первый – то, что Чаадаев – да-да, следует вновь сказать это – был совершенно прав, публикуя «Философическое письмо». Не сделай он этого, все осталось бы в кругу тех двух-трех дюжин людей, которые подобные умствования хотя и не отрицали, но всерьез к ним не относились. Во-вторых, сам Вяземский относился к такого рода людям. Для него странный, полный мистического одушевления, вязкий текст Чаадаева – всего лишь анекдот, причудливость, диковинка, упоминанием которой можно оживить светский разговор, не более того. И это тот самый Вяземский, который разделял старую, до 14 декабря 1825 года повестку дня. Дело не в том, конечно, что этот выдающийся человек «испортился с возрастом», отнюдь – просто он, как все остальные его сопоколенники, мировоззренчески не пережил конец старой повестки. Вяземский воспринял наступившую после пустоту как должное – и удалился в частную жизнь. Этот выбор можно уважать, безусловно, но разве не о подобном писал Пушкин: «равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине»? Князь Вяземский был человек светский, порядочный и невероятно талантливый, один из лучших в своем круге, но не на таких людей хотел воздействовать Чаадаев своим жестом, не таких он провоцировал. Во мнении Вяземского проглядывает еще и глубокий пессимизм в отношении русского общества и русского общественного мнения вообще. Таких вещей просто нет. Есть «общество», «светское общество», состоящее из порядочных частных людей, для которых общественные вопросы являются лишь острым дополнением к разговору у камина.

Второй пункт, который можно вывести из рассуждения Вяземского, также любопытен – и говорит о глубокой проницательности князя. На конец октября 1836 года ситуация такова, что публично, в печати опровергать Чаадаева невозможно – ибо опровержение будет выглядеть как выражение поддержки власти в ее безумном преследовании автора «Философического письма»; опровергатель выступит доносчиком. Известно, что люди приличные и по разным причинам не согласные с некоторыми положениями «Письма» готовили полемические выпады (к примеру, Баратынский думал об этом), но по этой причине оставили свое мнение при себе. Издатель Надеждин хотел продолжить публикацию «Философического письма» двумя своими статьями, но журнал, как мы знаем, закрыли; а некто[43] написал и даже опубликовал в «Московском наблюдателе» «Несколько слов о философическом письме (напечатанном в 15-й книжке “Телескопа”). Письмо к г-же Н.», но цензура выдрала страницы с этим сочинением из уже отпечатанных томов журнала. Сложно себе представить, что Чаадаев не предполагал такой ситуации, из чего можно сделать такой вывод: он никаких печатных откликов и не хотел. Не забудем, Чаадаев был исключительно монологичен и нарциссистичен, спорить в печати не собирался, он просто хотел спровоцировать общество – в более широком смысле, не «светское общество» – на рефлексию. И предоставил ему темы и слова для этой рефлексии. Более того, Чаадаев даже попытался сымитировать разные точки зрения, чтобы хотя бы на первых порах заполнить эту пустоту – пока ее не зальет высочайше одобренная брага официозного патриотизма. Безумец Чаадаев сделал все, чтобы не пустить в это пространство «бешеных безумцев», поливающих грязью христианнейшую Европу и ее культурные достижения. Ради этого он придумывает реально существующих персонажей – Киреевского, сочиняющего письмо Бенкендорфу, Михаила Орлова, пишущего письмо ему самому, Чаадаеву, а также Мишеля Хрипуновского из Ардатовского уезда, анонимного автора французского журнала “L’Univers” и даже неизвестного проповедника Царя Небесного, который взывает к «людям русским, православным». Он действительно населяет пустоту персонажными авторами, явно предпочитая их реальным людям с их мнениями. Чаадаев людей не очень любил, они мешали ему держать все под контролем, оттого он выдумал других людей, похожих на существующих – примерно как драматург придумывает похожих на жизнь персонажей. Все же он был денди, а не общественный деятель.

Отсюда и намеренные недоразумения с французским языком. Как мы уже говорили, тот факт, что проповедь, поучение, адресованное русской публике, было опубликовано в переводе на русский, стал одной из важных деталей чаадаевского замысла. У самого́ Чаадаева были сложные отношения с родным языком даже для той эпохи в истории России, которую обычно, применительно к высшей части дворянского сословия и чиновничества считают двуязычной. Нельзя сказать, что Чаадаев скверно владел русским, отнюдь, те его письма, что сочинены на нем, не имеют акцента, как у многих современников. Они даже не столь галльски сухи и грамматически рациональны, как ранние прозаические опыты Пушкина. Тем не менее Чаадаев предпочитает писать на французском даже в тех случаях, когда это прямо вредит ему.

В 1833 году наш герой хлопочет об устройстве на службу – тут сказались и его скука с хандрой, и расстроенные денежные дела. Чаадаев пишет Николаю Первому – отправив предварительно письмо Бенкендорфу, где предлагает себя в качестве ценного дипломатического работника, могущего «пристально следить за движением умов в Германии». Сложно сказать, насколько сам Чаадаев верил в то, что писал, да и вообще рассчитывал ли он на успех. Как мы знаем, выйдя в отставку в качестве капитана гвардии, не дождавшись до представления к следующему чину, он не мог ожидать, что его поместят на какую-то высокую должность, тем более что у него не было ни намека на опыт госслужбы. Кажется, именно поэтому он придумывает себе деятельность, соответствующую одному из его настоящих талантов, – внимательно читать и составлять о мнение о прочитанном. Казалось бы, наивно, но Николай нуждался на самом деле в людях, которые могли бы излагать ему, что происходит за границами империи – и особенно про европейских мнения о России. Так же он нуждался в перьях, готовых на европейских языках, прежде всего французском, опровергать «неправильные» чужие мнения о России. Как известно, на этом поприще время от времени подвизались и Тютчев, и Вяземский – ведь здесь нужны были лишь те, кто известен в Европе, вхож в светские и литературные круги, чье мнение имеет вес. Чаадаев принадлежал к таковым – точнее, мог бы принадлежать. Поэтому его запрос на дипломатическую должность не был совсем уж вздорным и ребяческим. И, конечно, если ты предлагаешь себя в качестве наилучшего кандидата для мониторинга общественного мнения за границей, ты должен хорошо знать заграничные языки. Вот Чаадаев и пишет Бенкендорфу на французском, хотя, конечно, здесь есть еще одна причина, и о ней чуть позже.

Бенкендорф доложил царю, и тот согласился принять Чаадаева на службу, но по финансовому ведомству. Любопытно, что за несколько лет до этого похожая история случилась с Вяземским: тот – после адресованного императору мужественного послания под названием «Записка о князе Вяземском, им самим составленная» – попросился на службу, куда и был определен… чиновником по особым поручениям при министерстве финансов. В записных книжках князь ворчит, мол, эта власть намеренно определяет людей служить в тех областях госдеятельности, в которой они ровным счетом ничего не понимают и – в лучшем случае – совершенно бесполезны. Впрочем, Вяземский виду не подавал и служил финансистом, дослужившись до поста вице-директора Департамента внешней торговли, управляющего Главным заемным банком и члена совета при министре финансов. Вряд ли кто-то мог поверить, что этот гордый и упрямый аристократ, человек вольный и особый, к тому же в молодости «прокипятивший на картах» гигантское состояние, будет способен на такую карьеру. Как знать, быть может, и Чаадаев мог стать вице-директором какого-нибудь департамента, но он вовремя отказался. И написал еще два письма – одно царю, второе Бенкендорфу с просьбой передать первое послание адресату. В письме Бенкендорфу и разворачивается интересующий нас общественно-политический лингвистический сюжет.

Чаадаев пишет: «Я пишу Государю по-французски. Полагаясь на милостивое Ваше ко мне расположение, прошу Вас сказать Государю, что писавши к Царю Русскому не по-русски, сам тому стыдился». Звучит, как обычно у Чаадаева, на грани преувеличенного почтения по отношению к власти и издевки. Мол, писал на чужом языке и стыдился. Так почему же не написал на своем? Причин тому две, отмечает Чаадаев. Первая – в том, что русским он владеет недостаточно, чтобы «выразить Государю чувство, полное убеждения». Вторая причина – что образование в России несовершенно, так что люди, подобные автору письма, родной язык знают недостаточно. Сам Чаадаев – «живой и жалкий пример этого несовершенства». Последнее обстоятельство нужно нашему герою – сейчас он просится служить как раз на ниве образования, чтобы данное несовершенство исправить. Если государь милостиво согласится выполнить эту просьбу, отправитель письма обязуется больше ему на французском не писать: «Когда стану делать дело, то, Бог поможет, найду и слово русское». Здесь уже не только издевка, здесь какой-то диковатый шантаж, мол, если император хочет иметь удовольствие (и счастье) читать Чаадаева на русском, то пусть устраивает его по образовательному ведомству. Неудивительно, что Бенкендорф послания чаадаевского Николаю не передал, а самому автору устроил выволочку, усмотрев предосудительность в его рассуждении о состоянии системы образования в империи. После этого Чаадаев принялся извиняться – еще два письма в августе и сентябре 1833-го.

Меж тем за всей этой нелепой историей проглядывает иной сюжет. Чаадаев пишет Бенкендорфу как частное лицо – и, более того, Бенкендорфу как в каком-то смысле частному лицу. Не будь отправитель давно знаком с адресатом (военная служба, масонская ложа, встречи в свете, общие знакомые и сослуживцы), то не стал бы обращаться к столь высокопоставленному чиновнику с в общем-то частной просьбой. Раз так, то следует использовать язык, который принят в обществе, – французский. Ну хорошо, – скажете вы, но император же не является ни собратом Чаадаева по масонской ложе, ни даже светским приятелем. Почему ему писать на французском, рискуя вызвать августейший гнев? Да по той же причине, что проситель прежде всего чувствует себя человеком частным, принадлежащим в первую очередь к образованному сословию, а также к европейской цивилизации, а уже потом – подданным императора. Он как бы предлагает царю свои услуги в качестве чиновника, указывая, что мог бы приносить пользу здесь и здесь и что если ему позволят делать это, то он готов перейти в дальнейшей корреспонденции с монархом на родной язык. Несмотря на довольно комичные расшаркивания и странный тон эпистолярия, Чаадаев как бы предлагает сделку, он в своем, хотя и довольно шатком праве.

Собственно, роль, которую наш герой сыграл в истории русского общественного сознания, примерно того же рода. Он всегда немного в стороне и говорит, обращается, проповедует оттуда, сбоку, с дистанции. Герцен очень точно описал это: «Десять лет стоял он сложа руки где-нибудь у колонны, у дерева на бульваре, в залах и театрах, в клубе и – воплощенным veto, живой протестацией смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся около него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть…» Здесь, конечно, описан период после «телескопского скандала», когда Чаадаев действительно стал «живой протестацией» в силу произошедшей с ним нелепости, которая еще больше подчеркивала нелепость не только «правительства», но и русской жизни вообще. Собственно, после 1836-го Чаадаев стал памятником себе, монументом собственной правоты, вся его фигура говорила: «Ну вот, вы видите: русская жизнь ничтожна, нелепа, и вы видите и знаете почему». Но вот что еще очень важно. Чаадаев, будучи частью «общества» (в данном случае «светского общества»), чтобы взять дистанцию, вынужден был «отчуждаться», то есть совершать сознательный акт отчуждения. Его капризы – часть стратегии отчуждения, тактика этой стратегии. С другой стороны, вовсе покинуть «общество» он не мог да и не хотел; напряжение его интенции и его месиджа, как в «Философических письмах», так и в его поведении после 1836 года имеет источником эту позицию, точку где-то между слиянием с «обществом» и уходом от него. Высокопарно выражаясь, в этой точке заключена драма Чаадаева. «Опять являлся капризным, недовольным, раздраженным, опять тяготел над московским обществом и опять не покидал его».

Но вернемся к языку. Говорить с этим «обществом» можно и до́лжно только на французском – ибо здесь так принято. Обращаться к царю на французском – тоже, так как к монарху обращается «частный человек из общества». Но вот обращаться к «обществу» в другом, широком, современном смысле, к «общественному мнению» нужно на родном языке этого общества, на русском. Оттого «Философическое письмо» следует перевести и напечатать на русском в России, а не – непереведенное – на французском за границей. Конечно, в этом случае Чаадаев тоже старается держать дистанцию, он отдельный, частный, особый, но готовый на разговор, точнее на монолог – если его, конечно, захотят выслушать. Получается чужесть вдвойне: «Философические письма» для Европы – голос просвещенного русского, в России – голос радеющего о европейской судьбе родины европейца.

Ну и, конечно, не забудем о зловредной «национальности», которая «вырабатывается на наших глазах». Эта национальность, во-первых, пользуется покровительством власти, во-вторых, говорит на русском – чего вполне достаточно, чтобы 20 апреля 1833 года, за пару месяцев до лингвистической дискуссии с генералом Бенкендорфом, писать Александру Тургеневу следующее: «…вы, мой друг, должны писать мне по-французски. Не в обиду вам сказать, я люблю больше ваши французские, нежели ваши русские письма. В ваших французских письмах больше непринужденности, вы в них больше – вы сами. А вы только тогда и хороши, когда остаетесь совершенно самим собой». Конечно, кто только не подтрунивал над хлопотуном и добряком Александром Тургеневым, но под шутливым тоном Чаадаева спрятано его глубокое убеждение. Оно таково: «оставаться собой» для частного человека конкретного исторического периода (1830-е, Европа, Россия) – значит писать на языке европейской цивилизации, на французском. Индивидуальность, особость, «я» выражается только посредством универсального и никак иначе. Писать на русском – «принуждать себя», примерно как если бы пришлось заставлять себя сочинять письмо на этом языке императору Николаю. Более того, это значит выражать банальное, общее, не частное на особом для Европы языке. Так что получается совсем нехорошо: «Ваши циркуляры на родном языке – это, мой друг, не что иное, как газетные статьи, правда, очень хорошие статьи, но именно за это я их не люблю…»

Для Чаадаева русский – язык официозный, язык императора, власти – и язык той самой «вырабатывающейся на наших глазах национальности». Язык газет – не забудем, что газеты, в отличие от журналов, в России того времени были исключительно официозные, значит, принужденные, навязанные для общего пользования, призванные забить своей пустотой объективно существующую на месте общественного мнения пустоту. А вот французские письма «похожи на вас», говорит Чаадаев Тургеневу. Частным лицам приличествует обращаться друг с другом именно таким образом. Но на этом Чаадаев не останавливается, он завершает абзац новым выпадом против столь отвратительной ему «национальности», которая протягивает свои алчные руки к последнему оплоту приватности цивилизованного европейца в России[44], к его языку: «…пишите по-французски и, пожалуйста, не стесняйте себя, так как, по милости новой необыкновенно сговорчивой школы, отныне дозволено писать по-французски столь же непринужденно, как по-явански, где, по слухам, пишут безразлично сверху вниз или снизу вверх, справа налево или слева направо, не терпя от того никаких неудобств».

Завершая сюжет о привычках частного человека. Чаадаев пишет на французском – и он пишет письма. Эпистолярный жанр принадлежит приватной сфере – с естественными исключениями, диктуемыми временем и местом. Даже когда письмо пишется для того, чтобы быть опубликованным, и автор, и читатель понимают, что речь идет именно о «письме», которое как жанр предполагает неформальный, непубличный контекст. Напечатанное в журнале письмо все равно будет решительно отличаться от просто статьи или эссе, сочиненного для прессы. Оно сохранит ауру приватности. Более того, письмо, несмотря на двусторонний характер переписки (до эпохи интернет-форумов и Google Docs. еще далеко), носит характер монологичный. Участники эпистолярия обмениваются мнениями, сплетнями, историями, но каждый говорит о своем – и ведет свою линию от первой до последней строки. Письмо – развернутая реплика, преданная бумаге. Оттого хорошие устные спорщики и публичные дискуссанты обычно скверные писатели писем – и наоборот. Здесь требуются разные качества. Более того – не считая жанра «открытых писем» (их во времена Чаадаева, кажется, почти не было), сочиняя послание кому-то, ты пишешь именно ему, адресату, даже если имеешь в виду несколько более широкую аудиторию. Пишешь и мысленно видишь лицо адресата, что накладывает особый отпечаток как на тон, так и на логику изложения и – особенно – на язык. Это еще одно обстоятельство, касающееся отношений Чаадаева с французским.

С другой стороны, в стране, где публичная дискуссия в прессе невозможна, остается писать письма. Это, во-первых, нагружает эпистолярий новым содержанием и тоном и, во-вторых, меняет характер высказывания на, скажем, общественно-политические темы. Волей-неволей предполагается, что все это прочтет один человек – или несколько, если адресат того захочет[45]. Соответственно, меняется и способ распространения мыслей, которые хочешь донести до общества. Статью в журнале или книгу могут прочитать все грамотные (и способные прочесть), письмо читают немногие, а потом пересказывают другим. Мысль как бы обкатывается, трансформируется, искажается в устах людей – судя по всему, Чаадаеву это сильно повредило.

И да, письма иногда публикуют. Дискуссия, высказанные мнения и суждения выходят за рамки общения частных лиц, становясь достоянием публики. Если оставить в стороне разницу между письмами, написанными специально для публикации, и теми, идея напечатать которые возникает уже после, то остается один и тот же шаг – пересекающий границу между областью приватного и публичного. Вопрос в интенции этого шага. Карамзин пытался просветить русскую публику, открыв ей – дружески, не поучая, не свысока – просвещенную современную Европу. Тем самым он как бы приглашал читателя подключиться к этой Европе, стать ее частью, не теряя своей «русскости» – точно так же, как РП остался таковым, несмотря на знание языков, на беседы с Кантом и Лафатером и увлечения немецкими фройляйн в пути. Чаадаев же забирается на небольшую раскладную кафедру, которую устанавливает в светском салоне, и принимается проповедовать, надеясь, что крылошане – и особенно крылошанки – его церкви разнесут Благую Весть дальше, за пределы «светского общества», в «просвещенное общество». В этом огромная разница между Карамзиным и Чаадаевым, с одной стороны, и еще одним классиком русского эпистолярия Вяземским, с другой. Последний тоже предавал типографскому станку свою переписку – но многие годы спустя, постфактум, после того как живая актуальность обсуждавшихся там вопросов, в частности общественной важности, ушла. Живое стало историей. Все живое в общественной повестке должно умереть в историю, чтобы потом стать достоянием общества, будучи издано в толстенных солидных томах с мраморными разводами на обложке и золотым тиснением на корешке, сработанных под попечительством почтенного историка литературы и текстолога Якова Карловича Грота или столь же почтенного Сергея Дмитриевича Шереметева, графа, члена Особого совещания по делам дворянского сословия. Собственно, позиция Вяземского и есть единственная интересная и отрефлексированная разновидность русского консерватизма, согласно которому не современность строится исходя из принципов и основ законсервированного прошлого, а та же современность как бы обеззараживается, лишается настоящей жизни уже загодя, наперед превращаясь в историю. Консервировать в русской истории практически нечего – для этого она слишком юна, зато можно заготовить консервы для будущего, когда настоящее станет прошлым. Нет взглядов более далеких от Чаадаева, нежели эти.

Чаадаевская повестка

Осталось сказать совсем немногое – хотя и, согласно общему мнению, самое главное. Я имею в виду содержание «Философических писем», особенно первого из них, наделавшего столько шуму. Здесь странная ситуация. Практически любой, кто хотя бы краем уха слышал о Чаадаеве, знает, о чем это. Это о том, что Россия имеет ничтожную историю. Что Россия никак не относится к Европе и европейской цивилизации. Что все русское прошлое – «сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее – иноземное владычество, жестокое, унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала». Соответственно, «никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства – и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы говорил о прошедшем с силою и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего, без будущего, среди плоского застоя»[46]. И так далее и тому подобное в том же духе. С суждениями этого рода столь же легко согласиться, как и их опровергнуть. Высказывания, не предполагающие возражений и спора, утверждения. Чаадаев излагает свое ви́дение русского народа, его прошлого, настоящего и его судьбы – и делает это исключительно убедительно, как убедительны бывают проповеди. Внутренняя логика его не хромает: причину вышеназванных злоключений автор видит в отпадении от магистрального, универсального пути христианской цивилизации, в отпадении от единства. Только то, что находится внутри христианского мира, может иметь богатую, назидательную историю, формирующую современность. Христианский мир для Чаадаева, как известно, значит католический, единство – папство. Во всем виновато православие и его византийское наследие. Из-за них христианство не оказывало и не оказывает никакого влияния на русскую жизнь. Соответственно, русским остается одно (использую здесь современный язык) – переизобрести себя как народ, влиться в Европу, войти в семью христианнейших народов, цивилизоваться и благодаря своей свежести, наивности и неиспорченности преподать старым народам Европы урок – как это когда-то сделал Петр, создавший на пустом месте великую державу. Вот, собственно, и все.

На самом деле эти рассуждения занимают лишь примерно одну пятую «Философических писем» и только в первом из них – больше половины. Остальное – христианская философия истории, выдержанная в духе преимущественно французских ультракатолических авторов первой трети XIX века, просто религиозная философия, теология, христианская проповедь, многочисленные моральные наставления, рассуждения об истории мысли в Древнем мире и Средние века, об искусстве, литературе и т. д. «Русская часть» «Философических писем» – лишь деталь, элемент общей картины, которую – в силу обстоятельств «телескоповской истории» – принято считать «прогрессивной». А ведь все совершенно не так. В конце цикла Чаадаев в своем обличении древнего многобожия, Сократа, Платона и философии стоиков, светской культуры и прочих неприятных ему вещей доходит до уже совершенно, как сказал бы Ленин, архиреакционной утопии. Чаадаев призывает создать всемирную христианскую теократию под властью духовного правителя, которому бы подчинялась светская власть. Каким бы махровым консерватором и душителем свободы Николай I ни был на фоне подобных идей он выглядит здравомыслящим либералом, а Чаадаев – дерзким безумцем. Другое дело, что эту утопию он почерпнул из трудов других авторов, которых хотя и не любят, особенно сейчас, но сумасшедшими уж точно не считают. К примеру, примерно то же можно прочесть у Жозефа де Местра; исследователи справедливо ставят их идеи в контекст общей консервативной реакции на Великую французскую революцию и рассматривают как одну из боковых дорог романтической философии истории.

Я не собираюсь входить здесь в подробный разбор воззрений Чаадаева, изложенных в «Философических письмах»[47]; отмечу только, что позже он к ним – не считая некоторых писем – не возвращался, сосредоточившись именно на «русском сюжете». Для нас важно не столько то, что именно сказал «Письмами» Чаадаев, а что он сделал, явив их русскому обществу, какие имел намерения, как именно это произошло и какое влияние оказало на современников и потомков. Всех этих тем мы коснулись выше – где-то мимоходом, где-то подробнее. Отмечу здесь лишь кое-что еще относительно содержания первого и второго «Писем». Почти все исследователи не берут в рассуждение одну – казалось бы, очевидную – вещь. Перед нами действительно письма. И это письма даме. И завязка в них такова: дама, испытывающая смущение, неудовлетворенность и даже недовольство по поводу той жизни, которую она сейчас ведет, спрашивает совета. Восемь посланий Чаадаева – ответ именно на ее просьбу, даже если считать, что это просто такой литературный прием. Литературный прием – не какая-то деталь или даже инструмент, который использовал для практического дела и дальше убрал. Он определяет то, о чем идет речь.

Дама просит совета, а Чаадаев описывает пустоту, бессодержательность и, главное, неустроенность нынешней, современной ему русской жизни[48], соответственно, и жизни этой дамы. Дело можно поправить (об этом начало второго «Письма») введением порядка в домашнюю жизнь, установлением какого-то в ней размеренного содержания, улучшением быта и т. д. Но это первые шаги. Причина, быть может, в само́й даме, в ее характере и ее окружении, но все-таки главное лежит глубже – в характере русского народа. В этом месте Чаадаев и разворачивает печальную историческую картину, столь возмутившую царя и современников. Но завершает-то этот очерк призывом впустить религию, церковь в повседневный уклад жизни – и особенно в мысли. После этого целых пять писем автор разносторонне рассматривает основания такого шага, его возможности и последствия. Эти письма почти никто не читал и не читает – ни царь Николай, ни общественный деятель 1860–1880-х годов, ни современный публицист.

Получается, что Чаадаев затеял проповедь вселенского переустройства, используя в качестве примера жизнь своей знакомой, а в нем увидели опасного политического безумца и клеветника. Самое же удивительное, что он в конце концов на эту роль сам согласился.

Что же, перед нами новая общественная повестка, сформулированная в результате стечения обстоятельств и ставшая публичным достоянием благодаря недоразумению, скандалу и намеренной интенции Чаадаева, имеющей, впрочем, совсем другую цель. Как ни печально для нашего героя, именно благодаря этому он и стал важнейшей фигурой русской истории. И, обсудив его собственные намерения, мысли и даже чувства, мы просто обязаны перейти к тому, что именно составило «чаадаевскую повестку», легшую в основу российской общественной.

Как уже говорилось выше, составные части повестки не Чаадаев изобрел и даже не он ввел в оборот – просто они сами разместились, согласно интенции Чаадаева и под воздействием обстоятельств, в наилучшем порядке. Так или иначе, повестка состоит из трех частей.

Вопрос об исторической судьбе России в ее отношении к Европе. Из этого пункта вырастают дальнейшие и позднейшие: тема «национальной идентичности», вроде бы частная тема отношения к реформам Петра Великого, наконец, идея «особого пути» России, каковым бы этот путь ни казался – особо хорошим или особо плохим.

Вопрос о миссии России, который заменяет собой вполне мирный и обычный вопрос о будущем России. Будущее в отношении этой страны берется исключительно как нечто мессианское, имеющее специальную миссию, предопределяющую грядущее. Уже Чаадаев путается, то ему кажется, что миссия – показать как надо, то что Россия укажет всем, как не надо. После него путаницы стало еще больше, особенно когда в описании этой миссии под словом «показать» стали подразумевать «указать» и даже «навязать» с намеком на слово «наказать» (если те, кому указывают, не будут внимать).

Тема пустоты́ русской жизни, ее неустроенности, отсутствия налаженного «быта», тема того, что все материально устроенное в России висит над бездной этой пустоты. Здесь чаадаевский зачин подхватили не столько философы и идеологи, сколько писатели; ведь это главная тема Чехова и Розанова, хотя они и писали о ней каждый по-своему. Эта тема потом всплывет в «Вехах», где неумение и нежелание устроить жизнь на нормальных основаниях человеческого общежития станут одним из обвинительных пунктов против русской революционной интеллигенции. Еще любопытнее, что в конце 1980-х – начале 1990-х мы стали свидетелями возрождения этой темы уже в совсем ином общественно-политическом контексте: «вернуться к нормальной (читай материально устроенной, налаженной) жизни» стало важнейшей частью постсоветской общественной повестки. Увы, в последнем случае совсем забыли, что Чаадаев советовал даме нормально устроить жизнь на новых духовных основаниях. Он как раз имел в виду, что сама по себе материальная жизнь ничего не может, русскую пустоту только ею не заполнить.

Если взять подавляющее большинство ведущихся после Чаадаева дискуссий о России, то их темы будут исчерпаны вышеперечисленными тремя пунктами и их вариациями. Более того, даже главные формулировки далеко не ушли от тех, что были придуманы нашим героем – точнее, его переводчиками на русский.

Это темы очевидные, совершенно исчерпанные, заболтанные, обессмысленные сегодня, вне породившего их исторического контекста. Для нас гораздо интереснее другое, живое и менее заметное. По большей части, мы уже вели речь об этом, сейчас же следует сделать сухой перечень сказанного выше. В качестве вводного замечания: нам представляется, что главный вклад Чаадаева в формирование публичной сферы в России, способов функционирования общественного мнения и языка общественной дискуссии заключался не в «что», не в содержании его месседжа, пусть даже и неверно прочитанного как властью, так и обществом, а в том, «как» это было сделано, какого рода жест это был. В конце концов, Чаадаев был денди, возведший «искусство одеваться почти на степень исторического значения»[49], а для денди самое главное на поверхности, а не внутри. Так что на поверхности «чаадаевского общественного сюжета» мы видим следующее, сыгравшее важнейшую роль в дальнейшей истории российского общества, пусть и малозамечаемое.

В России общественное мнение, публичную сферу можно создать практически на пустом месте, главное ее заполнить множеством голосов. Голоса эти можно вызвать либо с помощью рассчитанной провокации, либо в крайнем случае самому имитировать их, создавая видимость дискуссии. Своего рода метод общественно-политического чревовещания.

Самое интересное для общества и его будоражащее создается в довольно узком пространстве между приватным и публичным. Искусство общественной актуальности заключается в умении балансировать между этими двумя сферами, окончательно не проваливаясь ни в одну из них. Это же касается и способов распространения своих идей – здесь ситуация до недавнего времени была: «переписка versus публикация». Впрочем, все гораздо сложнее, так как «публикация» могла быть на родине, за границей или распространением в списках. Все это идеально видно в чаадаевском сюжете. Сейчас, в онлайн-эпоху, вопрос об отношении между «приватным» и «публичным» принял несколько иные формы, конечно.

Любой жест против власти будет прочитываться в России как «прогрессивный», а любая поддержка «правительства», пусть даже самая разумная и в бесспорно прогрессивном деле, – как охранительство, реакция, предательство идеалов. Достаточно сравнить светский характер власти в Российской империи, где православная церковь играет роль министерства по делам душеспасения подданных и теократическую утопию нашего героя. Меж тем именно Чаадаев – герой прогрессивного русского общества. Говорю это не для «разоблачения» Чаадаева или даже российского общественного мнения, нет, просто констатация факта. Ну и невозможно не признать, что даже ультрареакционер Чаадаев интереснее разумного (порой) Николая I. Чаадаев думал – и нес ответственность за свои мысли.

Ну и, конечно, роль «безумия» и «безумца» в общественных дискуссиях, в публичной сфере вообще. Здесь, конечно, часто говорят о якобы средневековом (или даже античном) опыте, согласно которому истину царям и народу чаще всего прямо говорят шуты и юродивые. Чаадаев об этом явно догадывался. Но его-то безумие – чисто рациональное, более того, он не играет шута при царе, наоборот, он, шут, царствует в «обществе».

Наконец, последнее. Чаадаев пытался намекнуть, что в русских общественных повестках («декабристской» и той, что возникала при нем и при его участии) до сих пор отсутствовал один важнейший пункт – социальная справедливость. Вопрос о «крепостном рабстве» таковым считать нельзя, ибо здесь речь шла о проблемах чисто моральных, даже религиозных – как может одна бессмертная душа владеть и распоряжаться другой? Но никто никогда в России серьезно не рассматривал имущественное неравенство в качестве серьезной, системной общественной проблемы. Никто никогда не ставил в упрек обществу неравенство в доходах, проблему унизительной бедности, отсутствия социальных перспектив[50]. Наконец, не было слышно речей о том, как же построить справедливое общество, где подобного порока не было бы. В Европе об этом во весь голос стали говорить уже во второй половине XVIII века, в Великой французской революции можно увидеть несколько протосоциалистических групп и движений (эбертисты, «бешеные» и прочие), а в начале XIX столетия появляются сочинения Сен-Симона, Фурье, Оуэна и др. В следующем поколении уже были и Луи Блан, и Прудон, чуть позже Маркс и другие коммунисты. В России же первым социалистом стал Герцен, который всего на шесть лет старше Маркса. Однако первым, кто заговорил о важности социальной справедливости, о неизбежности социализма, был как раз Чаадаев. В текстах после 1836 года то и дело всплывает слово «социализм», тогда же Чаадаев отчеканивает свой, увы, не столь знаменитый, как рассуждения о бесплодности русской жизни, афоризм: «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники».

На последнем обстоятельстве следует остановиться чуть подробнее. Чаадаев сочувственно относился к так называемому «христианскому социализму» Ламенне и некоторых других католических авторов, однако в словосочетании «христианский социализм» для него главным было первое слово, а не второе. Социальная справедливость должна учитываться в обществе, так как оно христианское, значит по определению справедливое в высшем смысле. Высший смысл справедливости влечет за собой и низшие по отношению к нему, в том числе и справедливость социальную. И все-таки Чаадаева социализм как таковой занимал мало – его интересовало то, как идея эта появляется, как она связана с магистральным универсальным путем европейской цивилизации и, наконец, какие против него можно привести аргументы. Именно слабость – и жестокость – антисоциалистических аргументов, их совершенно антихристианский характер, судя по всему, и побудили Чаадаева заявить о грядущем торжестве социализма. Любопытно, что он и здесь оказался прав. Спустя 100 лет после этого социализм, пусть по-разному в разных странах, победил на немалой части планеты, прежде всего – в столь любимой Чаадаевым Европе.

С последним рассуждением связан еще один важный вопрос. Это вопрос о мостках между Чаадаевым, его предшественником в деле заполнения пустых комнат русского общественного мнения Карамзиным и его наследником Герценом. Карамзин путешествовал в первый год Великой французской революции; но Европа, которую он подарил соотечественникам, ее образ и смысл – Европа предреволюционная, Европа века Просвещения и сентиментализма, эпохи Канта, Лафатера, Вольтера и Руссо. Чаадаев участвовал в военном разгроме главного порождения этой революции, Наполеона, а его мысль старалась обогнуть в своем ретроспективном путешествии 1789 год и целиком XVIII век, который, с его точки зрения, был воплощением зла. Революция 1848 года и последующие события во Франции (установление Второй империи) заставили Чаадаева внимательнее присмотреться к «чистой политике», результатом чего стал не совсем обычный для него текст – отрывок «1851»[51]. Для нашего героя, как и почти для всей Европы, эти события оказались неожиданными, несмотря на то что революционеры 1848-го, по выражению Маркса, рядились в одежды 1789-го.

Новым элементом, который отличал 1848-й от предыдущих революций во Франции, был как раз социализм. Социальные требования можно встретить и в предыдущих революциях – Великой французской, 1830 года, наконец, было знаменитое восстание лионских ткачей, однако в 1848-м социалисты стали политическим движением, осознающим себя таковым. Эти события не только Чаадаева заставили расширить идейный горизонт; 1848-й – рождение «настоящего Герцена», политического теоретика и борца. «Письма из Франции и Италии», которые начинаются довольно вялыми и разрозненными описаниями парижской театральной и повседневной жизни 1847 года, после начала революции превращаются в неистовые революционные памфлеты, перемежаемые исключительно проницательным политическим анализом событий. 1848-й стал точкой включения русской общественной мысли в европейскую, причем на равных правах. Революции 1789 года, 1830 года русские наблюдали, пусть иногда и находясь в гуще событий. Герцен стал первым, кто в европейской революции участвовал как публицист, – и голос его слышен наряду с голосами других: французов, австрийцев, немцев. Ту же роль 1848-й сыграл в судьбе другого, более известного во всем мире революционера и теоретика, Карла Маркса, позже ставшего серьезным соперником Герцена в лондонской политической эмиграции.

Итак, Чаадаев подводит нас к этой точке, учтиво раскланивается и оставляет в компании Александра Герцена. Последуем же далее за Герценом.

Глава III. Герцен: первый современник

…социальное зло неизбывно, оно только заменимо, то есть на место устраняемого немедленно диалектически встает другое.

Л.Я. Гинзбург

…жажда материальных наслаждений, стимулируемых правительством, все больше и больше возбуждала толпу и вызывала терзавшее ее чувство зависти – эту болезнь, присущую демократии; нарождавшиеся экономические и политические теории внедряли мысль о том, что человеческие беды суть продукты законов, а не Провидения и что можно ликвидировать нищету, меняя местами людей.

Алексис де Токвиль

Почему социализм победит

В то самое время, когда Александр Герцен публиковал в журнале «Современник» «Письма из Avenue Marigny» и сочинял очерки, составившие потом книгу «С того берега», которая сделала ему имя у европейской публики, Чаадаев записал в своих тетрадях следующее: «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники». Здесь автор одних писем, «Философических», символически протягивает руку автору других, сочиненных и присланных из Франции и Италии[52], представитель предыдущего поколения – представителю последующего. Чаадаев обозначает тему, так пока и не ставшую частью русской общественной повестки, она еще не актуальна для общественного мнения в России, ее пока не обсуждают, за исключением нескольких молодых – и не очень уже молодых – людей в московских и петербургских кружках. Эта тема пока еще почти чисто умозрительная для России, разрыв которой с Европой делается в конце 1840-х годов все больше и больше. В Европе – революция, в России – даже не реакция (внутри страны было не на что реагировать), а своего рода стоическая стагнация: власть отказывается от любых покушений на будущее, устанавливая, так сказать, «режим вечного настоящего». Если Европа являет собой картину бушующего моря, как в известном стихотворении Тютчева, то Россия – следуя тому же образу – вечный и неприступный утес[53]. Геологический, физический состав утеса неизменен от века, и задумываться над его изменением есть безумная дерзость и даже преступление. Так это и расценивали те, кто по должности был обязан следить за умонастроениями в обществе и пресекать вольномыслие. Отсюда не объяснимая иначе изуверская жестокость преследований молодых людей, имевших смелость задуматься о том, что утес на самом деле не вечный и вообще не утес. История петрашевцев – тому страшное подтверждение.

В такой картине социализму места просто нет – как нет места и так называемому «социальному вопросу», тесно связанному с вопросом «экономическим». Равнодушие русского образованного общества к этим вещам, столь властно заявлявшим о себе в Европе, объясняется просто. Общественная дискуссия в России только начиналась; естественно, что главными ее темами были те, что считались дискуссантами самыми острыми для страны и самыми больными; прежде всего – вопрос об идентичности (условно назовем ее темой «Россия и Европа») и вопрос о крепостном праве, о «рабстве», как его называли самые крайние спорщики. Конечно, был в общественной повестке еще и сюжет об устройстве государства, о «самовластии», однако он по понятным причинам обсуждался мало – здесь использовались эвфемизмы и довольно прозрачные исторические аллегории, вроде отсылок к неким «восточным деспотам». Замечу здесь, что вообще условному «Востоку» в русской общественной дискуссии не повезло – он был начисто лишен истории, став своего рода «вечным объектом»; какой-нибудь Навуходоносор или Сарданапал соседствовали в рассуждениях о пагубном и преступном самовластии с нынешними турецкими султанами или даже с китайскими богдыханами. На «Востоке» – помимо условных романтических гурий, гаремов, кальянов и пещер с самоцветами – всегда были, точнее, всегда есть деспотизм и рабство. Россия после Петра (а то даже и до монголо-татар) – Европа, следовательно, деспотизма в ней быть не должно. На этом основании покоилось немало рассуждений, в том числе и таких, что смогли проскользнуть мимо придирчиво-усталого взора цензора. Знаменитый историк идей Эдвард Саид назвал бы подобный взгляд типичным проявлением «ориентализма» – всегда присутствовавшего на «Западе» концептуального подхода к «Востоку» как чему-то «вечному», лишенному «истории», а значит, лишенному «современности». Согласно Саиду, «ориентализм» предшествовал колониальной и торговой западной экспансии на Ближний и Средний Восток (а его последователи утверждают, что и дальше – в Индию, Китай и проч.), установив в европейском общественном сознании определенный образ «Востока»; когда же экспансия развернулась в полную силу, «ориентализм» сопровождал ее и активно создавал для нее условия, поставляя определенный тип знания о колонизируемых странах («востоковедение»), а также кадры для осуществления этой экспансии (обученные «востоковедению» чиновники, офицеры, ученые). В России – если продолжить ход рассуждения Саида – «ориентализм» тоже был, но он «заработал» несколько позже, в середине – второй половине XIX века, когда империя обратила свои взоры на Среднюю Азию и Дальний Восток. Однако нелишним было бы отметить, что до того, как созданные в Петербурге и Москве научные и образовательные институции занялись производством и воспроизводством официально востребованного ориентализма, подобное отношение к Востоку уже сложилось, но только в кругах, противостоящих российской власти. Впрочем, это особый сюжет, требующий специального рассмотрения.

Главные темы общественной повестки, в том виде, в котором она сложилась в конца 1840-х годов, были тесно связаны: проблема «особости» России в отношении Европы во многом определяла отношение к проблеме крепостного права и деспотической власти – и наоборот. Западники считали «рабство» и «самодержавие» позорными (а некоторые – и преступными) препонами на европейском пути России, начатом Петром Великим. Славянофилы, наоборот, считали и то и другое печальными последствиями отказа от русской самости. В этой замкнутой и довольно примитивной, даже клаустрофобичной схеме ни для чего иного места просто не было; все остальное, что действительно могло волновать общество, – вопросы этические, религиозные, устройства повседневной жизни – оставалось в ведении художественной литературы. Одна из причин «всеответности» русской словесности «золотого века» как раз в этом – она не только, как считают многие поколения историков и публицистов, стала идеальным пространством для завуалированного – в силу жесточайшей цензуры и отсутствия публичной политики в стране – политического высказывания; проза, поэзия и драматургия того времени заменяли почти отсутствовавшие социологию, политическую экономию и даже теологию. Делали они это по-разному, часто исходя из совершенно противоположных воззрений авторов, однако результат получился удивительным. Чтобы понять содержание французской или британской общественной повестки первой половины XIX века – да и, собственно, устройство хозяйственной и социальной жизни, не говоря уже о политической и церковной, – нужно читать Огюста Конта и Алексиса де Токвиля, Джона Стюарта Милля и кардинала Джона Ньюмана, Пьера Жозефа Прудона и Франсуа Рене де Шатобриана, Герберта Спенсера и Роберта Оуэна. В случае же России – это прежде всего проза Гоголя и Тургенева, стихи Вяземского, Пушкина, Лермонтова, Языкова, Шевырева, Хомякова, Тютчева, пьесы – от Кукольника до Сухово-Кобылина, Островского, Гоголя. Очень важна здесь и литературная критика, превратившаяся в те десятилетия в России из сублитературы в самостоятельную – и очень богатую содержанием – область общественно важной деятельности. Что касается «чистой» публицистики, то мы – помимо практически не попавших в печать текстов героя нашей предыдущей главы Чаадаева – и здесь встречаем Гоголя с его «Выбранными местами из переписки с друзьями». Понадобилось еще несколько десятилетий, чтобы русская словесность хотя бы на некоторое время освободилась от этой сверхзадачи: отвечать на все вопросы бытия, включая вполне конкретные политические, экономические, социальные и религиозные. Впрочем, до конца это так и не произошло, а новый – уже советский – деспотизм превратил большинство из сочинявшегося после условного 1925 года в своего рода «современную версию великой русской литературы золотого века». Любопытно, что подобное отношение разделяли в советский период и власть (чисто сталинистская соцреалистическая идея «красного Толстого»), и ее оппоненты (собственно, Солженицын и пытался стать новейшим «белым Толстым» – плюс Владимиром Далем в придачу).

Так что «социальный вопрос», проклятая проблема социального неравенства – все это уже в 1830-х было прочно прописано по ведомству «изящной словесности», а не по департаменту «социально-политической мысли». Соответственно, социализм – как самая передовая и в каком-то смысле модная европейская идея того времени – в русской общественной дискуссии не появлялся сравнительно долго, несмотря на то что социалистов-утопистов читали молодые люди в московских кружках еще в 1830-х, а потом стали и в петербургских читать десятилетие спустя. Чтение это, впрочем, ни к чему не вело; я имею в виду – не вело к написанному на русском изложению русских воззрений на социализм и его применимость к российским условиям. Молодые люди чаще предпочитали обсуждать в своих писаниях Шеллинга и Гегеля, а не Сен-Симона или Ламенне. Чаадаев и здесь оказался одиночкой; о социализме прямо он почти не писал, но тему обозначил, сделав исключительно важное умозаключение по его поводу. «Социализм победит не потому, что он прав, а потому, что не правы его противники».

Высказывание важное, так как в каком-то смысле указывает на будущее отношение русских не-социалистов к социализму – тех, конечно, кого можно весьма приблизительно определить как «прогрессивных деятелей», особенно последовательных демократов. Фраза Чаадаева состоит из трех пунктов – причем каждый из последующих вытекает из предыдущего. Чаадаев начинает с гипотезы, выдаваемой им за аксиому: «социализм победит». Сложно представить себе «басманного философа» с его кругом воззрений (некоторые из которых подробно разобраны в предыдущей главе), который действительно хочет победы социализма. Хочет Чаадаев совсем другого – мировой теократии под властью католической церкви (или христианской церкви, объединившейся на условиях католицизма), победы универсального принципа Веры и Цивилизации, что по его представлению есть одно и то же. Социализму в этой системе места не предусмотрено – социальные вопросы сами собой разрешаются в правильно (согласно чаадаевской идее) устроенном обществе. Однако то, что Чаадаев наблюдает начиная с 1830 года, говорит об отдалении мира (Европы) от его идеала, не говоря уже о России. В сущности, мир священного Средневековья, когда в Европе господствовала универсальная единая церковь во главе с папой, становится столь же враждебным сегодняшней секуляризирующейся – и, главное, одержимой национальным партикуляризмом – Европе, как и «внеисторической» России. Раз так, пусть случится нечто, что неизбежно и радикально изменит Европу. Перебирая варианты, идеи, идеологии, которые могли бы подобное совершить, Чаадаев останавливается на социализме. Раз не победит универсальный принцип веры в Христа и устроенного на этой вере общества, победит социализм – ведь он тоже исходит из универсального принципа, пусть и вульгарного, где вместо Бога – социальная справедливость. Все равно всеобщее восторжествует над отдельным, фрагментарным – так считает Чаадаев.

Оттого социализм хоть и не прав – ибо он не про веру, а про социальное равенство, не про небесное, а про профанное – но победит. А те, кто против него, наверняка проиграют, будут повержены. Отчего? По двум причинам. Во-первых, потому что они стоят против принципа всеобщности, который и есть главный принцип Европы, а значит, и главный принцип истории – ведь для Чаадаева «Европа» равняется «истории» (а «история» была только у Европы). Во-вторых, и тут мы вплотную подходим к теме этой главы нашей книги, не правы те, кто не замечает (или делает вид, что не замечает) «социального вопроса» – вопроса социального неравенства и социальной несправедливости. Соответственно, эти люди обречены – ибо если уж не создавать Всеобщую Теократию, то стоит стремиться к Всеобщему Равенству. По крайней мере, для Христа все равны, как известно – пусть лишь этот элемент его учения восторжествует, но все-таки его учения, а не какого-то иного.

Любопытно, что «социальный вопрос» до Герцена в, так сказать, «чистом виде» в России практически не существовал. Даже тогда, когда он поднимался – чаще всего в беллетристике, поэзии или драматургии, – он был связан с апелляциями либо к христианству, либо к моральной проблематике, которая рано или поздно все равно вела к тому же христианству. Мы все люди, у нас у всех есть душа от Бога, так отчего одни угнетают других? Собственно, на эту связь Чаадаев и указывает – тем более что он внимательно изучал труды так называемых «христианских социалистов», чьи концепции зиждились на вышеописанном нехитром принципе. Именно в таком виде он как бы бросает эту мысль следующему поколению общественных мыслителей, надеясь, что они ее разовьют. Они развили, но – часть из них – в совершенно ином духе, без апелляций к «душе» и «Богу» вообще. Первым из них был Герцен.

Как мы уже говорили, Герцен был знаком с Чаадаевым и пишет о нем как в книге «О развитии революционных идей в России»[54], так и в других своих вещах. Вообще, Герцен относился к автору «Философических писем» с уважением, переходящим в восторг; однако восхищался он скорее Чаадаевым как примером, Чаадаевым, сделавшим одинокий героический публичный жест, нежели чаадаевскими идеями. Наконец, он в восторге от Чаадаева – критика России и российских порядков. Как и в случае Прудона, Герцену критика была важнее позитивной программы; только он, кажется, не понял, что у Чаадаева это была не критика русских порядков и русской истории, а констатация действительного (с точки зрения автора) положения дел. В книге о развитии революционных идей в России, сочиненной для европейской публики на французском и впервые изданной на немецком, Герцен пытается придать чаадаевскому «Философическому письму» вид анализа и вынесенного на основании анализа диагноза (пусть и неправильного), а не просто акта несогласия с существующим положением дел, однако быстро забывается: «Заключение, к которому приходит Чаадаев, не выдерживает никакой критики, и не тем важно это письмо; свое значение оно сохраняет благодаря лиризму сурового негодования, которое потрясает душу и надолго оставляет ее под тяжелым впечатлением. ‹…› Статья эта была встречена воплем скорби и изумления; она испугала, она глубоко задела даже тех, кто разделял симпатии Чаадаева, и все же она лишь выразила то, что смутно волновало душу каждого из нас. Кто из нас не испытывал минут, когда мы, полные гнева, ненавидели эту страну, которая на все благородные порывы человека отвечает лишь мучениями, которая спешит нас разбудить лишь затем, чтобы подвергнуть пытке? Кто из нас не хотел вырваться навсегда из этой тюрьмы, занимающей четвертую часть земного шара, из этой чудовищной империи, в которой всякий полицейский надзиратель – царь, а царь – коронованный полицейский надзиратель? Кто из нас не предавался всевозможным страстям, чтобы забыть этот морозный, ледяной ад, чтобы хоть на несколько минут опьяниться и рассеяться?» Написано красиво, но совсем не о том, о чем на самом деле говорит Чаадаев.

Самое удивительное, что трактовка «Философического письма» как «лирического негодования», вопля, а не пролегоменов к чаадаевской философии истории, даже теологии истории восходит, как мы уже говорили, к гонителям «басманного философа», к Вигелю, Бенкендорфу, Николаю I. Герцен, введенный реакцией власти на «телескоповскую» публикацию в заблуждение, повторяет за ней – столь ему ненавистной – банальности, не желая вдуматься в действительные интенции автора «Письма». Собственно, он обогатил русскую общественную повестку двумя ставшими потом крайне популярными подходами, даже (да простит меня читатель за оценочную интонацию) трюками. Первый – строить собственные рассуждения о самых разных предметах, основываясь на том, что сказала о них «власть». Это способ своего рода капитуляции, передачи инициативы другой стороне, оставления за собой сомнительной роскоши реагировать на действия визави, что, безусловно, удобнее и приятнее, нежели, рискуя, предлагать нечто свое. Так уже в самом начале русской публичной общественной дискуссии в нее был заложен элемент, ведущий к ее деградации, к подмене «обсуждения» и «разговора» набором реакций, скорее эмоциональных, нежели рациональных. Крайний случай этого мы видим в России сегодня, когда недовольные нынешним режимом довольствуются критическим комментарием к тому, что говорит и предпринимает власть, не будучи в состоянии предложить нечто свое, новое, важное для всего российского общества, а не только комфортное для себя самих. Вторая черта русской общественной дискуссии и общественного мнения, которая ведет свое происхождение от Герцена, – это создание своего рода «экспортного варианта» самих себя для западного потребителя. Придать себе больше драматизма, даже трагизма, говорить от имени якобы существующего «мы» – как Герцен в цитированном отрывке пишет о «нас», «испытывающих гнев» и мечтающих «вырваться навсегда из этой тюрьмы», – наконец, представить сложные процессы, происходящие в общественном мнении России, как исключительно простые, как борьбу Абсолютного Добра («мыслящие люди») с Абсолютным Злом («деспотическая власть»). Эта черта также оказалась весьма живучей, и ее проявления можно обнаружить до сего дня. Результат оказался двойственный – и по обоим направлениям печальный. Подобного рода упрощения, необходимые для формирования «образа для внешнего использования», вводят в заблуждение прежде всего тех, кто этот образ формирует. Они сами начинают верить в него, и рассуждать, и думать в этих категориях. Конечно, реципиент также оказывается дезориентирован – в его сознании возникает образ проклятой и прекрасной страны, трагически навсегда разделенной между Злом Торжествующей Власти и Добром Страдающего Общества. Из чего делается вывод, что достаточно каким-то образом убрать первый элемент системы, и второй восторжествует. Как мы знаем, дело обстоит совсем не так.

К сожалению, мы увлеклись здесь чисто герценовской актуализацией того, что и как думали люди 150 с лишним лет назад, и ушли от нашей темы. А тема в этой части главы – социализм, понятие, которое Герцен ввел в язык русской общественной дискуссии, тема, ставшая важной частью русской общественно-политической – именно такой, а не «художественной» или «этической» – повестки. И в этом его гигантская заслуга. Попробуем же проследить, как и почему это получилось.

За неимением лучшего

Александр Герцен вместе с семьей выехал из Российской империи 31 января 1847 года. До события, радикально изменившего его жизнь и взгляды, оставался примерно год, однако – и здесь проявились несомненный герценовские талант общественного деятеля и проницательность наблюдателя – главную тему, главный сюжет этого изменения он обозначил раньше. Значит, он эту тему долго носил в себе, она вызрела до того, как внешние события дали толчок к пересмотру всей системы взглядов. Как известно, Герцен рвался в Париж; вернувшись в 1840 году из владимирской ссылки, он получил разрешение жить в Москве, потом был снова отправлен из столиц – на этот раз в Новгород, где служил в губернском правлении, после чего опять вернулся в Москву. Находясь в центре самых разнообразных споров, которые велись в то время в нескольких кружках, Герцен все-таки чувствовал себя сильно обделенным «большой историей», он видел – или ему казалось, что он видит, – узость и провинциальность, пусть милую, философских и политических дебатов русских юношей. Он подал прошение на получение паспорта для выезда за границу; два года спустя подозрительный царь хотя и предчувствуя неладное, но документ ему все-таки выдал, и Герцены отправились в путешествие. Оказавшись в Париже – и следуя примеру Карамзина, – Герцен принялся сочинять свои письма русского путешественника и публиковать их в «Современнике». Впрочем, несмотря на кое-какие интересные детали, эти очерки первоначально были довольно хаотичны (да и вполне банальны) – очевидно, что автор еще не нащупал своей темы. Просто живописать нравы, не преследуя никакой общественно значимой цели или хотя бы чисто художественной, ему скучно. И вот в «Письме четвертом», датированном 15 сентября 1847 года, Герцен эту тему находит.

Начав «Письмо» со скетча парламентских нравов Франции – еще той Франции, короля Луи-Филиппа, которой уже через несколько месяцев не будет, – Герцен переходит к рассуждению о том, как хороша была бы «жизнь без журналов», то есть без политических новостей, дебатов и всего того, что в этой книге я называю «общественно-политической повесткой». Придумав некоего неаполитанского ленивца и эпикурейца, которому пресса и прочие шумные общественные затеи только мешают наслаждаться жизнью, он внезапно бросает его на полпути и начинает говорит о «кризисе», который объял Францию. Причем, по мнению Герцена, кризис этот в головах скорее, нежели в материальном положении дел. Все недовольны, утверждает он, Франция больна, в том согласны все стороны политических баталий. Многие считают, что главная причина болезни – забвение высоких идей, слов в пользу низкого материального интереса. Оттого, пишет автор, «настоящим положением Франции – все недовольны, кроме записной буржуазии, да и та боится вперед заглядывать». Да что там буржуазия, даже социалисты, эти «люди дальнего идеала», тоже не видят впереди ничего.

Итак, по мнению Герцена, кризис заключается в общественном недовольстве; перефразируя известное ленинское: и верхи и низы уже не хотят. И только буржуазия спокойно держится за свое нынешнее положение. Второй симптом «болезни» – отсутствие «будущего», его образа в общественном сознании; причем этим затронуты, так сказать, «главные по будущему» в тогдашней Франции – социалисты с их утопическими воззрениями. И здесь Герцен делает неожиданный поворот – вместо того чтобы копаться в реальных причинах этого недовольства, он принимается за рассмотрение жалоб – вполне, надо сказать, обычных и в другие времена, настолько обычных, что их можно принять за просто ворчанье, – на преобладание материального интереса над идейным, прежде всего у масс, или, как бы сказали чуть позже, «народных масс»: «Вместо “благородных” идей и “возвышенных” целей рычаг, приводящий все в движение, – деньги. Там, где были прения о неотъемлемых правах человека, о государственной политике, о патриотизме, – занимаются теперь одной политической экономией». Казалось бы, Герцен совершает ошибку, которая станет очевидной уже в феврале 1848-го, не говоря уже о событиях июля того же года: ведь «народные массы» взяли и устроили революцию, свергнув «июльскую монархию», установив Вторую республику, а затем и ее поставив под сомнение требованиями еще более радикальными. Все так. Даже великие общественные деятели и мыслители не обладают даром предвидения; Ленин, сидя в Цюрихе в конце 1916 года, говорил более молодым товарищам по партии, что они, наверное, еще увидят следующую революцию в России, а он, «старик», уже нет. Однако, оказавшись скверным пророком в отношении, так сказать, ближайших событий, Герцен оказался невероятно тонким и проницательным в стратегической перспективе – причем не только в отношении Франции.

Герцен говорит о важности «материального интереса», «экономического вопроса» – причем важности именно для политического процесса. Очень интересно, как он вводит эту тему: «В самом деле, вопрос о материальном благосостоянии на первом плане. Удивительного тут нет ничего. Как же, наконец, не признать важность вопроса, от разрешения которого зависит не только насущный хлеб большинства, но и его цивилизация? Нет образования при голоде; чернь будет чернью до тех пор, пока не выработает себе пищу и досуг». Получается, что очень многие общественно-политические вещи зависят от того, получит ли «чернь» – этим светским, довольно высокомерным словечком Герцен определяет тех, кого дальше будет называть «трудящимися» и даже «пролетариатом», – образование, а образование она получит, если у нее будет «пища» и «досуг». Тогда «чернь» «цивилизуется». Следующий вопрос – зачем? На этот вопрос Герцен пока не отвечает, но из дальнейшего его рассуждения возникает ощущение, что только так можно избежать «несправедливости», возникающей от того, что «неимущий» работает на «имущего». Впрочем, надежды на столь мирное разрешение столь неразрешимого вопроса у Герцена нет, так что тема мирной «цивилизации», «образования черни», для чего нужно как-то разрешить ее «материальный вопрос», быстро уходит. Вместо нее возникает другая тема, более для автора «Писем» актуальная и даже реалистическая. Это тема трактовок того самого «материального вопроса».

Их, собственно, две. Первая – так называемая «политическая экономия»; в то время так называли круг идей, разработанных шотландским мыслителем, вроде Адама Смита, а также французскими физиократами, идей, о которых мы говорили в первой главе в связи с Карамзиным. По мнению Герцена, подобная трактовка исходит из незыблемости экономической и социальной несправедливости, и ее задача – легитимизировать эту несправедливость, показав ее логичной, законной и естественной для человеческого общества, которое, вполне в духе происходившей в то время индустриальной революции, представляется не столько как организм, сколько как машина, механизм: «Политическая экономия ‹…› рассматривала людей как производительную живую силу, как органическую машину; для нее общество – фабрика, государство – рынок, место сбыта; она в качестве механика старалась об употреблении наименьшей силы для получения наибольшего результата, о раскрытии законов увеличения богатств. Она шла от принятых данных, она брала политический факт (эмбриогенический, если хотите) современного общественного устройства – за нормальный; отправлялась от того распределения богатства и орудий, на котором захватила государства. До человека собственно ей не было и дела, она занималась им по мере его производительности, равно оставляя без внимания того, который не производит за недостатком орудий, и того, который лениво тратит капитал. В такой форме наука о богатстве, основанная на правиле “имущему дастся”, могла иметь успех в мире торговли и купечества; но для неимущих такая наука не представляла больших прелестей. Для них – напротив – вопрос о материальном благосостоянии был неразрывен с критикой тех данных, на которых основывалась политическая экономия и которые явным образом были причиною их бедности». В этом рассуждении есть несколько очень важных сюжетов. Во-первых, хотя сам Герцен на это не обратил внимания, здесь содержится глубокое противоречие между двумя метафорами, которые автор приписывает современной ему буржуазной политической экономии. Первая метафора – органицистская, природная: «политический факт» имущественного неравенства и несправедливого распределения собственности берется ею как отправная точка для дальнейших теоретических построений. Этот факт не оспариваем. Так было и так будет, с этим ничего поделать нельзя. Более того, «факт» не «социальный» и даже не «экономический» (и не «юридический»), а «политический» – неравенство берется в его политическом приложении, как основа существования политической системы, которая, получается, в силу органичности и естественности также не ставится под сомнение. Политический строй, государство, основанное на частной собственности, незыблемы, сменяемы лишь их формы.

Отсюда «политическая экономия» строит свои дальнейшие ходы. И в этих ходах «органическая» метафора сменяется «механистической». Если частная собственность и основанное на ней государство – вещи, устройство которых является своего рода «природой», «организмом», то экономика устроена как «машина» и даже как «фабрика». Соответственно, задача «политической экономии» в том, чтобы дать теорию и практику обращения с этим Природой (а то и Богом) данным механизмом для извлечения наибольшей выгоды, или, как сказали бы сегодня, для большей его эффективности. Герцен действительно видит очень глубоко – до сего дня значительная часть области, когда-то именовавшейся «политической экономией», занимается именно этим – выработкой и обоснованием способов получения прибыли самым действенным образом. И, опять-таки, совершенно прав наш герой, эта «наука» (или, мягче, «область знания») – не про людей, а про логику и механизмы ее функционирования. Любопытно также, что в последние лет шестьдесят органицистская метафора постепенно перекочевала из области, где располагается «политический факт», в собственно политэкономические рассуждения. Пример тому – знаменитое среди неолибералов словосочетание «невидимая рука рынка». Конечно, это уже не механизм, это Рука Природы, рука Естественного Порядка Вещей. Онтологизируется не только факт имущественного неравенства, существования частной собственности и основанного на ней политического строя («демократии» именно в этом понимании), онтологизируется и главный/единственный способ, как этот «факт» воздействует на экономику и общество. «Невидимая рука рынка» тоже существовала всегда и всегда будет. В каком-то смысле здесь мы встречаемся не с органицистской метафорой, даже не с онтологизацией, а с теологизацией рыночной экономики (и – повторюсь – соответствующего политического устройства). Она приобретает черты Бога. Кто кроме Всевышнего может невидимой рукой разрешать любые, самые ничтожные хозяйственные затруднения людей?

Но вернемся к Герцену и к его «Письму из Avenue Marigny». По его мнению, в таком виде «политическая экономия» есть знание, созданное имущим классом и существующее исключительно для его нужд, главная из которых – угнетать (слово «эксплуатация» здесь у Герцена не встречается) неимущих: «Неглубокая сама по себе, наука Мальтюса и Сея измельчала, выродилась в торговую смышленость, в искусство с наименьшей тратой капитала производить наибольшее число произведений и обеспечивать им наивыгоднейший сбыт. Наука дала им в руки кистень, который бьет обоими концами бедного потребителя: в одну сторону уменьшением платы, в другую поднятием цен на произведения». Политическая экономия – кистень, которым имущие бьют неимущих. Оттого она порочна – и совершенно враждебна тем, против кого она направлена. Значит, «материальный интерес» должен быть трактован по-иному, с другой точки зрения, с позиции тех, кто является жертвой социальной несправедливости. Соответственно, появляются люди, готовые это сделать.

И тут опять возникает тот самый вопрос, который стал одним из самых проклятых в марксизме и дальнейших изводах коммунистической идеологии. Если строить новую экономическую теорию, смотрящую на мир с точки зрения угнетенных, то кто должен это делать? Угнетенные? Но они недостаточно образованны, они вынуждены выживать, им не до книг и идей. Сочувствующие представители образованного сословия? Те, кто хочет покончить с вековой несправедливостью? Но где гарантия, что их теории будут подходить угнетенным, что они действительно выражают их чаяния и интересы – тем более что неимущие свои собственные интересы сформулировать не могут за недостатком привычки к отвлеченной умственной деятельности да и свободного времени («досуга») для подобных занятий? Получается, что интеллигентные и прекраснодушные доброхоты и интересы им сформулируют, и теорию освобождения для них создадут вместе с идеей будущего справедливого общества. В этом неразрешимом противоречии – вся трагедия социализма XIX века и коммунизма XX. Собственно, Герцен понимает опасность такого подхода, но предпочитает не доходить здесь до логического конца. Сначала он пишет о том, с чего новая «политическая экономия» началась: «Несколько энергических, сильных, юных умов, глубоко сочувствуя с несчастным положением пролетариев, поняли невозможность исторгнуть их из жалкого и грубого состояния, не обеспечив им насущного хлеба. Они обратились тоже к политической экономии». «Исторгнуть из жалкого состояния» пролетариев» можно лишь извне; изнутри не получается, ибо пролетарий не осознает свой интерес как классовый – таково одно из общих мест марксизма, но в 1847 году никакого марксизма как системы взглядов и как идеологии еще не было. В этом смысле Герцен идет параллельно со своим будущим недругом Марксом. Помимо всего прочего – и самого важного, относящегося до хода его рассуждений и их смысла, – это огромный вклад Герцена в историю русской общественной мысли. Впервые ее представитель не «перенимал» европейские идеи, не интерпретировал их, а сам двигался среди других мыслителей и общественных деятелей Европы, был одним из них. Герцен действительно выводит русскую общественную мысль на передовой край, делает ее действительно интернациональной, «конвертируемой», да простит меня читатель за финансовый термин, делает так, что ее воспринимают без поправок на особость русского общества, без гандикапа. И все потому, что Герцен толкует о вещах, характерных для всего западного мира, об универсальной несправедливости в отношении пролетария, о несправедливости, характерной для современного, модерного общества в целом. В каком-то смысле в отношении русской общественно-политической культуры Герцен сделал то же самое, что Толстой, Достоевский и Чехов сделали для русской литературы, – вывел ее из национальной комнаты на интернациональный простор.

Итак, несколько «энергичных, сильных юных умов», недовольных старой «политической экономией», этим орудием в руках имущих, решили бороться с ней и подвергли ее уничтожающей критике. Дело сделано, но что дальше? «Критика – сила нашего века, наше торжество и наш предел. Политическая экономия, в ее ограниченно доктринерской и мещанской форме, была разбита, место расчищено, но что же было поставить вместо ее? Все то, что ставила она, казалось, было неуклюже. Видя это, критика свирепела еще больше». Поставить было нечего, кроме злосчастных проектов фаланстеров и прочих утопических затей; помимо изначальной нелепости этих начинаний, к 1847 году были известны плачевные результаты некоторых из них. В конце концов, сама идея – удалиться с кучкой единомышленников в какой-то уединенный уголок и построить там счастливую коллективную жизнь без угнетения – смахивала на издевательство в отношении миллионов угнетенных, которые не могли позволить себе бросить все и отправиться Бог знает куда, в какую-нибудь коммуну «Новая Гармония». То есть угнетенные в массовом порядке бежали в Америку – XIX век был столетием не виданной доселе миграции европейцев в Новый Свет, – однако по большей части не в погоне за всеобщим счастьем, а за своим собственным и своей семьи выживанием. Если говорить о главных социальных экспериментах того столетия, то это будет не «Новый Ланарк» Оуэна и не фурьеристские фаланстеры, а Америка, точнее – «идея Америки», того благословенного места, где можно, трудясь, зажить относительно свободной жизнью, а то и неслыханно разбогатеть. Иными словами, основной социальный эксперимент «классической модерности» – не социалистический, а именно буржуазный. Эмиграция в Новый Свет – подвиг пролетария, ремесленника, мелкого торговца, влекомого буржуазной системой ценностей. Увы, ни Герцен, ни Маркс, ни последователи Маркса этого не увидели.

В общем, социалистические утопии провалились – по мнению Герцена, в первую очередь вовсе даже не потому, что оказались не реализуемыми практически, а, как ни странно, из-за недостатка фантазии у этих фантазеров. Здесь наш герой исключительно точен в рассуждениях, прагматичен и даже – что там скрывать – отчасти циничен. Макиавеллизм, в котором Герцен иногда упрекал «марксидов», был свойственен ему не в меньшей степени. Он пишет: «Но критика и сомнение – не народны. Народ требует готового учения, верования, ему нужна догматика, определенная мета. Люди, сильные на критику, были слабы на создание, народ слушал их, но качал головой, и чего-то все доискивался». Мало того, что за угнетенных нужно сформулировать их интерес, надо их увлечь чем-то совсем не практическим, не поддающимся критике, «догмой» – по сути, надо обмануть угнетенных, для их собственной пользы, конечно же. В этом месте мы остановимся, предоставив читателю вспомнить ход рассуждений в «Легенде о Великом инквизиторе» из «Братьев Карамазовых». Тема известная, и сказать здесь что-либо невозможно – имея в виду всевозможные дальнейшие интерпретации. Герцен же едва касается этой опасной и неприятной темы и переходит к более для него интересному развороту. Если в старой политической экономии современное устройство общества, основанного на социальной несправедливости, – политический факт, принимаемый по умолчанию, то каков должен быть «политический факт» в новой политэкономии? И несколько у́же – каково политическое приложение, применение нового подхода к обществу, исходящего из интересов угнетенных? Еще у́же: что, в политическом смысле, делать здесь и сейчас?

Напомню, все это пишется в сентябре 1847 года, за несколько месяцев до революции во Франции – и европейских революций вообще. Того, что произойдет совсем скоро, еще почти ничто не предвещает. Программы оппозиционеров во Франции сводятся у либералов к требованию расширения свобод, у самых радикальных – к установлению республики. Герцен вводит в эту картину самый важный, по его мнению, элемент – «экономический» (то есть социальный) вопрос. В то время как самые крайние деятели мечтали о повторении 1793 года с его Конвентом (а для некоторых и с его террором), автор «Писем» прямо говорит о том, что «социальное» сегодня важнее «политического», что главный благополучатель в результате предыдущих революций во Франции, буржуа, готов на все, на республику, на конституционную монархию (а потом выяснилось, что и на авторитарную диктатуру), лишь бы его экономический интерес и социальный статус остались нетронутыми. Если так, намекает Герцен, то стоит ли преувеличивать роль будущего политического устройства, политических прав и свобод, когда они лишь маскируют, даже лакируют поверхность здания, стоящего на фундаменте социальной несправедливости? Не является ли «социальный вопрос» важнее «политического»? Не приведет ли непонимание этого обстоятельства лицами, действующими на политической арене будущего, к ожесточению сторон социального – а не политического – конфликта, к еще большим потокам крови? «Голодный человек свиреп, но и мещанин, защищающий собственность, – свиреп. Надежда у буржуазии одна – невежество масс. Надежда большая, но ненависть и зависть, месть и долгое страдание образуют быстрее, нежели думают. Может, массы долго не поймут, чем помочь своей беде, но они поймут, чем вырвать из рук несправедливые права, не для того, чтоб воспользоваться, а чтоб разбить их, не для того, чтоб обогатиться, а чтоб пустить других по миру». Никакого оптимизма, взгляд Герцена предельно пессимистичен. «Массы» разметут «старый мир», растерзают его, «пустят других по миру», не получив никакой от того выгоды для себя, – вот чем все может кончиться. Здесь автор «Писем» останавливается, чтобы перенести огонь своей тяжелой артиллерии на главного своего врага – буржуазию. Мы же пока останемся в этой точке, чтобы попытаться сделать некоторые выводы, которые Герцен не захотел – или побоялся – сделать.

Безусловно, в тексте, сочиненном для подцензурного русского журнала, Герцен не стал использовать слово «социализм». Тем не менее в «Письме четвертом» речь идет о нем – о его оправдании, о его необходимости. Социализм не только возможен, он действительно нужен, чтобы спасти общество от свирепости «голодного человека», столкнувшегося со свирепостью «мещанина»; укротить второго еще можно, а вот с первым сложнее. Для него нужно придумать что-то, что сделает его энергию протеста, его свирепость, его ненависть не столько разрушительными, даже, быть может, созидательными. «Голодному человеку» следует предложить, даже навязать простую и привлекательную «догму», «догма» должна исходить из новой «политической экономии», основанной на понимании проклятия социального неравенства. Здесь мы возвращаемся к начальному рассуждению Герцена о том, что «чернь» нужно «цивилизовать», дав ей «пищу» и «досуг». Пролетарий не должен быть угрозой обществу, надо сделать так, чтобы у него всего было вдосталь, и свирепость его если не исчезнет, то явно спадет. Макиавеллизм во всей его красе: Герцен сочувствует неимущим, но социализм ему нужен не для искоренения социальной несправедливости, а для того, чтобы покончить с ненавистным – эстетически ему ненавистным – буржуа и буржуазным сознанием[55], а потом как-то обустроить общество, неважно как, главное, чтобы пролетарий хорошо ел, много спал и имел возможность читать книги и ходить в театр. Герцена совсем не занимает Прекрасное Будущее, его не интересуют даже Большие Идеи, он, как ни странно в отношении знаменитого русского революционера-эмигранта, очень практичен. Его идея социализма имеет две важнейшие характеристики. Во-первых, это социализм барина[56], по социальной психологии своей презирающего обывателя, торговца, рантье. Во-вторых, это социализм крайнего пессимиста, не верящего ни в разумность человека, ни в добрую природу человеческой натуры. Герценовский социализм нужен для того, чтобы не создавать условий и возможностей для не самых приятных проявлений этой природы. Получается почти как у Чаадаева: социализм победит не потому, что он прав (что такое «прав» в данном случае, мы не знаем), а потому, что не правы его противники (буржуа, в силу своей ограниченности не понимающие, что нерешенный «социальный вопрос» приведет к всеобщей гибели). Или даже так – социализм победит за неимением лучшего: «Борьба началась; кто победит, не трудно предсказать; рано или поздно, per fas et nefas (правдами и неправдами. – К.К.), победит новое начало. Таков путь истории. Вопрос тут не в праве, не в справедливости – а в силе и в современности». Именно: победит сильный и современный, а не тот, кто прав и справедлив. Не призыв, констатация факта.

Закономерная вражда

И здесь следует снова вспомнить о Марксе и марксизме. Мы не будем разбираться в тонкостях открытой неприязни, даже вражды, которая образовалась между двумя революционными литераторами. Во-первых, этот сюжет довольно подробно разбирался исследователями, прежде всего – нарушу тут правило этой книги не утруждать читателя библиографией в само́м, так сказать, «теле текста» – в интереснейшей статье Бориса Самуиловича Итенберга и Валентины Александровны Твардовской «Карл Маркс и Александр Герцен: история одной вражды», напечатанной в журнале «Новая и новейшая история» 22 года назад и позже в виде главы вошедшей в книгу этих авторов «Русские и Маркс: выбор или судьба?». Тех, кого интересуют конкретные обстоятельства отношений Маркса и Герцена, отсылаю к этому тексту. Во-вторых, Герцен и Маркс были политическими эмигрантами, причем в какой-то момент оба оказались в Лондоне. Эмигрантская среда вообще богата на раздоры; особенно этим знаменита среда политических изгнанников и, уж тем более замкнутый мир вынужденных покинуть родину бойцов проигравшей революции. Об этом много написано в «Былом и думах». Так что было бы даже странным представить себе тесную дружбу нашего героя с весьма вспыльчивым, нетерпимым доктринером из Трира. Наконец, не следует забывать разницу в происхождении и имущественном положении Герцена и Маркса. Герцен был русским богачом и барином, который, прибегнув чуть ли не к дружеской помощи самого́ барона Ротшильда, сумел вытащить почти все свое состояние из России уже после эмиграции – и никакой Николай I не смог устоять перед денежными мешками и угрозами знаменитого финансиста. Маркс был беден и зависел от материальной помощи своего друга и соавтора Энгельса, который, к счастью, оказался состоятельным фабрикантом. Герцен деньги бедным изгнанникам давал – и на жизнь, и на всяческие издательские затеи, Маркс деньги брал. Подобная разница редко способствует взаимной симпатии. К тому же Маркс до определенного периода очень не любил Россию и почти все выходцы из владений русского императора вызывали у него антипатию, переходящую порой во взрывы неприязни, подозрительности и даже паранойи (вспомним хотя бы перепечатанное в июле 1848 года Марксовой «Новой рейнской газетой» обвинение друга Герцена Михаила Бакунина в том, что тот якобы агент русского правительства). Ко всему этому добавим еще и чисто литературно-тщеславную взаимную зависть двух пламенных публицистов.

Все верно, но попробуем поговорить в связи с этим сюжетом о другом. О том, как Маркс и Герцен отличались идейно – и где действительно пролегало это различие. Об этом также написано немало – особенно в дореволюционной и советской марксистской литературе, хотя по понятным причинам значительная часть последней была вынуждена не касаться некоторых опасных тем. Общее же мнение по данному вопросу следовало за известным высказыванием Плеханова, мол, перед нами «печальнейшее недоразумение», а идейно Герцен и Маркс близки, только первый еще слегка не дотягивал до истинно научных высот второго, будучи больше литератором, нежели ученым. Однако это не так. Дело не в какой-то особой «научности» Маркса – под подобное определение не подпадает почти ничего из сочиненного им в период до, во время и сразу после революций 1848–1849 годов. Это блестящая политическая публицистика, сопровождаемая тонким и точным (увы, впрочем, не всегда) анализом ситуации с позиций «классового подхода», незадолго до этого придуманного – точнее, сформулированного – Марксом. Иногда, как в случае с «Манифестом коммунистической партии», – своего рода революционная проповедь, могучая и неистовая. «Научности» во всем этом ничуть не больше, чем в герценовских «Письмах из Франции и Италии», «С того берега» или в знаменитой «О развитии революционных идей в России». Дело в другом. В том, что социализм Герцена носил характер, как мы уже упомянули, пессимистический и в каком-то смысле даже вынужденный, социализм на неимением лучшего, как это Герцен умело ни скрывал. Социализм/коммунизм Маркса – не «утопический», как у некоторых его предшественников, он апокалиптический и (что очень важно) тотальный. Маркс видел в коммунизме то ли конец истории, то ли ее настоящее начало – это как посмотреть. Тут важно, что коммунизм не мыслился им как часть настоящего, как следующий эпизод окружавшей его современности. «Современность», «буржуазная эпоха», «модерность» должны кончиться – и только тогда начнется коммунизм. Более того, после коммунизма не будет ничего – он отменяет историческое время (так что все-таки версия о Марксовом коммунизме как завершителе истории более близка к истине). У Герцена социализм есть то, что продолжит в правильном направлении современную ему эпоху – прежде всего потому, что ничто больше не в состоянии это совершить. Аристократы, дворянство – те, кто для Герцена были явно поприятнее, поскольку несмотря на всю жестокость и необузданность жили согласно с идеалами, – ушли (или уходят) со сцены, а буржуа на все наплевать, кроме своей лавки, фабрики или ренты (см. выше). Никого больше нет, кроме неимущих, пролетариата. Вот он на сцену и выйдет – и потребует свое. Это неизбежно. Так что лучше уже сейчас начать к этому готовиться – и готовить пролетариат, «цивилизовать чернь». Здесь главное расхождение между коммунизмом Маркса и социализмом Герцена. Оттого первый поспешил – пусть и не называя имени – записать последнего в социалисты «неправильные», «вредные».

В «Манифесте коммунистической партии» есть раздел «Социалистическая и коммунистическая литература», куда автор занес – в качестве карт уже отчасти отыгранных – своих идейных предшественников и нынешних конкурентов по влиянию на революционное движение. Какие-то черты герценовского мировоззрения – в понимании Маркса, конечно, – можно обнаружить в подразделе «Феодальный социализм» (раздел «Реакционный социализм», конечно же), другие – в подразделе «Мелкобуржуазный социализм». Некоторые немецкие друзья и соратники Герцена попали соответственно в «Немецкий, или “истинный” социализм», а Прудон, на издание журнала которого Герцен еще в Париже дал денег, – в «Консервативный, или буржуазный, социализм». В общем, досталось всем. Герцен не назван, но вот это явно же о нем: «Так возник феодальный социализм: наполовину похоронная песнь – наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого – наполовину угроза будущего, подчас поражающий буржуазию в самое сердце своим горьким, остроумным, язвительным приговором…» – и особенно вот это: «Впрочем, они столь мало скрывают ‹…› что их главное обвинение против буржуазии именно в том и состоит, что при ее господстве развивается класс, который взорвет на воздух весь старый общественный порядок». Действительно, Герцен здесь и там вполне сочувственно пишет о средневековом рыцарстве, о дворянстве эпохи абсолютизма и даже об аристократии – их (несомненные, конечно) грехи отчасти компенсируются идеалами, следованием долгу да и вообще глубочайшим отличием в лучшую сторону от буржуа. Сам буржуа тоже имел свой «героический период», но только тогда, когда он восстал против разлагающихся, но отчасти тоже героических дворянства и аристократии. Если вспомнить о социальном происхождении Герцена, а также о том, что его немалые средства были результатом труда крепостных крестьян, то картина становится вполне очевидной. Он – «феодальный социалист». Впрочем, справедливости ради заметим, что если Герцен тратил на революцию результаты рабского труда крепостных, то Маркса кормили результаты тоже рабского труда рабочих Манчестера. Этическая сторона вопроса здесь не столь проста, как представляется на первый взгляд. Наконец, будучи анонимно заявлен как представитель «Феодального социализма», Герцен, как я уже говорил, очень смахивает в Марксовом описании еще и на социалиста «мелкобуржуазного» (вспомним приведенные выше его рассуждения о «политической экономии»): «Этот социализм прекрасно умел подметить противоречия в современных производственных отношениях. Он разоблачил лицемерную апологетику экономистов».

Покровительственный, высокомерный тон, который в «Манифесте» взял Маркс в отношении конкурентов по революционному движению, возмущал, конечно, многих из них – и Герцена в том числе. Однако если посмотреть глубже, разница действительно была, и это разница интенции и интонации. Русский революционный демократ Герцен, еще на родине начитавшийся самой разнообразной литературы, философской, политической, социалистической, оказывается в Париже и почти тут же начинает понимать, что главным вопросом грядущих потрясений будет вопрос не политический, не проблема народовластия, демократии или прав гражданина, как, несомненно, он считал, наблюдая европейские события из России, а вопрос социальный. То, как и кто будет решать этот вопрос, его вовсе не восторгает – оттого он и считает, что следует к этому подготовиться загодя. «Материальный интерес» не низок по сравнению с высокими идеями и принципами, не следует его отдавать на откуп буржуа, надо сформулировать его и вложить в руки пролетариата. Иначе последний разнесет все в пух и прах – просто следуя своей природе. Кстати, по поводу природы сознания пролетариата Герцен также не питал иллюзий – оно столь же буржуазно, как и сознание буржуа. Только неимущие ничего не имеют, а имущие имеют многое. Оттого не следует сводить будущие политические схватки к унизительному отъятию первыми собственности у вторых. «Грабь награбленное!» – вот чего Герцен опасался, хотя фразу «собственность – это кража» отчеканил его соратник Прудон.

Герцен не видит никакого светлого будущего[57], оттого его социализм и носит характер двусмысленный – учитывая политический и даже этический радикализм нашего героя. Описывая революционные события 1848–1849 годов, он негодует по поводу кровавых расправ, устроенных буржуазными и феодальными правителями во Франции или в Италии, однако периодически высказывает недовольство тем, что настоящие (то есть социальные) революционеры ведут себя робко и боятся отправить на тот свет еще несколько дюжин отъявленных негодяев. Этот этический двойной стандарт позже перекочует в русское социал-демократическое движение, к большевикам, к Ленину – большому мастеру сочувствовать страданиям народных масс, метать громы и молнии по поводу «кровавого воскресенья» или «столыпинских галстуков», однако после октября 1917 года недрожащей рукой отправлявшего на казни десятки, если не сотни тысяч ни в чем неповинных людей. Так герценовское слово отозвалось всего через 70 лет после его произнесения.

Маркс, как мы уже говорили, светлое будущее видел, однако это было странное будущее. С одной стороны, оно идеально выводилось из его логики исторического процесса – один класс сменяет другой в качестве господствующего, пока, наконец, господствующим не станет тот, у которого нет ничего, – а значит, его классовый интерес не корыстный, соответственно, пролетариат воплощает в себе чаяния всего общества. Дальше происходит волшебный – и совершенно необъяснимый – скачок из буржуазной современности, из капиталистической эпохи в коммунизм, в котором все будет не так, наоборот от того, что есть сейчас. Это очень странное светлое будущее, составленное из позитивно перекодированных черт негативного настоящего. Всего плохого, что есть сейчас, не будет, но будет все хорошее, чего нет сейчас. Плохая эксплуатация есть сегодня, завтра ее нет. Завтра равенство будет – сейчас его нет. Схема примитивная и вымученная за неимением лучшего. В этом смысле коммунизм Маркса есть столь же отчаянный жест, как и социализм Герцена.

У них была еще одна общая черта, она сразу бросалась и бросается в глаза: и Маркс, и Герцен видели в потрясениях 1848–1849 годов преимущественно социальную революцию, а не политическую. Оба справедливо указывали, что такое происходит впервые. В этом они имели мало единомышленников. И революционеры, и их противники, и те, кто профессионально занимался анализом общества и политических институтов, – почти всех их явно занимал именно политический характер происходящего. Учитывая, что 1848–1849 годы в Европе, а особенно во Франции, знаменовали уже полный переход к «современности», к «модерности», из разных оценок этих событий вытекали и разные оценки наступавшей эпохи. И здесь следует вспомнить один любопытный эпизод, описанный в «Былом и думах».

Дело происходит во время так называемых «июньских дней» 1848 года, когда в Париже вспыхнуло восстание рабочих (в широком смысле – не «фабричных рабочих», а скорее – что будет точнее применительно к тому времени – «трудящихся»). «Июньские дни» стали важнейшим событием революции, продемонстрировав тем, кто хотел это понять, окончательное изменение характера революции 1848 года во Франции – с политического на социальный. Собственно, Парижское восстание раскрыло многим глаза, ведь здесь трудящиеся выступили против революционной республиканской власти, против самого́ Учредительного собрания. Возмущение подавили чрезвычайно жестоко; правительственные силы возглавлял убежденный республиканец генерал Луи Эжен Кавеньяк, герой алжирской колониальной войны, будущий соперник Луи Бонапарта на президентских выборах, стойкий антибонапартист. Все эти факты должны были смутить прогрессивно настроенную общественность – до того требования народовластия и социальной справедливости были по сути одним и тем же, только «социальное» представлялось лишь элементом, составной частью более важного «политического». Здесь же, в июне 1848 года, они впервые разошлись настолько, что оказались по разные стороны баррикад. Вообще французские события 1848–1849 годов стали своего рода паттерном для последующих демократических революций в Европе (и не только в ней): поначалу общедемократические требования объединяют массы недовольных, происходит захват власти (или ее мирный переход), после чего «социальное» становится препятствием, а то и врагом для «демократического». Классический пример подобной двойственности с самого начала демократической революции – шизофрения власти в России после февраля 1917 года, сосуществование Временного правительства и Петроградского Совета. В каком-то смысле русский 1917-й вообще был более поздней версией французского 1848–1849-го, с поправкой на то, что французская буржуазия, бюрократия, армия и зажиточное крестьянство оказались значительно сильнее российских, обеспечив переход от Учредительного собрания к президентской республике и от президентской республики к авторитарному правлению. Из-за слабости всех этих социальных и профессиональных групп в России начала 1917 года авторитаризм пришел совершенно с другой стороны, превратившись затем в тоталитаризм. Впрочем, даже в 1917-м (и позже, во время Гражданской войны) в России кое-кто пытался играть в «бонапартизм»[58] – и Корнилов, и Колчак в какой-то степени. И, конечно, немало политических режимов после 1917 года можно определить как «бонапартистские» – к примеру Пилсудского и Ульманиса в межвоенных Польше и Латвии и даже – весьма, впрочем, отдаленно – нынешнее устройство власти в России.

Конечно, для Герцена «июньское восстание» было одним из переломных пунктов в формировании его как социалиста. Предположения и догадки о первенстве «материального вопроса», преобладания проблемы «социальной справедливости» над условной «демократией» и даже совсем прямым «народовластием» превратились в убеждения. С этого момента критика революционеров – «чистых республиканцев» и уж тем более «либералов» (которых Герцен и ранее не жаловал), становится беспощадной. Таков фон, на котором разыгрывается следующий эпизод «Былого и дум».

Задержанные на площади Согласия

Дело происходит 25 (или 26) июня 1848 года в разгар боев в Париже. Напомню читателю, что Учредительное собрание временно предоставило тогда Кавеньяку диктаторские полномочия, в Париже объявили осадное положение, к городу стянули почти 150 тысяч регулярных войск, не говоря уже о Национальной гвардии, созданной во время Февральской революции, и так называемых «мобилях», подвижных отрядах вооруженных горожан. Национальная гвардия и «мобили» проявили особую жестокость при подавлении восстания, но по разным причинам – первые потому, что были буржуа и боялись/ненавидели пролетариев, вторые были, по сути, озверевшей от дарованной им безнаказанности шпаной. Следует также сказать, что тогдашние восстания и революции сильно отличались от подобных событий XX века, они не носили тотального характера даже в пределах одного города. Париж за пределами востока и северо-востока, где происходили бои, жил почти привычной жизнью – по крайней мере, никакие баррикады в одном районе не могли заставить жителей других районов отказаться от привычного времяпровождения в кафе. К тому же это было еще и зрелище – пусть кровавое и опасное для зрителей, но именно зрелище, – и Герцен вместе с приятелем Павлом Анненковым отправились смотреть революцию. На площади Согласия[59] их задержали как подозрительных иностранцев и под конвоем повели разбираться в полицию. По пути они встречают известного Герцену человека: «Первый встретившийся человек был представитель народа, с глупой воронкой в петлице – это был Токвиль, писавший об Америке. Я обратился к нему и рассказал, в чем дело; шутить было нечего, они без всякого суда держали людей в тюрьме, бросали в тюльерийские подвалы, расстреливали. Токвиль даже не спросил, кто мы; он весьма учтиво раскланялся и отпустил нижеследующую пошлость: “Законодательная власть не имеет никакого права вступать в распоряжения исполнительной”. Как же ему было не быть министром при Бонапарте?»

Эпизод исключительно интересный – и показательный. Прежде всего несколько пояснений. «Глупая воронка в петлице» – значок депутата Учредительного собрания. «Токвиль, писавший об Америке» – тот самый Алексис де Токвиль, политический деятель, дипломат, историк и социолог, автор двухтомной «Демократии в Америке», одной из образцовых книг о политическом устройстве, открывающих эпоху «модерности». В июне 1848-го он действительно был депутатом Учредительного собрания, членом комиссии по составлению новой конституции (принятой в качестве основного закона Второй республики). Токвиль полностью поддержал действия Кавеньяка, способствовав тому, чтобы Собрание придало им исключительно легальный характер. В недолгий период Второй республики он был министром иностранных дел. Герцен несколько передергивает – да, Токвиль был министром при Бонапарте, но при Бонапарте-президенте, а не Бонапарте-императоре. Это важно, ибо на президентских выборах 1848 года Токвиль поддерживал кандидатуру Кавеньяка против Луи Бонапарта, а после переворота 18 брюмера и установления Второй империи он на короткое время даже оказался в тюрьме, после чего был вынужден оставить политическую деятельность и удалиться в собственное поместье, где вернулся к научным трудам. Герценовская передержка заключается в том, что Токвиль был врагом деспотизма и защитником демократической законности, а не просто, так сказать, «махровым реакционером».

Впрочем, за этим небольшим упущением, Герцен очень точно описывает свои идейные расхождения с французскими республиканцами, передав их в виде сценки из парижской жизни июня 1848 года. Ее действующие лица: иностранный революционер-эмигрант (и сопровождающий его земляк-литератор), национальные гвардейцы и известный французский общественный и литературный деятель. Что происходит: иностранного революционера и его друга задерживают без всякой причины и тащат в полицейский участок, где в те лихорадочные дни с ними могут сделать все, что угодно, даже убить без суда и следствия. Им встречается законодатель. Выслушав жалобы на произвол чрезвычайной власти, которая тем не менее утверждена законным порядком, он отвечает, что поделать тут не может ничего, ибо представляет другую ветвь власти. Чем возмущен Герцен? Он возмущен тем, что с ними обращались по закону, в то время как он считал себя – и ситуацию Парижа 1848 года в целом – подчиняющимся совсем иной логике. И еще более Герцен возмущен, что о первенстве закона ему в этой – действительно опасной ситуации – говорит человек, прославившийся сочинением о почти идеальном функционировании законных демократических институтов, основанных на принципе разделении властей.

Попробуем разобраться в позиции Герцена. Он сетует, что задержали его незаконно, но в то же самое время он поддерживает незаконное восстание рабочих. Он считает, что Токвиль поступил скверно, уповая на законность процедуры полицейского разбирательства – в то время как опасности подвергается не кто-нибудь, не обычный человек, а сам знаменитый русский политический эмигрант! Поэтому он и негодует, что Токвиль даже не поинтересовался личностью задержанных. Действительно, как он мог?

При этом ничего особенного в задержании Герцена и Анненкова нет. Во-первых, в Париже введено осадное положение и Национальной гвардии дано право доставлять подозрительных в полицию для выяснения личности. Во-вторых, в городе было немало политических эмигрантов, которые принимали участие в этих событиях, что – по понятным причинам – не нравилось новой власти, которая считала, что теперь, после свержения монархии, никаких дальнейших революционных шагов, особенно инспирированных иностранцами, не требуется. Дело сделано, и следует теперь обустраивать новую жизнь. В-третьих, Герцен вел себя вызывающе; далее в «Былом и думах» говорится, что недоверчивый офицер Национальной гвардии, который и приказал отправить русских в полицию, мог видеть его накануне в кафе «Комартин», где Герцен вступил в ссору с драгунским офицером, патрулирующим улицу. Объективно говоря, не задержать такого человека было бы должностным упущением.

Герцену все это не то что не нравится, ему противно, его ярость смешана с отвращением. Он убежден, что закон должен действовать только тогда, когда это в интересах определенного социального класса (условно, «неимущих», пролетариев) – причем в интересах, которые сам Герцен (и подобные ему) определяет как таковые. Герцен и революционеры-социалисты из образованных решают здесь, что нужно подопечному им классу, а что не нужно. Когда те поднимают восстание и проливают кровь – это правильное нарушение закона, когда восстание подавляют правительственные войска – это преступление. Когда буржуазные республиканцы-политики пользуются поблажками и увиливают от закона – это плохо, ибо закон должен быть един для всех. Когда задерживают социалиста Герцена и жизнь его в опасности – тогда он должен быть исключением из общего правила, и Токвиль, не удосужившийся выяснить, что перед ним стоит не кто-нибудь, а знаменитый политэмигрант, и тут же отдать распоряжение отпустить его, – «пошляк» и вообще неудивительно, что в конце концов стал «министром при Бонапарте». Дело тут, конечно, не в том, что наш герой непоследователен, эгоистичен и высказывает весьма сомнительные с этической точки зрения мысли. Герцен был человек мужественный, и вряд ли бы его особенно испугали республиканские застенки образца 1848 года[60]. Отнюдь. Случайная встреча Герцена и Токвиля – неслучайное столкновение двух политических философий.

Впрочем, у взглядов Токвиля и Герцена было немало общего – прежде всего нелюбовь к буржуа, главным образом к буржуа как типу сознания, ограниченному, сосредоточенному только на удовлетворении своих потребностей и следовании собственному удовольствию. Точка, откуда оба они презирали обывателя новейшего для них времени, городского собственника посленаполеоновских времен, была, по сути, одна и та же. Герцен был барин. Токвиль – аристократ, отец которого, пересидевший большую часть Великой революции и наполеоновской эпопеи в Британии, стал по возвращении Бурбонов пэром и префектом. И Токвиль, и Герцен видели в буржуа воплощение самой отвратительной вульгарности. И оба оказались в сложной ситуации как политические мыслители и деятели – ведь демократическое устройство общества, за которое они ратовали, давало почти неограниченные возможности столь не любимому ими классу. Дело не только том, что обывателей, мещан количественно много и они при всеобщем голосовании выбирают себе подобных. Буржуа распространил свой способ мыслить и реагировать, свои ценности на другие классы – и вот мы видим аристократа, рассуждающего как лавочник (это еще не так плохо, так как время аристократов уходит), мы видим пролетария, думающего как буржуа (что есть самая страшная катастрофа). Соответственно, распространение народовластия, демократических институтов и т. д. приводит лишь к торжеству буржуа и буржуазного сознания, а это, в свою очередь, неизбежно влечет к новой тирании, тирании толпы. Эта тема звучит у Токвиля очень сильно; особенно его страшит будущее господство мелких эгоистических интересов и забвение того, что сегодня называют «горизонтальными социальными связями», его ужасает «социальная атомизация». Герцен видел выход в социализме, поставив «социальный вопрос» выше «политического». Токвиль – в создании сложной демократической системы государственной власти, которая надстраивалась бы над сложноустроенной системой общественных отношений. Оттого, к примеру, система разделения властей, разведение функций законодательной власти и исполнительной – важнейший инструмент избежать тирании толпы, одержимой эгоизмом и гордой собственной посредственностью. Именно поэтому Токвиль и говорит фразу, столь рассердившую Герцена: «Законодательная власть не имеет никакого права вступать в распоряжения исполнительной». Из одной отправной точки Герцен и Токвиль пошли разными путями, оставаясь формально союзниками – республиканцами, антибонапартистами, критиками деспотизма. Этим ощущением пусть и внешней, но все же принадлежности к одному политическому лагерю отчасти объясняется странная обида Герцена. Он разочарован тем, что Токвиль не презрел формальный порядок и не выручил своего.

Есть, конечно, еще одна общая черта в интеллектуальных биографиях Герцена и Токвиля – то, какое огромное значение имел для них 1848 год. О Герцене в этой связи мы уже говорили. Что же до Токвиля, то он принял активное участие в событиях 1848–1849-го, был депутатом и потом министром. В своем департаменте Ла-Манш, откуда он избирался, Токвиль пользовался большой популярностью. Более того, как только Луи Бонапарт стал сворачивать республиканские завоевания, Токвиль выступил против него, потерял министерский портфель и вообще вынужден был уйти из политики. При всем этом он революции 1848 года не ждал, не хотел, она представлялась ему не началом, а концом свободы. В сущности, монархия Луи Филиппа, свергнутая в феврале 1848-го, казалась Токвилю лучше последовавшей за ней системы власти – и это при том, что он сам и писал конституцию Второй республики[61]. Дело, конечно, не в юридических формулировках законодательства и даже не в механизме устройства власти. Просто та монархия была лучше устроена против новой тирании толпы, чем эта республика. Столь пессимистическое мнение Токвиля получило подтверждение уже в 1851 году, когда пусть несовершенная, но республика сменилась настоящей авторитарной диктатурой, которая прикинулась монархией[62], причем за диктатора проголосовало большинство! «Тирания толпы» победила; французскую ее разновидность Маркс и назвал «бонапартизмом».

Токвиль был настоящим либералом, что вообще-то далеко не всегда совпадает с республиканскими или демократическими убеждениями. Удивительное обстоятельство: ведь именно либералы начали общественную кампанию, которая внезапно, к полному их изумлению, привела к возмущению 22 февраля 1848 года и бегству короля Луи Филиппа. Установившаяся затем странная ситуация, когда во Временном правительстве сидели социалисты Луи Блан и Альбер, а в выбранном 23 апреля Учредительном собрании – умеренные, многие из которых были на самом деле монархистами, вынужденно превратившимися в республиканцев, объясняет двойственность отношения Токвиля к революции. Формально, как гражданин и политический деятель, он работал для нее, сделав немало важного. Как политический мыслитель и социолог он смотрел на нее с чувством, которое можно описать словами «тревога» и «тоска». Токвиль тщательно разделял эти две позиции – точно так же, как настаивал на разделении прерогатив исполнительной и законодательной власти. И в первом, и во втором разделении он был противоположен Герцену; неудивительно, что французский социолог и депутат вызывал у русского политического эмигранта презрение и даже ненависть.

Последняя религия?

Герцен не был либералом; при этом он хорошо понял, чем оказался либерализм в период перехода к «современности», на пороге «модерности». В пятой части «Былого и дум», в разделе «Западные арабески» (тетрадь вторая) есть интереснейшее его рассуждение на эту тему: «Либерализм составляет последнюю религию, но его церковь не другого мира, а этого, его теодицея – политическое учение; он стоит на земле и не имеет мистических примирений, ему надобно мириться в самом деле. Торжествующий и потом побитый либерализм раскрыл разрыв во всей наготе; болезненное сознание этого выражается иронией современного человека, его скептицизмом, которым он метет осколки разбитых кумиров. Иронией высказывается досада, что истина логическая – не одно и то же с истиной исторической, что, сверх диалектического развития, она имеет свое страстное и случайное развитие, что, сверх своего разума, она имеет свой роман».

Прежде всего возникает вопрос – почему Герцен не увидел новую, рождающуюся на его глазах «церковь этого мира» – коммунизм? Пятая часть «Былого и дум» сочинялась долго, почти 13 лет, с конца 1855 по 1866 год. В этот период Герцен был прекрасно осведомлен о коммунизме – причем не только в, так сказать, улучшенных и расширенных версиях утопического социализма, но и в своем главном изводе, марксизме. К 1866 году было совершенно понятно, чем является Марксов коммунизм – и идеологически («Манифест коммунистической партии» опубликован в 1848 году), и политически, и даже организационно (съезд Первого Интернационала прошел в 1864 году в том самом Лондоне, где жил Герцен). Религиозный, мессианский, даже хилиастический характер ранней коммунистической идеологии очевиден с первого взгляда – особенно для столь внимательного наблюдателя, как Герцен, который к тому же был вовлечен в крайне неприязненные отношения с Марксом; о том, кто такой Карл Маркс и какие взгляды исповедует, наш герой знал прекрасно. Тем не менее «последней религией» Герцен называет именно «либерализм».

Возможных причин тут две. Первая – банальная: Герцен не хотел лишний раз поминать своего конкурента и врага, тем более в книге, в которой повествуется о собственной жизни в связи с важнейшими историческими событиями того времени и где – одновременно – эта жизнь и эти события подвергаются рефлексии (отсюда и название «Былое и думы»). Сделать Карла Маркса и его коммунизм одним из основных факторов европейской идейной жизни середины XIX века – не слишком ли много чести этим доносчикам, скандалистам и опасным идейным путаникам? Так мог рассуждать Герцен. Однако эта версия вызывает сильные сомнения. Дело в том, что и утопический социализм Ламенне, Фурье, Оуэна, теории Прудона и Луи Блана, почти ровесников Герцена, – они тоже вполне могли быть названы «новой земной религией», «церковью этого мира». Тем не менее этого тоже не произошло – при весьма теплом, хотя и не всегда последовательном отношении Герцена к этим деятелям. Получается – и это вторая возможная причина, – что Герцен настоящим «социализмом» считал нечто другое – и это «другое» на роль «религии» претендовать никак не могло.

Здесь мы возвращаемся к характеру социализма в понимании Александра Герцена. Действительно, для него социализм есть то, за что следует бороться за неимением лучшего. Мир, Европа обречены на буржуазную посредственность, явленную ненавистными Герцену деятелями Учредительного собрания, Кавеньяком, позже – так называемой «партией порядка» в Национальном собрании Второй республики и, конечно же, Луи Бонапартом. Спасения нет, ибо буржуазным сознанием заражены даже пролетарии, эти «неимущие мещане»[63]. Последнее обстоятельство – самое ужасное для Герцена. Можно сколько угодно провозглашать равенство людей, бороться за него и за их свободу, но все это нужно только тем, кто видит ценность в свободе и в равенстве. Таких людей немного; остальным же – за свободу которых и идет борьба – ничего этого совершенно не надо. Здесь Герцен видит главную трагедию крайних республиканцев и борцов за народовластие – якобинцев. После цитированного рассуждения о либерализме как последней религии он пишет: «Якобинцы и вообще революционеры принадлежали к меньшинству, отделившемуся от народной жизни развитием: они составляли нечто вроде светского духовенства, готового пасти стада людские. Они представляли высшую мысль своего времени, его высшее, но не общее Сознание, не мысль всех. У нового духовенства не было понудительных средств, ни фантастических, ни насильственных; с той минуты, как власть выпала из их рук, у них было одно орудие – убеждение, но для убеждения недостаточно правоты, в этом вся ошибка, а необходимо еще одно – мозговое равенство!» Возможно ли «мозговое равенство», Герцен не пишет, так что остается только гадать, установится ли оно, если с помощью решения «социального вопроса» дать возможность «черни» «цивилизоваться». В любом случае пока – и на очень долгое время вперед – такого равенства не будет и «меньшинство» неизбежно будет пытаться убедить «народную жизнь» в правоте своего понимания всеобщего – то есть в само́й народной жизни – счастья. Предыдущие «церкви» имели иные инструменты – они обещали вечное блаженство за гробом, грозили вечными муками в аду или просто силой заставляли «чернь» склонить перед ними шею. Думаю, что здесь и лежит причина невключения ни утопического социализма, ни коммунизма в список «последних религий» – ибо они собирались действовать точно так же, обещаниями и силой. Герцен прямо не обвиняет их в том, что при описании светлого будущего они лишь поменяли вокабуляр христианских рассказов о загробной жизни, но речь идет именно об этом. Более того, страсть многих из современных ему социалистов и коммунистов к насильственным действиям, к идеально организованному систематическому принуждению, к казарме и чуть ли не тюремным порядкам[64] – все это разве не практика католической церкви да и не только ее?

Конечно, ничего нового Герцен здесь не открыл – некоторые современники уже тогда обвиняли Маркса и его сторонников в «иезуитстве», а аракчеевщина утопических проектов устройства счастливого будущего отпугивала многих. Тут важно другое – именно поэтому Герцен и не счел утопический социализм и коммунизм «последней религией», а уж свой пессимистический извод социализма и подавно. В каком-то смысле герценовский социализм можно определить, перефразируя известное высказывание Гилберта Кита Честертона о Байроне: «Черный цвет байронизма – слишком густой красный». Красный окрас герценовского мировоззрения – вскипевший на костре социального темперамента черный цвет байронизма. Наше – довольно неожиданное – предположение подтверждает то, что в «Былом и думах» рассуждению о либерализме, которое мы сейчас разбираем, предшествует рассуждение о Байроне и о природе его знаменитого разочарования в жизни. Благоприобретенный русский байронизм порождал странные персонажи – не только сухого кривляку Печорина, но и неистового разочарованного революционера Герцена.

Так что «последняя религия» – одна, и это либерализм. Особенность ее в том, что она лишена веры и не предполагает «другого мира», пусть даже на земле. Есть только «этот мир», мир, в котором мы живем, и он должен следовать определенной логике. Эта логика является логикой свободы, и ничем более – таково политическое учение либерализма. Точнее так, если перефразировать мысль Герцена по-своему: свобода есть единственная истина, и выводится она с помощью логики. Но проблема, точнее, трагедия либерализма в том, что, как пишет Герцен, «истина логическая – не одно и то же с истиной исторической, что, сверх диалектического развития, она имеет свое страстное и случайное развитие, что, сверх своего разума, она имеет свой роман». Самое же удивительное заключается в том, что адепты «последней церкви» знают и об этом обстоятельстве. Примирить знание о невозможности реализации логической истины свободы со знанием самóй этой истины помогает ирония, «скептицизм современного человека», которым он «метет осколки разбитых кумиров». Таково главное разочарование «современного мира», в круге которого либерал вынужден пребывать до тех пор, пока «современный мир» не кончится. Таков приговор (даже проклятие), вынесенный Герценом модерности. Свобода есть последняя истина, но она невозможна. Оттого лучше заняться решением социального вопроса – иначе неимущие мещане уничтожат наш мир. Это действительно социализм умного разочарованного барина.

Но, конечно, не в таком виде «социализм» вошел в язык русской общественной дискуссии, став частью общественно-политической повестки. Несмотря на то что «Былое и думы» написаны на русском – и читались, в отличие от других книг Герцена, изданных на немецком и французском, преимущественно русской публикой, – такой герценовский социализм был, так сказать, для внешнего, в отношении России потребления. Для «своих» Герцен придумал другой – лишенный и тени сомнения и разочарования. Здесь мы подходим к самому странному.

Идея Герцена о том, что русская сельская община является готовой ячейкой будущего социалистического общества, известна. Известно также то огромное влияние, которое она оказала как на русскую общественную мысль, так и, собственно, на политические движения. Невозможно представить себе народников или социалистов-революционеров без этой идеи. Однако столь же сложно себе представить, что мыслитель, дошедший до предела в своем политическом и идейном пессимизме, в то же самое время – а текст под названием «О сельской общине в России» был опубликован в качестве приложения к книге «О развитии революционных идей в России» в 1850 году, в самый разгар герценовского разочарования в революции и революционерах – находит выход в самой невероятной, самой банальной – и самой реакционной, если на то пошло́ – концепции. Представление о неких «неиспорченных» традиционных сельских сообществах, не подвергнувшихся тлетворному влиянию современного буржуазного общества да и тирании всех сортов вообще, о сообществах, искони хранящих свободу, – чисто романтическая конструкция[65]. Она совместила в себе культ органической истины, возникшей некогда в избранных установлениях избранных народов, и руссоизм с его культом «естественного человека». Смесь национализма с руссоизмом; к моменту написания «О сельской общине» и последующих текстов Герцена о некоем специальном «русском социализме» эта смесь существовала уже около полувека[66]. Более того, в конце концов эта идейная смесь стала глубоко реакционной – уже во второй половине XIX века, а в прошлом столетии легла в основу национал-социалистических[67], полуфашистских и популистских крайне правых идеологий. Ровным счетом ничего революционного в ней нет. Вряд ли Герцен этого не понимал; в противном случае все, что мы цитировали в этой главе, не было бы им написано.

Ответ на этот вопрос, как мне кажется, носит чисто психологический характер. «Социализм за неимением лучшего» – честная, пусть и циничная позиция. Однако она не подходит для общественной деятельности; невозможно быть революционером и не верить в революцию, хотя бы не делать для других (да и для себя) вид, что веришь. Отсюда и раздвоение, характерное для «прогрессивной» русской общественной мысли со времен Герцена: знание о реальном положении дел и – несмотря на это знание – убежденность, что положение дел совсем иное, которое позволяет надеяться на лучшее. Применительно к социализму это выглядело так: социализм невозможен, ибо пролетариат не является социалистом, и одновременно – Россия не испорчена буржуазным сознанием, так что ставку можно сделать на общинное крестьянство, на его природный социализм. В расчет не берется тот факт, что Россия становится индустриальной державой, что пролетариат растет, что крестьянская община давно уже подвержена имущественному расслоению, что, в конце концов, «традиционная община» есть во многом продукт крепостного права и политики самодержавия, а не каких-то там «корневых традиций». А крепостному праву и соответствующей политике в отношении крепостного крестьянства ко времени герценовской пропаганды было всего лет двести – двести пятьдесят. Так что никакого «врожденного общинного социализма», а логика относительно недавней истории.

Подобная двойственность перекочевала потом из круга русских приверженцев «общинного социализма» в ряды русских марксистов, с той разницей, что объектом идейных спекуляций становится не крестьянство, а пролетариат. С тем же лукавством, с той же неуклюжей изворотливостью обсуждалась возможность того, что будущая русская революция может быть «пролетарской», происходя в непролетарской стране, в обществе, в котором пролетариат не составляет сколь-нибудь значимого большинства населения. Отсутствие реальных условий для подобной революции заставило Ленина и большевиков прибегать к крайнему прагматизму, маневрировать между разными политическими силами и социальными группами – и в конце концов все это позволило большевикам победить. Не потому, что они были «идейнее» своих врагов и конкурентов, наоборот, «идейность» монархистов, либералов, эсеров – вот что всех их подвело, так как сделало негибкими в условиях войны всех против всех, то есть Гражданской войны. В этом – и только этом – смысле Герцена можно записать в предтечи русского большевизма.

У идей Герцена по поводу русской крестьянской общины, которая якобы являлась ячейкой будущего социалистического общества, есть еще одна сторона. Как уже говорилось, первый подход к этому кругу представлений был сделан в приложении к работе «О развитии революционных идей в России», которая предназначалась прежде всего для европейской публики. То есть первоначально это был своего рода экспортный вариант. В книге, которая имела успех, Герцен изображает чуть ли не всю историю России начиная с петровских времен как историю революции, пусть до определенного момента «революции сверху». В то же время объект приложения этой революции, то, что должно быть ею трансформировано, представлено здесь как некая безгласная косная масса – а если быть точным, то и никак не представлено вовсе. Судя по всему, чтобы исправить эту оплошность, Герцен и добавил очерк об общине, не рассчитывая на то, что позже он превратит ее, а не русских царей или русских литераторов в истинных революционеров. Хотя нет: речь не шла о том, что крестьянская община есть революционер, пусть даже потенциальный. В представлении Герцена крестьянская община есть наилучшее место для приложения идей интеллигентареволюционера-социалиста, она предоставляет возможность для успешной революции. Сам факт, что такая община существует только в России (или в славянском мире), делает социализм возможным только там. В Европе же все останется по-прежнему и буржуа будет властвовать надо всем. Разочаровавшись в европейских революциях, Герцен делает ставку на не-Европу – и тем самым, если вернуться к разговору о его психологии, пространственно, географически «снимает» мучившую его дилемму, освобождается от неразрешимого идейного противоречия.

Отсюда следует сразу несколько выводов, напрямую касающихся темы нашей книги. Прежде всего, сделав «социализм» одной из важнейших тем русской общественно-политической повестки (а само это слово – неотъемлемой частью языка общественной дискуссии), Герцен одновременно попытался превратить социализм в чисто русское явление. Другой социализм невозможен. Это, как мы уже отмечали, перемешало национализм с социализмом, дало возможность примирить славянофила с начитавшимся Фурье и Луи Блана западником. Британский историк идей Исайя Берлин в очерке о Первом Интернационале блестяще показал, что национализм почти с самого начала оказался сильнее «чистого»/интернационалистского марксизма как всеобъясняющей экономической теории и разрешающей все противоречия классовой позиции. На примере Герцена и русского социализма очень хорошо видно, что в середине XIX века национализм оказался сильнее любого извода социализма, не только коммунистического. Во-вторых, это сделало русский социализм исключительно опасным для существования Российской империи. Дело в том, что царизм, поставив с конца 1830-х на «официальную народность», исключил из своей новой идеологической конструкции социальный вопрос как таковой. Ни одна из частей триады «православие, самодержавие, народность» не имела никакого отношения к имущественному неравенству и отчаянному экономическому положению огромного количества подданных. Это позже создало огромный резерв поддержки революционеров – причем как раз тех, кто ставил «социальный вопрос» выше «политического», то есть эсеров и социал-демократов. Внутри же этих социалистических партий исключительно сильны были именно национальные течения: в РСДРП – Бунд, польские, латышские, кавказские группы и т. д. У РСДРП до поры до времени они были вместе, чему способствовала рациональная и гибкая политика руководства партии, прежде всего Ленина, который смог сделать «национальный вопрос» не угрозой большевизму, а союзником (до 1917-го да и некоторое время после). Все это чрезвычайно ослабило официозный национализм российской власти, которая ничего не могла противостоять социалистическому национализму, кроме крайне недальновидной политики «русификации» национальных окраин. Эта политика, в свою очередь, еще больше подорвала стабильность империи. Прежде всего, она противоречила собственно имперскому принципу, завещанному Римом. Империя должна быть универсальна и наднациональна; «национальная империя» не империя, особенно если в ход идет инструмент даже уже не «культурного национализма», а этнического. Во-вторых, «русификация окраин» превратила местное население этих окраин в потенциальный источник революционных, в том числе социалистических, движений. В конце концов, русскую революцию рука об руку с «русскими революционерами» делали «красные латыши», во главе ВЧК встал поляк Дзержинский и т. д. – все это говорит о том, что насильственная русификация «национальных окраин», начатая во второй половине XIX века, в конце концов привела «национальных революционеров» из этих окраин в Петроград и Москву. Наконец, сам официозный русский национализм оказался слабым, способным лишь на эффектные внешние проявления – от погромов до истерических речей черносотенцев в Думе, – но никакого серьезного влияния на ход политических событий он не оказал. Власть весьма опрометчиво пыталась на него опираться, в чем, в частности, причина стремительного краха монархии в феврале 1917-го.

Таков был «социализм», двойственный, лукавый, но, как выяснилось, могущественный, который внес Герцен в русскую общественно-политическую повестку. Помимо уже перечисленного, это имело еще одно важное для нашей темы последствие. Оно касается сюжета под названием «Россия и Европа».

«Россия и Европа»: кода

Герцен «закрывает» сюжет, начатый Карамзиным и продолженный Чаадаевым. Это вовсе не значит, что после Герцена о «России и Европе» в русской общественной дискуссии больше не вспоминали; напротив, бесконечно говорили и спорили. «Закрытие» сюжета означает совсем иное – что новых поворотов и развития нет. «Закрыть тему» – это не когда ее больше не обсуждают, это когда внутри нее больше ничего не сделать. В этом смысле Герцен предлагает коду, венчающую идейный сюжет, начатый Карамзиным и продолженный Чаадаевым. И делает это, как мне кажется, сознательно.

В самых разных своих текстах Герцен говорит о Карамзине и Чаадаеве, в книге о развитии революционных идей в России рассказывает о них европейскому читателю довольно подробно, наконец, время от времени спорит с ними. Более того, в само́й ткани герценовских сочинений постоянно находишь отсылки и реминисценции, осознанные и нет, ведущие к его предшественникам. В «Былом и думах», рассуждая о немецком национальном характере, Герцен вдруг вспоминает… эскимосов: «Немец большой сибарит, этого в нем не замечают, потому что его убогое раздолье и мелкая жизнь неказисты; но эскимос, который пожертвует всем для рыбьего жира, – такой же эпикуреец, как Лукулл». Внимательный читатель тут же укажет на чаадаевского «самоеда» из «Апологии сумасшедшего». Любопытно, что Чаадаев считает совершенно различными любовь к родине англичанина и самоеда; для Герцена «эпикурейство» немца и эскимоса – одно и то же. Буквально через несколько страниц, в той же пятой части «Былого и дум» содержится рассуждение и об английском национальном характере, в частности об островной ксенофобии, особенно ярко выраженной у уличных мальчишек. Лондонский пацаненок, увидев на мостовой человека с усами, бородой и в широкополой шляпе, принимается кричать ему вслед: «French pig! French dog!» Ровно то же самое отмечает в «Письмах русского путешественника» Карамзин.

Однако главное здесь, конечно же, другое. На самом деле Герцен считает, что его предшественники внушили – пусть и не намеренно – соотечественникам ошибочный, идеализированный, схематический образ Европы, отчего происходит множество опасных недоразумений. Главка «Post Scriptum» в «Былом и думах» открывается следующим заявлением: «Я знаю, что мое воззрение на Европу встретит у нас дурной прием. Мы, для утешения себя, хотим другой Европы и верим в нее так, как христиане верят в рай. Разрушать мечты вообще дело неприятное, но меня заставляет какая-то внутренняя сила, которой я не могу победить, высказывать истину – даже в тех случаях, когда она мне вредна. Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем ее, а судим a livre ouvert (поверхностно. – К.К.), по книжкам и картинкам, так, как дети судят по “Orbis pictus” о настоящем мире, воображая, что все женщины на Сандвичевых островах держат руки над головой с какими-то бубнами и что где есть голый негр, там непременно, в пяти шагах от него, стоит лев с растрепанной гривой или тигр с злыми глазами». Очевидно, что чуть ли не главные из тех, кто внушил это «школьное» знание о Европе русской публике, – Карамзин и Чаадаев. Все-таки «Письма русского путешественника» к середине XIX века – самый знаменитый русский травелог о Европе, а «телескоповский скандал» с Чаадаевым вспыхнул как раз именно из-за печального сравнения «неисторической» России с «исторической» Европой. Та «Европа», которая стала частью вокабуляра русской общественной дискуссии, написана прежде всего Карамзиным и Чаадаевым. При этом Герцен сознательно не упоминает их имен. В первую очередь потому, что он продолжает дело Карамзина и Чаадаева, а не опровергает их, не свергает с пьедестала. Герцен прекрасно знал, что «настоящая Европа» для Чаадаева – не современная, а католическая, старая и по возможности дореформационная. С ней он сравнивал Россию. Карамзин, как мы говорили в первой главе этой книги, дает сразу несколько «Европ» – и каждый раз он указывает на идеальный характер их, так как в его голове, опять-таки, образ. Но все-таки в случае Карамзина можно обнаружить серьезное противоречие с тем, что говорит Герцен о нарисованном русскими литераторами «школьном» образе Европы.

Герцен пытается разрушить возвышенную романтическую картину европейской жизни: «В идеал, составленный нами, входят элементы верные, но или не существующие более, или совершенно изменившиеся. Рыцарская доблесть, изящество аристократических нравов, строгая чинность протестантов, гордая независимость англичан, роскошная жизнь итальянских художников, искрящийся ум энциклопедистов и мрачная энергия террористов – все это переплавилось и переродилось в целую совокупность других господствующих нравов, мещанских. Они составляют целое, то есть замкнутое, оконченное в себе воззрение на жизнь, с своими преданиями и правилами, с своим добром и злом, с своими приемами и с своей нравственностью низшего порядка». Однако дело в том, что все это имеет отношение скорее к Чаадаеву, нежели к Карамзину. «Письма русского путешественника» есть отчет о мещанском путешествии, большинство встреченных РП людей – обыватели (особенно в Германии и Швейцарии), даже если они по совместительству являются учеными или литераторами. Для Карамзина просвещенный обыватель – идеальный гражданин. По сравнению с Карамзиным романтик, преследующий отвлеченные идеи, как раз Герцен, а не наоборот. Герценовская брезгливость к обывателю – смесь того же самого русского барства с благоприобретенным европейским настроем, сложившимся еще в 1830-х годах и ставшим популярным во время и после революций 1848–1849 годов. Я уже отмечал, что непереносимостью обывателя, буржуа страдали столь разные деятели, как Карл Маркс и Шарль Бодлер, и на взгляды обоих огромное влияние оказали революционные события 1848-го. «Современность», «модерность», характеризующаяся торжеством среднего класса, ставшего ее главной социальной базой – и ее главным бенефициарием, конечно, – началась с того, что презрение к буржуа, критика буржуазного сознания, антибуржуазный сантимент вообще стали стержнем европейской так называемой «высокой культуры». Главным – и самым безукоризненным с литературной точки зрения – памятником этого сантимента является роман Флобера «Госпожа Бовари».

Впрочем, герценовская кода сюжета «Россия и Европа» вовсе не исчерпывается вышеизложенным. Важно не только то, что писал на эту тему Герцен, но и откуда он это писал[68]. И в этом Герцен также стоит на пороге «современности» – только уже не всеобщей западной, а российской.

Карамзин путешествовал по Европе примерно год и четыре месяца. Чаадаев – раза в два дольше. Герцен покинул территорию России 31 января 1847 года и до самой смерти в январе 1870 года Европы не покидал и на родину не возвращался. Из 58 лет жизни он провел во Франции, в Италии, Швейцарии, Британии и Германии 23 года, больше трети. Более того, Герцен – в отличие от Карамзина и Чаадаева – был эмигрантом, политическим эмигрантом, пусть и добровольным. Иными словами, он не «привез» Европу в багаже из заграничного путешествия, а транслировал в Россию свои реакции и идеи с места европейских событий. Это давало ему огромные преимущества – и несло с собой немалые опасности.

Преимущества очевидны. Герцен действительно жил в Европе, хотя, конечно, это была жизнь эмигранта, то есть своего рода жизнь в скафандре, куда закачивают воздух родины. Герцен никогда не пытался стать «своим» в странах, где он оказался, однако – и это очевидная его заслуга – он стал частью европейской революционной среды. Он не превратился ни во француза, ни в англичанина, ни даже во французского или немецкого революционера – зато он стал деятелем континентального революционного движения, видным европейским публицистом и литератором, который смог покинуть национально-культурное гетто. С одной стороны, это превращается в правило в те годы; революции 1848–1849 годов действительно приобрели всеевропейский масштаб, соответственно, революционная среда впервые в истории стала европейской, международной, космополитичной – при всей разрывающей ее межнациональной неприязни и склоках. Так что в каком-то смысле Герцену повезло. Но дело в том, что он хотел стать европейским революционером, а не просто русским политическим эмигрантом; его занимали вопросы всеевропейские, отчасти всемировые – и даже странная идея по поводу особой революционности традиционных якобы славян и русской крестьянской якобы традиционной общины должна была стать частью общеевропейских представлений о революции. Так что здесь возможности совпали с желанием. И с возможностями, конечно, все обстояло прекрасно: Герцен был превосходно образован, говорил и писал на нескольких языках, собственно говоря, он был европейским автором, но в жизни – «европейским русским».

В последнем и заключалась опасность. Карамзин и Чаадаев были «русскими европейцами», а не наоборот. Да, их Европа могла быть идеализированной, теоретической и даже «школьной», но она составляла для них своего рода горизонт, относительно которого они определяли Россию. Не предмет зависти, не пример для подражания и – уж конечно – не объект ненависти; Карамзин и Чаадаев видели Европу (свою «Европу») важнейшим условием и доводом в обсуждении отечественных общественно-политических и общественно-культурных дел. Именно в таком виде они и ввели тему «Россия и Европа» в «русскую повестку». В конце концов, Карамзин и Чаадаев, каждый по-своему, конечно, жили и думали как «русские европейцы» – то есть как представители русского общества, следующие европейским ценностям. Герцен же стал настоящим европейцем, проведя столько лет в этой части света. Он отлично ориентировался в местном быте, в устройстве жизни, в том, кто, что и как здесь делает и даже думает. Однако он остался по типу своего сознания представителем своей культуры – и, что еще более важно, своего социального слоя. Поэтому его позиция была исключительно удобна для того, чтобы, как русский, поучать европейцев и критиковать их всеобщее мещанство и, как настоящий европеец, поучать русских, указывая им, что все им известное о Европе на самом деле обстоит совсем иным образом. Мол, я-то знаю, я здесь живу. Позиция оказалась двойственной – очень сильной и очень уязвимой. О силе я уже сказал. Слабость же была в том, что европейцам Герцен рассказывал романтические легенды о русском мужике – природном социалисте, а русским – о Триумфе Европейского Мещанства, не удосужившись получше всмотреться даже в известные ему идейные течения своего времени (не говоря уже об устройстве как раз обывательской жизни, о ее настоящих ценностях и т. д.). В конце концов Герцен стал первым влиятельным русским политическим эмигрантом, во многом предопределив и поведение позднейших изгнанников, от Ленина до Солженицына (не говоря уже о «первой русской эмиграции» как таковой), и даже восприятие их в Европе. В этом смысле – как и во многих других – он вводит русское общество, русское общественное мнение и его повестку в настоящую современность, которая длится до сих пор. И одновременно он вводит Россию в европейскую общественную повестку.

Сам же Герцен лицом к лицу сталкивается с современностью 31 января 1847 года. И даже не потому, что из России он въехал на территорию европейской Пруссии. Дело не в географическом перемещении, а в некоей процедуре, которая сопряжена с наличием некоего документа, что вызывает некие чувства. Все они – процедура, документ, чувства – исключительно актуальны; они живы до сегодняшнего дня, особенно для тех, кого можно – с натяжкой, ибо Российской империи давно уже нет – назвать соотечественниками Герцена. Закончу главу эпизодом из самого начала пятой части «Былого и дум». Дело происходит в Лауцагене, на границе, прусский жандарм изучает паспорта Герцена и его семьи, читает и перечитывает вслух, что там написано, вызывая вполне понятное раздражение русского путешественника. Затем жандарм объявляет, что все паспорта («пассы», как их тогда называли) есть, кроме одного, самого́ Герцена. Наверное, он забыл его на русском пограничном посту, в «кордегарии», которую они недавно посетили по ту сторону границы. Жандарм любезно («любезно»! Вот эта деталь уже явно относится к истории и к современности не имеет никакого, увы, отношения) предлагает Герцену санки, чтобы тот быстро съездил за документом назад, а семья его пока погреется на прусском посту. Дальше автор повествует об отчаянии, охватившем его при мысли, что он вообще мог потерять паспорт: «Потеря этого паспорта, о котором я несколько лет мечтал, о котором два года хлопотал, в минуту переезда за границу, поразила меня. Я был уверен, что я его положил в карман, стало, я его выронил, – где же искать? Его занесло снегом… надобно просить новый, писать в Ригу, может ехать самому; а тут сделают доклад, догадаются, что я к минеральным водам еду в январе. Словом, я уже чувствовал себя в Петербурге, образ Кокошкина и Сахтынского, Дубельта и Николая бродили в голове. Вот тебе и путешествие, вот и Париж, свобода книгопечатания, камеры и театры… опять увижу я министерских чиновников, квартальных и всяких других надзирателей, городовых с двумя блестящими пуговицами на спине, которыми они смотрят назад… и прежде всего увижу опять небольшого сморщившегося солдата в тяжелом кивере, на котором написано таинственное „4”, обмерзлую казацкую лошадь». Почти каждый из обитателей бывшей Российской империи, украдкой проверяя при подходе к будке немецкого или британского пограничника, на месте ли паспорт, на мгновение оказывается во власти этой паники, которую нам тоже завещал Герцен. Что касается нашего героя, то, к счастью, паспорт нашелся быстро – прусский жандарм случайно вложил его в другой, жены или матери путешественника. Настоящие драмы и трагедии ждали Герцена не в России и не на ее границе, а в Европе.

На связь паспортов, границ, таможен и полицейских чиновников с «современностью» и ее главной, согласно Герцену, приметой, мещанской «вульгарностью», тонко обратил внимание итальянский эссеист и историк культуры Роберто Калассо: «Слово vulgaritè введено в оборот госпожой де Сталь в 1800 году. Modernitè мы встречаем у Теофиля Готье в 1852-м. Но в “Замогильных записках” Шатобриана, опубликованных в 1849 году, эти два слова стоят рядом в одной и той же фразе, описывающей неприятности, с которыми автор столкнулся на вюртембергской таможне: “Вульгарность, эта современность таможен и паспортов”. Будто судьба назначила этим двум словам быть вместе».

P.S. Закрывая книгу

У этой книги не будет «Заключения» или «Послесловия», только дюжина фраз постскриптума.

Книга состоит из трех последовательных рассуждений о трех русских авторах, которые ввели русское общество, темы и язык его разговора о самом себе в современный мир. Там это общество находится до сего дня. До сего дня этим же языком обсуждаются эти же темы – несмотря на то что на самом деле мир снаружи России и внутри нее сильно изменился. Оттого сегодня общественная дискуссия в стране пришла в упадок – так и не нашлось тех, кто предложил бы новую повестку и новый способ разговора. Будем надеяться, что они – и новые люди, и новый язык с темами – появятся.

Мои же герои совершили настоящий подвиг. Они наполнили пустые комнаты Капитона Зеленцова разговором, причем настолько важным, что разговор выплеснулся в конце концов вовне, в окружающий мир. Повторю то, что сказал в предисловии: Карамзин, Чаадаев и Герцен изменили русскую историю точно так же, как это сделал Петр Великий. Помимо всего прочего, они не «притащили Европу в Россию» и не «притащили Россию в Европу», нет, они сделали Россию важной частью европейского общественного сознания и, наоборот, Европу – частью русского сознания. Они много способствовали тому, что Россия стала одним из случаев современного, «модерного» мира.

Это не значит, что в данном сюжете нет других героев. Я намеренно сосредоточился на трех, оставив в тени множество других – Николая Новикова, Александра Радищева, Петра Вяземского, Николая Тургенева, Тимофея Грановского, Михаила Бакунина, Ивана Киреевского. Отдельно стоит Виссарион Белинский, который придумал язык, на котором русское общество заговорило о русской литературе. Тот факт, что об этих людях я упомянул лишь вскользь (а о некоторых и вовсе промолчал), вовсе не означает приуменьшения их роли. Просто в этой книге в фокус моего внимания попали именно Карамзин, Чаадаев и Герцен, причем лишь избранные их тексты и деяния. Надеюсь, мое сочинение даст повод продолжить разговор как о них, так и о других – тех, кто создал современную Россию. Если такое случится, лучшей награды не сыскать.

Библиография

Библиография, предлагаемая здесь читателю, конечно же, не является полной. Авторы, о которых идет речь в этой книге, их окружение, исторические события, свидетелями и участниками которых они были, история Европы Нового времени вообще – все это стало предметом тысяч, даже наверняка десятков тысяч исследований. Объять необъятное невозможно. Более того, эта книга не является строгим академическим исследованием; она скорее представляет собой развернутое рассуждение по поводу нескольких связанных историко-культурных и историко-политических сюжетов. Соответственно, я выбрал для библиографического приложения только то, что может помочь дальнейшему заинтересованному обсуждению этих тем в широком современном контексте. Более того, нижеследующий список не является перечнем лучших работ, задача данного библиографического перечня – предложить читателю самые, по моему мнению, нужные для подобного обсуждения книги и статьи. И, естественно, все они были использованы при написании этого сочинения.

Первый раздел списка составляют издания работ моих героев, второй – прочие исторические источники, третий, больший по объему, – научные (и не только научные) исследования.

1

Герцен А.И. О развитии революционных идей в России. Произведения 1851–1852 годов // Герцен А.И. Собрание сочинении: В 30 т. М.: Наука, 1954–1965. Т. 7 (1954).

Герцен А.И. Письма из Франции и Италии, 1847–1852 // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Наука, 1954–1965. Т. 5 (1955).

Герцен А.И. С того берега. Статьи. Долг прежде всего, 1847–1851 // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Наука, 1954–1965. Т. 6 (1955).

Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Наука, 1954–1965. Т. 8–11 (1956–1957).

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Повести. М.: Правда, 1980.

Чаадаев П.Я. Сочинения / Сост., подгот. текста, прим. В.Ю. Проскуриной. Вступ. статья В.А. Мильчиной, А.Л. Осповата. М.: Правда, 1989.

Чаадаев П.Я. Избранные труды / Сост., автор вступ. ст. и коммент. М.Б. Велижев. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009.

2

Бодлер Ш. Цветы зла. Стихотворения в прозе / Сост., вступ. ст. Г.К. Косикова. М.: Высшая школа, 1993.

Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика / Сост., вступ. ст. и коммент. Л.В. Дерюгиной. М.: Искусство, 1984.

Вяземский П.А. Записные книжки / Сост., вступ. ст., коммент. и имен. указ. Д.П. Ивинского. М.: Русская книга, 1992.

Гагарин И. Дневник. Записки о моей жизни. Переписка / Составление, вступительные статьи, перевод с французского и комментарии Ричарда Темпеста (при участии В.А. Мильчиной и А.Л. Осповата). М.: Языки русской культуры, 1996.

Гинзбург Л.Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство-СПб, 2002.

Кенэ Ф., Тюрго А.Р.Ж., Дюпон де Немур П.С. Физиократы. Избранные экономические произведения. М.: Эксмо, 2008.

Киреевский И.В. Критика и эстетика / Сост., авт. вступ. ст., авт. прим. Ю.В. Манн. 2-е изд., испр. и доп. М.: Искусство, 1998.

Ленин В.И. Памяти Герцена // Ленин В.И. Полное собрание сочинений: В 55 т. 5-е изд. М.: Издательство политической литературы, 1967. Т. 21.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: В 50 т. 2-е изд. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955–1981. Т. 4 (1955).

Маркс К., Энгельс Ф. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: В 50 т. 2-е изд. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955–1981. Т. 8 (1957).

Оуэн Р. Избранные сочинения: В 2 т. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1950.

Прудон П.Ж. Что такое собственность? или Исследование о принципе права и власти; Бедность как экономический принцип; Порнократия, или Женщины в настоящее время / Подгот. текста и коммент. В.В. Сапова. М.: Республика, 1998.

Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву // Радищев А.Н. Полное собрание сочинений. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1938–1952. Т. 1 (1938). С. 225–392.

Руссо Ж.Ж. Об общественном договоре / Пер. А. Хаютин, В. Алексеев-Попов. М.: Канон-Пресс-Ц; Терра-Книжный клуб, 2000.

Стендаль. Красное и черное // Стендаль. Собрание сочинений: В 15 т. М.: Правда, 1959. Т. 1.

Токвиль Алексис де. Демократия в Америке / Предисл. Гарольда Дж. Ласки. М.: Прогресс, 1992.

Толстой Л.Н. Война и мир // Толстой Л.Н. Собрание сочинений: В 22 т. М.: Художественная литература, 1978. Т. 4–7.

Тургенев Н.И. Россия и русские. М.: ОГИ, 2001.

Фурье Ф.М.Ш. Избранные сочинения: В 3 т. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1938–1939.

Хомяков А.С. О старом и новом. Статьи и очерки / Под общ. ред. Г.М. Фридлендера. М.: Современник, 1988.

Шатобриан Ф.-Р. де. Замогильные записки / Пер. О.Э. Гринберг и В.А. Мильчиной. Вступ. и прим. В.А. Мильчиной. М.: Издательство Сабашниковых, 1995.

Autobiography of Edward Gibbon as Originally Edited by Lord Sheffield. Oxford: Oxford University Press, 1935.

3

Арон Р. Этапы развития социологической мысли / Общ. ред. и предисл. П.С. Гуревича. М.: Издательская группа «Прогресс» – «Политика», 1992.

Берлин И. История свободы. Россия. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Берлин И. Философия свободы. Европа. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Велижев М. Язык и контекст в русской интеллектуальной истории: первое «философическое письмо» Чаадаева // Новое литературное обозрение. 2015. № 135 (5). С. 71–87.

Гершензон М.О. Грибоедовская Москва. Чаадаев. Очерки прошлого. М.: Изд-во МГУ, 1989.

Ключевский В.О. Публицистика. М.: Директ-Медиа, 2012.

Лотман Ю. Сотворение Карамзина. М.: Книга, 1987.

Лурье C. Изломанный аршин. Трактат с примечаниями. СПб.: Пушкинский фонд, 2012.

Николай Михайлович Карамзин, по его сочинениям, письмам и отзывам современников. Материалы для биографии, с примечаниями и объяснениями М. Погодина. Части 1 и 2. М.: Типография А.И. Мамонтова, 1866.

Петр Чаадаев: pro et contra. Личность и творчество Петра Чаадаева в оценке русских мыслителей и исследователей. СПб.: Издательство Русского Христианского Гуманитарного Университета, 1996.

Серман И.З. Литературное дело Карамзина. М.: РГГУ, 2005.

Тарасов Б.Н. Чаадаев. 2-е изд., доп. М.: Молодая гвардия, 1990.

Твардовская В.А., Итенберг Б.С. Русские и Карл Маркс. Выбор или судьба? М.: Издательская группа URSS, 2010.

Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук / Пер. Н.С. Автономовой, В.П. Визгина. Вступ. ст. Н.С. Автономовой. СПб.: A-cad, 1994.

Фюре Ф. Постижение Французской революции. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998.

Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. М.: Ад Маргинем; Московская школа политических исследований, 1998.

Чудинов А.В. Французская революция: история и мифы. М.: Наука, 2006.

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2013.

Black J.L. Nicholas Karamzin and Russian Society in the Nineteenth Century: A Study in Russian Political and Historical Thought. Toronto: University of Toronto Press, 1975.

Black J. The British Abroad: The Grand Tour in the Eighteenth Century. Stroud: The History Press, 2009.

Calasso R. La Folie Baudelaire. Harmondsworth: Penguin, 2014.

Hazan E. The Invention of Paris: A History in Footsteps. L.: Verso, 2011.

Lefebvre G. The French Revolution: From Its Origins to 1793. N.Y.: Columbia University Press, 1962.

Matossian M.K. Poisons of the Past: Molds, Epidemics, and History. New Haven: Yale, 1989.

Ranum O. The Fronde: A French Revolution, 1648–1652. N.Y.: W.W. Norton, 1993.

Said E.W. Orientalism. N.Y.: Vintage Books, 1994.

Soboul A. The French Revolution: 1787–1799. N.Y.: Random House, 1975.

Wilson P.H. Europe’s Tragedy. A New History of the Thirty Years War. L.: Penguin Books, 2010.ц

Сноски

1

Любопытно, что эта книга написана на французском для знакомства европейской публики с указанным в ее названии предметом – точнее для того, чтобы рассказать европейской публике о том, что «революционные идеи» в России вообще существуют.

2

Я намеренно не упоминаю здесь революции на других континентах, ставшие результатом Великой французской. Они сыграли огромную роль – вроде Войны за независимость испанских колоний в Латинской Америке, – но в нашем случае мы вынуждены о них лишь упомянуть в примечании.

3

Когда Чаадаев путешествовал по Европе в 1823–1826 годах, революций там не было, но с ним произошла обратная история – он вернулся в Россию вскоре после подавления восстания декабристов, с некоторыми из которых он был близок. То есть он тоже получил опыт революции (хотя бы ее попытки), но революции «домашней» и революции им «пропущенной».

4

Что, конечно, противоречит общеизвестному факту, что прототипом графини была Наталья Петровна Голицына, родившаяся то ли в 1741, то ли в 1744 году. Но тогда она не могла блистать в Париже и Версале одновременно с Сен-Жерменом, бежавшим в Англию в 1760 году. То есть могла, конечно, тогда взрослая жизнь, включающая игру в карты по-крупному, начиналась рано, однако дело еще в том, что замуж Наталья Петровна Чернышева вышла за князя Владимира Голицына в 1766 году. А у Пушкина молодой офицер Томский рассказывает собравшимся у конногвардейца Нарумова: «Приехав домой, бабушка, отлепляя мушки с лица и отвязывая фижмы, объявила дедушке о своем проигрыше и приказала заплатить». Значит, муж у графини уже тогда, в Париже, до 1760 года был. В любом случае, даже если старая графиня родилась в 1744 году, ей было под пятьдесят, когда появилась первая русская проза, могущая привлечь ее рассеянное раздраженное внимание. То есть когда появилась проза Карамзина.

5

Читал ли великий князь Павел Петрович эти стихи? Что бормотал про себя, наткнувшись на слово «добродетели», сказанные в отношении его матери?

6

Отпуск или даже увольнение со службы. Слово широко использовалось в русском языке в XVIII веке. Происходит от немецкого abscheid.

7

Современный русский читатель знает эти события по роману Дюма-старшего «Двадцать лет спустя». В отличие от его приквела это сочинение довольно близко к реальной французской истории середины XVII века (но не английской, конечно!).

8

Хотя, строго говоря, Германия тогда не была «государством» в том же смысле, как Франция. Тут можно говорить скорее – и РП имеет это в виду – о Священной Римской империи германской нации, ведущей свое происхождение из Средневековья, конгломерате десятков немецких государств под формальным управлением императора Священной Римской империи. К тому времени этот титул уже давно принадлежал императорам Австрии. Священную Римскую империю распустил в 1806 году Наполеон после разгрома Третьей антифранцузской коалиции, в которую, в отличие от Первой, входила и Россия.

9

Среди них – «Мертвый Христос в гробу», которая позже произвела столь сильное впечатление на Достоевского.

10

Несмотря на множество умолчаний, сделанных Карамзиным, чтобы обезопасить себя и издание, где печаталась «парижская» часть «Писем». Об этом существует целая литература – см. библиографию в конце нашей книги.

11

Предвижу настороженность нынешнего читателя, когда он видит словосочетание «двенадцатилетняя девушка» в подобном контексте. Не будем забывать, что это конец XVIII века, а не начало XXI – и нравы были иные, и возрастная периодизация человеческих биографий да и продолжительность жизни как таковой.

12

Трактирщик, у которого РП остановился в Лейпциге.

13

Карамзин весьма интересовался утопическими взглядами и идеями идеального устройства человеческого общества. В 1791 году, после возвращения из европейского путешествия, он написал рецензию для «Московского журнала» на второе русское издание «Утопии» Томаса Мора. Приведу здесь – исключительно для красоты – то, что можно было прочесть на титульном листе этой книги (тираж второго издания не был распродан, и вскоре оно вновь появилось в книжных лавках с другой обложкой и под несколько иным заглавием): «Философа Рафаила Гитлоде странствование в Новом Свете и описание любопытства достойных примечаний и благоразумных установлений жизни миролюбивого народа острова Утопии».

14

О чем свидетельствует каталог “Catalogus universalis, hoc est designatio omnium librorum, qui hisce nundinis… Francofurtensibus & Lipsiensibus anno (1594–1691)”.

15

В 1618 году на немецких территориях жило 12 миллионов человек. В 1648-м – 4 миллиона.

16

Полное немецкое название изобильно-барочно: «“Der Abentheuerliche SIMPLICISSIMUS Teutſch. Das iſt: Die Beſchreibung deß Lebens eines ſeltzamen Vaganten genant Melchior Sternfels von Fuchshaim wo und welcher geſtalt. Er nemlich in dieſe Welt kommen was er darinn geſehen gelernet erfahren und auß geſtanden auch warumb er ſolche wieder freywillig quittirt. Überauß luſtig und maenniglich nutzlich zu leſen».

17

Герой следующей главы нашей книги, Петр Яковлевич Чаадаев, участвовал в этом сражении – и проезжал через разоренный войной Лейпциг.

18

Любопытно, что представители этой школы именовали свое учение «политической экономией»; кажется, первое использование этого столь популярного в XX веке словосочетания.

19

Намеренно использую здесь слово «английский», а не «британский», так как классическая русская англомания совершенно равнодушна к Шотландии, Ирландии и Уэльсу.

20

Напомню, я использую этот анахронизм, отчетливо помня, что в те времена такого выражения не существовало.

21

Швейцарский публицист второй половины XVIII века, автор нескольких сочинений об английском конституционном строе, которые были переведены на европейские языки, включая английский (что говорит о глубине и точности анализа Делольма). Автор известного изречения о всевластии парламента в Англии: «Парламент может сделать все, кроме одного – женщину сделать мужчиной, а мужчину женщиной». Показательно, что РП, находясь в Англии и рассуждая об английском конституционном строе, упоминает лишь франкоязычную книгу.

22

Гран-тур (рус.) – так называли путешествие по Европе, совершаемое молодым отпрыском аристократической либо зажиточной дворянской (или даже купеческой) семьи. Цель путешествия – просвещение, образование, знакомство с памятниками старины, признанными шедеврами искусства, с нравами разных европейских стран, а также – впрочем, не всегда – коллекционирование предметов старины, искусства или собирание библиотеки. Grand Tour был довольно распространенной практикой начиная с XVII века и по середину XIX; особенно часто совершали такие путешествия молодые англичане и шотландцы.

23

Для сентименталиста и ученика Стерна «чувствовать» было очень важно, даже важнее, чем «узнавать».

24

Перед отъездом Петр Чаадаев поделил оставшееся по наследству имение с братом; последний многие годы вел денежные дела нашего героя. Дела были скверные, характер у братьев – отнюдь не ангельский, хозяйственной сметкой оба не отличались, хотя здесь Михаил явно превосходил Петра; последний не имел ни малейшего представления об экономических и финансовых проблемах, кроме разве что одного его несомненного таланта – он умел прекрасно занимать деньги у окружающих. Тем не менее несмотря на ссоры, недоразумения и взаимные обиды, Петр и Михаил умудрились не разорвать отношения.

25

Удивительно, когда читаешь хрестоматийное: // Любви, надежды, тихой славы // Недолго нежил нас обман, // Исчезли юные забавы, // Как сон, как утренний туман; // Но в нас горит еще желанье, // Под гнетом власти роковой // Нетерпеливою душой // Отчизны внемлем призыванье. // Мы ждем с томленьем упованья // Минуты вольности святой, // Как ждет любовник молодой // Минуты верного свиданья. // Пока свободою горим, // Пока сердца для чести живы, // Мой друг, отчизне посвятим // Души прекрасные порывы! // Товарищ, верь: взойдет она, // Звезда пленительного счастья, // Россия вспрянет ото сна, // И на обломках самовластья // Напишут наши имена! – // то кажется, что реальный адресат стихотворного послания не имеет никакого отношения к реальному Чаадаеву того времени.

26

Из совсем недавних исследований отметим замечательную статью Михаила Велижева: Велижев М. Язык и контекст в русской интеллектуальной истории: первое «философическое письмо» Чаадаева // Новое литературное обозрение. 2015. № 135 (5). С. 71–87.

27

Печальные события, связанные с публикацией «Путешествия из Петербурга в Москву» Александра Радищева, не в счет, ибо тут была не дискуссия, а как бы «преступление» подданного и последовавшее за ним «наказание» со стороны власти, безо всякого участия публики.

28

Существует мнение, что муж Пановой Василий Максимович был изувером и злодеем, который доводил жену до безумия, чтобы завладеть ее имением. Так или иначе, мысль освидетельствовать супругу на предмет сумасшествия, несомненно, пришла ему в голову после «телескоповской истории». Позже Панова смогла покинуть лечебницу для умалишенных и даже встречалась с Чаадаевым. Сохранилось ее послание, где Панова рассказывает о своих злоключениях. Что касается 1836 года, то во время следствия по поводу публикации первого «Философического письма» Чаадаев на вопрос о Пановой, имевшей действительно безумное намерение открыто поддержать Польское восстание 1831 года, ответил, что не разделяет «мнения ныне бредствующих умствователей».

29

Не могу удержаться, чтобы целиком не процитировать этот текст: «Братья любезные, братья горемычные, люди русские, православные, дошла ли до вас весточка, весточка громогласная, что народы вступили, народы крестьянские взволновались, всколебались, аки волны окияна-моря, моря синего! Дошел ли до вас слух из земель далеких, что братья ваши, разных племен, на своих царей-государей поднялись все, восстали все до одного человека! Не хотим, говорят, своих царей, государей, не хотим их слушаться. Долго они нас угнетали, порабощали, часто горькую чашу испивать заставляли. Не хотим царя другого, окромя Царя Небесного».

30

Фигура Николая Полевого требует более пристального внимания. Самуил Лурье посвятил ему сдержанно-страстный, горький «трактат с примечаниями» «Изломанный аршин».

31

Загадочную жестокость власти в отношении совершенно невинной книги объяснить сложно; к примеру, за три года до нее вышло «Развитие капитализма в России» Ленина, как и Богучарский, ссыльного автора. Любопытно, что Василий Яковлевич Богучарский сочинил в том же 1901 году статью для ленинской «Искры», которую, впрочем, там не напечатали.

32

На допросе Чаадаев сказал обер-полицмейстеру, мол, письмо было переведено «каким-то Норовым», но «дурно». Александра Норова Чаадаев знал, конечно же, прекрасно; что касается качества русской версии его шедевра, то шансов понравиться ему не было ни у одного из переводов.

33

Достоевский игрался с идеей сочинить роман, в котором один из героев – Чаадаев, оказавшийся в монастыре, правда добровольно.

34

Название «самодийцы» введено в оборот в 1938 году лингвистом Г.Н. Прокофьевым, чтобы заменить не очень уважительное «самоеды».

35

В собраниях сочинений Чаадаева эти записи проходят как «афоризмы».

36

Конечно, не только эти. Старый приятель нашего героя Петр Вяземский сочиняет весной 1854 года лубочную вещицу, в которой грозит британскому флоту под командованием адмирала Чарльза Непира, блокировавшему Кронштадт: // Выставь свой народ // К нам ты на опушки, // И зажмут вам рот // Наши матки-пушки. // Зададим вам пир, // А тебя, вампир, // Адмирал Непир, // Ждет у нас не пир. // Ждет тебя урок, // Скрежет, плач и стон, // Скажешь: «Уж пророк // Этот Пальмерстон!»

37

Совершенно невозможно представить такие слова, сказанные или написанные любым из его знакомых, представителей того же поколения. Ни Жуковскому, ни Вяземскому, ни Пушкину, ни Александру Тургеневу подобное бы даже в голову не пришло. Их представления о несокрушимом могуществе русского государства, «правительства», и о ничтожности влияния «общественного мнения», об основательном и неизменяемом порядке вещей в России – очевидны. Чаадаев здесь резко отличается; он видел отечество по-другому – и, опять-таки, оказался прав. В конце концов «общественное мнение» низвергло Российскую империю, не говоря уже об относительно недавних событиях отечественной истории. Это «общественное мнение» оказалось значительно сильнее «правительства» со всем якобы вечным укладом русской жизни, на которое оно якобы опиралось. Как писал Розанов во время Февральской революции, «Русь слиняла за три дня». Не забудем также огромную роль, которую отдельные деятели сыграли в направлении этого общественного мнения. Герцен, Чернышевский, Ленин и далее по списку.

38

Жаль, за недостатком места здесь нельзя сравнить «Записку графу Бенкендорфу» с «Адмиралтейской иглой», которая также представляет собой письмо, посвященное неверному прочтению реальности, – только в набоковском случае литература неправильно прочитывает случившийся в жизни любовный роман, а в чаадаевском – жизнь в лице императора неправильно прочитывает литературу, то есть даже вторичную литературу, статью о литературе.

39

Более того, в 1833 году вышло дополненное издание книги Ивана Ивановича Ястребцова «О системе наук, приличных в наше время детям, назначаемым к образованнейшему классу общества», в которой были изложены (с упоминанием «одной особы» с инициалами П.Я.Ч.) некоторые историко-философские идеи Чаадаева.

40

«Рукопись, о которой вы говорите, никуда не годится; вот почему я и хотел взять ее у вас обратно при вашем отъезде. Поэтому я и не намерен ответствовать за ее содержание. Вы получите другой экземпляр того же; бросьте этот в огонь, и пусть от него и следов не останется».

41

Очень верное наблюдение, сохранившее свое значение до сегодняшнего дня.

42

Вяземский для таких случаев изобрел слово «общежитство».

43

Исследователи считают, что автор текста – Хомяков.

44

«Притом вы – европеец до мозга костей. В этом, как известно, я знаю толк. Поэтому французский язык – ваш обязательный костюм».

45

Мы уже отмечали, что в России тех времен почти всегда был еще один читатель – перлюстратор. Он иногда имелся в виду (и некоторые даже пользовались своей частной перепиской, чтобы поставить власть в известность о чем-то или, наоборот, ввести ее в заблуждение), иногда нет. В нашем рассуждении мы его фигуру исключаем, ибо она требует дополнительного поворота уже и без того затянувшегося повествования.

46

Цитирую здесь в позднейшем переводе Д.И. Шаховского. Надо сказать, оригинальная, «телескоповская» русская версия первого «Письма», сколь бы ее ни бранили, очень выразительна и прекрасно передает дух тогдашнего языка, например см. последнюю из процитированных фраз: «Мы живем в каком-то равнодушии ко всему, в самом тесном горизонте, без прошедшего и будущего».

47

Они многократно рассматривались, от Н.А. Бердяева и М.О. Гершензона до Б.Н. Тарасова и современных авторов, большинство из которых, впрочем, скорее иронизируют, чем анализируют.

48

См. знаменитое: «Ни у кого нет определенного круга действия, нет ни на что добрых навыков, ни для кого нет твердых правил, нет даже и домашнего очага, ничего такого, что бы привязывало, что пробуждало бы ваши симпатии, вашу любовь, ничего устойчивого, ничего постоянного ‹…› В домах наших мы как будто в лагере; в семьях мы имеем вид пришельцев; в городах мы похожи на кочевников, хуже кочевников, пасущих стада в наших степях, ибо те более привязаны к своим пустыням, нежели мы – к своим городам».

49

Слова Михаила Ивановича Жихарева, двоюродного племянника Чаадаева.

50

Как обычно в русской истории, первым за эту тему взялась литература. Гоголь, за ним Достоевский с «Бедными людьми» и дальше.

51

Плюс уже не раз упоминавшийся «Проект прокламации П.Я. Чаадаева», который в свете вышесказанного можно прочесть как своего рода «упражнение в русском ламеннизме», попытку объединить – на русской почве – христианство (в данном случае православие) с жаждой социальной справедливости. Тут невольно вспоминается еще один человек, на которого 1848 год повлиял самым решительным образом, – Шарль Бодлер. В его дневниках читаем два высказывания, идеально характеризующие причины появления «Проекта прокламации П.Я. Чаадаева» и странную интонацию этого текста. Вот первая запись: «1848 год был занятным временем только потому, что каждый основывал на нем свои собственные утопии, похожие на воздушные замки». Вторая: «Можете ли вы представить себе Денди, взывающего к народу, – ну разве что с издевкой?»

52

Так называлась книга, в которую вошли и «Письма из Avenue Marigny». Она вышла в Лондоне в 1854 году.

53

И бунтует, и клокочет, // Хлещет, свищет, и ревет, // И до звезд допрянуть хочет, // До незыблемых высот… // Ад ли, адская ли сила // Под клокочущим котлом // Огнь геенский разложила – // И пучину взворотила // И поставила вверх дном? // Волн неистовых прибоем // Беспрерывно вал морской // С ревом, свистом, визгом, воем // Бьет в утес береговой, – // Но, спокойный и надменный, // Дурью волн не обуян, // Неподвижный, неизменный, // Мирозданью современный, // Ты стоишь, наш великан!

54

Той самой, по поводу которой Чаадаев вел примечательную переписку с генералом Александром Орловым. О ней см. предыдущую главу.

55

Удивительно, что в конце 1840-х годов самые разные авторы, от публициста Карла Маркса до поэта Шарля Бодлера, писали о буржуазии примерно в одном и том же ключе – да, собственно, и примерно одно и то же. Герцен идеально соответствует этой европейской тенденции, причем он ее не заимствует, отнюдь, он в ней живет и в рамках ее рассуждает: «Буржуазия не поступится ни одной из своих монополий и привилегий. У нее одна религия – собственность со всеми ее римско-феодальными последствиями. Тут фанатизм и корысть вместе, тут ограниченность и эгоизм, тут алчность и семейная любовь вместе. ‹…› Уткнувши нос в счетную книгу, прозябают тысячи людей, не зная, что делается вне их дома, ни с чем не сочувствуя и машинально продолжая ежедневные занятия. Разумеется, они превосходно знают все входящее в тесный круг их и знание свое выдают за великую практическую мудрость и житейскую науку, перед которой все другие науки и мудрости – мыльные пузыри».

56

Достоевский писал о нем: «Герцен был совсем другое: то был продукт нашего барства». На самом деле Герцен был барин более по своим привычкам, имущественному положению и взглядам на жизнь, нежели по социальному происхождению. Он – незаконный сын богатого и знатного помещика Ивана Алексеевича Яковлева – родился в 1812 году, учился в Московском университете, где составился кружок его друзей и единомышленников, читавших, в частности, сочинения европейских социалистов. О собраниях узнали власти, членов кружка арестовали, Герцена сослали сначала в Пермь, а оттуда в Вятку, где он поступил на губернскую службу. Из Вятки – во Владимир, где служба продолжилась до возвращения в Москву в 1840-м. Дальнейшая биография нашего героя весьма схематично представлена выше в настоящей главе. О Герцене опубликовано много, что избавляет нас от необходимости останавливаться подробно на его жизнеописании.

57

Пессимизм, даже отчаяние Герцена в 1848 – начале 1850-х связаны не только с крушением политических идеалов, поражением революции и разочарованием в республиканизме якобинского образца. Это был катастрофический период в его личной жизни – за ставшим печально знаменитым романом его жены Натали с немецким революционным литератором Георгом Гервегом последовала гибель матери и сына Герцена в кораблекрушении.

58

Имеется в виду определенный тип политической власти, ее социальная база и сопутствующая риторика. Термин этот выковал Карл Маркс.

59

Герцен вполне в духе Толстого дает сцену из уличной парижской жизни июня 1848-го с участием «мобилей»: «Мальчик лет семнадцати, опираясь на ружье, что-то рассказывал; подошли и мы. Он и все его товарищи, такие же мальчики, были полупьяны, с лицами, запачканными порохом, с глазами, воспаленными от неспанных ночей и водки; многие дремали, упирая подбородок на ружейное дуло. // – Ну, уж тут что было, этого и описать нельзя, – замолчав, он продолжал: – да, и они-таки хорошо дрались, ну только и мы за наших товарищей заплатили! сколько их попадало! я сам до дула всадил штык пяти или шести человекам! – припомнят! – добавил он, желая себя выдать за закоснелого злодея. // Женщины были бледны и молчали, какой-то дворник заметил: “По делам мерзавцам!”…но дикое замечание не нашло ни малейшего отзыва. Это было слишком низкое общество, чтоб сочувствовать резне и несчастному мальчишке, из которого сделали убийцу».

60

Хотя, конечно, здесь немало и обычного русского барства, присущего, увы, Герцену. Он готов «чернь» всячески защищать, но вот разделить ее судьбу, когда она восстала, – ни в коем случае.

61

В «Воспоминаниях», посвященных событиям 1848–1849 годов, Токвиль пишет, что его на самом деле огорчили обе французские революции, которые он имел возможность видеть своими глазами, – 1830 года, свергнувшая Карла X и возведшая на престол Луи-Филиппа, и 1848-го, свергнувшая Луи-Филиппа. Сожаления эти были вызваны вовсе не тем, что Токвиль был монархистом (хотя он был им), а тем, что каждая революция не расширяла свободу, а ее, наоборот, ограничивала: «Я провел самые лучшие годы своей молодости в общественной среде, которая, по-видимому, вновь становилась процветающей и знатной, обретая свободу. В ней я проникся идеей свободы умеренной, упорядоченной, сдерживаемой верованиями, нравами и законами. Меня трогали чары этой свободы. Она стала страстью всей моей жизни. Я чувствовал, что никогда не утешусь, утратив ее, и что надо отречься от нее».

62

Токвиль называл ее «внебрачной».

63

«Все партии и оттенки мало-помалу разделились в мире мещанском на два главные стана: с одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой – неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы, то есть, с одной стороны, скупость, с другой – зависть».

64

Об этом Герцен пишет в «Былом и думах» даже в связи со своим бывшим единомышленником Прудоном.

65

И, конечно, экзотизирующая русского крестьянина, ставя его в ряд с индейцем Северной Америки из романов Фенимора Купера.

66

Я уже не говорю о столь же комическом «революционном панславизме» – но в него больший вклад внес друг Герцена Михаил Бакунин, конечно.

67

Так и получается: сочетание «национального» и «социалистического».

68

И, конечно, кто и когда в России мог это прочесть. Вопрос о русских читателях Герцена изучен очень хорошо; заметим здесь лишь то, что аудитория его сочинений – и его изданий «Колокол» и «Полярная звезда» – была самая широкая, от Зимнего дворца до студенческой комнатки в доходном доме. В этом смысле Герцен был действительно основателем русского политического тамиздата.

Content

Кирилл Кобрин
Разговор в комнатах. Карамзин, Чаадаев, Герцен и начало современной России

Голоса в комнатах. Вместо предисловия

Глава I. Карамзин: в начале будущего

Разуметь друг друга

Встречи с Революцией

Естественный, чисто европейский порядок вещей

В поучение англофилам

Глава II. Чаадаев: наше всё

Следующий, за Карамзиным

Жизнь и сочинения частного человека

Под отсутствующими знаменами

Не совращал с пути истинного, не вводил в заблуждение

Провокации и имитации

Против бешеного безумства

Чаадаевская повестка

Глава III. Герцен: первый современник

Почему социализм победит

За неимением лучшего

Закономерная вражда

Задержанные на площади Согласия

Последняя религия?

«Россия и Европа»: кода

P.S. Закрывая книгу

Библиография

Сноски