Юрий Манн

Карпо Соленик: «Решительно комический талант»

© Ю.В. Манн, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Введение

Каждый, кто знаком с историей первой постановки «Ревизора», состоявшейся 19 апреля 1836 года в Петербургском Александринском театре, знает, сколько заботы и требовательности проявлял Гоголь к подбору состава исполнителей. И, вероятно, многие помнят следующие строки из письма Гоголя одному его черниговскому знакомому: «…Есть в одной кочующей труппе… актер, по имени Соленик. Не имеете ли вы каких-нибудь о нем известий? И, если вам случится встретить его где-нибудь, нельзя ли как-нибудь уговорить его ехать сюда?.. Данилевский видел его в Лубнах и был в восхищении. Решительно комический талант!»[1]

Перечитывая эти строки, невольно задаешь себе вопрос: почему мы так мало знаем о Соленике? Быть может, отзыв Гоголя вызван какими-либо случайными обстоятельствами (скажем, преувеличенной оценкой Соленика Данилевским) и не подтверждается другими свидетельствами? Нет, было время, когда о Соленике писали много. И писали, например, так: «Выполняя роли из произведений Грибоедова, Гоголя, Мольера, – Соленик, касательно заслуг своих в этом случае, стоял, быть может, наравне с этими писателями…»[2]

Наравне с Грибоедовым, Гоголем, Мольером! Даже если такой отзыв не вполне справедлив, художник, вызвавший его, достоин внимания. Но, как мы увидим в дальнейшем, подобные похвалы были не так уж преувеличены, и в этом случае значимость Соленика возрастает во много раз. Он представляет живой интерес для самого широкого читателя. Он заслуживает большего, чем это было до сих пор, внимания исследователей.

Насколько много писали о Соленике в современной ему театральной критике, настолько мало – в последующей научной литературе. Первую попытку собрать материалы об актере сделал дореволюционный театровед, энтузиаст изучения прошлого харьковского театра Н. Черняев; он опубликовал в газете «Южный край» за 1881 год (№ 274) статью, посвященную Соленику. В последующие годы появились два биографических очерка: Ол. Кисиля «Украiнский автор Карло Соленик» (Киев, 1928) и М. Дибровенко «Карпо Соленик» (Киев, 1951). Обе работы, особенно последняя, содействовали более правильному пониманию деятельности Соленика, но все же не содержали критического анализа всех имеющихся о нем материалов, не давали творческой биографии актера.

На русском языке за советское время вообще не было издано ни одной работы о Соленике. В общих же работах, посвященных истории театра, Соленику дается очень беглая, скупая оценка – а чаще всего даже не упоминается его имя. Не сказалась ли в этом некоторая инерция исследовательской мысли, привычка держать на примете определенный круг известных, уже «апробированных» фигур? И не беднее ли оттого наше общее представление о зарождении и развитии новых художественных направлений и стилей на русской сцене позапрошлого века?

Девятнадцатый век русского искусства необыкновенно богат, и творчество Соленика тому ярчайшее подтверждение. Мы убеждены, что если не наша книга, то последующие за ней другие работы покажут это наглядно и неоспоримо.

Глава I. Провинциальный артист

Здесь карьер ваш театральный

Разве можно сделать вам?

Наш театр провинциальный,

Смех и горе, стыд и срам!

Д.Т. Ленский. Лев Гурыч Синичкин

1

В 10–20-е годы позапрошлого века по юго-западным губерниям России и Украины, из Курска в Харьков, а из Харькова в Полтаву, кочевала актерская труппа Ивана Федоровича Штейна – в ту пору это была одна из лучших провинциальных трупп, а сам Штейн – видным театральным деятелем. Родом немец, он соединил в своем характере чисто немецкий педантизм и пунктуальность с самозабвенной, поистине широкой любовью к искусству. Правда, особым актерским дарованием он не блистал, хотя и считался хорошим танцором, мимистом, а по другим источникам – еще и отличным фехтовальщиком. Но зато как антрепренер он долгое время не имел себе равных в провинции. Его серьезное отношение к делу, энергия, любовь к искусству – и это в то время, когда большинство антрепренеров смотрели на театр только с коммерческой точки зрения, – привлекали к нему и артистов, и зрителей.

Штейн не жалел средств, чтобы поставить театральное дело на широкую ногу. В 1816 году в Харькове, где его труппа проводила большую часть сезона, он построил вместительный деревянный балаган. Пригласил к себе лучших артистов, в том числе некоторых из Москвы, завел балетную «школу», в которую выписал мальчиков и девочек прямо из деревни, – и вскоре стал осуществлять такие постановки, что тогдашние театралы долго не могли опомниться от их великолепия и роскоши. Рассказывали, что в пьесе «Ивангое» участвовало до ста человек, причем «все в прекрасных костюмах и при соответствующей обстановке».

Облик Ивана Федоровича Штейна, каким он вырисовывается из воспоминаний современников, вполне совпадает с тем широко известным образом антрепренера из «Собачки», который позднее, со слов М.С. Щепкина, нарисовал Сологуб. Адам Адамыч Шрейн – так видоизменил писатель имя и фамилию Штейна – тоже был пунктуален, деятелен и предан искусству. Он, как хорошо помнит читатель, чуть было не стал жертвой этой своей пунктуальности и наивной веры в закон, чуть было не разорился и не пустил по миру всю труппу, да спас Поченовский, сообразивший, что от произвола городничего никуда не денешься и надо, пока не поздно, пожертвовать и собачкой, и тремя тысячами рублей денег.

Кстати, и нарисованная Сологубом фигура Осипа Викентьевича Поченовского, «трагического актера, оперного певца и первого комика», тоже имела в жизни реальный прототип, а именно Осипа Ивановича Калиновского, с которым Штейн одно время вместе держал антрепризу. Калиновский, по выражению одного современника, был «содержателем себе на уме»; он отличался изворотливостью, ловкостью, хорошо понимал обстановку, умел приноравливаться к властям – и этими своими качествами невольно оказывал Штейну неоценимую поддержку.

Была своя закономерность в том, что не одного замечательного русского актера приводила дорога в труппу Штейна и уж оттуда – на подмостки столичного театра. В 1816 году из Курска в только что открытый новый харьковский театр прибыл М.С. Щепкин, который прослужил у Штейна несколько лет. Во второй половине 20-х годов в труппу Штейна входил О.А. Петров, впоследствии знаменитый оперный артист, прославленный исполнитель партий Сусанина, Фарлафа, Бертрама. А в самом начале 30-х годов – вероятнее всего, в 1830 году – в труппу Штейна поступил Соленик.

Друг Соленика, харьковский литератор Рымов (его настоящая фамилия А. Барымов), в своих воспоминаниях об актере[3] писал: «Неизвестно… какими судьбами, в начале тридцатых годов, попал он (Соленик. – Ю.М.) в труппу Штейна, бывшего содержателя харьковского театра. Поступил он в нее сначала суфлером, но был им, вероятно, недолго». Автор статьи о Соленике, некто И.Н., тоже друг актера, указывал определеннее: «В 1830-м году поступил он в труппу Штейна… в должность суфлера…»[4] И оба писали, что на подмостки провинциальной сцены Соленика привела глубокая любовь к искусству, к театру.

Последнее обстоятельство, а именно то, что «Соленик… вступил на сцену из любви к искусству»[5], подчеркивал и Н.И. Костомаров, известный историк, также находившийся в близких отношениях с артистами харьковского театра.

Впрочем, вопрос о мотивах прихода Соленика в театр вряд ли таит в себе какую-либо неясность и не нуждается в увеличении количества аргументов. Куда важнее то, при каких обстоятельствах поступил Соленик на сцену, что предшествовало этому событию, как формировался его творческий облик и т. д. – вопросы, на которые мемуаристы отвечают, к сожалению, крайне скупо. Бедны и противоречивы сведения о детских и юношеских годах будущего артиста; только тщательно сопоставляя и отбирая факты, можем мы наметить основные, главные вехи его биографии[6].

Карп Трофимович Соленик (или, правильнее, Соленник – как указывает Рымов, располагавший «документами о его происхождении») родился в мае 1811 года в Лепеле. В ту пору это был небольшой живописный городок Витебской губернии[7], ставший несколькими годами ранее уездным центром. Отец Соленика служил уездным землемером и был по чину титулярным советником. В 1821 году, когда мальчику исполнилось девять лет, он стал вдруг потомственным дворянином: за его прадедом было признано дворянское происхождение, а сам род Солеников, вплоть до шестого поколения, внесен в дворянскую родословную книгу Белорусско-Могилевской губернии.

Долго ли жил Соленик в своем родном городе, мы не знаем. Очевидно, недолго; так, по крайней мере, можно понять из рассказа Рымова, который говорит, что чуть ли не вся жизнь Соленика протекла на Украине, ставшей для него «второй родиной». Известно, что примерно восемнадцати лет Соленик поступил на математический факультет Виленского университета. Он пробыл там недолго, от силы год или полтора, но даже этого небольшого срока было достаточно, чтобы многие современники потом говорили о нем как о человеке образованном – не в пример другим артистам. Университет в Вильно, слывший в те годы «польскими Афинами», давал своим воспитанникам действительно солидные знания, особенно в области естественных и математических наук. Но, конечно, не столько широтой образования Соленика объясняются эти почтительные отзывы о нем, сколько скудностью образования других актеров, в том числе и тех, которые оканчивали Петербургское театральное училище. К воспитанникам последнего принадлежал А. Алексеев, служивший одно время вместе с Солеником и писавший, что ум и «солидное образование» выделяли Соленика среди других актеров.

Мы знаем только одно свидетельство, которое противоречит сказанному: в 1841 году харьковский литератор А. Кульчицкий писал: «Добро б еще Соленик пренебрегал своими дарованиями, человек без образования; а то и лучшие люди пропадают здесь… Кронеберг Андрей, недалеко ходить. Бездельник, разбойник, винопийца!»[8] Но и это свидетельство может быть понято только в контексте. Кульчицкий сопоставляет Соленика с Андреем Кронебергом, сыном знаменитого профессора Ивана Кронеберга, человеком большой учености, знатоком и переводчиком Шекспира. Где ж идти с ним в сравнение Соленику с его столь кратковременным пребыванием в университете!

Что заставило Соленика уйти из Виленского университета? И Рымов, и – более определенно – другой мемуарист, И.Н., утверждают, что такой причиной была именно страсть к театру, пробудившаяся в нем еще на университетской скамье. Современный исследователь М. Дибровенко выдвинул иное объяснение: после разгрома польского восстания 1830–1831 годов и закрытия Виленского университета, явившегося одним из очагов восстания, Соленик в числе других студентов был переведен в Харьковский университет; но продолжать учение он не стал и поступил суфлером в труппу Штейна. Объяснение интересное, однако полное отсутствие доказательств не позволяет нам пока перевести его из области предположений в область установленных истин. Да и известным фактам это утверждение противоречит: так, например, распоряжение о закрытии Виленского университета было отдано 1 мая 1832 года, Соленик же, по указанию мемуариста И.Н., поступил в труппу Штейна еще в 1830 году.

…Итак, совсем еще зеленым юношей, с небольшим жизненным опытом, но зато с необычным для актера того времени образованием и неистощимой любовью к искусству, сделал Соленик свой первый шаг в театре. Он должен пока довольствоваться скромной ролью суфлера. Но вот и с ним происходит такой же случай, какой дал русскому и мировому театру не одного замечательного актера: неожиданно заболевает один из участников спектакля и, за неимением других подходящих лиц, роль поручают суфлеру – он-то, как никто, знает текст и, на худой конец, может выручить. Но суфлер не только «выручает», в нем вдруг открывается яркое, самобытное дарование – он собирает обильную дань рукоплесканий – и вот уже все поражены и говорят о рождении нового таланта. Именно так произошло с Солеником. «Однажды, – пишет И.Н., – по внезапной болезни одного из актеров – он взял сыграть роль в какой-то комедии, и роль довольно значительную». В Соленике «заметили талант», и «он переменил должность суфлера на актера».

Случилось это между 1830 и 1832 годами, потому что с начала 1832 года имя Соленика как актера харьковской труппы уже начинает появляться на афишах. Рымов говорит, что он располагал «харьковской театральной афишей 1832 г.» (мы можем датировать ее более точно – началом 1832 года, потому что со второй половины этого года труппа Штейна выступала в Курске), где имя Соленика встречается дважды: он исполнял роль слуги Провора в комедии «Неслыханное диво, или Честный секретарь» и суфлера Шепталова в пьесе «Странное представление, или Сюрприз публике».

Из этих двух пьес наиболее интересна первая – комедия Н.Р. Судовщикова «Неслыханное диво, или Честный секретарь». В начале позапрошлого века она пользовалась большой популярностью и считалась одной из лучших пьес русского репертуара. Часто ставилась она и в театре Штейна. В рамках классицистической комедии «Неслыханное диво…» давало довольно резкую сатиру на царскую администрацию, на систему правосудия, а вернее кривосудие, как это отчетливо было видно уже из фамилии главного героя – Кривосудова, «недавно пожалованного в председатели». Роль Провора, слуги Кривосудова, которую исполнял Соленик, являлась одной из наиболее сложных в пьесе. Провор внешне подобострастен по отношению к Кривосудову, льстит ему и притворно жалеет, а в душе ненавидит своего господина и всячески старается помещать выполнению его планов. Но он противодействует Кривосудову не как добродетельный слуга-резонер, который переходил обычно из одной обличительной комедии в другую. Это один из тех глубоко типичных образов слуги, который, будучи себе на уме, хорошо знает цену своему господину и умеет при случае поворачивать дело «на свой салтык». Словом, этот образ занимал видное место в комедии и предоставлял Соленику возможности для проявления его комического, сатирического дарования.

Дальнейшие шаги Соленика на сцене связаны со следующим важным событием.

Как уже говорилось, летом и осенью 1832 года труппа Штейна выступала в Курске. Приохоченные к театральным зрелищам еще Щепкиным, который начинал здесь свой творческий путь, куряне тепло принимали артистов. Обширный театральный зал, помещавшийся в доме Дворянского собрания, в центре города, никогда не пустовал. Приближалась зима, крещенская ярмарка – время, когда труппа Штейна возвращалась обычно в Харьков, но на этот раз курское общество, которое «сильно хотело иметь театр», всеми силами пыталось удержать актеров. Однако Штейн настоял на возвращении. И тогда в его труппе произошел раскол: главные силы вместе с балетом уехали в Харьков, а в Курске осталась только небольшая часть: старые актеры Завадский, Тарасов и несколько молодых, в том числе Рыбаков (выступавший еще под псевдонимом Львов) и Соленик. Возглавил труппу драматический артист Л.Ю. Млотковский, которому в скором будущем предстояло сделаться одним из выдающихся русских антрепренеров, достойным преемником Штейна. Вместе с Млотковским в труппу вошла его жена, актриса Л.И. Острякова-Млотковская.

Обо всех этих подробностях раскола мы знаем со слов журналиста и драматурга С.И. Турбина, очевидца описанных событий[9]. Кроме того, переданные им факты и сама дата раскола подтверждены рассказом другого курского старожила, «старого театрала»[10].

О том, какое место в новой труппе занял Соленик, мы также узнаем из воспоминаний С. Турбина и «старого театрала». В труппе Млотковского, говорит Турбин, «Львов (то есть Рыбаков. – Ю.М.) оказался трагиком, Соленик комиком и типическим актером в малороссийских пьесах…». «Официально Соленик считался комиком, – пишет „старый театрал“, – но так как новая труппа была очень мала, то ему пришлось играть все без разбора, и во всем он нравился и скоро сделался любимцем публики». И оба мемуариста подчеркивают, что переход в новую труппу означал решительную перемену в сценической судьбе Соленика; до раскола, отмечает «старый театрал», «Соленик в труппе Штейна был суфлером, да изредка являлся на сцене в качестве 4-го и 5-го воина, гостя, одного из народа, короче, в ролях без речей, а если и с речами, то самыми малословными».

Надо сказать, что последнее утверждение содержит в себе значительную долю преувеличения и противоречит известным нам фактам. Неверно, что Соленик был у Штейна только «суфлером и на выходах». Роль Провора, в которой Соленик выступал в 1832 году, за несколько месяцев до раскола, являлась, как мы видели, весьма существенной ролью в пьесе. Вспомним, что и первая роль Соленика, когда он заменил заболевшего актера, была, по утверждению И.Н., «довольно значительной». Штейн с его большой любовью к искусству, готовностью поддержать молодых актеров не мог не обратить внимания на Соленика. Но то верно, что с расколом и переходом в новую труппу перед молодым актером открылась куда более широкая и свободная сценическая дорога.

Чтобы правильно понять этот факт, надо помнить о тех трудностях, которые вставали обычно перед начинающим актером – особенно в провинциальной труппе. Выдвижение такого актера почти всегда в какой-то мере ущемляло интересы местной знаменитости, занимавшей сходное с этим актером амплуа, и антрепренеры не хотели, а подчас и не могли идти на это. В труппе Штейна уже было несколько талантливых комических актеров – в первую очередь должен быть назван Жураховский, служивший у Штейна еще вместе со Щепкиным: он был замечательно хорош в многих комических, а кроме того, и в «малороссийских», как тогда говорили, ролях и, по единодушному мнению мемуаристов, пользовался любовью публики. После раскола Жураховский уехал вместе со Штейном в Харьков, и молодой Соленик сразу же занял в новой труппе его место. Недаром С. Турбин подчеркивал, что уже в первых спектаклях Соленик «поразил Жураховского и тоже оказался превосходным Тарабаром» (это была роль Жураховского в «Днепровской русалке»).

Как складывалась дальнейшая судьба молодого артиста? Она была тесно связана с успехами новой труппы, которой куряне неизменно оказывали теплый, радушный прием. Дела Млотковского с каждым годом шли лучше и лучше. Этого нельзя сказать о содержателе харьковского театра Штейне: он все более увязал в долгах; на него все явственнее наступала угроза разорения, и наконец около 1835 года он должен был покинуть Харьков. 15 июля 1835 года, едва в Харькове простыл след Ивана Федоровича Штейна, курский городничий обратился к харьковскому губернатору с прошением разрешить содержателю курского театра Млотковскому, который своей труппой доставил публике большое удовольствие, открыть театр в Харькове[11]. Разрешение было получено, и к лету 1836 года труппа Млотковского перебралась в Харьков. Она расположилась в том же деревянном балагане на Сумской улице, в котором два десятилетия подряд давала спектакли труппа Штейна.

Вместе с Млотковским в Харьков приехал Соленик – приехал в город, где он начинал свой путь провинциального артиста.

2

Провинциальный артист… Нужно, чтобы это понятие ожило, обрело свои реальные контуры, – только тогда можно конкретно представить себе те условия, в которых развивался талант Соленика.

Была в русском водевиле первой половины XIX века излюбленная тема: провинциальному артисту, всю жизнь мыкавшему горе и сносившему оскорбления, вдруг удается покарать своих притеснителей и добиться успеха… Видно, немало пришлось испытать ему и в реальной действительности, если возникла эта своеобразная сказка об актерском счастье!

Мы знаем о тяжелом положении, в которое были поставлены в ту пору артисты столичных театров, – положение провинциальных артистов не могло идти с ним ни в какое сравнение. Вдесятеро возрастала их зависимость от произвола властей – городничего, полицмейстера, губернатора, наконец просто от какого-нибудь князя или графа, избравшего провинциальный театр объектом своего покровительства. Плотнее сжималось вокруг артиста кольцо предубеждений и предрассудков, заставлявших обывателей видеть в нем лишь жалкого «комедианта», «штукаря» и если не совсем «басурманина», то, во всяком случае, существо не вполне полноправное, второразрядное. Наконец, и сама актерская среда в провинции была в общем куда мельче, пестрее, случайнее:

Иной злодей недоучился –

Куда? В актеры норовит!

Иной все прожил, разорился –

Пойду в актеры, говорит!

Чиновник – тот в беду попался,

В актеры с горести идет!

Купец – пропал, проторговался,

И тот уж в актеры ползет![12]

Это был тернистый, неблагодарный путь – путь провинциального актера. Его выбирали часто с отчаяния, с горя – как меньшее зло. Были и такие, которых увлекала перспектива «легкого заработка» и доступной славы, но очень скоро они понимали, чего стоит на провинциальной сцене и то и другое. Юношеские надежды рассеивались, оставались только разочарование, усталость и вечно раздраженное, легко уязвимое самолюбие.

«Надо также знать, – писал в 1845 году в статье „Тайны русских провинциальных театров“ водевилист Н. Коровкин, – что ни одному самолюбию нет столько средств наносить раны, как самолюбию артиста»[13]. Распределение ролей, из которых одни считались выигрышными для артиста, а другие заставляли его оставаться в тени, на втором плане; назначение количества репетиций; назначение жалованья и бенефисов – все это предоставляло неограниченные возможности для произвола и обычно крайне болезненно, тяжело переживалось актером. А сколько существовало более мелких причин и поводов для ущемления его интересов: необъективный отзыв в театральной рецензии, оскорбление со стороны какого-нибудь подгулявшего купца или помещика, наконец просто косой взгляд, брошенный покровительствующим труппе «любителем искусства»…

Очень редко несправедливости и гонения находили отпор в среде провинциального актерства. Это объяснялось и его неопределенным юридическим положением и тем, что вербовалось провинциальное актерство главным образом из людей низших сословий. Немало среди них было и вчерашних крепостных (известно, например, что по смерти графа Каменского, владельца крепостной труппы, множество отпущенных им на волю артистов заполонило собой провинциальную сцену; они так и слыли под названием «Каменьщины»[14]). От актерской провинциальной среды «пахло рабом», как хорошо сказал П.М. Медведев, долгие годы служивший на провинциальной сцене: «Могли ли они, еще близкие к рабству, отстаивать свои человеческие права?»[15] Только во вспышках своеобразного актерского озорства, когда актер вдруг выкидывал на сцене какую-нибудь шалость и тем приводил в неописуемое изумление и зрителей и антрепренера, находило себе выход его застарелое недовольство и раздражение…

Зависимое положение провинциального театра, пестрый, подчас случайный, состав труппы, невзыскательность публики – все это позволяет понять, почему на провинциальной сцене дольше держались обветшалые, устаревшие приемы игры.

М.С. Щепкин вспоминал, «в чем состояло, по тогдашним понятиям, превосходство игры»: «Его видели в том, когда никто не говорил своим голосом, когда игра состояла из крайне изуродованной декламации, слова произносились как можно громче и почти каждое слово сопровождалось жестами… Или еще: когда, например, актер оканчивал какой-нибудь сильный монолог, после которого должен был уходить, то принято было в то время за правило поднимать правую руку и таким образом удаляться со сцены… Вот чем был театр в провинции сорок лет назад и вот чем можно было удовлетворить публику»[16].

Эта столь полно описанная Щепкиным манера классицистической (а точнее говоря, ложноклассицистической) игры давала о себе знать в провинции не только «сорок лет назад», то есть в 10–20-е годы, но и значительно позже. И в годы, когда начинал свою сценическую деятельность Соленик, можно было услышать напыщенную декламацию, сопровождаемую конвульсивными жестами, и странные всхлипывания, известные под именем «драматической икоты», и многие другие подобные эффекты. Правда, отношение к этим эффектам стало уже существенно меняться и они постепенно переставали считаться атрибутами образцовой манеры игры – однако держались они на провинциальной сцене еще очень цепко. В 1840 году рецензент журнала «Репертуар» вынужден был прочитать провинциальным артистам докучливую нотацию «касательно одного обыкновенного на сцене обстоятельства», убеждая актеров не таращить «глаза на зрителей, когда говорят многие места из своих ролей», «заставлять нас забываться естественностью своих жестов, а не частым, неуместным оборачиванием туловища к зрителям, что делает актеров отверженцами и сцены и театральной залы» и т. д.[17] Таких увещеваний можно было встретить немало.

«Репертуар» и другие столичные издания охотно и часто подсмеивались над провинциальными «служителями Талии и Мельпомены». Гораздо реже можно было встретить на их страницах статьи, проникнутые действительным пониманием всех трудностей и бед, через которые приходилось пробиваться провинциальному актеру. Автор одной из таких статей, некто М.К., писал проникновенно, с большой сердечной болью:

«Мне пришло невольно на мысль положение провинциального актера. В самом деле, эти бедные актеры переходят из города в город, из труппы в труппу, меняя так же часто содержателей, как костюмы и роли; они редко, очень редко бывают вознаграждены… в каком-то чаду проходят дни, годы, а наконец и сама жизнь. И бедный провинциальный актер, вечный поденщик и работник, промучившись с полвека, умирает наконец, подавленный ярмом нужды, в какой-нибудь богадельне, забытый, покинутый…

Вот вам положение провинциального актера; как же порицать его, как же судить и осуждать?.. Когда ж ему мечтать о славе, об известности, о развитии таланта?.. Если бы он стал заниматься этими химерами, он умер бы с голоду. И почем знать, сколько светлых, сколько ярких, живых и юных талантов погибло, и погибло невозвратно на этих подмостках провинциальной сцены!.. Не всякому таланту приходится разорвать эти путы… Одному гению нет препон, одному гению нет преград!..»[18]

К тем немногим, кого не в состоянии были удержать эти «преграды» и «препоны», принадлежал К.Т. Соленик.

3

Во второй половине 30-х годов происходит стремительное развитие таланта Соленика, стремительный взлет его славы. Мы знаем несколько красноречивых свидетельств, в которых нашел отражение этот процесс.

Одно из первых таких свидетельств – отзыв Н.В. Гоголя, который теперь мы приведем полностью. Вот что писал он 21 февраля 1836 года из Петербурга своему знакомому, черниговскому помещику Н.Д. Белозерскому: «Собираюсь ставить на здешний театр комедию. Пожелайте, дабы была удовлетворительнее сыграна, что, как вы сами знаете, несколько трудно при наших актерах. Да кстати: есть в одной кочующей труппе Штейна, под дирекциею Млотковского, один актер, по имени Соленик. Не имеете ли вы каких-нибудь о нем известий? И если вам случится встретить его где-нибудь, нельзя ли как-нибудь уговорить его ехать сюда? Скажите ему, что мы все будем стараться о нем. Данилевский видел его в Лубнах и был в восхищении. Решительно комический талант! Если же вам не удастся видеть его, то, может быть, вы получите какое-нибудь известие о месте пребывания его и куда адресовать к нему».

По настойчивому тону письма видно, какое значение придавал Гоголь этой просьбе. Еще бы! Для него в ту пору не было более важного дела, чем готовящаяся в Александринском театре премьера «Ревизора», и он, мечтая о подборе наилучшего ансамбля, хотел пригласить Соленика для участия в этом спектакле – по всей видимости, в роли Хлестакова.

Однако интересно выяснить, когда друг писателя А.С. Данилевский видел Соленика? Иначе говоря, к какому периоду деятельности Соленика должен быть приурочен и отзыв Данилевского, и, с его слов, отзыв Гоголя?

Из письма Гоголя явствует, что Данилевский видел Соленика в Лубнах. Это значит, что он мог видеть его в августе, потому что спектакли в Лубнах давались во время ярмарки, открывавшейся 6 августа, в день Преображения. Но в каком году это произошло?

Данилевский бывал на Полтавщине летом 1831 и 1832 годов, но он еще не мог тогда видеть Соленика как актера «труппы Штейна, под дирекциею Млотковского». До раскола, то есть до конца 1832 года, Млотковский был известен только как актер.

Следующую поездку на Полтавщину Данилевский предпринял вместе с Гоголем летом 1835 года. В родных местах друзья не все время проводили вместе; сохранилась записка Гоголя, в которой он просит Данилевского «уведомить в случае какого-нибудь изменения по части нашего выезда, то есть если он продвинется подальше воскресения»[19]. Записку датируют первыми числами августа. Это было как раз время открытия очередной ярмарки в Лубнах. В те дни, когда Гоголь в родной Васильевке работал над пьесой «Альфред» и готовился в обратную дорогу, Данилевский посетил ярмарку в Лубнах и однажды увидел игру Соленика… Это было, повторяем, в августе 1835 года, то есть после образования труппы Млотковского, но еще до окончательного выезда Штейна из Харькова. Поэтому оказалась возможной такая фраза – «в одной кочующей труппе Штейна, под дирекциею Млотковского» – труппа последнего еще воспринималась как часть труппы Штейна или как зависимая от него.

В середине августа того же года Гоголь и Данилевский покинули родные места. Рассказал ли Данилевский своему другу о Соленике тотчас после ярмарки или же несколькими месяцами позже, в Петербурге, когда писатель был уже захвачен хлопотами по постановке «Ревизора», – мы не знаем, да это и не так важно. Несомненно одно: Данилевский, приведенный «в восхищение» игрой Соленика, говорил о нем Гоголю так горячо, убежденно и обстоятельно, что тот написал о приглашении артиста не как о возможном, а как о вполне решенном им факте – как будто бы он видел его игру своими глазами. Кстати, Гоголь и сам намеревался написать Соленику, едва только станет известно, «куда адресовать ему».

Прошло каких-нибудь четыре года с начала сценической деятельности Соленика и три года со времени раскола, выдвинувшего его в число ведущих артистов труппы Млотковского, а уже талант его – «решительно комический талант», по определению Гоголя, – развертывается во всю свою мощь, и автор «Ревизора», не колеблясь, приглашает его на сцену Александринского театра. К слову сказать, это первая из известных нам попыток переманить Соленика на столичную сцену. Однако то ли корреспондент Гоголя Белозерский не смог связаться с артистом и передать ему просьбу писателя, то ли сам Соленик отказался, но намерение Гоголя осталось невыполненным. Позднее в отношении Соленика была предпринята не одна такая попытка. И кончались они, как правило, столь же неудачно…

Отзыв Гоголя о Соленике интересен еще в другом отношении. Приведенные выше замечания Рымова, Турбина, «Старого театрала» и других об игре Соленика хотя и относятся к более раннему времени, к началу его творческого пути, но сделаны ретроспективно, спустя много лет и содержатся в их воспоминаниях. Отзыв же Гоголя – это хронологически первое из всех известных нам свидетельств о Соленике, сделанное еще до того, как имя артиста попало в печать.

Следующим ярким фактом в творческом развитии Соленика явилось успешное выступление его в одном спектакле со Щепкиным.

В 1837 году – в последних числах августа, как это можно установить по официальным отчетам «Северной пчелы»[20], – в Вознесенске состоялся большой смотр войск, на который прибыла царская фамилия, чуть ли не весь генералитет, многочисленные иностранные гости[21].

Антрепренер Ерохин пригласил для участия в празднествах Щепкина и Соленика, которые и выступили вместе. К сожалению, пространные корреспонденции из Вознесенска, с дотошной обстоятельностью сообщавшие о маневрах, парадах, пышных балах, обедах, наградах, иллюминации, наконец о выступлении «до двух тысяч музыкантов и трех тысяч песенников-кантонистов» на дворцовой площади, – ни единым словом не обмолвились о спектаклях труппы Ерохина. Мы знаем о них только из скупых строчек воспоминаний Рымова: «В 1837 году был он (то есть Соленик. – Ю.М.) в Вознесенске… и играл (в труппе Ерохина) вместе с Щепкиным. Внимание публики к нашему артисту было так же велико, как и к московскому… Одно значительное лицо, заметив блестящее дарование Соленика, предлагало ему свое покровительство и приглашало его на петербургскую сцену. „Нет, ваше сиятельство, отвечал Соленик, я малороссиянин, люблю Малороссию, и мне жаль расставаться с нею“». Это была уже вторая из известных нам попыток переманить Соленика на столичную, петербургскую сцену…

И наконец, еще один-два характерных отзыва, относящихся к творческой биографии Соленика 30-х годов.

После выступлений в Вознесенске Соленик вместе с труппой того же Ерохина гастролировал в Севастополе. С восторгом сообщал об игре Соленика один из зрителей: «Каждое слово, каждый жест, каждое изменение физиономии его рождает в зрителе невольный смех. Уже не шутя можно сказать, что этот актер с истинным комическим дарованием, которому здесь нет простора, для которого эта сцена слишком тесна. Будь он на своем месте, и вы увидели бы, чем бы мог быть г-н Соленик»[22].

В августе 1840 года в составе труппы Млотковского Соленик вновь выступал на ярмарке в Лубнах, где когда-то он произвел такое впечатление на Данилевского. На этот раз ярмарку посетил писатель Е.П. Гребенка. Он ходил в театр три дня подряд, видел Соленика в нескольких спектаклях и вот как отозвался о нем в одной из статей: Соленик – «актер весьма замечательный; на нем почти держится комедия в труппе Млотковского. Выполняя часто совершенно противоположные роли, он везде оригинален, везде хорош без натяжек, игра его благородна и естественна»[23].

4

Так эпитеты «замечательный» и «знаменитый» становятся непременным прибавлением к имени Соленика. Эта быстрота и даже кажущаяся легкость творческого развития Соленика объясняется не только чисто индивидуальными свойствами его таланта, но и другими причинами, о которых мы скажем ниже. Пока же отметим, что стремительность развития Соленика особенно заметна при сопоставлении его творческой биографии с биографией другого замечательного русского актера, Н.Х. Рыбакова.

Ровесник Соленика (оба родились в мае 1811 года), Рыбаков начинал свой артистический путь в те же годы в труппе того же Штейна. И в его судьбе, как уже говорилось, образование труппы Млотковского имело большое значение – может быть, даже большее, чем в судьбе Соленика. До раскола Рыбаков исполнял совсем незначительные роли и в общем занимал в труппе очень скромное место – только вот суфлером, правда, не был, но это, может быть, потому, что «трудно было устроить приличную будку для такой колоссальной фигуры»…[24]

После раскола труппы Штейна Рыбаков с его огромным драматическим талантом и замечательными внешними данными получил признание как первый трагический актер труппы. Он с успехом выступал в ролях Тезея в «Эдипе в Афинах», Фингала в «Фингале» и во многих других. На нем и на Млотковской, если перефразировать выражение Е.П. Гребенки, держалась трагедия в труппе Млотковского, как на Соленике – комедия.

Но Рыбаков по сравнению с Солеником медленнее преодолевал устаревшие, обветшалые приемы игры. Это видно хотя бы из анализа харьковских театральных рецензий той поры. Лишь один раз упрекает рецензент Соленика в элементах фарса, пародии, которые он допустил в роли башмачника Патро в водевиле «Узкие башмачки»: «Соленик свою роль башмачника Патро обратил прямо в пародию и насмешил публику до слез»[25]. Но во всех остальных случаях в смысле верности и естественности игры, отсутствия в ней элементов утрировки Соленик неизменно выдвигается как образец и иногда – противопоставляется Рыбакову.

Говоря об участии Рыбакова в драме «Фрегат Надежда», рецензент А.К. (то есть харьковский литератор А. Кульчицкий) пишет о нем как о выдающемся трагическом артисте. «Но, отдавая Рыбакову должную похвалу и признательность», автор вынужден заметить, что он «не чужд некоторых дурных привычек, столько общих всем трагическим актерам». «Например, зачем так часто бить себя в грудь, зачем с таким стремлением и беспрерывно хватать других актеров за руки и проч.…» Далее отмечается, что «Рыбаков в иных местах как бы усиленно принимает красивую позу, как бы эффектирует своим станом». Все это побуждает рецензента выступить с советом: «Пусть каждый актер заботится только о внутреннем, верном и художественном развитии своей роли: наружный ее вид придет сам собой, и тогда всякая позиция, всякий жест будут грандиозны, потому что будут естественны». В этом контексте особенно показательны похвалы рецензента Соленику: «…г. Соленик роль гусара Грицына выполнил очень и очень хорошо. Главная его услуга состояла в том, что он ни на волос не эффектировал: самая естественная простота и неподдельная веселость. От этого роль получала сценическую занимательность»[26].

То, что Рыбаков «кое-где эффектировал и утрировал», А. Кульчицкий отмечает и в рецензии, посвященной разбору спектакля «Велизарий».

Можно было бы подумать, что Кульчицкий просто несправедлив к Рыбакову, если бы его отношение к артисту не было в общем столь доброжелательным (Кульчицкому, в частности, принадлежит один из первых восторженных отзывов о Рыбакове в столичной прессе) и если бы его упреки не были повторены другими авторами. Так, харьковский рецензент Виктор Дьяченко, в будущем довольно известный драматург, тоже писал о неестественности в игре Рыбакова и в связи с этим о нарушении им норм русского языка (жизть – вместо жизнь; забылси – вместо забылся и т. д.).

Позднее Рыбаков, конечно, сумел освободиться от элементов неестественности и утрировки в своей игре и не давал больше повода для подобных упреков. Но стоило это ему куда больших усилий, энергии и, главное, времени, чем Соленику.

В чем же объяснение этому факту? Разумеется, не в степени талантливости обоих актеров – такие сравнения всегда рискованны, а подчас и неверны. И даже не в чисто индивидуальных свойствах дарования Рыбакова, которое раскрывалось, видимо, медленнее и тяжелее, – хотя этот факт и сыграл свою роль. Просто Соленику было легче, чем Рыбакову… Здесь проявилась та интересная закономерность истории театрального искусства, которая заключается в относительно неравном, неодновременном развитии реализма в различных его сферах, жанрах. Жанры, связанные с областью комического, издавна были в куда более свободном положении, чем трагедия, эпопея и т. д. Эстетики классицизма опекали их не так строго, были к ним снисходительнее или, вернее, безразличнее.

Комический актер был менее связан с установившимися приемами игры, легче и быстрее от них освобождался. Об одном из крупнейших артистов XVIII века Я.Е. Шушерине его биограф М.Н. Макаров писал в 1841 году: «Шушерину нужны были ходули только в классе – в трагедии; зато уж в драме и в комедии он был человек, самобытный человек – природа неподражаемая!»[27] Подобное раздвоение знал и П.А. Плавильщиков, и многие другие замечательные актеры XVIII – первой половины XIX века.

Нелегко было пробраться через сеть условностей, предрассудков, обязательных правил и «трагическому актеру» Рыбакову. Тогда как с самого начала «душа его лежала к простоте и правде», вспоминал «Старый театрал», «Рыбаков должен был, по общему мнению того времени, изображать героев и вообще трагиков, страшил, по его собственному выражению».

Справедливо пишет современный театровед А. Клинчин, исследователь жизни и творчества Рыбакова: «…Из всех существовавших в то время театральных амплуа не было более трудного и более далекого от жизненной правды, чем полное трескучих эффектов и нечеловеческих, выдуманных страстей амплуа героя и первого трагика»[28]. Но именно такое амплуа занимал Рыбаков.

Участь Соленика была более благоприятной – он не знал подобных трудностей. Кроме того, как верно замечает А. Клинчин, его развитие было облегчено тем, что в театрах Штейна и Млотковского уже выработались плодотворные традиции исполнения «комических ролей» (Угаров, Жураховский и в первую очередь, конечно, Щепкин), в то время как «трагическому актеру» приходилось начинать чуть ли не на пустом месте.

Во второй половине 30-х годов уже четко наметились основные черты самобытного таланта Соленика. Рецензент «Пантеона» Н. Мятлин писал в 1840 году, как бы суммируя все то, что говорилось о нем ранее: «Соленик, комический актер с необыкновенным дарованием. Мне кажется, оно составлено из тех же элементов, как дарования покойного Дюра и Живокини. Я не говорю, чтоб игра Соленика равнялась игре этих знаменитых артистов, но я твердо уверен, что со временем он стал бы не ниже их. Нельзя забыть его тому, кто раз его видел! То простодушный и благородный, то жалкий и уморительный до невероятности, то злой и раздражительный, – во всех ролях разнообразный и занимательный, – он невольно овладевает памятью каждого зрителя. Недостатки, которые много отнимают у его игры, это выговор, иногда сбивающийся на малороссийское наречие, и неверность музыкального слуха. Соленик мог бы украсить столичную сцену».

Правда, в сравнении Соленика с Дюром и Живокини автор приведенного отзыва остался одинок. Соленика охотнее сравнивали с Мартыновым, Шумским и особенно часто с Щепкиным, что имело, как мы увидим, свои основания. Но отмеченные Н. Мятлиным «элементы» таланта Соленика были как раз теми чертами его творческой индивидуальности, которые позднее неизменно подчеркивались из одной рецензии в другую и придавали, по общему мнению, особое обаяние его игре.

5

Постараемся же представить себе внешность Соленика, увидеть его таким, каким его знали и любили тысячи зрителей.

Сделать это очень трудно – у нас нет ни одного портрета, ни одной фотографии Соленика. Еще при жизни артиста один из читателей журнала «Репертуар и Пантеон» обратился в редакцию с просьбой напечатать портрет Соленика. «Мы бы с удовольствием приложили портреты г-д Соленика, Рыбакова и Млотковского, как заслуженных провинциальных артистов русских, если бы могли иметь их схожие портреты»[29], – отвечала редакция. Очень жалко, что она не смогла выполнить эту просьбу. Портрет Рыбакова сохранился – и не один, портрет Млотковского тоже известен, портрета же Соленика, к сожалению, у нас нет[30].

Мы можем опереться только на скупые описания внешности Соленика, сделанные двумя-тремя мемуаристами. Правда, между этими описаниями нет существенных противоречий, каждое как бы дополняет и развивает предыдущие.

«Старый театрал», видевший Соленика в самом начале его творческого пути, запомнил его как «среднего роста брюнета с кудрявыми волосами». «В разговоре его был легкий южнорусский (то есть украинский. – Ю.М.) акцент, что, впрочем, для Курска и тем более для Харькова самое заурядное и привычное явление».

Харьковский старожил В. Пашков писал о Соленике: «И вся фигура-то его была чисто комическая: небольшого роста, плотный, голова большая, с черными курчавыми волосами, огромный рот и с самым сатирическим выражением как-то особенно сложившихся губ, а глаза насмешливые. Один взгляд на Соленика уже вызывал небольшой смех…»[31]

И наконец, описание внешности Соленика, сделанное в воспоминаниях Рымова, – самое полное и, видимо, самое точное:

«Он был очень невысокого роста, худощав, но сложен стройно. Лицо… как бы вам описать его? Оно могло, пожалуй, показаться не красивым на взгляд того, кто полагает красоту лица в античной правильности очертаний, в свежем, молочном цвете кожи; но на наши глаза – оно было красиво. Цвет его был смуглый; на лбу и на щеках проходило несколько складок, что делало его старее, чем он был на самом деле, потому – что Соленик жил хотя немного, но много пережил. Открытый, почти плоский, с небольшою впадиною посередине, четырехугольный лоб показывал счастливое развитие мыслящей способности. Глаза блистали умом и живостью. Губы были выпуклы и очерчены резко, отчасти как у арабов, нижняя выдавалась, несколько отвисло, вперед, как бы свидетельствуя о гордости и энергии артиста. Все прочие части лица и вообще головы были на своем месте (что случается так редко) и в совершенной гармонии между собою. Довольно длинные, мягкие, темного цвета волосы зачесывались на затылок. Физиономия Соленика вне сцены была по большей части серьезна и задумчива. Одевался он часто щеголевато и всегда со вкусом».

Невысокий рост, смуглый цвет кожи, резкое, как у араба, очертание рта с выдающейся вперед нижней губой (это, наверное, и оставило у Пашкова впечатление, что у Соленика был «огромный рот») и, наконец, «неверность музыкального слуха», о которой писал Мятлин… Соленик не был видным собой, его внешние данные мало благоприятствовали для воплощения образа «героя», или «страшилы», если вспомнить ироническое выражение Рыбакова. Но он был далек и от устойчивого типа комика, каким его тогда понимали, «смешилы», по выражению того же Рыбакова, хотя наружность Соленика и заключала в себе «сатирическое выражение» и один уже взгляд на актера «вызывал невольный хохот». Но слишком много просвечивало в этом «сатирическом выражении» затаенной грусти, ума, серьезности… Соленик обладал той характерной, высшей красотой, которая возникает только в движении, в жизни, когда неправильные, как бы застывшие черты лица вдруг преображаются и силой глубокого, внутреннего выражения становятся и одухотворенными и прекрасными.

Подытоживая впечатления мемуаристов, современный исследователь говорит о сложности и портрета и характера Соленика. «Как человек Соленик отличался исключительным обаянием и простотой, веселостью и большим умом. Прямой и благородный по натуре, он готов был отдать последний рубль тому, кто терпит нужду. ‹…› Но наряду с этим актер был горд и вспыльчив, невыдержан, когда задевали его самолюбие или допускали несправедливость. Тогда он не считался ни с чем и ни кем, был резок, прямолинеен в своих высказываниях»[32].

Глава II. Харьковский театр

Публика образует драматические таланты. Что такое наша публика?

А.С. Пушкин. «Мои замечания об русском театре»

1

«Жизнь провинциального актера, обыкновенно, – кочевая жизнь, – писал Рымов. – Несогласия с антрепренером, выгодные приглашения (переманки) в труппу другого города и тому подобные причины заставляют его скитаться из края в край. То же было и с Солеником, хотя не в такой степени, как это водится с другими. Он игрывал в Киеве, Кишиневе, Воронеже, Одессе…» Еще Соленик выступал в Курске, Вознесенске, Лубнах. Играл он и в Севастополе, как это выясняется из корреспонденции Д.С.В. и Г. Славони в «Одесском вестнике»[33], и в Удгуеве, и в Ромнах, и, вероятно, во многих других южных городах.

Дорога, скитания, помимо всех своих хлопот и неудобств, заключали для каждого провинциального артиста нечто неизъяснимо романтическое: они манили неизвестностью, питали надежду, что вдруг на новом месте сбудется то, что никак не удавалось прежде… Но с годами все сильнее становилась тоска по семье, по родному обжитому очагу, – и вот уже ненавистными кажутся дали незнакомых дорог…

С каждым годом Соленик все больше привязывался к Харькову. Он неохотно оставлял город.

Служба в Харькове, где был постоянный театр, порождала ощущение устойчивости, давала возможности для оседлой жизни. Соленик обзавелся в Харькове собственным домом. А в 1841 году он женился на артистке местного театра Г. Протасовой.

«Оригинально было сватовство его, – вспоминает Рымов. – Он ухаживал за Протасовой и однажды вечером, идя мимо ее квартиры, увидел, что она сидит под окном. Он остановился у окна и без дальних объяснений сказал ей: „Женимся?“

– Женимся! – отвечала она, – и в тот же вечер они обручились».

Семья Протасовой была в полном смысле слова театральной семьей. Младшая сестра ее Мария Григорьевна (или Матрена Герасимовна) Протасова 2-я впоследствии выступала под фамилией мужа, тоже артиста А. А. Ленского. Артистами были и оба сына Протасовых, из них Протасов 2-й (Петр Григорьевич) «с огромным успехом играл Грозного в комедии „Правда – хорошо, а счастье лучше„»[34].

Что же касается Протасовой 1-й, то рецензенты отзывались о ней, в общем, сдержанно, как об «актрисе далеко не первой руки», или же если хорошей – только «на второе амплуа». Но она, судя по всему, была умной, добросовестной, обладающей чувством меры актрисой и, кроме того (не в пример своему мужу), всегда твердо учила роли. Она была миловидна, обаятельна, как и ее младшая сестра М.Г. Протасова, тоже артистка Харьковского театра. В свое время, будучи на гастролях в Вознесенске в 1837 году, Протасовоймладшей увлекался Щепкин…

Соленик находился на харьковской сцене все 40-е годы – годы расцвета своего таланта. Его гастрольные поездки в другие города были непродолжительны. Только в 1842–1843 годах по причинам, которые станут понятны позже, Соленик уезжал вместе с женой из Харькова и выступал на сцене курского театра[35].

В 40-е годы были предприняты новые и опять безуспешные попытки переманить Соленика в столичные театры. «Соленика приглашали на сцену и в Москву и в Петербург, – писал харьковский старожил В. Пашков, – но он не поехал, с Харьковом он, так сказать, сросся»[36].

За Солеником все более закреплялся титул «харьковского актера».

Что же представлял собой в 40-е годы харьковский театр?

Сильный толчок его развитию был дан Млотковским.

Людвиг Юрьевич Млотковский родился в конце XVIII века в польской дворянской семье. Интересные данные о нем приводит Е. Розен в своих неопубликованных «Записках правоведа»: оказывается, Млотковский был отдан родителями в училище иезуитов, но по страсти своей к театру бежал в Киев и сделался актером[37].

Рослый, красивый молодой человек, он вскоре занял «амплуа трагика и драматического любовника» и, надо сказать, исполнял порученные ему роли с горячим рвением и в полном согласии с тогдашними понятиями. Он действовал на зрителей напором, силой, как на неприятельский стан, не давая ему опомниться. Его искусство, по воспоминаниям другого мемуариста, «киевского театрала», «сводилось к диким крикам, которые сменялись каким-то свистящим шепотом, причем артист пощелкивал зубами, выворачивал глаза и в сильном пафосе, со всего размаха, бросался во весь рост на пол»[38]. Может быть, «киевский театрал» и преувеличивал в целях достижения комического эффекта, но даже самые ярые поклонники таланта Млотковского не могли не признать, что лучше всего ему удавались две роли: безумного и немого, то есть те, где не требовалось имитировать высокие героические страсти и где можно было обходиться одной мимикой, не выдавая своего сложного русско-польско-украинского выговора; мимика же Млотковского «за все с ним примиряла»… возможно, Млотковский, как и Штейн, тяжело переживал неудачу своей артистической карьеры, но для истории русского театра этот факт оказался плодотворным: таланты антрепренера встречались все же гораздо реже, чем таланты актера.

Млотковский был необыкновенно деятельным, беспокойным антрепренером. Став им, он почти перестал играть сам и всю энергию своей кипучей, любящей искусство души отдавал укреплению и расширению харьковской труппы.

Поэт Н. Беклемишев писал в 1843 году после посещения харьковского театра: «Дай Бог, чтобы у нас было побольше таких антрепренеров!.. Млотковский содержит театр не из одних меркантильных видов, а также из любви к театру и драматическому искусству…»[39]

Конечно, простое напоминание о тех условиях, в которых действовал Млотковский, не позволит нам идеализировать его облик. Приходилось вести жесточайшую борьбу за существование, напрягать все силы, хитрить и ловчить. Млотковский, по счастью, был гибче Штейна, – это дало ему возможность в течение ряда лет с успехом держать антрепризу, но в конце концов тоже не уберегло от разорения…

Заботясь об улучшении труппы, Млотковский в начале 40-х годов задумал построить новое театральное здание. Своих средств у Млотковского не было, и он решил обратиться за помощью к известному харьковскому откупщику Кузьме Никитичу Кузену, имя которого называлось в числе первых богачей России. Млотковский не предполагал тогда, к каким роковым для него последствиям приведет этот шаг… Кузен благосклонно отнесся к просьбе Млотковского, ссудил его необходимой суммой под залог будущего здания, обещал всяческое содействие.

Вскоре в центре города на площади, к которой примыкали Большая и Малая Сумская, недалеко от старого театра, закипело строительство. Наблюдал за работой архитектор А.А. Тон.

Строилось большое каменное здание, напоминавшее по своей внутренней планировке большой Петровский театр в Москве. Всего зал должен был вмещать до тысячи двадцати человек. Харьковчане никогда не мечтали о таком большом роскошном театре.

Многие упрекали Млотковского: зачем нужно было строить театр, который явно превышал реальные потребности города? Но Млотковский оставался глух к подобным упрекам: он смотрел далеко вперед и мечтал о подлинном расцвете театрального искусства.

В 1841 году в петербургской «Литературной газете» со статьей о харьковском театре выступил известный украинский писатель Квитко-Основьяненко. Он сообщил между прочим, что в Харькове строится новое театральное помещение – «каменный театр навсегда»[40]. За строительством харьковского театра с интересом следили во многих городах России – это было самое большое, еще не виданное в провинции театральное здание.

К августу 1841 года работы были закончены. Подле старинного деревянного балагана вырос новый каменный дом под железной крышей, выкрашенный в ослепительно белую краску. Харьковчане сравнивали оба сооружения и не могли нарадоваться на выстроенный театр. «Давно ли, бывало, зябнешь или угораешь в скучной, темной, грязной зале старого театра; здесь дует, здесь каплет салом»[41]. В новом театре было сухо, тепло, удобно.

Старый театр, выстроенный еще Штейном и с честью послуживший на своем веку, был сломан.

15 августа 1841 года состоялось открытие нового театра. Была дана пьеса А.А. Шаховского «Федор Григорьевич Волков, или День рождения русского театра». Соленик занимал в ней роль Михайло Чулкова.

Млотковский со смыслом выбрал эту пьесу: рождался новый театр, каких еще не видела провинция, театр, на который он возлагал столько надежд…

Но, увы, с постройкой нового театрального здания труппа Млотковского вступила в полосу тяжелых длительных испытаний. Началось все с денежных трудностей. По заключенному договору Млотковский обязался выплачивать ежегодно городской казне двести рублей ассигнациями поземельного налога. Но эта сумма была ничтожной по сравнению с тем долгом, который с процентами выплачивал он своему благодетелю, откупщику К.Н. Кузену. Положение Млотковского становилось все более стесненным. Актерам недоплачивалось жалованье. Спектакли шли при плохих декорациях, в обстановке, которая никак не гармонировала с роскошным зданием театра. Кузен же не хотел знать никаких отговорок и аккуратно, методически взыскивал с Млотковского очередную сумму.

Харьковскую сцену стали покидать лучшие актеры. В 1841 году уехал Рыбаков. В конце этого же года в Курск вместе с женой перебрался Соленик.

Все меньше становилось в театре зрителей. Теперь вместо полного денежного сбора, доходившего до двух с половиной тысяч, в кассе после очередного спектакля от силы набиралось сто-полтораста рублей.

Создавался замкнутый круг: для того чтобы привлечь зрителей и пополнить театральную кассу, Млотковскому нужно было улучшить спектакли, то есть необходимы были деньги, а денег у него с каждым днем становилось все меньше и меньше.

К тому же, как пишет Е. Розен, подоспела еще одна неприятность – «ссора Млотковского с одним сиятельным лицом за то, что это последнее не платило ему за абонированную ложу; сиятельное лицо хотя и было наделено богатством, но по безалаберности имело милую привычку не платить своих долгов».

Напряжение должно было наконец разрядиться – и вот постом 1843 года Млотковский объявил себя несостоятельным и, как в свое время Штейн, покинул Харьков. Театр перешел в распоряжение дирекции, образовавшейся из богатейших людей города; дирекция уплатила Млотковскому значительную сумму, которая чуть ли не полностью перешла в руки Кузена – в счет старого долга. Сам Млотковский уехал из Харькова почти нищим. Всего год-полтора находился в его руках выстроенный им новый театр!

Мы мало знаем о дальнейшей судьбе Млотковского. Известно только, что он предпринял несколько отчаянных попыток вновь встать на ноги. В 1844 году он взял по контракту группу петербургских актеров и открыл театр в Орле. Но актеры попались малоталантливые, к тому же они отличались заносчивостью и с нескрываемым презрением смотрели на своего неудачливого антрепренера. Жалованье приходилось платить им большое, а сборы были скудными. Е. Розен, который именно в это время встречался с Млотковским, рассказывает, что однажды, на страстной неделе, тот вынужден был заложить свою енотовую шубу. «Только эта мера спасла его от самой положительной нужды».

Дальнейшая жизненная дорога Млотковского теряется где-то в Поволжье – в Саратове или Астрахани, где он также занимался антрепренерской деятельностью. Есть сведения, что Млотковский в начале 50-х годов вновь приезжал в Харьков с тайной надеждой отвоевать свой театр – но сделать это не смог. Умер Млотковский, как указывает Розен, 27 марта 1855 года в Николаеве. «Его хоронили по подписке». Так завершил свой жизненный путь один из замечательных русских театральных деятелей позапрошлого века.

Но вернемся к харьковскому театру. Дирекция смогла дать труппе то, что не в состоянии был дать Млотковский, – некоторую устойчивость. Это не то, что «с антрепренерами, которым если приходится худо, то и труппа страждет»[42], писал один из харьковских рецензентов.

В 1843 году драматург и театральный деятель А.А. Шаховской составил в Харькове «Правила для артистов». Согласно этим правилам с каждым актером труппы теперь заключался контракт, в котором точно указывались сроки службы, жалованье, количество бенефисов.

На сцену стали возвращаться лучшие актеры труппы. «Снова появился даровитый Соленик, знаменитый провинциальный Гамлет Рыбаков», – с радостью сообщал харьковский корреспондент «Репертуара и Пантеона». Словом, постепенно жизнь харьковского театра налаживалась, входила в свою колею.

3

Но не изменилась внутренняя, коренная особенность харьковского театра. Что ж это была за особенность?

В 1840 году Н. Мятлин писал: «…Есть несколько актеров, дарование которых очевидно; гораздо больше людей бесталанных, совершенно не понимающих своего дела… Нет средины; нет людей, о которых бы можно сказать: ни то ни се, и туда и сюда. К несчастью, на харьковской сцене почти в каждой драме сближаются две страшные, по-видимому, непреодолимые крайности: талант и бездарность, образованность и грубое невежество; оттого общность пьесы всегда дурна»[43].

Спустя восемь лет рецензент Н.И.М. вновь повторил вывод: «Главный недостаток ее (харьковской труппы. – Ю.М.) в отсутствии ансамбля… как в комедии и водевиле, так и в драме преимущественно»[44].

Когда в Харьков забрела какая-то кочующая труппа, местный обозреватель с чувством нескрываемого превосходства писал, что там еще широко процветают «площадные фарсы», и «гаерство», и «страшный вой и плач», и «лакейское геройство». Но и на харьковской сцене, где подобные приемы давно уже утратили свой авторитет, были артисты, которые не могли с ними расстаться. «У нас есть актер, – писал харьковский рецензент, – который размахивает руками и кричит так, как будто его режут». А были и такие, которые «не в состоянии вступить на сцену, не зацепившись за что-нибудь». Рутина и косность шли рядом с профессиональной неумелостью, бездарностью.

И это наряду с тем, что харьковская труппа включала в себя ряд первоклассных талантов, способных украсить любую сцену, в том числе и столичную! О сверстнике Соленика Николае Рыбакове уже говорилось выше. Под стать знаменитому трагику была Млотковская – одна из лучших актрис своего времени.

Любовь Ивановна Млотковская, дочь известного в Курске учителя Колосова, начала творческий путь еще в 20-е годы. Она выступала в труппах Ленкавского, Штейна и, наконец, после раскола – в труппе своего мужа Млотковского. Так фамилия Млотковских стала вдвойне знаменитой – по мужу, лучшему в свое время антрепренеру провинции, и его жене, «первой провинциальной артистке».

Уже в 1844 году рецензент «Репертуара и Пантеона» называет Млотковскую в ряду таких актеров, как Мочалов, Щепкин, Рыбаков, Мартынов[45].

Вне сцены Млотковская была «скорее дурна, чем хороша собою». Только глаза и замечательная стройность фигуры запоминались каждому. Но на сцене ее нельзя было узнать: перед зрителями являлась обворожительная красавица, царственно спокойная в своем величии.

У Млотковской был широкий творческий диапазон: от ролей в «раздирательных трагедиях» она легко переходила к ролям в комедиях и водевилях. Вместо страдающей Терезы, женевской сироты или Инессы де Кастро зрители видели разбитную, лукавую девчонку или шалуна-мальчишку. «Превращение происходило полное», – говорит «старый театрал». И везде Млотковская оставалась верна самой себе – своей естественности, простоте, изяществу.

Сохранилось интересное свидетельство Василия Назаровича Каразина, видного общественного деятеля, основателя Харьковского университета. 1 марта 1842 года, на другой день после посещения спектакля «Бой жинка», Каразин писал Млотковской:

«Милостивая Государыня Любовь Ивановна! Примите от незнакомого старика, который по летам своим и по чувству выше всякого приставания, благодарность за Вашу вчерашнюю игру. Вы превосходная актриса! Вы совершенно понимаете и входите в ваши роли. Как иногда пленяете Вы нас величеством королевы на сцене, так умели вчера живописать украинскую Настю до полного забвения зрителей. Фарсу дали Вы достоинство комедии!»[46]

Но лучше всего Млотковская была в «Гамлете», в роли Офелии – это на долгие годы закрепило за ней почетный титул «шекспировской актрисы», «харьковской Офелии».

В харьковской труппе было еще несколько замечательно талантливых актеров. Несомненным комическим дарованием обладали Зелинский, Дрейсиг, Бобров, Ладина и Дранше. Если прибавить к ним еще Соленика, то, казалось бы, получается внушительный ансамбль для любого комедийного спектакля. Но беда в том, что эти артисты почти никогда не были заняты вместе.

Так, например, Зелинский выступал в харьковской труппе в основном во второй половине 30-х годов; после же 1840 года он стал антрепренером и покинул харьковскую сцену. Ладина появилась в Харькове только в 1843-м, а Дранше – в 1845 году, причем выступал он всего четыре года. Редким гостем в Харькове в 30–40-е годы был и Дрейсиг, некогда начинавший здесь свой творческий путь; он вернулся на харьковскую сцену лишь в 60-е годы, но тогда уже не было в живых ни Дранше, ни Соленика… Таким образом, получалось, что из названных комических актеров одновременно, в одном спектакле, было занято двое, от силы трое. К тому же (как мы покажем в следующих главах) игра даже лучших комических актеров харьковской сцены не отличалась цельностью, ей было присуще глубокое внутреннее противоречие…

Особое место занимал в труппе трагик Бабанин. Один из старейших актеров провинциальной сцены, он оставался всецело преданным старой, ложноклассицистической манере игры с ее певучей декламацией, менуэтной выступкой и судорожными всхлипываниями. За это он не раз подвергался резким атакам со стороны харьковских рецензентов. Но у Бабанина были свои достоинства. Он играл ровно, с профессиональной умелостью; опыт и выучка заменяли ему недостаток вдохновения, а порой и таланта. Словом, на него можно было положиться. Это был своего рода харьковский Василий Андреевич Каратыгин.

Но и среди лучших артистов харьковской сцены талант Соленика резко выделялся. Это признавало большинство рецензентов. Такой постоянный поклонник дарования Соленика, как Рымов, подчеркивал: «Мы ставим его на первое место, полагаясь как на собственное наше убеждение, так и на мнение всех, кто только видел этого артиста»[47]. Другой автор, скрывшийся под псевдонимом «Николай М-ов», писал: «Соленик справедливо пользуется любовью здешней публики и заслуженною им славою. Он, некоторым образом, в Харькове то, что Мартынов – в Петербурге, Щепкин в Москве, то есть истинный корифей сцены»[48]. Кульчицкий тоже считал, что талант Соленика «есть лучшее украшение»[49] Харьковского театра.

Преимущественное положение Соленика в харьковской труппе находило выражение в том, что ему платили больше, чем кому-либо другому. В 1841 году его жалованье составляло 2400 рублей, вслед за ним шли Рыбаков и Бабанин, которые получали по 1800 рублей. В харьковской труппе (в противоположность, скажем, ставропольской, где талантливые актеры получали «наравне с бездарными») выплата жалованья в общем отражала успех того или другого актера, его талантливость, хотя, разумеется, никто не будет судить о последнем только на основании распределения жалованья.

…Итак, Соленик, Рыбаков (гастролировавший в провинции и часто приезжавший в Харьков), Млотковская, Ладина, Дранше и некоторые другие составляли первый ряд актеров театра. От них не было постепенного, равномерного перехода к остальной актерской массе, а был резкий спуск, нарушавший всегда «общность» спектакля, его ансамбль.

Правда, известно одно свидетельство, которое как будто бы противоречит сказанному. Это замечание П.С. Мочалова, неоднократно выступавшего на харьковской сцене. По воспоминаниям актера И.И. Лаврова (Барсукова), «П.С. Мочалов очень хвалил состав труппы, отзываясь так: „Я и в Москве никогда не играю с таким прекрасным ансамблем“»[50]. Но и это свидетельство может быть понято только в контексте других фактов. Во-первых, на московской сцене того времени в трагедии (в противоположность комедии) тоже подбирался далеко не лучший ансамбль. «Известно всем, – писал в 1838 году Белинский, – что у нас идти в театр смотреть драму значит идти смотреть Мочалова… для драмы у нас только один талант»[51]. А во-вторых, на харьковской сцене в пору, когда там выступали одновременно Рыбаков, Млотковская (которую Мочалов называл «прекрасной актрисой»), наконец сам Мочалов, – состав ведущих исполнителей в трагедии подбирался такой, что ему мог бы позавидовать и московский театр. Мочалов не льстил харьковчанам, говоря, что он и в Москве никогда не играл «с таким прекрасным ансамблем». Но, к сожалению, это было временное явление. Стоило харьковской сцене распрощаться со своим гостем Мочаловым и к тому же еще с Рыбаковым, часто уезжавшим в другие города, как исполнение трагедии, по словам одного рецензента, превращалось в комедию, и там, где надлежало плакать, недогадливые зрители весело от души смеялись…

Отсутствие одного ансамбля сказывалось во всем. В пределах одного спектакля мирно уживались различные манеры, стили, так что нередко рядом с естественной, сдержанно сосредоточенной игрой в трагедии Рыбакова или Млотковской раздавались судорожные всхлипывания Бабанина; рядом с неподдельным, задушевным комизмом Соленика – грубые фарсы Ленского или Максимова 2-го. Спектакль не был подчинен единой режиссерской мысли, хотя в харьковском театре – в противоположность большинству провинциальных театров – имелась должность режиссера.

Однако важнее всего было то, что неровный состав исполнителей, отсутствие ансамбля порождали особый характер игры, когда на переднем плане всецело господствовали талантливые актеры – «первачи», а остальная актерская масса только подыгрывала им. Вынося на своих плечах основную тяжесть спектакля, сосредоточивая на себе главное внимание зрителей, «первачи» привыкали играть в одиночку и вдобавок ко всему без заранее намеченного плана, применяясь лишь к условиям и обстановке очередного спектакля.

Соленик тоже был в числе «первачей», что накладывало отпечаток на его творческую индивидуальность, сценический облик.

4

Были и внешние факторы, поддерживающие такое положение в харьковской труппе. Это прежде всего разнородность харьковской публики, делившейся на ряд социальных групп со своими вкусами, традициями, привычками. Приходилось учитывать потребности всех, угождать всем. Белинский как-то заметил о глубокой взаимозависимости актеров и зрителей: «Эти две стороны так тесно связаны между собой, что по актерам всегда можно безошибочно судить о публике, а по публике – об актерах»[52]. По разношерстности актерской труппы тоже можно судить о разношерстности зрителей.

В Харькове театр любили все – от денежных тузов города до мещан, цеховых и прочих представителей податного сословия. Художник В.Н. Карпов вспоминает: «Без преувеличения скажу, что театр был всегда у харьковцев излюбленным препровождением времени. Если для многих из небогатых обывателей это удовольствие редко выпадало на долю, то только потому, что их средства не позволяли часто пользоваться им»[53].

«Небогатые обыватели», заполнявшие раек и галерку, приносили в театр дыхание трудового города. Им нравились элементы социальной сатиры в пьесах; они любили, когда «продергивали» толстобрюхих купцов, чиновников-вымогателей – словом, тех, от кого им приходилось терпеть в реальной жизни. Но эстетический вкус этого рода зрителей был в то время, в общем, невысоким. Мелодраматические эффекты в трагедиях, грубые фарсы в водевилях и комедиях принимались ими с воодушевлением, как приметы хорошей и усердной игры.

Состоятельные купцы и промышленники, платившие по три, по пять рублей за билет и занимавшие места в партере, бельэтаже, ложах, не любили вольных насмешек над лицами привилегированных сословий. Этим они отличались от обитателей райка и галерки, разделяя, однако, их пристрастие к утрированной манере игры, к фарсам и эффектам.

Зрители из купцов, промышленников и окрестных помещиков, часто наведывавшихся в Харьков, составляли главную финансовую опору театра. Млотковский, а затем дирекция старались потрафить им больше всего.

Сам ход театрального сезона в Харькове был подчинен интересам торговой части города. Четыре главнейших события харьковской жизни – четыре известные на всю Россию ярмарки: успенская, покровская, крещенская и троицкая – были вместе с тем временем наибольшего оживления театрального дела.

К 15 августа каждого года к Харькову стекались с юга обозы с шерстью, а с севера – с мануфактурой, одеждой, домашней утварью и другими промышленными товарами. Из окрестных сел с семьями и домочадцами приезжали помещики. Начиналась успенская, шерстяная ярмарка, длившаяся две недели. Одновременно с ярмаркой открывался сезон в харьковском театре. Спектакли шли в течение всего августа, давались несколько реже в сентябре, но потом вновь учащались, потому что октябрь приводил с собой вторую, покровскую ярмарку. Она была известна как мануфактурная.

В разгар зимы, 6 января, открывалась самая крупная в Харькове ярмарка – крещенская.

Крещенская ярмарка и масленица считались в Харькове лучшим временем для спектаклей.

С наступлением Великого поста театр временно закрывался. Но ненадолго: спектакли возобновлялись уже с четвертого дня Пасхи и шли до окончания троицкой ярмарки – «по день обыкновенных запустений театральной залы…», когда чувствовалось, что «каждодневные сценические наслаждения» публике явно надоели.

Так в середине июня закрывался театральный сезон в Харькове. Но впереди у харьковской труппы было еще одно важное событие: поездка в Ромны, уездный город Полтавской губернии, где ежегодно (до 1852 года) в июле устраивалась ильинская ярмарка. Только после гастролей в Ромнах для труппы наступал непродолжительный отдых – каких-нибудь пятнадцать-двадцать дней до открытия успенской ярмарки, то есть до начала нового театрального сезона.

В течение всего театрального года харьковская труппа лихорадочно, без отдыха готовила новые спектакли. В то время на харьковской сцене, как и вообще в провинции, спектакли не повторялись. Во-первых, постоянный состав театральной публики был не столь обширен, чтобы требовалось несколько представлений одной пьесы; во-вторых, сама пьеса, которая шла хотя бы раз, считалась уже устаревшей. Исключение составляли очень немногие произведения, но и они давались обычно через значительный промежуток времени. Поэтому в репертуаре харьковского театра, скажем, за 1845 год насчитывалось до пятисот пьес – цифра, которая может показаться фантастической для любого современного театра.

Спешка, с которой приходилось готовить новые постановки, составляла, конечно, еще одну причину отсутствия ансамбля в спектакле. «А что делать? – писал по этому поводу А. Кульчицкий. – Публика требует новизны во всю силу, и хоть эта новизна иной раз хуже самой древней старины, а давай; иначе театр закроется; никто не пойдет в него. Магические слова: „в первый раз…“ и проч. и проч. еще имеют обаятельную силу не для одного райка»[54].

Но как важно то, что хотя бы незначительная часть спектаклей повторялась, переходила из одного театрального сезона в другой. В Харькове это были лучшие спектакли: «Ревизор», «Лев Гурыч Синичкин», «Москаль-чаривник»… Благодаря этому актеры имели возможность вжиться в роль, обогатить ее новыми оттенками и штрихами, наконец сыграться, – вот почему эти спектакли, вопреки основной особенности харьковского театра, отличались более или менее слаженной игрой всего ансамбля.

Как ни велика была зависимость харьковского театра от купцов, промышленников, откупщиков, им не удалось установить монополию своего эстетического «вкуса». С каждым годом в Харькове сильнее звучал голос демократически настроенного, образованного зрителя. У него находили лучшие артисты театра, в том числе Соленик, поддержку и опору своим реалистическим исканиям.

Властным ходом жизни Харьков превращался постепенно в крупный культурный центр. К 1839 году число всех учебных заведений в Харьковской губернии, включая университет и коллегиум, равнялось уже тридцати трем.

В Харькове жила и работала группа передовых и талантливых профессоров, например ректор университета Иван Кроненберг, профессор всеобщей истории Михаил Лунин, профессор греческой словесности Альфонс Валицкий. В культурной жизни города видную роль играл известный украинский писатель Квитко-Основьяненко, одно время, еще при Штейне, занимавший должность директора харьковского театра.

Власти принимали все меры для того, чтобы изолировать театр от демократически настроенной общественности – прежде всего от университета.

В середине 20-х годов из-за какого-то скандала, вспыхнувшего в театре между полицией и студентами, последним было запрещено посещать театр. В правилах для студентов Харьковского университета появился пункт о том, что им запрещено «ходить в театры, трактиры, зазорные дома, заниматься непозволительными играми и вообще все то, что может вредить доброму их имени и расстраивать их физические и нравственные силы»[55]. Это запрещение оставалось в силе в течение десяти лет. Лишь в 1834 году царь на ходатайстве попечителя Ю.А. Головнина о разрешении студентам ходить в театр начертал резолюцию: «Согласен, но при сем строжайше наблюдать за приличием». Было установлено, что подобное разрешение выдается на особом бланке, подписанном ректором, что инспектор имеет в театре бесплатное кресло, чтобы «наблюдать за приличием», что отчет о поведении студентов регулярно представляется инспектору, если его самого не было в театре.

Но, несмотря на строгие ограничительные меры, интерес студенчества к театру все возрастал. Об этом, между прочим, свидетельствует появление талантливых исполнителей среди самих студентов. В. Пашков вспоминает о необыкновенно яркой игре во время любительских спектаклей студента И.А. Беккера. «Как комик, он превосходил даже Соленика своею полновесною, художественною игрой, которою восхищались и такие артисты, как Щепкин и Живокини, которые, как было слышно, приглашали его в Москву на сцену»[56].

Среди харьковских студентов находились люди, глубоко и верно понимавшие задачи театра, чьи суждения были авторитетными для талантливых актеров. П.В. Васильев, посетивший Харьков в 1852 году, жил вместе с тремя студентами Харьковского университета. «С новыми соседями я скоро сошелся, – вспоминает он, – они были тоже большими любителями театра. Беседа с ними немало также принесла мне пользы»[57].

В этой атмосфере рос, развивался и творил Соленик, раскрывались черты его замечательного комического таланта.

Глава III. Комический актер

1

Гоголь как-то заметил, что «у нас актеры совсем не умеют лгать»: они при этом не могут обойтись без утрировки и нарочитого лукавства, в то время как в действительности «лгать значит говорить ложь тоном так близким к истине, так естественно, так наивно, как можно только говорить одну истину…»[58].

В чем дело? Почему вопрос об умении «лгать» вырастал до проблемы, требовал специального обсуждения? – Потому что он был связан с существом гоголевского положения об истинно комическом.

Можно по-разному подойти к исполнению роли «плута», «взяточника» или любого другого сатирического персонажа. Актер, не умеющий «лгать», изменяет своему герою и словно говорит зрителям: «Смотрите, какой я плут» – или: «Смотрите, как я смешон в своих поступках». Но возможен и другой путь, когда актер, словно не замечая публику, всецело верен создаваемому им характеру. Мастером такого исполнения был, кстати, сам Гоголь, который, как вспоминает И.С. Тургенев, читал свои произведения «не улыбаясь» и, в то время как слушателями овладевал неудержимый хохот, «продолжал, не смущаясь общей веселостью и как бы внутренно дивясь ей, все более и более погружаться в самое дело…»[59]. Исполнителю чужда и даже «непонятна» «веселость» зрителей – ведь герой считает себя вполне порядочным человеком и не склонен иронизировать над своими поступками. Но зато чем глубже погружается исполнитель «в самое дело», чем с большей серьезностью, основательностью и, если надо, солидностью ведет свою роль, тем сильнее выступает внутренний комизм его поступков, его характера. Вот что значит, по Гоголю, уметь «лгать», то есть «говорить ложь тоном так близким к истине… как можно только говорить одну истину!»

Эта естественность, непроизвольность, «простодушие» комического составляет, между прочим, один из главных нервов гоголевской поэтики. Городничий в «Ревизоре» велит распечатывать чужие письма, и если нет в них ничего важного – «можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное». Почтмейстер говорит городничему, что, прочитав одно интересное письмо, он «нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?» Все это сообщается как бы между прочим, чистосердечно, наивно. Вместо: «Смотрите, какой я плут!» – гоголевские герои говорят зрителям: «Смотрите, какой я достойный человек!» – и тем сильнее спрятанный в пьесе комический эффект.

В «Мертвых душах» председатель палаты, благоволивший Чичикову, «дал приказание из пошлинных денег взять с него только половину, а другая неизвестно каким образом отнесена была на счет какого-то другого просителя…». Мы опять еле сдерживаем улыбку, а между тем автор сохраняет полнейшую серьезность, сообщает об этом факте невзначай, между прочим, словно не подозревая заключенного в нем комизма… Он опять обеспокоен только тем, чтобы «все более и более» погрузиться «в самое дело». Вот что значит смех, который «углубляет предмет, заставляет выступить ярко то, что проскользнуло бы…» – так говорит автор пьесы в гоголевском «Театральном разъезде…»[60].

Гоголевская теория комического – а мы вправе говорить здесь о теории, потому что его суждения по этому вопросу образуют цельную систему, – имела огромное значение для развития русского театра, особенно его комедийной и сатирической линии. В то время комические роли считались самыми легкими именно потому, что, представляя «шутливых лиц», актер по водевильной традиции должен был «просто нести болтовню». Гоголь переносил центр тяжести на верное и глубокое раскрытие характеров и уж в зависимость от этого ставил собственно «комическое», «смешное». Комическое теперь вытекало из самой сущности явлений, а не привносилось извне.

М.С. Щепкин, на которого гоголевская теория комического оказала большое воздействие, писал в 1848 году своему ученику С.В. Шумскому: «Ради Бога, только иногда не думай смешить публику: ведь и смешное и серьезное вытекает все-таки из верного взгляда на предмет…»[61]

Теория Гоголя отвечала задаче полнейшего слияния актера с образом, она способствовала становлению и развитию реалистических стилей на самом трудном и важном участке – в комедии. Недаром упорная борьба Гоголя за истинно смешное была продолжена потом А.Н. Островским…

Из современных Гоголю актеров Соленик наряду с Щепкиным и несколько позже Мартыновым наиболее близко подошел к решению проблемы комического. В своей сценической деятельности он осуществлял то, чего Гоголь требовал от комического актера теоретически. В этом нас убеждает анализ и сопоставление различных свидетельств об игре Соленика, авторы которых, в общем, единодушны.

Литератор Н. Мизко, не раз видевший Соленика, писал в своих воспоминаниях: «Как истинный художник, Соленик, подобно Мартынову, не прибегал к фарсу, чтобы рассмешить зрителей: в каждом из них был обильный запас природной веселости, заражавшей зрителя невольно». Особенно интересно замечание Мизко о том, что Соленик умел «смешить» зрителей, оставаясь серьезным, всецело сосредоточиваясь на исполняемой роли. «Смех заразителен, – это правда; но если серьезный вид артиста возбуждает в вас истерический смех, – нельзя в таком артисте не признать натуру необыкновенную, гениальную!..»[62]

Харьковский рецензент А.Д. утверждал: Соленик – «талант первоклассный в своем роде; комизм олицетворенный, возвышенный до благородства и понимающий истинное свое назначение, не пустыми кривляньями исторгающий смех публики…»[63]

А. Кульчицкий писал, обращаясь к актерам харьковской труппы: «Итак, гг., побольше простоты и естественности. В этом отношении берите пример с г. Соленика, у которого этого достоинства с избытком!»[64]

Характерно, что все писавшие о комизме Соленика, «чуждом малейших фарсов», сходились на том, что это качество связано с естественностью, правдивостью игры актера.

Теперь для нас еще более очевидно, что совсем не случайными были и интерес Гоголя к Соленику в связи с постановкой «Ревизора» в Александринском театре (большинство актеров, в том числе исполнитель роли Хлестакова Дюр, играли в старой водевильной манере), и его восклицание о Соленике: «решительно комический талант!»

Между тем Гоголя не оставляла мысль как можно точнее и убедительнее объяснить природу комизма Хлестакова. Ярчайший документ в этом ряду – письмо М.С. Щепкину, написанное через двадцать с небольшим дней после петербургской премьеры и за полмесяца до премьеры московской. «Боже сохрани, если ее (роль Хлестакова) будут играть с обыкновенными фарсами, как играют хвастунов и повес театральных. Он просто глуп, болтает потому только, что видит: его расположены слушать, врет, потому что плотно позавтракал и выпил порядочно вина ‹…› Сцена, в которой он завирается, должна обратить особенное внимание. Каждое слово его, то есть фраза или речение, есть экспромт совершенно неожиданный и потому должно выражаться отрывисто. Не должно упустить из виду, что к концу этой сцены начинает его мало-помалу разбирать. Но он вовсе не должен шататься на стуле; он должен только раскраснеться и выражаться еще неожиданнее и чем дале, громче и громче. Я сильно боюсь за эту роль. Она и здесь (т. е. в Александринском театре в Петербурге) была исполнена плохо, потому что для нее нужен решительный талант» (XI, 39, выделено мною. – Ю.М.). Для пояснения, кто такой Хлестаков, Гоголь вновь прибегает к обозначению некоего предельного свойства или качества.

2

Большинство ролей, исполняемых Солеником, мало благоприятствовало проявлению его «решительно комического таланта». Это были роли, о которых Гоголь писал с возмущением: «Всеобщая жалоба на недостаток таланта в актерах. Но где же развиться талантам, на чем развиться?.. Кого играют наши актеры?»[65]

Актеры играли пустые роли из водевилей, захлестнувших русскую сцену. Бесконечные переодевания, подстановки, обманы и другие «смешные сцепления» – вот сюжетные узлы, на которых держался водевиль. Гоголь не преувеличивал, говоря, что на александринской сцене «всякий день вы увидите пьесу, где один спрятался под стул, а другой вытащил его оттуда за ногу». Содержание большинства водевилей исчерпывалось разрешением подобного конфликта. Только немногие водевили Д. Ленского, Н. Некрасова, Ф. Кони возвышались над общим уровнем и заслуживали названия художественных произведений.

С бессодержательностью водевиля вполне гармонировала утрированная манеры игры. «Право, большая часть водевильных ролей, – писали „Харьковские губернские ведомости“, – не что иное, как пародии, и чтоб понравиться или успеть в них сколько-нибудь, актеру не остается другого средства, как пародировать!»[66]

Выработалась особая, водевильная техника исполнения комических ролей. К ней относились такие приемы, как подчеркивание острот и каламбуров, когда рассчитанная на смех реплика эффектно бросалась в зрительный зал; усиленная и опять-таки подчеркнуто аффектированная жестикуляция; нарочито комическая скороговорка в диалогах и вообще неумеренное педалирование при передаче любых комических положений и ситуаций. От всего этого был один шаг до самого грубого шаржирования, до «фамильярности с публикой», как писал один харьковский рецензент.

Водевильная техника игры сводилась к внешнему комикованию и была прямо противоположна той манере исполнения, которую требовал от комического актера Гоголь.

Хотя Соленику приходилось играть в пьесах, рассчитанных на водевильную манеру исполнения, известно лишь одно-единственное упоминание о шаржировании, «пародировании» им в своей роли. Это объясняется, как мы говорили в первой главе, стремительным творческим ростом артиста, тем, что ему удалось очень быстро порвать со старыми канонами исполнения комических ролей. Но зато чаще встречаются упреки Соленику в том, что выбранный им водевиль не давал простора его комическому дарованию, сдерживал, сковывал его.

Так, на свой бенефис, состоявшийся 30 августа 1845 года, Соленик выбрал пьесу с выразительным названием: «За, зе, зи, зо, зю». Афиши сообщали, что это «сказка-водевиль в пяти картинах, с принадлежащими к ней новыми декорациями, костюмами, хорами, танцами, полетами, превращениями и великолепным спектаклем»; все, в том числе декорации, писанные г. Контесини, свидетельствовало о том, что «бенефициант (Соленик. – Ю.М.) снова погрешил против искусства, против публики и против самого себя… Против искусства, выбрав подобную чушь; против публики – обманувши ее ожидания, ибо публика была вправе от такого талантливого артиста, как г. Соленик, ожидать чего-нибудь и получше, и поумнее… Против самого себя…», а самого себя всего чувствительнее, материальнее – денежным «сбором». Автор статьи прибавляет, что причиной выбора этого водевиля был не сам Соленик, а какой-то его приятель, на которого понадеялся артист и который «с высокого ума и наградил его умною сказкою…»[67]

Во всяком случае, такие прегрешения Соленика против искусства, публики и самого себя имели место не раз. В 1851 году для своего бенифиса Соленик выбрал «Красное покрывало». Отмечая, что это пустая пьеса, Рымов видит в выборе артиста тактический ход – намерение «подделаться под вкус прихотливого большинства зрителей» – и спорит с теми, кто ставит это «в упрек эстетическому вкусу Соленика»[68].

Еще один сходный отзыв об игре Соленика: в водевиле «Мыльные пузыри» («автор очень удачно дал заглавие своему произведению; уж действительно мыльный пузырь этот водевиль…») Соленик в роли Литератора «был столько хорош, сколько позволила ему эта пустейшая роль»[69].

Но часто Соленик давал гораздо больше, чем позволяли ему пустейшие роли. Он умел, подобно многим выдающимся актерам своего времени, преодолевать бедность сценического текста, создавать образы почти из ничего. В водевилях ему удавалось выходить за рамки водевиля, и исполнение им маловыразительных, чисто развлекательных ролей приобретало черты высокого, содержательного комизма.

В водевиле «Новички по любви», читаем мы в отчете «Харьковских губернских ведомостей», «кандидата философии играл Соленик, и хоть правду сказать, едва ли ныне существуют такие кандидаты, мастерская игра Соленика и здесь нашла себе точку опоры: роль имела некоторую степень правдоподобия и потому была уморительно смешна»[70].

Идет «комический водевиль» П.С. Федорова «Семнадцать и пятьдесят», одна из бесчисленного ряда ремесленных поделок, претендующая только на то, чтобы развлечь публику… «Но вот входит на сцену Бураков – наш харьковский Щепкин (г. Соленик). Театр рукоплещет, милый артист своею чудной игрою, неподдельным комизмом увлек всех. Не буду говорить подробно, по краткости моей статьи, об игре его, скажу только, что Соленик играл так, что и на столичной сцене заслужил бы одобрение…» «Милый наш артист, – прибавляет харьковский рецензент. – Надеюсь встретить вас в роли, немножко поважнее настоящей…»[71]

Интересно, что исполнение Солеником роли Буракова в этом водевиле навело Рымова на мысли о сближении водевиля с «высокою комедией и даже драмою». Драматург придаст в этом случае водевилю значительность, сохранив его специфику, «не уничтожая игры его остроумия, не стирая с него блеска его веселости, не заглушая звона его куплетов»[72].

К сожалению, можно назвать не много водевилей, отвечающих этому требованию. К их числу относится водевиль Н. Перепельского (Некрасова) «Актер», по-настоящему остроумный, живой, с комически острой неожиданной интригой. Соленик играл в этом водевиле роль Кочергина, изнывающего от безделья саратовского помещика, который вместо биллиарда избрал себе новую забаву – потешаться над «заезжим штукарем» – актером. Современники причисляли роль Кочергина к числу лучших ролей Соленика.

3

Различие двух методов, стилей, приемов в исполнении комических ролей ощущалось в 30–40-е годы на сцене многих русских театров. Очень заметно было оно и в харьковском театре, где эталоном психологической содержательной игры в комедиях был Соленик.

Собственно, в Соленике с наибольшей яркостью и полнотой проявились те тенденции, которые давали себя знать и в творчестве других талантливых комиков этого театра: Дрейсига, Зелинского, Боброва, Ладиной и Дранше.

Иван Христианович Дрейсиг (Дрейсих) был на двадцать лет старше Соленика; он начал свой творческий путь около 1810 года. Вначале Дрейсиг был в харьковской труппе хористом, но вскоре неподражаемый юмор, темперамент в соединении с превосходным знанием народного языка и обычаев (Дрейсиг провел свое детство среди крестьян, «в самой сердцевине Украины») выдвинули его в число первых артистов труппы, исполнителей комических и характерных ролей. Особенно удавались Дрейсигу украинские роли. Позднее актер создал запоминающийся образ Растаковского из «Ревизора», которого, как рассказывают, он играл без грима.

Соленик и Дрейсиг редко выступали вместе – в 40-е годы, годы расцвета таланта Соленика, Дрейсиг не входил в состав постоянных актеров харьковского театра. Но есть сведения, что актеры глубоко ценили друг друга, находились в дружеских отношениях.

Карл Михайлович Зелинский тоже начал свою творческую деятельность задолго до Соленика. Он упоминается уже в числе актеров киевской труппы Ленкавского, где играл в начале 20-х годов вместе с Млотковской и Млотковским. «Киевский театрал» запомнил его как «очень сносного комика», особенно успешно выступавшего в роли Тарабара в «Днепровской русалке» и в роли «портного или сапожника» из переделанной с немецкого пьесы «Сумбурщица жена, или Со всем прибором сатана».

В августе 1840 года Зелинский выступал вместе с Солеником на ярмарке в Лубнах, и писатель Е. Гребенка, видевший несколько спектаклей с их участием, отметил игру обоих артистов. Единственное, что, по мнению Гребенки, несколько мешало Зелинскому, – это «выговор, отзывающийся польским наречием».

Особенностью харьковского театра было то, что борьба противоположных тенденций в исполнении комических ролей проходила не только между различными актерами, но часто в пределах творчества одного актера. Это видно, скажем, на примере Боброва.

Артист того же поколения, что и Соленик, Бобров считался одним из лучших комиков харьковской сцены. Ему поручали ведущие роли: Фамусова, Подколесина, Пятаковского (в «Щира любовь» Квитко-Основьяненко) и др. Часто он делил с Солеником главную тяжесть спектакля, и, когда тот, скажем, играл Кочкарева, Бобров являлся Подколесиным…

Славился Бобров и исполнением ролей комических стариков и резонеров, которым он умел «придать вид человека, а не книги». Но талантливый актер сам «портил» свою игру, прибегая к «неуместным фарсам», утрировке.

А. Кольчицкий писал в 1840 году об одном из спектаклей с участием Боброва: «В иных местах нынче он был так простодушно забавен, так натурально пьян и храбр из-за бутылки, что если б не фарсы (кое-где) для райка, если бы не крайность в успехе, эта проклятая утрировка, которая при усиленных аплодисментах так и подмывает актера на „азарт“, можно бы порадоваться очень замечательному дарованию»[73].

«Натуральный», «простодушно забавный» – как раз те эпитеты, которыми награждали рецензенты игру Соленика, когда хотели подчеркнуть ее полнейшую естественность. Но у Боброва это были только элементы; они могли бы развиться, усилиться, дать актеру свое неповторимое лицо, если бы… «если бы не… эта проклятая утрировка». Можно понять Кульчицкого, который был так зол на эту утрировку…

Все же факты показывают, что медленно, с огромным трудом и, видимо, не без влияния Соленика Бобров в середине 40-х годов стал освобождаться от непременных фарсов и этой самой утрировки. Но окончательно он так и не смог порвать со старыми, затрепанными канонами исполнения комических ролей.

В отчетах о спектаклях харьковского театра можно было часто прочитать примерно следующее: «За Бобровым играл порядочно Домбровский; но он уже слишком фарсил». Действительно, по своему дарованию Домбровский шел за Бобровым, но намного превосходил его утрировкой, фарсами.

Т.М. Домбровский исполнял роли Филатки и Мирошки, роли дурачков, простачков, деревенских неучей, подьячих и «всевозможных кривляк всякого рода, возраста и звания». И, надо сказать, он пользовался большой популярностью в этих ролях. В них он был вполне в своей тарелке – со своей комической наружностью, коротким туловищем, веселым добродушием и наивностью. «Все возбуждает в зрителях непритворный смех, – писал рецензент А.Д., – жаль только, что г. Домбровский не знает уж никаких пределов».

В этом незнании «никаких пределов» как раз и заключалась своеобразная притягательная сила игры Домбровского, делавшая его любимцем «посетителей верхнего яруса, галерки и райка», вызывавшая «гром аплодисментов бородатой публики».

У того же рецензента А.Д. есть интересное свидетельство, показывающее, какого рода зрителям нравились фарсы Домбровского. «Спросите у любого сидельца, из любой лавки, который изо всех артистов больше ему нравится? Ведь он не назовет вам Соколова, Рыбакова или Млотковского, или Соленика, нет! ему по сердцу всего более Домбровский. „То-то мастер, – скажет он, – распотешил душеньку, надорвал животики!“ – г. Домбровский, довольный этой похвалою, еще неутомимее старается понадорвать животики своих поклонников-бородачей…»[74]

Мы снова видим, как разнослойность публики питает противоположные тенденции сценического искусства: одним нравится «благородный комизм» Соленика, другим по душе «надрывающий животики» стиль игры Домбровского.

Крайне ценно, что другой театральный критик, поэт Н. Беклемишев, полемизировавший со многими положениями статьи А.Д., тем не менее подтверждает правильность его отзыва о Домбровском. «Насчет Домбровского согласны мы с г-м А.Д., потому что в самом деле г. Домбровский прибегает часто к фарсам». Беклемишев считает, что «в этом случае он идет в сравнение с Живокини гораздо более, нежели г. Бобров, которого г. А.Д. называет харьковским Живокини. В г-не Боброве кроме фарсерства заметны зачатки „истинного комизма“»[75]. Но все же более правомерна параллель А.Д., чем Беклемишева, и отмеченное Беклемишевым у Боброва сочетание элементов фарса и истинного комизма только подтверждает это. Что же касается Домбровского, то его не знающая пределов утрировка граничила с грубым, площадным гаерством.

При всем том Домбровский был по-своему даровитым актером. В совершенстве владея украинским языком, он особенно отличался «в малороссийских ролях».

В харьковской труппе было еще несколько комиков: Ленский, Максимов 2-й и другие. Все они уступали по своему таланту Боброву и Домбровскому, но «фарсили» не меньше их. Водевильная техника игры крепко держала их в своем плену.

Рымов рассказывает, что он слышал разговор двух зрителей о комическом актере Максимове 2-м. «Утрирует», – заметил один из зрителей, а второй прибавил: «Поучитесь, г. Максимов 2-й, смешить у Соленика»[76].

Этот совет харьковские рецензенты адресовали и другим актерам. Но сформулирован он мог быть и по-другому: учиться у Соленика не смешить зрителей, потому что, стремясь к верному раскрытию образа, актер достигал комического эффекта как бы непроизвольно. То, чего больше всего добивались Домбровский, Ленский, Максимов 2-й, словно само собой давалось в руки Соленику.

4

Сохранилось более подробное описание одной роли Соленика, которое показывает, как глубоко и притом оригинально раскрывал он сатирические типы. Это роль купца Милованова в комедии Н. Полевого «Иван Иванович Недотрога»[77].

22 ноября 1840 года в Харькове состоялось первое представление комедии. Соленик, по свидетельству Кульчицкого, играл «лучше всех».

Далее Кульчицкий поясняет: «Давно уже заметно, что талант его начинает оживляться более в ролях стариков, чем молодых. Здесь представляется ему больше разнообразия, свободы, непринужденности. Возьмите для примера хоть нынешнюю роль Милованова. Кто другой сумел бы дать ей такую занимательность и правдоподобие? Его простодушное, несколько грубое обращение, беззаботная откровенность, нисколько не скрываемое важничанье; эта привычка – будто бы под видом простоты – говорить всякому „ты“; наконец – костюм и манеры: все это так и напоминало нам одно из тех лиц купеческого сословия, которые чрез свое богатство делаются в некотором смысле оракулами своего кружка и получают в глаза многих значительную степень важности. Соленик все это очень хорошо понял и еще лучше выразил, особливо когда с таким убеждением говорил бедному профессору „великие истины“ о миллионах: „смотри – Миллион тебе кланяется! а ведь нынче у кого миллион, тот никому не кланяется…“»[78]

Словом, и здесь комическое в игре Соленика было непременным следствием «правдоподобия» и верности действительности. Актер основывался на глубоком постижении сущности выбранного характера. Он нигде не изменял своему герою ни грубым фарсом, ни нарочитым «саморазоблачением», но, напротив, был всегда степенно-солиден, важен и даже простодушен. Но самое интересное – он играл совсем не того купца Милованова, который был выведен в комедии Полевого…

Обратимся к пьесе. Иван Иванович Недотрога, бывший профессор Ришельевского лицея, приезжает из Одессы в Петербург. У него два дела: хлопоты о месте директора, которое он надеется получить в столице, и устройство дел своей дочери, которая «смертельно влюблена» в сына купца Милованова. Милованов-младший тоже без ума от дочери профессора. Молодые решили пожениться. Так судьба сталкивает Недотрогу с купцом Федотом Миловановым. Кто же такой Милованов?

Он представляет собой «совершенную изнанку» одесского профессора. Недотрога щепетилен, деликатен, обидчив, раздражителен. Милованов режет правду в глаза, не может примириться с манерностью и церемонностью. «Я груб, крикун, не ведаю светского вашего обхождения», – говорит Милованов с гордостью. Гордится своим героем и Полевой, хотя и понимает, что его откровенность, неотесанность, а с другой стороны, щепетильность Недотроги должны привести к взаимным обидам и недоразумениям.

Но как благороден и нравственен Милованов при всей своей грубости! Он без колебаний соглашается на брак сына, хотя знает, что у его невесты ни гроша за душой. Он сам приезжает на квартиру Недотроги и упрекает его, что тот сразу же не приехал к нему как к будущему родственнику. И только встречая полное непонимание со стороны профессора, Милованов выходит из себя: «Я тебе целый час твержу, что, любя сына и желая ему и дочери твоей счастья, я к черту мое богатство… И что же? Не на коленях же мне просить у тебя твоей дочери… Миллион не кланяется, брат, не только тебе, да и никому!» Последние слова звучат у Полевого совсем не иронически; напротив, произнося их, Милованов исполнен сознания собственного достоинства и чести.

Это не единственное упоминание о «миллионе» в речи купца: «Не всякий отец на моем месте согласился бы на то, на что я соглашаюсь… Вы профессор, человек почтенный, пользуетесь уважением – хорошо! Уважение и ученье славные вещи, да из них шубы себе не сошьешь – понимаете! А у Федота Милованова миллион рублей, так это что-нибудь значит – черт возьми! Но Федот приходит к профессору просить руки его дочери, когда за сына его отдадут генеральшу… Понимаете?»

«Понимаете?» – допытывается у профессора и сам Н. Полевой, и его всесильной, направляющей волей тот наконец понимает… Отношение Недотроги к Милованову связано с общим идейным смыслом пьесы. Бедный ришельевский профессор совсем было пал духом и решил, что ни должности ему в Петербурге не получить, ни дочери за сына миллионера не выдать. «И поделом тебе, старому дурню», решившему действовать «без гибкой спины», «без модного лба», «без ловкого языка», полагаясь только на собственную честность да на порядочность Милованова… Но где она, порядочность купца? Недотрога уж было занес руку для сокрушенного бияния себя в грудь, но тут жизнь посмеялась над его неверием. Профессор получает в Петербурге долгожданное место, и одновременно улаживается дело с замужеством его дочери. Торжествует честность и неподкупность правительственных чиновников. Освящаются незыблемые и вечные устои общественного миропорядка… Таков нехитрый философский итог пьесы, в свете которого фигура купца Милованова приобретает особый вес.

В пьесе Милованов занимает совсем не то место, которое отвел ему Кульчицкий, основываясь на трактовке этой роли Солеником. Миллион придает Милованову не мнимую, а подлинную значительность, потому что в глазах драматурга это не порок, не клеймо, а наоборот, заслуга: «на свете все… товар», важно только торговать честно и с достоинством. Таким образом, миловановские «великие истины» о миллионах предстают в пьесе как действительно великие истины. «Оракулом» и уважаемым лицом Милованов является не «в своем кружке», а в обществе, так сказать, объективно. Обращается ко всем на «ты» Милованов не «под видом простоты», а по действительной простоте и открытости своего характера и т. д. Таков Милованов в пьесе, и для монархиста Полевого, автора «Речи о невещественном капитале» и речи «О купеческом звании», возлагавшего большие надежды на деятельность русских купцов и промышленников, это естественно и понятно. Но не таков Милованов в исполнении Соленика, который, будучи верным действительности, «хорошо понял и еще лучше выразил» истинную сущность подобного типа. Характер, трактованный в драматическом, а вернее сказать, почти в апологетическом плане, актер переводил в плоскость сатирическую. Он играл другого, своего Милованова.

Из сопоставления комедии Полевого с отзывом Кульчицкого это явствует с неоспоримой наглядностью. Мы можем здесь вполне положиться на свидетельство рецензента. От него могли бы ускользнуть частные моменты игры актера, он мог бы, наконец, не понять или истолковать по-своему общую трактовку представляемого характера, но не заметить, каким было отношение актера к герою, сочувственным или отрицательным, он, разумеется, не мог. А это в данном случае самое главное.

Мольер говорил в «Версальском экспромте» о характерах, порождаемых временем, присутствие которых необходимо в комедии. «В старых комедиях неизменно смешил публику слуга-шут, а в нынешних пьесах для увеселения зрителей необходим смешной маркиз». Рост общественных противоречий русской действительности все настойчивее выдвигал на сцену наряду со «смешным» чиновником и «смешным» помещиком – фигуру «смешного» купца. Во всей широте эта задача была выполнена А.Н. Островским, но и до него драматурги и актеры делали удачные попытки овладеть этим характером. К их числу должно быть отнесено исполнение Солеником роли Федота Милованова.

5

Наибольшие возможности Соленику для развития и проявления его «решительно комического таланта» представляли комедии Грибоедова и Гоголя. В списке лучших ролей артиста Рымов называл роли Фамусова, Репетилова, Кочкарева, Хлестакова, Бобчинского… Но, увы, до нас дошли обидно скупые сведения о том, как раскрывал Соленик эти образы.

Об исполнении роли Фамусова вообще ничего не известно, кроме того, что это была одна из лучших ролей Соленика. О Соленике – Репетилове сохранилось только скупое упоминание Кульчицкого, отмечавшего, что в спектакле 16 мая 1840 года Соленик «в Репетилове чересчур спешил говорить», да и весь спектакль прошел неудачно[79].

Более подробными сведениями располагаем мы об игре Соленика в комедиях Гоголя. 27 августа 1843 года на харьковской сцене состоялось представление гоголевской «Женитьбы». Выбор был сделан бенефициантом, то есть самим Солеником. Позднее Соленик вновь выбрал «Женитьбу» для своего бенефиса, и харьковские рецензенты не преминули поставить ему это в заслугу. В 1844 году некто Т-ко писал: «Соленик избрал для бенефиса „Женитьбу“ Гоголя, и он не мог избрать ничего другого: он художник… Но вы видите, как бездарность избирает для себя Бабелину…»[80] Случалось, конечно, что пустые пьески выбирали для своего бенефиса не только «бездарности», но и сам Соленик, и харьковские рецензенты готовы были об этом забыть. И не без оснований: постановка «Женитьбы» с участием Соленика явилась большим событием культурной жизни Харькова.

В день премьеры 27 августа 1843 года Подколесина играл Бобров, который на этот раз старался избегать фарсов. Кочкаревым же был Соленик. «Быстрый, хлопотливый, рассыпая обильным потоком свои слова, он составлял резкий контраст с Бобровым», – отмечает Рымов.

Но Рымов высказывает ряд упреков своему любимому артисту. Во-первых, Соленик позволял себе изменять текст роли, что в таких пьесах, как «Женитьба», просто недопустимо. Во-вторых, он подчас придавал образу неверный оттенок. «Г. Соленик иногда сбивался на молодого повесу», в то время как «в его подвижности, хлопотливости должно бы быть поболее грубости, неуклюжести». Ведь Кочкарев – «это всесветный хлопотун, пройдоха; он во все вмешивается, за все хватается, со всеми знаком и все знает, кроме одного: из чего он за всех и каждого хлопочет»[81].

Особенность поведения Кочкарева получила в критике более подробное, а главное – определенно позитивное толкование – как художественное открытие. Эту мысль сформулировал Белинский: напомнив слова Кочкарева о том, что он не знает, из чего хлопочет («…А просто черт знает из чего! Поди ты, спроси иной раз человека, из чего он что-нибудь делает!»), критик заключает: «В этих словах – вся тайна характера Кочкарева». «Тайна характера» и вместе с тем – огромный шаг в констатации сложности, противоречивости, алогизма сознания и поведения[82]. Можно предположить, что игра Соленика содействовала движению в этом направлении.

В целом критика (в частности Рымов) оценивала исполнение Солеником роли Кочкарева как крупную удачу артиста. Успех Соленика делила Ладина, создавшая яркий образ свахи Феклы Ивановны.

Ладина вообще превосходно исполняла такого рода роли. В мае 1842 года на сцене одного провинциального театра Ладина выступала вместе с Щепкиным в «Матросе», в роли Катерины. На этот раз рецензент подметил недостаток: «Ладина в роли Катерины была удивительно незаметна: роль не ее!»[83]

С 1843 года Ладина играла на сцене харьковского театра, и здесь-то вполне определился круг создаваемых ею характеров. Один из рецензентов писал: «Г-жа Ладина на роли комических старух, свах, кумушек и нянюшек – актриса с редким дарованием. Сколько мы припомним, то у г-жи Ладиной не было достойных соперниц. Явилась было какая-то Гусева с непременным намерением потягаться с нею, уничтожить ее… насмешила нас – за добра ума убралась в Калугу»[84].

Сам Щепкин восхищался игрой Ладиной. Пашков рассказывает, что однажды, когда после спектакля вызвали Щепкина, тот вывел с собой на сцену Ладину и «отрекомендовал ее публике самым лестным образом…»[85]

Там, где нужна была старушечья юркость, «трещоточный разговор», лукавство, Ладина была незаменима. Она играла пожилых русских женщин, нянюшек или свах так, будто бы сама всю жизнь была нянькой или свахой; только молодое лицо выдавало ее… Но самое главное – она играла без фарсов, достигая комического эффекта путем верного, глубокого раскрытия образа. Рымов подчеркивал, что ее отличает «умная, исполненная благородного комизма и наблюдательности игра»[86]. В этом отношении комическая актриса Ладина была близка к Соленику.

В «Женитьбе» Соленик играл только Кочкарева, а в «Ревизоре» – Бобчинского, Хлестакова и Осина.

Впервые «Ревизор» был поставлен на харьковской сцене 16 сентября 1836 года – всего через пять месяцев после петербургской премьеры. Соленик играл Бобчинского.

Через год Соленик играл Хлестакова – роль, которую А.Н. Островский считал одной из самых трудных во всем комическом репертуаре, роль, которой при жизни автора «Ревизора» ни один из артистов обеих столиц не сумел овладеть вполне… И обидно, что скупые строки воспоминаний очень мало говорят об исполнении Солеником этой роли. Мы знаем только свидетельство Рымова, называвшего роль Хлестакова в числе самых крупных удач актера…

Однако по исполнению Солеником роли Бобчинского мы можем судить, какого направления придерживался актер в воплощении гоголевских образов. Это была установка на раскрытие внутренней пошлости человека, контрастирующей с его внешней благообразностью, – иными словами, на раскрытии «истинно смешного».

В отчете о представлении «Ревизора» на харьковской сцене 23 мая 1840 года А. Кульчицкий писал: «Все лица „Ревизора“ чрезвычайно убеждены в своем человеческом достоинстве; ходят они величаво, говорят громко, рассудительно. Большая часть из них считает себя мудрецами, и если говорит глупости, так думает, что это страх как умно и красноречиво. Отсюда-то и проистекает истинно смешное». Как самую яркую иллюстрацию к этому справедливому положению рецензент приводит описание игры Соленика: Соленик «в роли Бобчинского был превосходен. Что за манеры, голос, костюм, физиономия, и это простосердечие, и эта наивность смешного!.. Но о нем как можно говорить так много! Ведь он наш доморощенный…»[87]

Эпитет «доморощенный» был вызван тем, что рецензент противопоставлял Соленика Григорьеву 1-му, актеру Александринского театра. Приехавший на гастроли в Харьков Григорьев 1-й выступал в том же спектакле в роли городничего. Он подошел к воплощению своей роли с принципиально иных позиций, нежели Соленик, и это различие было полно глубокого смысла. Дело прежде всего заключалось в совершенно различном решении проблемы комического.

Еще 20 апреля 1836 года, на второй день после премьеры «Ревизора» в Александринском театре, Григорьев 1-й писал драматургу Ф.А. Кони: «„Ревизор“ г. Гоголя сделал у нас большой успех! Гоголь пошел в славу! Пиеса эта шла отлично, не знаю только, долго ли продержится на сцене; эта пиеса пока для нас всех как будто какая-то загадка. В первое представление смеялись громко и много, поддерживали крепко, – надо будет ждать, как она оценится со временем всеми, а для нашего брата, актера, она такое новое произведение, которое мы (может быть) еще не сумеем оценить с одного или двух раз…»[88]

Замечательное письмо! Оно так ярко передает смятение и растерянность актера, воспитанного на водевильной чепухе и вот теперь вынужденного играть в высокой комедии, что становятся очень понятны трудности, которые возникали обычно при постановке гоголевских пьес. Трудности эти постепенно преодолевались, однако Григорьев 1-й за четыре года после премьеры, во времена своих харьковских гастролей, ничуть не продвинулся в понимании «Ревизора». Пьеса продолжала оставаться для него загадкой, которой он склонен был давать водевильное решение – не по внутреннему убеждению, а потому, что надо же было как-то играть в ней, а играть по-другому Григорьев не умел.

Григорьев 1-й, отмечал Кульчицкий, «сделал из городничего какого-то водевильного плута, пройдоху, быстрого в движениях, слишком светского и образованного, которому трудно бы не заметить своего ничтожества; тогда как напротив – Антон Антонович глубоко убежден в своем личном достоинстве… Поступь его важна, речь степенна, а физиономия величественна…» Кульчицкий предъявлял актеру, игравшему Сквозник-Дмухановского, требования, на которых настаивал Гоголь, тогда как Григорьев 1-й давал этому образу толкование, против которого драматург не раз предостерегал.

Григорьев, в частности, как писал Кульчицкий, произносил известную реплику «Оно, конечно, Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?» – «с такою плутовскою миной, как будто этим хотел отпустить какой-нибудь водевильный каламбур; а ведь это совсем не то!»

Действительно, это было «совсем не то», но Григорьев подчинялся не произволу, а все той же водевильной традиции. У водевильного героя должна была быть какая-нибудь смешная привычка или смешное выражение, будь то ломание стульев или повторение поговорки «Волк меня заешь!», – которые вызывали у публики особый восторг и подавались поэтому с особым нажимом и внутренним трепетом. В реплике Сквозник-Дмухановского Григорьев и увидел такую водевильную остроту.

Вот как много значило противопоставление П.И. Григорьева Соленику, который «постиг вполне свою роль», умел раскрывать в ней «истинно смешное»!

После Хлестакова и Бобчинского Соленик подготовил в «Ревизоре» еще одну роль – слуги Осипа.

Внешне он необыкновенно подходил к воплощению этого типа – со своей выразительной мимикой, когда, казалось, каждая черта его лица говорила; смуглой, изборожденной морщинами кожей; с притаившейся в уголках большого рта улыбкой…

Соленик был в роли Осипа «превосходен», вспоминал один из современников: «Без слов, по чертам лица, по игре физиономии, движениям и походке, зрителю почти окончательно обрисовывался характер этого лакея, которому сильно надоел его барин и который от треволнений столичной жизни, треволнений, доставленных ему его же безалаберным барином, желает успокоиться на лаврах, завалившись на печь в деревенской глуши.

Недостает пределов письма выразить все тонкости игры Соленика в этой роли, сознательное понимание характера и безукоризненное ее исполнение»[89].

Возможно, что уже известное нам замечание Н. Мизко о том, что Соленик умел смешить с серьезным выражением лица, также относится к роли Осипа: Мизко встречался с Солеником в 1850–1851 годах в Одессе, где артист славился исполнением роли Осипа.

Эти свидетельства при всей их скупости показывают, что гоголевские образы принадлежали к высшим достижениям Соленика – комического актера.

Глава IV. Богатство комического

Нет, смех значительней и глубже, чем думают… тот смех, который весь излетает из светлой природы человека, излетает из нее потому, что на дне ее заключен вечно биющий родник его…

Н.В. Гоголь. Театральный разъезд после представления новой комедии

1

Идет водевиль Федора Кони «Девушка-гусар». Соленик играет роль капитана наполеоновской гвардии Роланда…

Много лет назад Роланд спас ребенка и в перерыве между боями отнес его в сиротский приют. Он думал, что это был мальчик, и теперь рад повидать того, кого считает своим приемным сыном. Однако это девочка. За эти годы Габриэль стала уже взрослой. Капитан видел ее мельком, подъезжая к приюту, и успел заметить ее очаровательное личико и лукавые глазенки, которые сверкали, «как два штыка на солнце». Удары этих «штыков» пришлись в самое сердце Роланда. Старый кутила и гуляка, не разучившийся на войне «куртизанить с красотками», почувствовал себя влюбленным…

Однако капитан спешит повидать сына. Он уверен, что перед ним предстанет красивый юноша, обязательно гусар, которого он заберет с собой в армию.

Что же делать Габриэль и хозяину приюта, старому учителю Лерману? Что придумать?

Габриэль находит выход. Она попеременно является перед Роландом то как юноша-гусар, которого капитан считает своим приемным сыном, то как очаровательная девушка, которую тот повстречал у дома Лермана. Артистка Млотковская, с блеском исполнявшая роль Габриэль, была мастером таких превращений.

Наконец, как водится в водевиле, обман удается раскрыть, и капитан, легко примирившись с потерей сына, предлагает Габриэль стать его женой. Та охотно соглашается…

Что можно сказать о «Девушке-гусаре» Ф. Кони? Водевиль как водевиль, правда живой, с остроумными куплетами, но непритязательный, пустоватый, подобно множеству других водевилей. И Роланд остался бы сродни десяткам других водевильных гуляк и балагуров в военном мундире, если бы не превосходная игра Соленика, умевшего придать этому характеру более серьезное толкование.

Рымов называл роль Роланда среди тех, где Соленик «был особенно хорош». Рецензент Т-ко подчеркивал, что Соленик «умел своей роли дать определенный характер выше обыкновенных водевильных характеров»[90].

Роль, в которой на этот раз выступал Соленик, не была чисто комической, тем более сатирической, – но почему же актер заставлял беспрерывно смеяться над своим героем, над его гусарским волокитством и треволнениями? Далек был характер Роланда и от драматического и трагического образа – но почему игра артиста возбуждала и грусть, и горячее сочувствие, и раздумья? Как тесно был слит в игре Соленика комический элемент с другим – патетическим!

Т-ко говорит, что комментарием к исполнению Солеником роли Роланда может служить «Песня старого гусара» Д. Давыдова:

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед,

Собутыльники седые?

Деды, помню вас и я,

Испивающих ковшами

И сидящих вкруг огня

С красно-сизыми носами!..

Но едва проглянет день,

Каждый по полю порхает,

Кивер зверски набекрень,

Ментик с вихрями играет.

Конь кипит под седоком,

Сабля свищет, враг валится…

Бой умолк, и вечерком

Снова ковшик шевелится.

………………………….

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные?..[91]

Игра Соленика переливалась разными оттенками: то восхищением своим героем, то нарочитым подчеркиванием его слабостей, то элегическим воспоминанием о прошлом и о тех людях, которые и в кутежах и в боях – не чета нынешним… «Молодая, пылкая, благородно-разгульная жизнь» вообще составляла, по словам Рымова, один из «элементов» творческого диапазона Соленика. Он любил на сцене отдаваться этой жизни, как вихрю, как «быстрой езде», о которой говорит Гоголь в «Мертвых душах», и тогда сколько глубокого чувства сверкало в его игре – и одновременно сколько заразительного смеха, юмора!

Это значит, что и здесь Соленик поднимался «выше обыкновенных водевильных» решений, то есть выше установившихся представлений и приемов. Считалось, что комическое начало самостоятельно и совершенно противоположно другим «элементам». Соленик наряду с крупнейшими художниками своего времени умел показать богатство комического, всю сложную взаимозависимость смеха, юмора с патетикой, драматическим – переход одного в другое.

Недаром современники подчеркивали широту понятия «комический актер» в применении к Соленику.

Н. Мизко: «он был комический актер в обширнейшем значении этого слова».

Н. Костомаров: «он был превосходен во всяких комических ролях».

Н. Рымов: «Соленик был по преимуществу комик, то есть занимал так называемые комические роли, к которым обыкновенно относят и те, где „сквозь видимый миру смех проступают невидимые ему слезы„».

2

Усилением драматизма отмечено исполнение Солеником роли Фрица Штольце в пьесе «Ломоносов, или Жизнь и поэзия»[92].

Эта пьеса мало чем отличалась от других драматических изделий Н. Полевого: те же натяжки, та же бедность психологического рисунка. Ломоносов был изображен как ходульно романтический герой, высокопарный и экзальтированный. В родных Холмогорах он бранит соотечественников за прозаизм интересов (в духе традиционного противопоставления поэзии и жизни), восторженно толкует о своей избранности, переживает минуты поэтического ясновидения. Исполнитель роли Ломоносова артист Ленский не смог приблизить своего героя к действительности. Пьеса оживлялась только игрой Ладиной, в бенефис которой, 26 ноября 1843 года, состоялся спектакль. Играя сваху Хавронью Лукишну, Ладина была верна себе. «Ее игра, это попеременное олицетворение то лукавства, то корыстолюбия, то лицемерия, доставила нам много наслаждения», – писал Рымов в отчете о спектакле[93].

Но вот во втором «отделении» впервые появляется Соленик – Фриц Штольце… Это один из товарищей Ломоносова по Марбургскому университету (действие пьесы перенесено в Германию), лентяй, кутила, прогулявший сряду четырнадцать лекций. Теперь он собирается в Швейндорф, куда его манит открывающаяся ярмарка, да тамошнее славное «винцо», да «чудная девочка, дочь трактирщицы». Перед зрителями вырисовывался тот тип озорного, презирающего жизненные удобства ветреника, в обрисовке которого Соленик был неподражаем. «Сколько было в нем простодушия, доброты, беззаботности и разгульного веселья!» – писал Рымов о Соленике – Штольце.

Иные достоинства трудно было пока в нем предполагать. Виноградский же, тоже университетский товарищ Ломоносова, относился к Фрицу открыто враждебно и советовал Ломоносову гнать прочь «от себя этого негодяя и шалуна»…

Но зрители видели, что под покровом легкомыслия и ветрености в Штольце – Соленике открывались другие черты. Фриц Штольце всей душой привязался к Ломоносову, преклоняясь перед его талантом и трудолюбием. У Полевого эта влюбленность немецкого бурша в русского студента изображалась не без выспренности и мелодраматического привкуса; Соленик же умел придать ей естественность и жизненную убедительность. Он замечательно вел свою роль в третьем «отделении», когда Фриц, не расставаясь с амплуа неистощимого балагура и гуляки, дважды выручает попавшего в беду Ломоносова. «Ленивец, гуляка, – писал Рымов о Соленике – Штольце в третьем „отделении“, – …он дает Ломоносову последний талер, когда у того не на что было купить хлеба; потом, выгнанный из университета, он идет за Ломоносова в солдаты…»

Все больше покорял зрителей Соленик – Штольце. Эта развязность и цинизм бродяги, прикрывавшие честность и нежность; это балагурство и полушутливые сентенции о том, что «в мире все поддельно» и т. д., скрывавшие в себе, однако, и подлинную серьезность и иронию, – все это так отвечало таланту Соленика – комика и лирика одновременно!.. Он играл Фрица Штольце с упоением, создавая цельный и сильный образ.

Особенно хорош был Соленик в четвертом «отделении», где Фриц Штольце, волею случая ставший генералом прусской армии, встречается с Ломоносовым. Действие происходит в Петербурге, куда Фриц Штольце приехал для обмена пленных. Кстати, если кто выигрывает по тексту пьесы в этом «отделении», так это Ломоносов. Ниспадает брошенный на его плечи плащ ходульно-романтического героя, и мы в облике русского профессора, окруженного светской чернью, начинаем видеть какие-то проблески живого искреннего чувства. «Молодой человек! – говорит Ломоносов адъюнкту Штелину, советующему ему „не горячиться“. – Молодой человек! Вы только начинаете жить, а я, видите, уж сед – вас только начинают кусать, а меня уже пятьдесят лет грызут…» В эту реплику веришь, быть может, потому, что она выстрадана Полевым, которого ведь тоже немало «грызли», пока он не переменил своих убеждений.

Но психологический рисунок образа Фрица Штольце в четвертом «отделении» по-прежнему скуп и беден. Лишь две-три маловыразительные реплики отпускает ему драматург. Однако этого оказалось достаточно Соленику, чтобы показать происшедшие с его героем изменения и заставить зрителей поверить в нового Фрица Штольце.

«Как хорош был г. Соленик в четвертом отделении, – писал Рымов, – когда он выходит на деревяшке, покрытый сединами! Наружность его изменилась, движенья потеряли юношескую живость; но в голосе слышался прежний, беззаботно-веселый Фриц, хотя к этой веселости примешалось теперь что-то грустное; тихая улыбка была полупечальна…»

Это был последний выход Соленика. В пятом «отделении» зрители узнавали, что Фриц Штольце убит под Рейхенбахом.

3

Здесь уместно остановиться на различиях в игре Соленика и одного из лучших и интереснейших артистов харьковского театра – Дранше.

О.И. Дранше воспитывался в Петербургском театральном училище. В 1843 году он играл на александринской сцене. Но выступления Дранше в столице прошли незамеченными – слава его началась в провинции.

В 1844 году Дранше вошел в ту труппу Млотковского, которая была набрана из воспитанников петербургского училища для спектаклей в Орле. Актеры этой труппы оказались на редкость бездарными и, как уже говорилось выше, причиняли Млотковскому одни лишь неприятности. «Только В.И. Виноградов и О.И. Дранше были даровитыми деятелями в этой труппе…»[94] – писал Е. Розен, выступавший в тот год на орловской сцене.

Кстати, В.И. Виноградов (Абрамов) тоже стал впоследствии довольно известным актером и вошел в состав труппы Александринского театра.

В 1845 году, когда истек срок контракта Млотковского с его орловско-петербургскими артистами и большинство из них вернулись в столицу, Дранше прямым путем направился не в Петербург, а в Харьков. Возможно, на него повлияли настоятельные рекомендации Млотковского, благоволившего к Дранше и желавшего видеть его на сцене театра, которому навсегда было отдано его сердце; а может быть, правильным является предположение Е. Розена о том, что Млотковскому нечем было расплатиться с Дранше и недостающую сумму он должен был получить у харьковской театральной дирекции «из денег, платимых ею Млотковскому за наем здания театра», – но факт тот, что 20 мая 1845 года Дранше уже дебютировал на харьковской сцене.

Об этом его дебюте в водевиле «Что имеем, не храним…» рецензент Андрей Данилов вскоре писал: «Как художнически очертил Дранше характер старого сумасброда – очарование! Давно мы не любовались подобным комизмом на харьковской сцене»[95]. В тот же день Дранше выступал в «Зятюшке», где «равно был простодушно мил», а в следующие дни – в мольеровском «Скупом», в «Льве Гурыче Синичкине», в гоголевской «Женитьбе», где он играл вместе с приехавшим в Харьков Щепкиным, и во множестве других спектаклей. За каких-нибудь два месяца Дранше переиграл десяток ролей, причем все это были ведущие комические роли – те, в которых обычно выступал Соленик.

Имя Соленика почти совсем исчезло с афиш. Сомнений не могло быть: это произошло в результате приезда Дранше. Между обоими артистами установились неприязненные отношения, едва ли не доходившие до открытой ссоры. Самолюбивый и обидчивый Соленик гордо отошел в сторону, уступив приезжему артисту многие свои лучшие роли.

В этой ссоре отчасти был повинен Андрей Данилов – автор статей о местном театре, печатавшихся под псевдонимом «Харьковский старожил Wold Wolin» (о расшифровке этого псевдонима будет сказано в гл. VII). Желая взять Дранше под свою защиту – а в таком покровительстве молодые актеры-дебютанты действительно остро нуждались, – Данилов очень неосторожно защищал его интересы. Однажды он заметил, что «вместо г. Соленика, в роли Жака… играл г. Дранше, за что мы не в претензии на случай»; в другой раз подчеркнул, что «в роли булочника г. Дранше примирил с собою самых ревностных приверженцев Соленика»; наконец, и в третий раз ядовито заметил, что очередной спектакль отменен «якобы» по болезни Соленика, на которого «появление Дранше навело уныние». «Такого рода слабость, – заключал рецензент, – есть лучшее сознание слабости!» Подобные параллели и намеки могли глубоко задеть актера и не с таким гордым, вспыльчивым характером, как у Соленика.

Дореволюционный историк харьковского театра Черняев писал, что «Wold Wolin приложил все усилия, чтобы восстановить Соленика против Дранше и обратно»[96], и в действительности это было так, хотя Андрей Данилов хотел всего лишь дать ход молодому, талантливому актеру, с которым был дружен лично (Е. Розен вспоминает, что Дранше жил на квартире Данилова).

К тому же надо учитывать еще одно обстоятельство: Дранше явился в Харьков как «артист С.-Петербургских театров», а это могло только усилить неприязнь Соленика, ревниво относившегося к малейшей попытке противопоставить ему столичную «знаменитость».

Прошло немного времени, и харьковские театралы трезвее оценили сильные и слабые стороны нового артиста. Глубже поняли они и соотношение таланта Дранше с талантом Соленика.

Дранше действительно обладал ярким комическим дарованием. Артист Алексеев, поступивший в харьковский театр на место Дранше в 1849 году, боялся даже появляться перед публикой в тех ролях, в которых тот обычно выступал, чтобы избежать возможного «сравнения меня с покойным комиком».

Черняев, заставший в живых тех, кто знал Дранше лично, отмечал: «Это был исключительно даровитый человек. Таково, по крайней мере, мнение всех старожилов, с которыми нам приходилось говорить о нем…»

Но таланту Соленика соперничество с Дранше угрожать не могло – таково было тоже общее мнение. Через три года после выхода Дранше на харьковскую сцену Николай М-ов писал: «Г. Дранше артист с дарованием; все роли, в каких он до сих пор появлялся, всегда были им разыгрываемы если не с необыкновенным искусством, так, по крайней мере, довольно умно и добросовестно»[97]. В то же время для Соленика у рецензента нашлись другие слова: «это „корифей“ сцены, актер необычный, редкий».

Талант Дранше не был столь самостоятельным, оригинальным, как у Соленика. Еще со времен пребывания в Петербургском театральном училище Дранше находился под сильным влиянием Мартынова и подчас «слишком увлекался подражанием знаменитому петербургскому комику». Этот упрек принадлежит Андрею Данилову, который хотя и оказал Дранше дружескую поддержку, но старался не потерять объективность суждений.

У Дранше было то преимущество перед Солеником, что он обладал большим внешним разнообразием. Но по внутренней глубине создаваемых образов, по содержательности и лиризму игры он значительно уступал Соленику. Здесь проходило главное различие между актерами. Дранше был совершенно свободен от фарсов, нарочитого окарикатуривания и грубого нажима, играл легко и естественно. Но он оставался в плену водевильной манеры исполнения в том смысле, что создавал свои сценические образы однолинейно, без богатства красок, богатства комического. Это различие между Дранше и Солеником подтверждал не кто другой, как тот же Андрей Данилов.

Вот почему за Дранше закрепилось характерное название водевильного актера – комик-буфф. Перечисленные же рецензентами лучшие роли Дранше – Буки, Морковкина, Ягодкина, Наца, Грифьяка – были тоже типично водевильными ролями.

Впрочем, Дранше только начинал свой творческий путь, и трудно сказать, какие бы изменения претерпел в дальнейшем его талант.

Артисту было немногим более двадцати лет. Это был красивый, стройный, жизнерадостный юноша. Но, как и Соленик, он страдал смертельным недугом – чахоткой.

В 1849 году Дранше умер. Все его деньги ушли на лечение, и хоронила его на свой счет артистка Кравченкова. Кравченкова страстно любила Дранше. Когда он умер, она «продала все свои золотые вещи и часть своего гардероба, приняла на себя все издержки погребения, купила… место на кладбище и оградила дорогую для нее могилу прекрасною железною решеткою»[98].

4

Характерны различия в игре Соленика и Дранше в исполнении ими двух ролей – в «Зятюшке» и «Льве Гурыче Синичкине».

В водевиле «Зятюшка!» (переведенном с французского Д.Т. Ленским)[99] самым деятельным лицом является вдова Пивар, бывшая модная торговка. Она еще молода и может нравиться, но ее вполне удовлетворяет та власть, которую она приобрела над мужем своей дочери, г-ном Леду. Г-жа Пивар таскает его по балам, танцует с ним и заставляет его исполнять все свои прихоти. Однажды она слышала шепот прохожих: «Счастливец муж! Как хороша!» – г-жу Пивар приняли за жену г-на Леду. Все это доставляет ей своеобразное удовольствие, а г-ну Леду причиняет мучительные страдания.

Роль г-на Леду, то есть зятя г-жи Пивар, играли Соленик и Дранше.

О различиях в исполнении ими этой роли А. Данилов писал: «Дранше выполняет роль Зятюшки в характере чисто комическом; г. Соленик этой роли дает серьезное выражение. У первого – Зятюшка смешной простак, которым завладела теща и который не имеет даже духу воспротивиться ей. У второго Зятюшка – очень серьезный человек, который хотя тоже в зависимости от тещи, но зависимости как бы произвольной, т. е., что он мог бы, но не хочет стряхнуть деспотизм злодейки-тещи…»[100] В другом месте А. Данилов также подчеркивал, что Дранше играет г-на Леду как «молодого простака»[101].

Итак, чисто комическое толкование образа у Дранше и «более серьезное» у Соленика. У одного г-н Леду – смешной простак, который сносит деспотизм тещи по наивности и мягкости характера. У другого – человек, хорошо понимающий свое положение, способный выйти из-под власти тещи, но не желающий по каким-то соображениям делать это. Что же удерживает «зятюшку» в «произвольной зависимости» от г-жи Пивар?

В водевиле содержится недвусмысленный ответ на этот вопрос.

Г-жа Пивар рассказывает о своем зяте: «Не будь он тем, что он есть, ему бы никогда не жениться на моей дочери: ведь у него кроме места, где он получал тысячу двести франков жалованья, ровно ничего не было. Мне понравилась в нем его скромность, внимание, услужливость и примерное поведение…»

Сам г-н Леду подтверждает то, что говорила г-жа Пивар: «Я был холост, получал небольшое жалованье, жил в пятом этаже, в комнате, которая была еще меньше моего жалованья…» И наконец, о своей теще: «Но как тут скажешь женщине, которая тебя любит, нежит, ласкает, которая за холостого за тебя заплатила все долги… то есть не все покамест… есть еще кой-какие, и не безгрешные… Ну, как такой женщине скажешь, что она тебе надоела?..»

Вот что означает замечание рецензента о том, что зятюшка «мог бы, но не хочет стряхнуть деспотизм злодейки-тещи»!

У Дранше это был сто первый анекдот о злой и докучливой теще, которую измученный зять рад бы сбыть с рук, да никак не может. «Как бы мне ее-то избавиться?.. Уж и не знаю право!.. Не нужно ли кому тещи?.. У меня есть чудная!.. Я, право, так уступлю… пожалуй еще придачи дам!..» – говорил г-н Леду – Дранше в зрительный зал, и зрители знали, что это только непритязательная и веселая водевильная шутка. Но иное, более «серьезное выражение» получал образ г-на Леду у Соленика, который показывал, какие противоречивые мотивы осложняли поведение его героя-бедняка. Вновь водевильная роль проникалась у Соленика драматическим содержанием.

Творческий спор двух артистов продолжался в водевиле «Лев Гурыч Синичкин»[102].

Е. Розен, видевший Дранше в роли Синичкина еще в Орле, писал: «О.И. Дранше был очень недурен в этой роли, его можно было смотреть после Мартынова, а это уже слишком много…»[103] Гораздо более сильное впечатление произвела игра Дранше на другого орловского зрителя, подписавшегося выразительным псевдонимом – «Елецкий и задонский помещик…». В своей статье в «Репертуаре и Пантеоне» он сталкивает лбами Синичкина – Соленика и Синичкина – Дранше и провозглашает полную победу второго:

«В роли Синичкина мне случалось не раз видать и Соленика. Какая безмерная разница!.. Синичкин, им изображаемый, не закулисный хитрец-проныра, а какой-то несносный старик, сварливый крикун, которого, удивительно, что граф Зефиров немедленно не велит вытолкать из своего дома. И как, напротив, хорошо постигнул эту роль Дранше, постигнул, усвоил и передал характер бедного Синичкина так верно, будто подлинно Синичкин перед вами». Возвращаясь к сцене «аудиенции» у графа Зефирова, рецензент подчеркивает, что Синичкин – Дранше «смиряется, робеет, шепчет, уже не говорит» перед этим «покровителем искусств». «Куда кричать, как поступает в этом случае Соленик! Он боится вымолвить уже слово: ведь он проситель»[104].

«Елецкий и задонский помещик» вообще не благоволит к Соленику. «Где Соленик хорош, там Дранше превосходен, где Соленик слаб, там Дранше опять-таки превосходен», – приходит он к категорическому выводу. Опровергать этот вывод вряд ли стоит; еще Черняев в упомянутой статье писал, что он «ничем не подтверждается, да и противоречит мнению других, более беспристрастных и наблюдательных современников». Однако само свидетельство о различиях в исполнении Солеником и Дранше роли Синичкина не может остаться без внимания.

Прежде всего: действительно ли та трактовка образа Синичкина, которую рецензент вывел на основании игры Дранше, является самой «верной» и близкой к его драматургическому оригиналу? Конечно, нет. Замечательный водевиль Ленского (без сомнения, один из лучших образцов этого жанра, подлинно «высокий водевиль», о котором мечтал Рымов) дает более сложный и правдивый рисунок образа Синичкина.

Вот уже тридцать семь лет, как Лев Гурыч Синичкин, «благородный отец из Костромы», считается актером, «рыскает с места на место», а успеха он так и не добился, таланта не показал. Русская жизнь той поры породила особый трагикомический тип провинциального актера-неудачника, задавленного нуждой, сносящего насмешки, шиканье да поминающего «зависть проклятую»… Таков Синичкин. Это многое объясняет в его отношении к дочери, ставшей для него сосредоточием всех мечтаний и надежд, которые не удалось осуществить ему самому.

Когда Синичкин узнает, что князь Ветринский хотел увезти Лизу, он, «охватив ее руками», говорит: «Увезти? Тебя? Дочь мою, мое рождение, мое единственное сокровище!.. Увезти тебя от твоего старика отца?.. Нет, с позволения сказать, пускай-ка попробует его сиятельство!» В его голосе – и негодование, и слезы, и угроза. Здесь явственно чувствуется драматическая окраска образа Синичкина.

«Елецкий и задонский помещик» говорит, что Дранше играл Синичкина только как вкрадчивого просителя и хитреца, и осуждает Соленика за непоследовательность и измену своему герою. Но изменяет самому себе прежде всего подлинный Синичкин. Он подобострастен, хитрит, льстит; но он же не останавливается перед ссорой с влиятельным лицом, например с «первой любовницей» Сурмиловой, когда та непочтительно отозвалась о таланте Лизы:

«Сурмилова. …Ну, если уж вы непременно хотите сделать из нее актрису, так пошлите ее сперва в Москву или Петербург, в театральную школу; там по крайней мере выучат ее держаться попрямее, выправят ей руки и ноги…

Синичкин. Да что ж вы, с позволения сказать, так важничаете? Вам-то самим где ноги выправляли?.. Моя дочь здесь почище вас будет!»

Говоря так, Синичкин нерасчетлив и неразумен. Сурмилова – «покровительница», от нее многое зависит; сам же Лев Гурыч только что заискивал перед ней. Это явная измена своей хитрости и пронырливости, но с точки зрения психологической цельности образа это естественно, правдиво. Водевильные хитрецы действительно так не поступали: они хитрили во всем, всегда, несмотря ни на что.

«Елецкий и задонский помещик» говорит, что у графа Зефирова Синичкин – Дранше ведет себя как смиренный проситель: робеет, шепчет, боится вымолвить слово. Рецензент считает, что такая трактовка роли является единственно правильной. Но подлинный Синичкин буквально врывается к графу, расталкивая слуг (за дверью слышен его голос: «Пустите! Здесь моя дочь, мой Лизок!»). Даже когда он льстит Зефирову, упоминая его «европейский ум и вкус», хорошо видно, что внутренне он его презирает и знает ему цену. В ответ на заявление Зефирова, что «по чистой совести» он должен помешать дебюту Лизы, Синичкин отпускает реплику в сторону: «Постой… Вот я тебе дам совесть!..» Когда же выясняется, что графа удается прибрать к рукам, Синичкин еле сдерживает радость: «Ура! Наша взяла!»

Из этого видно, что упреки рецензента Соленику в том, что он показывал Синичкина как «какого-то несносного старика», «сварливого крикуна», который «кричал» в сцене с графом вместо того, чтобы быть всегда почтительным и вкрадчивым (очень показателен тот факт, что «Елецкому и задонскому помещику» нравился смирный Синичкин!), – на самом деле звучали в пользу игры актера. Как раз солениковская трактовка образа была и более содержательной, и – в данном случае – более близкой духу оригинала. Дранше играл в «Льве Гурыче Синичкине», как и в «Зятюшке», подчеркнуто однолинейно, давая характеру чисто комическое, водевильное толкование. Соленик создавал более сложный, жизненный образ, в котором комические элементы тесно переплетались с другими, драматическими.

Снова сказалась самостоятельность таланта Соленика, его чуткость к жизненной правде. Подобно тому как в «Иване Ивановиче Недотроге» образ «миллионера» переходил у актера из драматического плана в сатирический, так теперь характер «маленького человека» получал в его игре драматическое истолкование.

О том, чья трактовка образа Синичкина встречала большее признание, свидетельствует отзыв А. Данилова. Рецензент писал, что «большинство голосов на стороне Соленика за эту роль; очень немногие отдают преимущество за нее г. Дранше»[105].

Кстати, Соленик играл в «Льве Гурыче Синичкине» еще роль князя Ветринского, мота и сластолюбца. В этой сатирической роли Соленика видел писатель Е.П. Гребенка и с похвалой отзывался о его игре.

Поставленный в Харькове в 1840 году (вскоре после премьеры на московской сцене 3 ноября 1839 года), водевиль Ленского давался здесь по нескольку раз в сезон и всегда шел с большим успехом. Это была одна из немногих пьес, где с воодушевлением играли все актеры, где чувствовался ансамбль. «„Лев Гурыч Синичкин“ идет у Млотковского прекрасно, – констатировал Е. Гребенка. – Да как и не играть ее (пьесу. – Ю.М.) хорошо, когда на сцене провинциального театра представляли провинциальный театр! Все было естественно, живо, близко к истине…»[106]

Можно сказать больше: на сцене был не просто провинциальный театр, но некоторые черты харьковской театральной жизни словно живьем были перенесены в водевиль.

В первом действии между Синичкиным и князем Ветринским (который выдавал себя за артиста из Харькова) развертывается такой диалог:

«Синичкин. …Так вы из труппы Людвига Юрьевича Малатковского?

Ветринский. Точно так.

Синичкин. Знаю. Прекрасный человек. С позволения сказать, я сам года два тому назад играл у него Отелло… Здоров ли он?

Ветринский. Не совсем… все головой жалуется…

Синичкин. Жаль, а впрочем, голова у него свое дело смыслит…

Ветринский. …Я приехал, собственно, затем, чтоб ангажировать вашу дочь и завтра же увезти ее с собою.

Синичкин. К Малатковскому?.. Ни за что! Он ей не даст никакого ходу.

Ветринский. Почему ж вы так думаете?

Синичкин. Уж я знаю: у него жена всегда первые роли играет. Не спорю, у нее, с позволения сказать, есть кой-какой талант, но куда же ей до моей дочери Лизочки!.. Далека песня!..»

Харьковскому зрителю каждая из этих реплик говорила особенно много. Он знал, что не пустой является похвала Млотковскому («голова у него свое дело смыслит»); добродушно смеялся над Синичкиным, старавшимся уберечь Лизочку от соперничества с Млотковской и снисходительно признавшим в «первой актрисе провинции» «кой-какой талант»… Весь спектакль дышал такой светлой любовью к провинциальной актерской массе, к ее горемычной жизни и тяжелому труду!

С большим подъемом играл также Соленик роль старого актера Лисичкина из «Дочери русского актера» П.И. Григорьева – довольно посредственного водевиля, не идущего ни в какое сравнение с «Львом Гурычем Синичкиным», но поднятого искусной игрой ряда блестящих артистов – Мартынова, Соленика и других.

Разумеется, не только интересом Соленика к образу актера отмечено исполнение им ролей Льва Гурыча Синичкина и Лисичкина. В этих ролях, так же как в роли Зятюшки, отчасти Фрица Штольце и других, проявлялись общие закономерности развития русского искусства. Усиливалась его демократическая и гуманистическая направленность. Возрастало внимание художника к жизни «маленького человека», его заботам и горестям.

С этим, в частности, и связано расширение сферы комического. Создатель ряда превосходных сатирических типов, Соленик, как и Щепкин, умел показать, что комическое начало всепроникающе, что оно необходимо и при передаче драматизма действительности, что оно видоизменяется, приобретает множество оттенков и форм выражения.

Рецензент Н.И.М., прибегая еще к старому понятию «амплуа», даже считал, что вершина творчества Соленика – не сатирические роли. Соленик «занимает амплуа благородных дядюшек в комедиях и водевилях, и всегда с равным достоинством, – писал он. – Игра его благородна, смела и проста, что лучше всего»[107]. Вспомним также утверждение Белинского, что как ни «удивителен» Щепкин в сатирических ролях, его «настоящее амплуа» – «это роли по преимуществу мещанские, роли простых людей, но которые требуют не одного комического, но и глубокого патетического элемента в таланте артиста»[108]. Шедевром искусства Щепкина современники считали исполнение им роли простого матроса в водевиле «Матрос» (это была одна из любимых ролей и Соленика, глубоко волновавшая его; Рымов говорит, что актер плакал при чтении пьесы. Однако сведений о трактовке Солеником роли Матроса у нас нет).

Сочетание естественности и простоты с глубоким, всепроникающим лиризмом придавало особое обаяние игре Соленика.

5

Талант Соленика дышал этим лиризмом, этой поэзией повседневности. Именно поэзией, потому что не только в роли пылкого юноши, отдающегося вихрю жизни, или в роли бедного провинциального актера – но и в чисто сатирических ролях, в «раздробленных и меркантильных», как говорил Гоголь, характерах, явственно звучал глубокий внутренний лиризм большого художника. И когда рецензенты подчас упрекали Соленика в некотором однообразии игры, они понимали, что этот недостаток тоже является продолжением достоинства – «субъективности» таланта, его верности самому себе. Это была «определенность» большого художника, который всегда остается самим собой, к каким бы разным сторонам действительности он ни обращался.

В конце лета 1847 года на харьковской сцене вместе с Солеником выступал знаменитый петербургский актер В.В. Самойлов, и местные театралы невольно сравнивали их игру.

Самойлов поражал зрителей искусством мгновенного перевоплощения – недаром он так любил выступать в «водевилях с переодеванием», – безграничным внешним разнообразием, невиданным еще вниманием к «ансамблю мелочей» – к гриму, костюму, позе, жестам. Талантливый карикатурист и рисовальщик, Самойлов с одного взгляда схватывал внешний абрис характера и, как никто, умел воплотить его на сцене. В этом он намного превосходил Соленика. Но в передаче внутренней сущности образа, в глубине его трактовки, в лиризме исполнения, доходящем подчас до высоких патетических нот, харьковский артист был решительно выше Самойлова.

Позднее, как бы подводя итог впечатлениям от игры обоих артистов, Рымов писал в своих воспоминаниях: в игре Соленика «недовольно было разнообразия. Он не умел (или, быть может не хотел) в иных ролях изменять свою внешность до того, чтобы быть неузнанным зрителями. Или, лучше сказать, в нем недоставало мелкого, кропотливого изучения характерных ролей, исключительных касательно произношения, приемов и вообще внешности (исключая роли малороссиян). Представляя какого-нибудь армянина, грека или итальянца, ломающих русский язык, он уступал другим артистам, например петербургскому Самойлову, редкому мастеру этого дела. – Но в ролях тех людей, между которыми вращаемся мы с вами, читатель, – положим, вы дышите благоуханною атмосферою аристократических гостиных, а мы – обыкновенным воздухом самого скромного уголка, или, если взять что-нибудь среднее между этим, – Соленик был истинен в высшей степени. Простота, непринужденность, естественность, благородная веселость, совершенно чуждая малейших фарсов, полное увлечение ролью, особенно какой-то молодой жар… – все это, подобно алмазам, блистало в его игре».

С особой силой проявлялись эти черты таланта Соленика в его украинских образах.

Глава V. Украинские образы

Кто не знает ‹…› что наша Украйна имеет в своей физиономии много любопытного, интересного, поэтического? Какое-то тайное согласие признает ее Славянской Авзонией и предчувствует в ней обильную жатву для вдохновения. Наши поэты улетают в нее мечтать и чувствовать; наши рассказчики питаются крохами ее преданий и вымыслов.

Н.И. Надеждин, рецензия на «Вечера на хуторе близ Диканьки» Н. Гоголя, 1831[109]

1

По единодушному мнению современников, украинские или, как тогда говорили, «малороссийские роли» Соленика были наивысшим достижением искусства артиста. Но чтобы по достоинству оценить это достижение, мы должны хотя бы бегло остановиться на общем значении «украинской темы» в то время.

Не только развитием нового литературного направления – романтизма – и спорами вокруг проблемы народности объяснялся интерес «ко всему малороссийскому».

В 1798 году, когда в русском обществе еще плохо знали само слово «романтизм», вышли одновременно две книги. Одна – знаменитая «Энеида» И. Котляревского, другая – полузабытый ныне труд Я. Марковича «Записки о Малороссии, ее жителях и произведениях». Оба автора рисовали собирательный образ украинца, как они его понимали: Котляревский – гордого, невозмутимого человека, наделенного отвагой и юмором; Маркович – покорного «поселянина», низко склоняющего голову перед Богом, троном и своим горячо любимым помещиком. Так проявились два противоположных подхода к образу украинца. Позднее «украинская тема» прошла через горнило романтизма, который подогрел интерес к ней, как и вообще интерес ко всему народному, и намного усложнил ее проблематику. Однако политическая окраска нет-нет да и проявлялась в воплощении «украинской темы».

«Смирение» и «активность» – эти качества были не случайно взяты во главу угла двух противоположных точек зрения на «малороссиянина».

В обстановке усиления общественных противоречий, когда у всех еще в памяти была пронесшаяся над страной пугачевская буря, Украина стала все более приковывать к себе воображение консервативно настроенных литераторов. Русский крестьянин был под боком, его хорошо знали… но там, под полуденным небом, в белых опрятных хатках, в согласии и довольстве жили, должно быть, совершенно особые люди, сохранившие непочатый кладезь патриархальных добродетелей… Украинское селение стало изображаться как лучшая опора «самодержавия, православия и народности», естественная основа существующих общественных отношений, залог спокойствия и мира. «Много есть деревень на свете, но под кротким небом Малороссии всякая деревня есть сокращенный эдем»[110], – утверждал И.Г. Кульжинский, один из нежинских «наставников» Гоголя, в книге «Малороссийская деревня» (1827).

Кротость нрава, склонность к «приятной» меланхолии, сладкая задумчивость, незлобивость, чувствительность сердца стали непременными атрибутами «образа малороссиянина».

В драматургии и театре ввиду визуального характера этих жанров и видов искусства эта тенденция проявилась особенно отчетливо. В первые десятилетия девятнадцатого века на столичной и провинциальной сцене (в том числе в труппе Штейна, а затем Млотковского) часто давалась пьеса А.А. Шаховского «Казак-стихотворец». Эта «анекдотическая опера-водевиль» насквозь была пронизана верноподданническим духом. Ее главный герой казак Климовский, «любовник, стихотворец и воин», участвовал в Полтавской битве, проливая кровь «за веру и отечество» и теперь, осиянный блаженный спокойствием, возвращается к односельчанам, к возлюбленной. Он «кроток в мире», как поется в одной из песен водевиля, робок, стыдлив. Он прощает тысяцкого Прудиуса, который хотел переманить невесту Климовского да и самого «любовника, стихотворца и воина» чуть было не подвел под арест. «Нам добро, никому зло, то законное житье», – повторяет Климовский свою любую поговорку.

Была еще одна характерная тенденция изображения украинца, которая в театре проявилась, пожалуй, сильнее, чем в литературе. Она состояла в глубоком окарикатуривании образа украинца, в откровенных и циничных насмешках над ним.

Образы «хохлов»-недоумков появлялись в произведениях уже хорошо известного нам Григорьева 1-го. Впрочем, столь же часто встречались у него насмешки над цыганами, евреями, татарами и прочими «инородцами». Григорьев 1-й и сам охотно шаржировал в украинских ролях. В сезон 1841/42 года он выбрал для своего бенефиса в Александринском театре комедию Г.Ф. Квитко-Основьяненко «Шельменко-денщик». Пьеса не имела и не могла иметь большого успеха, отмечал летописец петербургских театров А.И. Вольф, «потому что петербургские актеры, а в особенности бенефициант, исполнявший главную роль, говорили коверканным русским, но не малороссийским наречием. Таким образом вся соль украинского юмора испарилась»[111].

Коверканье, искажение украинского языка тоже считалось одной из примет «образцового» исполнения «малороссийских ролей».

Изображение украинца как покорного, кроткого поселянина, а также грубые, фарсовые насмешки над ним встречали отпор в передовых кругах русского и украинского общества. Лучшие произведения об Украине – преимущественно романтического склада – были объективно направлены против обеих тенденций и восходили к традициям, упроченным еще «Энеидой» Котляревского. Ярче всех в ряду этих произведений засверкали повести Гоголя, в которых образ Украины – дивной, волшебной страны, овеянной преданиями, населенной красавицами дивчинами и удалыми парубками, потомками героических запорожцев, – был поднят до поэтического символа.

При этом гоголевский текст был свободен от упрощения, открывал и сталкивал противоречия в самом их активном персонаже. Так Вакула из «Ночи перед Рождеством» упрям, непокорен, добирается до самой царицы, и он же – «самый набожнейший из всего села человек». Однако это противоречие было еще мало заметно для современников. Всех взволновала удаль, сила, поэтичность народа, в котором многие видели до этого только «что-то приятно меланхоличное»… Шаблон, принятый в изображении «малороссиянина», оказался изрядно скомпрометированным. Он стал еще более нетерпим позднее, с появлением первых реалистических произведений Т.Г. Шевченко, рисующих горе и унижение «бедной вдовицы», крепостной Украины[112].

Понятно, что в Харькове малейшие проявления реакционной тенденциозности в решении «украинской темы» чутко улавливались и встречали отпор. Здесь еще сохранились поэтические народные обычаи, чудесно воспетые Гоголем: праздновали Ивана Купала, щедривки, веснянки… Здесь, с кафедры Харьковского университета, звучало слово профессора И.И. Срезневского, отводившего упреки в неполноценности украинского языка и культуры. «В своих талантливых лекциях, – вспоминал В.И. Пашков, – он проводил идею сближения славянских народов, объединения их в одну семью и оказал влияние на русскую, польскую и украинскую учащуюся молодежь, сближая ее своим предметом»[113].

Харьковский театр оказался в центре этой сильной и страстной идейной борьбы.

Еще анонимный автор изданного в Харькове «Украинского вестника на 1817 г.» в связи с представлением «Казака-стихотворца» в Полтаве приводил «мысли самих малороссиян о сей пьесе». Многие из них при объявлении повторного спектакля сказали: «Чего идти в киатр? Хиба слухать як за наши гроши да нас же будуть и лаять?»

Спустя два-три года против А. Шаховского выступил автор «Энеиды». В «Наталке-Полтавке» Котляревский специально заставил своего героя Петра посмотреть «Казака-стихотворца» на харьковской сцене и вынести пьесе решительное осуждение. Шаховской «дуже поперевертав слова», – говорит Петро. «Наколотыв гороху з капустою», – прибавляет другой персонаж «Наталки-Полтавки» – Возный[114].

Писал о «Казаке-стихотворце», этой «пародии на Малороссию», и Гребенка. В 1840 году, присоединяясь к «оценке этой так называемой оперы», которую уже сделал И.П. Котляревский в «НаталкеПолтавке», Гребенка советовал: надо «г. Млотковского попросить – ради публики – уволить Козака-стихотворца в бессрочный отпуск… пора ему отдохнуть на лаврах; он устарел, голубчик, прошло его время, право, прошло!.. Давайте нам пьесы Котляревского, комедии Основьяненка, нашего народного писателя…»[115]

В такой обстановке протекала работа Щепкина и Соленика над украинскими ролями.

2

В те годы было несколько артистов, с успехом исполнявших украинские роли. Это уже известные нам Жураховский, Зеленский, Домбровский, Дрейсиг (о последнем даже говорили, что «малорусский репертуар» был его специальностью). Но никто из них не мог сравняться со Щепкиным и Солеником.

Оба, несмотря на внешние различия, необычно подходили к воплощению этих ролей – своей непритворной веселостью, простодушным лукавством, не скрывавшим глубины чувства, – словом, всем своим талантом и актерским темпераментом. Оба хорошо знали Украину, горячо любили ее и, что также являлось очень важным фактором, в совершенстве владели украинским языком.

Не удивительно, что исполнение Щепкиным и Солеником украинских ролей оказалось полемически заостренным против обычной трактовки «образа малороссиянина».

С. Аксаков называл в числе главнейших заслуг Щепкина и то, что он «перенес на русскую сцену настоящую малороссийскую народность, со всем ее юмором и комизмом». «До него мы видели в театре только грубые фарсы, карикатуру на певучую, поэтическую Малороссию, Малороссию, которая дала нам Гоголя!»[116]

Брат артиста А.С. Щепкин рассказывал, с каким трудом давалось это перенесение на русскую сцену «настоящей малороссийской народности», освобождение ее от мелодраматизма или же буффонады. Когда в 1823 году М.С. Щепкин впервые в Москве выступил в роли украинца, публика нашла его «не совсем удовлетворительным». «При театре существовало в то время убеждение, что малороссиянина непременно должно играть как обезьяну и коверкаться и гримасничать сколько возможно более»[117]. Это было тоже своего рода амплуа, причем одно из самых устойчивых.

В таком духе исполнял в Москве украинские роли актер-комик Лисицын, которого «некоторые любители» готовы были поставить в пример Щепкину.

Но, отталкиваясь от карикатуры, Щепкин не приближался к идеализации. Он не играл украинца вообще. Роль, о которой говорилось в только что приведенном высказывании А.С. Щепкина, – это Грицко из «Казака-стихотворца», поветовый писарь, помогающий тысяцкому Прудиусу во всех его плутнях, хитрец и хапуга – словом, персонаж «отрицательный». И тем не менее именно в этой роли Щепкин не понравился поклонникам игры Лисицына, потому что он освобождал образ от нарочитого высмеивания «хохла», от застывших черт дежурного комического персонажа, – но не от хитрости, коварства и других конкретных пороков данного героя. Грицко не утратил от этого свое качество «отрицательного персонажа». Более того, как таковой он стал благодаря реалистически тонкой игре Щепкина убедительнее и правдивее.

Видимо, в этом же направлении изменял эту роль Соленик. Е. Гребенка, при его резко отрицательном отношении к пьесе «Казак-стихотворец», признавал: «Здесь Зелинский (Прудиус) и Соленик (Грыцко) были превосходны; они создали свои роли, заговорили в них языком чисто малороссийским – и были приняты публикою с восторгом».

Эта трансформация украинских образов во многом была аналогична уже знакомому нам процессу. Подобно тому как подлинно комические характеры строились Солеником и Щепкиным из доступного «водевильного материала», так и правдивые, реалистически глубокие украинские образы зачастую вырастали у обоих артистов на такой драматургической основе, которая, казалось бы, предрасполагала только к фарсу и карикатуре. Актер в таких случаях выступал не «соперником» автору, но просто автором. Он «создавал свою роль», как говорил Гребенка.

Примером может служить «Комедия с дядюшкой» П.И. Григорьева, где Соленик играл роль слуги Фильки, или Хвильки, как он себя называет. «Роль его была чересчур карикатурна, но он успел сделать из нее что-то похожее на истину»[118], – писал рецензент О. Т-ко. «Соленик Филькой-хохлом, слугою приезжего дядюшки уморителен донельзя»[119], – отмечал А. Данилов. Последнее свидетельство является важным указанием на то, что, освобождая образ от карикатурности, Соленик не стирал с него комического выражения.

Сходный образ был создан Солеником и в «Сватанье на Гончаривке». Правда, эта «малороссийская опера» Квитко-Основьяненко предоставляла актеру бóльшие возможности, чем «Казак-стихотворец» или «Комедия с дядюшкой». «Как ни бедна опера Сватанье по содержанию», – отмечал Рымов, в ней есть положительная сторона: «непритворная веселость, местами возвышающаяся до комизма, местами переходящая в простодушно трогательные, а главное, верные, живые картины характеров малороссийских, чистый… язык».

О Стецько-Соленике Рымов писал: «Хотя Стецько ведет свой род… от Аксенов, Филатов и Мирошек, однако ж он стоит гораздо выше своих нечесаных предков; он фарс, но фарс, созданный мастерски…»[120] Соленик «уморителен донельзя», – прибавляет рецензент, поясняя, что подразумевается в данном случае под словом «фарс».

Кроме названных ролей, Соленик играл Макогоненко в «НаталкеПолтавке» и Чупруна в «Москале-Чаривнике» Котляревского, а также Шельменко в двух комедиях Квитко-Основьяненко: «Шельменко – волостной писарь» и «Шельменко-денщик». Это были первые удачные произведения украинской драматургии – не чета водевильным поделкам А. Шаховского или П. Григорьева. Не случайно созданные актером в этих спектаклях образы Макогоненко, Чупруна, Шельменко современники называли в числе самых крупных удач Соленика – так же как и Щепкина, который играл эти же роли.

Наивысшим достижением Соленика была роль украинского крестьянина Михайло Чупруна, в которой харьковский артист соперничал с «самим» Щепкиным.

3

Рымов писал в своих воспоминаниях о Соленике: «В роли Чупруна он был выше Щепкина. Вполне владея малороссийским языком и отличаясь в высшей степени натуральною игрою, как и московский артист, Соленик придавал этой роли не тот характер, в каком являлась она у Щепкина. У последнего Чупрун – простофиля, верит всему, всего боится; у первого – он прост по наружности, не хочет вывести Москаля на чистую воду – по лености, между тем смекает все очень хорошо, когда говорит лукаво: „Ой, гляды, жинко!“ Чупрун – Щепкин – таков, каким создал его Котляревский; Чупрун – Соленик – собственное создание нашего артиста, верная копия природы, или лучше, сама природа».

Это важное свидетельство необходимо сопоставить с другими фактами. Прав ли Рымов по отношению к Соленику? Да, во многом прав.

Схваченный им абрис фигуры Чупруна – Соленика закрепляется, делается явственнее в высказываниях других мемуаристов: «Необыкновенно хорош и строго верен действительности бывал Соленик в „Москале-Чаровнике“, в роли Чупруна… – пишет неизвестный нам автор. – Многие изображают Чупруна простячком-хохлом, вахлаком, у Соленика он выходил хитрым малороссиянином под оболочкой простоты, и это-то простота была сама ирония»[121].

Прав ли Рымов по отношению к Щепкину? Да, в общем, прав. Автор второго высказывания о Соленике – Чупруне, как мы видели, также противопоставляет харьковского актера другим исполнителям этой роли – очевидно, прежде всего Щепкину. Но еще более важны непосредственные отзывы о трактовке Щепкиным образа Чупруна. Рецензент А.Ж., видевший Щепкина в этой роли на казанской сцене, писал: «Тут-то весь неподдельный, естественный комизм его без малейших фарсов выказался в высшей степени. Неуловимыми оттенками смешались в нем и робость, и леность, и наивность, и неповоротливость, и уморительное молодечество, и во всем блеске врожденный юмор малороссиянина»[122]. Диапазон духовных черт Чупруна – Щепкина, каким он вырисовывается из этого отзыва, гораздо шире, чем у Рымова, и это естественно, потому что последний противопоставляет щепкинского солениковскому по одному, ведущему признаку. Но показательно, что и при таком подробном описании характера щепкинского Чупруна в нем не были отмечены те черты («хитрость» и «ирония» под оболочкой «простоты» и др.), которые и Рымов, и другой мемуарист ставили во главу угла трактовки образа Солеником. Видимо, Щепкин давал этой роли иной акцент. Будущий композитор А.Н. Серов, видевший Щепкина в Симферополе в 1846 году и отмечавший, что в созданном им характере Макогоненко (в «Наталке-Полтавке») главное – это «смесь» необычайной хитрости и доброты, обронил ценное замечание: «Тут совсем другой оттенок, нежели в Чупруне»[123]. (Серов имел в виду Чупруна – Щепкина.)

Но как проявлялось это различие трактовки образа Чупруна в ходе самого спектакля? Каков реальный смысл замечания о том, что у Щепкина Чупрун всему «верит», в то время как у Соленика он только притворяется простаком, а на самом деле «смекает все очень хорошо»?

…Михайло Чупрун появляется в пьесе почти в середине действия, когда все ее драматургические узлы основательно затянуты. «Здорова, жинко, моя голубка! – говорит Михайло, входя в горницу и обнимая Тетяну. – Як ты поживаешь? Чи жива, чи здорова!»[124] Он устал от дальней поездки, соскучился по дому, по своей «чернобровой кохане». Он не знает, что кроме него и жены в избе находятся еще двое: солдат, отдыхающий на печи, да писец Финтик – в самой печке. Впрочем, военную амуницию Чупрун вскоре заметил, и жена рассказала ему, что пустила на постой солдата; пребывание же Финтика за печной заслонкой остается для него пока тайной.

Не знает Чупрун и о тех событиях, которые разыгрались перед самым его приходом. Каждый из его невидимых постояльцев успел затаить обиду на Тетяну. Финтик – за то, что она отвергла его ухаживания, сколько ни уверял он в «жарчайшем пламени любви» своей к ней; солдат – за то, что в наказание за его грубость отправила его спать голодным. Финтик, конечно, не опасен: ему не остается ничего другого, как смирно сидеть в своем тесном убежище и ждать освобождения; но вот солдат… Солдату удалось подслушать, что в доме спрятаны горилка, курица, колбаса и другие яства, купленные на деньги Финтика, и в его голове созрел план мести. Напряжение возрастает оттого, что и у Тетяны своя забота – она боится остаться перед мужем без вины виноватой и всеми силами скрывает пребывание в доме Финтика.

Михайло Чупрун спрашивает себе горилки. Тетяна пожимает плечами: «Чудной ты! Де б то у меня горилка взялась!» И вот тут-то самое время вступить в игру солдату. Он первым делом стремится заронить подозрение в душу Чупруна («это не хорошо – такую молодую и пригожую женочку оставлять одну…»), а потом обещает ему сам достать горилку.

«Михайло. Як бы то се так?

Солдат (берет за руки Чупруна и Тетяну). Я признаюсь вам (с видом таинственным): я – колдун».

Разумеется, Тетяна легко догадалась, что солдат просто подслушал ее разговор с Финтиком, но реакция Чупруна была более сложной. Вначале он «подмигивает» жене в знак того, что «не верит солдату», но, едва тот приступает к своему колдовству, – глядит на него «с беспокойством»; когда же солдат наколдовал водку, то есть после неистового махания шомполом и исполнения магической песни послал Тетяну в тот угол, где она сама спрятала бутылку, – Михайло Чупрун не в силах скрыть тревогу: «Жинко! Мени щось моторошно. Чи пыты, че не пыты?»

Таков Чупрун у Котляревского. Таков Чупрун у Щепкина, который, правда, умел «усложнить» характер героя, показать, как «робость» и «наивность» смешались в нем с «юмором», с подтруниванием над своими собственными страхами. Но не таков Чупрун у Соленика, с самого начала вносившего в эту роль совершенно новый оттенок. Он только по наружности оробел и поверил, а в душе почувствовал какую-то игру и насторожился. Он и сам готов вступить в эту игру, причем с тем преимуществом, что об этом никто и не догадывается.

«Служивый! Чи твоя ружныця стряля?» – спрашивает Михайло, предлагая всем посмотреть, как он метко стреляет; в качестве мишени он выбирает как раз ту заслонку, за которой сидит Финтик. У Котляревского и у Щепкина Чупрун делает это в простоте душевной да под хмельком, развязавшим его «уморительное молодечество»; у Соленика – он лукавит, он создает ситуацию, чтобы посмеяться над своими противниками и посмотреть, что из этого получится.

Но положение Финтика – нешуточное; ружье уже заряжено, круг на заслонке нарисован, – и тогда Тетяна, чтобы предотвратить выстрел, смазывает огниво салом. У Котляревского и у Щепкина Чупрун этого не видит. У Соленика – делает вид, что не видит, но с тем большим удовольствием приготавливается к стрельбе и тем громче говорит: «Покiйный пан-отец маленьким еще учив меня стреляты, и я бувало на лету курей стреляю». Но выстрел не раздается. «Та ну бо, москалю, к чорту! Се твоя штука…» – восклицает Чупрун. «С негодованием» (как гласит помета у Котляревского) и у Щепкина. С притворным негодованием – у Соленика.

В дальнейшем в пьесе происходит своеобразное перераспределение сил. Солдат уже достаточно покуражился над Тетяной за то, что она не дала ему есть. Другого зла у него против нее нет. Более того, еще сидя на печи и слушая ее разговор с Финтиком, он смог убедиться, что Тетяна – верная жена и что единственным носителем зла является Финтик, этот «бумажный пачкун», которого он невзлюбил с первого же взгляда. Игра продолжается, но теперь она имеет своей целью только наказание Финтика. Тетяна, с которой солдат успел обменяться несколькими репликами, теперь заодно с ним… И оба не предполагают – если говорить о спектакле с участием Соленика, – что и Чупрун на их стороне.

Наступает последний трюк солдата. Он обещает показать живого беса в человеческом облике и спрашивает Тетяну, в каком именно «виде» она желает его лицезреть. «Нехай твiй старшiй покажется панычем Финтиком», – охотно поддерживает Тетяна игру солдата. И вот Финтика выпускают из печки… Михайло «показывает знак ужаса и изумления», а потом, придя в себя, спрашивает: «А можно… с ним и побалакаты?» Тут игра раскрывается – Тетяна объясняет мужу, что солдат все подстроил. «Як же то так? Чи вы мене справда морочите, чи на шуть поднимаете?» – говорит Чупрун с возмущением у Котляревского и Щепкина. И, конечно, опять с притворным возмущением – у Соленика: игра раскрывается не столько для Чупруна, сколько для самого солдата-чародея.

Зная Соленика, его склонность к импровизации, нельзя утверждать, что каждая реплика, в пьесе оставалась неизменной, но в общем он опирался именно на ту сценическую основу, которую предоставил ему Котляревский, а образ – в этом Рымов совершенно прав – давал свой, оригинальный. Он трансформировал образ, не выходя за его пределы. От этого изменялась и вся пьеса, словно получая дополнительное внутреннее действие. Усиливался ее драматизм, возрастал комический эффект. Все это производило неизгладимое впечатление на зрителей и даже заставляло их отдавать предпочтение Соленику перед Щепкиным.

А ведь роль Чупруна была одна из лучших ролей Щепкина! «Можно ли забыть Щепкина в „Москале-Чаривнике“, в „НаталкеПолтавке“?» – восклицал С. Аксаков. «Михайло Чупрун, без всякого сомнения, принадлежит к числу лучших ролей Щепкина», – утверждал казанский рецензент А.Ж. Впечатление от игры Щепкина было так велико, что драматург Н. Чаев с упоением рассказывал о спектакле «Москаль-Чаривник», на котором он присутствовал, спустя пятьдесят лет. И тем не менее из тех, кто видел в этой роли и Щепкина, и Соленика, не один Рымов считал, что харьковский артист «был выше Щепкина».

Сохранились записи одного театрала 40–60-х годов, по-видимому, военного, который жил одно время в Чугуеве и посещал спектакли харьковской труппы. 17 сентября 1846 года шел «Москаль-Чаривник». Автор записок не любил этой пьесы и остался на спектакле единственно «ради убиения времени». Но он обманулся. «Как бы я был счастлив, когда бы почаще так обманывался!.. Чупрун (г. Соленик) – да это верх совершенства! Я видел перед собой художника своего дела. А как он пропел куплет с приплясыванием, я не берусь этого описывать: такую прекрасную игру надобно видеть… в этой роли я ставлю Соленика выше Щепкина»[125].

Но самым ценным из свидетельств такого рода является отзыв Тараса Шевченко.

20 июля 1857 года Шевченко сделал в своем дневнике следующую запись: «Ильин день. Ильинская ярмарка в Ромни – теперь, кажется, в Полтаве. В 1845 году я случайно видел это знаменитое торжище… Тогда же я в первый раз видел гениального артиста Соленика в роли Чупруна („Москаль-Чаривник“), он показался мне естественнее и изящнее неподражаемого Щепкина»[126].

Память не изменяла Шевченко: в июле 1845 года в составе харьковской труппы Соленик действительно выступал в Ромнах. Благодаря театральному дневнику Андрея Данилова мы можем установить некоторые конкретные подробности того спектакля, на котором присутствовал Шевченко.

В первый раз «Москаль-Чаривник» был дан на роменской ярмарке 12 июля. Вот что записал А. Данилов об этом спектакле: «Роль Тетяны занимала г-жа Ленская. Жаль, что она плохо знает малороссийский язык, но зато наивности и манер крестьянского быта ей не занимать-стать. В этой пьесе все были на своих местах: г. Соленик в роли Чупруна мог бы угодить и на более взыскательную публику; а г. Домбровский писцом полиции (то есть Финтиком. – Ю.М.) и Крабанов лихим солдатом были в полном смысле слова в своей тарелке. Г. Соленик и г-жа Ленская были вызваны»[127].

Через двенадцать дней, 24 июля, состоялось еще одно, последнее представление «Москаля-Чаривника», причем с тем же составом исполнителей, так как в случае каких-либо изменений Данилов делал в своем дневнике дополнительные замечания.

На одном из этих спектаклей и присутствовал Шевченко, которой, странствуя в тот год по Украине, забрел на роменскую ярмарку. Возможно, Шевченко был на обоих спектаклях; во всяком случае, из его дневника совершенно ясно, что он видел Соленика, о котором у него составилось представление как о «гениальном артисте», не один раз.

Благодаря Соленику «Москаль-Чаривник» давался на харьковской сцене по нескольку раз в сезон (что способствовало выработке в этой пьесе, как и в «Льве Гурыче Синичкине», более или менее слаженной игры всего ансамбля), а нередко требовала показа отдельных, наиболее понравившихся ей мест из спектакля. Так, в бенефис Соленика и его жены, состоявшийся 7 января 1844 года, они пропели в дивертисменте две песни из «Москаля-Чаривника»: «Ой чук Тетяна» и «Хоть у мене мужичок з кулачок». «Кто не знает, как неимоверно хорош г. Соленик в роли Чупруна, как мило и забавно поет он эту песню»[128], – писал Рымов.

Один только Андрей Данилов при свойственном ему чрезвычайно строгом отношении к харьковским актерам иронически отозвался о тех «знатоках, которые Соленика поставят выше Щепкина в этой забавной роли». Эта запись была сделана в связи с представлением «Москаля-Чаривника» 2 мая 1845 года, но меньше чем через месяц, 29 мая, тот же А. Данилов об игре Соленика в роли Чупруна отозвался так: «Многие безусловно превозносят Соленика за каждую его роль, хорошо ли, нет ли он ее выполнил. Мы, не разделяя этого слепого пристрастия, скажем, что роль Чупруна им выполняется прекрасно»[129]. Подчеркнутое беспристрастие Данилова повышает значение его похвалы.

И наконец, еще одно сопоставление Соленика и Щепкина в роли Чупруна и даже шире – украинских ролях вообще. В своих воспоминаниях о М.С. Щепкине невестка великого артиста А.В. Щепкина пишет: «Он знаком был с Малороссией, потому что долго был на сцене в Полтаве и в Харькове, и неподражаемо играл малороссов в „Наталке-Полтавке“ и в „Москале-Чаривнике“. В то время никто не мог сравняться с ним в этих пьесах, исключая разве известного тогда в Харькове актера Соленика, который приводил в восхищение самого М.С. Щепкина»[130]. Свидетельство тем более ценное, что оно восходит, несомненно, к отзыву самого Щепкина. Так в споре о творческом соперничестве двух исполнителей роли Чупруна прозвучал голос великого артиста.

Возможно, не лишен значения в этом споре и следующий небольшой штрих. В отчете о представлениях «Москаля-Чаривника» осенью 1844 года на александринской сцене А. Вольф писал: «Щепкин, долго живший в Малороссии, великолепно выдержал тип простодушно хитрого казака»[131]. В трактовке Щепкиным образа Чупруна отмечен новый оттенок. Не повлияла ли на Щепкина в данном случае солениковская манера исполнения роли? Утверждать это, за недостатком других фактов, мы не можем, но такое предположение не лишено оснований.

Однако различия в исполнении обоими артистами роли Чупруна были, конечно, различиями индивидуальной трактовки образа, но никак не творческого метода, принципиального подхода к «украинской теме». Поэтому глубоко неправ Н. Мизко, который называл Соленика единственным «идеалом малоросского актера» – создателем типа «истинного украинца». Пусть щепкинский Чупрун был проще, «прямее» солениковского, но и ему нельзя было отказать в жизненной убедительности, естественности. Он «точно сейчас прилетел на ковре-самолете из Украины», от него веяло «степью, свежим, здоровым воздухом, с благоуханием полевых цветов и трав»[132], – так воспринимал Щепкина – Чупруна московский, да и не только московский зритель.

Вообще же в ряде других украинских ролей Щепкин давал более сложный психологический рисунок образа и, в частности, умел показать «внутреннюю жизнь», «ум» под «маскою простоты», что Мизко как раз и считал достоинством идеального «малороссийского актера». «Какое удивительное и вместе натуральное разнообразие (которого в других ролях недостает иногда г. Щепкину), – писал рецензент о Щепкине – Пельменко, – как он говорил с помещиком, офицером, с служанкою, один! …А этот дьявольский ум, которому недостает только поприща пошире, – бесподобно! Бесподобно! Слава артисту!»[133]

Соленик и Щепкин были вместе в решении украинской темы, при всех индивидуальных отличиях в трактовке ими того или иного образа[134].

Глава VI. Щепкин и Соленик

Тот, кто может словом обрисовать свой план, считается уже человеком незаурядным. Этой способностью обладают все художники и писатели. Но создать; но родить на свет; но старательно выходить ребенка, всякий вечер укладывать его, напоив молоком, всякое утро обнимать его с неистощимой материнской любовью, обмывать его, грязненького, по сту раз переодевать его в самые красивые платьица, которые он непрестанно рвет; но не отвращаться от судорог этой шальной жизни, а уметь претворить ее в живой шедевр, который говорит всем взорам – в скульптуре, всем умам – в литературе, всем воспоминаниям – в живописи, всем сердцам – в музыке, – вот в чем заключается Выполнение и Труд, связанный с ним.

Оноре де Бальзак. Кузина Бетта

1

Теперь, когда мы рассмотрели основные роли Соленика, станут яснее общие особенности его таланта, своеобразие его творческой индивидуальности. Это своеобразие нагляднее при сопоставлении Соленика с Щепкиным.

Соленик не составляет здесь исключения: чтобы понять любого крупного российского актера XIX века, по крайней мере первых двух третей этого века, мы обычно сопоставляем его со Щепкиным. Многое заставляет прибегнуть к подобному сопоставлению: и те широкие творческие связи, которые установились между Щепкиным и большинством его современников-актеров, и влияние, которое он на них оказывал, и, наконец, с точки зрения истории театра просто то, что они жили и работали одновременно. Можно ли исчерпывающе судить о географическом положении островов, если забыть про существующий рядом материк? Можно ли говорить о своеобразии таланта актера и его роли в истории театра, не соотнося его с центральной фигурой времени – со Щепкиным?

Соленик и Щепкин хорошо знали друг друга лично, неоднократно встречались и несколько раз играли вместе. Первая из известных нам встреч Щепкина и Соленика – это уже упоминавшееся выступление их в Вознесенске в августе 1837 года, когда, по словам Рымова, «внимание публики к нашему артисту было так же велико, как и к московскому». Надо думать, что внимание к Соленику проявила не только публика, но и сам Щепкин, всегда в высшей степени чутко реагировавший на появление нового, молодого таланта (в том же 1837 году оба артиста выступали вместе в Одессе, в водевиле «Матрос»; Щепкин играл матроса, Соленик – Петра). Очевидно, еще в Вознесенске и Одессе Щепкин весьма лестно отозвался об игре Соленика: по крайней мере рецензент «Харьковских губернских ведомостей» писал в начале 1841 года, имея в виду какое-то хорошо известное местным театралам высказывание Щепкина: «Да, талант г. Соленика, о котором с большой похвалою отзывался сам Щепкин, есть лучшее украшение нашей труппы»[135].

Что означала для Соленика похвала «самого» М.С. Щепкина?

А.В. Щепкин, вспоминая о том, что Соленик в украинских ролях «приводил в восхищение самого М.С. Щепкина», делает такое характерное прибавление: «Это была еще одна почтенная черта Щепкина: он всегда радовался чужому таланту и никогда не желал уменьшить его достоинства. Когда с ним говорили о каком-нибудь артисте и спрашивали его мнение, он делал оценку таланта так верно и с такой точностью и удовольствием, будто говорил о стоимости дорогих монет, в то же время любуясь ими. …М.С. Щепкин в молодости так одиноко проходил дорогу труда, что хорошо понимал, какую пользу могли принести поддержка и совет каждому начинающему свое поприще»[136].

Итак, это была для Соленика и авторитетная оценка его творческих возможностей, самая точная, какую он мог от кого-либо услышать; и знак расположения великого артиста, бывшего на двадцать три года, то есть почти на четверть века, его старше; наконец, просто дружеская поддержка сильной доброй руки. Слово Щепкина высоко ценилось в любом городе, в любом театре, но нигде оно не воспринималось так живо, как в труппе Штейна, а затем Млотковского, где еще все напоминало о первых шагах «артиста-чародея» и где его продолжали считать «своим». Недаром щепкинское благословение словно шло за Солеником на всем протяжении его театрального поприща…

Щепкин во время гастрольных поездок по России часто выступал в Харькове, где его встречали не то чтобы как дорогого гостя, а скорее как родного сына, который наконец-то выбрал время навестить своих стариков-родителей… Так принимали Щепкина харьковские зрители в июне 1842 года. «Восемь представлений дано было кряду, в которых он участвовал, и каждый раз театр был полон»[137], – сообщал в «Репертуаре и Пантеоне» корреспондент из Харькова.

Во время приезда Щепкина летом 1842 года Соленика не было в Харькове – он выступал на сцене курского театра. Но в сентябре следующего года Щепкин не только застал Соленика в Харькове, но и участвовал с ним вместе в одном спектакле – а именно в «Скупом» Мольера, поставленном 4 сентября 1843 года. Щепкин занимал в комедии роль Гарпагона, его игра носила на себе «печать глубокого изучения». Соленик тоже играл «очень недурно»[138], как подчеркивал рецензент «Харьковских губернских ведомостей». В рецензии не говорится, кого играл Соленик, но из другого отчета[139] мы знаем, что он исполнял обычно в этой пьесе роль Жака, повара и кучера Гарпагона.

Во время гастролей 1843 года Щепкин, наверное, не раз выступал вместе с Солеником, однако скудные и нерегулярные газетные отчеты и рецензии не дают нам об этом более определенных сведений.

Трудно судить также, играл ли Щепкин вместе с Солеником в мае-июне 1845 года, хотя известно, что Щепкин в этот свой приезд в Харьков выступал чуть ли не каждый день и что Соленик был в это время в составе харьковской труппы… Но бесспорно одно: оба артиста в эти два месяца неоднократно встречались.

В последний раз Щепкин гастролировал в Харькове в 1850 году, когда Соленик также находился в составе харьковской труппы. Но это не было последней встречей двух артистов. Театральные скитания свели их вместе еще раз летом 1850 года, на одесской сцене, за несколько месяцев до смерти Соленика…

Многолетнее общение двух актеров придает особый вес высказываниям Щепкина о Соленике. Самое полное из этих высказываний записано сыном Щепкина, Александром Михайловичем:

«Об известном украинском актере Соленике М.С. Щепкин отзывался, как об одном из замечательных артистов… „Это был человек с громадным дарованием, – говаривал М.С., – которому отчасти вредил на русской сцене его польский акцент, слышный в выговоре. Он постоянно и вполне заслуженно пользовался любовью публики“»[140].

2

Соленика часто называли «харьковским Щепкиным», определяя этим не только его выдающееся положение в труппе, но и особенности его дарования. В таланте Щепкина и Соленика было много схожего, несмотря на то что внешне артисты мало походили друг на друга. Правда, оба были небольшого роста и обладали несильным голосом; оба были нетеатральны, обычны; но стройная фигура Соленика давала ему ряд преимуществ над Щепкиным, начавшим полнеть еще смолоду и с трудом исполнявшим роли молодых, худощавых людей. Соленик, например, в отличие от Щепкина, мог являться в роли Хлестакова. Но зато он не играл солидного Сквозник-Дмухановского.

Сходство талантов Щепкина и Соленика начиналось с неподдельной живости и чувствительности игры. Известно, что С.Т. Аксаков считал «чувствительность и огонь» двумя главными элементами дарования Щепкина, а Белинский даже упрекал артиста в «излишестве чувства и страсти», которое порой мешало ему царствовать в роли, вести ее спокойно, обдуманно, размеренно.

По всему видно, что игре Соленика тоже была присуща чувствительность и живость. Он легко вдохновлялся ролью. Он буквально горел на сцене. «Соленик обладает редким качеством, – отмечал в 1848 году Рымов, – с опытностью старого артиста он соединяет в себе пылкость новичка»[141]. Всегда кажется, что это первый дебют его, – приходил к выводу рецензент.

Другой автор, С.М., говоря о «чрезвычайно живой игре» Соленика, писал: «На сцене он как будто дома; зная сцену в совершенстве, он никогда и ни в каком случае не впадает в замешательство, не постигает затруднений, не ведает трудностей… Живость и одушевление игры его вошли в поговорку. Г. Соленик наш харьковский Щепкин»[142]. Интересно, что обычный вывод – «наш харьковский Щепкин» – здесь прямо делается из замечания о «живости и одушевлении» игры Соленика.

Видимо, и Соленику приходилось слышать упреки в «излишестве чувства» – по крайней мере так следует понимать замечание Рымова: «Мы видели когда-то Соленика в роли Матроса и заметили в нем один только недостаток – слишком сильное увлечение ролью»[143].

Но какова подоплека этого замечания? И только ли упрек заключен в нем? Надо помнить содержание популярного в то время водевиля Соважа и Делюрье – о маленьком человеке, простом матросе, который после многолетних скитаний возвращается на родину и видит, что его семья стала ему уже чужой, – чтобы вполне понять источник этого «слишком сильного увлечения ролью» Солеником. У него, как и у Щепкина, подобный недостаток был, собственно, продолжением сильной стороны его таланта – а именно полнейшего слияния с образом, безраздельного увлечения чувствами, переживаниями, жизнью создаваемого характера.

Главная точка соприкосновения их талантов заключалась именно в естественности, натуральности игры.

В ту пору понятие естественности игры не являлось само собой разумеющимся, как это может нам показаться теперь. Играть просто, натурально, правдиво – эти принципы приходилось отстаивать, разъяснять, защищать…

В те годы развитие реалистического стиля на русской сцене, необходимость борьбы с ложноклассицистической манерой игры требовали полнейшего слияния актера с образом, ради которого им как бы забывалась «идея целого».

Белинский писал в статье «„Гамлет“. Драма Шекспира…»: «Актер… живет жизнью того лица, которое представляет. Для него существует не идея целой драмы, но идея одного лица, и он, понявши идею этого лица объективно, выполняет ее субъективно. Взявши на себя роль, он уже – не он, он уже живет не своей жизнью, но жизнью представляемого им лица»[144].

Щепкин в свою очередь говорил, что искусство актера заключается в забвении «своей личности» и полном слиянии с образом. «Влазь, так сказать, в кожу действующего лица», – советовал он своему ученику, замечательному актеру Шумскому[145].

Этот тезис о «влезании» актера «в кожу действующего лица», который опять может показаться нам столь простым и само собой разумеющимся, на самом деле был громадным шагом на пути становления сценического реализма, требовал мужественной борьбы с рутиной, с предрассудками.

Взять хотя бы обязательность разделения актеров на амплуа. Это был очень живучий предрассудок; он, несмотря на тот мощный удар, который нанесли ему Щепкин и другие великие актеры XIX века, еще долго сохранял права гражданства – с ним вынужден был бороться и К.С. Станиславский. В первой же половине позапрошлого столетия понятие «амплуа» являлось одним из краеугольных камней актерского искусства.

В чем оно заключалось? В своеобразной специализации артистов: каждый из них словно был прикреплен к одному какому-либо кругу ролей, считавшихся более всего соответствующими его внешним данным, привычкам, темпераменту, таланту. Это была его отрасль искусства, в которой он чувствовал себя лучше всего подготовленным.

Постоянными были и приемы игры актера: ведь он играл не конкретного, каждый раз неповторимого человека, а свое амплуа.

Так спектакль распадался на десяток амплуа, а каждое амплуа в свою очередь на ряд установившихся штампов…

Конечно, замечательные русские актеры XVIII – первых десятилетий XIX века умели оживлять амплуа, находя в нем правдивые, выразительные средства игры; они словно разрывали амплуа изнутри, но все же это был обруч, и обруч довольно тесный, который задерживал естественное развитие их искусства.

Все это позволяет понять, насколько неслучайно замечание Н. Мизко об игре Соленика: «…у Соленика… каждая выполняемая роль не была только олицетворением типа мужика, лакея, купца, немца или чиновника; но каждый тип представлял зрителям то лицо, которое избрано автором пьесы для изображения того или другого типа. Не только достигнуть подобного исполнения ролей, но даже постигнуть необходимость и возможность такого исполнения есть уже доказательство необыкновенной артистической натуры…»[146] Мизко прав: нужен был огромный талант Соленика, чтобы вот так, «просто» отказаться от амплуа. Как и Щепкин, Соленик шел в каждой своей роли не от амплуа, то есть не от человека вообще, а от конкретного, индивидуализированного образа, обогащая его тысячей неповторяющихся, живых штрихов.

3

Но было между Щепкиным и Солеником одно принципиальное различие.

Делясь своими мыслями об игре знаменитой французской актрисы Рашель, Щепкин в 1854 году писал: «Главное скажу, что она ясно показала, как важно изучение. Да! Актер непременно должен изучить, как сказать всякую речь, не предоставляя случаю или, как говорят, натуре, потому что натура действующего лица и моя – совершенно противоположны, и, наделяя роль своею собственною персоною, утратится физиономия игранного лица… Если и не одушевишь ее, все же не все дело пропало. Скажут „холодно“, а не „дурно“»[147].

Щепкин впервые на русской сцене так возвысил изучение, труд, работу актера над образом. Он даже готов был решить традиционное противопоставление – вдохновение или труд – в пользу последнего: все же «скажут холодно», а не «дурно».

Самое строгое отношение к себе и товарищам по сцене; непрекращающаяся работа над ролью, над образом; постоянная проверка фантазии реальностью – эти качества выдвинули Щепкина на совершенно особое, до тех пор невиданное в истории русского театра место. Труд стал органической частью творческого облика Щепкина, а не просто прибавлением к его таланту, поскольку в конечном результате работы художника никогда нельзя определить, что является плодом этого труда и что – плодом таланта. В нем все талант и все одновременно мастерство.

Щепкинская игра опиралась столько же на вдохновение, сколько на обдуманное техническое освоение роли. О запоминании им текста роли не приходится и говорить.

Иное дело – Соленик. Это был актер другого склада, талант во многом стихийный, полагавшийся более на вдохновение, чем на продуманную и кропотливую работу. Интуиция заменяла ему изучение, догадка и мгновенное соображение – анализ.

«Понимание практической жизни, – писал о Соленике один из его друзей, – знание людей и общества, многосторонняя опытность при внутреннем художественном такте давали ему средства быстро угадывать и воспроизводить характеры. Будучи человеком, что называется, бывалым, он с одного раза, из одной беседы, из одного обстоятельства понимал и определял многих людей верно и окончательно»[148].

Щепкин тоже обладал большим жизненным опытом, прекрасно знал быт и нравы различных социальных групп и сословий, с которыми сталкивала его судьба, умел быстро и проницательно угадывать людей; но он понимал, что опыт и интуиция должны соединяться с изучением, с техникой – только тогда опора артиста будет крепкой, надежной. Соленик переносил центр тяжести на опыт, интуицию, вдохновение, и оттого все его развитие как артиста приобрело несколько однобокий характер.

А. Кульчицкий писал в 1841 году о Соленике: «Этому дорогому камню нужна только искусная полировка, и вы увидите, как заблестит он разноцветными огнями»[149]. Но только ли во внешней отделке, в «полировке» заключалась суть дела? Остановимся на «импровизациях» Соленика, которые привлекали к себе внимание многих его современников.

Соленик, как мы уже знаем, разделял общую слабость тогдашних актеров и плохо учил роли. В водевиле «Зоя, или Любовник напрокат», читаем мы в одной рецензии, Соленик играл «очень хорошо, хотя роль знал очень не хорошо»[150]. Но каким образом удалось ему исполнить роль, да еще «очень хорошо», при незнании ее текста? – Соленик умел импровизировать на сцене.

По поводу его импровизаций в критике разгорелась даже небольшая полемика. Опровергая мнение Рымова, постоянного рецензента Соленика в «Харьковских губернских ведомостях», другой рецензент, Н.И.М., писал в 1848 году: «В суждениях автора (то есть Рымова. – Ю.М.) о даровании г. Соленика есть много справедливого, но в то же время видно много и пристрастия. Автор приписывает ему много такого, чего у Соленика никогда не бывало; и ставит ему в достоинство недостатки. Г. Соленик действительно актер замечательный! Но беганье по сцене, повторение одного слова по нескольку раз, махание руками, что автор статьи относит, вероятно, к живости и одушевлению, – происходит иногда от незнания ролей и дурных привычек, и чрезвычайно портит игру г. Соленика»[151]. Отвечая на этот упрек в 1852 году, уже после смерти Соленика, Рымов в своих воспоминаниях вновь взял под защиту его манеру импровизировать: «говорили: он находчив, он умеет сочинять на сцене, и этим иногда сбивает с толку тех, с кем играет. Это неправда. Не раз мы сами нарочно следили за ним в коротко знакомых нам ролях и убеждались, что он говорил их слово в слово. Действительно, он был находчив, как умный актер; умел кое-что кстати прибавить; но это не только не спутывало лиц, окружавших его на сцене, а напротив, часто выручало их, если они сами выходили не вовремя или проглатывали необходимые фразы».

Кто же был прав – Рымов или Н.И.М.? Достоинством или недостатком игры Соленика являлась его импровизация? Вопрос решается не так просто.

Несомненно, Соленик обладал ярким импровизаторским талантом, умением сочинять «кстати», оставаясь верным содержанию, духу намеченного в пьесе образа. Это был актер, много перенявший от традиций старого народного театра, репертуар которого составляли устные драмы, а также от зародившегося на Украине вертепного театра, где так ценились находчивость, остроумие, умение «складно» выдумывать. Импровизации Соленика восхищали не только Рымова; артист Александринского театра А. Алексеев, игравший в 1849–1850 годах вместе с Солеником, писал, что тот импровизировал обычно так, что «незнающий хорошо пьесы и не догадывается об его импровизации», – и противопоставлял Соленика «толпе актеров-зубрил».

Алексеев вспоминает следующий «образчик импровизаторской способности Соленика».

Идет водевиль «Зятюшка», в котором Соленик играет главную роль – г-на Леду. Г-жа Пивар посылает своего зятя, то есть Леду, усмирять разгневанного извозчика. Вскоре Леду возвращается – на его лице признаки понесенного поражения, в руках – помятая шляпа. «Утешьтесь, зятюшка, я вам куплю новую шляпу, поярковую», – произносит г-жа Пивар очередную реплику (ее играет артистка Ладина) и вдруг вместо слова «поярковая» она говорит: «фаянсовую». Фаянсовая шляпа! Очень чуткая к ляпсусам актеров публика разражается неистовым хохотом. Исполнители – в растерянности, но тут «как ни в чем не бывало, точно по пьесе», на авансцену выходит Соленик и произносит целый монолог о «фаянсовых шляпах»:

– А ведь маменька права, – говорит он, – что фаянсовая шляпа с успехом могла бы заменить цилиндр. Фаянсовая шляпа имеет массу преимуществ, и отчего на самом деле не изобретут таковой! Во-первых, она не боялась бы дождя, во-вторых, не требовала бы ремонту, в-третьих, всегда была бы чиста. Положим, ее хрупкость требовала бы большой осторожности, но это отлично, мы стали бы ее класть на безопасные места, и ее долговечность таким образом была бы гарантирована. Мы бы не ставили ее на стулья, как делаем с этими шляпами, на которые садятся и мнут, да и извозчики обходились бы с ними деликатнее: разбей-ка он на мне фаянсовую шляпу, я его, каналью, в квартал с поличным, ну а с смятым цилиндром как его притянуть? Скажет: «Таков и был». Чем я докажу его свежесть?.. Итак, маменька, закажите мне на заводе фаянсовую шляпу, – я быстро введу ее во всеобщее употребление, и ваше имя мудрым изобретением будет прославлено…

Зрители прислушиваются к монологу Соленика, и смех затихает. Актеры понемногу приходят в себя, и водевиль, как говорит Алексеев, продолжает идти «своим чередом»[152].

Нужно подивиться находчивости Соленика, сумевшего в своем балагурстве не только остаться верным духу пьесы, но даже обыграть некоторые ее сюжетные моменты (намек на извозчика, который, будь на г-не Леду фаянсовая шляпа, обошелся бы с ним «деликатнее»).

Но импровизация Соленика таила в себе немало опасностей. Соленик мог «выручить» актера, если тот вдруг сбивался на сцене, – это и дало Рымову возможность утверждать, что Соленик поддерживал других исполнителей; но в то же время он мог помешать общему исполнению роли или по крайней мере существенно ослабить ее силу. Ведь импровизация Соленика вызывала необходимость того, чтобы и другие актеры столь же весело, непринужденно, изобретательно подхватывали его импровизации; иными словами, она требовала другого типа игры, другой общей установки, уместной, скажем, в русском народном театре или в итальянской commedia del’arte, но никак не в том театре, который ориентируется на твердый авторский текст. Да и самому Соленику при воплощении им на сцене образов классического репертуара, при создании устойчивых, определенных, законченных характеров его импровизации были только помехой. Это признавал и такой защитник импровизаторской манеры Соленика, как Рымов. Когда Соленик, игравший в «Женитьбе» роль Кочкарева, «позволял себе пропускать и изменять кое-что», Рымов отдал должное его «редкой находчивости», но заметил, что в таких произведениях, как комедия Гоголя, это совсем неуместно…

Импровизаторская манера вместе с недостаточным техническим освоением роли была у Соленика не просто внешней недоработкой, которая легко поддавалась устранению, но создавала другой тип игры, другой тип актера – увы, гораздо более характерный для своего времени, чем тот, который воплотил в себе Щепкин.

Конечно, причина была не столько в самом Соленике, сколько в тех особенностях харьковского театра, о которых мы говорили. Талант Соленика, во многом необузданный, стихийный, был в свою очередь воспитан и сформирован родной ему актерской средой. Интересен и противоположный факт: Щепкин, который так возвысил изучение, кропотливый и черновой труд в актерском искусстве, первый стал заботиться об ансамбле всей пьесы. Соленик этого не делал, да и по условиям тогдашнего харьковского театра делать не мог.

То, что это было принципиальное противоречие, подтвердилось в последний год жизни Соленика, во время пребывания его в одесском театре, когда он столкнулся с другой системой игры, с артистами иной подготовки – и не сумел приспособиться к новым условиям. Но об этом мы скажем в своем месте…

Все это отзывалось прежде всего на самом Соленике, в известной мере ограничивало его развитие как актера.

Соленик сделал для русского театра очень много, но все же меньше, чем он мог бы сделать. И это особенно обидно не только потому что он обладал «громадным дарованием» (Щепкин), но и потому что по некоторым особенностям своего таланта, по внутренней, инстинктивной наклонности к правде и естественности был очень близок к Щепкину – быть может, ближе, чем кто-либо другой из актеров его времени. Но ему была незнакома целеустремленность и последовательность щепкинских исканий, щепкинской работы над собой, он не умел лелеять свой талант, как мать ребенка, претворять его, по слову Бальзака, «в живой шедевр» искусства.

4

В 1810 году, в самом начале своего творческого пути, Щепкину довелось присутствовать на любительском спектакле князя П.В. Мещерского, известного вельможи и театрала. Игра Мещерского, который «первый в России заговорил на сцене просто», произвела на молодого артиста огромное впечатление. «Как я не догадался прежде, что то-то и хорошо, что естественно и просто!» – подумал Щепкин и твердо решил играть так, как играл Мещерский.

Но оказалось, что это не так легко. «Каково же было мое удивление, когда я вздумал говорить просто и не мог сказать естественно, непринужденно ни одного слова…

Мне никак не приходило в голову, что для того, чтобы быть естественным, прежде всего должно говорить своими звуками и чувствовать по-своему, а не передразнивать князя»[153].

Ситуация, описанная Щепкиным, почти полностью повторилась через четыре десятилетия в Одессе, когда Гоголь читал артистам местного театра комедию Мольера «Школа жен». «Чтение Гоголя, – вспоминал артист А.П. Толченов, – резко отличалось от признаваемого при театре за образцовое отсутствием малейшей эффектности, малейшего намека на декламацию. Оно поражало своей простотой, безыскусственностью и вместе с тем необычайной образностью…»

Казалось бы, что может быть проще, как читать просто, так, как Гоголь. Но не тут-то было! «Перенять манеру чтения Гоголя, подражать ему, – было бы невозможно, потому что все достоинство его чтения заключалось в удивительной верности тону и характеру того лица, речи которого она передавал… Тут подражанию не может быть места»[154].

Так, из своего личного опыта, и Щепкин, и актеры, слушавшие Гоголя, вывели любопытную закономерность. Чем более верен художник «тону и характеру» действительности, тем он должен быть самостоятельнее, оригинальнее. Подражая кому-либо, нельзя быть естественным. Последовательно реалистическая манера игры просто не оставляет места для копирования самых высоких образов.

Не случайно современники, писавшие о сходстве дарований Щепкина и Соленика и даже называвшие последнего «харьковским Щепкиным», настойчиво подчеркивали его самостоятельность.

«Проникнуться до лиризма своей ролью, понять ее умом и сердцем, ясно и всесторонне сознать ее проявление и выражение в практической жизни, в действительности, и сохранить, при этом, надлежащую драматическому артисту объективность – вот одно из существенных достоинств таланта Соленика, таланта в высшей степени самостоятельного»[155].

Сохранить свою самостоятельность, а значит естественность и правдивость игры, было особенно трудно провинциальным артистам, которые обычно находились под большим влиянием столичных знаменитостей. Подчас они открыто копировали их игру, так что во многих провинциальных театрах были свои Мочаловы, Самойловы, Живокини… Сильный, негнущийся талант Соленика всегда горел своим ровным огнем. «При столкновении на сцене со столичными знаменитостями… другие наши, очень недурные актеры как-то уходили в тень, – Соленик всегда стоял на самом видном месте. Подобное явление в провинции и перед зрителями, давным-давно привыкшими к артисту, согласитесь, большая редкость!» – писал в своих воспоминаниях Рымов.

При разборе отдельных ролей Соленика нам не раз приходилось обращаться к деятельности Щепкина. Это понятно: творческие усилия обоих артистов развивались во многом параллельно, отражая и сходство их дарований, и общую закономерность развития русского театра, русского искусства. Но и в точках наибольшего приближения к творчеству Щепкина, скажем при создании сатирических образов, и в точках наибольшего от него удаления, как при работе над ролью Чупруна из «Москаля-Чаривника», – творчество Соленика всегда оставалось самобытным и оригинальным.

Глава VII. «Наш кружок в театре свой»

Если вам нужно честного человека, способного сострадать болезням и несчастиям угнетенных, честного доктора, честного следователя, который полез бы на борьбу, – ищите таковых в провинции между последователями Белинского.

И.С. Аксаков. Из письма родным

1

Уже современники Соленика, в том числе и те, которые называли его «харьковским Щепкиным», понимали, что Соленик вовсе не является «специфически харьковским» явлением. И дело не только в масштабе его дарования, в значении его для русской сцены, но и в тех непосредственных связях, которые существовали между харьковским театром, и в частности Солеником, с общественной и культурной жизнью всей страны. Сейчас, спустя почти два столетия, эти связи еще заметнее и неоспоримее. И прежде всего нашему взгляду отчетливо предстает то звено, которое непосредственно соединяло харьковский театр с передовыми общественным силами России – кружком Белинского. Здесь перед нами открывается интересная, неосвещенная страница истории русской общественной мысли и театра…

В письме харьковского литератора А.Я. Кульчицкого Белинскому от 13 сентября 1841 года есть такие строки: «Встреча в Харькове с своим кружком порадовала меня… У нас открыли новый театр, каменный, очень мило отделанный: это заняло меня на первых порах. Я совершенно отдался удовольствию и имел причину: интересы наши по этой части очень близки нам: наш кружок в театре свой»[156]. Кто же входил в «кружок», который так близко стоял к жизни харьковского театра? Это прежде всего сам А.Я. Кульчицкий, уже известный нам как автор ряда театральных рецензий; А.И. Кронеберг, знаток и переводчик Шекспира; сестра Андрея Кронеберга – Софья Кронеберг. К ним примыкали и другие лица, преимущественно из среды университетской молодежи.

Они обычно собирались в гостеприимном доме Кронебергов, где еще все напоминало о главе этого семейства, покойном профессоре Харьковского университета Иване Яковлевиче Кронеберге, о его трудолюбии, учености, большой и священнодейственной любви к науке. «Да, поистине это семейство редкое! Все члены его достойны любви и уважения, как явления благородные и замечательные. В них так много человеческого, истинного, прекрасного и самостоятельного, что не любить их могут только те, у кого в голове нет здравой мысли, а в сердце чувства»[157], – писал Кульчицкий.

Своим человеком был в харьковском кружке В.П. Боткин. Он вообще служил посредником между Белинским и харьковскими друзьями, регулярно переписывался с ними и, часто наведываясь в Харьков, привозил обычно с собой ворох литературных и иных новостей. По поводу одного из приездов Боткина Кульчицкий сообщал Белинскому: «Время, которое провел с ним в этот приезд, будет принадлежать к лучшим временам моей жизни. Переписка никогда не заменит личного свидания и беседы! Мы виделись почти каждый день; обед, большею частию, у него; вечер у Кронеберговых, добрых, милых Кронеберговых – и так проходило счастливое время, тихо, негромко…»[158]

Уезжая, Боткин обычно брал на себя всевозможные поручения; то он пересылал Белинскому «одно стихотворение Гете, превосходно переведенное Кронебергом», которое появлялось затем в «Отечественных записках»; то просил критика при разборе трагедии Шекспира «Ричард III» остановиться на переводе Андрея Кронеберга. Но зачастую поручения, данные Боткину, который слыл авторитетом в понимании сценического искусства, непосредственно относились к делам харьковского театра. Сохранилось неопубликованное письмо А.Я. Кульчицкого, в котором он просит Боткина раздобыть «какую-нибудь хорошенькую театральную новую пьеску, драмку или водевиль» для бенефиса Протасовой-младшей. В этом же письме он упоминает Соленика как лицо, хорошо знакомое Боткину[159].

Александр Яковлевич Кульчицкий занял ведущее положение в «кружке» друзей. Воспитанник Харьковского университета, «кроткий» мечтатель и «романтик» по характеру и титулярный советник по чину, Кульчицкий пятый год исполнял обязанности мелкого чиновника при городской полиции – служба, которой он глубоко и мучительно тяготился. Главные интересы Кульчицкого лежали, конечно, вне «тяжкой сферы протоколов, регистров, докладных записок». Три страсти владели его душой: любовь к театру, к творчеству Гоголя и к Белинскому, из которых последняя была, пожалуй, самой сильной.

Горя страстным желанием «ближе познакомиться с тем человеком, которого давно привык… любить и уважать» и в то же время мучимый сомнениями и провинциальной застенчивостью, Кульчицкий написал 28 января 1840 года свое первое письмо Белинскому. Роль посредника и здесь сыграл В. Боткин, который чуть не силой водил пером Кульчицкого. Через несколько месяцев Белинский отвечал Кульчицкому: «Я давно полюбил Вас искренно, по рассказам Василия Петровича и Вашим к нему письмам… Поверьте, что я очень дорожу Вашим знакомством, – и позвольте упрекнуть Вас в излишней церемонности, с которой Вы приступили к знакомству со мною, как будто к делу великой важности… Сделайте милость, адресуйтесь ко мне как можно чаще, и не как только что не к чужому, а как к своему человеку»[160].

Это письмо буквально окрылило Кульчицкого, и уж без всяких «рефлексий и церемоний» он писал через несколько дней Белинскому: «Нужно ли говорить, какой это был для меня праздник! Я потерял аппетит и целый день кружил по комнате в каком-то неопределенном и тревожном духе. Страх мне хотелось тогда же поделиться моею радостью с теми, с которыми я привык делить и горе…»[161] Друзьями, с которыми Кульчицкий хотел поскорее поделиться радостной новостью, были, конечно, Кронеберги.

В следующем году, в конце лета, с рекомендательным письмом Боткина Кульчицкий приехал в Петербург и сам предстал перед Белинским. На этот раз Белинский трезвее оценил своего молодого друга, он отметил, что Кульчицкому недостает «демонических элементов», глубины и силы идейных исканий, но при этом не перестал уважать его и считать полезным: «…дай Бог побольше таких людей. Он человечен – этого довольно, чтобы любить его»[162].

Сам Кульчицкий довольно точно и образно охарактеризовал взаимоотношения с Белинским: Виссарион Григорьевич «дуб, в этом нет никакого сомнения; я же нежный плющ, Вас обнимающий…». Сказано в шутливой манере, но не без серьезного подтекста, как и объяснение в любви Белинскому из другого к нему письма: «Мне стыдно и горько, что я до сих пор не умел еще выразить Вам моего признания в любви! Да, Вис[сарион] Гр[игорьевич], я действительно влюблен по уши…»[163]

Далеко отстоя от Белинского по зрелости и глубине мысли, богатству духовной жизни, Кульчицкий был все же в известной мере единомышленником великого критика, деятелем полезным и необходимым. Он являлся одним из тех замечательных русских интеллигентов 40-х годов, в ком могучая проповедь Белинского вызвала ответную волну. Он недаром всей душой потянулся к Белинскому, необыкновенно остро почувствовав в нем не только выдающегося литератора, но и воплощение всего светлого в жизни – ее идеалов, красоты, смысла, которого так недоставало в существовании самого Кульчицкого, мелкого провинциального чиновника. Он преданно, до фанатизма полюбил Белинского и, как умел, стал пропагандировать его идеи. В этом проявилось положительное влияние Кульчицкого, распространившееся и на харьковский «кружок», и за его пределы.

В Харькове внимательно следили за журналами, с нетерпением ждали статей Белинского. В письме Белинскому от 18 января 1841 года Кульчицкий от имени всего «кружка» называет «Отечественные записки» журналом, «столько любимым нами с некоторого времени». «С некоторого времени» – это, конечно, с момента прихода в журнал Белинского – в 1839 году.

В другом письме Белинскому, опять-таки не от своего только имени, Кульчицкий говорит: «Мы почитываем иногда Ваши статьи с особенным наслаждением, и жалеем, что это достается так редко. Судим и рядим по-своему, и куда как рады, если встретим нечто такое, что принадлежит общему Вашему кружку, бывшему Наблюдательскому, нынче рассеянному. Чрез милого Василия П[етровича] Боткина мы посвящены несколько в таинства его…»[164]

Влияние Белинского решительно определило направление театрально-рецензентской деятельности Кульчицкого – так же как и другую сильнейшую его страсть – любовь к Гоголю.

Письма Кульчицкого буквально пестрят гоголевскими словечками и выражениями. Он развивает его мотивы, образы. Он подчас и шагу не может сделать без того, чтобы не вспомнить Хлестакова, Сквозника-Дмухановского, Землянику, Бобчинского с Добчинским или Поприщина. Это не просто сильнейшая любовь к Гоголю, что само по себе являлось заслугой в годы, когда вокруг творчества писателя еще кипела борьба. Гоголь, без сомнения, субъективно близок Кульчицкому, который остро чувствует сам склад его юмора, фантастики, обаяние его простодушно-лукавой иронии. Не случайно Кульчицкий как литератор был сильнее всего там, где он переходил от туманных для него философических проблем к живым зарисовкам городского быта, «сцен с нашей исправительной полицией» и т. д. Эту способность Белинский ценил в нем больше всего, находя в его письмах «столько юмору, столько неподдельного милого и добродушного остроумия» и уговаривая его приняться за физиологические очерки для «Отечественных записок». Этот совет Кульчицкий выполнил несколько позднее, когда под псевдонимом Говорилин напечатал «Омнибус», «Дагерротип» и другие очерки. В них, кстати, тоже проявилось сильное влияние Гоголя.

Внутренняя близость к гоголевскому творчеству оказалась счастливым свойством натуры Кульчицкого. Благодаря ему он был особенно чуток к сатирическому, комическому направлению в театральном искусстве, и прежде всего к творчеству Соленика, о котором Кульчицкий писал обычно обстоятельно, увлеченно и, видимо, не без пользы для самого артиста.

В «Харьковских губернских ведомостях» Кульчицкий регулярно печатал театральные обзоры и рецензии. В них он пытался на практике применить и развить идеи, почерпнутые из сочинений Белинского. Кульчицкий – убежденный сторонник естественной и правдивой манеры игры, образец которой он видит в Соленике. Он требует от пьесы содержательности, глубины мысли и отвергает те произведения, которые «нисколько не рисуют нам лица, характеры», «эти уродливые, с кровавыми и пошлыми принадлежностями, драмы французской мануфактуры; эти безжизненные водевили с их плоскими остротами…»[165].

Кульчицкий не только стремился воздействовать на харьковский театр в духе идей Белинского. Он пытался вовлечь критика в театральные дела харьковской труппы.

Есть ли у нас доказательства того, что Белинский знал о Соленике? В одной рецензии, написанной в начале 1841 года, критик между прочим обронил следующую фразу: «Обыкновенно у нас после азбуки учат складам: бри, ври, вжи, вздры и тому подобным „славностям“, как говорит один юморист, прославившийся своим талантом на роменской ярмарке»[166]. В академическом издании Полного собрания сочинений Белинского в примечании к этому месту сказано, что, по всей вероятности, речь идет о Соленике, «неоднократно участвовавшем в театральных постановках на ярмарке в Ромнах», и что «источником сведений о Соленике для Белинского мог служить Щепкин». Это предположение вполне допустимо. Характер отзыва Белинского не оставляет никаких сомнений, что под «юмористом» он имел в виду комического актера, причем именно провинциального актера: ни о Щепкине, ни о другом каком-либо столичном актере, выступавшем в Ромнах, не было надобности говорить как об актере роменском, прославившемся на тамошней ярмарке. В Ромны же, как мы знаем, регулярно приезжал Соленик в составе харьковской труппы.

Но сведения о Соленике Белинский мог почерпнуть не только от Щепкина, но и от своих харьковских друзей, а также от Боткина.

По приезде же в Петербург Кульчицкий, вероятно, не раз говорил с Белинским о Соленике.

Вернувшись в Харьков, Кульчицкий 13 сентября 1841 года написал Белинскому письмо, в котором между прочим сообщал о Соленике: «Ни в ком из действующих лиц нашей Талии и Мельпомены нет прямого художнического стремления к искусству, хотя есть актеры и актрисы с талантами! Один Соленик поглощает бездну комизма; но и он больше думает о испанских делах, чем о искусстве. А ведь это жалко и обидно; это нагоняет тоску, что свету божьему не рад».

Характерно, что Кульчицкий упоминает Соленика как лицо уже знакомое Белинскому, как бы продолжая прерванный незадолго перед тем разговор. (Что же касается столь резкой оценки труппы и самого грустного тона этого письма, то они объясняются тем, что оно написано в тяжелый период жизни харьковского театра, когда после открытия нового здания дела Млотковского шли с каждым днем все хуже и хуже. Свежему взгляду Кульчицкого, только что вернувшегося от Белинского из Петербурга, этот контраст между действительным положением дел и желательным показался особенно острым.)

Кульчицкий выступал со статьями о харьковском театре и в петербургской «Литературной газете», причем, как это видно из его писем, содействие в опубликовании этих статей оказывал ему Белинский. «Отчего перестали печатать продолжение моей статьи о харьковском театре?» – спрашивает Кульчицкий Белинского 4 июня 1840 года. «Покорнейше прошу похлопотать у г. Краевского, чтоб приложенная здесь статья была помещена в листах Литературной Газеты».

«В намерении принести сколько-нибудь пользы нашей сцене, начинаю вести театральную хронику Харькова», – сообщает Кульчицкий в своей первой статье в «Литературной газете» и разбирает спектакль 11 октября 1839 года. В отчете же о следующем спектакле, 12 октября 1839 года, Кульчицкий спешит порадовать читающую публику появлением нового таланта – Рыбакова, который «с самых первых слов» «стал… на точку истины в искусстве…»[167].

Кульчицкий был своим человеком в харьковском театре и не пропускал почти ни одного нового спектакля. Он «имеет в театре кресло», как явствует из одного его письма Белинскому. Говоря о том, что «наш кружок в театре свой», Кульчицкий поясняет: «советы, статейки, часто распределение и назначение пьес…». Из этого видно, насколько далеко распространялось влияние Кульчицкого и его «кружка», имевших свой голос в решении сугубо внутренних дел труппы. И весьма благотворным для харьковского театра оказался тот факт, что это влияние осуществляли люди, для которых идеи Белинского и творчество Гоголя были высшими художественными ценностями.

2

Участие Кульчицкого в судьбе харьковского театра, его помощь Соленику – все это особенно наглядно проявилось в одном эпизоде.

В мае 1840 года, как мы уже знаем, в Харьков приехал артист Александринского театра Григорьев 1-й. П.И. Григорьев не отличался большим дарованием, но воспитанный, как говорил А.И. Вольф, «в хорошей школе», то есть в классицистических традициях, он умел приноравливаться к любой роли. При огромном внешнем разнообразии его игра имела одну особую черту: она безошибочно схватывала внешний рисунок роли, а подчас носила откровенно развлекательный характер. Была еще одна особенность Григорьева как актера, присущая не только ему одному и известная под названием «ложного», или «квасного», патриотизма. Как, скажем, Кукольник в драмах, так и Григорьев 1-й в своей игре усердно акцентировал аксиомы официальной идеологии.

Легко догадаться, что в театральной жизни своего времени Григорьев 1-й занимал место несколько более значительное, чем позволяли его дарования, ибо если верен афоризм Ларошфуко: «Короли поступают с людьми как с монетами: они придают им цену по своему произволу, и их приходится расценивать по курсу, а не по действительной цене», – то он особенно верен по отношению к артистам, художникам, писателям, «стоимость» которых нередко устанавливалась искусственно – произволом «королей».

Приезд Григорьева 1-й в Харьков только подтвердил эту истину.

4 июня 1840 года Кульчицкий писал Белинскому: «Ваш Григорьев наделал здесь чудес: наши превосходительные втащили его на пьедестал, осыпают „почестями“ и деньгами и в простоте сердца кричат: Cest un genie и Мочалов пред ним un laguais! Больно, право, это не заслуженное довольство шарлатанизма на счет упадка истинного дарования». Упоминание о «превосходительных» дает наглядное представление о том, какого рода зрители стояли за Григорьевым и создавали ему славу. Не менее красноречивым звучало в устах этих зрителей противопоставление Григорьева «плебею» Мочалову.

Соленик, Млотковская и другие замечательные актеры харьковской сцены разделили участь Мочалова: все они, по мнению «превосходительных», не выдерживали никакого сравнения с «гением» Григорьева.

Кульчицкий решил вступиться за справедливость. В «Харьковских губернских ведомостях» он поместил статью, в которой, остановившись на первых трех представлениях с участием Григорьева, сделал несколько трезвых, охлаждающих замечаний об его игре. Но этого мало. Кульчицкий хотел, чтобы голос против Григорьева, в защиту Соленика прозвучал в столичной прессе. И он вновь обратился за содействием к Белинскому.

«Хвастливость и чванство г. Григорьева мне надоели, – писал Кульчицкий критику в том же письме, – восторженность слепцов опротивела – покорнейше прошу пособить моему горю! Воображают, что в мои лета не должно сметь свои суждения иметь, и что наша столица сама преклоняет колена пред таким гением, как г. Григорьев».

Вместе с этим письмом Кульчицкий послал Белинскому статью, где, остановившись на спектаклях «Горе от ума», «Ревизор» и других, давал обстоятельный разбор игры Григорьева. Он остроумно высмеивал Григорьева, который «испытывает свои дарования» по всем ролям, когда от Кремнева и графа де Шеле (в драме «Поединок при кардинале Ришелье») перешел к Чацкому. «Желаем ему возможного успеха, но заметим, что, судя по нынешнему спектаклю, кажется, роль Чацкого создана не для него, или он не создан для роли Чацкого».

В эпизоде с Григорьевым Кульчицкий менее всего склонен был видеть тяжбу столичного актера со своими, провинциальными; или даже тяжбу малоталантливого актера с даровитыми. Его беспокоила принципиальная сторона дела. В незаслуженном возвышении Григорьева он почувствовал опасность для того реалистического направления театрального искусства, за которое он выступал и которое, по его мнению, было связано больше всего с именем Соленика.

Отмечая, что Григорьев не справился с ролью Чацкого, Кульчицкий поясняет: «Чем проще и естественнее, без малейших натяжек играет ее (роль. – Ю.М.), тем она будет лучше, то есть ближе к цели автора». Подобную же мысль высказывает Кульчицкий в связи с исполнением Григорьевым роли Городничего в «Ревизоре».

Вообще, когда дело касается Гоголя, голос Кульчицкого становится решительнее, тверже, его насмешки язвительнее – здесь он горой поднимается на защиту того, что считает оскорбленным…

Столичному гостю автор статьи открыто противопоставляет Соленика – и опять-таки не просто как талантливого, интересного актера, а как представителя принципиально иной манеры игры.

Белинский были рад получить статью Кульчицкого. В течение ряда лет он сам вел упорную борьбу с Григорьевым 1-м как водевилистом и как актером. Совсем недавно, 13 января 1840 года, в «Литературной газете» была помещена статья Белинского, содержащая отрицательный отзыв об игре Григорьева. «Вполне понимаю Ваше благородное негодование на успех Григорьева», – писал Белинский Кульчицкому[168].

Статья Кульчицкого «Харьковский театр (приезд актера Григорьева)» была опубликована в той же «Литературной газете» 3 июля 1840 года.

Эпизод с Григорьевым настолько заинтересовал Белинского, что он не только оказал содействие в публикации статьи, но и попросил сообщить ему, «какой эффект произвела она в Харькове».

Выполнить эту просьбу было нелегко: газета со статьей пришла в Харьков, когда сам Кульчицкий уезжал в Одессу. «Следовательно – главный эффект потерян». Но, возвратившись в Харьков, Кульчицкий еще застал отзвуки того возбуждения, которое вызвала его статья.

На самонадеянного автора, дерзнувшего иметь свое суждение, выступить против столичной знаменитости, посыпались оскорбления и упреки харьковских «превосходительных». Бедный Кульчицкий! Со своим «мечтательным», «кротким» характером он впервые почувствовал, что значит литературная, общественная борьба. «…В первый раз в жизни „нажил себе врагов“, что меня чрезвычайно заняло и утешило», – простодушно сообщал он Белинскому. И надо отдать должное Кульчицкому: нападки и угрозы не поколебали его позиции.

В числе нажитых «врагов» был, конечно, и сам Григорьев 1-й. Оскорбленный гений разослал Млотковскому и «другим лицам» письма, «где он бранит меня на чем свет и угрожает публично выставить меня в водевиле». В «кружке» Кульчицкого отнеслись к этим угрозам с юмором. «При сем случае Кронеберг Андрей завидует мне и просит, нельзя ли как-нибудь прилепить и его, – писал Кульчицкий Белинскому. – Впрочем, я не думал, чтоб Григорьев был так детски раздражителен и мелочен, а то бы я поговорил о нем откровеннее»[169].

Выступления Кульчицкого против Григорьева были одним из эпизодов борьбы за становление «реального» направления, проходившей не только в столицах, но и в провинции. Харьковский критик оказал ощутимую поддержку передовым силам своего театра, прежде всего Соленику, сделав это, как мы теперь можем установить, не без помощи Белинского.

Но на этом, если говорить о подробностях, не закончилась история с Григорьевым. Последний все-таки выполнил свои угрозы и, как умел, отомстил Кульчицкому. В водевиле «Макар Алексеевич Губкин» Григорьев прямо метит в Кульчицкого, которого он называет Вральчицким, и в позицию, занятую «Харьковскими губернскими ведомостями»: «Губернские статьи щелкопера Вральчицкого! – говорит один из персонажей водевиля. – Помилуйте, да какой же порядочный человек поверит этим статьям? Весь Харьков знает, что этот Вральчицкий шарлатан во всех статьях!»[170] И тут же, противореча самому себе, Григорьев оброняет ценное признание, что «там (то есть в Харькове. – Ю.М.) добрые люди… верят» этим статьям…

3

Но вернемся к харьковскому «кружку», к его роли в театральной жизни города.

Авторитетным лицом в Харькове был Андрей Кронеберг, человек большой культуры, с тонким поэтическим вкусом. Для него, как и для Кульчицкого, театр составлял в харьковской жизни чуть ли не единственную отдушину. Правда, по складу своего ума, несколько неподвижного, склонного к сосредоточенным кабинетным занятиям, Кронеберг избегал участия в повседневных заботах театра. В этом отношении он отличался от Кульчицкого, который хотя и был «мечтателем» и «романтиком», но жил целиком в современности, легко откликался на ее треволнения. Однако неподвижность и основательность Андрея Кронеберга, возмещавшая недостаток этих качеств у Кульчицкого, имела для харьковского театра свое положительное значение.

«Главным занятием» Кронеберга, как он сам говорил Белинскому, были переводы из Шекспира. Помимо «Гамлета», который в 1844 году вышел в Харькове отдельным изданием, Кронеберг перевел «Макбета», «Много шуму из ничего», «Двенадцатую ночь, или Что угодно» и, кроме того, написал статью об исполнении роли Макбета знаменитым негритянским актером Айрой Олдриджем.

Кстати, перевод «Макбета» был подготовлен Кронебергом специально «для здешней сцены», о чем он также поспешил сообщить Белинскому.

От Кронеберга в Харькове шел тот культ Шекспира, которому члены «кружка» придавали столь большое значение. «Эту зиму на нашем театре дадут, кажется, Ричарда III и Антония и Клеопатру Шекспира, – писал Кронеберг Белинскому в ноябре 1840 года. – Не знаю, чьи переводы. Но, слава Богу! Чем больше будут вводить на сцену Шекспира, тем лучше будут актеры, и поверьте, что придет время, когда будут удивляться, как могли пошлые водевили потешать всю Европу?»[171] Такую же мысль высказывает и Кульчицкий в одной из статей; он приветствует постановку на харьковской сцене «Кориолана», видя в Шекспире хороший урок для актеров и зрителей и противоядие против засилия плоских водевилей, уродливых мелодрам.

Хорошо осведомленный обо всех «занятиях» Кронеберга, будучи одним из первых читателей его переводов, Белинский высоко ценил его поэтический талант. Но, как и по отношению к Кульчицкому, он трезво оценивал слабые стороны харьковского затворника, которые стали особенно заметны позднее, когда Белинский пытался привлечь его к участию в «Современнике». «Кронеберг – только переводчик, – писал он Боткину, – а как сотрудник – хуже ничего нельзя придумать. Современное для него не существует, он весь в римских древностях да в Шекспире»[172].

Ближе к современности была другая участница «кружка», Софья Кронеберг. Умная, образованная девушка, она нередко помогала брату в его ученых занятиях; так, например, работая над статьей «Гамлет», исправленный г-ном Полевым (опубликована в «Литературной газете» за 1840 год), Кронеберг опирался на сделанное Софьей сопоставление перевода Полевого с французским переводом Летурнера, исправленным Гизо. Но при этом Софью не меньше волновали текущие события русской литературы и общественной мысли, и, во всяком случае, в распространении в Харькове идей Белинского ее роль была одно время не многим меньше, чем роль Кульчицкого.

Боткин писал Белинскому в феврале 1840 года: «Вообще, в Харькове имя твое, право, лучше известно, нежели в Москве, – а все через добрую Софью и Кульчицкого, – а „Наблюдатель“ считает Софья просто своим журналом, журналом своих близких людей…» И еще о Софье: «…она тебя хорошо знает, любит расспрашивать о тебе, – я уже не говорю о том, как она любит читать статьи твои…»[173]

Но, увы, активная деятельность Софьи Кронеберг в «кружке» продолжалась недолго. Не без грусти сообщал Кульчицкий в январе 1841 года Белинскому, что Софья Ивановна «выходит замуж, за одного младого юношу, отставного штаб-ротмистра, помещика с хорошенькими усиками…»

Очень интересным человеком был и Александр Станкевич, брат Николая Станкевича. В его знакомстве с Кульчицким, а может быть, и остальными членами «кружка» посредником оказался тот же Боткин, который давно знал Станкевича.

6 марта 1841 года Кульчицкий сообщил Белинскому: «Я познакомился с ним (А. Станкевичем. – Ю.М.) через Боткина в нынешний его приезд, и полюбил от души этого милого юношу.

Так приятна для меня эта находка здесь в Харькове, где людей не слишком-то много. Но странно, как мы с ним не познакомились прежде, живя в одном городе вместе два года!»

Знакомство с А. Станкевичем было для Кульчицкого тем более «приятно», что в его лице он приобретал еще одного друга Белинского. Великий критик был дружен с А. Станкевичем с юношеских лет. Николай Станкевич в письме от 29/17 октября 1837 года, наряду с «Виссарионом Неистовым», то есть Белинским, упоминает своего брата Александра – «как истинного члена компании братьев-Станкевичей»[174]. В том же году Белинский писал об Александре Станкевиче: «Он умный и образованный малый»[175].

И еще одна драгоценная нить шла через Станкевича – к Михаилу Семеновичу Щепкину. Сестра Станкевича, Александра Владимировна, в середине 40-х годов вышла замуж за Николая Михайловича Щепкина, сына великого артиста. Но сам Станкевич познакомился с М.С. Щепкиным еще до этого события, очевидно в начале 40-х годов, в Одессе. «Из рассказов Ал. Вл. Станкевича, – говорит его сестра, – мы знали много подробностей о жизни Щепкина, с которым они часто и много беседовали вдвоем…»[176]

Но повторяем: самую значительную роль в харьковском «кружке» играл все же Кульчицкий. Человек далеко не первостепенного таланта, колеблющийся, не уверенный в себе, постоянно страдавший от «чувства бессилия», как писал близко знавший его Н. Тютчев, Кульчицкий тем не менее представляет интерес, выходящий даже за рамки нашей темы.

Артист А.П. Толченов писал: «Мне кажется, литераторы еще мало знают о размере влияния Белинского на ту часть среднего, образованного общества, которое в литературе не высказывается, мемуаров о себе не ведет и вообще таит про себя свои сокровенные убеждения, руководясь только ими в своих действиях на жизненном поприще…»[177] Можно только повторить эти слова: мы говорим о России Белинского, о его огромном влиянии, но еще очень мало знаем, как конкретно осуществлялось это влияние, кто стоял за великим критиком… Фигура Кульчицкого помогает в некоторой мере восполнить этот пробел, хотя он и не принадлежал к тем безгласным людям, которых имел в виду Толченов, но, напротив, «в литературе высказывался» – и высказывался подчас довольно определенно… Но он являлся той характерной для своего времени фигурой, через которую влияние Белинского распространялось, росло в русском обществе, шло вширь, зачастую за счет глубины – это были неизбежные в таких случаях потери… в этом состоит интерес и значимость Кульчицкого как общественного типа.

И то, что Кульчицкий и его «кружок» стояли так близко к харьковскому театру, стремились в первую очередь на него распространить свое влияние, не могло пройти для театра бесследно. По крайней мере, задумываясь над причинами столь сильного развития реалистических тенденций на харьковской сцене, появления и расцвета здесь таких талантов, как Соленик, мы в числе главных факторов должны назвать воздействие идей Белинского, в распространении которых Кульчицкий и другие члены «кружка» были неутомимыми и полезными посредниками.

В одной из статей Кульчицкий говорит, что его критические выступления оказывают свое воздействие на Соленика: «С неизъяснимым удовольствием заметили мы, что с некоторого времени г. Соленик стал прилежнее изучать свои роли, стал обращать внимание на характеры, со всеми их принадлежностями, костюмом, манерами, физиономией»[178].

Было бы, конечно, наивно думать, что сам Соленик, человек огромного таланта и, по единодушным отзывам современников, острого проницательного ума, был не в состоянии усвоить то, что усвоил Кульчицкий. Дело не в этом: в распространении новых идей огромную роль играет интенсивность, с которой эти идеи отстаиваются и благодаря которой на людей большого таланта влияет зачастую литератор гораздо менее талантливый. Тем более, если он одухотворен идеями, обаянием, силой такого человека, как Белинский.

Кульчицкий писал как-то Белинскому: «Мы можем в целую жизнь и не встретиться более; жизнь, после которой – что и где будем, неизвестно; а все-таки есть какая-то потребность быть в памяти людей, некогда нам милых. Сегодня я ехал по должности, да и тут вдруг как-то пришел мне на мысль Пушкин с его богатою жизнью, с его возвышенной натурой, с его страстями, странствованиями, любовью и проч., что составляет жизнь, и мне как-то сделалось ясно бессмертие великих людей, которые свою жизнь умеют передать другим, из поколения в поколение, и так живо, что те обновляются ею, как своей собственной»[179].

Эти слова замечательны не только своей глубокой любовью к Белинскому, но и необыкновенно ясным пониманием того, что он, Кульчицкий, малоизвестный провинциальный литератор, несет в себе частицу души великого человека, который «свою жизнь умеет передавать другим»…

В начале 1842 года Кульчицкий переехал в Петербург на постоянное жительство. С его отъездом «кружок» харьковских друзей, ценителей изящного, любителей Талии и Мельпомены, фактически прекратил свое существование.

Кульчицкий был теперь вблизи Белинского, который по-прежнему любил его и ценил в нем «самое честное нравственное направление». В Петербурге Кульчицкий написал несколько юмористических очерков, в том числе брошюру об игре в преферанс, о которой Белинский отозвался также с похвалой. Но в общем его роль в кружке Белинского была не столь значительна и уж во всяком случае куда менее эффективна, чем в Харькове среди провинциальной «пустоты», которую он проклинал и из которой не чаял как вырваться «в Питер»…

В 1845 году Кульчицкий скончался в Петербурге от чахотки. Его похоронили на Волковом кладбище. Рядом с его могилой через три года выросла могила Белинского…

3

Кто же еще в Харькове писал о театре, влиял на театр, особенно после отъезда Кульчицкого? Это те рецензенты, чьи высказывания о Соленике мы уже приводили: Рымов (А. Барымов), редактор «Харьковских губернских ведомостей» (в 1852–1853 годах), фактически занявший после отъезда Кульчицкого место постоянного обозревателя харьковского театра; Виктор Дьяченко, воспитанник Института инженеров путей сообщения, впоследствии довольно известный драматург; «Харьковский старожил Wold Wolin» (то есть А. Данилов) и некоторые другие.

Все рецензенты, как это чувствуется в их статьях, хорошо осведомлены о делах харьковского театра, близки к нему – особенно Рымов. Они полны благодарности к «святилищу искусств», где, как пишет харьковский рецензент А.Д., «так часто проводил и провожу и краткие вечера свежей весны, и долгие ненастные вечера скучной осени, и нашего знойного полуденного лета, и нашей быстрой скоропреходящей зимы… Приятные вечера! Сколько воспоминаний они оставили в душе моей, в моем сердце…»[180]

Идейные позиции Рымова, Дьяченко и других авторов нельзя отождествлять с позицией Кульчицкого и его «кружка». В их статьях уже не чувствуется столь сильного влияния идей Белинского, творчества Гоголя. Нет у нас данных и о личных связях этих лиц с Белинским – подобных тем, которые установились между критиком и членами «кружка» Кульчицкого.

И все же можно сказать, что ни один из харьковских театральных критиков – пусть в менее определенной форме, чем Кульчицкий, – не избежал влияния идей Белинского. Это особенно относилось к молодым литераторам.

В 1845 году в «Репертуаре и Пантеоне» было опубликовано несколько уже упоминавшихся нами обширных статей о харьковском театре за подписью «Харьковский старожил Wold Wolin». За этим интригующим псевдонимом, составляющим до сих пор загадку для исследователей, скрывался не «старожил», доживающий «шестой десяток», а зеленый юноша, едва покинувший скамью Харьковского университета. В одной из тетрадей неопубликованных «Записок правоведа» Е. Розена мы нашли следующую запись: «Андрей Данилов… только в этом году кончил курс в Харьковском университете, он был не глуп и не без дарования… он очень недурно писал рецензии в тогдашнем репертуаре за 1845 год о Харьковском театре, они исполнены наблюдательности и остроумия, они писаны под формою Wold Wolin…»[181]

Спустя много лет, став уже настоящим «стариком», А. Данилов опубликовал заметку «Из воспоминаний старика», которая показывает, под чьим влиянием формировались его художественные вкусы. Вспоминая о приезде в Харьков Белинского и Щепкина летом 1846 года, Данилов пишет: «Они стояли в одном номере гостиницы, и мы, студенты, поклонники дарования обоих, вертелись вокруг них, чуть не ежедневно их провожая из театра»[182]. Здесь же Данилов называет себя в числе поклонников «громадного таланта» Мочалова, не раз приезжавшего в Харьков.

Столь высокие образцы заставляют Данилова в его статьях быть максимально требовательным по отношению к харьковским актерам. Он за истинную художественность и не прощает никаких отступлений к мелодраматизму, гаерству, утрировке. Жаль, что статьи Данилова в «Репертуаре и Пантеоне» за 1845 год остались единственным известным эпизодом его театрально-критической деятельности – возможно, здесь не обошлось без влияния его пагубной «страсти к кутежам и к карточной игре», о которой упоминает Е. Розен…

И в выступлениях других харьковских критиков чувствуются отзвуки идей Белинского. И кроме того, в этих выступлениях дает себя знать определенная общность позиции.

Виктор Дьяченко опубликовал в 1843 году статью «Мочалов в роли Гамлета на харьковском театре», в которой обращался к суждениям Белинского об игре великого артиста. Отмечая «неровность» исполнения Мочаловым роли Гамлета, Дьяченко все же приходил к выводу: «Кто не выносит из театра после игры г. Мочалова какого-то отрадного согревающего нас чувства, кто не находит в игре его хоть несколько чудных, высоких мгновений, воспоминание о которых так сладостно и дорого сердцу, – того не до́лжно пускать в театр…»[183]

Да, Боткин не зря писал Белинскому – правда, по поводу более раннего приезда Мочалова: «Когда Мочалов был в Харькове, то твоя статья о „Гамлете“ в „Наблюдателе“ была просто истаскана»[184].

Какой должна быть современная драма? На этот вопрос В. Дьяченко отвечает в другой статье о харьковском театре: «Общество требует драмы как картины жизни, в самом полном и деятельном ее развитии, комедии как верного зеркала нравов». В этой связи особенно интересно замечание Дьяченко о пьесах Мольера, которые в большинстве своем «не носят на себе никакого отличительного характера национальности и не выражают факта, относящегося непременно только к известному времени»[185]. Сходное суждение, как известно, высказывал Гоголь в статье «Петербургская сцена в 1835–1836 гг.»: «Его (Мольера. – Ю.М.) план обдуман искусно, но он обдуман по законам старым, по одному и тому же образцу; действие пьесы слишком чинно, составлено независимо от века и тогдашнего времени…»[186] В такой оценке Мольера русской критикой отчетливо проступало стремление к реалистической комедии, которая всеми своими корнями уходила бы в современность.

Чуть ли не единственное исключение среди харьковских рецензентов составлял Николай Сементовский, который, переехав в 1843 году в Петербург, стал сотрудничать в «Москвитянине» и в «Маяке». В театральных рецензиях, опубликованных еще до переезда, Сементовский высказал ряд суждений, встретивших отпор со стороны других авторов. Так, однажды он объявил, что первой актрисой харьковской сцены является Протасова-Ленская, а не Млотковская. «Уж в этом извините! – отвечал Андрей Данилов, – молоденькую, хорошенькую собою, очень сносную… водевильную актрису» нельзя даже сравнивать с замечательной актрисой Млотковской. Приговор продиктован личной симпатией, констатирует Данилов, «не талант, а личико такой или другой актрисы превозносит страстный юноша!..». В другой статье Сементовский писал, что одному из харьковских актеров (Соколову) «недостает светской манеры, недостает именно того, что так нравится нам в Каратыгине и Мочалове». Этот упор на «светскую манеру» и вдобавок ко всему неожиданное сближение таких авторов, как Каратыгин и Мочалов, дали тому же Андрею Данилову повод для язвительного замечания: «Уж именно, г. рецензент, что в Соколове недостает того, «что так нравится в Каратыгине, Мочалове, именно светская манера!»[187].

Но большего Сементовский (или как он еще подписывал свои статьи – Семеногорский[188]) себе не позволял. Открыто он нигде не выступает против естественности и правдивости игры, против актеров, осуществлявших эти принципы. К Соленику же Сементовский всегда относился с большим почтением.

Конечно, совпадения отдельных, пусть очень важных, формулировок у харьковских рецензентов и Белинского еще не свидетельствуют о тождестве их взглядов. Мы говорили, что даже Кульчицкий, который сознательно ориентировался на эстетические принципы Белинского, был все же далек от понимания всей их глубины. А другие харьковские рецензенты стояли в этом отношении ниже Кульчицкого. Но в данном случае важно подчеркнуть другое: общий уровень идейной и, если можно так сказать, идейно-эстетической жизни харьковского общества был относительно высоким.

Это можно лишний раз показать на примере отношения к гоголевской «Женитьбе».

Премьера «Женитьбы» в Петербурге на сцене Александринского театра 9 декабря 1842 года произвела тяжелое впечатление на поклонников его таланта. Н.Я. Прокопович 28 декабря писал Шевыреву о «падении «Женитьбы»: «Да, она пала от невежества александринских актеров, от невежества александринской публики…» После второго-третьего спектакля положение несколько выправилось, но суровые, обличительные голоса продолжали звучать. «Репертуар и Пантеон» назвал комедию Гоголя «сбором неслыханных нелепостей и неприличных выражений» и со злорадством восклицал: «Пишите, что хотите, барды г. Гоголя! Возгласы ваши не изменят единодушного приговора, произнесенного целою публикою, не дозволившей по окончании пьесы ни одного одобрительного хлопка»[189].

27 августа 1843 года, через восемь месяцев после неудачи в Александринском театре, состоялась – в бенефис Соленика – премьера «Женитьбы» на харьковской сцене (руководство харьковского театра вообще проявляло большую оперативность, и новые пьесы давались здесь буквально вслед за столичными премьерами). Однако отношение к «Женитьбе» прессы и, судя по всем данным, занятых в пьесе актеров было совсем иным. Рымов выступил в «Харьковских губернских ведомостях» со статьей, в которой высоко оценивал комедию Гоголя и давал ей обстоятельный и в общем содержательный разбор. «Мы восхищались, читая комедию», – писал Рымов, – характеры ее «истины в высочайшей степени»; «она течет спокойно, не прерывается сценами, придуманными для эффекта»[190]. Несмотря на грозный голос «барда Гоголя», в печати не появилось материала, определенно направленного против гоголевской комедии.

Вообще достоин внимания тот факт, что усилиями передовых литераторов «Харьковские губернские ведомости», этот официальный орган канцелярии генерал-губернатора, занял по вопросам искусства, и прежде всего театра, вполне определенную позицию, отличавшуюся терпимостью и широтой взглядов.

Отсюда следует и другой вывод: относительно высокое развитие искусства на харьковской сцене, выделившейся в 30–40-е годы среди других провинциальных театров; интенсивность реалистических исканий; появление и расцвет ряда выдающихся артистов, прежде всего Соленика, – все это не является случайным фактом и связано с общей «идейно-эстетической» атмосферой в харьковском обществе.

Но эта связь обоюдная: большой актер – это всегда крупное общественное явление; он невольно притягивает к себе симпатии, мысли, чувства многих своих единомышленников и почитателей, как бы аккумулируя их усилия в своих творческих поисках. В Харькове таким лицом был Соленик, и, когда мы говорим о его художественных исканиях, не забываем, что они проходили не только через его сценическую деятельность, но и через повседневные размышления, критические отзывы, диалог со многими близкими к нему людьми, участниками «кружка» Кульчицкого.

Кружковый характер общения – черта времени, наряду с другой категорией единения – семьей, если эта семья обладает такой глубиной духовной жизни, как семья Аксаковых. Кружок и семья – гнезда русской культуры[191]. Конечно, в рамках этих объединений главную роль играет фактор принадлежности к определенному направлению, философскому или художественному. Например, к романтизму или к реальному направлению в духе «натуральной школы». Но при этом немалое значение имеют обстоятельства личного общения, повседневных контактов, дружеских или родственных связей, порою интимных, любовных отношений. В случае с харьковским кружком, волею обстоятельств разведенным по разным сторонам пространства, все это, понятно, ограничивалось. Но тем очевиднее становилось значение факторов духовного общения и встреч, как интеллектуальных, так и художественных.

Глава VIII. В одессе

Итак, я жил тогда в Одессе…

А.С. Пушкин. Евгений Онегин

1

В апреле 1850 года Соленик уехал на гастроли в Одессу (в которой бывал и раньше) и пробыл там ровно год. Он давно уже не оставлял харьковскую сцену на такой большой срок. После выступления в Курске в 1841/42 годах это была самая продолжительная гастрольная поездка Соленика. И самая для него неприятная, как это подметили уже современники артиста.

«Одесса ему не нравилась, – писал в своих воспоминаниях Рымов, – и он с нетерпением спешил в Харьков». «Вообще Одесса была ему не по душе, – вспоминал И.Н., – и он часто говорил: когда же я буду опять в моем Харькове, я так люблю его!»

Тяжелое настроение Соленика было вызвано не только тоской по любимому городу. Он имел какие-то серьезные основания быть недовольным самой Одессой. Но какие? В письме из Одессы (которое будет приведено ниже) Соленик упоминает об «убийственном однообразии» в театре, о «красотах коммерции здешнего города» – как о причинах, вызывающих «какое-то апатическое состояние». Но все это еще не проясняет положение. «Убийственное однообразие» в театре – в год, когда там выступали Щепкин, Самойлов, Живокини, Орлова! «Красоты коммерции здешнего города» – но ведь и Харьков не был свободен от меркантильного духа и даже, напротив, славился своими купцами, ярмарками, оптовой торговлей!

Ол. Кисиль выдвинул другое объяснение неприязненного отношения Соленика к Одессе: «Во времена Соленика в Одессе на почетном месте стояла итальянская опера, а что касается русского театра, то в местной прессе часто даже обсуждался вопрос о возможности его существования. В тамошней газете („Одесский вестник“) большие статьи посвящались обыкновенно опере. О русском театре писалось немного, а о Соленике во время его пребывания там не писалось даже рецензий… Одесская публика, которая состояла преимущественно из коммерсантов-чужеземцев (греков и итальянцев), представления русской труппы посещала неохотно»[192]. Но почему в таком случае жалобы на «какое-то апатическое состояние», на «тоску» исходили только от Соленика, другие же актеры русской труппы были в этот год полны творческой энергии, оптимизма?

Ответить на эти вопросы невозможно без более широкого взгляда на одесский театр, на одесскую жизнь того времени.

Как город торговый, аристократический и «европейский» Одесса имела свое оригинальное лицо. Да, конечно, Харьков намного превосходил Одессу по объему торговли, по значительности финансовых операций, но харьковская «меркантильность», связанная главным образом с ярмарками, не была столь постоянной, будничной, вошедшей в плоть и кровь городской жизни. «Купечество вело внутреннюю, преимущественно оптовую, торговлю, придерживаясь ярмарочной системы, характерное отличие которой состояло в том, что торговля шла хотя временно, но с сильно поднятой энергией, нервно…»[193] – писал харьковский старожил В.Н. Карпов. В Одессе, напротив, казалось, сам воздух был пропитан «меркантильностью». «Здесь точно господствует какая-то лихорадочная деятельность, – говорит герой одного из романов одесского писателя О.А. Рабиновича, – нет ни отдыха, ни сна, маклера из театра вытаскивают негоциантов… Все работают как поденщики, все живут, чтоб нажить деньги»[194].

«Красоты коммерции» действительно поражали в Одессе больше, чем в любом другом городе, но все это только отчасти проясняет интересующий нас вопрос.

Одесская театральная публика имела по сравнению с харьковской и преимущества, и недостатки. Здесь слабее была прослойка демократически настроенных, образованных зрителей, поскольку как культурный центр, университетский город Харьков в 40–50-е годы превосходил Одессу. Но зато одесская театральная публика не знала таких контрастов, такой разнослойности. Говорили, что истинный одессит проходит «сквозь общую реторту торгашеского духа и внешнего европейского лоска». И действительно, порт, торговля, широкие связи, отсутствие сословной замкнутости, дававшей о себе знать в других городах России, – все это содействовало усвоению внешней образованности. На улицах Одессы – и не только в кварталах богачей – свободно звучала французская и итальянская речь. «Здесь одни только каплуны не говорят по-итальянски, а те, что продают их, говорят, уверяю тебя!» – читаем мы в том же романе Рабиновича. Конечно, в большинстве случаев такая образованность была поверхностной, но и этого нельзя недооценивать. Одесская театральная публика была ровнее, а поэтому и выше по своему уровню, чем харьковская.

Однако театру в Одессе, и правда, долго не везло. С давних времен здесь процветала опера, воспетая еще А.С. Пушкиным в «Евгении Онегине», но все попытки основать постоянный драматический театр оканчивались неудачей. В 1827 году в Одессу заезжал Штейн со своей труппой. Позднее сюда не раз наведывалась труппа антрепренера Рыкановского с известным в провинции трагиком Громовым. Но все это были временные гости. На более длительный срок пытался обосноваться в Одессе И.Л. Мочалов; он сколотил собственную труппу, пригласил на гастроли из Москвы своего однофамильца, знаменитого трагика, и М.С. Щепкина. «М.С. Щепкин был встречен у нас единодушным восторгом… в труппе Мочалова М.С. Щепкин нашел прекрасных сотрудников»[195], – радостно сообщал одесский рецензент. Казалось, наступали более счастливые времена для русского театра в Одессе. Но Мочалов не смог удержать антрепризу и разорился. Малоудачной была деятельность и труппы князя Голицына.

И тогда одесская театральная дирекция решила предпринять чрезвычайные меры. В 1848 году в Москву и Петербург для набора новой труппы был послан А.И. Соколов, сам неплохой актер-комик, энергичный и опытный театральный деятель. Соколов не охотился за знаменитостями, но, напротив, обратил главное внимание на молодых актеров, выпускников театрального училища. И его выбор оказался более чем удачным. В числе приглашенных были впоследствии знаменитый актер С.В. Шумский, трагик И.В. Орлов и комик Воробьев, жен-премьер (то есть первый любовник), А.П. Толченов, драматическая актриса П.И. Орлова, А.И. Шуберт, славившаяся своим превосходным исполнением «ролей наивных».

Интересно, что и одесский театральный деятель Соколов находился под несомненным влиянием Белинского. Сильными и слабыми сторонами своего характера, вплоть до «провинциального прекраснодушия», подмеченного в нем Белинским, он в какой-то мере был близок к тому характерному типу, черты которого мы отмечали в Кульчицком…

Соколов тоже переписывался с великим критиком. Летом 1846 года Белинский останавливался у Соколова во время своего посещения Одессы вместе с Щепкиным. Когда Белинский уехал, Соколов с радостью сообщал ему о провале гастролей Григорьева 1-го и приглашал критика работать в Одессу: «…подзывай наших общих друзей; затеем журнал…». В заключение Соколов писал: «Брат, Ильин и Мурзакевич кланяются вам обоим (то есть Белинскому и Щепкину. – Ю.М.)». В сборнике «В.Г. Белинский и его корреспонденты», в примечаниях к этому письму, сказано, что «Ильин – лицо не установлено». Между тем это, конечно, Николай Петрович Ильин, друг Соколова, тоже чрезвычайно близкий к делам одесского театра. Артист А.П. Толченов говорит, что Соколов и Ильин «пользовались в свое время большим влиянием на общественное мнение Одессы как в деле искусства, так и в вопросах справедливости…»[196].

Так выясняется, что и в Одессе лица, принимавшие непосредственное участие в судьбе театра, находились под влиянием Белинского – правда, очевидно, меньшим, чем харьковский литератор Кульчицкий и члены его «кружка».

Приглашенные Соколовым столичные актеры сразу же повысили тонус театральной жизни Одессы. Они составили труппу, которая обладала редким по сравнению с другими провинциальными театрами качеством – общей слаженностью всего ансамбля. Это объяснялось несколькими причинами: и тем, что на подмостках одной сцены удалось собрать относительно ровный актерский коллектив, в котором не было зияющих провалов от «первачей» до статистов; и качеством подготовки актеров, которые с самого начала, со скамьи театрального училища, привыкали играть в ансамбле; и, наконец, особенностями самой публики, заполнявшей зрительный зал.

А.И. Шуберт, говоря, что одесская публика «была цивилизованная, сдержанная», вспоминает, как Шумский сказал актрисе П.И. Орловой в первые же дни одесской жизни: «Что, Прасковья Ивановна, какова публика? Прелесть! Тут спустя рукава нельзя играть»[197]. Известный московский артист П.В. Васильев, выступавший в Одессе в конце 50-х годов, также свидетельствовал: «Я встретил публику, прекрасно понимающую искусство, далеко не ту, какую встречал в других городах провинции»[198]. И в ответ на это все актеры одесского театра, по словам Толченова, «трудились дружно и добросовестно».

Нет, несправедливо утверждение Ол. Кисиля, что ко времени приезда в Одессу Соленика русская труппа не пользовалась вниманием и находилась в положении падчерицы по сравнению с итальянской оперой. Как раз наоборот: наступало «блистательное время одесской сцены», как в том единодушно согласились и сами актеры, и любители театрального искусства.

Само приглашение Соленика на такой большой срок (на год) тоже не являлось случайным и находилось в ряду других мер, предпринятых для улучшения театрального дела.

Одесская дирекция охотно приглашала известных артистов из столиц и из провинции. Приехав в Одессу, Соленик уже застал своего старого товарища по сцене – Млотковскую, выступавшую, правда, без особого успеха.

А вскоре, к лету этого же года, в Одессу съехалось столько знаменитых актеров, что ей могли бы позавидовать обе столицы вместе. Приехали В. Живокини, В. Самойлов, И. Самойлова и, наконец, сам М. Щепкин. И все это – в дополнение к тем крупным силам, которые уже были сконцентрированы на одесской сцене.

«Михаил Семенович Щепкин гостит у нас!.. – спешил поделиться радостной новостью рецензент „Одесского вестника“. – Мы тем нетерпеливее в своих ожиданиях, что для полноты и общности пьес он найдет в нашей труппе несколько известных уже и несколько молодых талантов с прекрасною будущностью, которые станут ему содействовать, как нельзя больше, в успешном ходе пьесы»[199].

2

Среди этих «известных талантов» находился и Соленик. Более точная дата приезда харьковского актера в Одессу выясняется из того, что он был приглашен на место Шумского, срочно вызванного в Москву. «Прощальный бенефис» Шумского состоялся 1 марта 1850 года. Затем в представлениях русской труппы наступил небольшой перерыв. 25 апреля спектакли были возобновлены, а 27-го впервые выступил Соленик.

Он сыграл в этот день две свои лучшие роли – Чупруна в «Москале-Чаривнике» и Жовиаля в водевиле Д. Ленского «Стряпчий под столом».

Один из одесских театралов, видевший Соленика в роли Жовиаля, писал, что он «ничем не уступал столичным артистам, играющим эту роль, и давал ей свою оригинальную форму»[200]. Мы, к сожалению, не можем сказать, в чем заключалась оригинальная трактовка Соленика, но зато нетрудно догадаться, с кем из «столичных артистов» он соперничал. Это был Живокини, прославленный исполнитель роли Жовиаля, выступавший как раз в это время на одесской сцене.

7 мая Соленик показал одесским зрителям еще одну свою лучшую роль – Льва Гурыча Синичкина.

23 июля Соленик – вместе с Щепкиным, Живокини, Шуберт, Толченовым, Воробьевым – участвовал в бенефисе П.И. Орловой. Он сыграл какую-то роль в водевиле «Цыганка».

Кроме того, Соленик выступал на одесской сцене в роли Осипа («Ревизор» Н. Гоголя), Кочергина («Актер» Н. Некрасова), Фильки («Комедия с дядюшкой» П. Григорьева), Бернарда («Материнское благословение», переделка Н. Некрасова), Незацепина («В тихом омуте черти водятся» Ф. Кони), Будоражина («Будоражин») и др.

Из этих ролей больше всего удавались Соленику гоголевский Осип, о чем уже говорилось выше, и Будоражин. «Помещика Будоражина он понял и выразил в совершенстве», – писал тот же одесский театрал, «один из близких друзей» Соленика.

Словом, внешне все как будто бы шло хорошо. Соленик выступал довольно часто. Как и в других городах, где довелось играть Соленику, публика всей душой привязалась к артисту и неизменно оказывала ему теплый прием. Одесский житель Б. Маркевич писал о «большой репутации», которой пользовался в его родном городе «превосходный… провинциальный комик Соленик»[201]. Раздумывая над тем, почему Соленику «не нравилось» в Одессе, Рымов спрашивал: «Быть может, там дурно его принимали?..» – и отвечал: «Не думаем».

Были у Соленика в Одессе и свои друзья, например уже упоминавшийся нами писатель О.А. Рабинович, «коротко знавший… артиста и постоянно, из любви к истинному искусству, посещавший все спектакли, в которых участвовал Соленик».

В июле того же года с Солеником познакомился московский литератор И.Н. Не имея в Одессе близких друзей, с которыми можно было бы проводить время, И.Н. стал посещать театр во время репетиций и вскоре узнал «всех актеров одесской труппы». «Из всех их особенно привязал меня к себе как актер, а еще более как человек своею добротою, непринужденной веселостью и умом – К.Т. Соленик. Мы с ним, как говорится, сошлись и полюбили друг друга».

Возвратившись в Москву, И.Н. вел с Солеником постоянную переписку. «Письма его были полны занимательности, но в них проглядывала какая-то душевная скука». Они оставляли все то же впечатление: Соленику было не по себе в Одессе.

Быть может, на него повлияла позиция, занятая «Одесским вестником»? Действительно, отношение одесской прессы к Соленику было, в общем, сдержанное – не такое, как к другим выдающимся артистам. Газета не скупилась на похвалы им. «Имя Прасковьи Ивановны (Орловой. – Ю.М.) было всегда, и в Москве и Петербурге, талисманом, привлекавшим со всех сторон образованную публику, жаждавшую высоких наслаждений…» «Александра Ивановна (Шуберт. – Ю.М.) принадлежит, бесспорно, к числу артисток, которыми может гордиться всякая сцена…» «Толченов, бесспорно, принадлежит к лучшим сюжетам (то есть артистам. – Ю.М.) нашей русской труппы…» В таком духе – и о менее крупных актерах. Но к Соленику газета относилась по-другому: называла его роли, даты очередных спектаклей и бенефисов, но от каких-нибудь похвал или даже комментариев воздерживалась. Все это, без сомнения, не могло быть не замечено Солеником, гордым и самолюбивым, – однако сам сдержанный тон «Одесского вестника» являлся только следствием другой причины, а именно сдержанного отношения к актеру в одесской труппе.

Между Солеником и одесской труппой явно существовали какие-то трения. На истоки этих трений проливают некоторый свет воспоминания А.И. Шуберт:

«Пригласили харьковскую знаменитость Соленика. Это что-то необузданное, горячее, ролей не учил, все своими словами. Когда играл со мной в водевиле „Ножка“ ревнивого мужа, я думала, он искалечит меня, чуть не расплакалась. Не могу судить о степени его дарования, но своей энергией он притягивал зрителей».

Все сказанное Александрой Ивановной Шуберт подтверждает Живокини: «Знавал я и таких актеров, с которыми и играть-то было вовсе нельзя. Был, например, в Одессе актер Соленик. Талант у него огромный, но ролей он никогда не учил. Выйдет бывало на сцену и начнет всю роль своими словами говорить, суфлера не слушает, о репликах и знать не хочет; держит только в голове ход дела по пьесе. И как-то все это сходило с рук ему. Сашенька Шуберт, я помню, часто плакала от этого Соленика»[202].

Живокини не отказывает Соленику в «огромном таланте». Шуберт хотя и не решается судить о степени его дарования, но признает большую популярность Соленика у зрителей. Истоки трений заключались именно в «необузданности» Соленика, в том, что с ним «играть-то было вовсе нельзя». Пусть вывод сформулирован Живокини с преувеличенной категоричностью, но в существе своем он подтверждается еще одним, более беспристрастным отзывом, написанным к тому же по свежим следам одесских гастролей Соленика. «На одесской сцене, – говорит „один из близких друзей“ Соленика, – между не привыкнувших играть с ним вместе актеров, он часто поставлял их в затруднительное положение во время игры, невольно забывая указанные на репетициях места, где он должен был стоять и куда переходить»[203].

Выступало на поверхность принципиальное противоречие, в котором не были виноваты ни та, ни другая сторона. Столкнулись актеры разного склада, разной подготовки: Соленик, пренебрегавший техническим освоением роли, полагавшийся лишь на вдохновение и вдобавок ко всему игравший в одиночку, – и хорошо обученный, ровный в своем составе, сыгранный ансамбль. Кто был более прав в этом споре, говорить не приходится, но важно понять, что это был спор не одного человека с театром, а двух театров или, вернее, двух противоположных «систем» подготовки актеров.

Тот же автор, «один из близких друзей Соленика», писал: «Привыкнув столько лет на харьковской сцене на одном себе выносить всю пьесу и, поглощая в одном себе все внимание публики, не давать ей замечать несостоятельность игры других актеров, игравших с ним, в Одессе, где почти все актеры на своем месте и всякий свою роль по силам выполняет. Одесская сцена, при умной и образованной дирекции А.И. Соколова, отличается от всех провинциальных театров своей целостностью. Художественное исполнение всей пьесы, самой пьесы, ее целостность… а не блестящая игра одного актера, поглощающая недостатки других исполнителей – это идея дирекции одесского театра».

Исторгнутый из родной ему актерской среды, Соленик не хотел, а скорее просто не мог приспособиться к новым условиям. Привычка быстро и твердо запоминать роли, играть сообща в ансамбле вырабатывается с молодых лет. А.Н. Островский говорил, что актеры, долго жившие в провинции, «не могут выучить роли надлежащим образом; даже выучить поверхностно им стоит огромного труда»[204] – а ведь суть расхождений Соленика с одесским театром заключалась не только в запоминании роли. Здесь уже хорошо знали о мизансценах, о режиссерском плане всего спектакля, в то время как для Соленика это были только досадные, стесняющие его помехи. Приезжавшие на гастроли столичные актеры, которые и у себя играли в ансамбле, легко входили в одесскую труппу; даже Самойлов и Живокини хотя и не очень прилежно учили роли, но все же умели поддержать общий лад игры. Для Соленика это была куда более трудная, мучительная задача. Правда, противоречие харьковского актера и труппы не было видно зрителям, «которые при обаянии игры Соленика никак не могли бы заметить некоторых уклонений от сценической техники», – но зато выступавшие с ним вместе актеры ощущали это «уклонение» весьма и весьма остро.

В этом и заключается, на наш взгляд, главное противоречие одесского периода жизни Соленика, порождавшее в нем глубокое беспокойство, уязвленное чувство собственного достоинства.

Шуберт вспоминает, что Соленик «пил запоем». Он стал раздражителен, вспыльчив, часто ссорился с другими актерами. Особенно если ему казалось, что над ним хотят подсмеяться или разговаривают с ним свысока.

Об одном таком столкновении – с артистом В. Самойловым – Шуберт в своих воспоминаниях рассказывает:

«Помню, как он удружил Самойлову, который приехал к нам на 5 спектаклей и произвел фурор. Самойлову не хотелось репетировать водевиля: он тоже ролей не учил. Вот он и говорит Соленику свысока, как столичный артист.

– Вы, голубчик, не стесняйтесь, говорите, что хотите, я сам говорю, что мне вздумается. Реплики не дожидайтесь.

Не помню названия водевиля, но Самойлов прекрасно играл в нем роль татарина, который надоедает хозяину дома, а тот все его выпроваживает. Соленик знал себе цену, ответил „слушаю-с“ и во все время представления ничего не дал сказать Самойлову… Так роль и пропала. По закрытии занавеса Самойлов спрашивает:

– Что ж вы это со мной сделали?

– Ничего. Вы ведь велели говорить свое, ну, я и говорил. По роли надо было вас выпроваживать, я выпроводил».

Несомненно, тот же эпизод отражен в рассказе М.С. Щепкина, записанном его сыном.

«Приезжает как-то в Харьков известный с. – петербургский актер С-в и, разумеется, где же и заявить свои столичные претензии, как не в провинции. На репетиции он вздумал прикрикнуть на Соленика: „Что ты мямлишь! А еще талант! По характеру твоей роли ты не должен мне давать и слова вымолвить“. Дошло до представления, и Соленик не шутя не дал ему сказать ни одного слова. Он выучил обе роли: и свою и ту, что играл С-в, и проговорил обе, связывая их такими оборотами: „Я знаю, вы на это можете мне возразить то и то; но я вам скажу…“ и т. д. Да при его огне и при его веселости Соленик произвел на публику потрясающее впечатление; театр трещит рукоплесканиями, петербургский гость совсем позабыт. Раздраженный он выбежал за кулисы и обратился к Соленику с упреками: „Что ты со мной сделал? Ведь ты не дал мне и слова выговорить!“ – „Да вы же сами о том просили“. – „Я совсем не то разумел“. – „Извините, не понял!“»[205]

Сопоставление двух свидетельств показывает, что эпизод с Самойловым имел место не в Харькове, как это считалось до сих пор, а в Одессе – в тот период, о котором идет речь: Шуберт была очевидцем этого факта, а между тем она при жизни Соленика не выступала в Харькове. Но в остальном, за вычетом некоторых подробностей, оба рассказа совпадают. Интересно и то сочувственное отношение к Соленику, которое сквозит в рассказе Щепкина. Высокомерный Самойлов – он недаром при своей величественной осанке и барственных манерах с успехом играл аристократов – говорил с Солеником как «с провинциальным актером», свысока, – как же было не постоять за себя, не дать отпор «столичным претензиям» избалованной знаменитости?

Глава IX. Встречался ли Соленик с Гоголем?

В конце октября 1850 года, на шестом месяце одесской жизни Соленика, город был взволнован необычайным событием. В Одессу приехал Гоголь, который намеревался завершить здесь работу над вторым томом «Мертвых душ».

В «благорастворенном воздухе» и «ненатопленном тепле» юга к Гоголю словно вернулось прошлое. Таким оживленным, общительным, веселым его давно уже никто не видел. Забывалось, что последним произведением, которое вышло из-под пера писателя, были «Выбранные места из переписки с друзьями»…

Одесские литераторы, ученые, профессоры Ришельевского лицея были счастливы своим общением с Гоголем. Но среди них артисты чувствовали себя именинниками: автор «Ревизора» и «Женитьбы» проявлял особый интерес к одесской театральной среде.

Член дирекции театра А.И. Соколов и его друг Н.П. Ильин находились в числе «постоянных собеседников» писателя; обычно они все вместе обедали в ресторане Оттона, и Гоголь охотно делился с ними воспоминаниями об Италии, о тамошнем театре, с неподражаемым юмором рассказывал всевозможные анекдоты, «большей частью малороссийские»… Гоголь поддерживал также отношения с режиссером одесской труппы А.Ф. Богдановым, которого встречал еще в Москве у Щепкина (Богданов был женат на родной сестре М.С. Щепкина), познакомился и с актерами театра А.П. Толченовым, П.И. Орловой и другими.

В эти волнующие для одесского общества дни Соленик по-прежнему выступал на сцене местного театра. 5 ноября состоялось представление «Москаля-Чаривника», и хотя состав занятых в пьесе актеров нам неизвестен, можно с уверенностью сказать, что Чупруна играл Соленик: других исполнителей этой роли на одесской сцене в ту пору не было. 14 ноября Соленик участвовал в бенефисе Ивановой. Наконец, 19 декабря был дан бенефис самого Соленика; состоялось представление водевилей «За золотом в Калифорнию», «Мнимая Фанни Эльслер» и «Антикварий».

По поводу одного из этих спектаклей, объявленного на 14 ноября в бенефис Ивановой, «Одесский вестник» писал:

«Участие г-ж Орловой, Шуберт и бенефициантки и г-д Воробьева, Максимова, Соленика, Толченова и Шуберта (мужа А.И. Шуберт. – Ю.М.) ручаются, что спектакль будет одним из лучших и доставит много удовольствия посетителям русского театра»[206]. Как хотелось увидеть среди «посетителей русского театра» самого Гоголя!

Но ни на одном из этих спектаклей – и вообще ни на одном из спектаклей 1850 года – Гоголь не присутствовал. Он выбрался в театр лишь в начале следующего, 1851 года…

Вскоре после Нового года была отпечатана афиша бенефиса Толченова; в ней среди других исполнителей мы находим имя Соленика. Сообщалось, что 9 января будут даны: «Окно во втором этаже», драма в трех картинах («участвуют Орлова, Толченов, Максимов, Соленик и проч.»), «Губернские сплетни», оригинальная комедия в двух действиях («почти вся труппа»), «Пансионерка», водевиль в одном действии («г-жа Орлова, гг. Шуберт, Толченов, Воробьев»), «Все кончилось», «фарс-дивертисмент, забавный и совершенно в новом роде…»[207].

О дальнейших событиях рассказывает сам бенефициант, Толченов, который пришел с афишей к директору Соколову и неожиданно встретился с Гоголем.

«Видя в руках моих бумагу, Гоголь спросил: „Что это? Не роль ли какая?“ – „Нет, это афиша моего бенефиса, которую я принес для подписи Александру Ивановичу“. – „Покажите, пожалуйста“. Я подал ему афишу, которая, по примеру всех бенефисных афиш, как провинциальных, так и столичных, была довольно великонька. „Гм! А не долго ли продолжится спектакль? Афиша-то что-то велика“, – заметил Гоголь, прочитав внимательно афишу. „Нет, пьесы небольшие; только ради обычая и вкуса большинства публики афиша, как говорится, расписана“. „Однако все, что в ней обозначено, действительно будет?“ – „Само собою разумеется“. – „То-то! Вообще никогда не прибегайте ни к каким пуфам, чтоб обратить на себя внимание… Давно я не бывал в театре, а на ваш праздник приду!“»

И Гоголь сдержал свое слово. Он «был в театре в день моего бенефиса, – продолжает Толченов, – в ложе директора Соколова и, по словам лиц, бывших вместе с ним, высидел весь спектакль с удовольствием и был очень весел»[208].

Таким образом, выясняется, что Гоголь присутствовал на спектакле, в котором участвовал Соленик. Это произошло через пятнадцать лет после того дня, как в памятном нам письме Н.Д. Белозерскому писатель выразил столь непосредственный, живой интерес к игре актера, тогда еще только начинавшего свой творческий путь. Вспомнил ли Гоголь, «прочитав внимательно афишу», а потом сидя в зрительном зале, об этом факте? Понравился ли ему Соленик? Какого вообще мнения остался он об артисте, в котором, основываясь на рассказе Данилевского, признавал «решительно комический талант»? К сожалению, ответить на все эти вопросы мы пока не можем. До обидного скупы исторические свидетельства и документы, и немало еще надо «выпытывать» у них, чтобы открылись две-три лишние подробности, а многое, вероятно, мы так никогда и не узнаем…

Но бесспорно то, что Гоголь видел Соленика не только на бенефисе Толченова. Прямых указаний на это нет, но их пути в Одессе все время так близко проходят друг от друга, что невозможно представить себе, чтоб они не пересекались вновь.

В январе того же года Гоголь по просьбе дирекции театра в связи с предстоящим бенефисом А.И. Шуберт читал актерам мольеровскую «Школу жен»; присутствовали все актеры и актрисы, участвовавшие в спектакле, а кроме того, П.И. Орлова и Н.П. Ильин. Через несколько дней писатель пришел на репетицию «Школы жен» в театр; он «внимательно выслушал всю пьесу и по окончании репетиции каждому из актеров по очереди, отводя их для этого в сторону, высказал несколько замечаний, требуя исключительно естественности, жизненной правды; но вообще одобрил всех играющих…»[209]. Позднее, на одном из вечеров у Оттона, Гоголь читал актерам свою пьесу «Лакейская», назначенную 11 февраля «в первый раз» для представления на одесской сцене[210].

Гоголь побывал и у артистки П.И. Орловой, к которой очень благоволил; вечер был дан в связи с прощальным бенефисом Орловой, состоявшимся 30 января. В нем в числе других актеров принимал участие Соленик (он играл в водевиле-шутке «Встреча Ивана Ивановича с Шамилем в Кавказских горах»).

И еще один важный штрих: в этот же период Гоголь неоднократно встречается с проживающим в Одессе литератором Н.Д. Мизко, будущим автором воспоминаний о Соленике.

Но если бесспорно то, что Гоголь знал Соленика и видел его – причем, наверное, неоднократно, – то факт близкого знакомства с ним писателя, как, скажем, с А.И. Соколовым или А.П. Толченовым, ничем не подтверждается. По крайней мере, ни один из одесских мемуаристов, поименно перечисляющих всех «постоянных собеседников» Гоголя, не называет фамилию Соленика. Быть может, этому помешали те трения между Солеником и одесской труппой, о которых говорилось выше.

В последние дни пребывания Соленика в Одессе у него было по-прежнему смутное, тяжелое настроение. Близкий к Соленику Надеждин приводит следующий отрывок из письма к нему артиста (кстати, это единственные дошедшие до нас строки, написанные Солеником):

«Ты не гневайся, душа – радость моя, что я так долго не писал тебе, – право, не хотелось приниматься за перо потому, что решительно нечего писать хоть сколько-нибудь приятного. Такая тоска, такое убийственное однообразие, что передать его и слов недостаточно. Довольно и того, что я окончательно дохожу до какого-то апатического состояния – как душою, так и телом! Время разделить не с кем, в театре после приезжих всегда пустота. Жена моя не выдержала здешней скуки и укатила в Кишинев, а я остался один, созерцать красоты коммерции здешнего города»[211].

Надеждин отмечает, что это письмо написано «за два месяца до выезда» Соленика из Одессы – то есть примерно в первых числах февраля. Упоминание о «приезжих» заставляет думать, что оно написано после отъезда П.И. Орловой (остальные «приезжие»: Щепкин, Живокини, Самойлов, Самойлова, закончили свои гастроли еще до прибытия Гоголя), то есть примерно в тех же числах, о которых говорит Надеждин. Но не исключено предположение, что это письмо написано позже и что под «приезжими» Соленик подразумевает и Гоголя – с которым одесское общество простилось 27 марта…

Через несколько дней после отъезда Гоголя Соленик тоже прощался с Одессой. Перед отъездом актера состоялся его бенефис, о котором мы знаем только то, что на нем присутствовал верный его друг и почитатель таланта – одесский литератор О.А. Рабинович.

Час, которого с таким нетерпением ждал артист, пробил. Соленик возвращался в родной Харьков.

Глава Х. Соленик, Осколкин, Рабинович…

Чтобы закончить наш рассказ о пребывании Соленика в Одессе, необходимо еще задержаться на знакомстве его с Рабиновичем. Тем более что это освещает фигуру Соленика с новой, важной для нас стороны.

Осип Аронович Рабинович был широкообразованным, интересным человеком. Он родился в 1817 году в городе Кобеляки Полтавской губернии в семье управляющего питейными откупами. Отец не жалел денег на обучение сына и выписал из Харькова преподавателей русского, латинского, французского языков, а также математики, истории, географии и других предметов. В 1840 году Рабинович приехал в Харьков и поступил на медицинский факультет университета. Он хотел было просить о зачислении на юридический факультет, но раздумал: как еврею ему нелегко было бы по окончании университета найти место юриста. Однако вскоре он вообще покинул университет: отец его разорился, и Осип вынужден был заняться торговлей.

Очевидно, еще в Харькове Рабинович впервые увидел игру Соленика. Возможно, здесь состоялось и их знакомство.

В 1845 году Рабинович перебрался в Одессу на постоянное жительство. Он служил вначале делопроизводителем в конторе адвоката, потом стряпчим, потом, с 1848 года, нотариусом. Но большую часть времени он отдавал теперь литературе. В 1850 году в одесском альманахе «Литературные вечера» появилась первая большая повесть Рабиновича «Мориц Сефарди».

Сколько-нибудь определенными художественными способностями Рабинович не обладал. Но его произведения в свое время читались, вызывали споры. В них остро чувствовались демократические, гражданские устремления автора, осмелившегося выступить против национального угнетения, преследования евреев. Рассказы Рабиновича «Штрафной» (1859) и «Наследственный подсвечник» (1860), рисовавшие сцены жестокого насилия и издевательства, которым подвергались в царской России евреи, явились для многих русских читателей откровением.

Но важно еще то, что горечь национального унижения не ослепила писателя, не сузила его кругозор. Он искал опору не в узконационалистических, а в широких, общедемократических позициях, хотя и не лишенных некоторых либеральных иллюзий. С этих позиций он повел наступление и против унижения, преследования евреев, и против темноты и предрассудков среди самих евреев – в статьях «О Мошках и Иосках», «Устарелые взгляды при дневном свете» и др. Вообще как публицист Рабинович оказался сильнее, чем как писатель; ему были присущи и красноречие, и страсть убеждения, и юмор.

Рабинович известен еще тем, что позднее, в 1860 году, основал первый в России еврейский журнал на русском языке «Рассвет». В течение трех лет добивался он разрешения на издание журнала и наконец добился – не без помощи Н.И. Пирогова, тогдашнего попечителя Одесского учебного округа. К нему, как к «известному великому оператору, ученому и человеку добра и прогресса»[212], обращался Рабинович за содействием. Правда, продержался журнал только один год…

Мы мало знаем о ближайших друзьях Соленика, но «короткое» знакомство его с Рабиновичем показательно для демократических симпатий и для широты взглядов артиста. Их сближали и «любовь к истинному искусству», и горячая приверженность к театру, и юмор. Простодушно лукавый юмор русско-украинского артиста и сосредоточенно печальный юмор еврейского писателя…

Автор письма, опубликованного в 1852 году в «Москвитянине», высказал пожелание, чтобы Рабинович написал воспоминания о Соленике. Воспоминания Рабиновича об артисте неизвестны, скорее всего, он их не написал. Но в 1860 году Рабинович опубликовал роман из одесской жизни «Калейдоскоп», в котором с большой симпатией обрисовал образ провинциального актера Осколкина…

Осколкин – не портретное изображение Соленика. И все же многие даже внешние черты героя «Калейдоскопа» заставляют соотносить его с реальным артистом, другом Рабиновича.

Осколкин известен исполнением роли Осипа из «Ревизора», ролью, которой славился в Одессе Соленик. Осколкин не чужд «отсебятины» в игре: «если и соврешь раз, так тоже не беда. Да, старому актеру можно, он и своим, пожалуй, заменит», – но ведь вольное обращение с текстом, «импровизаторская манера» были свойственны (в отличие от других одесских актеров!) именно Соленику.

А вот описание внешности Осколкина. Он некрасив, лицо его изборождено преждевременными морщинами. «Но, несмотря на это, впалые серые его глаза горели умом; с лица его никогда почти не сходила саркастическая улыбка; в движениях он был гибок и быстр; и когда он говорил, в его голосе, несколько хриплом, было столько выразительности и одушевления, придававших и самому лицу его столь необыкновенную игру, что кажется, не утомило бы по целым дням слушать его и не спускать глаз с этого живого и энергичного лица»[213].

О некрасивом, изборожденном ранними морщинами лице Соленика, которое оживляли «умные глаза» и саркастическая улыбка, мы уже знаем. Но в приведенном описании Осколкина интересна и такая подробность, как выразительность рассказа, речи актера, когда его обычно некрасивый, «несколько хриплый» голос словно преображался. Рымов (в своих воспоминаниях) тоже писал о Соленике: «Когда он говорил, где бы то ни было: на сцене, в гостях, дома – рассказ его лился быстрым, живым потоком, жесты были одушевлены и выразительны, голос, довольно немузыкальный сам по себе, делался приятным от ума и чувства, которыми был полон».

Но еще важнее не столько эти внешние совпадения и соответствия, сколько общая характеристика Осколкина как актера – иными словами, общее представление писателя о театральном искусстве, о том, каким должен быть актер.

Осколкин страстно любил театр. Он за сценическую правду и естественность. Он ненавидит «дичь высокопарную», пустое фразерство, наигрыш, эффекты. «Он был актер по призванию, любил свое искусство без фанатизма, но разумно, не предавался грубым фарсам в веселых ролях и не становился на ходули в патетических».

Нет сомнения в том, что этот идеал «образцовой» игры сложился у Рабиновича в значительной мере под влиянием его общения с Солеником.

Глава XI. Слава артиста

Из всех художников художник-актер, без сомнения, производит самое сильное, живое впечатление, но зато и самое непрочное.

М.С. Щепкин. Записки

1

Весна 1851 года была в Харькове необыкновенно ранней и бурной. В первые дни Пасхи, когда обычно возобновлялись театральные представления, город уже зеленел молодой листвой. На плац-параде за Харьковом, на небольшом зеленом поле, запестрели ряды палаток с разнообразными товарами, просторные балаганы для кукольников, а также жонглеров, фокусников и прочих «артистов прыгательной и кувыркательной профессии». Жизнь на площади начиналась рано, но наивысшего подъема достигала она вечером, после трудового дня, когда сюда стекались разряженные толпы простого народа. Словно разноцветные валы перекатывались по всему пространству площади. Самые разнообразные мелодии переплетались и таяли в воздухе: русская песня молодого парня в красной рубашке, подыгрывающего себе на балалайке, украинская песня чернобровых девчат с повязанными на голове пестрыми лентами, хор солдатских песенников под аккомпанемент бубна и трепака, и звуки шарманки, и визги скрипок, и завывания волынок… а за двойным барьером, которым была обнесена площадь, прогуливались «особы благородного сословия».

В разгар святочных увеселений город облетала весть о приезде Соленика. «„Наш Соленик опять у нас“ – вот что говорили тогда все, если речь заходила о театре»[214].

Вновь на улицах Харькова появился всем хорошо знакомый человек. Он шагал по своему обыкновению мерно, сохраняя серьезное выражение лица; на нем было пальто горохового цвета и черная шляпа, в руках – оригинальная трость… Харьковчане знали о слабости Соленика к модным тростям: в его квартире находилась целая коллекция тростей – с разнообразными диковинными набалдашниками.

Зрители и их любимый актер с нетерпением ждали встречи друг с другом. Рымов писал 7 апреля в «Харьковских губернских ведомостях» о «приезде к нам г. Соленика, таланта, обладающего чудной способностью увлекать и любителя комедии и обожателя драмы. Г. Соленик, о котором Щепкин, артист по преимуществу и также по преимуществу знаток сцены, отзывался с уважением, здесь мы видели его, и он опять будет играть у нас…».

Харьковские театралы надолго запомнили первый спектакль с участием Соленика. Несмотря на сильный дождь, зрителей пришло много. Когда поднялся занавес и явился Соленик, рукоплескания долго не давали ему начать роли… Прославленный артист, «ветеран провинциальной сцены» словно переживал свой второй дебют.

В этот год Соленику предстоял и настоящий дебют – как режиссеру. «Зная его вкус и опытность в деле сценического искусства, – говорит Рымов в своих воспоминаниях, – наша театральная дирекция поручила ему обязанность режиссера».

К сожалению, подробности режиссерской деятельности Соленика неизвестны, и мы можем по-прежнему говорить о нем лишь как об актере. Этот последний для Соленика театральный сезон был ознаменован его большим, принципиальным успехом – в роли Джеймса Тиррела в драме Шекспира «Ричард III». Однако успех актера в этой роли имеет свою предысторию…

В сообщении «Харьковских губернских ведомостей» о приезде Соленика, которое мы привели выше, промелькнула многозначительная фраза: «талант, обладающий чудною способностью увлекать и любителя комедии и обожателя драмы». Комический актер не часто удостаивался такой аттестации. Существовало мнение, что все драматическое, трагическое ему заказано.

В сознании современников Щепкина и Соленика понятие «комический актер» становилось безжизненно абстрактным. Во-первых, из него тщательно выхолащивалось все «противоречащее» комическому; оставался чистый, дистиллированный комизм. Во-вторых, просто считалось, что комическому актеру не по плечу браться за трагические или драматические роли.

С первым предрассудком бороться было легче: достаточно было, как это делал Соленик, трансформировать свою, «комическую», роль, насыщая ее множеством оттенков, полутонов, раскрывая в ней все богатство комического. Но вот второй предрассудок… Как мог актер поколебать его, если ему почти не давали трагические роли?

Комическое и трагическое – это тоже были своего рода амплуа, правда довольно обширные, вмещавшие в себя десятки других, подчиненных себе амплуа, – но зато и самые прочные. Черта между ними была подобна границе между двумя враждующими государствами, переходить которую не разрешалось ни при каких обстоятельствах, в то время как внутри страны еще возможны были различные перемещения.

Даже спустя много лет П.А. Каратыгин, брат известного трагика В.А. Каратыгина, отстаивал незыблемость этой границы. «Трагический элемент совершенно противоположен комическому, – писал он. – Странно было бы, например, если бы мой покойный брат с его колоссальным ростом, звучным голосом, с серьезным типом лица, вздумал играть Молчалина или Хлестакова»[215].

Публика тоже, со своей стороны, поддерживала этот предрассудок. У нее выработался своеобразный «рефлекс на комика» и «рефлекс на трагика», так что еще до появления актера она знала, как ей себя вести: хохотать или приходить в ужас. Трудно подчас приходилось актеру, который обманывал публику в ее ожиданиях!

Не случайно Белинский так страстно выступал против неоправданного противопоставления трагического и комического «элементов». Он необычайно глубоко понимал их сложную, диалектическую взаимозависимость, умел в трагедии видеть комическую сторону, а в комедии, например в гоголевском «Ревизоре», обнажать трагические зерна. Он рассматривал борьбу с ложным разделением актеров на «комиков» и «трагиков» в связи с общей борьбой за углубление реализма в русской литературе и искусстве. «Истинный актер изображает характер, страсть, развиваемую автором, и чем вернее, полнее передает он ее, какова бы она ни была, возвышенная или низкая, тем более он истинный актер». «На основании всего этого мы думаем, что такую роль, как роль городничего, мог бы взять на себя даже г. Каратыгин 1-й»[216]. Белинский здесь как бы непосредственно отвечает брату известного трагика, вернее предупреждает его утверждение…

Надо сказать, что в провинциальных театрах, в частности харьковском, не так строго придерживались деления актеров на комиков и трагиков, как в столицах: огромное количество премьер и сравнительно ограниченный состав труппы невольно требовали, чтобы актеру предоставлялась большая свобода. Но все же условное противопоставление комических актеров трагическим существовало и здесь, доказательством чему служит, например, следующий факт. В 1842 году Щепкин выступал на харьковской сцене в отнюдь не комической роли Матроса (в водевиле «Матрос») и выполнил ее блестяще. Это дало основание харьковскому рецензенту сделать следующий вывод:

«Не раз случалось нам слышать возгласы, актер комический… не должен являться в драме… Щепкин доказывает противное. Его игра в „Матросе“ убеждает неверующих в том, что всякому таланту всякое положение, комическое оно или трагическое, в котором есть действие, мысль и чувство, дает средство выказать все разнообразие и глубину его внутреннего содержания…»[217]

Но все же инерция застарелого предрассудка была так велика, что Соленику с трудом и долгие годы приходилось отстаивать свое право быть не только актером комическим. По крайней мере, рецензенты не раз отмечали, что появление и успех Соленика в той или иной «некоммерческой» роли были неожиданными для зрителей, а иногда и для самих рецензентов.

В 1848 году Н.И.М. писал в «Пантеоне»: «Настоящее амплуа г. Соленика в водевиле, но бывают случаи, что он и в драме себя не роняет. Примером может служить роль Заруцкого (драма „Смерть Ляпунова“), которую он выполнил прекрасно, как мы и не ожидали»[218]. Не ожидал от Соленика успеха и «один из его близких друзей», который видел актера на харьковской сцене в роли водоноса Пьера в водевиле «Что и деньги без ума». «Эту роль он сумел силою своего таланта возвести до истинного трогательного драматизма, которого никто не мог бы ожидать от комика»[219].

Еще один из таких «неожиданных» случаев произошел в Одессе летом 1850 года. Давалась драма «Материнское благословение, или Бедность и честь» (переделка Н. Некрасовым пьесы французских драматургов Деннери и Лемуана «Божья милость, или Новая Фаншон»). Роль старика Антони Бернарда, бедного савойского крестьянина, находящегося в тяжелой зависимости от управителя маркизы, должен был играть трагический актер И.В. Орлов, но он неожиданно уехал из Одессы. Спектакль оказался под угрозой, а между тем публика с нетерпением ждала встречи со своей любимицей Н.В. Самойловой, которая играла в этой же пьесе роль Анеты, дочери Бернарда. И тогда «за неимением актера для роли Бернарда» Соленик «взялся сыграть эту драматическую роль и не испортил ее», как свидетельствует И.Н.

Так был подготовлен самый убедительный в этом смысле успех Соленика – в роли Джемса Тиррела в драме Шекспира «Ричард III» (на харьковской сцене она шла под названием «Сыны Эдуарда»).

В статье, опубликованной в «Харьковских губернских ведомостях» в сентябре 1851 года, Рымов писал: «Соленик в трагической роли?.. Воскликнут, вероятно, иные, привыкшие с именем Соленика соединять понятие только о веселости и смехе. Но думать так значит иметь односторонний взгляд на Соленика, если не на искусство вообще. Мы видели когда-то Соленика в роли Матроса… Только человек, который не в состоянии понятие о Соленике отделить от понятия об артисте, мог смеяться, слыша голос Соленика в роли Матроса. – Так было и тогда, когда играли сынов Эдуарда…»[220]

Роль Джемса Тиррела в драме Шекспира – эпизодическая, но нетрудно понять, почему зрителям и рецензенту она показалась своего рода воплощением наивысшего драматизма.

Джемс Тиррел впервые появляется в середине IV акта, когда напряжение действия достигает своего апогея. Герцог Глостер, совершив десятки убийств, подобрался наконец к трону. Отныне он король Ричард III. Но на душе у него неспокойно.

Еще жив принц, сын умершего короля, законный наследник престола. Жив и другой его малолетний сын, герцог Йоркский.

Глостер замышляет убийство принца. Он побуждает к этому своего приближенного герцога Бекингема, но даже Бекингем, который до сих пор был верным соучастником всех его преступлений, медлит с ответом. Он растерян. Но Глостер не хочет терять время, он подзывает пажа и просит указать ему человека, который «золотом прельщенный, решился бы на темное убийство». И тогда появляется Джемс Тиррел, которого паж рекомендует так:

Один есть недовольный дворянин,

Чьи средства скромные и гордый дух

Не ладят. Золото его прельстит

Сильней ораторов на что угодно.

Диалог Глостера (Ричарда III) с Тиррелом предельно лаконичен. Оба знают, чего хотят, и без труда приходят к соглашению.

Король Ричард

Так Тиррелом тебя зовут, скажи мне?

Тиррел

Джемс Тиррел и слуга покорный ваш.

Король Ричард

Покорный ли?

Тиррел

Милорд, вы испытайте.

Король Ричард

Решишься друга моего убить?

Тиррел

Готов, милорд;

Но предпочел бы двух врагов убить[221].

В этой сцене, произнося свои первые реплики, Соленик – Тиррел еще должен был завоевать зрителей. «Когда он явился в черном платье трагического убийцы, – пишет Рымов, – его голос, при звуке которого все мы привыкли смеяться, возбудил во многих из зрителей смех; но чем далее развивалась его роль – смех уменьшался, а когда в Тирреле пробудилась жалость при мысли о убийстве царственных малюток, особенно когда он стал умолять Глостера о пощаде этим невинным созданиям – речь его зазвучала таким глубоким чувством, что смех заменился рукоплесканием даже тех, которые смеялись при первом появлении его на сцену».

Надо сказать, что у Шекспира Джемс Тиррел не колеблясь идет на преступление. Правда, в своем обширном монологе при втором выходе на сцену он рассказывает, что нанятые им убийцы резались «раскаяньем и совестью», «растроганные плакали как дети», но сам Джемс Тиррел не обнаруживает никаких признаков жалости и тем более не умоляет Глостера о пощаде детям. Очевидно, это был один из характерных для Соленика случаев импровизации, отступления от сценического текста…

Успех Соленика в роли Джемса Тиррела был свидетельством широты творческого диапазона артиста, смело выступившего против традиционного противопоставления «комиков» «трагикам». Невысокий рост Соленика, неправильные черты лица – все эти непреодолимые пороки, которые по тогдашним театральным правилам решительно возбраняли артисту занимать «амплуа трагического героя», на самом деле не могли служить для него серьезным препятствием. Ведь, как и в своих комических ролях, Соленик играл не трагического героя вообще, не «страшилу» (если вспомнить ироническое выражение Рыбакова), а живого, каждый раз неповторимого человека.

Представление «Ричарда III» с участием Соленика состоялось в конце августа или в первых числах сентября, во время успенской ярмарки. В эти же дни был дан бенефис Соленика, и харьковская публика вновь чествовала своего любимца.

Артист Алексеев писал о бенефисах: «Это редкие и дорогие минуты в жизни актера. Юбилейные чествования и публичные прощения всегда вызывают эти мучительные, но вместе с тем и бесконечно сладостные чувства…»[222]

Думал ли Соленик, стоя на просцениуме харьковского театра и отвечая на восторженные приветствия зрителей, что это его последний бенефис?

2

Во второй половине августа состояние здоровья Соленика, больного туберкулезом, ухудшилось. Произошло это неожиданно: его жена, выступавшая в Туле, ничего не знала о болезни мужа.

Имя Соленика исчезло с афиш. «Что с ним? Каков он?» – спрашивали харьковчане, сходясь в театре. Ответ они слышали один: «Хуже и хуже!»

Когда 7 октября, в половине девятого утра, в театр по своим делам зашел Рымов, его поразили слова театрального сторожа:

– Уже одели и положили на стол!

– Кого? – спросил Рымов.

– Соленика…

Вскоре в «Харьковских губернских ведомостях» было напечатано траурное сообщение:

«7 октября настоящего года в 8 часов утра скончался здесь актер Харьковской театральной дирекции Карп Трофимович Соленик. Наша труппа понесла в нем потерю, едва ли вознаградимую»[223].

Соленик умер в сорок лет, на двадцатом году своей творческой деятельности.

8 октября днем гроб с телом Соленика вынесли в Крестовоздвиженскую церковь.

На следующий день состоялись похороны.

«Много шло народу за гробом, качавшимся на дрогах, под черным балдахином, – писал участвовавший в похоронах Рымов. – Многие плакали; за гробом пели певчие и стонала погребальная музыка; на гробовой крыше, малинового цвета, лежала эмблема заслуг покойного – на ней зеленел венок, сплетенный из лавра и мирта, – украшение гроба, до сих пор еще у нас невиданное!»

Тысячи людей прощались со своим любимым артистом, со своей гордостью, славой.

«И завидною показалась нам участь такого артиста, каким был Соленик! Посмотрите: жил на чужбине, умер одинок, близких родных – ни души, – а при погребении теснятся вокруг его гроба целые толпы, спешат дать ему последнее целование, льются слезы, слышатся вздохи и грустные слова прощания, и все расстаются с этим чужим человеком, как не всегда расстается и брат с братом, родным по крови!»[224]

Соленика похоронили на Новом кладбище, рядом с могилой Осипа Дранше, в свое время известного актера, за той оградой, которую построила актриса Кравченкова.

Вскоре жизнь харьковского театра вошла в привычную колею. С успехом выступал Прохоров, небесталанный комик, прежде артист Александринского театра. Шли бенефисы. Назначались премьеры. Но не было неподражаемого, сверкающего таланта Соленика…

В театр ходить не хотелось: там все напоминало о недавней утрате, бередило рану.

Но харьковская театральная дирекция, которая когда-то больше всего дорожила Солеником, теперь скупилась на почести великому актеру. Мертвый Соленик ей был не нужен. Долгое время его могила оставалась без памятника, пока один из почитателей таланта артиста, некто «запорожский казак А.И. Стратонович», не соорудил ему памятник на свой счет и не вывел на нем полные горькой укоризны строки:

Дивися з неба, Солениче,

Як криво сердце чоловiче:

Як ти колись на свiтi жив

Та щиро публицi служив,

Так публiка тобi живому

Квiтки кидала, як солому;

А вмер, артисте – небораче,

Той байдуже! – нихто не баче,

Що прах лежить твiй без хреста…

Пора, бач, гулькнула не та:

Теперь вже стала Украiна

Холодна, буцiм домовина…

Через одно-два десятилетия надгробная надпись стерлась, а памятник пришел в негодность. Вскоре могила Соленика затерялась.

3

С давних времен известна истина о преимущественном положении художника по сравнению с ученым.

Виктор Гюго писал: «Наука беспрерывно зачеркивает написанные ранее страницы… Наука – это лестница… Поэзия – взмах крыла. Художественный шедевр появляется раз и навсегда. Данте не уничтожает Гомера».

Творчество великого актера – тоже «взмах крыла», и ему не грозило бы соперничество его преемников. Оно могло бы стоять с их достижениями в одном ряду, если бы… если бы оно сохранялось во времени. Мало что оставляет время после великого актера – только его славу и традицию.

Но если невозможно эстетическое восприятие великого актера прошлого, то разве представление о его искусстве не должно стать частью нашего культурного, эстетического кругозора?

Роль Соленика в истории нашего театра велика; она определяется не только особенностями его таланта, но и особенностями его положения как «провинциального актера».

С точки зрения истории литературы не так уж важно, где написано или издано произведение – в Москве, в Петербурге, в провинции или за границей. Но театр – искусство территориальное. Можно говорить о географии театра. Можно судить о тенденциях театральной жизни прошлого, глядя на воображаемую карту отечественных театров.

Недалеко еще то время, когда на этой карте было нанесено только два театральных центра – Москва и Петербург, – все же остальное пространство было почти terra incognita. Теперь все меньше становится на ней белых пятен, все отчетливее вырисовываются и другие опорные пункты развития театрального искусства…

Роль Соленика в ряде из этих культурных центров, прежде всего в харьковском театре, была первостепенной.

Правда, и в старое время русский провинциальный театр не знал изолированности – главным образом благодаря гастрольным поездкам замечательных столичных мастеров. Щепкина, Самойлова, Живокини видели десятки провинциальных театров, в том числе театры Харькова, Курска, Одессы и других городов, где выступал Соленик. Вместе со столичными актерами в провинцию проникали новые веяния, с их помощью поддерживался более или менее одинаковый уровень театральной жизни. И все же необходим был еще такой артист, как Соленик.

Соленик был «свой», он выступал только на провинциальной сцене, постоянно находился перед глазами. Он создавал ту постоянную интенсивность воздействия на зрителей и театр, которая так необходима для поступательного хода искусства, для победы в нем новых течений. В силу этого он сыграл особую роль в развитии реализма на провинциальной сцене, в распространении реализма вширь, так же как и другой замечательный провинциальный актер – Рыбаков: оба они своеобразием своих талантов как бы дополняли друг друга.

Разумеется, Соленик (как и Рыбаков) был не одинок, за его могучей фигурой мы отчетливо видим и других менее крупных, но по-своему талантливых людей: актеров, с которыми он выступал, харьковских театральных критиков и рецензентов, которые его поддерживали. Все они вносили посильную лепту в становление на провинциальной сцене новых направлений.

Исключительная преданность Соленика провинциальной сцене, верность провинциальному театру, в то время как его не раз приглашали в лучшие столичные театры, не знает прецедентов и равна творческому подвигу артиста.

Но зато с исторической точки зрения тот факт, что Соленик являлся провинциальным артистом, не имеет значения. Наоборот, изучение творчества Соленика говорит о единстве развития русского театра того времени. Были у провинциального театра свои трудности, свои препятствия (например, крайне неровный состав исполнителей, отсутствие цельного ансамбля), осложнявшие его эволюцию, но он решал те же эстетические проблемы, что и столичный театр. Мы имели возможность подчеркнуть это не раз, говоря о разрушении Солеником канонов «амплуа», о раскрытии богатства комического, о снятии непреодолимой преграды между «трагическим и комическим элементом» и т. д. Все это были составные части той кардинальной проблемы развития реалистической поэтики, которая стояла в ту пору перед русским театром – столичным и провинциальным одновременно. Существовало единство театрального искусства как процесса, и творчество Соленика тому убедительное доказательство.

Даже «удельный вес» каждой из этих проблем был на провинциальной сцене примерно таким же, как и на столичной. Только проблема «украинских образов» заняла в харьковском театре по понятным причинам значительно большее место, но в ее решении здесь, как и на большой сцене, сказывалась та же, единая закономерность.

Соленика называли одно время – с легкой руки его мемуариста Н. Мизко – только «знаменитейшим украинским актером». Действительно, вклад Соленика в развитие украинского театра и украинской культуры велик, но определение Н. Мизко все же одностороннее. Соленик играл на русском и на украинском языках. Он выступал на территории Украины, России и непродолжительное время в Молдавии (в Кишиневе[225]). Сами труппы Штейна, Млотковского и других антрепренеров, у которых играл Соленик, равно как и труппа харьковского театра при Дирекции, были по своему характеру русско-украинскими. Поэтому более прав украинский театровед М. Дибровенко, который называет Соленика актером, равно принадлежащим двум братским культурам, выражающим их теснейшую нерасторжимую связь. Если бы кто-нибудь хотел провести такую разграничительную черту, то она прошла бы через сердце Соленика.

Мало что остается после великого актера – только его слава и традиция. Но традиция эта живуча, она проходит через десятилетия, отражается в творчестве других актеров, совершает свою полезную, подчас невидимую работу.

Замечательный украинский актер, драматург и режиссер М. Кропивницкий, основавший в 1882 году самостоятельную украинскую труппу (будущий «театр корифеев»), глубоко сожалел о том, что ему не довелось видеть игру Соленика: когда Соленик умер, Кропивницкому было только одиннадцать лет. Кропивницкий писал, что актеры, которых он застал в театрах Елизаветграда, Одессы и других городов, не отличались глубоким пониманием сценического искусства, шаржировали, били на эффект. Но вот что интересно: как ни далеко отстояли эти актеры от желаемого совершенства, они по крупицам, по пылинкам разнесли по провинциальным театрам традиции своих великих предшественников, так что никогда не видевший Соленика Кропивницкий в какой-то мере мог судить о его искусстве, опираться на подготовленную им почву.

Традиция Соленика стала безыменной, но не безмолвной.

Она дожила и до нашего времени и, переплетясь с традициями других замечательных актеров, образовала тот широкий фундамент, на который опирается театр украинской, русской и других близких им культур.

Примечания

1

Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. XI. С. 34–35. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте, с указанием тома (римскими цифрами) и страницы.

2

Пантеон. 1852. Т. I. Кн. I. Смесь. С. 34.

3

Рымов К.Т. Соленик, замечательнейший провинциальный актер // Пантеон. 1852. Т. I. Кн. I. Смесь. С. 31–37.

4

И.Н. Харьковский актер Карп Трофимович Соленик // Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. С. 22–28. Кто является автором этой статьи, установить не удалось. М. Дибровенко без достаточных на то оснований приписывал статью Н.И. Надеждину, считая, что И.Н. – это инициалы Надеждина, данные в обратном порядке (см.: Дибровенко М. Карло Соленик. Киев, 1951).

5

Автобиография Н.И. Костомарова. М., 1922. С. 166.

6

Содержательная биография Соленика – в кн.: Плетнев А. У истоков Харьковского театра. Харьковское книжное изд-во, 1960.

7

Рымов ошибочно написал: «в городе Лепле Могилевской губернии». Его ошибку исправил уже И.Н.

8

В.Г. Белинский и его корреспонденты: Сб. М.: Всесоюзная гос. б-ка им. В.И. Ленина, 1948. С. 130.

9

См.: Турбин С. Николай Хрисанфович Рыбаков // Театральная газета. 1876. № 134.

10

См.: Из воспоминаний старого театрала // Суфлер. 1880. № 43.

11

На этот документ указал М. Дибровенко (Указ. соч.). Таким образом, выясняется, что переезд труппы Млотковского в Харьков состоялся не в 1833 г., как считал Черняев (Южный край. 1881. № 2749), а лишь двумя годами позже.

12

См.: Григорьев П.И. Макар Алексеевич Губкин. 1913. С. 33.

13

Репертуар и Пантеон. 1845. Т. IX. С. 609.

14

См.: Розен Е. Записки правоведа: Рукопись, тетрадь № 15, архив ГЦТМ им. Бахрушина.

15

Медведев П.М. Воспоминания. Л.: Academia, 1929. С. 138.

16

Михаил Семенович Щепкин: Сб. М.: Искусство, 1952. С. 114–115.

17

Репертуар русского театра. 1840. Кн. VII. Отд. 4. С. 5.

18

Репертуар и Пантеон. 1844. Кн. 10. Театральная летопись. С. 35.

19

Гоголь Н.В. Указ. изд. Т. XIV. С. 288.

20

Северная пчела. 1837. № 192 и следующие номера.

21

Записки дочери Николая I великой княгини Ольги Николаевны передают размах готовившегося события. «Множество Высочайших Особ и Принцев из заграницы уже прибыло туда; между ними также Принц Карл Баварский и с ним его племянник Принц Лейхтенбергский» (Николай Первый и его время: Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков / Сост. и автор коммент. Б.Н. Тарасов. М., 2000. Т. 2. С. 169).

22

Одесский вестник. 1838. № 58.

23

Сочинения Е.П. Гребенки. Т. II. Киев: Изд-во Ф. Иогансона, 1903. С. 710.

24

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 40.

25

Харьковские губернские ведомости. 1840. № 43. Авторство А. Кульчицкого выясняется из письма его В. Белинскому от 4 июня 1840 г. (подробно об этом в гл. VII).

26

Харьковские губернские ведомости. 1840. № 43. Авторство А. Кульчицкого выясняется из письма его В. Белинскому от 4 июня 1840 г. (подробно об этом в гл. VII).

27

Текущий репертуар русской сцены. 1841. № 6. С. 87.

28

Клинчин А. Николай Хрисанфович Рыбаков. М.: Искусство, 1952. С. 26; Пантеон. 1840. Ч. III. № 7. С. 106.

29

Репертуар и Пантеон. 1846. Т. I. Театральная летопись. С. 78.

30

В фондах киевского Театрального музея хранится фотокопия со старинной гравюры, на которой изображен артист, исполняющий роль Шельменко, волостного писаря (инв. № 29169). Есть предположение, что это К.Т. Соленик, однако убедительных доказательств этого предположения у нас пока нет.

31

Цит. по кн.: Багалей Д., Миллер Д. История города Харькова за 250 лет его существования… Харьков, 1912. Т. 2. С. 825.

32

Плетнев А. Указ. соч. С. 95.

33

Одесский вестник. 1838. № 58; 1851. № 10.

34

История русского драматического театра: В 7 т. Т. 4, 1846–1861 / Под ред. Е.Г. Холодова и др. М.: Искусство, 1979. Здесь же приводится подробная характеристика художественных и театральных интересов семьи Протасовых. О путях решения исторической проблематики см. также: Носов В.Д. «Ключ» к Гоголю: Опыт художественного чтения / Вступ. статья Б. Филиппова. Лондон, 1985; Жолковский А.К. Блуждающие сны и другие работы. М.: Наука, 1994; Пахлевска О. Евгений Маланюк: интерпретация Гоголя (в контексте русской «антигоголевской» полемики // Russica Romana (Roma). Vol. IV. 1997. P. 91–137.

35

Ол. Кисиль пишет: «В период с 1843 по 1850 г. Документально не подтверждается его (Соленика. – Ю.М.) пребывание в Харькове лишь в гг. 1845 и 46». Но он пользовался только местной прессой и не учел ряд статей в «Репертуаре и Пантеоне», которые подтверждают пребывание Соленика в 1845 году в Харькове. Кроме того, из театрального дневника, приписываемого Вольховскому, мы узнаем о пребывании Соленика в составе харьковской труппы в 1846 г., по крайней мере – осенью 1846 г.

36

См.: Багалей Д., Миллер Д. Указ. соч. Т. 2. С. 825.

37

См.: Розен Е. Записки правоведа. Рукопись, тетрадь № 16, архив ГЦТМ им. Бахрушина. Но Розен ошибочно считает, что Млотковский впервые выступил у Штейна. Еще до Штейна Млотковский выступал в польской труппе под дирекцией Ленкавского (афишный фонд Киевского театрального музея; афиша представления от 20 мая 1822; инв. № 16758). Самое раннее из известных нам упоминаний имени Млотковского – в сентябре 1816 г. – в афише труппы Змиевского (инв. № 42293/1).

38

Южный край. 1895. № 4901.

39

Репертуар и Пантеон. 1843. Кн. VIII. С. 163.

40

Литературная газета. 1841. № 115.

41

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. V. Театральная летопись. С. 98.

42

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. V. Театральная летопись. С. 97.

43

Пантеон. 1840. Ч. III. № 7. С. 105.

44

Пантеон. 1848. Кн. XII. Театральная летопись. С. 43. Возможно, Н.И.М. – это Н. Мятлин.

45

Репертуар и Пантеон. 1844. Кн. IV. Театральная летопись. С. 30.

46

См.: Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. V. Театральная летопись. С. 102.

47

Харьковские губернские ведомости. 1843. № 36.

48

Пантеон. 1848. Кн. I. Провинциальные театры в России. С. 8.

49

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 19.

50

Лавров (Барсуков) И.И. Автобиография. Харьков, 1895. С. 21.

51

Белинский В.Г. Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М.: Изд-во АН СССР, 1953–1959. Т. II. С. 338.

52

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. VIII. С. 525.

53

Цит. по: Шипов Ник. История моей жизни. М.: Academia, 1933. С. 188.

54

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 6.

55

Южный край. 1895. № 4898.

56

См.: Багалей Д., Миллер Д. Указ. соч. Т. 2. С. 825.

57

Суфлер. 1880. № 8.

58

Гоголь Н.В. Указ. изд. Т. IV. С. 100.

59

Н.В. Гоголь в русской критике: Сб. М.: Гослитиздат, 1953. С. 527.

60

Гоголь Н.В. Указ. изд. Т. V. С. 169.

61

Михаил Семенович Щепкин. С. 250.

62

Мизко Н. Воспоминание о Соленике, знаменитейшем украинском актере // Основа. 1861. № 2.

63

Репертуар русского и пантеон иностранных театров. 1843. Кн. III. С. 192.

64

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 19.

65

Гоголь Н.В. Указ. изд. Т. VIII. С. 560.

66

Харьковские губернские ведомости. 1840. № 40.

67

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. XII. Театральная летопись. С. 77–78.

68

Харьковские губернские ведомости. 1851. № 27.

69

Пантеон. 1848. Кн. I. Провинциальные театры России. С. 8.

70

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 34.

71

Репертуар и Пантеон. 1844. Кн. II. Театральная летопись. С. 60–61.

72

Харьковские губернские ведомости. 1844. № 3.

73

Литературная газета. 1840. № 6.

74

Репертуар русского и пантеон всех европейских театров. 1843. Кн. III. С. 197.

75

Там же. Кн. VIII. С. 162.

76

Харьковские губернские ведомости. 1848. № 44.

77

Драматические сочинения и переводы Н.А. Полевого. Ч. II. СПб., 1842.

78

Харьковские губернские ведомости. 1840. № 47.

79

Литературная газета. 1840. № 53.

80

Харьковские губернские ведомости. 1844. № 6.

81

Там же. 1843. № 36.

82

Всестороннее освещение этой проблемы содержится в исследовании: Zelinsky Bodo. Komik und Spigelstruktur. Slavistische Studien zum VII. Internationalen Slavistenkongress in Warschau. München, 1973 (глава «Женитьба» – с. 589–596). См. также: Манн Ю.В. «Женитьба» Гоголя: третье измерение // Творчество Гоголя и европейская культура. М., 2016. С. 200–207.

83

Репертуар и Пантеон. 1842. Кн. XIII. С. 28.

84

Пантеон. 1850. Кн. X. Смесь. С. 19.

85

Южный край. 1894. № 1794.

86

Харьковские губернские ведомости. 1851. № 7.

87

Литературная газета. 1840. № 53.

88

Литературное наследство. Т. 58. М., 1952. С. 548.

89

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. С. 27.

90

Харьковские губернские ведомости. 1844. № 6.

91

Давыдов Д. Полное собрание стихотворений. Л., 1933. С. 105–106.

92

Библиотека для чтения. 1843. Т. 56. Отд. I. С. 60–148, 207–312.

93

Репертуар и Пантеон. 1844. Кн. I. Театральная летопись. С. 30.

94

Розен Е. Записки правоведа. Рукопись, тетрадь № 16, архив ГЦТМ им. Бахрушина.

95

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. IX. Театральная летопись. С. 65.

96

См.: Южный край. 1894. № 4795.

97

Пантеон. 1848. Кн. I. Провинциальные театры в России. С. 9.

98

Южный край. 1894. № 4795.

99

См.: Зятюшка! / Пер. Д. Ленского. СПб.: Изд. М.О. Вольфа, 1873.

100

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. X. Театральная летопись. С. 15.

101

Там же. Кн. IX. Театральная летопись. С. 66.

102

См.: Русский водевиль: Сб. М.: Искусство, 1959. С. 161–230.

103

Розен Е. Записки правоведа. Рукопись, тетрадь № 15, архив ГЦТМ им. Бахрушина.

104

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. V. Театральная летопись. С. 81–82.

105

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. Х. Театральная летопись. С. 24.

106

Сочинения Е.П. Гребенки. Т. II. С. 707.

107

Пантеон. 1848. Кн. XII. Театральная летопись. С. 45.

108

Цит. по: Михаил Семенович Щепкин. С. 285.

109

Рецензия Надеждина на первую часть «Вечеров на хуторе…» опубликована в: Телескоп. 1831. Ч. V. С. 20. Включена в книгу: Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 280–282.

110

Кулжинский И.Г. Малороссийская деревня. М., 1827. С. V.

111

Вольф А.И. Хроника петербургских театров. Ч. I. СПб., 1877. С. 94.

112

См. подробнее: Барабаш Ю. Т.Г. Шевченко. Семантика и структура поэтического текста. М., 2011.

113

Русско-украинские литературные связи: Сб. М.: Гослитиздат, 1951. С. 88.

114

Котляревский И.П. Наталка-Полтавка. Киев, 1890. С. 48–49.

115

Сочинения Е.П. Гребенки. Т. II. С. 707.

116

Цит. по: Михаил Семенович Щепкин. С. 301.

117

Русско-украинские литературные связи. С. 89–90.

118

Харьковские губернские ведомости. 1844. № 6.

119

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. IX. Театральная летопись. С. 64.

120

Харьковские губернские ведомости. 1848. № 41.

121

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. С. 28.

122

Там же. 1841. Т. III. С. 547.

123

Театральное наследство. М.: Искусство, 1956. С. 276.

124

Котляревский И. Москаль-Чаривник. Киев, 1892. С. 48. Все цитаты из пьесы даются по этому изданию.

125

Ежегодник императорских театров. 1910. Вып. VII. С. 35.

126

Шевченко Т. Дневник. М.: Гослитиздат, 1954. С. 103–104.

127

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. Х. Театральная летопись. С. 18.

128

Харьковские губернские ведомости. 1844. № 3.

129

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. IX. Театральная летопись. С. 63, 68.

130

Михаил Семенович Щепкин. С. 316.

131

Вольф А.И. Хроника петербургских театров… Ч. I. С. 110.

132

Михаил Семенович Щепкин. С. 357, 358.

133

Москвитянин. 1842. Ч. 2. № 3. С. 285.

134

Различные аспекты решения украинской темы рассмотрены в фундаментальной работе: Беляков С. Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя. М., 2016.

135

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 19.

136

Михаил Семенович Щепкин. С. 316.

137

Репертуар русского и пантеон иностранных театров. 1843. Кн. III. С. 193.

138

Харьковские губернские ведомости. 1843. № 39.

139

См.: Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. XI. Театральная летопись. С. 77.

140

Исторический вестник. 1898. Октябрь. С. 215. Замечание о «польском акценте» не подтверждается другими авторами, писавшими об украинском акценте Соленика. Очевидно, это неточность записи А.М. Щепкина.

141

Харьковские губернские ведомости. 1848. № 41.

142

Пантеон. 1850. Кн. Х. Смесь. С. 22.

143

Харьковские губернские ведомости. 1851. № 37.

144

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. II. С. 305–306.

145

Михаил Семенович Щепкин. С. 250.

146

Основа. 1861. № 2. С. 177.

147

Михаил Семенович Щепкин. С. 236.

148

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. C. 28.

149

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 19.

150

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 6.

151

Пантеон. 1848. Кн. XII. Театральная летопись. C. 51.

152

См.: Воспоминания актера А.А. Алексеева. М., 1894. С. 126–127.

153

Михаил Семенович Щепкин. С. 113.

154

Гоголь в воспоминаниях современников: Сб. М.: Гослитиздат, 1952. С. 420–421.

155

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. C. 26.

156

В.Г. Белинский и его корреспонденты: Сб. C. 130.

157

Там же. C. 153.

158

Там же. C. 151.

159

Рукописный отдел Всесоюзной гос. библиотеки им. В.И. Ленина, шифр 8422/37.

160

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. XI. C. 550.

161

В.Г. Белинский и его корреспонденты. C. 153.

162

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. XII. C. 73.

163

В.Г. Белинский и его корреспонденты. C. 163, 164. В дальнейшем, указывая дату цитируемого письма Кульчицкого к Белинскому, мы не ссылаемся на это издание, где цитируемые письма напечатаны.

164

Там же. C. 155.

165

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 6, 19.

166

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. V. C. 159. Кроме того, Белинский не раз встречал имя Соленика в печати. Не говоря уже о статьях Кульчицкого в «Литературной газете», которые печатались при посредстве Белинского, приведем один факт. В 1840 году критик рецензировал статью Н. Надеждина «Прогулка по Бессарабии», опубликованную в «Одесском альманахе на 1840 год». Говоря о своем посещении кишиневского театра, Надеждин здесь между прочим писал: «…на этот раз труппа была не в полном своем блеске: на сцене не было знаменитого Соленика…» (C. 393).

167

Литературная газета. 1840. № 6, 8.

168

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. XI. C. 551.

169

В.Г. Белинский и его корреспонденты. С. 154.

170

Григорьев П.И. Макар Алексеевич Губкин. 1913. С. 12, 13.

171

В.Г. Белинский и его корреспонденты. С. 126.

172

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. XII. С. 329.

173

Белинский В.Г. Письма. СПб., 1914. Т. II. С. 384.

174

Переписка Николая Владимировича Станкевича. М., 1914. С. 158–159.

175

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. XI. С. 135.

176

Михаил Семенович Щепкин. С. 426.

177

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 426.

178

Харьковские губернские ведомости. 1841. № 19.

179

В.Г. Белинский и его корреспонденты. С. 166.

180

Репертуар русского и пантеон всех европейских театров. 1843. Кн. III. С. 190.

181

Розен Е. Записки правоведа. Рукопись, тетрадь 16, архив ГЦТМ им. Бахрушина.

182

Современные известия. 1881. № 329. Можно подумать, что статьи в «Репертуаре и Пантеоне», подписанные А.Д., тоже принадлежат Андрею Данилову. Однако это – другое лицо. «Харьковский старожил» (то есть Андрей Данилов) полемизирует с А.Д.

183

Харьковские губернские ведомости. 1843. № 22.

184

Белинский В.Г. Письма. Т. II. С. 384.

185

Харьковские губернские ведомости. 1843. № 30.

186

Гоголь Н.В. Указ. изд. Т. VIII. С. 554.

187

Репертуар и Пантеон. 1845. Кн. V. Театральная летопись. С. 98, 100.

188

Этот вывод мы делаем на основании следующих фактов: I) А. Данилов в своей статье прямо указывает, что рецензии, написанные Н.М. Сементовским и Н.М. Сементовским, принадлежат одному лицу; 2) Н. Сементовский родился в деревне Семеногорске (Золотоношского уезда), от названия которой происходит его псевдоним.

189

Репертуар и Пантеон. 1842. Кн. XXIV. С. 17.

190

Харьковские губернские ведомости. 1843. № 36.

191

См. об этом подробнее: Манн Ю. Гнезда русской культуры. Кружок и семья. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

192

Кисиль Ол. Указ. соч. С. 69.

193

Цит. по кн.: Шипов Ник. История моей жизни. С. 161.

194

Сочинения О.А. Рабиновича. Т. II. Одесса, 1888. С. 120.

195

Репертуар и Пантеон. 1844. Кн. V. Театральная летопись. С. 72.

196

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 422.

197

Шуберт А.И. Моя жизнь. Л.: Academia, 1929. С. 140.

198

Суфлер. 1880. № 8.

199

Одесский вестник. 1850. № 53.

200

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. С. 28.

201

Маркевич Б. Полное собрание сочинений. М., 1912. Т. XI. С. 406.

202

Московские ведомости. 1874. № 22.

203

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. С. 26–27.

204

Островский А.Н. Полное собрание сочинений. Т. 12. М.: Гослитиздат, 1952. С. 217.

205

Исторический вестник. 1898. Октябрь. С. 215–216.

206

Одесский вестник. 1850. № 90.

207

Там же. 1851. № 2.

208

Гоголь в воспоминаниях современников. С. 418–419.

209

Там же. С. 421.

210

Одесский вестник. 1851. № 12. Таким образом, неверен вывод, что «Лакейская» при жизни Гоголя не была поставлена на сцене, как считалось ранее (см. комментарий к V т. Академического издания полного собрания сочинений Гоголя. 1949. С. 485).

211

Москвитянин. 1852. Т. 1. № 1. Отд. VII. С. 23. Цитата приведена по книге: Плетнев А.В. У истоков харьковского театра. Харьков, 1960. С. 94. Здесь же указано, что адресатом письма является Н.И. Надеждин.

212

См.: Гессен Ю. Галерея еврейских деятелей. Вып. I. СПб., 1898. С. 52.

213

Сочинения О.А. Рабиновича. Т. II. С. 108–109.

214

Пантеон. 1852. Т. I. Кн. 1. Смесь. С. 33.

215

Каратыгин П.А. Записки. 1929. Ч. 1. С. 389.

216

Белинский В.Г. Указ. изд. Т. VIII. С. 416.

217

Харьковские губернские ведомости. 1844. № 22.

218

Пантеон. 1848. Кн. XII. Театральная летопись. С. 45.

219

Москвитянин. 1852. Т. I. № 1. Отд. VII. С. 28.

220

Харьковские губернские ведомости. 1851. № 37.

221

Шекспир У. Полное собрание сочинений в 8 т. Т. 1. М.: Искусство, 1957. С. 532–533.

222

Воспоминания актера А.А. Алексеева. С. 113.

223

Харьковские губернские ведомости. 1851. № 42.

224

Пантеон. 1852. Т. I. Кн. 1. Смесь. С. 33–34.

225

См.: Рожковская Н.Н. Театральная жизнь в Кишиневе XIX – начала ХХ в. Из истории русского драматического театра. Кишинев, 1979.

Content

Юрий Манн
Карпо Соленик: «Решительно комический талант»

Введение

Глава I. Провинциальный артист

Глава II. Харьковский театр

Глава III. Комический актер

Глава IV. Богатство комического

Глава V. Украинские образы

Глава VI. Щепкин и Соленик

Глава VII. «Наш кружок в театре свой»

Глава VIII. В одессе

Глава IX. Встречался ли Соленик с Гоголем?

Глава Х. Соленик, Осколкин, Рабинович…

Глава XI. Слава артиста

Примечания