Егор Холмогоров

Добрые русские люди. От Ивана III до Константина Крылова

Исторические портреты деятелей русской истории и культуры

© Холмогоров Е. С., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О. В., 2022

От автора

Перед читателем сборник исторических портретов деятелей русской истории и культуры — монархов и полководцев, землепроходцев и философов, писателей и композиторов, поэтов и художников. Эти очерки написаны в разные годы и в разных жанрах: от большого биографического исследования — до небольшой юбилейной заметки, от некролога — до киносценария. Объединяет эти очерки стремление автора рассказать о русских героях, увидеть смысл и значение их деятельности для нас, сегодняшних русских.

Герой — это творец истории. Человек, чьи поступки изменяют ход исторических событий, вопреки давлению социальных, экономических, политических и бюрократических инерций, вопреки предубеждениям и ошибкам общественного мнения. Герой воплощает интуиции и едва ощущаемые интересы народа в конкретное творческое действие, задает новые горизонты действительности, выступает образцом для других людей и дает пример новым героям. Героическое начало в русской истории выражено очень ярко. Множество её участников выступают именно в роли тех, кто переломил историческую инерцию.

Но идеологический формат советской историографии и советской школы превратил русскую историю в унылую поэму без героев. Многое умалчивалось по политическим и идеологическим причинам. Многое, чтобы не перегружать школьникам мозги и не отвлекать их от постижения основ классового подхода. Было время, когда советские учебники обходились вообще без героев, строились на одних голых социологических схемах. Потом в 1930‐е годы потребовали хотя бы часть живой конкретики вернуть. Но так, чтобы не слишком прославлять «феодалов, церковников, царей и их прислужников» и чтобы обязательно была «подчеркнута, — как гласили замечания товарища Сталина на учебник истории СССР (Союза Советских Социалистических Республик), — аннексионистско-колонизаторская роль русского царизма, вкупе с русской буржуазией и помещиками».

Одни русские герои устранялись из учебников потому, что были «реакционными попами», как святитель Алексий Московский или Митрополит Макарий, другие — потому что были слугами империализма и колониализма, как генерал Скобелев или все герои Кавказской войны. Наконец все «реакционные» деятели просто не имели шанса быть упомянутыми, а тем более — запомниться.

Достаточно вспомнить обложку знаменитого учебника М. В. Нечкиной и П. С. Лейбенгруба «История СССР» для 7 класса, которым охватывались первые 900 лет русской истории и в котором ухитрились не упомянуть даже Владимира Мономаха. Стенька Разин, Пугачев, Радищев — весь комплект освободительного движения. За официальную русскую историю отдувался одинокий генералиссимус Суворов. Впрочем, можно было совместить одной картинкой, — Суворов везет арестованного Пугачева в Москву. Но, почему-то, не захотели, хотя в некоторые книги эта шикарная иллюстрация включалась. К тому моменту, как в школу пошел я, дизайн обложки чуть изменился и на помощь Суворову, осажденному бунтовщиками, пришел Ломоносов.

Но бог бы с ними, с советскими учебниками — к сожалению, над всей нашей историографией и научно-популярной исторической литературой нависает некое «толстовство», утверждение о незначительности индивидуального вклада в русскую историю, о мнимой ничтожности личных героических амбиций.

Стандартный (и глубоко ошибочный) метасюжет биографии русского героя: «отдал всего себя Родине, разбился о систему, выразил душу народную, но, в сущности, ничего не добился — все результаты пропали, сам герой заканчивал жизнь в забвении, но его имя будет жить в памяти благодарных потомков» — с такой или почти такой интонацией создается большинство русских исторических биографий.

Те немногие герои, которых действительно признает официальный канон, возводятся на расчеловечивающий их героический пьедестал, — интерес к живым чертам их личности, успехам и неудачам, сильным и слабым сторонам, к сути и методу их исторического действия считается недопустимым и приравнивается к святотатству. Как следствие, русская история в преподавании предстает как унылая безлюдная пустыня, уставленная редкими бронзовыми изваяниями — иногда полуразрушенными.

Отсутствует пространство того живого человеческого примера, в котором вырабатывается матрица поступков, которым подражает молодёжь. Если наши учебники и книжки ещё кое-как учат наших детей героической смерти за Родину, умению терпеливо сносить неудачи и непонимание государством и окружающими, то успеху, активному и эффективному действию на благо Родины, достижению позитивных целей научиться от нашей исторической схоластики было попросту немыслимо. Мало того, в них так сознательно искажался исторический материал, что даже хрестоматийные случаи успеха были в нём совершенно извращены.

В советском учебнике И. А. Федосова «История СССР», посвященном России в XIX веке и уже в детском саду поражавшем меня пустопорожней марксистской русофобией (да, читатель, я пытался осилить советские учебники ещё в детском саду, в старшей, конечно, группе) о деятельности адмирала Невельского говорится так: «Важнейший вклад в изучение дальневосточных морей внес Геннадий Иванович Невельской. Он открыл устье Амура, пролив между материком и Сахалином и впервые доказал, что Сахалин не полуостров, как считали раньше, а остров».

По форме верно, а по сути издевательство, так как Г. Невельской был не педантом, который хотел доказать островной характер Сахалина, а отважным морским офицером, который во главе крохотной группки людей сумел присоединить к России невообразимо огромные просторы Амурского и Уссурийского краев и Сахалин. И сделал он это буквально за месяцы до того, как на горизонте появилась американская эскадра, с которой сталось бы заявить права на эти якобы манчжурские территории… Г. Невельской практически в одиночку серьёзно скорректировал ход русской и мировой истории, не испугался ни трудностей многолетних плаваний и зимовок в диких местах, ни враждебности петербургских чиновников, больше всего боявшихся обидеть Китай (а на деле — задеть английские интересы). Его подвиг закончился полным триумфом, и по сей день лежащим в основе нашей географической карты.

Разумеется, находились учителя, которые по своей инициативе рассказывали о подвиге Г. Невельского, особенно на Дальнем Востоке. Но для фигуры общенационального масштаба, человека, открывшего нам Приамурье и Приморье, эта выше цитированная строчка в учебнике была просто оскорбительна, вводила в прямое заблуждение.

Сегодня нам необходима решительная работа по возвращению русской истории её личностного героического измерения. В учебниках и хрестоматиях должны быть обильно представлены подвиги, то есть героические поступки отдельных лиц, причём это должны быть подвиги не только правителей и высших полководцев, но и простых героев.

Необходимо существенное расширение списка исторических героев, который должен знать учащийся (и хорошо ориентироваться в нём). Список должен включать в себя военачальников, деятелей Церкви и государственных мужей, деятелей культуры и общественной мысли, первопроходцев и первооткрывателей. Должны быть известны не только суть и обстоятельства их подвига, но и в чём конкретно их личные решения и поступки переломили инерцию истории.

Со временем, несомненно, должны появиться такие списки наших исторических героев, не знать которых даже старшекласснику будет уже стыдно. Перестанут, наконец-то, быть анонимными Древняя, Удельная и Московская Русь, гораздо обогатится перечень тех, кого мы знаем из имперской эпохи, произойдет переоценка многих героев ХХ века и вернутся новые времена.

Пока же просто посоветую читателю провести несколько часов в интернете и поискать кто такие Претич, Довмонт Псковский, Стефан Пермский, Фёдор Басенок, Данила Щеня, митрополит Филипп I, дьяк Иван Выродков, воевода Дмитрий Хворостинин, дьяк Андрей Щелкалов, Ульяна Осорьина, Петр Бекетов, князья Семен Пожарский и Даниил Мышецкий, воевода князь Трубецкой, боярин Фёдор Ртищев, сенатор Яков Долгоруков, Григорий Шелихов, Михаил Щербатов, адмирал Василий Чичагов, капитан Казарский, Кузьма Крючков, Великий князь Олег Романов, капитан Петр Черкасов, Мария Бочкарева… Право же, узнаете много интересного.

Предлагаемая вниманию читателя книга лишь в незначительной степени закрывает этот пробел. В неё включены те исторические портреты, которые мне представилась возможность написать. Не менее значителен список тех портретов, которые не написаны. Особенно я жалею об отсутствии в этой книге очерков об адмирале Г. Невельском, В. К. Арсеньеве, Иване Ильине, Иване Солоневиче.

В то же время читатель должен иметь в виду, что данная книга взаимно дополнительна с моими очерками по русской литературе «Рцы слово твердо. Русская литература от Слова о полку Игореве до Эдуарда Лимонова» (М.: «Книжный мир», 2020). Я не дублировал в нынешней книге ни имен, ни текстов, поэтому, скажем, в данной книге нет ни Пушкина, ни Солженицына. Есть лишь одно исключение — Ф. М. Достоевский, так как в основу предлагаемого теперь нового текста о величайшем русском писателе лег сценарий моего фильма-эссе «Фёдор Михайлович», вышедшего на телеканале «RT-Россия» 11 ноября 2021 года.

Мне хотелось бы поблагодарить всех, кто причастен к публикации этих очерков, выходивших на канале «RT-Россия», сайтах телеканалов «Царьград» и «360», в журналах «Историк», «Вода живая» и «Свой», газете «Культура», интернетгазете «Взгляд», портале «Арктика», но даже простое перечисление имен заняло бы не одну страницу. Все причастные, несомненно, узнают себя, и я уверяю их в своей безграничной благодарности. Так же хотелось поблагодарить всех читателей и благотворителей, систематически поддерживавших мой интернет-сайт «100 книг», позволявший «довести до ума» большую часть текстов.

Хотелось бы упомянуть только три имени из причастных, тех, кого больше нет с нами: Константина Крылова, Светлану Лурье и Михаила Бударагина. Каждому из них я был обязан больше, чем могу выразить, и потерять их в эти страшные и без того наполненные смертями годы было по настоящему горько. «…Только ветер гудит в отдаленье, только память о мертвых поет».

Но русская история продолжается и в ней появляются новые герои.

Посвящение

Эту книгу автор с горечью и слезами вынужден посвятить памяти автора выражения «добрые русские люди», замечательного русского публициста и мастера журналистики Егора Александровича Просвирнина (3 апреля 1986 г. — 27 декабря 2021 г.). Не должно было быть такой трагической и безвременной смерти такого молодого и талантливого русского человека, блистательного солнца русской журналистики, настоящего лидера, умевшего зажечь огнем любви к исторической России и величию русской нации сердца великого множества молодых людей. Старшему всегда больно провожать младшего, а не на войне — особенно. Впрочем, мы, русские, всегда на войне.

Хотя «два Егора русского национализма» жили, зачастую, как кошка с собакой, я обязан Егору Просвирнину весьма и весьма многим. Немало моих текстов были написаны именно для «Спутника и Погрома», а задаваемый Егором стандарт качества сделал эти тексты лучшими. Егор всегда был пламенно влюблен в белую, национальную и имперскую Россию, его страстный антибольшевизм во многом позволил и мне освободиться от зачастую фальшивой дипломатичности в отношении поработившего Россию в ХХ веке красного ига.

Отношения Егора с Православием и Церковью, без которых, я убежден, русская нация и русская цивилизация немыслимы, были непростыми. Однако именно в последние месяцы жизни он начал прозревать. Незадолго до гибели, спрошенный в интервью лукавой дщерью израилевой: «како веруеши?», он ответил: «Слава Христу, позор антихристу!» Егора похоронили под православным крестом, а мы, столь до времени оставшиеся без него, давайте молиться за его пусть грешную, но светлую русскую душу. Сказано же:

«всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным» (Мф., 10:32). И да будет так.

Иван III

Как «óтчина» стала Отечеством

Великий князь Московский и Всея Руси Иван III (1440–1505) был создателем России в её современном понимании как национально-территориального государства, которое стремится объединить под своей властью и охватить единым аппаратом управления всю страну, населенную одним народом, имеющим общую культуру и историческую традицию. Русские предреволюционные историки и исследователи 1930–1950‐х гг. справедливо говорили о России Ивана III как о русском национальном государстве и лишь позднее, в угоду позднесоветскому интернационализму, эту формулу заменили на «централизованное государство».

Иван III занимался не просто собиранием земель — это успешно практиковали и его предки: Иван Калита, Дмитрий Донской, Василии I и II. Он поставил это собирание на новую идейную почву, провозгласив принцип общерусского национализма. С октября 1483 года московская канцелярия начинает систематически применять к государю титул «Всея Руси», возникший в середине XIV века, но применявшийся до той поры лишь спорадически.

Этот титул не мог не вызвать беспокойства в соседней Литве, контролировавшей все земли Западной Руси — нет ли в нём притязания московских государей на эти территории? И притязание действительно появилось. Россия Ивана III начинает систематическую реконкисту у Литвы исконных русских земель. В 1503 году, ведя с литовцами переговоры о перемирии после победоносной для русских войны, отдавшей в наши руки Чернигов, Гомель, Брянск, Новгород-Северский, Путивль, русские послы торжественно зачитали следующий княжеский наказ: «Русская Земля вся, с Божьей волею, из старины, от наших прародителей, наша отчина: и нам ныне своей óтчины жаль; а их óтчина — Лятская земля да Литовская; и нам чего деля тех городов и волостей своей óтчины, которые нам Бог дал, ему отступатись? Ано не то одно наша óтчина, коя городы и волости ныне за нами: и вся Русская Земля Киев и Смоленск и иные городы, которые он за собою держит к Литовской земле с Божей волею из старины от наших прародителей наша отчина»[1].

Русская Земля не потому существует в качестве некоего единства, что она «из старины óтчина» прародителей Ивана, напротив, московский Великий князь потому претендует на власть над всею Русской Землею, а не только над тем, чем владеет сегодня, что природные властители Русской Земли — это его род. Русская Земля в интерпретации московской дипломатии выступает как суверенное этнополитическое единство — отечество, власть в котором из старины, как óтчина, принадлежит Рюриковичам. Именно поэтому и Киев и Смоленск должны принадлежать Ивану вопреки династическим притязаниям литовского князя. И напротив, Лятская и Литовская земли, составляя такие же точно этно-политические комплексы, составляют отчину Гедиминовичей-Ягеллонов и князь Иван не вступается в неё.

Феодальный принцип «отчины» — владения, полученного от предков, здесь заменяется национально-территориальным принципом. Земли ляхов и литовцев по своим национальным свойствам составляют óтчину польско-литовского государя Александра Казимира. А земли русские — принадлежат Государю Московскому. Всё русское составляет историческую «óтчину» московских Рюриковичей.

Спору нет, Иван III был человеком «осени средневековья» и охотно использовал феодальные механизмы всюду, где они были ему выгодны. При помощи династических связей он захватил Тверь (ссылаясь на тверское происхождение своего старшего сына Ивана) и накрепко привязал к Москве Рязань. С помощью феодального права перемены сеньора он принял присягу Верховских княжеств, отступивших от Литвы, — Воротынского, Белёвского, Одоевского, Оболенского. Феодальные же инструменты он использовал для того, чтобы лишить в 1478 году осажденный Новгород военачальника — князь Василий Гребенка Шуйский присягнул новому государю.

Однако феодальные права Иван Васильевич принимал в расчет лишь там, где они служили к его выгоде. Там, где они подрывали верховенство московского государя, он их игнорировал. Вспомним об отношениях Великого князя с собственными братьями, Андреем Углицким и Борисом Волоцким, удельные права которых он всячески утеснял.

Василий Тёмный выходит из тени

Ивана III нельзя представлять гением, сотворившим Россию «из ничего». Ему многое досталось от отца — Василия II Тёмного, одного из самых недооцененных русских государей, часто представляемого неудачником.

Выступив на стол ребенком и претерпев большую часть катастрофических злоключений до 30 лет, Василий II закончил жизнь безусловным победителем. На деле именно Василий II, проявив волю и упорство, выиграл нашу «войну алой и белой розы», несмотря на троекратное свержение и ослепление закрепив престол за прямой линией Московских князей. Впрочем, не является это сравнение преувеличенным в смысле переоценки масштабов и значения русской династической смуты?

Она, в сущности, разбивается на два мало связанных между собой эпизода. Первый — выступление в 1433–1434‐м гг. Юрия Звенигородского и двукратное изгнание из Москвы Василия II, а затем авантюристическая попытка сына Юрия — Василия Косого после смерти отца удержать великое княжение за собой. Эта попытка была пресечена отказом второго сына Юрия, Дмитрия Шемяки, от подчинения брату и его переходом на сторону Василия II как старшего в роде.

Второй эпизод последовал лишь спустя 11 лет после довольно бесконфликтного сосуществования Шемяки и Василия II, когда разгромленный татарами Улу-Мухаммеда под Суздалем в 1445 году Василий II после плена вернулся на Русь с обязательством выплатить тяжкую дань. Дмитрий Шемяка в период пленения Василия оказался по «лествичному праву» на московском столе и именно это подвигло его посягнуть на власть серьёзно ослабленного разгромом Великого князя, вступить в заговор с Иваном Можайским, схватить Василия и ослепить его. После чего в течение года Шемяка вынужден был капитулировать перед солидарным мнением Церкви, служилого сословия и общества, и, по сути, — отпустить пленника. Василий Васильевич, даже ослепленный, стремительно вернул себе престол и всеобщую покорность.

Каждый раз, когда Василий II оказывался свергнутым с престола, он получал мощнейшую поддержку со стороны московской служилой элиты и посада. Очевидно, личность Великого князя была сложнее и притягательней нарисованной в историографии плоской карикатуры серого неудачника, если его поддерживали и Церковь, и бояре, и норовѝстый посад.

Шемяка в 1446 году не выступал с возобновлением притязаний своего отца — он действовал как заговорщик, который воспользовался чрезвычайными обстоятельствами военной катастрофы, постигшей Василия. Рассматривать эти два эпизода как единую династическую войну — так же натянуто, как обычай пристегивать к «войне роз» выступление Генриха Тюдора и битву при Босворте, состоявшуюся 14 лет спустя битвы при Тьюксбери, после мирного правления Эдуарда IV и Ричарда III. Продолжавшаяся после этого 6 лет война Шемяки и Василия II была, по сути, агонией узурпатора, пользовавшегося поддержкой в своей Галицкой земле и Новгороде, и закончившейся его отравлением.

В результате искусственного сращивания в историографии эпизода с Юрием Звенигородским и эпизода с Шемякой, возникает историографическая аберрация, из-за которой весь 37‐летний период правления Василия II предстает как эпоха сплошной нестабильности и неустойчивости великокняжеской власти. Хотя в совокупности периоды, когда власть московского государя была непрочна и всерьёз оспаривалась, не составили в общей сложности и 5 лет. Всё остальное время большая часть Московского государства провела в мире и сравнительной стабильности. Сравнить это с бойней, шедшей в Англии, где при Таутоне в один день погибло 12 000 преимущественно знатных воинов, попросту невозможно.

Если мы откажемся от представления об эпохе Василия II как о времени непрерывной династической войны, то нам станут лучше понятны её парадоксальные итоги. Именно в этот период Москва становится безусловным гегемоном среди всех русских земель. Как отмечает М. М. Кром, великое княжение «превратилось в монархию с явной тенденцией к единодержавию. Многие уделы были ликвидированы в ходе междоусобной борьбы, а те, что остались или были заново созданы по завещанию Василия II, или потеряли былую автономию, а их владельцы из „братии молодшей“ великого князя превратились в его, „великого господаря“, подданных».

Правление Василия Тёмного было эпохой наращивания Москвой своих сил для решительного превращения в Россию. Огромную роль в этом сыграла реорганизация талантливейшим воеводой Фёдором Басенком Государева Двора, превратившегося в полноценную военно-административную корпорацию, сделавшуюся, по выражению А. А. Зимина «организатором побед Василия II и кузницей кадров для администрации Русского государства».

Василию удаётся спроецировать внутренний конфликт в московском великом княжестве на внешние отношения и под предлогом борьбы со своими врагами (в лице семьи отравленного Шемяки) добиться военного разгрома и политической капитуляции Новгорода — новгородцы признают гегемонию московского «великого господаря» во внешней политике и законодательстве, его право суда, заменяют свою печать на документах — его печатью. После Яжелбиц-кого мира 1456 года деяния Ивана III — шелонский разгром 1471 года и присоединение 1478 года — были уже, в сущности, чисто технической задачей, поэтому без преувеличения можно считать именно Василия II и его Двор подлинными покорителями Новгорода и создателями московского великодержавия.

Наконец, именно Василий II решительно отверг Флорентийскую унию, изгнал латинствующего митрополита Исидора и учредил автокефальную Русскую Церковь во главе с митрополитом Ионой, сделав Москву подлинным «Ноевым Ковчегом» православного мира. В 1441 году прибывший в Москву Исидор был немедленно изгнан после попытки совершить литургию с поминанием папы и оглашения документа о заключении унии. Москва отвергла унию сразу же и предельно решительно. Москва начала добиваться от патриарха и императора утверждения своего кандидата на митрополию, Рязанского епископа Ионы, который уже ездил в Константинополь, но был обойден Исидором.

Несколько лет Иона фактически возглавлял Русскую Церковь, однако убедившись в том, что ни возвращения в Православие, ни дезавуирования Исидора не происходит, в 1448 году собор русских епископов избрал Иону митрополитом и, тем самым, была установлена автокефалия Русской Церкви. То, что причиной провозглашения автокефалии было именно неправославие в Царьграде, совершенно отчетливо указано в послании митрополита в Литву, отправленном вскоре после его поставления. «Занеже, сынове, коли было в Цариграде православие, и они оттуды принимали благословение и митрополита. А ныне, сынове, Богу так извольше, и не хотением нашего смирениа». Сказано предельно ясно — «когда было в Царьграде православие», тогда оттуда принимали митрополита, ныне же волею Провидения такая возможность исчезла. В 1449 году в грамоте киевскому князю Александр Владимировичу митрополит Иона выражается ещё более резко: «Не х кому было посылать. Царь не таков, а ни патриарх не таков, иномудръствующу к латыном приближающуся, а не тако, яко же православному нашему христианьству изначала предано».

Русская Митрополия при святителе Ионе вырабатывает новую державную титулатуру Московских князей. В одном документе Василий II именуется «великим господарем царем руским», в другом — «всея Русския земли самодръжцем». Именно готовность Василия II принять «вызов», связанный с Флорентийской унией и падением Константинополя, и вытекающими из этого церковно-политическими и цивилизационными последствиями, сделала его княжество больше чем второразрядным политическим игроком на шахматной доске Восточной Европы. Возникла своего рода «сингулярность», — между военными, политическими и церковными усилиями, и Московское государство стало по настоящему уникальным историческим феноменом, которое, несомненно, может быть описано как нормальное государство Нового времени, но не может быть сведено только к нему. Это было молодое национальное государство Восточной Европы в политической проекции и вступающий в свои права наследник Вечной Империи в проекции метаполитической.

Личный вклад Василия II, этого «несломленного человека», по выражению американского исследователя Г. Алефа, в решающий поворот русской истории по прежнему остается недооцененным, а абсурдный миф о его «посредственности» кочует из монографии в монографию. Не слишком ли много достижений для «посредственности»? В сыне Василий II нашел замечательного преемника и продолжателя, которому не приходилось, как отцу, горько учиться на собственных ошибках.

Обретение суверенитета

Эпоха правления Ивана III — это последовательное оформление России как суверенного государства.

Уже к моменту вступления на престол Иван III не считал себя связанным вассалитетом Орде. Оговорка об орде, касающаяся дани, в соглашениях Ивана III с подчиненными ему князьями звучит теперь так: «а коли яз, князь великий, выхода в Орду не дам, и мне и у тебя не взяти». Меняется сама идеология восприятия Орды. В послании ростовского архиепископа Вассиана Рыло Ивану III архиерей убеждает великого князя не слушать советников, убеждающих его покориться хану как законному «царю».

Кстати, из этого послания совсем не следует, как поспешно делают вывод многие исследователи, что у самого государя реально были такие сомнения — апелляция архиепископа к князю, прежде всего, публицистический приём, обращенный к широкой аудитории. Вассиан именует Батыя, установившего ордынскую власть над Русью, богомерзким и скверным самозваным царем, который «пришед разбойнически и поплени всю землю нашу и поработи и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царска». Эта формулировка совершенно разрушительна, конечно, для «евразийской» мифологии, созданной вокруг отношений Руси и Орды.

Наиболее значимым рубежом стал 1480 год, год окончательного разрыва зависимости от Золотой Орды, осуществленного Стоянием на Угре. «Здесь конец нашему рабству», — писал Н. М. Карамзин. То же самое утверждал и советский школьный учебник написанный Милицей Нечкиной: «Русь окончательно стала независимой в 1480 году… Свержение ига монголо-татарских ханов имело огромное историческое значение. Русское государство завоевало независимость. Развитие хозяйства и культуры страны пошли значительно быстрее».

Наконец, выдающийся русский историк Ю. Г. Алексеев подчеркивает: «Летне-осенняя кампания 1480 года против Ахмата — яркая страница военной истории нашей страны. Ещё более существенно, что на берегах Оки и Угры была одержана решающая политическая победа, свергнуто ордынское иго, тяготевшее над Русью более двух столетий. Бескровная победа на Угре — крупнейшее событие эпохи, а воскресенье 12 ноября 1480 года, первый день полностью независимого Русского государства, — одна из важнейших дат в истории нашего отечества».

Со времен стояния на Угре в лексикон русской публицистики входит понятие «отечество». «О храбри мужествении сынове рустии! Подщитеся свое отечество, Русскую землю, от поганых сохранити» — говорится в «Повести о стоянии на Угре», созданной в Ростове под влиянием Вассиана Рыло. Мы обнаруживаем, что Русская Земля интерпретируется в повести не как абстрактное понятие, а как отечество, нуждающееся в защите. Те же, кто не защитил своего отечества, как южные славяне от турок, те «погибоша, отечество изгубиша и землю и государьство».

Национальный суверенитет России сознавался Иваном III вполне отчетливо:

«Мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы, а просим Бога, чтобы нам дал Бог и нашим детем и до века в том быти, как есмя ныне государи на своей земле», — заявлял великий князь послу австрийского императора Николаю Поппелю.

Историк Михаил Кром выделяет такие признаки суверенитета, как ощущение себя Иваном главой особого «господарства», выделение специальной сферы внешней политики, а во внутренних делах «неограниченность верховной власти, которая на территории данного государства обладает абсолютными и никем не оспариваемыми полномочиями». Любые попытки новгородцев ограничить власть московского государя над своей землей вызывают лишь гнев великого князя: «Вы нынеча сами указываете мне, а чините урок нашему государьству быти, ино то которое государьство моё»? «Полная независимость от иных правителей и абсолютная власть в своей земле — таким был для Ивана III идеал государства» — резюмирует Кром. К эпохе Ивана III относится и формирование представления о четких государственных границах.

Бросается в глаза решительность, с которой Иваном III и продолжателем его политики Василием III упразднялись автономия и старые порядки присоединенных земель. Не только упразднялись былые институты, как веча, и вводились московские порядки, но и применялась практика вывода населения. Из покоренного города выселялась местная элита (бояре и посадники с семьями), купцы, даже ремесленники, а на их место переводились служилые люди и торговцы из центральных уездов страны… Такие меры были осуществлены в Новгороде, Пскове и Смоленске после раскрытия в нем антимосковской измены.

После занятия Москвой Тверского княжества в сентябре 1485 года, оно было передано наследнику московского престола Ивану Ивановичу и окончательно присоединено после его преждевременной смерти в 1490 году. В полуавтономном режиме существовали какое-то время владения стародубских и северских князей, перешедших к Ивану в 1500 году из-под власти Литвы. Но «автономии в составе Московского государства имели тенденцию к сокращению, а затем и к полному исчезновению» — отмечает Кром. Он подчеркивает, что «в России XVI века возобладала модель полной интеграции покоренных земель „по праву завоевания“…»

Что же позволяло московским государям так быстро приводить к общему знаменателю Новгород, Псков, Тверь, Рязань, которые столетиями жили отдельно от Москвы, зачастую были значительно «старше» её, славнее в мире, ещё недавно отличались бóльшей экономической и военной мощью? Конечно не «династический принцип», не принятие Рюриковичей-Даниловичей, каковые не могли пользоваться каким-то специальным авторитетом по сравнению, к примеру, с Тверскими Рюриковичами-Ярославичами (при этом тверской патриотизм был чрезвычайно силен и стоял на выдающейся культурной высоте, к тому же опирался на почитание князя-мученика Михаила Ярославича Тверского, к гибели которого была причастна Москва).

Ещё более нелепо предполагать, что династический момент имел значение для Новгорода, с его столетиями республиканского строя и всегдашней готовностью значительной части элиты предпочесть литовских Гедиминовичей. Для Новгорода, опять же, был характерен высокоразвитый и опиравшийся на давнюю традицию республиканский патриотизм, да ещё и с выраженной идеологией противостояния диктату владимирских князей. Менее «антивладимирский», но столь же отчетливый характер носил и патриотизм псковский.

Однако ни в ходе Ливонской войны, ни в ходе Смуты Новгород не пытается воспользоваться возможностью для сепаратистских поползновений, быстро и безболезненно возвращается в состав России — новгородская измена, очевидно, коренилась лишь в воображении Ивана IV, расправившегося с новгородцами в 1570 году. Не редкие в Новгороде и Пскове городские восстания никогда не носят сепаратистской окраски, свидетельствуя, что полисное начало в них укоренилось куда глубже, чем сепаратно-государственное. Ничего мы не слышим ни о тверском, ни о рязанском сепаратизме…

Не «династический», как иногда утверждается, а именно национальный принцип был основой создаваемого Иваном III государства. Жёсткий унитаризм значительно отличает Россию этой эпохи даже от самых передовых раннемодерных государств, как Франция, характер которой в качестве образцового национального государства не вызывает сомнений. Если образцовое национальное государство Европы — Франция — срослось из кусков и частей с большим трудом и так никогда и не преодолело до конца своего лингвистического раскола, несмотря на предельно унификационную политику французского государства, то Россия собирается в единое целое как бы сама собой.

Блистательное отсутствие регионального сепаратизма в составе Московского государства свидетельствует о том, что оно имело вполне отчётливую этнокультурную основу, было ранним национальным государством Нового времени в той степени, в которой, возможно, им не было в тот период ни одно государство Европы. «Собранные» Иваном III княжества так скоро и органично прирастали друг к другу не потому, что были соединены общей династией (как раз династия была долгое время главным фактором разделения, как у Москвы с Тверью), а потому, что уже мыслили себя органичной частью единого этнокультурного и, мало того, этнополитического комплекса — Русской Земли.

Представление о «всей Русской Земле», как о реально существующей и нуждающейся в единстве, никуда не исчезает из сознания летописцев, церковных проповедников, а стало быть, и их паствы — князей, бояр, купцов, да и простого народа. Характерно самосознание Афанасия Никитина, тверского купца, оказавшегося за пределами русских и вообще христианских земель, выучившегося говорить и даже писать по-тюркски. В своей знаменитой тюркской записи в «Хождении за три моря» он противопоставляет любимую им Русскую Землю, мыслимую как единство и целостность, и множественных «князей русской земли», которые «несправедливы». «Да устроится Русская Земля и да будет в ней справедливость», — высказывает свою сокровенную мечту тверской купец.

Предметом патриотической преданности для Афанасия является, прежде всего, Русская Земля как целое, а множественность князей может быть понята именно как фактор, порождающий несправедливость. В таком разрезе единовластительство, единодержавие, которое, вскоре после кончины Афанасия, начнет устанавливать Москва, должно пониматься именно как установление справедливости. В Дербенте Афанасий обращается к московскому послу Василию Папину, представителю Ивана III, с просьбой похлопотать о русских пленных. А после смерти Афанасия его рукопись оказывается благодаря его московским спутникам-купцам именно в Москве, что ещё раз подчеркивает её статус общенациональной русской столицы.

Русское национальное государство

Иван III — наш первый национальный государь, возведший в политический принцип объединение всей Русской Земли в единое государство. «При Иване III в короткий срок, в течение одного двадцатипятилетия. фактически было закончено дело создания Русского национального государства», — отмечал К. В. Базилевич.

В работе «Существовало ли русское национальное государство?»[2] я выделил следующие черты раннего национального государства: (1) относительное совпадение этнонима и политонима; (2) ирредентизм — притязание на соединение в одном государстве всех представителей одного этнокультурного комплекса; (3) неприятие внешней этнократии, то есть отрицание права чужеземцев на власть, стремление иметь своего природного государя; (4) зачаточные формы общенационального политического представительства; (5) тенденция к формированию единого экономического субъекта — внутренний рынок, протекционизм, контроль внешней торговли; (6) оформление национальной церковной организации; (7) формирование идеологии изоляционизма/исключительности, то есть комплекса идей «мы должны быть сами по себе» и, при этом, «мы особенные».

И все эти черты ярко и выпукло присутствовали в истории России XV–XVI вв. и большинство из них определились именно при Иване III.

Совпадение политонима и этнонима налицо. «Россия» = «Русь» = «Русская Земля» = «люди русские» — всё это однозначно воспринимается как имеющее вполне определенную политическую локализацию. Переход к постоянному употреблению великим князем Московским титула «всея Руси» фиксируется довольно точно — это третья четверть 1483 года. Еще в «докончании» (договоре) Ивана III с великим князем Рязанским Иваном Васильевичем, заключенном в июне 1483 года, титул «всея Руси» применительно к Московскому князю не употребляется, а уже в октябре 1483 в жалованной грамоте волоцкому князю Борису Васильевичу Иван III именуется «князь великии Иван Василевич Всея Руси». С этого момента титул «всея Руси», воспринятый из титула русских митрополитов, закрепляется за Иваном III на постоянной основе и используется как в отношениях с удельными князьями, так и во внешнеполитической документации.

В строительной надписи на плите, встроенной в Спасскую (Фроловскую) башню Московского Кремля (сейчас хранится в музеях Московского Кремля) сказано: «IOANNES VASILII DEI GRATIA MAGNUS / DUX VOLODIMERIAE, MOSCOVIAE, NOV/OGARDIAE, TFERIAE, PLESCOVIAE, VETICIAE, / ONGARIAE, PERMIAE, BUOLGARIAE ET / ALIAS TOTIUSQ(UE) RAXIE D(OMI)NUS, / A(N) NO 30 IMPE-RII SUI HAS TURRES CO(N)DERE / F(ECIT) ET STATUIT PETRUS ANTONIUS SOLARIUS / MEDIOLANENSIS A(N)NO N(ATIVIT) A-(TIS) D(OM)INI 1491 K(ALENDIS) M(ARTIIS) I(USSIT)P(ONE-RE)». То есть: «Иван Васильевич Божией милостью Великий Князь Владимирский, Московский, Новгородский, Тверской, Псковский, Вятский, Югорский, Пермский, Болгарский и иных земель и Всея Расие Государь в лето 30 своего царствования решил и приказал построить сии башни заложил Петр Антоний Со-лари миланец в лето от рождества Господня 1491 мартовские календы».

Обращает на себя внимание слово «Raxia» совершенно нетипичное для передачи на латыни наименования «Русь». Традиционно оно записывалось как Russia/Rossia/Rhossia. Некоторые исследователи связывают это с популярной в позднее Средневековье теорией происхождения имени «Русь» от названия народа роксоланов — «Роксолания», но, по всей видимости, дело куда проще: «Раксия» — это передача со слуха слова «Росия» со столь отчетливо превращающимся в московском произношении безударным «о»: «Raxie» = «Расие».

Ирредентизм выражен в политике великих князей и царей Московских в высшей степени ярко. Выше мы уже цитировали требование бояр Ивана III к польско-литовскому государю вернуть русские вотчины. «Князь хочет вотчины свои — земли русские» — такова и политика сына Ивана — Василия III.

Установка на неприятие внешней этнократии выразилась со всей определенностью в эпоху Смутного Времени. Нежелание терпеть на престоле польских ставленников и польских оккупантов в Кремле, несмотря на любую их формальную «легитимность», была важнейшим двигателем событий Смуты к порогу победы над нею. Но уже в эпоху Ивана III угроза появления в Новгороде князей из Литвы рассматривается как достаточное основание, легитимизирующее московскую интервенцию и аннексию торговой республики.

Земские соборы, восходящие к церковным соборам, которые стали важным государственным институтом именно при Иване III, были для своей эпохи весьма добротной зачаточной формой национального представительства. Они были всесословны и всеземельны, их голос воспринимался именно как совет всей земли.

Безусловно, имела место единая субъектность во внешней торговле. Государство быстро взяло её в свои руки и поставило под жесткий контроль.

В Северной Европе в эту эпоху наметились две противостоящих друг другу своеобразных «оси»: «вертикальная», ориентированная на ограничение прямых контактов Востока с Западом и посредничество в свою пользу, — она включала Швецию, Ливонию, Ганзу, в значительной степени Польшу и Литву; и «горизонтальная», ориентированная на относительно свободный обмен между основными производящими регионами Северной Европы и включавшая Россию, Данию, Англию и, в качестве альтернативного Ганзе «честного посредника», Голландию. На место контроля над торговлей Ганзы как вненационального союза коммерческих городов пришло торговое соглашение ранних национальных государств.

Иван основывает русский балтийский порт Ивангород, вызывающий настоящую ненависть у ганзейцев и ливонцев. В 1494 году, после двух десятилетий политики систематических притеснений в отношении ганзейцев Иван III закрыл ганзейский двор в Новгороде и конфисковал его товаров на сумму до 96 тыс. марок серебра. Эта политика Ивана III была частью хорошо скоординированной атаки становящихся национальных государств на своекорыстного посредника — Ганзу. Закрытие ганзейского двора последовало непосредственно за союзным договором двух Иоаннов — великого государя России и короля Дании, заключенном в Нарве в 1493 году. Датские короли ещё с конца XIV века были главными противниками Ганзы — они ограничивали свободу ганзейского плавания через Балтийские проливы, поощряли активность голландских и английских купцов.

Ганза ответила на изгнание широким бойкотом России, нанесшим значительный экономический урон. Многие исследователи полагают русско-ганзейский конфликт ошибкой государя. Однако даже если он был тактически неверен, он укладывался в стратегию установления национальной монополии внешней торговли. Другое дело, что подлинного расцвета и прибыльности эта монополия могла достичь только с установлением прямых контактов с Западной Европой через открытые моря, произошедшим при Иване IV. Впрочем, путь вокруг Норвегии регулярно использовали ещё послы Ивана III, именно от них английские купцы и получили представление куда плыть и, в итоге, успешно добрались до Холмогор.

Национальная церковная организация была одним из ранних достижений в становлении русского государства. Автокефалия 1448 года ещё при Василии II сформировала эту организацию, а затем она бдительно охранялась, будучи закреплена в 1589 году с установлением патриаршества.

Идеология национального изоляционизма/исключительности также была сформирована в доктрине преподобного Иосифа Волоцкого: «Русская земля благочестием всех одоле». Там же и доктрина Третьего (III) Рима старца Филофея, которые многие ошибочно считают мессианской. На самом деле это была изоляционистская доктрина, суть которой в том, что не нужно православному царю Московскому любой ценой, перенапрягая силы, отвоевывать Константинополь — отныне Русская Земля — это Третий Рим и это её интересы и есть политические интересы Православия.

Национальному государству — национальную стратегию

Огромна роль Ивана Великого и как стратегического военного руководителя, значительно опередившего своё время.

Для XV века был характерен определенный образ полководца — военачальник, который всё время находится в седле, руководит битвой, лично идет в бой, подвергаясь ежеминутному риску. Основной формой боевых действий был «поход», то есть передвижение войска в поисках сражения или осады.

Войны Ивана III принципиально отличались от стандартов эпохи, напоминая скорее кампании середины ХХ века. Они велись на огромных пространствах, представляя собой ряд скоординированных ударов нескольких армий. Русские, как правило, использовали амфибийную тактику, атакуя, одновременно, на суше и с воды, комбинируя конницу, пехоту, артиллерию и судовые рати — последние были именно русской козырной картой. Стратегическое военное руководство соответствовало образу нового национального государства и по масштабу, и по бюрократической и логистической сложности организации войны.

Главнокомандующий не гарцевал перед войсками, а располагался в штаб-квартире в тылу, координируя события по всему фронту. Конечной целью было не сражение, а достижение стратегического результата. В то время как большинство правителей той эпохи были талантливыми или бездарными полевыми генералами, Иван III был первоклассным стратегом, имевшим в своем подчинении и отличных полевых генералов — воевод: Данила Холмский, Фёдор Хромой, Иван Патрикеев, Данила Щеня… Всего список воевод Ивана III насчитывает 156 человек.

«Сам он лично только раз присутствовал на войне, именно когда завоевывал княжества Новгородское и Тверское; в другое время он, как правило, никогда не бывал в сражениях и все же всегда одерживал победы, так что великий Стефан, знаменитый воевода Молдавии, часто поминал его на пирах, говоря, что тот сидя дома и предаваясь сну, умножает свою державу, а сам он, ежедневно сражаясь, едва в состоянии защитить свои границы» — сообщает австрийский дипломат при дворе Василия III Сигизмунд Герберштейн.

И в самом деле, нигде в военной истории мы не найдем такого количества военных побед и масштабных завоеваний при столь небольшом количестве «судьбоносных» сражений. Таковых за всё царствование Ивана Васильевича было ровно два — битва на Шелони в 1471 году, когда Холмский и Хромой разбили новгородцев, и битва при Ведроше в 1500 году, когда Щеня разбил литовцев.

Зато было множество великолепных военных кампаний, вообще обошедшихся без генерального сражения. Поход на Новгород в 1478 году, приведший к концу независимости республики, состоял в стремительном перехвате коммуникаций и осадных действиях.

Стояние на Угре в 1480 году — подвижная защита переправ на пути ордынского набега в сочетании с вероятным ударом по ордынским тылам судовой рати, дошедшей до Сарая. Пока русская рать удерживала орду Ахмата на берегу Угры, не дозволяя с помощью артиллерии пересечь водную преграду, судовая рать под командой Василия Ивановича Ноздреватого Звенигородского и служилого татарского царевича НурДаулета двинулась по Волге до Сарая и нанесла врагу удар в тыл, разграбив ордынскую столицу. Орда Ахмата потеряла устойчивость и, в конечном счете, повернула[3].

В 1484 году приход русской рати к Казани привел к дворцовому перевороту и воцарению промосковского хана Муххамед-Эмина, а в 1487 город и вовсе капитулировал после короткой осады и стал рассматриваться в московской документации как «óтчина» русских государей (что и позволило впоследствии Ивану IV его присоединить).

Семилетняя приграничная война с Литвой (1487–1494 гг.) состояла из ежегодных небольших внезапных набегов и принудила литовцев смириться с потерей Верховских княжеств.

В практике Ивана Великого как стратега было такое уникальное мероприятие как «поход миром» на Новгород в 1475 году, подготовивший окончательную аннексию в 1478 году. Государь «пошол к Новгороду миром, а с людьми со многими», расположился с войском у новгородских стен на Городище и начал лично судить новгородцев, принимая бесчисленные жалобы. В основном простые люди просили защиты от притеснений, чинимых новгородской боярской элитой. Одной из издержек новгородской олигархической «свободы» было разделение города на зоны контроля бандитских боярских группировок, формой выяснения отношений между которыми был «наезд» — вооруженное нападение с ограблением. Новгородцы подали жалобу за наезды на посадника Василия Онаньина и ещё трех видных бояр, а Государь велел тех схватить и отправить в оковах в Москву.

Если бы Бэзил Лиддел-Гарт пристальней изучал бы русскую историю, то он просто обязан был бы посвятить Ивану III восторженную главу в «Стратегии непрямых действий». Вряд ли Иван III читал Сун-Цзы, но он, несомненно, руководствовался его принципом: «лучшее из лучших — победить не сражаясь».

Поворот оси мировой истории — открытие Сибири

Именно Ивану III принадлежит великий геополитический проект, навсегда изменивший ход мировой истории, быть может, сильнее, чем путешествие Колумба — направление русского войска за Урал. Английский историк и культуролог Фелипе Фернандес Арместо не случайно полагает, что зауральский поход привлек бы куда большее внимание «космического наблюдателя», чем плавание «Пинты».

«В следующем столетии меха стали для Московии тем же, чем были пряности для Лиссабона… В 1465‐м, 1472‐м и 1483 годах Иван посылает экспедиции в Пермь и на Обь за данью — собольими мехами, но самым значительным стало вторжение 1499 года. Близ устья Печоры был основан город Пустозерск: на всем протяжении завоевания русскими Сибири их успех измеряется количеством построенных городов. Армия, предположительно численностью в четыре тысячи человек, с санями, запряженными оленями и собаками, зимой перешла по льду Печору и достигла Оби за Полярным Уралом, вернувшись оттуда с тысячью пленных и огромным количеством мехов. Посол Ивана в Милане говорил, что у его господина собольих и горностаевых мехов на миллион золотых дукатов.

Первая большая кампания на Оби, несомненно, была началом чего-то значительного. Морские империи, основанные западноевропейскими государствами по следам Колумба, Кабота и Васко да Гамы, исчезли. Поистине из всех европейских империй, основанных в начале современного периода, уцелела только Российская империя в Сибири; её потенциал и сегодня далеко не освоен. И если космическому наблюдателю судьба югры в 1490‐е годы покажется более интересной, чем участь араваков или кои-кои, кто может сказать, что он не прав?»

Начиная с 1465‐го по 1499 год русские войска совершили множество экспедиций, направленных на подчинение ново-городских владений на Востоке и на нейтрализацию попыток Казанского ханства их перехватить. Большинство из них, правда, касалось, прежде всего, земель черемисы (мари), вотяков (удмуртов), и Пермской земли. Однако дважды походы затрагивали и далекую Югру.

В 1465 году устюжанин Василий Скряба с отрядом «охочих людей» и в сопровождении жителей бассейна реки Вымь (приток Вычегды) во главе с их князем Василием Ермоличем, сделал вылазку в пределы Югры и подчинил московской власти Югорских племенных вождей.

В 1483 году состоялся масштабный поход русских ратей в Югру. Войско было сформировано из устюжан, вычегжан, вымичей, сысоличей и пермяков, возглавили его московские воеводы князь Феодор Курбский-Черный и Иван Иванович Салтык-Травин. Предлогом военной экспедиции была поддержка Казанского ханства против его противника ханства Сибирского, поданный которого вогульский (мансийский) князь Асыка, которому подчинялись вогулы в районе реки Пелыма, совершал набеги на подданных московского князя зырян (коми).

Поход «судовой рати» вышел из Устюга Великого, поднялся по притоку Камы Вишере, а дальше по притоку Вишеры Вилсую начался горный сплав русских ушкуев — на них не гребли, а тянули бечевой вверх по горной речке. Затем через уральский «Камень» переволокли и корабли, и оружие, и припасы и начали спуск по горной речке Коль, притоку речки Вижай, притоку уже вполне судоходной речки Лозьва, притока реки Тавда, являющейся притоком Тобола, являющегося притоком Иртыша, крупнейшего притока великой Оби. Русская рать совершила первый в истории достоверно доказанный (хотя и не первый, конечно же, в абсолютном смысле, — как и Америку открывали до Колумба много раз) переход через Уральский хребет.

Русская судовая рать разбила Асыка в сражении у укрепленного «городка» Пелым: русские, бившие огнестрельным оружием с судов, бесконечно превосходили по силе вогулов. В бою погибло устюжан 7 человек и вогулов множество. Дальше крупных сражений не было — русские рати прошли по всей системе притоков «вниз по Тавде, мимо Тюмени в Сибирскую землю; воевали идучи добра и полону вяли много. А от Сибири шли по Иртышу… вниз, воюючи, да на Обь реку великую в Югорскую землю, и князей Югорских воевали и в полон вели».

Политическая часть похода завершилась покорением «Кодского княжества». Кодский князь Молдан и сыновья другого князя Екмычея были захвачены в плен и уведены в Москву. При посредничестве пермского епископа Югорские вожди обратились к Ивану III с просьбой вернуть князя, для чего по языческому обычаю принесли присягу на верность Московскому государю. «Кодские князья подтвердили клятву на верность священным обрядом — „с золота воду пили“. При заключении мира Югорские „князья“ совершили магические обряды и дали клятвы, при которых фигурировали ель, шкура медведя, жаба, рыба, хлеб и оружие. Епископ, представлявший в переговорах особу Ивана III, велел отслужить молебен». Следующей весной Югорские представители прибыли в Москву, доставили великому князю ценные меха и просили освободить пленников, что и было сделано, в обмен на клятву поставлять в Московскую казну дань мехами.

Спрос на северные меха был велик. Каждую зиму, по сообщению венецианца Амброджо Контарини, в Москву съезжались во множестве немецкие и польские купцы, чтобы приобрести северные меха. И некоторые из европейцев начали подумывать о том, чтобы пробраться в Сибирь самостоятельно. В 1492 году посол германских императоров Максимилиана и Сигизмунда Михаил Снупс начал неожиданно проситься у Ивана разрешить ему путешествие за Обь. Лазутчику пришлось вежливо, но твердо отказать и отослать назад с письмом к «цезарю» следующего содержания:

«Иоанн, Божьею милостию государь всея Руси…, наияснейшему и величайшему другу и брату нашему возлюбленному здравие, радость и честнейшее животование! Твое величество прислал к нам Михаила Снупса, и мы для дружбы и братства с тобою приняли его ласково и держали в своем жалованье. Он просил нас, чтоб мы отпустили его в дальние земли нашего государства, которые лежат на востоке, на великой реке Оби; но мы его туда не отпустили по причине большого расстояния, дальнего пути: и наши люди, которые отправляются за данью, проходят туда с большим трудом. Потом он просил, чтоб мы отпустили его в Турцию и Польшу; но мы и туда его не отпустили из страха, чтоб не сделалось с ним там беды, а отпустили его к вам, в Немецкую землю, тем же путем, каким пришел».

Такие эпизоды должны были побудить великого князя жестко и однозначно подчинить Югру власти Москвы.

Экспедиция 1499/1500 года должна была поставить подчинение Югры на прочную основу. С самого начала она была задумана с большим размахом — 4041 воин, которыми командовали князь Семен Фёдорович Курбский (сын предыдущего покорителя Югры Феодора КурбскогоЧерного) — в его отряде было 1304 вятчанина и 500 вычегжан, князь Петр Ушатый, принадлежавший к той же группе ярославских князей, что и Курбские (1920 важан и пенежан), и Василий Иванович Гаврилов-Бражник (200 вятчан, 100 арян [удмуртов], татар и «отяков» [вотяки-удмурты или остяки-ханты?]). К экспедиции были приписаны «дети боярские» и вятчане-жильцы [то есть служилые люди, выведенные из провинциальной области в Московскую землю для службы при Государе]. Наказом отряду было идти «на Югорскую землю в Коду», а по пути занять Ляпинское княжество на левых притоках Оби.

В день введения Пресвятой Богородицы во храм, 21 ноября войска от устья притока Печеры — Щугоры отправились «к Камени» то есть к Уральским горам. Основная часть войска во главе с С. Ф. Курбским шла «через Камень щелью», то есть по льду Щугоры, прорезающей Урал насквозь. До Урала шли две недели, насчитав за спиной 4650 верст пройденного пути.

Особенностью этого похода было использование вместо более традиционной для русских тактики речного сплава, совсем другой — войско шло на лыжах-«нартах». Лыжные походы для русского войска в XVI веке не были редкостью. Основную часть пути даже князь Семён Курбский шел, как сообщает Герберштейн, «пешком» (то есть на лыжах). Впрочем, суда везли (и несли) с собой, и в бассейне Оби действовали уже привычным для лета способом.

Этот образ потомка Ярославских князей, идущего на лыжах через Урал, как нельзя лучше состыкуется с нарисованным Герберштейном портретом князя — аскета и строгого ревнителя православных канонов: «человек старый, сильно истощенный крайним воздержанием и самой строгой жизнью, которую вел с молодых лет. Именно в течение многих лет он воздерживался от употребления мяса, да и рыбой питался только по воскресеньям, вторникам и субботам, а по понедельникам, средам и пятницам во время поста он воздерживался и от неё. Великий князь посылал его в свое время главным воеводой с войском через Великую Пермию в Югру для покорения отдаленных народов. Значительную часть этого пути он совершил пешком из-за глубокого снега, а когда тот растаял, остальную часть пути проплыл на судах».

Переход через горы сопровождался обследованием местности и Семен Фёдорович даже предпринимал попытку забраться на «Столп». «Он потратил семнадцать дней на восхождение на гору и все-таки не смог одолеть её вершины, называемой на его родном языке „столп“», — рассказывает Герберштейн. По мнению исследователей под «Столпом» имеется в виду гора Тельпосиз (1617 м) — одна из высочайших и красивейших гор Урала, нависающая над Щугорой.

Пройдя Урал, русское войско вышло к реке Ляпин, притоку Северной Сосьвы, «от Камени шли неделю до первого города Ляпина». Из Обского устья, с Обдора, прибыли на оленях Югорские князья уже бывшие союзниками Москвы. По всей видимости, именно югорцы привезли необходимое для зимы транспортное снаряжение и «от Ляпина шли воеводы на оленях, а рать на собаках».

Дальше началась масштабная военная экспедиция, о которой, как ни странно, сведения сохранились в намного более общем виде, чем о путешествии. Нам известно, что Курбский и Ушатый «поимали 33 городы, да взяли 1009 лутших людей, да 50 князей привели». Отдельно действовала экспедиция В. И. Гаврилова-Бражника, следовавшая, по всей видимости, южнее — на Лозьве, Пелыме, Конде (в районе действий экспедиции 1483 года). «Да Василей же Бражник взял 50 городов». Экспедиция князей Курбского и Ушатого победоносно возвратилась в Москву на пасху 1501 года.

Дипломатия Третьего Рима

Хитроумие и масштабность мысли большого стратега распространялись у Ивана Великого и на его дипломатию. Государь всюду умел находить друзей, сталкивать друг с другом врагов, привлекать к себе даже вчерашних противников.

Иван III успешно внедрил в русскую внешнюю политику принцип «дружбы с врагами врагов» и применял его с невероятной эффективностью. Противостояние с ханом Большой Орды Ахматом на Угре вряд ли было бы выиграно, если бы не союз Ивана с крымским ханом Менгли-Гиреем. Против ближних врагов и конкурентов — Швеции и Ганзы Иван III нашел ценного партнера в лице Дании.

Установив связи с Империей Габсбургов, искавших союзников против Турции, Иван немедленно начал добиваться единого фронта с Веной против Польши. Австро-Русская ось в XVI веке стала для Польши-Литвы серьёзным сдерживающим фактором. Характерный факт — империя Габсбургов отнеслась к державным притязаниям Москвы не только без враждебности, но и подогревала их. Первый же посол из Вены предложил Ивану королевскую корону и династический брак дочери князя с императором, на что получил ответ, что русские государи издревле самодержавны и в пожаловании короны не нуждаются.

«Византийский брак», заключенный при поддержке папского престола, резко повысил международный престиж России — великий князь Московский сразу начал рассматриваться как легитимный и статусный игрок на европейской дипломатической арене, с которым престижно и выгодно было поддерживать дипломатические контакты.

Понятно, что главное, что интересовало гостей с Запада — это возможность втянуть Москву в антиосманский союз. И здесь тема «византийского наследия» русских государей была как нельзя кстати. Однако дипломатия Ивана III и его сына Василия III придерживалась национальной ирредентистской программы — возвращение «русской óтчины». В ответ на многочисленные квазивизантийские соблазны русская мысль выработала концепцию России — Третьего Рима, записанную уже при Василии III, но оформившуюся, несомненно, под впечатлением правления Ивана III.

«Вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Ромеиское царство [так в старейшей рукописи, в других — „Россейское“]: два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвёртому не быти».

То есть Русское государство и есть истинный Рим, третий извод Ромейского царства, а четвертому не бывать. Нет никакого смысла сражаться с агарянами за Константинополь, поскольку именно Русь и есть теперь истинный Рим, Третий Рим.

Позднее, в принадлежащем кругу митрополита Московского Макария послании Ивану Васильевичу Грозному Русь описывается так «Константинопольскаа церькви разрушися и положися в попрание, яко овощное хранилище. И паки третий Рим бежа, иже есть в новую Великую Русию, се есть пустыня… и един Православный Великий Русский Царь в всей поднебесной, яко же Ной в ковчезе спасенный от потопа, правя и окормляа Христову Церковь и утвержаа Православную веру».

Русская политическая и церковная мысль эпохи Ивана III, Василия III и Ивана IV выработала вполне четкую доктрину: Россия не должна гоняться за призраками на Босфоре, так отныне не Константинополь, но сама Русь есть истинный Рим. Укрепление Русского государства, собирание Русских земель, Русской Отчины, и есть истинное служение истинной Церкви.

Этому укреплению была подчинена и культурная политика Ивана III.

Русь, ты вся Ренессанс на морозе

Ещё одним проявлением гения Ивана III была та решительность, с которой он сумел сделать ставку на культурные влияния из наиболее передового региона тогдашней Европы — Италии. Монетные мастера, военные инженеры, строители, архитекторы, лекари ехали в Россию оттуда, где их искусство находилось на самых передовых рубежах. «Византийский брак», бывший не в меньшей степени «итальянским браком», был не началом, а составной частью этого процесса.

Фактически Ивану III удалось повторить культурный скачок князя Владимира. Тот, приняв византийское Православие, религию самой развитой на тот момент цивилизации, сумел скомпенсировать для Руси то тысячелетие цивилизационного развития, которого у неё, в отличие от Франции или Англии, не было. Иван III почувствовал потенциал ренессансной Италии раньше, чем её западные соседи.

К тому моменту, когда в 1494 году начались Итальянские войны, перенесшие Ренессанс через Альпы, в Москве уже 15 лет как стоял построенный Аристотелем Фиорованти Успенский Собор, несомненно — один из шедевров ренессансного зодчества, органично соединивший византийские, русские, готические и собственно ренессансные мотивы. Затем следует великокняжеский дворец, от которого сохранились Грановитая палата и Золотая Наугольная палата, колокольня Ивана Великого, кремлевские стены и башни, Архангельский собор-усыпальница. Всего за несколько десятилетий рубежа XV–XVI века Московский Кремль превратился в один из самых заметных ренессансных архитектурных комплексов тогдашней Европы.

Тот расцвет, который ренессансная архитектура получила на русской почве, был, конечно, не случаен. Художественные принципы Ренессанса лучше рифмовались с принципами византийско-русской православной архитектуры, нежели готика, которой была застроена остальная часть Северной Европы. Итальянская архитектура не прижилась ни во Франции, ни в Германии, ни в Польше, зато оказалась совершенно органична в России. И сегодня оказавшись на севере Италии — в Вероне или Милане, невозможно не испытать восхищенной растерянности от узнавания «кремлевских» зубцов на стенах замков Скалигеров и Сфорца и даже рядом с «балконом Джульетты» в Вероне.

Но, помимо переворота в искусстве, эпоха Ивана III — это и значительный подъём в области литературы и церковной мысли, проходивший в своеобразной форме русской контрреформации. Основные литературные достижения этой эпохи связаны с полемикой защитников Православия против ереси жидовствующих, пользовавшихся определенным попустительством Великого Князя. Полемику против еретиков вели святитель Геннадий Новгородский, наряду с собственными посланиями инициировавший первое полное русское издание Библии (недостававшие в старых славянских переводах части были заново переложены с латыни) и преподобный Иосиф Волоцкий, написавший обширный «Просветитель» и сформулировавший принцип «Русская земля ныне благочестием всех одолела».

«И якоже древле нечестием всехъ превзыде Руская Земля, тако и ныне благочестием всехъ одоле. Во инехъ бо странах аще и мнози быша благочестивии и праведнии, но мнози беяху и нечестивии, и невернии, с ними живуще и еретическая мудръствующа. В Рустей же земли не токмо веси и села мнози сведоми, но и гради мнози суть единаго пастыря Христа едина овчата суть, вси единомудръствующе, и вси славяще Святую Троицу» — такова сформулированная в «Просветителе» преподобным Иосифом Волоцким именно в царствование Ивана III доктрина русского «православного национализма», в котором основанием национальной гордости выступает верность евангельскому слову и неповрежденному церковному учению.

В полемике с ортодоксально-националистическим направлением Геннадия и Иосифа оформляется мысль «нестяжателей», возводивших себя (не всегда обоснованно) к Нилу Сорскому, выступавшему за обращение к чуждому мирских дел аскетизму и сравнительно снисходительное отношение к еретикам.

Из околоеретических кругов, связанных с Еленой Волошанкой, вышли «Сказание о князьях Владимирских», возводившее русских государей к родичу Августа Кесаря — Прусу и «Сказание о Дракуле» — написанный Фёдором Курицыным первый учебник политического макиавеллизма до Макиавелли. В начале XVI века, как закономерный итог «иоанновской» культурной революции, расцветает самобытная русская публицистика.

Наименее ярким оказался образ Ивана III, как ни парадоксально, в истории Русской Церкви. Святым боголюбцем, в отличие от многих своих предшественников и преемников, он в церковной памяти не остался. Для Великого князя был характерен значительный вероисповедный прагматизм, отсутствие той глубинной религиозности, которые отличали его отца или его внука. В этом в нём тоже чувствовалось ренессансное начало. В окружении Великого Князя были и многочисленные католики-итальянцы, и еретики-жидовствующие, как дьяк Фёдор Курицын. Он каждому находил применение.

Однако удивительным было смирение Великого князя перед Церковью. В решающую минуту он никогда не ставил себя выше Неё. Вот сопровождающий Софью Палеолог папский легат Антоний пытается торжественно войти в Москву, неся перед собой латинский крест. Митрополит Филипп I реагирует на это обращенной к Ивану III угрозой: «Он во врата граду, а яз, богомолец твой, другими враты из града». Изречение, которое будь мы внимательней к своей истории, могло бы попасть в список крылатых — как «Париж стоит мессы», только наоборот. И князь немедленно посылает к легату требуя убрать символ униатских замыслов, да и сами замыслы благополучно проваливаются.

Покрывая еретиков и еретичествующих иерархов, Великий князь, однако, не мешает святителю Геннадию Новгородскому и преподобному Иосифу Волоцкому обличать ересь и выводить её на чистую воду. В конечном счете, он принимает политическое решение: вырвать ядовитые корни ереси с Русской Земли. Источники не позволяют нам в полной мере оценить соотношение политических, личных и религиозных мотивов, побудивших Великого князя отказаться от воцарения Димитрия-Внука и покровительства его матери — Елене Волошанке, но промыслительный религиозный смысл событий 1503–1504‐го годов был несомненным. Стоящий на пороге смерти и подводящий итог своему наследию Великий князь сумел стать больше самого себя, выступить не только прагматичным князем Московским, но и православным Государем Третьего Рима. Русская Земля действительно благочестием всех одолела.

* * *

Отличавшийся исключительным масштабом дарований, Иван III на голову превосходил современников как стратег. Его армии действовали на пространстве от Крыма до Югры, он уничтожал республики и сотрясал царства, он менял маршруты и правила мировой торговли. Именно при нём начался культурный и идеологический переворот, приведший к созданию великой русской культуры как всеевропейского и всемирного явления. Но центром, сердцем всего этого масштабного процесса была идея России как национального государства, как политического учреждения всей Русской Земли.

Великий князь Иван Васильевич стал Государем Всея Руси. «Óтчина» стала Отечеством.

Что читать об Иване III:

1) Алексеев, Ю. Г. Под знаменами Москвы. Борьба за единство Руси. — М.: Мысль, 1992;

2) Алексеев, Ю. Г. Освобождение Руси от Ордынского ига. — Л.: Наука, 1989;

3) Алексеев, Ю. Г. Походы русских войск при Иване III. — СПб: Издательство СПбУ, 2009;

4) Базилевич, К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства (вторая половина XV века). — М.: Издательство МГУ, 1952 [переиздание: М.: Территория, 2001];

5) Базилевич, К. В. Образование Русского национального государства. Иван III. — М.: Воениздат, 1946;

6) Борисов, Н. С. Иван III. — М.: Молодая Гвардия, 2006;

7) Борисов, Н. С. Повседневная жизнь средневековой Руси накануне конца света: Россия в 1492 году от Рождества Христова или в 7000 от Сотворения Мира. — М.: Молодая гвардия, 2005;

8) Володихин, Д. М. Полководцы Ивана III. — СПб: Петербургское востоковедение, 2017;

9) Зимин, А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий (Очерки социально-политической истории). — М.: Мысль, 1982;

10) Кром, М. М. Рождение государства. Московская Русь XV–XVI вв. — М., 2018;

11) Матасова, Т. А. Софья Палеолог. — М.: Молодая гвардия, 2016.

Иван Грозный

Правда первого Царя

25 августа 1530 года в подмосковном селе Коломенском у Великого князя Московского и Всея Руси Василия Ивановича родился долгожданный наследник, Иван, который получит в новейшей историографии прозвание Грозный.

Мало о ком ведется в русской истории такое количество ожесточенных споров: кровавый тиран и сыноубийца — или первый царь, искоренитель измены; пророк, видевший на столетия вперёд государственные интересы — или неудачник, лишь портивший то, что делали мудрые советники, которых он в итоге переказнил; создатель Великой России — или разрушитель, ввергнувший страну в страшную Смуту.

Крайность порождает крайность. Решительное «Нет» — решительное «Да» и наоборот. Повторение германской пропаганды времен Ливонской войны о «кровавом тиране» соревнуется с мифом о «святом царе», профанирующим само понятие святости.

Эти крайности порождают ужасающую несправедливость. На столетия была сдвинута на периферию внимания историографии великая битва при Молодях в августе 1572 года, в которой речь шла о самом существовании Русского государства, — лишь потому, что относилась к тому периоду царствования царя Ивана Грозного (1530–1584), который решено было считать мрачным и состоящим из одних теней. С другой стороны, попытки доказать полную непричастность Ивана Васильевича к опричным преступлениям, или к смерти его сына Ивана порождают конструкции на грани пресловутой «фоменковщины», строящиеся на демагогическом отвержении исторических источников и фактов. Иногда и вовсе доходит до кощунства, когда «иоанновцы» начинают обличать как «врагов народа» святых — замученных по царской воле митрополита Филиппа и игумена Корнилия.

Причина, по которой историческому разуму и памяти так трудно справиться с эпохой Ивана Грозного состоит, пожалуй, в её чрезвычайности и насыщенности. Если сейчас просто выписать её основные вехи — войны и походы, государственные реформы, церковные и земские соборы, бунты и казни, творения русской культуры и духа, деяния великих и мелких людей, то голова уже пойдет кругом — практически невозможно будет вместить в себя и как-то уложить множество ярких событий и противоречивых тенденций.

XVI столетие было чрезвычайно ярким во всей Европе — это была эпоха Реформации, конца Ренессанса, итальянских войн, гугенотских войн, нидерландского восстания, освоения Нового Света и закрепления европейцев на пути в Индию, первых шагов капитализма. Но, всё-таки, даже если взять любую из европейских стран той эпохи — Францию, Испанию, Германию, Англию, то её история в отдельности окажется гораздо беднее и скучнее той, что пережила при царе Иване Россия. Ход событий на Русской равнине был равен по насыщенности истории не одной отдельной страны, но целого континента. Разумеется, человек, вмещавший в себя полустолетнюю эпоху на огромном пространстве и все её противоречия, не мог и сам не быть соткан из противоречий.

Прежде всего, царствование Ивана Грозного имело своим результатом изменение масштаба русского пространства, а, следовательно, и русской истории.

Иван Васильевич ещё в молодые годы был провозглашен и помазан первым Царем Всея Руси — этим символическим и мистическим событием увенчалось созидание единого и великого Русского Государства на основе Московского княжества. Династия Ивана Калиты собрала Русские Земли и создала великое православное царство, сохранившее веру после духовного и политического падения Византии. Соединение русского национального государства и вселенского православного царства, продолжателя мистической имперской традиции Ветхого и Нового Рима, дало великую державу континентального масштаба самосозидание которой началось именно при Иване IV.

Присоединение Казани, Астрахани, и объединение под царской рукой всего Поволжья. Начало борьбы с Крымским ханством за Дикое Поле, плодом коего было формирование казачества, создание Большой Засечной Черты и строительство городов-крепостей, включая Орёл, увековечивший ныне своего основателя. Выход русских на Кубань и Терек. И, наконец, начало блестящей Сибирской эпопеи, в которой царь сумел использовать в государственных целях энергию русского предпринимательства в лице Дома Строгановых. Россия Ивана Грозного увеличилась без малого вдвое и стала той Россией, для которой со всей определенностью начал действовать эффект «отдачи от масштаба», без которой русский исторический успех попросту немыслим.

Именно при царе Иване Россия стала глобальным геополитическим и геоисторическим игроком, действия которого оказывают долгосрочное влияние на весь ход мировой истории.

На южном фланге Россия оказалась невольным участником великой антитурецкой войны. Именно поражения, нанесенные Османской империи и её крымско-татарскому вассалу на Мальте (1565 г.), под Астраханью (1569 г.), при Лепанто (1571 г.) и у Молодей (1572 г.) остановили раскручивание маховика османской экспансии в Европе и Азии. Султаны стали переходить к обороне.

Однако война за Астрахань, в которой князь Серебряный разгромил присланное из Константинополя 30‐тысячное турецкое войско, включавшее янычар, в нашей истории оказалась забыта. Ещё более чудовищным является пренебрежение битвой при Молодях, хотя в ней решалась сама судьба России. Эта битва по праву должна находиться в одном ряду с Куликовской, Полтавской, Бородинской и Сталинградской, а её герои — князь Михаил Воротынский и воевода Дмитрий Хворостинин — войти в пантеон величайших русских полководцев. Не так давно события этой битвы описаны в замечательном романе Дмитрия Володихина «Смертная чаша».

XVI век был эпохой, когда Великая европейская морская экспансия привела к «первой глобализации» — мореплаватели стали исходить из того, что земля — шар и пользоваться этим фактом в исследовательских, торговых и завоевательных целях.

Драматичным было вхождение России в глобализацию на северном европейском направлении. Развернув интенсивный торг с англичанами и голландцами в районе Печенги, а затем Холмогор и Архангельска, Россия Ивана Грозного подключилась к самому ядру формировавшейся европейской капиталистической мир-системы. Для обеих северных протестантских капиталистических стран именно «московская торговля» была теми парусами, которые вынесли их на командные позиции в мир-экономике.

Англичане старались выбивать себе торговые привилегии и влиять на политику Москвы, пытались даже поставить царя под контроль через врача и астролога Бомелия, последователя Парацельса, пользовавшего Ивана опийными настойками и натравливавшего Государя на собственных бояр и воевод. Но и после лютой казни Бомелия влияние англичан на русскую политику сохранялось и даже усиливалось. К концу правления Ивана IV, Джером Горсей — резидент главы английской разведки Уолсингема — был, мягко говоря, не рядовым человеком на Москве. Смерть царя не случайно была встречена радостным восклицанием главы русской дипломатии дьяка Щелкалова: «Помер ваш английский царь!»

Но в целом, нельзя не признать, что царь Иван встретил этот глобалистский вызов достойно. Он заставил англичан рассматривать Россию как равного партнера, превратил масштабную торговлю с Лондоном в неиссякаемый источник серебра для царской казны, позволявший вести масштабную политику.

XVI век был эпохой проникновения раннекапиталистической торговой экспансии европейцев всюду. В большинстве случае экономическая экспансия шла рука об руку с политической и военной. В большинстве случаев она приводила к разрушению суверенности тех обществ, куда проникали «просвещенные мореплаватели». В большинстве случаев торговый обмен производился европейцами частично или полностью внеэкономическими методами. Россия, конечно, была крепким орешком, но ничто не говорило о том, что решить с ней вопрос будет сложнее, чем с какой-нибудь Бенгалией. Строго говоря, под европейцами можно было либо сломаться, как это сделали большинство тогдашних обществ, либо их прогнать, пока были силы, как хватило мужества и мудрости поступить японцам в сёгунат Токугава.

Политика Ивана IV оказалась третьим решением, которое в полном объеме никто так и не смог в мире повторить. Иван произвел абсолютную монополизацию внешней политики (не торговли, торговля была в частных руках, а именно политики — установления правил игры, переговорного процесса и т. д.). Иван IV значительно опередил свой век, создав подлинный внешнеполитический моносубъект гораздо раньше, чем та же степень моносубъектности была достигнута в большинстве европейских стран. В России была создана система профицитной внешней торговли, которая финансировала русское государство за счет англичан и голландцев, причем эта система позволяла выходить из убийственных для большинства стран тогдашней Европы финансовых кризисов вроде того, с которым столкнулась Россия в середине XVII века, в эпоху Медного Бунта.

«Иван Грозный пытался установить автономию Российского государства от европейского мира-экономики, и, в краткосрочной перспективе, это, как мы видим, ему удалось… Он не пускал незваного гостя на порог достаточно долго, чтобы впоследствии, когда этот мир-экономика всё же поглотит Россию, она вошла в его структуру, как полупериферийное государство (наподобие Испании XVII–XVIII веков), а не как периферия типа Польши», — отмечал создатель мир-системного подхода американский социолог Иммануил Валлерстайн.

Именно торговая угроза с Запада подтолкнула Россию к решительному расширению в Сибирь. В Европе того времени, прежде всего — в Англии, существовала мечта о достижении Китая «Северным путем» — либо в обход Азии, либо по течению реки Оби, от истоков которой, якобы, быстро можно добраться до китайской столицы. При этом «царь Московитов» воспринимался как препятствие, а преодоление этого препятствия планировалось на пути создания своего рода «полярного Гонконга». «Очень хорошо, если бы вы отыскали какой-нибудь небольшой островок на Скифском море, где мы могли бы в безопасности основаться…» — говорилось в инструкции, данной «Московской компанией» капитанам Пэту и Джекману в 1580 году, за год до похода Ермака. Поход в Сибирь и её присоединение были превентивной акцией по предотвращению колониального перехвата англичанами или кем-то, кому ещё могло прийти в голову попытаться плавать в Китай по Оби.

Борьбу Ивана Грозного за Ливонию невозможно понять, если не ставить её в этот двойной контекст — русской ирреденты, формируемой представлением о границах «вотчины Рюриковичей», и поиска удобных торговых маршрутов, в рамках которого царь сразу же развернул бойкую торговлю в Нарве и снарядил на Балтике целый корсарский флот в стиле Хокинса и Дрейка.

Именно Ивану IV первому пришлось столкнуться с феноменом «санитарного кордона», которым восточноевропейские соседи России пытались отгородить Россию от стран европейского ядра. Именно эти санитарные задачи преследовала развязанная против царя истеричная клеветническая кампания. Восемьдесят так называемых «летучих листков» были напечатаны в Германии специально для агитации против русских и их Государя. И именно в них впервые возник образ Ивана как чудовищного кровожадного злодея, убийцы и людоеда.

Необходимо понимать, что образ «кровожадного Ивана» формировался в Европе не на основании действительных или мнимых жестокостей русского государя, а с помощью выведения его предполагаемых свойств из ярлыка «тирана», приклеенного ему русофобской публицистикой:

«Место в иерархии правителей мира для Ивана Грозного было определено чётко и однозначно: тиран… — отмечает один из ведущих специалистов по эпохе Ивана Грозного А. И. Филюшкин, — Показательно устойчивое использование термина тиран применительно к Ивану IV: так в европейской публицистике до того называли преимущественно турецкого султана, а также Лютера. Присвоив это имя русскому правителю, западные гуманисты синхронно перенесли на него всю семантическую нагрузку понятия тиран, сформировавшуюся ещё на античной экзегетической традиции. Поэтому им не надо было углубляться в изучение качеств и поступков московитов: заранее было известно, как держат себя тираны и каковы модели поведения их несчастных подданых… Ивана Грозного сравнивали с античными деспотами… Один из самых обширных списков содержится у Гваньини: „Ныне тот, кто владеет Московитской державой, превосходит своей жестокостью Нерона, Калигулу, Гелиогабала, Максимина, Фаларида Агригентского или даже Бусирида или Мезенция и, наконец, всех тиранов, которые описаны и ославлены историками, а также поэтами“».

Нельзя сказать, что Иван IV справился с задачей прорыва этого кордона — к сожалению, тут он потерпел скорее неудачу, в том числе и из-за своей несдержанности, грубости, задиристости и высокомерия как дипломата. Но он вел трудную борьбу более двух десятилетий и заставил противника изрядно понервничать. Изнурительная борьба за Ливонию, принесшая на первом этапе блистательные победы — взятие Нарвы и Феллина, отвоевание Полоцка, Ливонский поход 1577 года, закончилась неудачей в результате войны на два фронта против Польши и Швеции в 1578–1582 годах. Но эта борьба заложила предпосылки того, что в течение следующих полутора столетий все поставленные Иваном задачи были выполнены и перевыполнены.

Если искать ближайшую аналогию Ливонским войнам (1558–1583 гг.), именно войнам, а не войне, — единственное число тут — произвольная историографическая конструкция для того, чтобы усилить ощущение поражения, то её указал еще полтора столетия назад выдающийся русский историк Т. Н. Грановский. Это Итальянские войны, сотрясавшие Европу почти в то же время (1494–1559 гг.). Их протагонистом была Франция, пытавшаяся завоевать Италию, одержавшая немало громких побед и потерпевшая ряд ужасных поражений. В конечном счете, эти войны закончились для Франции неудачей, восторжествовала ненадолго Империя Габсбургов, однако тоже крайне истощенная противостоянием. После Ливонских войн начался подъём Речи Посполитой и Швеции, однако не прошло и полтора столетия, как обе эти силы были сокрушены взаимным столкновением, а затем добиты Россией.

Вряд ли было бы уместно говорить о «слабости» и «ничтожестве» Франции по факту её конечной неудачи в итальянских войнах и столь же нелепо говорить о слабости России по факту неудачи войн Ливонских: два десятилетия шла борьба на равных с двумя опаснейшими соперниками — Речью Посполитой и Швецией, которым с тыла содействовало Крымское ханство, и борьба была сведена «вничью», причем у Швеции Россия вскоре выиграла войну-реванш 1590–1593‐го годов.

Эпоха Ивана Грозного — это период становления России в формате «национального государства» — современного суверенного государства с властной вертикалью, внятной административной системой, постоянной армией, регулярными финансами, системой сословно-представительных учреждений.

Первый этап этого становления связан со своеобразной «революцией» отечественных «джентри» и «буржуазии», которая была запущена в 1549 году, после пожара Москвы и последующего восстания москвичей. В результате этого восстания олигархия временщиков была свергнута, а власть перешла в руки правительства лидерами которого были представитель дворян Алексей Адашев и выходец из городского среднего класса священник Сильвестр. Их эффективную связь с молодым царем осуществлял митрополит Макарий.

Деятельность этого правительства и вошла в историю как блестящий период «Избранной рады» (при всей спорности этого изобретенного Курбским термина) — поток быстрых впечатляющих реформ, выковавший современную Россию.

Судебные и административные преобразования, начало совещаний, которые с легкой руки К. С. Аксакова получили в современной историографии имя «земских соборов».

По сути, соборы были соединением государевой думы, церковного Освященного собора и приглашенных представителей «детей боярских», а затем и купечества. Нельзя согласиться со скептической формулой В. Ключевского, назвавшего земские соборы «совещанием правительства со своими собственными агентами», выросшим из административной необходимости, а не из политических потребностей. Большинство соборов были как раз продуктами политической борьбы, как тот же «собор примирения», собранный после большого городского восстания.

Представителями своей братии, а не агентами правительства, чувствовали себя участники ранних московских соборов, а потому и говорили уверенно и не по шаблону, чувствуя поддержку того сообщества, выражать мысль которого были призваны. «Уже самые первые московские соборы представляли собой государственные совещания. Они приобщали к вопросам внешней и внутренней политики сотни людей — вплоть до рядовых помещиков и купцов. Тем самым резко расширялась сфера публичной политики», — отмечает историк М. М. Кром.

«Судебник» Ивана IV впечатляет своей логикой — логикой обеспечения равных прав и всесословной защиты прав личности, распространявшейся на крестьянина. Взять под стражу крестьянина ни по суду, ни до суда наместники не могли иначе, как испросив на то согласия у общинных выборных начальников, старост и целовальников. По сути, это был русский вариант Habeas Corpus[4]. Более того, законодатель предоставлял крестьянским общинам право самоуправления, раскладки податей и надзора за порядком на своей территории.

Мятежная «революция» снизу перетекла в реформу сверху. В этом была её первоначальная сила, пока намерения преобразователей совпадали с намерениями царя, но и последующая слабость — когда программа царя изменилась, у правительства реформаторов не оказалось низовой поддержки, да вряд ли они и мыслили всерьёз о ней.

Программа самого царя состояла в утверждении самовластия, централизованной военной монархии по османскому образцу, заданному в сочинениях Ивана Пересветова. Некоторые исследователи не без оснований полагают, что это — публицистический псевдоним царя и уж точно это произведение кого-то из его окружения. Стремясь создать монархическую систему, послушную лишь единоличной воле, Иван IV закономерно вступал в противоречие и с боярским сословием с его круговой порукой, и с Церковью, с её административной и нравственной автономией, и с горожанами, не вполне лишенными чувства привилегий и собственных прав.

Отсюда и попытка создания государства-в-государстве — Опричнины с разделением страны на две зоны и созданием лично преданного властителю «черного корпуса». Иван IV затребовал у боярства, Церкви и народа не только чрезвычайных диктаторских полномочий, выбивавшихся за рамки традиционных ограничений царской власти, но и осуществил фактический развод Государя и государства. Если до того момента об интересах России говорилось как о «деле Государевом и земском», то царь Иван попытался государево от земского отделить.

В итоге Земщина оказалась государством как таковым, традиционным Российским государством предшествующих веков, в то время как Опричнина стала родом личной царской вотчины с чрезвычайным негосударственным порядком.

И именно этот развод доказал силу уже сложившегося Российского государства: даже в таком чудовищном разладе оно функционировало надежно и справлялось со своими функциями, выдерживая не только внешние удары, но и приступы гнева и безумия самого царя, выражавшиеся в опалах, казнях и массовом терроре, как расправа над Новгородом.

Исторический опыт Опричнины показал, что это был очень неудачный политический инструмент — царь залил страну кровью, не только не истребив измену, но и заложив предпосылки десятилетней гражданской войны Смутного Времени. Ослабление автономных социальных структур и слоёв сделало державу скорее слабее, что сказалось в последовавших событиях смуты. Особенно пагубно сказались опричные жестокости и разорения на состоянии поместной конницы, которая была почти разорена. Ослабление русского дворянства выразилось и в неудачах последних Ливонских войн и в последовавшей смуте.

Однако при оценке Опричнины нужно отказаться от одного ложного убеждения — а именно мнения о гражданской недоразвитости России XV–XVI веков, безгласности и безропотности её сословий, покорности, делавшей излишними и параноидальными жестокие меры царя. Напротив, русское общество иоанновой поры было весьма активным, своевольным и упорным. Ивану понадобилось разделить государство, чтобы хотя бы часть этого государства подчинилась царскому деспотизму беспрекословно.

Даже такое учреждение как земские соборы продолжало не только действовать, но и перечить царю, как, к примеру, собор 1575 года, отказавшийся утвердить отмену льгот для Церкви. Ивану пришлось пойти на трюк с назначением «царя» Симеона Бекбулатовича, чтобы продавить это решение. Если мы обратимся к публицистике Ивана Грозного, то обнаружим у него выраженную неприязнь к парламентскому правлению, за допущение которого он так раздражается на своего контрагента — английскую королеву Елизавету.

Ни одному из монархов-тиранов той страшной эпохи не был брошен публичный словесный вызов, как это случилось с посланиями князя А. Курбского. И уж тем более ни один монарх не счёл бы нужным на такой вызов ответить, как это сделал Иван. Та, дошедшая до точки кипения, атмосфера публицистических споров, начавшихся в России с конца XV века, попросту исключала отказ от ответа.

Эта публичная дискуссия царя и боярина ещё раз напоминает: Россия Ивана Грозного — это страна исключительно высокой культуры, скрестившей православную русскую традицию со стремительно усвоенными культурными принципами Ренессанса. В литературе, архитектуре, живописи это период активного, высокоидеологизированного масштабного творчества, в котором мизерное количество делателей компенсировалось необычайной их плодовитостью и масштабностью работ: Храм Покрова Пресвятой Богородицы на Рву (Храм Василия Блаженного) и церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи в Коломенском, икона «Церковь воинствующая», «Домострой», «Великие Четьи Минеи», «Лицевой свод», «Казанская история», «Степенная книга», публицистика, включая произведения самого царя. Невозможно переоценить вклад учителя царя святителя митрополита Макария в то, что множество региональных культур удельной Руси было собрано в единое организованное целое общерусской культуры. Именно при Иване Грозном и не без его решающего участия русская культура оформилась как система.

Итак, если говорить о царствовании Иоанна Грозного, то это было оформление России, причём сразу в четырёх аспектах: оформление России как пространства; оформление места России в глобальной системе; оформление России как национального государства современного типа; и оформление русской культуры как целостной системы. Совершенно очевидно, что исторический масштаб Государя, в правление которого совершились такие тектонические изменения, заслуживает уважения.

И не следует ни в коем случае соглашаться со словесными манипуляциями, приписывавшими все достижения добрым советникам, а все провалы — лично царю. Каждый властный монарх выдвигает целую плеяду советников и деятелей, которые и составляют славу его царствования и их слава вплетается в его славу. Наличие таких энергичных «птенцов гнезда» говорит многое о талантах самого монарха.

Иван Грозный тоже выдвинул целый ряд великих советников. Вначале это были его наставники — митрополит Макарий, Адашев, Сильвестр, а также такие значительные фигуры как дьяк Иван Висковатый, боярин Михаил Воротынский, военный инженер Иван Выродков. Эти советники и соратники сошли с исторической сцены или были казнены царем. Но если бы он был той бездарностью, которой его ославляют клеветники, то им на смену никто бы не пришел.

Однако, не говоря об опричниках, среди которых было немало одаренных людей, попавших под нож породившей их системы, на день своего ухода царь Иван оставил целую плеяду выдающихся личностей, которым смело мог поручить государство.

Князь Иван Мстиславский — выдающийся полководец и один из столпов государства. Князь Иван Шуйский — славный защитник Пскова. Воевода Дмитрий Хворостинин, настоящий военный гений, герой Молодей, выигравший войнуреванш у Швеции, что позволило России вернуть все потери собственной территории по итогам Ливонских войн. Братья дьяки Андрей и Василий Яковлевич Щелкаловы, руководившие внешней политикой и администрацией России, взявшие курс на восстановление внешнеполитического суверенитета и ограничившие английские торговые привилегии.

После смерти Иван Грозный оставил не менее сильную команду, нежели та, что помогала ему в молодости. Хотя характер этой команды, не будем спорить, изменился — на смену масштабным и самостоятельным политикам пришли надежные и хитроумные исполнители. Что свидетельствует — «абсолютистский» замысел царя в целом ему удался.

Вряд ли возможно нарисовать одной лишь краской Ивана Грозного и тот исторический путь, который проделала при нём Россия. Царь был личностью яркой, харизматичной, нервной, жестокой; он был амбициозным политиком с грандиозными замыслами — и слишком своевольным и злоязычным дипломатом для их воплощения; он истомил себя излишествами и управлял последние десятилетия, превозмогая чудовищные боли, порой мутившие ясный рассудок; способный к сильным решениям, он проявлял в них бессмысленную театрализованную жестокость. Способный каяться за свои зверства и замаливать грехи, он так и не осознал, похоже, системной проблемы развязанного им террора. Глубоко религиозному православному христианину, ему категорически не хватало смирения перед Церковью.

Показательна в этом смысле была трагедия царского сына Ивана, которую одни подают в ключе картины Репина, другие пытаются вовсе отрицать. Что же произошло на самом деле? Определенное политическое напряжение между сыном и отцом вырвалось 9 ноября 1581 года во время приступа царского гнева на невестку. Пытавшийся остановить приступ ярости отца сын был избит с помощью острого посоха, получил раны, которые привели к заболеванию, от которого он, несмотря на лечение лучших иностранных докторов (или как раз из-за этого лечения), скончался спустя несколько дней, что повергло царя Ивана в неописуемую скорбь.

Царь причинил смерть сыну не намеренно, очень печалился, и этот случай сильно смягчил его сердце — он счел смерть наследника Божьим знаком и поехал на богомолья замаливать грехи, послал богатые подарки в монастыри, прося молитв за упокой сына и за себя, составил особые списки пострадавших от его гнева — синодики — и разослал их по монастырям с просьбой молиться за упокой жертв.

Реальное поведение царя Ивана гораздо лучше показывает, что он был человеком, способным к покаянию и нравственному изменению, действительным христианином, твердым в православной вере, чем попытки ценой явной софистики и лукавства снять с него те преступления и грехи, которые он и в самом деле совершил.

Но после себя Иван Васильевич оставил наследником другого сына. Не менее, хотя и совершенно иначе великого, нежели отец. Пора уже наконец-то избавить святого Феодора Иоанновича от клейма «неспособного к правлению дурачка», закрепленного не очень удачной в историческом смысле драмой А. К. Толстого. Он и в самом деле не был воином или «эффективным менеджером». Он был молитвенником. И доказал, что царство на молитве стоит прочнее, чем стояло на страсти, как у его отца, или даже на уме, как у его шурина Годунова.

Именно при Фёдоре Иоанновиче Россия присоединила Сибирь, двинулась на Дикое Поле, застраивая его крепостями, приросла городами — Архангельском, Тобольском, Саратовом, Царицыным. Блестяще проведена война-реванш со Швецией и возвращено устье Невы. Царь вымолил у Бога и новую славу для русской Церкви — именно при нём московский владыка наречён был «Патриархом Московским, Всея Руси и Северных стран». Неверующие историки, конечно, все успехи этого царствования связывают исключительно с деятельностью умного правителя Бориса Годунова, состоявшего при вечно молившемся царе. Однако в 1598 году правитель остался один и у него всё рухнуло за четыре года. Тогда-то современники и поняли, что человеческое хитроумие было ничто без благочестия царя-праведника.

«У него не было „брани против плоти и крови“, но неприятелей своих он одолевал молитвою. — писал о Фёдоре Иоанновиче в своём „Временнике“ дьяк Иван Тимофеев. — И настолько помогала ему сила молитвы, что ею он привлекал на себя милость Божию… Если кто, зная это, теперь с верою призовет его в молитвах, — не согрешит, и я первый из всех не поленюсь это сделать. Ибо во дни его десница Творца Мира лучше всякой человеческой надежды самостоятельно управляла и сохраняла его царство». Благоверный Царь Фёдор прославляется в составе Собора Московских святых, но, возможно, и Церкви и обществу не помешало бы установление отдельного празднования в честь этого великого праведника, молитвами добившегося больше, чем иные мечом и топором.

Фёдор Иоаннович был во многом противоположностью отцу. И всё же он был его сыном. И если сын стал святым, то, значит, в нервной напряженной религиозности отца было то, что эту сыновнюю святость воспитывало и формировало.

Как бы то ни было, для большинства русских историков характерно уважительное отношение к Ивану Грозному, — даже негативная оценка его личностных черт чаще всего сочетается с признанием величия его эпохи.

«Век задавал важные вопросы, а во главе государства стоял человек, по характеру своему способный приступать немедленно к их решению», — утверждал С. М. Соловьев.

«Гнусными проявлениями жестокости и цинизма не исчерпывалась духовная жизнь и деятельность Грозного в эти мрачные годы. До самой смерти он хранил в себе добрые уроки времён Избранной рады, её метод широкой постановки очередных тем управления и способность систематического выполнения их на деле. Как ни судить о личном поведении Грозного, он останется как государственный деятель и политик крупной величиной», — подчеркивал С. Ф. Платонов.

«Страстный, увлекающийся, Иван Грозный упорно шёл к намеченной цели: ломая на своём пути все преграды, беспощадно расправляясь со всеми противодействовавшими ему, он создавал политическую силу, которая позволила русскому народу преодолеть грозившую ему извне опасность и выйти на широкое историческое поприще», — настаивал С. В. Бахрушин.

«Это был проницательный политик, по-своему понимавший сложные внешне- и внутриполитические задачи России… Его, пожалуй, можно сравнить с неумелым лоцманом, знающим место назначения корабля, но упорно сажающим его то на мель, то на незаметный риф… Иван IV был сыном блистательного, но жестокого века, когда бурное развитие гуманистических теорий совпало с истреблением тысяч инакомыслящих во время религиозных войн и с деспотическим правлением взбалмошных монархов… Полубезумный шведский король Эрик XIV запятнал себя не меньшим количеством убийств, чем Грозный. Французский король Карл IX участвовал в беспощадной резне протестантов в Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 года. Европейские монархи XVI столетия, эпохи формирующегося абсолютизма, не уступали друг другу в жестокости. Грозный отличался от них лишь тем, что стал вдобавок ко всему сыноубийцей», — выносил свой вердикт А. А. Зимин.

Для того чтобы лучше понять Ивана Грозного, его можно сопоставить… с Людовиком XIV, блистательным французским «королем-солнцем», кажущимся образцом гламура и изящества, не то что «чудовищный русский тиран». Однако если приглядеться, Иван и Людовик окажутся довольно похожи.

Оба монарха вступили на престол в детском возрасте, и их правление в этот период сопровождалось многочисленными смутами. Смуты при Людовике были сильнее — война Фронды, но и повезло ему больше: его мать Анна Австрийская осталась жива, и у него был свой Мазарини. Иван свою Фронду и своего Мазарини получил более взрослым — московское восстание 1549 года потребовало радикальных реформ, а святой митрополит Макарий оказался гораздо более мудрым и эффективным наставником, чем кардинал-итальянец.

И Людовик, и Иван были абсолютистами и стремились к сосредоточению максимума реальной и символической власти в своих руках для чего, в частности, вынесли двор из столицы в собственные имения: Версаль и Александрову слободу. Оба символически возносили монархию: Иван — принятием царского титула, Людовик — разработкой придворного ритуала. Оба воевали с придворной аристократией, стараясь максимально её унизить, хотя Людовик, в силу временной форы в утончении цивилизации, не должен был для этого прибегать к жестоким казням (которые, впрочем, щедро применяли его отец и Ришелье). Оба безжалостно расправлялись с неугодными советниками — хотя Людовик, в силу той же временной форы, не казнил прилюдно на площади Николя Фуке.

Оба государя были эстетами, театралами и женолюбцами. Людовик танцевал и заказывал комедии-балеты Мольеру и Люлли, Иван Грозный прославился как писатель и сочинял духовную музыку. Русский государь менял жен, французский король — любовниц.

Оба государя в молодые годы были окружены блистательными советниками и отважными маршалами: Летелье и Лувуа, Кольбер, Тюренн, Вобан — у Людовика; Макарий, Сильвестр, Адашев, Висковатый, Александр Горбатый-Шуйский, Михаил Воротынский — у Ивана. Оба государя к старости остались без этого круга, хотя царь преуспел более короля — у него и в конце правления были талантливые советники — братья Щелкаловы, Дмитрий Хворостинин, Иван Мстиславский.

Оба в молодости одерживали великие победы и добивались расширения своего государства, оба на вершине могущества устрашали Европу (один — западную, а другой — восточную), и это привело к формированию против них обширной коалиции. И оба под старость неудачно завершили главные войны в своей жизни — Ливонскую и за Испанское наследство.

Оба развязывали масштабную войну против своих подданных, которая, в конечном счёте, стоила государству слишком дорого, приведя к хозяйственному разорению и эмиграции: опричнина и изгнание гугенотов. Оба умирали среди поражения, голода и разорения, пережив себя и своё величие, потеряв своих детей-наследников и не оставив по-настоящему гарантированного надежного престолонаследия. У обоих были все основания смотреть на свою жизнь как на блистательную неудачу — всё так хорошо начиналось, и всё так невесело заканчивается.

Но вот только наследие Людовика XIV и Ивана IV различается качественно. Людовик XIV оставил после себя Версаль — строение и великолепный культурный миф, и страну в упадке, который вылился в революцию. Иван оставил после себя великую державу, один вид которой на карте захватывает дух. Оставил великий замысел, который после победы над Смутой был воплощен Алексеем Михайловичем, Петром Великим и Екатериной II. Наследие Ивана Грозного гораздо более фундаментально и заслуживает восхищения не меньше, чем его преступления заслуживают ужаса.

Для французов право Людовика XIV на статую перед Лувром, в Версале, в Лионе совершенно несомненно. И, разумеется, Иван IV имеет право на памятники не только в Орле и Александровой Слободе, но и в Свияжске, в Астрахани, в Архангельске, и на поле великой битвы при Молодях, на Кавказе, куда впервые вошли стрелецкие полки, в Сибири, которую присоединили к Русскому государству казаки Ермака, в Полоцке, который он возвратил в состав Русской земли, в Нарве, которую царь Иван сделал русской, и в Крыму, куда при нём впервые пришли русские войска.

При исторической оценке Ивана Грозного есть две опасности.

Первая — это клеветническое распространение частных черт характера и чрезвычайных поступков этого государя на всю его эпоху и всю историю России в целом. Попытка увидеть в пытках и казнях опричнины своего рода «квинтэссенцию» русской истории и, соответственно, превратить неприятие этих жестокостей в неприятие русского исторического пути как целого — а отсюда уже недалеко до осуждения взятия Казани, присоединения Сибири, недалеко до объявления Ливонских войн захватническими и агрессивными, а русской православной культуры — неизбежно порождающей деспотизм. В конечном счете, это приводит к сожалению в том, что в ходе последовавшей Смуты Россия не была завоевана Польшей.

Вторая опасность — прямо противоположная первой, но, по сути, вытекающая из того же образа истории. Это попытка объявить методы Ивана Грозного образцовыми для Русского государства. Мол, только так и можно с врагами, всюду измена; хочешь великой державы — пытай и вешай, по-другому в России нельзя. И вот уже деятельность православного царя превращается в апологетику кровавого террора большевистского узурпатора. По сути, это та же русофобия только с обратным знаком. Попытка политической канонизации самых отвратительных элементов правления Грозного — царя, при том, что его подлинные достижения при этом оказываются как бы второстепенными, а то и вовсе объявляются «деятельностью врагов». Как-то само собой получается, что Судебник или Казанское взятие превращаются в нечто незначительное по сравнению с восторгом массовых казней и убийством святого митрополита.

Русской истории надлежит отвергнуть оба этих искушения. Не в пытках и казнях суть исторического движения эпохи Ивана Грозного, а в раскрытии разнообразных и разнородных творческих сил русского народа, творившего свою историю руками своего царя. Суть эпохи — в территориальном расширении государства, в его внутреннем устроении, в порывах творчества и духа, которых был не чужд и сам царь — публицист, историк и песнописец. Забытая Европой и Азией на краю земли страна на глазах превращалась в планетарную историческую силу. Сотни аспектов такого превращения обязаны были уместиться в мозгу и воле одного единственного человека, который был её самодержцем.

Чьему уму в полной мере выдержать такое испытание? Иван IV справился с ним достойней многих.

Жестокости были теми срывами, которых так трудно было избежать при внезапном изменении исторического масштаба, когда жестокость казалась самым простым способом ускорения процессов и сохранения их управляемости. Но именно жестокости Ивана Грозного проложили дорогу к Смуте, поставившей Россию на саму грань выживания. Апологетика аналогичных жестокостей на будущее, попытки объявить Ивана Грозного «первым Сталиным» и через это оправдать Сталина — путь к новым катастрофам.

Не жестокость была смыслом исторического процесса в эпоху Ивана Грозного. Этим смыслом было созидание Великой России.

Что читать об Иване Грозном и его эпохе:

1) Веселовский, С. Б. Очерки по истории опричнины. — М., 1963;

2) Виппер, Р. Ю. Иван Грозный. — М.-Л., 1944;

3) Володихин, Д. В. Иван IV Грозный: Царь-сирота. — М., 2018;

4) Володихин, Д. В. Воеводы Ивана Грозного. — М., 2009;

5) Кром, М. М. Рождение государства. Московская Русь XV–XVI вв. — М., 2018:

6) Пенской, В. В. Иван Грозный и Девлет-Гирей. — М., 2012;

7) Филюшкин, А. И. Первое противостояние России и Европы. Ливонская война Ивана Грозного. — М., 2018;

8) Шмидт, С. О. У истоков российского абсолютизма. — М., 1996.

Семён Дежнёв

Удачливей Колумба

Выработавшийся у нас в советскую эпоху канон рассказов о русских героях не любит «историй успеха». Родился в бедности, — не щадя живота своего служил государству, которое его заслуг не ценило, — враждовал с умевшими приладиться к начальству врагами, — скончался в нужде и опале, — достижения были забыты или присвоены корыстными иностранцами. По этому образцу ухитрялись излагать биографии Ермака, Хабарова, Ломоносова, Суворова, Ушакова, Лобачевского, Попова, даже Менделеева. Тенденцию эту трудно признать безвредной — она исподволь внушает молодым людям мысль, что служба России не только не получает заслуженной награды, но и лишена всякого личного смысла.

История успеха Семёна Ивановича Дежнёва (1605–1673) не укладывалась в этот мрачный канон, словно проходила поперёк него. Он сорок лет отдал службе Русскому государству на его северо-востоке, принимал участие во множестве сражений и дипломатических миссий, без числа раз ранен и не раз тонул, первым прошел через пролив между Азией и Америкой и оставил описание этого прохождения, исследовал и присоединил к России бассейн реки Анадырь вместе с богатейшими промыслами моржовой кости, ценимой тогда выше золота и даже соболей. Многотрудная и опасная служба Дежнёва принесла ему значительный материальный прибыток, чин атамана, прочное уважение со стороны воевод, Сибирского приказа и самого Государя с боярской думой, и, наконец, всемирную посмертную славу.

Заслуга С. Дежнёва вспомнилась, едва началось научное изучение истории Сибири. Уже в 1736 году Герхард Миллер опубликовал, основываясь на найденных в архиве Якутской воеводской избы документах («отписках» атамана), рассказ о подвиге Дежнёва, который вскоре воспроизвел в своем «Кратком описании путешествий по северным морям» обычно во всем споривший с Миллером М. В. Ломоносов. Все довольно робкие попытки поставить под сомнение достижения Дежнёва, восходящие к тяготевшему к скептической школе историку Сибири П. А. Словцову, неизменно оканчивались полным фиаско — выяснялось, что скептики плохо знали и понимали документы, рассказывающие об открытиях атамана. Да и самих этих документов обретается в архивах достаточно много, чтобы жизнь и деяния «Семейки Иванова Дежнёва» не оставались бледной тенью, а предстали перед нами подлинной историей из плоти и крови, частью великого русского похода «навстречь солнцу».

«Россия создалась Сибирью»

Плавание Дежнёва не было исторической случайностью — оно органически вытекало из геополитического призвания России и структурных особенностей русской цивилизации. Поэтому с уверенностью можно сказать, что в ту историческую эпоху, в середине XVII века, успешно совершить такое плавание не смог бы никто, кроме Семёна Дежнёва.

Геополитической предпосылкой этого плавания был сам характер России как государства, сформировавшегося среди переплетенных друг с другом бассейнов великих рек Евразии. На пути из варяг в греки возникла Русская Земля и, распространяясь по рекам, она разрасталась. Причем это распространение шло быстрее там, где не было, как в степной зоне, сильных противников-кочевников, потому волейневолей Русь разворачивалась на Северо-Восток. Сперва органичной частью Руси стал прибеломорский Север, из которого холмогорские мужики двинулись морской дорогой не только на север, к Груманту, но и на Обь, Енисей и далее к «златокипящей» Мангазее, где ещё прежде основания острога кипела пушная добыча и торговля. Морская дорога, пусть и чрезвычайно трудная, позволяла совершить маневр между реками, миновать уральский «Камень» и немирных «иноземцев».

Предприятие Строгановых, отправивших Ермака на покорение Сибирского ханства, было попыткой найти более южную, поднадзорную их промышленному дому дорогу к сибирской «мягкой рухляди». Попытка была тем более важной, что надлежало перехватить путь по Оби у нацеливавшихся уже на него англичан. Ермак ещё не отправился за Урал, а фламандец картограф Меркатор и англичанин Хаклюйт уже обсуждали мнимые «препятствия», которые чинит «император Московии» плаваниям англичан в Китай, и планировали основание нового опорного пункта где-нибудь на севере Сибири.

«Было бы поэтому очень хорошо, если бы вы отыскали какой-нибудь небольшой островок на Скифском море, где мы могли бы в безопасности основаться — строить укрепления и склады и оттуда в надлежащее время питать эти языческие народы нашими товарами…» — говорилось в инструкции данной «Московской компанией» капитанам Артуру Пэту и Чарльзу Джекману[5]. В 1580 году англичане на полном серьёзе мечтали захватить какой-нибудь остров, который служил бы для них тем же, чем были для колонизаторов Гоа, Макао или Гонконг в Индии и Китае.

Однако поход Ермака на перехват удался — и так открылась дорога к стремительному политическому броску Русского государства на Восток. Всего за 66 лет прошло от подвигов Ермака (1582 г.) до плавания Дежнёва (1648 г.), обозначавшего крайне восточную точку великого похода. Именно этот великий поход и создает Россию как Россию.

«Россия возникает в полноте необходимых и достаточных геополитических характеристик не при Рюрике, и не при Иване Калите, а в течение XVI века, и последней среди этих характеристик стал выход русских в земли Заволжья и Зауралья. Россия не присоединяла Сибири — она создалась Сибирью», — подчеркивал замечательный русский ученыйгеополитик В. Л. Цымбурский[6].

Применяя свою превосходную амфибийную тактику, русские служилые люди, руководствовавшиеся целью «проведать где б на какой реке государю прибыль учинить», переходили по внутренним волокам или морским маневром через ледовитый океан из одного речного бассейна в другой, ставили укрепленные остроги; используя дерзость и превосходство в речном снаряде и огнестрельном оружии, подчиняли инородцев и заставляли платить их «ясак» пушниной.

Основой «объясачивания» местных племен было взятие «аманатов» — заложников, обычно из местных «князьцов», ради которых их родичи и приносили русским пушнину. Покорение отнюдь не было мирным и сопровождалось регулярными стычками и засадами — всё тело Дежнёва было испещрено ранами от якутских, эвенкийских, юкагирских, чукотских стрел.

С аманатами, впрочем, зачастую быстро сдруживались, их здоровье берегли пуще зеницы ока и кормили лучше, чем ели сами (за умершего никто ясака не даст), а вскоре иноземцы и сами почувствовали выгоды русской власти — слуги государевы мирили поссорившиеся роды, не давались сильным утеснять слабых. Дежнёв сам несколько раз принимал участие в таких посреднических миссиях и проявил себя как недюжинный дипломат.

Государь и воеводы вообще требовали не чинить обид новым подданным и сурово карали служилых за разбои и жестокость с ясачными. Дело было, конечно, не в мифической «имперской дружбе народов», а в здравом смысле: гибель или откочевка ясачных вела к убытку для казны, ведь соболя били, прежде всего, туземцы.

Охота за пушниной была беспощадной и численность зверя, особенно соболей, очень быстро падала. Погоня за мехами заставляла русских двигаться всё далее на восток, со всем тщанием выспрашивая иноземцев о лежащих впереди неведомых землях и необъясаченных людях.

Время от времени в этих поисках возникали такие же фантомы, как Эльдорадо в Америке. Происхождение этих фантомов было, скорее всего, довольно прозаичным — их выдумывали местные жители, чтобы спровадить добытчиков подальше от себя. Таким русским Эльдорадо в эпоху Дежнёва стала «река Погыча», лежащая дальше за только что открытой и включенной в освоение Колымой. На реке этой, обещали, есть и несчетно соболей, и даже серебро. Знали бы колымские первопоходники, что золотая земля находится прямо у них под ногами! Но сибирская золотая лихорадка начнется только в XIX веке.

А пока Федот Алексеев Попов, по прозвищу Холмогорец, приказчик влиятельного купеческого дома Усовых, выступил настоящим подстрекателем поисков «Погычи». Устюжцы Усовы и Гусельниковы (приказчики этого дома тоже включатся в экспедицию), вели сибирскую торговлю с огромным размахом. Вот лишь небольшой фрагмент дошедшего до нас списка товаров, которые энергичный холмогорец взял с собой на «Погычу» для обмена на соболя: «две половинки сукна аглинского середние земли, половинка кармазину, шесть половинок аглинских меньшей земли, десять косяков мыла, дватцать концов сукон сермяжных, десять юфтей кожь красных, пятнатцать рубах, строченых шелком, триста ременей, сто пятьдесят колокольцов, пятьдесят трещеток пищальных, пятьдесят шил, пятьдесят поясков нитных, простых, две чернилицы медные, семеры сапоги телятинные, десятеры сапоги сафьянные муские и женские» (см. Белов, М. И., 1952: Док. № 22).

Сибирь той эпохи вообще ошибочно представлять захолустной окраиной. В 1645 году якутская таможня отпустила только на подведомственные Колымскому острожку земли 551 человека с товарами на 16 067 рублей и 6526 пудов хлеба. Пусть Восточная Сибирь была далека от государственных центров (путь в Москву занимал два года, а вести шли так долго, что половина грамот Дежнёва адресована на имя уже умершего Михаила Фёдоровича), однако там кипела богатая торговля, возникали ярмарки, создавались и рушились состояния, затевались новые предприятия по добыче бесценных на мировом рынке мехов. Треть государственного дохода России в этот период формировалась прибылями Сибири и служилые законно гордились тем, что государство богатеет именно их потом и кровью.

Но и сами они в накладе не оставались. При чтении постоянных жалоб в документах Дежнёва и его товарищей на неуплату денежного и хлебного жалования, на то, что на службы государевы они собирались «своими деньгами и своими подъёмы», издержав на сборы более ста рублей, давая за себя долговые кабальные записи, задаешься только одним вопросом: откуда у этих людей брались такие деньги, чтобы служить «на свои»? Объяснение в том, что даже небольшая служба сулила огромную личную прибыль, с которой правительство тоже не забывало брать десятину — в год похода Дежнёва такой пошлины в Мангазее, Томске, Енисейске, Туринске было взыскано 17 905 рублей. Это значило, что только за один год, только через эти четыре пункта мехов было провезено на 179 тыс. рублей — невероятная для той эпохи сумма. Прибыль среднего промышленника в Мангазее в годы её расцвета достигала 3000 %. Потому не удивительно, что от служб своими деньгами не отказывались — на них напрашивались, выдерживая немалую конкуренцию за царскую грамоту, и обещали казне «явить государю прибыли».

В поисках Анадыря

Семён Иванов Дежнёв, как показали разыскания знаменитого историка русской Арктики М. И. Белова, был выходцем с Пинеги, соседствующего с Холмогорами притока Северной Двины. Начал свою службу в Сибири в 1630‐х, не раз показал себя в походах, суровых зимовках, туземной дипломатии, был одним из первооткрывателей Колымы. В 1645 году он в числе 13 русских воинов выдержал ожесточенную юкагирскую осаду — 500 туземцев во главе с князьцом Алаем ворвались в Колымский острожек. Защитники, включая Дежнёва, были переранены, но в рукопашной схватке сразили предводителя осаждавших и победоносно отбились, а вскоре наказали бунтовщиков ответным набегом.

Не удивительно, что устюжские гости хотели видеть официальным руководителем экспедиции — «приказным» — этого опытного, смелого, знающего здешнюю жизнь, обладавшего административным и дипломатическим талантом, властного, но уравновешенного человека. Даже будучи неграмотен, Дежнёв превосходил своим практическим умом и наблюдательностью многих из тех, кто его окружал. Из его челобитных, записываемых грамотными людьми со слов Семёна Ивановича, льется живая, полная характерных поморских словечек, речь человека, который трезво мыслит, всё примечает и умеет добиваться своего.

Не случайно в собственных документах Дежнёва мифическая «Погыча» не упоминается ни разу. Он говорит только про вполне реальную «новую реку Анандырь», с которой он и намерен явить Государю прибыль. Он энергично отбил попытку конкурента, «гулящего» человека Герасима Анкудинова, перехватить у него права «приказного». После того как первая попытка Дежнёва и Попова пройти морем на восток от Колымы не удалась из-за плотных льдов, Анкудинов, беглый казак, по сути — предводитель пиратской шайки, решил перехватить у Дежнёва выгодное назначение. Когда это не удалось — ватага увязалась за экспедицией на седьмом коче, который Семён Иванович даже и не признавал, упорно утверждая, что плыл «на шти кочах».

Летом 1648 шесть легальных и один нелегальный кочей двинулись в путь. Ледовая обстановка в этой части Арктики никогда не была дружелюбной поэтому Дежнёву, можно сказать, повезло — именно в 1648 году морской путь на восток оказался более-менее чист и русским, плававшим только по ветру, мешали лишь шторма и ветра, но не льды. Потеряв два коча (люди с них, как выяснил в следующем году Михаил Стадухин, высадились на берег и были истреблены туземцами) Дежнёв вышел через Берингов пролив в Тихий Океан, обогнув «Камень-Утес», мыс, который будет впоследствии назван его именем. Здесь, у этого утеса, и разбился коч Анкудинова, который перебрался на коч к Попову, который, видимо, благоволил авантюристу более чем служилый Дежнёв.

Так совершилось великое Дежнёвское открытие. Разумеется, Дежнёв не ставил себе задачи географически доказать существование пролива между Азией и Америкой, вполне вероятно, он никогда и не слышал слова «Америка». Русские того времени полагали, что к северу от Руси лежит «Новая Земля», начинающаяся от архипелага с таким названием и тянущаяся далеко на Восток, и Дежнёв убедился в том, что «Руская сторона» и эта новая земля не смыкаются и пройти морем к устью реки Анадырь возможно. С другой стороны, в Европе и без Дежнёва существовала уверенность в существовании «Анианского пролива» между Азией и Америкой, основанная не на данных путешественников, а на теоретической гипотезе о равновесии материков.

Колумб руководствовался совершенно верной умозрительной теорией, однако практические выводы сделал из своих открытий ложные и, попав в Новый Свет, полагал, что попал в Японию, а оттуда доберется до Китая и Индии. Дежнёв верной умозрительной теории не знал, однако попал ровно туда, куда и хотел — на реку Анадырь. Попасть именно туда, куда плыл, — достижение в эту эпоху географических открытий отнюдь не рядовое, несмотря даже на то, что экспедиция Дежнёва оснащена была компасами в костяной оправе и Дежнёв дает при описании «Большого Каменного Носа» четкие ориентации по сторонам света, которых самодовольные «западники» вряд ли ждут от русских той эпохи: «А с Ковымы реки итти морем на Анандырь реку, и есть Нос, вышел в море Далеко, а не тот Нос, который от Чухочьи реки лежит, до того Носу Михайло Стадухин не доходил, а против того Носу есть два острова, а на тех островах живут чухчи, а врезываны у них зубы, прорезываны губы, кость рыбей зуб, а лежит тот Нос промеж сивер на полуношник [Норд на Норд-Ост]. А с рускую старону Носа признака вышла речка, становье тут у чухоч делано, что башня ис кости китовой. Нос поворотит кругом, к Онандыре реке под лето [Зюйд]» (Белов, М. И., 1964: 132).

Чтобы доплыть до Носа и обогнуть его, тоже требовались недюжинное мужество и упорство, которые проявил именно Дежнёв, а многие другие на его месте повернули бы, как повернул пошедший вослед Дежнёва в 1649 году Михайла Стадухин, положившийся на распросы туземцев, которые сообщили, что никакого пролива не знают: «Сказывали, что де реки мы близко не знаем, потому что возле моря лежит Камень утес, конца Каменю не знают. А которые служилые и торговые люди, Ерасимко Анкидинов, Семейка Дежнёв, а с ними девяносто человек в прошлом во 156 году с Ковыми реки пошли на ту же реку на семи кочах, и про них те ж языки сказывали: два коча де на море розбило, и наши де люди их побили, а достальные люди жили де край моря, и про них де мы не знаем, живы ли оне или нет. И по иноземцовым скаскам вперед по морю итти не посмели, потому чтоб служилые люди напрасною смертию не померли» (Белов, М. И., 1952: Док. № 33).

Дежнёв никому не поверил, а потому и заслужил у потомков славу первооткрывателя и пролива и «своего» утёса. Уже одно упорство, проявленное им там, где его не проявили другие, делает все попытки преуменьшить эту славу, ссылаясь на то, что он не опубликовал своего открытия в журнале какого-нибудь «Королевского общества», совершенно неуместными. Тем более что неграмотный военно-промысловый администратор Дежнёв сделал для фиксации своего открытия более чем достаточно — он дал подробное и узнаваемое и до сего дня описание «Большого камня», указал приметы и направления.

Да и в картографии он кое-что смыслил, просто его интересовали не чертежи морских путей, а чертеж той реки, которую он присоединил к преславному Российскому царству, о чем и сообщал он в своей отписке к Якутскому воеводе: «А той реки Анандыре (сделан) чертеж с Онюя реки и за Камень на вершину Анандыру и которые реки впали большие и малые, и до моря, и до той корги, где вылягает зверь»[7]. Карту утёса по показаниям Дежнёва составил около 1737 году Герхард Миллер, первым опубликовавший Дежнёвские документы из Якутского архива.

Подвиг Дежнёва, таким образом, принадлежит к числу Великих Географических Открытий в самом строгом смысле слова. Однако в его личной судьбе это открытие было не концом, а лишь началом мытарств и приключений. Кочи Дежнёва, Попова с Анкудиновым разметало по будущему Берингову морю и занесло значительно южнее устья Анадыря. Федот Попов и Герасим Анкудинов были занесены южнее, возможно на Камчатку, и об их судьбе Дежнёв узнал лишь случайно, освободив из корякского плена в одном из походов жену «холмогорца»: «Ходил я, Семейка, возле моря в поход. И отгромил я, Семейка, у коряков якуцкую бабу Федота Алексеева. И та баба сказывала, что де Федот и служилой человек Герасим померли цынгою, а иные товарищи побиты, и остались невеликие люди и побежали в лодках с одною душею, не знаю де куда»[8].

Сам Дежнёв осенью — зимой 1648 года тоже оказался на грани гибели. В октябре, после Покрова, его коч выбросило на берег, как полагают современные исследователи, Олюторского залива. С ним осталось всего 24 спутника из вышедших с Колымы 90 человек. С этими остатками команды он двинулся пешим ходом вдоль моря на север, к устью Анадыря. «А шел я, бедной Семейка, с товарищи до Анандиры реки ровно десять недель, и пали на Анандырь реку вниз близко моря, и рыбы добыть не могли, лесу нет. И з голоду мы, бедные, врознь розбрелись. И вверх по Анандыре пошло двенатцать человек»[9].

Путь конкистадора

Но всё-таки Дежнёв и его 11 товарищей выжили, поднялись по течению Анадыря и развили ту бурную деятельность, ради которой Семен Иванович на эту реку и прибыл. С крошечным войском он сумел объясачить некоторых иноземцев, взять в аманаты князьца одного из юкагирских племен Чекчоя. Впрочем, лесов в округе было мало, соболь был скуден и ясак мягкой рухлядью отнюдь не оправдывал ожиданий. Реальный Анадырь ничем не напоминал сказочную Погычу.

И всё же, жизнь начала налаживаться — навыкшие питаться рыбой сыновья русской речной цивилизации, теперь осваивались с особенностями тихоокеанских лососевых, умиравших в реке после нереста.

«А та рыба кета внизу Анандыри реки от моря идет добра, а вверх приходит худа, потому что та рыба замирает вверху Анандыри, а назад к морю не выплывает. А белой, государь, рыбы добываем мы мало, потому что у нас сетей добрых нет. А что и промыслитца белой рыбы, и то мы пасем, и кормим потолику твоим государевым аманатом: а тою рыбою, кетою, кормить их не смеем, чтоб им, от того корму оцынжав, не помереть и нам бы, холопям и сиротам твоим, от тебя государя за то в опале и в казне не быть»[10].

В апреле 1650 года в начавший устраиваться быт новой колонии внезапно вломился Михайла Стадухин, тот самый, что не решился последовать за Дежнёвым до Большого Каменного Носа. В известном смысле Стадухин не прогадал — вскоре по Колымскому острогу распространилось известие, что достичь вожделенной реки Анандыри можно, не совершая долгих морских походов: достаточно с Колымы перейти на её приток Анюй, а с Анюя перевалить на нартах через Камень, то есть горы, и Анадырь — вот он. Стань эта информация известна на год раньше и морской поход Дежнёва, не исключено, вообще не состоялся бы, так как потерял бы смысл — из реки в реку оказалось проще ходить привычным для русских волоком.

Однако Дежнёв не успел узнать этой вести, рискнул и выиграл (по крайней мере, он лично и его 11 спутников, а остальные несколько десятков погибших в пути проиграли). Стадухин пришел на Анадырь даже не вторым, а третьим, так как гнался за официально отряженным колымским приказчиком отрядом Семёна Моторы, пытаясь заставить его подчиниться. На Анадыре Мотора и Дежнёв сплотились против Стадухина и началось многомесячное противостояние, которое завершилось уходом беспокойного авантюриста дальше, к Охотскому морю, где он провел много лет в поисках собственных промыслов.

А Дежнёва ждала новая удача — он открыл коргу, обширную отмель против устья Анадыря, где находилось большое моржовое лежбище. «Рыбий зуб», моржовая кость, был в тогдашней мировой торговле дороже золота и Дежнёв мог предвкушать успех — он не только многократно оправдает взятые на себя обязательства перед казной и принесет Государю огромные прибыли, но и гарантирует солидный прибыток себе лично. Несколько лет он посвящает почти исключительно разработке корги, набрав сотни пудов кости свежепромышленных и «заморных» моржей.

Впрочем, своё Эльдорадо ему приходится защищать от очередного «находника» — Юрия Сильвестрова, прибывшего с полномочием от знаменитого в равной мере инициативами по освоению Сибири и громкими коррупционными скандалами Якутского воеводы Юрия Францбекова. Несколько лет продлилось противостояние Дежнёва и Сильвестрова и снова чужак был выпровожен без прибыли. На Дежнёва работали его спокойствие, практичность, дипломатическое мастерство и несклонность к «выходкам», в сочетании с отвагой — как и в былые годы, «приказной», как простой казак, ходил в походы и лично валил из пищали врагов.

Лишь в 1659 году, успешно сдав свой пост знаменитому картографу Курбату Иванову, Дежнёв отправился через Колыму в покинутый два десятилетия назад Якутск. По всей видимости, уже не было в живых его жены, якутки Абакаяде Сичю (не так давно в Якутске поставили памятник Семёну, его жене и сыну — Любиму, «первому сахаляру» — хотя тут налицо ошибка, более вероятно, что Любим родился от второго брака, правда, тоже с якуткой). Да и сам Семён Иванович долго в столице Ленской земли не задержался — его отправили в Москву лично отвезти собранную им богатейшую казну рыбьего зуба.

На рубеже 1664/1665 годов Дежнёв в Москве улаживает свои дела. Он получает соболями огромный процент с принесенных государю прибытков (289 пудов рыбьего зубу, что по московской цене в 60 руб. за пуд составляло более 17 тыс. рублей) — 500 рублей соболями. Это сразу делает его богатым человеком. Однако он педантично хлопочет в Сибирском приказе о выплате ему двадцатилетней задолженности в денежном и хлебном жаловании — набежало больше 126 рублей. О выдаче такой суммы должна была распорядиться Боярская дума во главе с царем Алексеем Михайловичем. И соответствующий думский приговор воспоследовал: выдать всю сумму, треть деньгами, две трети сукном.

Удача вдохновила Дежнёва на новую челобитную — теперь он попросил о повышении: «Служил я, холоп твой, отцу твоему великого государя, блаженные памяти великому государю царю и великому князю Михаилу Фёдоровичю всеа Русии и тебе, Великому Государю, — в Сибири по Тобольску и по Енисейску, и по великой реке Лене, и по иным рекам — дватцать лет приказным человеком вместо атамана, и кровь свою проливал, и многие раны принимал, и аманатов поймал, и ясак вновь тебе, Великому Государю, под тех аманатов збирал, и рыбей зуб — моржевую кость проведал и промышлял, и та моя служба тебе, великому государю, ведома и в Сибирском приказе записана. Милосердный Государь Царь и великий князь Алексей Михайлович всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец, пожалуй меня, холопа своего, за ту мою службу, и за кровь, и за раны, и за ясачную прибыль: вели, государь, меня поверстать за свою великого государя службу по Якутцкому острогу в сотники, или как тебе, Великому Государю, Господь Бог о мне известит» (Орлова, Н. С., 1951: с. 511).

Это прошение героя было так же удовлетворено — оклада сотника для него не нашлось, но он был поверстан в равноценный оклад атамана.

Дежнёв вернулся в Якутск, снова женился на якутке, Кантеминке Архиповой, родил сына, отправлялся на далекие службы. В приказной избе Якутска сохранилось слезное прошение жены, направленное в 1668 году, о разрешении поехать к мужу к месту его службы на далекую северную реку Оленёк, где он вновь мирил враждующие роды эвенковтунгусов. В 1670 году заслуженного атамана снова отправили в Москву с казной, Пропутешествовав почти два года, он явился в первопрестольную. О его высоком авторитете говорит тот факт, что хотя на пути воеводы несколько раз отмечали порчу части доставляемого товара, никто не подумал даже предъявлять уважаемому человеку обвинений и упреков — его слова об обстоятельствах непреодолимой силы на долгом и трудном пути никто и не думал ставить под сомнение. Видимо, после прибытия в Москву немолодой уже, израненный множество раз воин заболел — он и скончался в столице в начале 1673 года.

Русская история успеха

Посмертная слава С. Дежнёва началась с призванного к участию во Второй Камчатской Экспедиции, одного из первых историков Сибири Герхарда Фридриха Миллера. Этого историка, с тяжелой руки невзлюбившего его М. Ломоносова, у нас представляют высокомерным немцем, «норманнистом», едва не русофобом. Но нет ничего более несправедливого, чем этот образ. Это был влюбленный в русскую историю архивист — он отыскивал, сохранял и публиковал источники по русской истории, какие только мог. Получив на сохранение «Историю» В. Татищева, на которой базируется большая часть наших антинорманнистских гипотез, Миллер её опубликовал. Он открыл и знаменитую сибирскую летопись Семёна Ремезова. Работая в якутских архивах, Миллер нашел отписки и челобитные Дежнёва, откуда следовало, что русский мореход исследовал пролив между Азией и Америкой задолго до «немца» В. Беринга и приложил все усилия к тому, чтобы этот русский приоритет стал широко известен. Такова была последняя удача Семена Дежнёва — он размашистым шагом вошел во всемирную историю и географию. В 1898 году так отважно пройденный им «Большой Каменный Нос» указом императора Николая II получил имя первооткрывателя.

В современной историографии встречается утверждение, что, в известном смысле, Семён Дежнёв — историческая случайность. Мол, не один казак так другой рано или поздно прошел бы тем же маршрутом. Это мнение категорически неверно. Подвиг Дежнёва это как раз хрестоматийный пример роли личности в истории. Да, его поход был предопределен от самого основания Русского государства как великой речной империи, которая в силу своих геополитических и цивилизационных особенностей не могла не простереться до Лены, Колымы и Анадыря. Весь подвиг родины Дежнёва и его соратников, Русского Севера, предназначал этих людей к тому, чтобы решиться пойти к своему Эльдорадо — «Погыче» — морем, как прежде ходили морем в Мангазею. Поиск всё новых и новых необъясаченных земель и племен толкал русских служилых и промысловых людей всё дальше на Восток, и, едва прослышав о новой реке — Анадырь, они начали искать туда путь. И, в этом смысле, Семён Дежнёв был лишь одним из многих.

А вот дальше начинаются индивидуальные «но…». Дежнёв всей силой своей воли стремился на «новую реку» и упорно боролся с противодействовавшим конкурентом Анкудиновым. Он не повернул перед «Большим Каменем» как Стадухин, не поверил, что конец его не ведом. Дежнёв решился поплыть вдоль него и оказался достаточно упорен и осторожен, чтобы доплыть. Он проявил больше разумности, способностей к выживанию и силы воли, чем Федот Попов и потому остался в живых, основал свою Анадырскую колонию и сумел донести рассказ о своих путешествиях до потомков. В конечном счете, Дежнёву помогли его собственные расторопность и удача. Не будь благоприятной ледовой обстановки 1648 года — могло бы ничего и не получиться. Не отправься он в свой путь именно в этом году — и необходимость в долгом морском ходе на Анадырь отпала бы, так как год спустя разведан был простой ход от Анюя и через горы. Поскольку ни у кого, включая Дежнёва, не было самоцели совершать географические открытия, — искали лишь удобный путь к новой прибыльной реке, то вся слава мореплавателя досталась бы в одиночку Витусу Берингу.

Но все удачи и личные подвиги и достижения сошлись в одно время, в одном месте, в одном человеке и Семён Дежнёв из локальной истории колонизационного освоения русскими своего Северо-Востока шагнул во всемирную историю Великих Географических Открытий, с тем, чтобы остаться в ней навсегда.

Приложение

Клевета на Семёна Дежнёва

Об исследовательской неряшливости в книге Алексея Иванова и Юлии Зайцевой «Дебри»

Писатель Алексей Иванов широко известен не только как автор исторических и «современных» романов, но и как документалист, умеющий ярко и увлекательно рассказать об истории Урала. Такие книги как «Хребет России», «Горнозаводская цивилизация», повествование о пугачёвском бунте, были приняты читателями с интересом и читались с увлечением, даже если многое смущало — например, колючая неприязнь автора к государству Российскому и стремление выпячивать регионализм в ущерб единству страны и нации.

Но если учесть скудость нашу на писателей, которые рассказывают о нашей истории хоть что-то интересное и познавательное, а не только льют унылую мутную воду, то всё это можно было считать малозначимыми недостатками. До тех пор, пока Иванов от родного Урала не переключился на соседнюю, но всё-таки не родную Сибирь.

Двухтомный роман «Тобол» показался большинству критиков самых разных направлений растянутым и нудным. Фильм и сериал по роману вышли неоднозначными — в них есть и удачи, и чудовищные провалы, в частности невероятное огрубление образа ведущего сибирского интеллектуала, жившего на рубеже XVII–XVIII веков, Семена Лукьяновича Ремизова. А вот, что точно не удалось, так это книга «Дебри»[11].

Издание задумано как популярно-историческое приложение к «Тоболу», рассказывающее об истории русской Сибири до петровских времён, когда происходит действие романа, включительно. Книга написана совместно Алексеем Ивановым и Юлией Зайцевой (вклад соавторов на ощупь оценить не удаётся).

Проблемы начинаются уже с обложки, на которой написано: «Россия в Сибири». Такое, порой довольно навязчивое, представление России и Сибири как двух самостоятельных субъектов регулярно всплывает на протяжении всей книги, причём ради этой конструкции особости, отдельности, самостоятельности сибирского жития, для которого Россия — это внешняя сила, авторы регулярно совершают жертвоприношения фактов беспощадному молоху Красного Словца.

Рассказывая о неудаче в 1663 году воеводы В. Хилкова, пытавшегося ввести в обращение в Сибири медяки, что должно было «уровнять Сибирь с Россией в отношении денег», авторы сообщают, что «самоуверенные и свободолюбивые сибиряки не желали признавать такой экономической условности, как медные монеты», а потому «денежную реформу пришлось остановить». Отсюда авторы делают глобальный вывод: «Сибирь была уже русской, но жила наособицу». Ещё и нажимают: «этот принцип — жить наособицу — актуален и сегодня» (Дебри, 2017: с. 34).

Самое анекдотичное в этой криптосепаратистской мантре — то, что как раз история с неприятием в Сибири медных денег как ничто другое показывала экономическое и социально-психологическое единство всей России, с Сибирью включительно. К тому моменту, как В. Хилков начал навязывать Сибири медяки, в Москве уже полыхнул описанный в любом школьном учебнике медный бунт (июль 1662 г.), заставивший правительство отказаться от медной монеты. Остановить реформу в Сибири пришлось не потому, что та жила «наособицу», а напротив — потому, что москвичи, ценой своих голов, вынудили власть вернуться к надёжному серебряному обращению и провести беспрецедентную финансовую контрреформу.

Периодически, чтобы создать ощущение великой самостийной Сибири, в которую вошли русские колонизаторы, авторы прибегают к откровенной манипуляции, перенося административно-геополитические реалии сегодняшнего дня на далёкое прошлое. «Тридцать казаков объявили Якутию российской — а Якутия по площади вдвое превосходит всю Западную Европу» — сообщают А. Иванов и Ю. Зайцева (Дебри, 2017: с. 22–23). И далее воспроизводят классический «антиколониальный» топос о коварных конкистадорах, обманувших наивных туземцев: «по преданию якуты согласились продать русским столько земли, сколько можно накрыть бычьей шкурой, а русские нарезали из шкуры ремни и очертили ими огромный участок» (Дебри, 2017: с. 23). Возникает вопрос: участок какого из трёх Якутских острогов имеют в виду мифотворцы? 1632 года, 1634‐го или 1642‐го? Разумеется, ни в каких исторических документах и исследованиях следов «предания» не находится, поскольку «покупка земли» в Сибири той эпохи была не в обычае.

Но главное лукавство не в этом — никакой огромной «Якутии», которую присоединяли к России Пётр Бекетов сотоварищи, ещё и в помине не было. Якуты были группой тюркоязычных племён, довольно плотно сидевшей в среднем течении Лены. Своей высокой хозяйственной культурой — скотоводство, металлургия — они и приглянулись русским. Большую же часть современной «республики Саха» заселяли малочисленные, но воинственные и занимавшие обширные промысловые территории племена тунгусов — современных эвенков и эвенов.

Если уж определять присоединённую к России территорию не географически, как «бассейн Лены», что было бы корректно, а этнографически, то П. Бекетов сделал частью России «Восточную Тунгусию». «Якутией» она стала уже под русской властью, так как заведённые русскими порядки позволили якутам численно размножиться. Именно под русской властью они и стали из конгломерата враждующих племен единым народом якутов. Писать о «присоединении огромной Якутии» (не без туманного намёка, что как присоединилась, так может и отвалиться) — значит грешить против истины, да ещё и играть с огнём.

О русской власти в Сибири авторы ухитряются писать с какой-то прямо жёлчной враждебностью, регулярно переходящей грань самой натуральной русофобии. «Цель у власти была одна — держать народ в покорности». Русских воевод в Сибирь «в таёжную тьмутаракань влекли не нужды отечества, а нажива» (Дебри, 2017: с. 33). Любые мероприятия воеводской власти по устроению земли авторы представляют едва ли не как плод случайности. Тем самым они показывают, что совершенно не понимают этику и психологию русских служилых людей, для которых даже погоня за своими частными прибылями всё равно мыслилась как государево дело, стоявшее, безусловно, на первом месте. Впрочем, что такое русские служилые той эпохи А. Иванов и Ю. Зайцева вообще понимают слабо, представляя их как «полустройбатполуспецназ», которому, якобы, работа была «не за обычай» (Дебри, 2017: с. 36).

То в «Дебрях» пишется о «наглости русских», то фигурирует «жадный поп», то авторы, ссылаясь на неких анонимных «историков» (что-то вроде «в интернете написано»), утверждают: в XVII веке в Сибири «книгу в руках держали только бухарцы. Они представляли собой более высокую культуру, нежели русские» (Дебри, 2017: с. 95).. Рассматриваешь в библиотеке Тюменского университета рукопись середины XVI века — Минейно-Триодный сборник с житием святителя Спиридона Тримифунтского, и думаешь: экие бухарцы неожиданные книги почитывали.

И как быть с тем, что в 1653 году соратник Семёна Дежнёва по Анадырскому острогу «Мишка Захаров, соликамской жилец» в составленной им подробной описи-завещании распоряжается: «житье Ефрема Сирина на обиход певчей, двои охтаи, ерьмос и треоди певчие, и те книги пожаловать выпровадить в Ленской будет есть монастырь» (Орлова, Н. С., 1951: с. 354). Книги, как видим, русские люди держали в руках не только в Сибири, но и в самых отдалённых частях Дальнего Востока.

Большинство разделов книги А. Иванова и Ю. Зайцевой производит впечатление «железом по стеклу», когда интересная информация о прошлом русской Сибири перепутана с ошибочными и предвзятыми мнениями. Иногда возникает впечатление, что эту книгу не только в формальном, но и в содержательном отношении писали два разных автора. При переходе к истории Православия на Урале и в Сибири тон и содержание книги ощутимо меняются. Главы о преподобном Далмате Исетском, праведном Симеоне Верхотурском, исторической миссии святителя Филофея (Лещинского) по просвещению Светом Христовым северных народов написаны с необычайной теплотой.

Например, в главе об Абалакской иконе Божией матери говорится: «Что предвещали эти знамения? Они предвещали, что Сибирь не просто будет освоена русскими людьми, а сама сделается русской. И Абалакская икона появилась в Сибири точно так же, как появлялись подобные иконы на Руси. Больше не было разницы между Русью и Сибирью. Они слились и превратились в Россию» (Дебри, 2017: с. 212). Вот к этим словам нечего прибавить, кроме как «Аминь».

Увы, если бы книга состояла только из таких слов и таких смыслов! Раздел о великом русском землепроходце Семёне Дежнёве явно написан «другим» автором. Он исполнен в разнузданном, клеветническом тоне, переходящем всякие границы пристойности: сплошь и рядом используются издевательские эпитеты и, что ещё существенней, вымышленные факты. Будь жив сам Семён Иванович или его прямые наследники — они имели бы полное право подать в суд за клевету и, безусловно, выиграли бы дело.

Начинается глава о Дежнёве с заявления, что «Дежнёв не герой и не титан духа», и напротив — именно его «обыденность и приземленность» показывает, что подвигом была сама жизнь русских первопроходцев (Дебри 2017: с. 125). Спору нет, желание освободить облик русских первопроходцев от наведённого советским официозом хрестоматийного глянца — справедливо, но заявление об «обыденности» Дежнёва откровенно неумное.

Дежнёв смог пройти тем путём по северо-восточной оконечности Азии, где и до, и после него не преуспели другие, скажем отправившийся за ним следом, но повернувший вспять Михаил Стадухин (которому тоже было не занимать ни отваги, ни авантюризма). Семён Иванович сумел провести часть своих кочей там, через бури и льды, где для других это оказалось невозможно. Он выжил там, где другие участники его экспедиции — Федот Попов и Герасим Анкудинов — погибли. Он поставил себе задачу попасть на реку Анадырь — и попал туда. Колумбу, напомним, такое не удалось — тот хотел попасть в Индию, а оказался совсем в другом месте. «Титаном» Дежнёв, быть может, и не был, а вот героем — безусловно.

Нáскоро и с грубыми ошибками (вроде заявления, что три потерянных Дежнёвым коча «отправились куда-то своим путём» — на самом деле они разбились, а их команда была перебита юкагирами) пересказав плавание Дежнёва вокруг оконечности Азии, А. Иванов и Ю. Зайцева снова снабжают Семёна Ивановича издевательской характеристикой: «попросту был изрядным хитрованом» (Дебри, 2017: с. 128). Хотя в довольно многочисленных документах о Дежнёве, известных нам, никаких следов его «хитрованства» не отмечено.

Семён Иванович был незаурядным дипломатом, человеком явно повышенной справедливости, обладателем выдающихся лидерских качеств. Всего с двенадцатью казаками он, до прихода на Анадырь отрядов Семёна Моторы и Михаила Стадухина, ухитрялся собирать ясак с отнюдь не мирных юкагиров и даже взять у них заложников-аманатов. Такого мог добиться только человек выдающейся силы воли, харизмы, тактичности и здравого смысла. Вместо этого А. Иванов и Ю. Зайцева, опускаясь уже до прямой клеветы и вымысла фактов, представляют Дежнёва вором, казнокрадом и объявляют его, не стесняясь в выражениях, «жуликом».

Поводом для этого служит основанная от начала и до конца на выдуманных или извращённых фактах история поездки Дежнёва вместе с пушной и костяной казной в Москву в 1664 году. Подлинная история этого путешествия хорошо известна и неоднократно излагалась исследователями — М. И. Беловым и Н. И. Никитиным, в книгах о Семёне Дежнёве. Принеся казне огромную прибыль, Дежнёв был вознагражден выданными ему соболями на 500 рублей.

«И в прошлом же во 172‐м году генваря в 3‐й день писал к великому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу из Сибири с Лены из Якутцкого острогу стольник и воевода Иван Голянищев-Кутузов и прислал с ленским казаком с Сенькою Дежнёвым с товарыщи кости рыбья зуба, которая взята на великого государя в Якутцком остроге у служилых и у промышленых людей, всего 196 пуд 17 гривенок с полугривенкою, в том числе ево, Сенькиной, кости 31 пуд 39 гривенок и за ту кость выдано ему, Сеньке, против ево челобитья собольми на 500 рублев» (Орлова, Н. С., 1951: с. 513).

«Челобитья» Дежнёва об этой выдаче, равно как и приказного решения о ней, историкам обнаружить не удалось, поэтому мы узнали об этом пожаловании походя, из подробного дела Сибирского приказа о «поверстании» Дежнёва в оклад атамана Якутского острога.

Зато сохранилось подробное дело о выдаче Семёну Ивановичу жалования, которое ему задолжала казна за десять лет его путешествий. Жалование в 126 рублей 6 алтын 5 денег выдано было на треть деньгами, на две трети сукном.

«И генваря в 29 день по сему великого государя указу из Сибирского приказу ленскому казаку Сеньке Дежнёву за государево годовое денежное и за хлебное жалованье со 151‐го году по 170‐й год всего на 19 лет денег 38 рублев 22 алтына 3 деньги, да сукнами 2 половинки темно-вишневых, да половинка светлозелена мерою в них 97 аршин с четью по цене на 80 на 7 рублев на 17 алтын на 3 деньги, по 30‐ти алтын за аршин. Всего сукнами и деньгами на 100 на 20 на 6 рублев на 6 алтын на 4 деньги дано из Мишкина приему Обросимова. А в тех сукнах и в деньгах росписался в росходной книге» (Орлова, Н. С., 1951: с. 285–286).

Итак, Дежнёв получил 97 аршин крашеного сукна на 87 с лишком рублей. По цене 30 алтын за аршин.

Сукно пользовалось в Сибири, как отмечает Н. И. Никитин, «почти неограниченным спросом», а так как сукно выдавалось по московским расценкам, то, пересекая Урал, оно удваивалось в цене, и к Якутску Дежнёвская выдача, как минимум, утроилась. Точных цен на сукно в Якутске мы не знаем, но о потенциальной прибыли Дежнёва мы можем судить по «часовым поясам цен» на другие товары: «в середине XVII в. одежда в Восточной Сибири стоила вдвое дороже, чем в Западной. Топоры в Тобольске ценились по 32 коп., а в Якутске по 1 руб., пуд хлеба в Тюмени стоил 1–2 коп., в Енисейске 10–20 коп., а в Нерчинске 1,5–2 руб.»[12].

Казалось бы, всё яснее ясного. За свои труды «Сенька» был справедливо вознаграждён. Причём речь шла не о какой-то чрезвычайной милости, а о рутинной бюрократической процедуре неплохо функционирующего государственного аппарата, каковым и был приказной аппарат Российского царства в середине XVII века.

Однако такое развитие событий совершенно противоречило бы сформировавшемуся за последнее столетие нарративу, согласно которому любой русский герой непременно должен быть обижен, обманут и унижен правительством, иначе какой же он герой. Советским авторам этот «историографический канон» необходим был, чтобы поддерживать в читателях враждебность к русскому самодержавию. Современным — чтобы нападать на Российское государство как таковое.

И вот, авторы «Дебрей» начинают запутывать читателя в, казалось бы, совершенно ясном вопросе. Они сообщают, что за моржовую кость Дежнёву «заплатили второсортными соболями; пришлось сбывать их в Москве по дешёвке», а о выдаче сукна высказываются презрительно: «мол, сам загонишь кому-нибудь в Якутске» (Дебри, 2017: с. 129).

Здесь проявляется характерная психология человека XXI века, который мерилом богатства считает исключительно «кэш», а представление о выдаче жалования продуктами у него ассоциируется с серединой 1990‐х годов, когда работники фабрик и заводов стояли вдоль шоссе, торгуя выданными им вместо зарплаты кастрюлями и детскими игрушками. Реальность XVII века была прямо противоположной, особенно в Сибири: товар — соболь или ткань — был надёжным способом сбережения капитала и его преумножения.

Поскольку все документы о Дежнёве хорошо известны, то нет никаких сомнений: утверждение, что 500 рублей были выданы ему «второсортными соболями», является чистейшим вымыслом, не имеющим никаких оснований в источниках. Причём вымыслом на редкость невежественным: сбывать соболя «в Москве» и «по дешёвке» — это противоположные друг другу реальности. Соболя казна выдавала по своим государственным расценкам, которые были занижены по сравнению с рыночной ценой, поэтому, сбыв ходовой товар на рынке (ещё раз подчеркну: утверждение о плохом качестве соболей, выданных Дежнёву, является безосновательной выдумкой), Дежнёв прибавил к своей выдаче, как минимум, 20 %.

Но совершенное непонимание А. Ивановым и Ю. Зайцевой денежных отношений между Дежнёвым и казной закономерно приводит их к чудовищной и постыдной лжи: абсолютно выдуманному клеветническому эпизоду, в котором они попросту измазывают Дежнёва в грязи с головы до ног.

«Дежнёв решил отыграться. Вместе с напарником Иваном Ерастовым он должен был доставить жалование служилым — три тысячи рублей. А Дежнёв и Ерастов на тысячу рублей самовольно купили того же сукна, чтобы в Сибири этот товар выдали служилым в счёт жалованья, но по высоким сибирским ценам, и разница между якутской и московской ценой попала бы в карман прохиндеям. Трюк не прокатил. Ерастову прописали батогов, а вот Дежнёв, умеющий договариваться, как-то отвертелся от возмездия» (Дебри, 2017: с. 129).

Повторим ещё раз: перед нами ложь от первого и до последнего слова. Единственное, что соответствует действительности, — это поручение Дежнёву доставить в Якутск царскую казну. О том, что Дежнёв возвращался в Якутск с государевой казной, мы узнаём из подорожной, которая предусматривала его право на пути в Сибирь заехать в Великий Устюг и забрать с собой своего племянника Ивана с семьёй.

«В нынешнем во 173‐м году по нашему, великого государя, указу отпущен с Москвы в Сибирь на Лену в Якутцкой острог ленской Якутцкого острогу казак Сенька Дежнёв с нашею государевою з денежною казною. Да ему ж, Сеньке, по нашему великого государя указу велено взять на Устюге Великом племянника своево Ивашка Иванова…» (Орлова, Н. С., 1951: с. 517).

Два других документа уточняют обстоятельства возвращения Дежнёва в Сибирь. Первый — его челобитная о праве забрать племянника: «в нынешнем, государь, во 173‐м году, по твоему, великого государя, указу волокусь я, холоп твой, в Якутцкой острог, на твою, великого государя, службу» (Орлова, Н. С., 1951: с. 515). Второй — память Сибирского приказа в Ямской приказ о выдаче подорожной и предоставлении транспорта Дежнёву до Якутского острога: «казаку Сеньке Дежнёву подводы с саньми и с проводники, а летом водою лотку и кормщика, и гребцов против подвод по указу» (Орлова, Н. С., 1951: с. 516).

Ни в одном из документов об обратном пути Дежнёва и доставке казны не упоминается боярский сын Иван Ерастов. Предположить, что как Ерастов и Дежнёв в Москву прибыли вместе, так вместе и отправлялись назад, нам ничто не запрещает. Вскоре и Ерастов, и Дежнёв окажутся в Сибири, так что возвращались они более-менее одновременно. Однако никаких, повторюсь ещё раз, никаких документов об участии Ерастова в доставке в Якутск казны и, тем более, подтверждающих фантазию о его мнимой растрате этой казны, попросту не существует. Вся история с аферой является вымыслом человека, который довольно плохо знает механизмы функционирования государевой службы в XVII веке, не знает о многочисленных описях и пересчётах казны в пути, о том, что за такую аферу её участники поплатились бы не только головой — их попросту сжили бы со свету свои же сослуживцы.

Поскольку ни один из известных исследователям документов не упоминает и не мог упоминать этого «скандального эпизода», не говорит о нём, разумеется, никто из исследователей биографии Дежнёва — ни дореволюционных, ни советских, ни постсоветских, возникает вопрос: откуда же А. Иванов и Ю. Зайцева взяли эту постыдную ахинею? Ведь вряд ли вполне квалифицированный историк А. Иванов проявил столько бессовестности, что попросту сочинил её сам. Недолгий поиск показал, что авторов книги подвела «копипаста» и источниковедческая неразборчивость.

Выдуманный эпизод с «растратой» Дежнёва и Ерастова сочинён, не побоимся резкого слова, графоманом «В. Бахмутовым-Красноярским» — автором, размещающим в интернете свои измышления, касающиеся истории Сибири, в коих произвольные трактовки перемежаются с прямыми выдумками. По тем или иным причинам В. Бахмутов питает к Дежнёву крайнюю антипатию, стилистически вполне соответствующую формуле «для лакеев нет героев».

Целый трактат В. Бахмутов посвятил доказательству теории, что никакого пролива между Азией и Америкой С. Дежнёв не проходил, так как оказался не на известной нам реке «Анандырь», а на другой, впадающей в Ледовитый океан, откуда перешёл на ту самую Анадырь сушей. Эта ревизионистская гипотеза опровергнута историками и географами десятки раз, не укладывается ни в географические описания, ни в хронологию (выйдя с Колымы в июне, Дежнёв должен был бы болтаться до октября неизвестно где). Да и никакого внятного альтернативного объяснения маршрута Дежнёва В. Бахмутов-Красноярский не даёт — для него явно достаточно пошатнуть славу землепроходца.

Все утверждения, что коч Дежнёва потерпел крушение в Ледовитом океане, после чего по какой-то из рек северного стока Чукотского полуострова он добрался до реки Анадырь, находятся в неразрешимом противоречии с отправленной 4 апреля 1655 года полемической отпиской Семёна Дежнёва и Никиты Семёнова, где они опровергают притязания служилого человека Юрия Сильвестрова на моржовую «коргу» у устья Анадыря.

«Писал де он, Юрья, в Якуцкой острог, что ту коргу и морсково зверя и заморную кость зверя того приискал он, Юрья, преж сего, как был с Михаилом Стадухиным, а не мы, служивые и промышленные люди. И то он писал ложно потому, знатно, что в прошлом во 158 году писал с Колымы реки Михайло Стадухин: ходил де он, Михайло, с товарищи с Колымы реки морем вперед на Погычу реку, и он, Михайло, бежал де по морю семеры сутки, а реку де не дошли никакой, нашол де он, Михайло, коряцких людей небольших и языков де переимал, а на роспросе языки людей впереде сказали, а реки де впереде не знают никакой. И он, Михайло, с товарищи и з беглыми служивыми людьми воротились в Колыму реку. И он, Юрья, был с ним же, Михаилом. И то он, Юрья, писал ложно, потому что не доходил он, Михайло, до Большово каменново Носу, а тот Нос вышел в море гораздо далеко, а живут на нем люди чухчи добре много. Против того ж Носу, на островах живут люди, называют их зубатыми, потому что пронимают они сквозь губу по два зуба немалых костяных, а не тот, что есть первой Святой Нос от Коломы. А тот большей Нос мы, Семейка с товарищи, знаем, потому что розбило у того носу судно служивого человека Ярасима Онкудинова с товарищи. И мы, Семейка с товарищи, тех розбойных людей имали на свои суды и тех зубатых людей на острову видели ж. А от того Носу та Анандырь река и корга далеко»[13].

Аргументация Семёна Дежнёва и Никиты Семёнова вполне прозрачна: притязающий на открытие «корги», Юрий Сильвестров не доходил вместе с Михайлой Стадухиным даже до Большого Каменного Носа (то есть восточной оконечности Чукотского полуострова с мысом Дежнёва), который «вышел в море гораздо далеко». При этом Дежнёв и Семёнов чётко указывают, что Большой Нос — это не то что первый Святой Нос, то есть мыс Шелагский, между которым и мысом Дежнёва никакого географического пункта, который мог бы претендовать на звание «большого носа» попросту нет. Затем жалобщики подчёркивают, что и от Большого Носа «река Анандырь» и корга далеко, и уж там Сильвестров, не доходивший и до Большого Носа, уж точно оказаться не мог.

Поскольку положение дежнёвской корги в устье Анадыря мы знаем точно, то и все прочие географические указания в этой полемической отписке позволяют однозначно сделать обратную реконструкцию похода Дежнёва: корга в устье Анадыря, «Большой нос», где разбило коч Анкудинова — Чукотка, Святой Нос, дальше которого не пошел Стадухин — Шелагский.

Но вернёмся от попыток дискредитировать знаменитый поход Дежнёва к клевете на него самого. В аналогичном по характеру измышлении — «Судьба Семёна Дежнёва» — В. Бахмутов и излагает свой вымысел о «растрате» Дежнёвым и Ерастовым государевой казны. При этом автор не утруждает себя даже сочинением подложного документа. Он просто утверждает свою клевету словами «документы свидетельствуют». При этом никаких архивных ссылок на мнимые «документы», не известные исследователям биографии Дежнёва, В. Бахмутов не приводит. Не приводит, поскольку их попросту нет.

Изложив свою выдумку, В. Бахмутов сообщает, что Ерастов был возмущённым воеводой Голенищевым-Кутузовым «поставлен на правёж (взыскание долга битьём батогами)». Здесь хотя бы отчасти становятся ясны источниковедческие корни его выдумки. О том, что он «стоит на правеже» сообщал сам Иван Ерастов. Но только не в 1666 году, а двадцатью годами раньше, в своей челобитной на имя царя Михаила Фёдоровича, поданной в 154‐м, то есть 1645/1646‐м году. В этой челобитной Ерастов сотоварищи подробно перечисляет свои дела на службе Государю в 1637–1641‐м гг. и заключают рассказ о своих подвигах слёзной жалобой: «И от тех твоих, государевых, дальных служеб, что мы, холопи твои, служили без твоего, государева, жалованья и от конново убойства, обнищали и задолжали великими долги и стоим на правеже. А долгу на нас, холопях твоих, рублев по сту и больше. И впредь нам, холопям твоим, справиться от долгов и неведомо как… И пожалуй нас, холопей своих, за нашу к тебе, государю, службу, и за раны, и за аманатцские имки, и за конное убойство, и за голодное терпение своим царским денежным и хлебным заслуженым жалованьем и послугою, чем тебе, великому государю, бог известит» (Орлова, Н. С., 1951: с. 138).

Этот единственный известный историкам документ, в котором имя Ивана Ерастова и правёж упоминаются в одном тексте, и возбудил, по-видимому, фантазию В. Бахмутова-Красноярского.

Никаких прямых или косвенных упоминаний о том, что Дежнёв или Ерастов были замечены в каких-либо манипуляциях с государевой казной, не существует. Новоповерстанный атаман Дежнёв, очевидно, без всяких приключений доставил порученную ему казну в Якутск. Участвовал ли в этой доставке сын боярский Ерастов — мы можем только догадываться.

Вернувшиеся к 1666 году в Якутск Ерастов и Дежнёв фигурируют оба в документах Якутского острога до 1667 года.

1 августа 1666 года «се яз, Якутцкого острогу дети боярские: Иван Родеонов сын Ерастов, Матфей Иванов сын Ярыгин, Курбат Иванов, Григорей Фёдоров сын Пущин, Александр Хлевинской, сотник казачей Амос Михайлов, атаман казачей Семён Иванов сын Дежнёв…» и другие дают поручную запись за Петра Михайлова, сына Вятчанина, «в том, что быти ему, Петру, за нашею порукою в Якутцком остроге в казачье службе и всякая великих государей служба городовая и отъезжая вряд с своею братьею с служылыми людьми служить и караулы караулить» (Орлова, Н. С., 1951: с. 518–519).

Ерастов и Дежнёв сотоварищи дают за Петра Михайловича Вятчанина обещание «будучи где на великих государей службе, с службы не збежать и великих государей денежное и хлебное жалованье и пороху, и свинцу не снесть, ни пить, ни бражничать, зернью и карты не играть, никаким воровством не воровать» (Орлова, Н. С., 1951: с. 518–519).

Не правда ли — странная порука собственной честью и головой со стороны Ерастова, который, если верить фантазёру В. Бахмутову и повторившим его ложь А. Иванову и Ю. Зайцевой, только что был пойман именно на воровстве денежного жалования? Много ли такая «порука» тогда стоила бы?

Последний раз в исторических документах Иван Ерастов тоже появляется отнюдь не в роли вора под батогами на правеже, а, напротив, — в качестве сурового карателя и преследователя своих недавних товарищей. Летом 1667 года он отправляет с Чичюйского волока сообщение о том, что выдал представителям Илимской судной избы своего недавнего товарища Курбата Иванова, знаменитого первопроходца и выдающегося картографа, провинившегося тем, что у него в несчастном случае погорела государева соболиная казна.

Ерастов в данном случае пошёл поперек воли своего младшего товарища Семёна Дежнёва, который, напротив, старался Курбата Иванова защитить и в заключение (в котором Курбат вскорости и умрёт, не доехав даже до Илимска) не выдавать.

«А велено де ему, Силе Осиповичю, из-Ылимского острогу послать нарошно служилых людей на Чичюйской волок по того сына боярского по Курбата Иванова и велено ево, Курбата, взять тем служилым людем на Чичюйской у атамана у Семёна Дежнёва и привесть ево, Курбата, с собою в-Ылимской острог, и держать до твоего, окольничево и воеводы князь Ивана Петровича, приезду, — пишет И. Ерастов, — И он, атаман, память от воеводы от Силы Осиповича у служилых людей у пятидесятника у Игнатья Бутакова да у десятника у Лариона Смирново принял, а ево, сына боярсково Курбата Иванова, не отдал и скаску за своею рукою мне, Ивашку, в судной избе подал — отдать де я ево, Курбата, не умею, а за нево де я не стою же, потому что де не Курбат под моим началом послан, а яз де, Сенька, с ним, Курбатом, послан на Чичюйской волок по хлебные запасы, и росписки де я дать не умею же. И я, Ивашко, тем делом не замешкал, того сына боярского Курбата Иванова Илимским служилым людем пятидесятнику Игнатью Бутакову да десятнику Лариону Смирному из судные избы отдал и в том с ними росписался, а взял за их руками росписку и подводы им дал, и об том в-Ылимской острог к воеводе к Силе Осиповичю Аничкову писал в отписке» (Орлова, Н. С., 1951: с. 524).

Этот документ ярко характеризует личность самого Дежнёва, пытавшегося до последнего выручить Курбата Иванова.

«Хорошим человеком был Семён Дежнёв… Своих не сдавал, и другим давал жить» — резюмирует эту историю Михаил Кречмар, и с ним трудно не согласиться (Кречмар, М. А., 2014: с. 281). Эта оценка, базирующаяся на реальных исторических документах, конечно, куда точнее характеризует великого землепроходца, чем те эпитеты, которыми, со ссылкой на выдумки графомана-фантазёра, награждают С. Дежнёва А. Иванов и Ю. Зайцева: «хитрован», «прохиндей», «жулик».

Не останавливаясь на одной клевете, авторы прилагают к ней следующую, давая, снова вслед за В. Бахмутовым, совершенно извращённое истолкование второму путешествию С. Дежнёва в столицу, в 1671 году.

От этого путешествия сохранилось несколько документов — уведомления Илимского и Тобольского воевод и Верхотурской заставы о тех или иных непорядках в соболиной казне, которую доставлял С. Дежнёв в Москву. Такие проверки и отписки были совершенно обычны на продолжавшемся несколько лет пути. Так, при первой поездке Дежнёва в Москву вместе с Ерастовым в 1663 году, тобольские воеводы Хилков и Яковлев нашли у них недостачу трёх соболей. В 1671 году тобольский воевода Репнин никаких недостач у Дежнёва не обнаружил, но заметил, что некоторые шкурки подпорчены водой, что Семён Иванович объяснил великими дождями, шедшими во время плавания по Лене.

Все «порухи» в соболиной казне, неизбежные при таком длительном путешествии, каковым был путь из Якутска в Москву, не вызвали у принимавшего казну гостя Остафья Филатьева никаких недоумений. Очевидно, порча находилась в пределах неизбежного в таких случаях процента потерь.

Чтобы оклеветать по этому эпизоду Дежнёва, даже В. Бахмутов пользуется намеками, зато А. Иванов и Ю. Зайцева, не обинýясь, заявляют, что «в долгой дороге Дежнёв срезал печати на тюках с пушниной и подменил меха: себе взял хорошие казённые шкурки, а в тюки пихнул „свои худые соболи и недособоли драные и без хвостов“. Чтобы уловка не раскрылась, Дежнёв подмочил грузы» (Дебри, 2017: с. 130).

Перед нами вновь прямая ложь. Подобных обвинений ни один из ревизоров в отношении Дежнёва не выдвигал, что А. Иванов и Ю. Зайцева, уже облыжно обвинив Дежнёва, объясняют тем, что тот дал контролёрам «на лапу» (правда, непонятно тогда, зачем они вообще сообщали в Москву о порухах в дежнёвском хозяйстве — авторы абсурдно противоречат сами себе).

Как на самом деле относился Дежнёв к делу сохранения государевой соболиной казны в долгом дождливом путешествии, свидетельствует его отписка, отправленная в 1671 году из Енисейска: «Судом божьим ветры стали противные. И мы вниз реки тянулись бечевою и дале Енисейского острогу не могли поспеть. А хлеб, государь, в Енисейском стал дорог — пуд муки купят з гривною по десяти. А паруса я изпорол в малые лоскутья на волоку для соболиные кровли и тот я парус отдал в отдачу на волоку весь сполна» (Белов, М. И., 1952: Док. № 55). Чтобы государственных соболей не залило, С. Дежнёв велел соорудить из паруса тент над мешками с соболем. И его приказ спороть печати с мешков и достать соболей, чтобы просушить их, вызван был не казнокрадством, а как раз инициативностью в деле сохранения казны.

Особенно характерно, что для оформления своей клеветы А. Иванов и Ю. Зайцева дают мнимую цитату о провинности Дежнёва, подменившего доброго соболя на «худых соболей и недособолей». Но эта цитата никакого отношения к Дежнёву и его поездке в Москву в 1671 году не имеет. На самом деле она — из грамоты царя Михаила Фёдоровича Ленским воеводам Пушкину и Супоневу об освобождении из-под стражи товарища воеводы Матвея Глебова и дьяка Ефима Филатова, оклеветанных и заключённых под стражу воеводой Петром Головиным. Пассаж представляет собой цитату из клеветнических обвинений Головина в адрес этих лиц: «Да Матвей же де Глебов и дьяк Ефим Филатов приказывали служилым многим людем, а велели им по всем ясачным зимовьям иноземцов научать Тунгусов и Якутов, чтоб они промышленых людей грабили и побивали, и наш бы ясак они служилые люди сбирали и добрые соболи имали себе, а в то место в ясак клали свои худые соболи и недособоли драные и без хвостов, и иноземцом де Тунгусом велели отойти на иные реки, чтоб де вперед нашего ясаку имать было не с кого»[14].

Растянувшееся на много лет расследование показало, что Глебов и Филатов были Головиным оклеветаны. Точно так же оклеветан А. Ивановым и Ю. Зайцевой с помощью цитаты, выдернутой из головинских речей, сказанных на четверть века ранее, Семён Дежнёв.

При этом необходимо заметить, что все данные о последней поездке Дежнёва в Москву даются исследователями с опорой на статью Н. Н. Оглоблина «Семён Дежнёв (1638–1671 гг.). (Новые данные и пересмотр старых)» в «Журнале Министерства Народного Просвещения» («ЖМНП») (Оглоблин, Н. Н., 1890). Ни один из многочисленных авторов работ о Дежнёве, по всей видимости, со времен Оглоблина не открывал столбца 880, содержащего дело о поездке Дежнёва в Москву. Все сообщающие об этой поездке авторы занимаются исключительно пересказом статьи в «ЖМНП» и своими более-менее правдоподобными измышлениями на её основе.

В заключение напомню вывод самого Н. Н. Оглоблина, на работе которого базируют свои спекуляции прочие авторы: «Составленная Филатьевым „приёмная роспись“ свидетельствует, что вся посланная из Якутска соболиная казна целиком доставлена Дежнёвым в Москву. Следовательно, никаких злоупотреблений со стороны Дежнёва и его товарищей не было, и их объяснение причин вскрытия в дороге нескольких сум и мешков и порчи некоторой части мягкой рухляди — заслуживает полного доверия» (Оглоблин, Н. Н., 1890: 300). Никаких оснований для пересмотра этой оценки попросту не существует.

Для сравнения укажем, что в отписке тобольских воевод Хилкова и Яковлева о первой поездке Дежнёва и Ерастова в Москву было отмечено: «А не достало, государи, против якуцкие росписи по нашему ж, холопей ваших, досмотру 3‐х соболей» (Орлова, Н. С., 1951: 510–511). Таким образом, согласно Оглоблину, получается, что в 1671 году Дежнёв доставил казну в лучшем состоянии, чем сделал это с Ерастовым в 1665 году. Тогда пропали три соболя, тут же, несмотря на все приключения, — ни одного.

Удостоили плевка авторы «Дебрей» и последние минуты Дежнёва, заявив, что тот-де не вернулся из Москвы так как «подготовил себе тёплое местечко» (Дебри, 2017: с. 130). Всё, что мы знаем о Дежнёве, — спокойствие, верность слову, дипломатичность, умение внушать к себе любовь, заставлявшее его вторую жену Кантеминку просить отправить её с мужем на далёкий полярный Оленёк (Белов, М. И., 1952: Док. № 51), — совершенно исключает предположение, что Семён Иванович мог просто взять и бросить в Якутске жену и сына.

А то, что при отправлении в Москву у Дежнёва в Якутске осталась жена, неопровержимо свидетельствует составленная 3 марта 1673 года «память» хлебного стола в денежный стол подьячему Михаилу Ушнитцкому о выдаче жёнам якутских служилых людей, в том числе жене атамана казачьего Семёна Дежнёва — Пелагее (скорее всего это одно лицо с Кантеминкой), денежного жалованья взамен хлебного (Орлова, Н. С., 1951: с. 537).

Для чего А. Иванову и Ю. Зайцевой понадобилось выдумать (или «скопипастить» у графомана) этот ушат помоев на Дежнёва — на первый взгляд, кажется непонятным. Почему этот дипломатичный и старательный служилый человек раз за разом удостаивается таких потоков ненависти и клеветы?

Можно, конечно, сослаться на то, что авторы стремились «оживить» историю, придать ей интересный для нашего воспитанного на желтой прессе читателя привкус сенсационности, который никогда не лишен гнильцы. А поскольку в подлинных документах о Дежнёве никакой гнильцы обнаружить не удалось, то и пришлось «скопипастить» фантазии графомана В. Бахмутова, украсив их отсебятиной из нелицеприятных эпитетов.

Однако истинная биография Семёна Дежнёва дает нам немало подлинных «желтых» сюжетов, начиная от борьбы с Михаилом Стадухиным или спора с Юрием Сильвестровым о приоритете в открытии моржовой корги и заканчивая попыткой защитить Курбата Иванова. Но ими авторы почему-то не воспользовались. Да и ни о ком другом из русских покорителей Сибири А. Иванов и Ю. Зайцева не пишут с такой нарочитой презрительной интонацией. Так что придется искать более основательные объяснения подобной злонамеренности.

Первое лежит на поверхности. Семёну Дежнёву принадлежит, несомненно, одно из великих географических открытий в истории и, конечно, отнять его у русского человека (как делают многие) или хотя бы запачкать его имя для определённой категории авторов — своего рода «дело чести».

Второе объяснение более глубокое. Оно связано с тем, что история Семёна Дежнёва — это классическая русская история успеха. Он честно служил, совершил большие дела, удостоился от Государя приличных наград и пожалований, совершил жизнь и службу беспорочно. Дежнёв выламывается из любимой многими, в том числе и А. Ивановым, парадигмы «яркий русский человек против несправедливого к нему государства» и практически разрушает её.

Дежнёв так сильно ломает канон о «вечном русском недотепе-неудачнике» и подлом и жестоком российском государстве, что для защиты этого канона приходится прибегать к прямо-таки экстренным мерам — клевете, манипуляциям, измышлению событий и подлогу цитат. Характерно то, что ни к кому больше из своих героев А. Иванов такого цинизма и хамства не проявляет, очевидно, потому, что они соответствуют его образу отвергнутых властью неудачников.

И лишь Семён Дежнёв стоит над своей эпохой настоящим вызовом, свидетельством возможности жизненного успеха. Этим он и вызывает у конструкторов «гена русской неудачи» ненависть, пожалуй, ещё больше, нежели своими открытиями.

Что читать о Семёне Дежнёве:

1) Белов, М. И. Русские мореходы в Ледовитом и Тихом океанах. Сборник документов о великих русских географических открытиях на северо-востоке Азии в XVII веке. — М.-Л.: Издательство Главсевморпути, 1952;

2) Белов, М. И. Русские арктические экспедиции XVIIXX вв. Вопросы истории изучения и освоения Арктики. — Л.: Гидрометеорологическое издательство, 1964;

3) Белов, М. И. Подвиг Семёна Дежнёв. — М.: Мысль, 1973;

4) Кречмар, М. А. Сибирская книга: История покорения земель и народов сибирских. — М.: Издательский дом «Бухгалтерия и банки», 2014;

5) Никитин, Н. И. Землепроходец Семён Дежнёв и его время. — М.: РОССПЭН, 1999;

6) Оглоблин, Н. Н. Семен Дежнёв (1638–1671 гг.). (Новые данные и пересмотр старых) // Журнал министерства народного просвещения. — 1890. — Ч. CCLXXII. — Д екабрь;

7) Орлова, Н. С. 1951. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии. — М.: Государственное издательство географической литературы, 1951;

8) Самойлов, В. А. Семен Дежнёв и его время. — М.: Издательство Главсевморпути, 1945.

Фёдор Ушаков

Непобедимое оружие милосердия

«В память вечную будет праведник». Но «вечная» не означает, увы, всевременную. Адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков (1745–1817) был практически предан забвению ещё прежде конца своей земной жизни. Его фигуре, в отличие от фигуры его преемника и подчас неприятеля Д. Н. Сенявина, так и не нашлось места на памятнике «Тысячелетие России». Лишь в 1892 году царь Александр III, руководствуясь принципом «Россия для русских и по-русски», из представленного ему списка возможных названий для броненосцев: «Адмирал Лефорт», «Адмирал Кроун» и т. д., решительно выбрал фамилии того же Сенявина и Ушакова.

Только в годы Великой Отечественной войны, полтора столетия спустя, к подвигам Ушакова на Чёрном и Средиземном море пришло всеобщее признание. Состоялась своеобразная военно-политическая канонизация адмирала: в его честь были учреждены орден и медаль, называли улицы и корабли, снят был великолепный двухчастный фильм «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы» (удивительный для безбожной эпохи случай: в нём положительно показано Православие — священники, иконы, молитвы, молебны при спуске кораблей на воду), вышло в свет трехтомное собрание документов и блистательный очерк об адмирале академика Е. В. Тарле.

Трудно не уловить в этом внимании к личности победителя турецкого флота и освободителя ионических греков отголоски так и не реализованного вектора сталинской политики: занятие черноморских проливов и включение Греции в сферу влияния СССР. А послевоенная борьба за русские приоритеты возносит Ушакова ещё на новую высоту — он уже не просто «русский Нельсон», он теперь больше англичанина, пионер в деле «слома шаблонов линейной тактики», опередивший английского адмирала в своём вкладе в искусство морского боя.

Интересно, что если возвышение Сталиным святого Александра Невского или фельдмаршала Кутузова сменилось в постсоветский период попытками ревизии, а порой и непристойными клеветническими нападками, то с наследием адмирала Ушакова ничего подобного не произошло. Напротив, в начале нашего века адмирал был прославлен как святой Русской Православной Церкви, небесный покровитель русского флота. Слава Ушакова возрастала, пока не достигла высшей доступной для человека ступени чести.

Причисление военачальника к лику святых — редкое, почти не бывавшее в истории Церкви событие. Благоверных князей прославляли как боголюбцев, для которых воинская доблесть — лишь одна из добродетелей правителя. Мученики, подобно Георгию Победоносцу или Димитрию Солунскому, покровительствующие воинам, прославлены всё же не за свои сражения (хотя эпизод, когда мученик Нестор по благословению святого Димитрия сокрушил богоборца Лия, показывает, что христианам можно и иногда нужно сражаться с врагами имени Христова), а за то, что верность Царю Небесному предпочли послушанию царю земному.

Канонизация военачальника именно за его воинские труды и за благочестие мирянина — явление в церковной истории настолько исключительное, что необходимо понять: кого и какой подвиг мы почитаем в лице адмирала Ушакова?

«Варваров побеждение, сирот и вдов заступниче, страны нашея утверждение», — так говорится в церковной службе в честь воина Феодора. Проще всего было бы сказать, что Ушаков сражался с иноверцами за расширение границ православного царства, за освобождение православных из-под гнета не только в Новороссии и Тавриде, но и на далеких Ионических островах. Однако с турками за православную державу и веру сражались многие русские военачальники, и Ушаков отличается от них как раз тем, что некоторое время был союзником турок, даже командовал совместным русскотурецким флотом.

Указывают на то, что адмирал Ушаков одерживал исключительные победы, не теряя при этом ни одного своего корабля и обходясь минимальными потерями. Советские исследователи здесь видели эффект разработанной им чудодейственной новаторской тактики, современные авторы порой усматривают чудо Божие. И то и другое справедливо, но лишь отчасти.

Присмотревшись к военной биографии Ушакова, мы не обнаружим у него побед, сопоставимых с Чесменским сражением, когда в одну ночь русские сожгли весь противостоявший им турецкий флот. Большинство побед Ушакова состояло скорее в «разгоне» (как выразилась Екатерина II), нежели в разгроме и потоплении неприятельского флота. Построенные французами и обладавшие гораздо лучшей скоростью и маневренностью турецкие корабли, как правило, ускользали от потопления русскими. Лишь в сражении у мыса Тендра Ушакову удалось потопить флагман Саид-бея «Капудания», пленить самого адмирала и захватить парусный 66‐пушеч-ный корабль «Мелеки-бахри», получивший в русском флоте название «Иоанн Предтеча».

Значит ли это, однако, что Ф. Ф. Ушаков не был на деле тем выдающимся адмиралом, образ которого создает легенда? Отнюдь! Просто надо отказаться от навязанной сталинской мифологией точки зрения, согласно которой русский черноморский флот громит направо и налево ни к чему не способных турок. В войну 1787–1791‐го годов Фёдор Ушаков командовал очень маленьким и слабым флотом, которому противостоял турецкий флот, в несколько раз превосходивший русский флот по выбросу металла, обладавший высокой скоростью, имевший храбрых, хотя и не очень образованных адмиралов, но из рук вон плохие матросские команды.

Задача черноморского флота состояла тогда не столько в том, чтобы разбить превосходящие силы турок, сколько в том, чтобы не быть ими разбитым. И Ф. Ушаков с этой задачей справился: османы, в начале войны абсолютно господствовавшие на Черноморье, к концу её, после битвы у мыса Калиакрия, были загнаны в Босфор. И добился всего этого русский адмирал, не потеряв ни одного корабля, и лишь немногих людей — убитыми и ранеными.

Изобретал ли Фёдор Фёдорович некую «чудо-тактику», в которой «опередил Нельсона»? Ответить на этот вопрос нелегко, потому что мифом являются как «шаблоны линейной тактики», так и «новое морское искусство Нельсона».

Сильнейший в тогдашнем мире английский флот имел определенные требования адмиралтейства, предписывавшие правила ведения боя. Иногда эти правила служили капканом для адмиралов. В 1744 году адмирал Мэтьюс атаковал в Тулонском сражении испанский флагман, но не был поддержан своей линией, так как не подал нужных сигналов. Но в 1756 году адмирал Бинг в сражении при Минорке сделал всё «по правилам» и не помог своему авангарду — и был за это расстрелян. Правила адмиралтейства, очевидно, требовали корректировки.

И Горацио Нельсон и его учитель адмирал Джордж Родни, и Фёдор Ушаков, и его покровитель князь Григорий Потёмкин-Таврический в определенной степени ориентировались на вышедшую в 1782 году брошюру англичанина Джона Клерка «К вопросу о морской тактике». Клерк не имел никакого отношения к военному флоту, даже никогда не выходил в море, но, в соответствии с духом века Просвещения, дал свои дилетантские советы, опираясь на здравый смысл: вместо «красивого» взаимного обстрела двух линий — борт по борту — разрезать линию противника и применить залп обоих бортов к слабо вооруженным носу и корме кораблей противника. Такая тактика требовала сильных кораблей, инициативных и умных командиров, а также харизматичных адмиралов, которые побудят подчиненных устремиться за собой в прорыв. У англичан такой флот был, а Нельсон с его отчаянной храбростью и стал таким адмиралом, не столько изобретая новую тактику, сколько её реализуя.

Турецкий флот с хорошими маневренными кораблями, но слабой артиллерией и плохими командами находился, в известном смысле, ещё на долинейной фазе развития морского искусства. В битве при Фидониси именно турецкий флагман «Гассан-паша», вырвавшись из своей линии, попытался атаковать русский авангард, но был перехвачен Ф. Ушаковым. В Керченском сражении инициатива атаки также принадлежала туркам, но в ответ на неё Ф. Ушаков на своем флагмане в сопровождении резервной группы фрегатов прорвал турецкий строй и обратил неприятеля в бегство. У Тендры Ушаков налетел на стоявших на якоре турок, не выходя из походного порядка, и снова сосредоточился на ударе по флагманским кораблям врага. Наконец, у мыса Калиакрия Ушаков так же стремительно налетел на турецкий флот, отмечавший Ураза-байрам, дерзко прошел между турецкими кораблями и берегом, встав по ветру, поверг их в бегство.

Новшество Ушакова состояло, таким образом, не столько в пренебрежении линейной тактикой, каковая в русскотурецких битвах была условна, сколько в отличном знании врага и гибкости принимаемых решений. «Когда в турецком флоте бывает сбит флагманский корабль, то все рассыпаются», — писал Г. Потёмкин Ф. Ушакову в приказе, резюмируя боевой опыт самого же адмирала. Поэтому Ушаков атаковал турецкие флагманы, превратив свой флагман «Рождество Христово» в главную ударную силу, подкрепленную резервом из нескольких оперативно действовавших фрегатов. При этом Ушаков заботился о том, чтобы его флот получал четкие адмиральские указания, не превращался в хаотическую массу.

В каждом сражении Ф. Ушаков действовал не только как адмирал, но и как отважный капитан. Он был неистощим на выдумку способов, позволявших ошеломить противника (и это его роднит с А. Суворовым), но предпочитал возможность дезорганизовать противника, не рискуя собственными кораблями, полному уничтожению чужого флота ценой своих высоких потерь. Вспомним, что Чесменский бой и уничтожение турецкой эскадры обошлись русским трагической гибелью корабля «Святой Евстафий Плакида» и 600 человек его команды. Ушаков на такие риски никогда не шел. Да и не мог себе позволить. Он просто остался бы без флота, если бы воевал на Черном море так, как воевали адмиралы П. Чичагов и К. Нассау-Зиген в Выборгском и особенно Втором Роченсальмском сражении, сведшем на нуль предшествующие успехи в Русско-шведской войне 1788–1790 годов.

Мы видим ту черту воина Феодора, которая делает его поистине святым. Он побеждал, щадя кровь своих воинов и даже врагов, — мастерством, хитроумием, личным риском, добиваясь малой ценой не столько великих потерь неприятеля, сколько его бегства и рассеяния.

И это милосердие военачальника было лишь частью характерного для Ф. Ф. Ушакова всеобъемлющего христианского сострадания, которое так поражает в документах, повествующих о деяниях святого адмирала. Особенно ярко оно проявилось во время возглавляемой Ушаковым экспедиции в Средиземное море и освобождения Ионических островов от французов. Его ум раз за разом искал такую тактическую комбинацию, которая позволила бы достичь цели, затратив как можно меньше человеческих жизней.

Осаждая крепость Корфу, он увидел её ключ в острове Видо, — и взял его атакой с моря, приняв в ней на своем флагмане самое решительное участие. Стремительно сокрушив оборону острова, солдаты и матросы Ушакова потратили затем огромные усилия на спасение разгромленных французов от расправы своих кровожадных союзников — турок и албанцев. Бывали случаи, когда ушаковские офицеры выкупали пленных своими драгоценностями, а то и были готовы применить против «союзников» штыки и картечь ради спасения врагов. После падения Видо крепость Корфу скоро сдалась, что, опять же, спасло множество жизней всех воюющих сторон.

Ионическая кампания Ушакова — настоящий подвиг любви к ближним. Он увещевает противников сдаться, он устанавливает доброе правление, учредив Республику семи островов и не дав сосредоточить всю власть в ней только аристократам. Он успокаивает местное население, которое, хоть и ненавидело безбожников-французов, но ещё сильнее боялось пришедших с русскими турок, и просило лишь об одной милости — о принятии в русское подданство. Хотя это и казалось невозможным, но из письма в письмо Ушаков настойчиво осведомлял императора Павла I, что в одном лишь русском подданстве ионические греки ищут своё спасение.

По сути, позиция Ушакова предопределила тот факт, что ионические греки не потеряли своего самоуправления до самого вхождения в состав Греции в 1864 году. И русские, фактически контролировавшие острова до злополучного Тильзитского мира, и англичане, стремительно перехватившие их у Франции и создавшие Ионическую республику, поддерживали заложенную Ф. Ушаковым политическую традицию, защищавшую интересы православных греков.

Ещё более выразительным подвигом его милосердия было спасение греческой Парги из рук кровавого Али-паши Янинского. Входившая в состав владений Венецианской республики православная Парга оказалась беззащитна после захвата Венеции французами. Али-паша Янинский захватил соседнюю Первезу, перебив и французов, и греков, и намеревался сделать то же самое с Паргой. Жители Парги бросились в ноги Ф. Ушакову, умоляя его взять город под русскую защиту. Адмирал оказался в очень щекотливом положении относительно турок, но всё-таки, применив и хитроумие, и дар убеждения, и сочетание твердости и кротости, он сумел добиться того, чтобы Парга осталась под русской защитой, султан не выказал недовольства, а Али-паша сменил озлобление на страх перед «Ушак-пашой» и более на Паргу не посягал.

Ушаков защитил православных греков Парги и от мучительной смерти, и от надругательства над их городом. Совсем иначе с ними обошлись англичане. В 1819 году, за два года да начала Греческого восстания, «просвещенные мореплаватели» попросту продали Паргу Али-паше за 150 тысяч фунтов стерлингов. Греческое население покинуло город, предварительно выкопав с кладбищ кости своих предков, предав их сожжению и собрав пепел в мешки. Грекам запретили даже забрать с собой церковную и домашнюю утварь — она вся оставалась в добычу Али-паше. «При упоминании о продаже Парги румянец стыда должен выступать на щеках каждого англичанина», — писал американский миссионер Хьюз.

«Смертельная дружба англичан» явила для греков разительный контраст с добродетельной заботой Ушакова, который рискнул и отношениями с союзниками, и возможной немилостью своего императора, лишь бы спасти православных людей. И та же «дружба» послужила причиной внезапного заката карьеры Ушакова. Адмирал Нельсон ненавидел русских («I hate russians!»), видел в Ушакове соперника и не стеснялся в письмах честить русского адмирала «негодяем» («blackguard»). Больше всего Нельсон боялся, что русские перехватят у него Мальту, но и то, что Ушаков занял один из ключей к Средиземноморью — Корфу, выводило его из себя.

Подзуживаемый своей любовницей Эммой Гамильтон (подругой неаполитанской королевы Каролины, которая мстила за свою сестру Марию-Антуанетту), он решился на кровавое предательство. Нельсон отменил условия капитуляции французов и неаполитанских республиканцев, продиктованные Ушаковым, который руководствовался при их составлении обычным для себя принципом милосердия и малой крови. Английский адмирал развязал в Неаполе, освобожденном русскими войсками, жесточайший террор. Это решение знаменитого англичанина было особенно низко в сравнении с неизменно чуждыми тени жестокости распоряжениями адмирала Ушакова.

Соплеменники Нельсона, увы, отлично запомнили, кто именно перешел им дорогу в Средиземном море. После, несомненно, направляемого английскими интересами и интригами убийства императора Павла Петровича британское влияние надолго оказалось решающим в русской политике. Особенно это касалось морских геополитических интересов России — то тут, то там Санкт-Петербург немотивированно уступал, не желая прогневать «владычицу морей». И тогда же в странном небрежении оказались многие русские, осмелившиеся перейти англичанам дорогу. Ушаков был сперва определен на издевательскую должность начальника гребного флота на Балтике, а затем вынужден был отпроситься в отставку, обиженный, наполненный скорбями и никому не нужный.

Поздняя осень его жизни, наполненная благочестием, молитвой, постом и аскезой, стала достойным венцом удивительного пути и ещё одним основанием для его прославления. Благородство и милосердие Фёдора Ушакова потрясали современников и практически не имеют равных среди военачальников в мировой истории. И потому мы почитаем его во святых — как отважного воина России и как истинного человеколюбца.

Что читать об Адмирале Ушакове:

1) Адмирал Ушаков / Под ред. и со вступ. ст. Р. Н. Мордвинова: В 3‐х томах. — М.: Военмориздат, 1951–1956;

2) Ганичев, В. Н. Ушаков. — М.: Молодая гвардия, 1990;

3) Овчинников, В. Д. Святой адмирал Ушаков (1745–1817). Историческое повествование о земном пути святого праведного воина. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003;

4) Станиславская, А. М. Политическая деятельность Ф. Ф. Ушакова в Греции, 1798–1800 гг. — М.: Наука, 1983;

5) Тарле, Е. В. Три экспедиции русского флота. — М.: Воениздат, 1956.

Михаил Кутузов

Герой на оба глаза

Вот уже не первый год по российскому интернету гуляет фейк — две пули в голову помогли Михаилу Илларионовичу Кутузову (1745–1813) победить Наполеона Бонапарта. Мол, американские ученые доказали: из-за ранений, полученных в молодые годы, фельдмаршал страдал серьёзным нервным расстройством, приведшим к вялости и пассивности поведения, — именно поэтому сдал Москву и тем Бонапарта погубил. А будь на его месте кто-то более здоровый и отважный, он бы непременно стал бы сражаться за столицу, проиграл и Россия была бы побеждена. В общем, Россию в священный 1812 год спасло то, что её главнокомандующий был заторможенным полуидиотом.

«Пуля в голову спасла Россию», «Михаил Кутузов — как два ранения в голову помогли победить Наполеона»… Начавшаяся в 2015 году волна «сенсаций» не схлынула и по сей день, тем более что «американские ученые доказали». Значит, точно так оно и есть…

Журналисты с большими или меньшими ошибками пересказывали публикацию в журнале Neurosurgical Focus под названием «Две пули в голове и зима: судьба предопределила Кутузову разгромить Наполеона в Москве»[15]. Авторами указаны: Сергей Кущаев, Евгений Белых, Якив Фищенко, Аляксей Салей, Олег Тейтельбойм, Леонид Шабатуров, Марк Крузе (единственный в группе не медик, а гуманитарий, хотя работа требуется преимущественно гуманитарная — сбор и анализ источников) и Марк Прейль — последний и является руководителем группы, которая решила связать ранения Кутузова и его стратегию в 1812 году, большинство же членов группы — авторы российские и, как бы это помягче сказать… украинские.

В статье утверждается, что исследователи реконструировали направление ранивших Кутузова пуль и пришли к выводу, что они задели лобные доли мозга военачальника, и это привело к поведенческим нарушениям, связанным с синдромом лобных долей: пассивности, вялости, нерешительности, связанным с левосторонним поражением лобных долей. Авторы статьи цитируют весьма язвительные записки генерала Александра Ланжерона, касающиеся поведения Кутузова в ходе Рущукской кампании (1811–1812 гг.), его «нерешительности и лени физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях».

Не будь в поведении Кутузова этих дисфункций, полагают авторы, он, скорее всего, решил бы сражаться за Москву и, вероятно, потерпел бы от Наполеона поражение. При этом сам факт, что Кутузов остался жив после ран, несовместимых с жизнью, полностью приписывается авторами французскому хирургу Массо, практиковавшему передовые для своего времени методы лечения, — именно он, якобы, спас обреченного Кутузова.

Заодно, на случай если вылитой уже грязи не хватит, Кутузова еще и обвиняют немножко в распущенности и даже в педофилии, вызванной… всё теми же ранениями. Как сочетаются в одном флаконе лень и нерешительность с желанием «скакать козлом», авторы не уточняют.

Итак, блестящий маневр М. Кутузова и его выигрышная стратегия — всё это, по мнению группы Пройля, результат нервных нарушений после равнения, а самим фактом, что он остался жив, Кутузов обязан французскому врачу…

Перед нами классический случай клеветы, замешанной на невежестве и банальных подтасовках. Главная из них: абсолютно ложные, произвольные, ни на чём не основанные «реконструкции» ранений Кутузова, где входные и выходные отверстия указаны так, что пуля и в самом деле не могла бы не задеть мозг. Только откуда «американские ученые» с украинскими фамилиями брали данные для своих реконструкций? Могила Кутузова в Казанском соборе не вскрывалась, его череп не исследовался, поэтому единственного стопроцентного доказательства у нас в руках нет.

Приходится судить по данным письменных и изобразительных источников. У нас есть письма, записки, доклады о Кутузове, его прижизненные или написанные вскоре после кончины портреты. Никакие из этих источников не дают оснований для тех реконструкций ранений, которые сделали «американцы», напротив, они прямо противоречат им.

Пуля «между глаза и виска» и чудо-спасение

Первое из ранений Кутузова было получено 24 июля 1774 года в сражении под Шумой. После измены России крымского хана Сахиб II Гирея турецкие войска десантировались у Алушты 18 июля 1774 года. Турки заняли Алушту и Ялту. Турки перекрыли укреплениями проход из центрального Крыма на побережье, соорудив укрепленный камнями вал, прикрытый рвом. К побережью выдвинулись 7 батальонов русской пехоты под командованием генераллейтенанта В. П. Мусина-Пушкина, который принял решение атаковать турок в лоб. Каре гренадеров Московского легиона прорвало турецкие позиции, выбило неприятеля из траншей и захватило две пушки. После сбития турок с позиции сражение не имело продолжения, так как тем же вечером пришла весть о заключении Кючук-Кайнарджийского мира, — события турецкого десанта развивались тогда, когда война уже формально закончилась.

При этом штурме вражеского ретраншемента и был ранен командир гренадерского батальона подполковник Кутузов. Что же конкретно произошло? В своей реляции командовавший армией в Крыму генерал В. Долгоруков сообщал: «Ранены: Московского легиона подполковник Голенищев-Кутузов, приведший гренадерский свой баталион, из новых и молодых людей состоящий, до такого совершенства, что в деле с неприятелем превосходил оный старых солдат. Сей штаб-офицер получил рану пулею, которая, ударивши между глазу и виска, вышла на пролёт в том же месте на другой стороне лица»…

В изданных в 1820 году Сергеем Глинкою «исторических анекдотах» со ссылкой на ещё живых свидетелей ранения сообщалось, что Михаил Кутузов стоял на камне над штурмуемым турецким рвом и с этого камня упал раненный без чувств — прямо на тела убитых.

Первоначально никто не мог предположить, что после такого страшного ранения Кутузов выживет, однако когда его практически чудесное выздоровление стало известно, Михаил Илларионович удостоился монарших милостей: Екатерина II наградила его Орденом Святого Георгия IV степени, а также велела дать ему годичный отпуск и оплатить за счёт казны его лечение заграницей, при этом высказавшись так: «Надобно беречь Кутузова, он у меня будет великим генералом».

Никакой достоверной информации о том, кто и как лечил Кутузова, не сохранилось. Хирург Ж. Массо, которому «американцы» приписывают все заслуги, разумеется, лечить его не мог, поскольку в этот момент двадцатилетним юношей жил во Франции и прибыл в Россию лишь после 1785 года.

Есть сообщенное А. Ланжероном предание, что лечивший Михаила Илларионовича доктор шесть недель продержал его в комнате, куда не проникало никакого света. «Он мне рассказывал, — пишет А. Ланжерон, — что во время своего путешествия в Голландию он узнал, что один знаменитый профессор хирургии и анатомии должен был защищать диссертацию относительно ран и доказать, что рана, которую будто бы, как говорили, получил Кутузов, есть не что иное, как сказка, потому что с такой раной трудно остаться в живых и уже невозможно сохранить зрение. Кутузов отправился его слушать и после лекции профессора встал и сказал ему перед всей аудиторией: „Господин профессор, вот я здесь и вас вижу“». Была ли такая история в действительности, — сказать с достоверностью невозможно, так как хитрый Михаил Илларионович любил и приврать и подшутить на собеседником.

Группа Пройля придает этому ранению особое значение, так как на её взгляд именно тогда турецкая пуля повредила лобные доли кутузовского мозга, превратив военачальника в полуидиота. Для того, чтобы доказать это повреждение, горе-исследователи идут на прямую фальсификацию исторических данных. Согласно их «реконструкции», пуля вошла в голову Кутузова за левым виском и вышла над правым глазом.

Это утверждение противоречит всем имеющимся у нас письменным и изобразительным данным. Непосредственный участник событий В. Долгоруков сообщал, что пуля ударила «между глазу и виска» и прошла навылет.

Иными словами пуля раздробила левую глазничную кость. Это же подтверждают и прижизненные портреты Кутузова. Большая часть живописцев, конечно, старались затушевать кутузовские шрамы, для этого его изображали в профиль, со стороны здорового левого глаза и никаких повреждений попросту не отмечали. Но есть и исключения. Это гравюра Сент-Обена (1813 г.), где подчеркнута раздробленная левая глазничная кость, этот портрет работы Р. Волкова (1813 г.), где раздробление этой кости подчеркнуто чуть менее выразительно, но вполне ясно: в анонимной немецкой гравюре основное внимание уделено как раз закрывшемуся правому глазу, но вдавленность на месте левой глазничной кости тоже вполне ясна. Даже портрет в молодом возрасте 1777–1782 года, где, несмотря на ранение, Кутузов смотрит «в оба глаза», обозначает легкую вдавленность на месте левой глазничной кости.

Иными словами живописный канон изображений Кутузова единодушно помещает его первую рану на левую глазничную кость, раздробленную турецкой пулей. Никаких опровержений этой традиции группа Пройля не сделала. Она попросту её проигнорировала. Нарисовав входное отверстие там, где ей было удобней для того, чтобы пуля задела лобные доли мозга. Между тем, если бы пуля вошла там, куда указывают отчет Долгорукого и портреты, то она бы вовсе не задела лобных долей пройдя значительно ниже (для совершенно не знающих анатомии читателей поясним — лобные доли мозга расположены не «за» глазами, а нависая над ними).

«Первое ранение в голову у М. И. Кутузова произошло 24 июля 1774 года в Крыму близ Алушты. Входное пулевое отверстие располагалось между глазом и виском слева, выходное отверстие соответствует той же области справа. В результате ранения наступило косоглазие правого глаза. Определить степень снижения зрения не представляется возможным», — подчеркивает исследователь кутузовских ранений М. Тюрин и он, безусловно, прав, а горе-реконструкторы из группы Пройля — нет. Базовая гипотеза «американских ученых» о повреждении лобных долей Кутузова покоится на фантазии, если не сказать прямо — фальсификации данных о первом ранении Кутузова.

Кутузов не был «одноглазым»

Кстати, опровергнем попутно ещё один устоявшийся миф — об «одноглазом Кутузове». Несомненно то, что зрение Кутузова после ранения полностью сохранилось. «Пуля пролетела сквозь голову, в левый висок, и вышла у правого глаза, но не лишила оного… глаз несколько искосило», — писал в 1814 году первый биограф фельдмаршала Филипп Синельников.

«Одноглазый Кутузов с повязкой поперек лица» — фантом популярной культуры, возникший в советском кино под влиянием популярного английского фильма «Леди Гамильтон», где со столь же неисторичной эффектной повязкой щеголял другой победитель французов — адмирал Нельсон.

После ранения Кутузов косил правым глазом, однако серьёзное ухудшение зрения на нём обозначилось только в старости, после 1805 года, тогда же глаз фельдмаршала, по всей видимости, начал иногда закрываться. Однако сквозь всю обширную переписку Кутузова проходят жалобы на болящие глаза, а не глаз. Даже в ноябре 1812 года, за полгода до смерти он жаловался дочери: «глаза мои очень утомлены; не думай, что они у меня болят, нет, они только очень устали от чтения и письма». М. Тюрин определяет заболевание Михаила Илларионовича как «нервно-паралитический кератит, сопутствующий синдрому верхне-глазничной щели».

Ещё один аргумент против теории о «синдроме лобных долей», которым, якобы, страдал Кутузов и который и был мнимой «причиной» его победы над Наполеоном: поведение военачальника в период между первым и вторым ранением. В поступках Кутузова нет ничего от приписываемой ему недоброжелателями в последующие годы апатии и нерешительности. Во время знаменитой поездки Екатерины II по Тавриде «командир Бугского егерского корпуса скакал по полю на чрезвычайно горячем коне. Подозвав к себе Кутузова, Императрица с улыбкой сказала ему: „Благодарю вас, господин генерал! Отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов. Запрещаю вам ездить на бешеных лошадях“». Родео на бешеных лошадях под южным солнцем — это, прямо скажем, не то, чего мы ожидаем от людей с травмой левой лобной доли.

«Судьба бережет голову Кутузова на что-нибудь необыкновенное»

Ранение 18 августа 1788 года под Очаковым нанесло Кутузову новый серьёзный удар, но могло ли оно повредить его мозг? Во время турецкой вылазки австрийский дипломат и любимец Екатерины II Ш. де Линь подозвал М. И. Кутузова к амбразуре, чтобы лучше обозревать неприятеля. Когда русский генерал подошёл, ружейная пуля поразила его в щёку почти близ того самого места, в которое он был ранен в 1774 году при Шуме. Кутузов схватился руками за рану и сказал Ш. де Линю: «Что заставило тебя подозвать меня к этому месту в сию минуту?» Доктора рядом не было. Кутузов после ранения продолжал отдавать распоряжения командиру полка по отражению вражеской вылазки, но от кровопотери он чувствовал слабость. Его вывезли с поля боя.

Невольный виновник ранения Михаила Илларионовича Ш. де Линь писал императору Иосифу II: «Вчера опять прострелили голову Кутузову. Я полагаю, что сегодня или завтра он скончается». Однако ничего подобного не произошло и на сей раз Кутузов, действительно, оказался в руках отличного хирурга француза Жана Жозефа Ксавье Игнатия Антуана Исидора Массо, сделанного Потёмкиным главным хирургом русской армии. Благодаря записке хирурга мы точно знаем о характере ранения. Его записка о состоянии здоровья генерала была приложена к письму, адресованному Г. Потёмкиным чрезвычайно волновавшейся о Кутузове Екатерине II: «Влагаю здесь записочку о ране генерал-майора Кутузова. Судьба ево получать тяжелые раны, — писал Князь Таврический. — Он несказанно обрадован, что Вы об нём изволите спрашивать».

В написанной на французском языке записке Массо сообщал: «Его Превосходительство Господин Генерал Кутузов был ранен мушкетной пулей — от левой щеки до задней части шеи. Часть внутреннего угла челюсти снесена. Соседство существенно важных для жизни с пораженными частями делало состояние сего Генерала весьма сомнительным. Оно стало считаться вне опасности лишь на 7‐й день и продолжает улучшаться».

«Кутузов остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской. Если бы мы сами не были свидетелями, то сочли бы рассказ о ране Кутузова сказкой. Видно, судьба бережёт голову Кутузова на что-нибудь необыкновенное, если она уцелела после двух столь страшных ран», — писал позднее Массо.

И снова реконструкторы группы Пройля делают произвольное предположение, что пуля вошла в лицо под левым глазом, выйдя ниже затылка. Никаких оснований для такого предположения не дают ни записка Массо, где говорится о сносе внутреннего угла челюсти, ни изображения Кутузова — никаких шрамов под глазом на них не отмечено. Зато и Волков и Сен Обен обозначают тенью провалившуюся в результате разрушения части челюсти щеку фельдмаршала. Известные нам прижизненные изображения Кутузова, по возможности щадя оригинал, намечают шрам или провал в центре щеки, чуть ближе к задней её части. Его можно уловить и у Волкова, и у Сен Обена, ещё более явно обозначен шрам на гравюре Готвуда, где он отрисован именно как шрам, ясны следы ранения в щеку на анонимной немецкой гравюре 1813 года и чрезвычайно нелицеприятной миниатюре Розентреттера.

Пуля вошла в левую щеку отнюдь не под глазом и вышла из шеи, но мозга, и, тем более, его лобных долей, не задела и задеть не могла. Да и не мог бы Кутузов, получив пулевое ранение, задевающее мозг, отдавать приказания егерям и обмениваться колкостями с Ш. де Линем. Таким образом, второе ранение Кутузова ещё менее дает оснований для построений «американских ученых» о «синдроме лобных долей».

Стараниями Массо ли или своей чудесной судьбы, но Кутузов вернулся в строй очень быстро, уже в начале 1789 года, а в 1790 проявил чудеса храбрости и стойкости при штурме Измаила, лично возглавив штурмовую колонну. Тогда же он прославился и своим аппаратным хитроумием, дав повод Суворову для знаменитого афоризма: «Хитер, хитер. Умен, умен. Никто его не обманет».

На самом деле Суворов сказал: «Так, он умен! Очень умен! Сам Рибас его не обманет». А поводом послужили следующие обстоятельства — командовавший под Измаилом флотилией Иосиф де Рибас решил самостоятельно взять Измаил десантом с моря и «обскакать» тем и Суворова и Кутузова и прочих военачальников. Имея в виду эту цель, он попросил у Суворова сухопутные войска, которые погрузил на борт кораблей, выгрузив пушки на дунайский остров. Эта «хитрость» ставила под угрозу весь суворовский план штурмовой операции. Разгадав замысел де Рибаса, Кутузов сообщил его Суворову, тот лично проверил информацию и приказал адмиралу выгрузить войска и вернуть назад пушки.

Никаких поведенческих изменений, которые говорили бы о повреждении лобных долей мозга, мы не наблюдаем у Кутузова ни после первого, ни после второго ранения.

В ходе кампании против Наполеона в Австрии в 1805 проявились те военные хитрости Кутузова, которые составили характерную особенность его полководческого почерка в 1812 году. После сдачи австрийцев при Ульме Кутузов отступает, оставляет Вену (сдавать неприятелю столицу для той эпохи не было чем-то экстраординарным и отнюдь не означало поражение в войне), морочит Мюрату голову переговорами о капитуляции и за это время успевает оторваться от французов на два перехода.

Пожалуй, ни один военный историк не обвинял Кутузова за эту кампанию в медлительности, пассивности и нерешительности, напротив — он проявил максимум энергии и изворотливости, чтобы вывести свою армию из-под удара. Когда в 1812 году, накануне Бородинского сражения, Наполеон воскликнул: «Вот оно, солнце Аустерлица!», он имел в виду, что, как и в 1805 году, долгая погоня за Кутузовым оканчивается сражением, в котором он рассчитывал одержать сокрушительную победу.

Однако кампания 1805 и впрямь привела к ухудшению кутузовского здоровья, так как блестящие маневры Кутузова закончились трагическим поражением при Аустерлице — против этого сражения Кутузов возражал. В ходе сражения Кутузов был ранен в третий раз, шарпнелью в правую щеку, аккурат, под травмированный глаз, и состояние этого глаза начало ухудшаться, однако до конца он так никогда и не ослеп.

Русский генерал глазами француза

Характеристика Кутузова французским «белоэмигрантом»[16] генералом А. Ланжероном (на которую особенно «налегает» группа Пройля), относящаяся к 1811 году, когда Кутузов воевал против турок в Румынии и мастерскими маневрами полностью разгромил турецкую армию при Рущуке и Слободзее и принудил султана к миру, так же, на деле, далека от образа пассивного, нерешительного, не знающего что предпринять человека.

«Сначала он прямо поразил меня своей неутомимой деятельностью, к которой мы совсем не привыкли, но его энергия скоро остыла, и обычная леность, по-прежнему, вошла в свои права», — ни о каком постоянном отсутствии энергии, как видим, речи вести не приходится, а периоды активности и хандры, пожалуй, ещё более выраженные, имелись, к примеру, у князя Потёмкина-Таврического, которого в голову никто никогда не ранил.

«Кутузов участвовал во многих сражениях и получил уже настолько опыта, что свободно мог судить как о плане кампании, так и об отдаваемых ему приказаниях. Ему легко было различить достойного начальника от несоответствующего и решить дело в затруднительном положении, но все эти качества были парализованы в нем нерешительностью и ленью физической и нравственной, которая часто и была помехой в его действиях. Однажды, в битве, стоя на месте, он услыхал издалека свист летящего снаряда; он настолько растерялся, что, вместо того, чтобы что-нибудь предпринять, даже не сошел со своего места, а остался неподвижен, творя над собой крестное знамение», — пишет А. Ланжерон. Здесь очевидно, что француз просто не понял психологии русского генерала — ни личной, ни национальной и приписывает лени и растерянности то, что объясняется христианским смирением и уверенностью религиозно настроенного Кутузова, что без воли Божией ни один волосок с головы не упадет.

«Вставал он очень поздно, ел много, спал 3 часа после обеда, a затем ему нужно было еще два часа, чтобы прийти в сознание». Тут А. Ланжерон противоречит не только многочисленным свидетельствам, что из-за проблем с кишечником Кутузов ел один раз в день, но и самому себе. Постоянно сонный, переутомленный старик у него в то же время выступает как сексуальный гигант с гаремом. Ситуацию с юной Луксандрой Гулиано француз тоже оценил неверно. «Луксандра Гулиано была не простая валашка, а дама из высшей знати, принадлежавшей к прорусской её группировке и этой самой группировкой Кутузову преподнесенная в дар и залог их тесного единения», — отмечает современный автор.

Прямо противоречит действительности утверждение Ланжерона: «Эта же лень его простиралась и на кабинетные дела и для него было ужасно трудно заставить себя взяться за перо». Переписка Кутузова огромна — одни только письма жене и дочери составляют обширнейший корпус документов. Письма, приказы и распоряжения Кутузова только за период командования им Дунайской армией, когда с ним общался Ланжерон, это сотни и сотни документов. При этом случаи, когда письмо составляется другой рукой из-за боли в глазах, оговаривались Михаилом Илларионовичем специально: «Прошу тебя рукою Кудашева (зять М. И. Кутузова), потому, что глаза мои очень утомлены…»

Как Кутузов на самом деле победил Наполеона

Ошибочно и широко распространенное убеждение публики, распространенное в ней «Войной и миром» Толстого и экранизациями этого романа, что Кутузов был пассивен на Бородинском поле, не имея никакой ясной стратегии. Напротив, Бородинское сражение было стратегическим маневром, в котором Кутузов на голову превзошел Наполеона.

Кутузов поставил Бонапарту своего рода ловушку — он построил войска так, что в любой момент русская армия могла отступить. Наполеон больше всего боялся очередного отхода русских. И это лишало французов возможности провести любимый Бонапартом охватывающий маневр, который привел бы только к возобновлению погони. Пришлось атаковать русских в лоб. Правый фланг и центр Кутузова стояли, прикрытые рекой Колочей и возвышенностями. Они был практически неуязвимы. Левый фланг составляла позиция под командой Багратиона, включавшая в себя флеши и Батарею Раевского. И именно этот фланг, находившийся под командой талантливого генерала, мечтавшего сражаться, и начали атаковать в лоб французы.

Фактически всё Бородинское сражение состояло в лобовых атаках французов на русский левый фланг, в которых Наполеон потерял большую часть своей лучшей французской пехоты. Сперва в лесу под Утицей были разбиты дивизии Дессе и Компана, затем при штурме флешей был ранен самый компетентный из наполеоновских маршалов — Давý, что серьёзно повлияло на ход сражения. Маршал Ней, узнав о трудностях у соседей, тоже перенес удар своего корпуса на флеши, тем самым упустив единственную возможность разбить русских, ударив в пустоту между флешами и курганной батареей. На флешах начинается лобовая стычка двух сильнейших армий мира. Не будь Багратион смертельно ранен, день, не исключено, стал бы днем поражения если не лично Наполеона, то его маршалов. Но и без того за ничего не значащие тактические продвижения на поле — скорее даже «сдвигание», чем взятие русских позиций, французы расплатились практически полным выбиванием своей пехоты (Батарею Раевского к концу дня пришлось штурмовать с помощью кавалерии). Наконец, сражение привело к чудовищным потерям Наполеона в офицерском и генеральском составе (соотношение убитых офицеров 480 у французов к 211 у русских, по генералам — 48 у французов к 23 у русских). Такие потери были в ту эпоху практически невозобновимыми.

То есть ещё до оставления Москвы Кутузов нанес Великой Армии Наполеона смертельное ранение, и дальше оставалось лишь выждать, когда враг обессилеет. Уступка столицы как гигантской ловушки была вполне оправданным ходом, тем более что Кутузов, конечно, не планировал в ней апокалиптического пожара — таковой целиком и полностью на совести губернатора Ф. Ростопчина (а самого фельдмаршала откровенно шокировал). М. Кутузову было бы вполне достаточно, чтобы очутившись в Москве, за тысячи километров от надежных баз, подорванная наполеоновская армия начала бы разлагаться. Наполеон был, несомненно, мастером оперативного искусства, Кутузов превзошел его как стратег и уж, конечно, не потому, что эмоционально и интеллектуально отупел после ранений.

До конца своих дней Кутузов находился в отменной интеллектуальной форме, был человеком обширного острого ума и фантастической памяти, что показывает, к примеру, мгновенное опознание им пленного французского генерала Боволье: «В Главную квартиру князя Кутузова в Полотняный Завод близ Калуги князь Кудашев, его зять, привел взятого в плен вскоре после Малоярославца генерала графа Боволье. Услышав фамилию генерала, Кутузов призадумался. — „Не родственник ли вы тех Боволье, которые играли такую выдающуюся роль в вандейской кампании и один из которых подписал письмо к её величеству императрице Екатерине II с просьбою оказать помощь против республиканцев?“ — „Письмо это подписано мною в качестве генерал-интенданта и президента высшего совета армии“. — „Это вы и есть! Ну, очень рад, что вы мой пленник: вам будет оказано всё уважение, которого вы заслуживаете“. — Кутузов прибавил, что читал с большим интересом историю вандейской войны. Он много расспрашивал генерала Боволье о французской армии, о Москве, о Наполеоне. <…> Прощаясь с Боволье, Кутузов сказал ему: „Ваш Наполеон — чистый разбойник: я отправил к нему 40 французов, взятых в плен на аванпостах, — он отказался принять их! Мне-то что же с ними делать? Его поведение ужасно. Он нисколько не заботится о нации, которой всем обязан“».

И тот же Кутузов делился с Боволье мнением, что раз Наполеон присылает к нему в ставку дипломатов типа Лористона для переговоров, то с ним нетрудно будет справиться. То есть в 1812 году Кутузов вел всё ту же политикодипломатическую игру, что и в 1805 году. И тут и там он оставил ради выигрыша времени и позиции столицу. Конечно, оставлять собственную столицу — Москву, было куда сложнее, чем чужую — Вену, но никакой вызванной травмой эмоциональной тупости для этого было не нужно. А говорить о трусости или робости фельдмаршала в ситуации, когда для оставления столицы от «лукавого царедворца» требовалось куда больше смелости, чем для сражения под её стенами, и вовсе не приходится.

Таким образом, сенсационная попытка «американских» (на самом деле по большей частью российских и украинских) ученых объяснить особенности стратегии Кутузова в 1812 году последствиями ранения, якобы задевшего лобные доли мозга и вызвавшего соответствующий синдром, должна быть признана совершенно несостоятельной. Ранение под Шумлой 1774 года, когда мозг военачальника теоретически мог быть задет, реконструировано авторами с грубыми искажениями. При этом известное нам поведение Кутузова в период между двумя ранениями никак не подтверждает наличия синдрома лобных долей. Ранение 1788 года так же реконструировано с ошибками и, в любом случае, не могло задеть лобных долей мозга. Привлекаемый для подтверждения наличия синдрома источник — мемуары генерала А. Ланжерона, необъективен и противоречив, к тому же дает материал для прямо противоположных суждений. Роль выдающегося хирурга на русской службе Массо так же преувеличена — он сыграл огромную роль в спасении Кутузова после второго ранения, но к лечению после первого, ставшего настоящим медицинским феноменом, не был и не мог быть причастен.

Российские средства массовой информации, которые распространяют произвольные построения в американском журнале как сенсационный жареный факт, делают это, конечно, не из интереса к родной истории. А напротив, из русофобского желания очернить что-нибудь, что ещё не очернено. Отечественная война 1812 года, как одна из самых ярких страниц национальной истории, конечно, находится у очернителей под постоянным ударом. То публикуются «откровения» актёра Е. Понасенкова, то парамедицинские легенды…

Что поделать — у лакеев нет героев.

Что читать о Михаиле Кутузове:

1) Ивченко, Л. Л. Кутузов. — М.: Молодая гвардия, 2012;

2) Кутузов, М. И. Письма, записки. — М.: Воениздат, 1989;

3) Тюрин, Михаил. Победитель Франции. О ранениях М. И. Кутузова // Калашников. Оружие, боеприпасы, снаряжение. — 2001. — № 3;

4) Шишов, А. Кутузов. — М: Вече, 2012.

Пётр Котляревский

Сорок ран Генерала-Метеора

За несколько дней до смерти в октябре 1851 года шестидесятидевятилетний генерал от инфантерии Петр Степанович Котляревский велел родственникам принести данный в 1826 году рескрипт императора Николая I о присвоении ему звания полного генерала и назначении командующим Кавказской армии в войне против Персии. Царь писал: «Уверен, что одного имени вашего достаточно будет, чтобы одушевить войска, предводительствуемые вами, устрашить врага, неоднократно вами пораженного и дерзающего снова нарушить тот мир, которому открыли вы первый путь подвигами вашими».

«Желал бы излить последнюю кровь на службе твоей, Всемилостивейший Государь, но совершенно расстроенное здоровье, а особенно головная рана, недавно вновь открывшаяся, не позволяя мне даже пользоваться открытым воздухом, отнимает всякую возможность явиться на поприще трудов и славы», — вынужден был тогда разочаровать славный генерал императора.

И вот на пороге смерти Котляревский попросил наряду с монаршим указом принести особую шкатулку, которую всегда держал взаперти, никому не показывая её содержимого. В шкатулке лежало сорок костей, вынутых из его головы. Генерал указал на страшные прижизненные останки себя самого и добавил: «Вот что было причиною, что я не мог принять назначения и служить до гроба Престолу и Отечеству… Это вам останется на память обо мне».

Прижизненная смерть генерала Котляревского (1782–1852) стала частью героического мифа Российского Империи. Искалеченный в ходе победоносного штурма Ленкорани 31 декабря 1812 года (здесь и далее даты по юлианскому календарю), генерал всегда подчеркивал свой статус живого мертвеца. Он заказал себе особую печать: скелет между двух орденских звезд Святой Анны I степени и Святого Георгия II степени.

«Ура — Котляревский! Ты обратился в драгоценный мешок, в котором хранятся в щепы избитые, бесценные, геройские твои кости. Но ты жестокими мучениями своими и теперь продолжаешь ещё служить государю с пользой, являя собой достойный подражания пример самоотвержения воина и христианина» — писал другой русский генерал-инвалид, генерал И. Н. Скобелев (дед М. Д. Скобелева), лишившийся в войнах левой и трех первых пальцев правой руки и всё-таки ставший знаменитым писателем.

Котляревский прославился в 1812 году. Хотя он не был при Бородине, не сражался с французами и не входил в Париж, однако его слава среди современников ничуть не уступала славе героев войны с Наполеоном. Величайший из русских поэтов, заслуженно получивший прозвание «певца империи и свободы», А. С. Пушкин, посвятил в 1821 году герою такие строки в «Кавказском пленнике»:

О, Котляревский, бич Кавказа!

Куда ни мчался ты грозой —

Твой путь, как черная зараза,

Губил, ничтожил племена…

Ты здесь покинул саблю мести,

Тебя не радует война;

Скучая миром, в язвах чести,

Вкушаешь праздный ты покой

И тишину домашних долов…

В чем же состояли подвиги «генерала-метеора» Котляревского и при каких обстоятельствах он получил свои «язвы чести», с которыми в постоянных мучениях он, однако, прожил сорок лет, пережил и Пушкина и Скобелева и лишь чуть не перешагнул порог восьмого десятка?

По обстоятельствам рождения Петр Степанович Котляревский (родился в 1782 г.) вообще не должен был стать военным. Его отец имел дворянское происхождение, однако был скромным сельским священником под Харьковом и юный Петя, приготовляясь к священническому званию, учился в духовном коллегиуме. Как-то раз на пороге его дома в лютую вьюгу оказался полковник И. П. Лазарев. Задержавшийся из-за непогоды на несколько дней в гостях, военный оценил исключительные таланты мальчика и рекомендовал отцу отдать его на военную службу, что более пристало дворянину. Котляревские забыли думать об этом разговоре с проезжим военным, но однажды на пороге их дома явился вестник, сообщивший, что зачисленного в армию стараниями Лазарева фурьера Котляревского ждут на службе. Так десятилетний Петя оказался унтер-офицером Кубанского егерского корпуса.

В 1796 году при штурме Дербента в ходе Персидского похода, он впервые побывал под пулями, а в 1799 году, 17 лет от роду, молодой адъютант, заведовавший перепиской своего патрона генерала И. Лазарева, оказался фактическим управляющим Грузинским царством. И. Лазарев командовал полком, выдвинутым в Тифлис для поддержания порядка в союзном государстве. Тогда же на Котляревского поступила первая (но не последняя) в его жизни жалоба — русский посланник в Тифлисе доносил, что нахальный адъютант явился к пожилому грузинскому царю Георгию XII прямо в спальню, чтобы потребовать отчета о том, почему срывается снабжение русских войск.

Впрочем, русская военная администрация в Грузии вообще вела себя довольно бесцеремонно. После того как в 1801 году оглашены были указы Павла I, а затем Александра I о присоединении страны к России (такое решение перед смертью принял царь Георгий XII), новый губернатор, грузин по происхождению, князь П. Цицианов, велел генералу И. Лазареву озаботиться высылкой членов грузинского царствующего дома в Россию. В апреле 1803 года И. Лазарев окружил солдатами дом вдовствующей царицы Мариам Георгиевны Цицишвили и потребовал от неё собираться в дорогу. Та начала оскорблять губернатора П. Цицианова, своего дальнего родственника. Лазарев схватил её за ноги и попытался стащить с тахты и тогда разгневанная женщина сразила его ударом кинжала в грудь. Услышавший шум адъютант Котляревский ворвался с саблей наголо и ранил царицу в голову, но та осталась жива и прожила до 1850 года, до 1811 года находясь в заключении в Белгородском женском монастыре, а затем проживая в Москве.

Присоединение Грузии имело для России драматические геополитические последствия. Воспитанный католическими миссионерами грузинский царевич Александр, младший брат Георгия, начал длившуюся много десятилетий партизанскую войну против России, возмущая её соседей. Всполошилась Персия, считавшая Грузию своей сферой влияния, и началась русско-персидская война 1804–1813‐го годов. Персию оружием и золотом поддерживала Великобритания, опасавшаяся, что через Кавказ Россия мостит дорогу в Индию. Охотно поддерживали антироссийские комбинации наполеоновская Франция и Османская Империя, с 1806 года так же вступившая против России в войну. Чтобы поддерживать новоприобретенный геополитический анклав в Закавказье, Россия вынуждена была вступить в тяжелейшую длившуюся полвека Кавказскую войну с горцами, угрожавшими коммуникациям на Тифлис по Военно-Грузинской дороге. Так что воевать русским силам в Закавказье приходилось, почти не зная подкреплений, по формуле «сотни против тысяч».

В таких-то условиях и раскрылся в полную силу военный гений «кавказского Суворова» — П. Котляревского, и этим объясняется молниеносная его карьера, удивительная даже для русской армии, не чуравшейся «молодых генералов своих судеб». Большую часть своей боевой биографии Котляревский командовал егерями — они действовали в рассыпном строю, были меткими стрелками и обладали высокой инициативностью, что было особенно важно на Кавказе. П. Котляревский умел воевать не числом, а умением, обрушиваться на противника как снег на голову, бросаться в штыковую; он умел управлять духом своих солдат и ещё больше — солдат противника, которых он умел обмануть и запугать. Осознавая низкий боевой дух персидского воинства, он умел низводить его до полного ничтожества и паники. Взятые им малым числом при ничтожных потерях крепости становились неприступными.

Первую славу и первую рану капитан Котляревский получил в декабре 1803 года при занятии предместий Гянджи, где взбирался на стены, даже не используя лестниц. Раненного в ногу, капитана подхватил рядовой егерь Иван Богатырев, но был немедленно убит пулей в сердце. С поля боя Петра Котляревского вывел молодой граф Михаил Воронцов, который в 1814 году выиграет бой у самого Наполеона, станет губернатором Новороссии и Кавказа, благоустроителем Крыма и создателем Алупкинского дворца, приобретет несправедливую репутацию «гонителя Пушкина» и навсегда останется лучшим другом Котляревского.

В июне 1805 года полковник Карягин и майор Котляревский во главе 600 солдат направились в Карабах, хан которого признал власть России (основная часть территориальных приобретений той войны состояла в принятии русского подданства азербайджанскими ханами). Однако маленький отряд наткнулся на значительные силы во главе с сыном шаха и главным персидским военачальником Аббас-Мирзой. Соотношение сил было 1:50. Укрепившись на кладбище на берегу реки русские потеряли треть отряда убитыми и ранеными. Карягин был ранен в спину, Котляревский — в левую ногу. Особенно позорным фактом стало дезертирство поручика Лисенко, вместе с группой солдат перешедшего на сторону персов. Положение отряда Карягина казалось настолько безнадежным, что число дезертиров достигло 58 человек, то есть десятой части.

Тогда-то Котляревский впервые и продемонстрировал своё изумительное военное искусство. Бросив обоз на разграбление персов, ночью русские налегке, не замеченные врагом, увлекшимся разграблением лагеря, выдвинулись в сторону крепости Шах-Булах. Под командой Котляревского русские егеря с налету взяли крепость, при этом майор был ранен картечью в левую руку. Однако Шах-Булах тоже оказался ловушкой — в нём не хватало продовольствия, ели конину и траву. И тогда новый рывок — в горную крепость Мухрату, при обороне которой численность войск не имела значения. На дороге к Мухрате встретилась канава, которую не могли преодолеть пушки…

«„Ребята! — крикнул вдруг батальонный запевала Сидоров. — Чего же стоять и задумываться? Стоя города не возьмешь, лучше послушайте, что я скажу вам: у нашего брата пушка — барыня, а барыне надо помочь; так перекатим-ка её на ружьях“. Одобрительный шум пошел по рядам батальона. Несколько ружей тотчас же были воткнуты в землю штыками и образовали сваи, несколько других положены на них, как переводины, несколько солдат подперли их плечами, и импровизированный мост был готов. Первая пушка разом перелетела по этому, в буквальном смысле живому мосту и только слегка помяла молодецкие плечи, но вторая сорвалась и со всего размаху ударила колесом по голове двух солдат. Пушка была спасена, но люди заплатили за это своей жизнью. В числе их был и батальонный запевала Гаврила Сидоров», — так описывает эти события историк кавказской войны генерал В. А. Потто.

Этот подвиг, приукрашенной народной фантазией, превратившей мост из ружей в мост из тел, запечатлен на знаменитой картине Франца Рубо «Живой мост». Снова под командой П. Котляревского (дважды раненого) крепость берется с налету и в ней герои благополучно дожидаются деблокирования их Цициановым.

Вскоре Цицианова предательски убивает брат хана при переговорах о сдаче Баку. Голову русского военачальника отсылают шаху в Персию. Но и при преемниках Цицианова — И. Гудовиче, А. Тормасове, Ф. Паулуччи карьера Котляревского продолжает идти вверх. В 1807 году он подполковник, в 1808‐м — полковник.

В 1810 году ему поручают всего с одним батальоном занять неприступную крепость Мегри, на берегу Аракса, на границе с Персией современного армянского Зангезура. Пройдя недоступными горными тропами Котляревский ошеломительным почти бескровным налетом занимает укрепления Мегри, которые русские теперь смогут оборонять даже с небольшим гарнизонам. Выдвинутая к Мегри персидская армия Ахмет-Хана, сопровождаемая английскими офицерами, вскоре убедилась, что против Мегри в руках русских она бессильна и начала эвакуацию на персидскую сторону Аракса. И вот, когда персидская конница переправилась, Котляревский с отрядом в 500 человек идет в штыковую атаку на персидскую пехоту, за час уничтожив несколько тысяч противников.

«— Ну, ребята, — сказал он, обращаясь к солдатам, — вылезайте из нор! Ночью — поход. Идем с одними штыками, без ранцев и без патронов. Покажем трусам, как надо бить неприятелей. Солдаты ответили дружным „Рады стараться!“, и сами торопили выступлением, опасаясь, чтобы персияне не ушли. О малочисленности отряда никто нимало не заботился, все рассчитывали только на быстроту, внезапность и стремительный натиск. „Идущему вперёд одна пуля в грудь или в лоб, а бегущему назад десять в спину“, — не раз говорил Котляревский своим подчиненным, и подчиненные твердо помнили эти заповедные слова их начальника-героя. Наступила темная ночь. Пятьсот человек, с Котляревским впереди, тихо и осторожно подкрадывались к персидскому лагерю. Они обошли его с разных сторон и вдруг, по условному сигналу, без выстрелов и крика бросились в рукопашную схватку; ужас овладел персиянами. В темноте, кидаясь в разные стороны, они везде натыкались на русские штыки и, спасаясь от них, гибли в Араксе. Русский отряд был так мал, что Котляревский отдал приказание: „Пленных не брать“, — и река скоро была запружена вражескими трупами. „Едва доставало рук, — говорит очевидец, — чтобы исполнить суровое, но необходимое приказание героя“. Весь неприятельский корпус был уничтожен буквально, а Котляревский в этом неслыханном, невероятно геройском деле потерял всего тринадцать человек нижних чинов убитыми и ранеными. Тогда и Тормасов согласился наконец оставить Мигри в своих руках и приказал укрепить её, как можно сильнее. „Мигри так укреплена природой и персиянами, — отвечал на это Котляревский, — что неприступна ни для какого неприятеля, и укрепить ее сильнее уже невозможно“», — так описывает победу под Мегри В. А. Потто.

«Суворовский» военный стиль Котляревского был построен на стремительности скрытных ночных штыковых атак и стремлении поразить неприятеля абсолютной внезапностью и столь же абсолютной безжалостностью. Такой стиль был возможен, конечно, только у героя, чья харизма покоряет солдат и ведет их за собой в абсолютной уверенности в победе. За победу при Мегри он получает своего первого Георгия — 4‐й степени и золотую шпагу «За храбрость». Этот крест генерал всегда ценил более прочих своих наград и носил постоянно.

В декабре 1810 году Ф. Паулуччи, вдохновленный успехом при Мегри, решается поручить Котляревскому взятие крепости Ахалкалаки. Эта крепость была центральным пунктом, связывавшим турецкую и персидскую армии в их замысле вести совместные действия против России. В 1808 году И. Гудович пытался штурмовать её, но потерпел сокрушительное поражение. Егеря Котляревского, снаряженные складными лестницами, прошли среди лютой зимы горными тропами, где не летали даже птицы. «Провидение спасло наш отряд тем, — пишет Котляревский, — что он не был открыт в границах пашалыка». Среди ночи 8 декабря русские обрушились на не ожидавших атаки турок. За полтора часа крепость была взята. За Ахалкалаки Котляревский в 29 лет получает чин генерал-майора.

В 1811 году, преградив сколь военными маневрами, столь и искусной дипломатией дорогу Аббас-Мирзе в Карабах, исправив последствия катастрофы разгромленного персами отряда майора Джино, Петр Степанович был удостоен ордена Святой Анны 1‐й степени и пенсиона в 1200 рублей.

И вот наступил 1812 год, славный для русского оружия не только в центре России, но и на Кавказе. Русские силы в этом крае оказались в исключительно опасном положении. Перехватив роль «лучших друзей Персии» у французов, англичане пичкали Тегеран деньгами, оружием, военными инструкторами, лишь бы навредить России. В марте 1812 года английский посол в Тегеране подписал с Персией договор об антироссийском союзе. В июне 1812 году в Персию прибыл генерал Малькольм с 350 британскими офицерами и унтерофицерами для подготовки персидской армии против России. Шаху доставили 30 тысяч ружей, 12 пушек, сукно для мундиров. Великобритания обязалась выдавать Персии денежные субсидии. Когда началась война с Наполеоном, британцы формально перешли в положение друзей России, на деле же британские агенты продолжили попытки воспользоваться трудностями России, чтобы вытолкнуть её из Закавказья. При армии Аббас-Мирзы осталась часть британских офицеров, а на переговорах с русскими вместо дипломатов шаха почему-то появлялись англичане, причем с самыми решительными провокативными требованиям.

Почти одновременно к русскому главнокомандующему Н. Ртищеву пришли известия, что «Москва, спаленная пожаром, французу отдана»; что взбунтованные грузинским царевичем Александром горцы перехватили военно-грузинскую дорогу, а значит, не будет не то что подкреплений — даже писем; что бунтовщики приближались к Тифлису и отчаянные лезгины уже «джигитовали у Авлабара» (тифлисского предместья в котором жили преимущественно армяне). Наконец, стало известно, что большая армия Аббас-Мирзы заняла союзное России Талышское княжество на берегу Каспия и английские инженеры построили там крепость Ленкорань, а теперь Аббас подошел к Араксу, угрожая вторгнуться на контролируемые Россией земли. Н. Ртищев в такой отчаянной ситуации решил потянуть время переговорами, однако с подачи английских советников Аббас-Мирза сразу взял на них агрессивный тон, требуя от России уступки всех занятых ею с 1800 года земель, включая Грузию.

Противоположную ртищевской стратегию отстаивал П. Котляревский, предлагавший перейти Аракс и разбить персов. Дело дошло до публичной размолвки Ртищева и Котляревского — молодой генерал даже пригрозил отставкой. Он поражал всех своей решительностью. Узнав о неуважении, проявленном карабахским ханом к России и её союзникам, он прискакал в сопровождении лишь одного казака на ханский двор и угрожая правителю плеткой заставил того просить прощения и полностью подчиниться русской власти. Круто осадив лошадь перед самым ханом, Котляревский взмахнул нагайкой над его головой и крикнул по-татарски: «Я тебя повешу!» Созревание мятежа в русском тылу было пресечено на корню.

Н. Ртищев уехал в Тифлис, взяв с П. Котляревского обязательство не переходить Аракс. Однако Петр Степанович это обещание сразу же нарушил. Он послал Аббас-Мирзе провоцирующее послание — тот, угрожая русским, перешел Аракс, потом, одумавшись, эвакуировался обратно. П. Котляревский, получив желанный предлог, начал действовать. Он отправляет Н. Ртищеву письмо, в котором сообщает о намерении разбить Аббас-Мирзу и, тем самым, расстроить все его замыслы: «Сколько ни отважным кажется предприятие мое, но польза, честь и слава от меня того требуют, и я надеюсь на помощь Бога, всегда поборающего российскому оружию, и на храбрость вверенного мне отряда, что если останусь жив, неприятель будет разбит».

Котляревский объявляет по своему отряду «легкий поход», когда солдаты без шинелей берут с собой сухарей на 3 дня и 40 патронов вместо 60, и переправляется через Аракс, предварив предприятие краткой и выразительной речью: «Братцы! Нам должно идти за Аракс и разбить персиян. Их на одного десять, но каждый из вас стоит десяти, а чем более врагов, тем славнее победа. Идём, братцы, и разобьём!»

Утром 19 октября 1812 года, приближающихся русских обнаружил английский капитан Линдсей, не сразу даже осознавший, что это противник. Ещё менее верил в вероятность русского нападения сам Аббас-Мирза. Увидев подходящую татарскую вспомогательную конницу Котляревского, он бросил английскому офицеру фразу: «Это какой-то татарский хан едет ко мне». Когда англичанин обратил внимание сына шаха, что это всё-таки русские, тот презрительно процедил:

«Поросята сами лезут на нож». У Аббас-Мирзы были определенные основания для презрения — его армия насчитывала по разным подсчетам от 15 до 30 тысяч человек, то есть превышала силы Котляревского, имевшего 2221 человек, примерно в десять раз. Русские заняли господствующую высоту, отрезая Аббас-Мирзе пути отхода и ударили с неё в штыки. Русским достался персидский лагерь и легкая артиллерия.

Аббас-Мирза укрепился в Асландузе и той же ночью Котляревский повел свой отряд в новую атаку. Отдан был приказ не брать пленных. В полной тишине русские выдвинулись к персидским укреплениям, а потом с криком «Ура!» ударили в штыки с трех сторон. Среди персов начались хаос и паника, часть их укрылась в укреплении на холме, другие, решив, что там русские — атаковали их и многих перебили. Когда подоспели русские, они перебили оставшихся. Английский майор Кристи, командовавший персидской артиллерией, был ранен в шею, половина его батальона погибла, пытаясь вытащить его с поля боя. Утром майора нашли русские, но он ударил ножом офицера, пытавшегося помочь ему встать, и был в итоге застрелен русским казаком. Только Аббас-Мирза, по счастливой для него случайности, успел бежать в Табриз.

В качестве трофеев русским достались 12 английских пушек, включая одну, имевшую надпись: «От Короля над Королями Шаху над Шахами, в дар»; в плен попали несколько британских унтер-офицеров. На поле боя осталось убитыми 9 тысяч персов. Котляревский велел написать в донесении, что их погибло полторы тысячи, прибавив, что, если сообщить истинное число, — всё равно не поверят.

Асландузское сражение, произошедшее тогда, когда никто на далекой окраине ещё не знал об оставлении Москвы Наполеоном, бесповоротно разрешило кавказский кризис. Персы и англичане потеряли всякую надежду выдавить Россию из Закавказья, мятежи пошли на убыль. Котляревский получил в награду чин генерал-лейтенанта и Святого Георгия 3 класса. Однако сам герой полагал, что дело не сделано пока в руках персов находится Ленкорань, запиравшая дорогу вдоль Каспия вглубь Персии.

Взяв с собой отряд, насчитывавший 1761 человека, Котляревский совершил марш через солончаковые Муганские степи и подошел к крепости, имевшей гарнизон в 4000 человек. Британцы постарались над сооружением форта на совесть — высокие каменные стены, глубокие земляные траншеи, угловые бастионы. При соотношении сил 1 к 2,5, Ленкорань казалась неприступной. Тогда Котляревский обратился к талышам, выступая в качестве освободителя: «слово русское не есть слово персидское: русский не знает коварства и не имеет никакой нужды в обманах» и те оставили сторону персов.

Генерал дважды предложил сдаться гарнизону Ленкорани, подчеркивая, что перед победителями при Асландузе у персов нет ни малейших шансов, однако командир гарнизона Садых-хан был персом старой закалки и поклялся умереть, но не сдаться (и свое обещание исполнил).

30 декабря Котляревский обнародовал приказ о штурме. «Решаясь приступить к сему последнему средству, даю знать о том войскам и считаю нужным предварить всех офицеров и солдат, что отступления не будет. Нам должно или взять крепость, или всем умереть, за тем мы сюда присланы. Я предлагал два раза неприятелю сдачу крепости, но он упорствует. Так докажем же ему, храбрые солдаты, что русскому штыку ничто противиться не может. Не такие крепости брали русские и не у таких неприятелей, как персияне; сии против тех ничего не значат».

31 декабря 1812 года под страшным персидским огнем три колонны штурмующих бросились в ров, а затем попытались атаковать стены. Что произошло дальше, описал сам Котляревский в письме журналу «Русский Инвалид», где его неосторожно назвали «не хотевшим умерить порыва личной храбрости».

«Сказать о генерале „не хотевший умерить порыва личной храбрости“ всё равно как и сказать „неумевший“, а сие то же, что и неумевший управлять собою и следовательно неспособный командовать другими; ибо такой генерал безрассудной храбростью может увлечь в погибель войска ему вверенные… — возмущался Котляревский. — Командующий генерал не должен находиться лично на штурме, и ежели б я был только нехотевший умерить порыва личной храбрости, то справедливо заслужил бы название дерзкого храбреца. Необыкновенный штурм не мог бы кончиться успехом при соблюдении обычных правил.

Происходило так: пред наступлением штурма, когда устроились колонны, я был в каждой из них, сказал всё что мог и как умел к воспламенению духа; объявил, что отступления не будет и что нам должно взять крепость или умереть, видел готовность на сие и, приказав выступить в пять часов, остался на ближней батарее. Жесточайший огонь, довольно долго продолжавшийся, показал упорство защиты, но я всё надеялся, что храбрость преодолеет, когда получил рапорт, что командовавший колонною Полковник Ушаков убит, многие офицеры так же убиты и колонна остановилась во рве неподвижно. Тут уж не время было оставаться мне зрителем ужаса и соблюдать правила для того, чтобы взять крепость. Я пошел, принял лично команду над первою колонною, и едва успел воспламенить дух и увидеть храбрых гренадер, полетевших на лестнице, как поражен был тремя пулями, из коих одною в голову, но дело было сделано: храбрейшие из храбрых водрузили знамя победы на стенах Ленкорана».

Спустившийся в ров Котляревский был немедленно ранен в ногу. Придерживая рукой окровавленное колено, он указал на стену. Солдаты двинулись вперёд, и в этот момент в генерала попали еще двё пули. Одна вошла в правую часть головы, раздробила челюсть, выбила глаз и полководец пал сраженный на гору трупов. Однако увиденная солдатами его гибель не деморализовала их, напротив ожесточила — они овладели стенами, открыли с них артиллерийский огонь. Весь персидский гарнизон был перебит, но и потери русских были ужасающими — 16 офицеров и 325 нижних чинов убитыми. Так много войск Котляревский никогда прежде не терял.

Никто не ожидал, что отысканный среди трупов генерал, почитавшийся убитым, придет в себя. По легенде он сказал: «Я умер, но всё слышу и уже догадался о победе вашей». Изуродованному П. Котляревскому доставало сил распоряжаться обратной дорогой и отписать реляцию Н. Ртищеву, в которой были такие слова: «Я сам получил три раны, и благодарю Бога, благословившего запечатлеть успех дела сего собственною моей кровью. Надеюсь, что сей же самый успех облегчит страдания мои». Взятие Ленкорани сломило волю персов; бывшие союзниками России в Европе англичане больше не могли поддерживать в Азии дипломатическую двусмысленность, а потому вскоре был заключен Гюлистанский мир, по которому Персия полностью признала приобретения России в Грузии и Азербайджане. Этот мир был заслугой именно генерала П. Котляревского.

Однако состояние генерала было ужасающим. У него были разрушены правая скула, челюсть, часть височной кости, он потерял правый глаз, раздробленные куски костей со страшными мучениями выходили через правое ухо или впивались в мозг. Было очевидно, что вернуться к службе он не сможет, хотя первое время генерал не терял надежду излечиться. За свой подвиг он был удостоен Георгия II класса, а также получил отпуск для излечения с полным сохранением жалования.

Полковой доктор, как мог, облегчал его страдания и доступными тогдашней медициной методами извлекал кости. Благодарный Котляревский назначил этому врачу (имя его, к сожалению, нигде не упоминается) пожизненную пенсию и выплачивал её 39 лет, до последнего дня своей жизни, даже когда сам терпел нужду.

В качестве «последнего средства» к исцелению виделись кавказские минеральные воды, к коим и просил отпустить Котляревского Ртищев. Долгое лечение водами позволило немного стабилизировать состояние страдальца, но не более того. Он не мог находиться на улице большую часть года, холод причинял его обнаженному мозгу невыносимые страдания, поэтому дышать свежим воздухом он мог только летом. Правую сторону его лица перекосило, глаз отсутствовал. Однако никто не слышал от него никаких жалоб. Лишь в письмах ближайшему другу Воронцову, время от времени, он меланхолично замечал: «руки мои от слабости чрезвычайно трясутся».

Котляревский покупает себе небольшое имение Александрово под Бахмутом (ныне Донецкая область), где селится вместе с раненым при Асландузе соратником майором Шультеном. Построив на свои средства храм, он приглашает служить в нём своего отца-священника. Генерал даже предпринимает попытку жениться — на дочери своего друга майора Енохина. Но его брак стал новой трагедией — жена и ребенок умерли во время родов.

Тем не менее Котляревский не сдается. Его образ «живого трупа» — не более чем романтическая литературная выдумка. На деле он занимается хозяйством, в частности разводит мериносов, постоянно ходатайствует за своих бывших солдат и ветеранов былых войн, много читает, ведет интенсивную переписку, отправляет полемические заметки в журналы, дающие ошибочные сведения о его походах. В 1835 году из-под его пера выходит чеканная формулировка: «Подвиги во славу Отечества должны оцениваться по достоинствам их, а не по частям света, в коих проходили. Кровь русская, пролитая в Азии, на берегах Аракса и Каспия, не менее драгоценна, чем пролитая в Европе, на берегах Москвы и Сены, а пули галлов и персов причиняют одинаковые страдания».

Не правда ли — меньше всего ждешь от «живого мертвеца» таких блистательных риторических формул? Но принять волю царя и возглавить русские войска в новой войне с Персией он всё-таки не может: слишком сильны страдания и невозможно находиться на улице.

Значительные улучшения происходят в состоянии Котляревского после 1837 года, когда он покупает себе в Крыму, возле Феодосии, мызу «Добрый Приют». Крымский климат оказывается для него целебным: он может находиться на улице круглый год; здесь он сдружился с живущим в Феодосии молодым художником И. Айвазовским.

Неимоверные страдания, делавшие невозможным продолжение военной службы, не сломили ни духа, ни разума, ни воли к жизни генерала Петра Котляревского. Он не «похоронил себя заживо», но остался человеком ума и действия, примером исключительной жизнестойкости даже при превосходящих воображение боевых травмах.

Пётр Степанович скончался в 69 лет, то есть возрасте, который и сейчас превышает среднюю продолжительность жизни у мужчин в России. Умирал он в здравом уме и твердой памяти, более всего переживая о том, что не успевает обвенчаться со своей двоюродной племянницей и, тем самым, обеспечить ей право на генеральскую пенсию. Его последним документом оказалось педантично написанное завещание, в котором он указывает, кому из двоюродных племянников и в каких случаях надлежит оказывать помощь из его наследства и велит главным наследником сделать того, кто «одарен талантами, коими более других мог бы послужить Отечеству».

21 октября 1851 года в 11 часов ночи он поднялся с кровати, велел посадить себя на кресло и скончался. Его похоронили в саду имения, а его друг И. Айвазовский начал сооружать над могилой часовню-мавзолей. В советский период и часовня и могила были утрачены, теперь на этом месте санаторий Минобороны России, но могилу Петра Котляревского ещё только предстоит найти.

28 ноября 2020 года в Феодосии торжественно открыт памятник генералу П. Котляревскому. Отважный воин на лихом коне, вставшем на дыбы, несется в атаку с саблей наголо, попирая простертый под ногами лошади персидский ковер.

П. Котляревский был навечно зачислен в списки Грузинского гренадерского полка, над которым был шефом. До 1918 года на ежевечерней перекличке фельдфебель первой роты первого батальона выкликал: «Генерал от инфантерии Пётр Степанович Котляревский». Правофланговый рядовой отвечал: «Умер в 1851 году геройской смертью от сорока ран, полученных им в сражениях за Царя и Отечество!»

Что читать о генерале Петре Котляревском:

1) Ватейшвили, Д. Л. Генерал П. С. Котляревский: Очерк жизни и боевой деятельности. — Тбилиси: Мецниереба, 1980;

2) Керсновский, А. А. История русской армии. — М.: Эксмо, 2006;

3) Потто, В. А. Кавказская война. Том 1. От древнейших времен до Ермолова. — М.: Центрполиграф, 2006;

4) Соллогуб, В. А. Биография генерала Котляревского. — 3‐е изд. — СПб.: Тип. Гл. упр. Уделов, 1901.

Николай I

На твёрдом основании страха Божия

18февраля (2 марта) 1855 года в Зимнем Дворце в Санкт-Петербурге скончался Император Всероссийский Николай I. «Смерть его была образцом смертей христианина, государя, человека покаяния, распорядительности, ясного сознания, невозмутимейшего мужества», — писал святитель Иннокентий Херсонский (Борисов) и единодушно подтверждали все многочисленные свидетели этой кончины. Это, впрочем, не помешало отчаянно ненавидевшим государя иностранцам и отечественным либералам распустить низкие слухи о его самоубийстве из-за, якобы, поражения в Крымской войне.

Хотя война эта в феврале 1855 года отнюдь не должна была казаться проигранной: несмотря на ряд трагических неудач, Империя и её форпост Севастополь держались твердо, — усилия антирусской коалиции локализовались в Крыму, а государь обдумывал способы рассчитаться с Австрией, нанесшей коварный удар дипломатический в спину, который и предопределил большинство неудач. Неизвестно как бы закончилось это великое противостояние с Европой, если бы новый государь не спешил бы избавиться от тяготившей его и мешавшей начать реформы войны.

Сама Крымская война и создание в ней масштабной коалиции всех европейских стран против России, в которой к Англии, Франции и Сардинии, выступившим с оружием в руках, присоединилась дипломатическая враждебность неблагодарной Австрии и струсившей Пруссии, далеко не была случайностью. Напротив, она была неизбежным следствием внешней и внутренней политики императора Николая I. Причём не его ошибок, а напротив, его достижений и успехов.

Именно при Николае I (1796–1855) Российская Империя на международной арене перестала быть бесплатным приложением к «европейскому концерту»: она начала преследовать собственные национальные интересы, а её идеология всё более радикально расходилась с торжествовавшим в большинстве европейских стран либерализмом. Внутри же сама Россия становилась всё более русской, всё в большей степени осознавала себя как самобытную нацию и цивилизацию с глубокими историческими корнями.

Чудо 14 декабря

Император Николай Павлович принял царство, пережив трагический кризис 14 декабря 1825 года. Не будем забывать, что из-за неизвестности большинству народа ситуации с престолонаследием, в глазах толпы он выглядел узурпатором-самозванцем, отобравшим престол у законного наследника Константина, на чём спекулировали заговорщики-декабристы.

«Завтра поутру я либо государь, либо без дыхания», — говорил император накануне, сам не зная, что будет, и готовил свою супругу к тому, чтобы мужественно и по-христиански принять смерть. Тогда-то с Николаем Павловичем и произошло то, что можно без обиняков назвать «чудом 14 декабря». Несколько раз рядом с императором оказывались вооруженные заговорщики (А. Якубович, А. Булатов), которым достаточно было сделать один пистолетный выстрел, но никто из них так и не посмел посягнуть на жизнь государя. Мятежные лейб-гренадеры ворвались в Зимний дворец и могли бы захватить государыню и наследника, но чудом, всего пятью минутами раньше, дворец занял лично преданный Николаю Павловичу саперный батальон, единственный его надежный резерв. Пропущенные императором на Сенатскую площадь, гренадеры так же не осмелились посягнуть на его жизнь, хотя умолявший их прекратить бунт полковник Н. Стюрлер был убит… Дело заговорщиков развалилось, а дело государя восторжествовало и в этом он до конца жизни видел знамение Провидения не только о себе лично, но и о призвании вверенной ему Империи.

Россия должна была стать незыблемой скалой в бушующем море, цитаделью против всех революционных орд, захватывающих Европу. Христианский национальный порядок против безбожного космополитического бунта, — такова была картина мира Николая I. Три десятилетия своего царствования император подчинял свою политику и свой личный образ действий этому сценарию. Ему явно доставляло радость и самому быть стержнем спокойствия и порядка среди хаоса и бунта — именно в этой роли он чувствовал себя на своём месте.

Долг страшный, долг священный…

Вспомним такую важную в образе императора тему, как его поведение в период холерной эпидемии 1830–1831‐го годов, совпавшей с польским мятежом: «Сильна ли Русь? Война и мор, И бунт, и внешних бурь напор, её, беснуясь, потрясали…» Среди этого кризиса, казавшегося столь же грозным, как и события 14 декабря, император проявлял столь же совершенное бесстрашие и упование на Гóспода.

29 сентября 1830 года Николай Павлович внезапно появляется в парализованной холерой, скованной страхом и унынием Москве. «Благословен грядый на спасение града сего, — встречает его святитель митрополит Филарет. — Такое царское дело есть выше славы человеческой, поелико основано на добродетели христианской». Несколько более недели государь объезжает город, подбадривает народ, прикладывается к иконам. Он заражается, открываются первые симптомы болезни, но милость Божия укрепляет богатырский организм.

Царский приезд возбудил восторг поэтов. И. И. Козлов прославляет святителя Филарета: «Когда долг страшный, долг священный / Наш царь так свято совершал, / А ты, наш пастырь вдохновенный, / С крестом в руках его встречал». Антон Дельвиг пишет «Утешителя»: «Москва уныла; смерти страх / Престольный град опустошает, / Но кто в неё, взывая страх, / Навстречу ужаса влетает?» И вот уже А. С. Пушкин с восклицанием «Каков государь! Молодец!» пишет своего «Героя». Утешься, поэт — Николай I в действительности совершил тот подвиг сердца, который молва приписывала Наполеону и без которого любой герой только тиран.

Но вот в июне 1831 года холерные беспорядки вспыхивают уже в Санкт-Петербурге — избивают докторов, разрушают больницы, нарушают карантин. И вновь император ведет себя как герой, но теперь уже не утешитель, но усмиритель. Он бесстрашно въезжает в толпу бунтарей на Сенной площади и читает вразумительное нравоучение, посвященное… прежде всего недопустимости для русских подражать революционному духу Европы: «Стыдно народу русскому, забыв веру отцов своих, подражать буйству французов и поляков:

они вас подучают, ловите их, представляйте подозрительных начальству. Но здесь учинено злодейство, здесь прогневали мы Бога, обратимся к Церкви, на колени и просите у Всемогущего прощения!»

Контрреволюционная нация

Этот образ царя усмиряющего бунт стал для Николая I основой самопонимания и программой действий. А той силой, тем средством, к которому он решил обратиться, чтобы укрепить нацию на пути противостояния революции, стала русскость. В эпоху формирования агрессивных революционных наций, у русского императора созрел дерзкий замысел создать первую в истории контрреволюционную нацию. Укрепление национального начала должно было стать той силой, о которую разобьется революция.

Эпоха Николая I — это время русского национализма у власти, настолько сознательного и продуманного, насколько только мог быть национализм этого периода. В его основе лежала программа царя по единению с народом именно на основе русскости. Николай I, так часто, как никто из его предшественников с петровской эпохи, посещает Москву, фактически первопрестольная возвращает себе часть столичных функций. Характерен в этом смысле и мотив, который царь вставил, обосновывая строительство железной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом: «Петербургу делали одно нарекание: что он на конце России и далек от центра Империи — теперь это исчезнет. Через железную дорогу Петербург будет в Москве и Москва в Кронштадте».

Посещая Москву, император вводит ритуал поклона царя народу русскому с Красного крыльца. В этом ритуале соединяются идеи единения с народом, русской национальной особости и антиреволюционности. Столкнувшись с революционными событиями в Европе в 1848 году, Николай I проводит как бы символическую встречную революцию. В манифесте 14 марта 1848 он провозглашает: «Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших. Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш, ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе». В апреле 1849‐го и августе 1851 года, посетив Москву, он каждый раз совершает поклон народу.

От другого московского ритуала царя веет домашней теплотой. Посетив Москву, он с императрицей старается побывать в древнем селе Коломенском, былой резиденции царя Алексея Михайловича, и, зайдя в тамошнюю церковь и застав там венчающиеся крестьянские пары, щедро их одаряет.

Рождение русского стиля

Создание национальной архитектуры, не находящейся в рабской зависимости от идей и практики классицизма, становится в царствование Николая I важной идеологической задачей. В 1834 году архитектор М. Д. Быковский произносит программную речь: «Мы должны подражать не формам древних, а примеру их: иметь архитектуру собственную, национальную, и да проявится настоящий дух нашего отечества и в произведениях архитектуры, и да возвестит она позднейшему потомству о благоденствии и нравственной силе России».

Тем архитектором, который взялся воплотить идеологическую программу государя в камне, стал Константин Андреевич Тон. Он получил блестящее архитектурное образование в Италии и был отлично осведомлен в технике и идеях ренессанса и классицизма. Однако К. Тон оказался способен пойти тем путем, которым пошли приехавшие в Россию итальянские архитекторы, — создатели Московского Кремля, объединившие традиции владимиро-суздальского зодчества и ренессансной художественной техники.

В 1832 году император утверждает проект К. Тона по строительству Храма Христа Спасителя, который был завершен и освящен уже в другую эпоху, в начале царствования Александра III. В 1837–1842‐м гг. К. Тон сооружает церковь Введения во храм в Семёновском полку, по его проектам строятся церкви по всей стране. Проекты его церквей выпускаются специальными изданиями для руководства других архитекторов. В 1841 году императорским указом проекты К. Тона рекомендуются как образцы для строительства православных церквей.

«Русско-византийским» стиль Тона можно назвать с некоторой долей условности. «Византийским» он был в том смысле, что ориентирован на традиционную православную архитектуру, а не на связанные с католицизмом классицизм, барокко, ампир, — стили, которые доминировали в столичном церковном строительстве в послепетровскую эпоху. «Византийский» в данном случае означало отказ от классицистической догмы и обращение к историзму и русской национальной традиции. «Стиль византийский, сроднившись с давних пор с элементами нашей народности, образовал церковную нашу архитектуру», — подчеркивал сам К. Тон.

К. Тон выбрал за образец соборы Московского Кремля с их простой и строгой кубической формой и традиционным русско-византийским пятиглавием. При этом сами кремлевские соборы были синтезом русской православной архитектуры и ренессансной строительной техники. Отказываясь от классицизма как догматической системы, К. Тон, при этом, не отказывается от ренессансного метода обращения с русским материалом, от устоявшегося взаимодействия итальянской и русской традиции.

Особенность русского стиля К. Тона — удачно зафиксированная им всефасадность, силуэтность традиционного русского храма, обращенность его вовне, как свидетельства миру о Боге, величественная монументальность. Тон не копирует какие-то конкретные исторические образцы, он схватывает общую идею русского храма и дает ей свою обработку. В этом смысле к Тону, в отличие от более поздних представителей историзма, не применимы упреки о зависимости от археологии и в копиизме-стилизации. Он ничего не копирует, а развивает идею.

Решительный сторонник К. Тона академик И. И. Свиязев утверждал: «Стиль Тона является русским потому, что образцов подобного зодчества вы не найдете ни у какого другого народа, а наш мудрый царь и его народ в проектах Тона с первого взгляда опознали что-то знакомое, родное, потребовали от него национальных проектов во все концы неделимой России».

В Москве возводится новый императорский дворец, теперь ставший символом российской государственности. Услышав сожаления архитектора Горского о том, что обречен на разрушение прекрасный Теремной Дворец, государь запрещает его трогать, сохранив до нашего дня этот памятник русского зодчества.

При строительстве дворца потребности современной пожароустойчивой императорской резиденции были совмещены с необходимостью сохранения исторического наследия. В состав дворца следовало интегрировать Теремной Дворец XVII века и Церковь Спаса на Бору (XIV в., снесена при большевиках). Архитектурное решение нового императорского дворца было задано как развитие мотивов сохраняемого Теремного Дворца при увеличении масштаба. К. Тон справился с этой задачей, причем в XIX веке близость двух дворцов была гораздо более очевидной, так как сам дворец был окрашен в цвет розовой охры, а крыши имели более выраженный двускатный характер, как и в Теремном.

Интерьеры Теремного дворца, дошедшего от XVII века с голыми стенами, создал выдающийся живописец Ф. Г. Солнцев. Ранее Солнцев в многотомном альбоме «Древности российского государства» решил грандиозную задачу по разработке визуального русского стиля дизайна на основе исторических образцов. И вот он получил шанс реализовать выработанную им концепцию на практике. Наш современник, узнав о том, что интерьеры Теремного дворца созданы в XIX веке, обычно испытывает изумление, настолько органично Ф. Солнцев реализовал образность допетровского русского стиля.

Создание Большого Кремлевского Дворца интерпретировалось современниками как торжество русского национального стиля и национальной идеи. Дворец выступал зримым средоточием русской государственной истории в течение столетий. Создавая этот дворец, Николай I как бы символически утверждал столичный статус Москвы, восстанавливая оборванную при Петре связь.

«Кремлевский дворец мой, изящное произведение зодчества, будет достойным украшением любезной моей древней столицы, тем более что он вполне соответствует окружающим его зданиям, священным для нас и по соединенным с ними воспоминаниям веков минувших и великих событий отечественной истории», — подчеркнул в речи на освящение дворца император.

Русское и по-русски

В расцвете идеала Народности в русской литературе, музыке, искусстве, социальной и философской мысли, приходящемся на эпоху Николая I, нет, в этом смысле, ничего случайного. Опера М. И. Глинки «Жизнь за Царя» и прославление Ивана Сусанина напрямую вытекают из идей императора. Народное начало, будь то в поэзии А. С. Пушкина или А. С. Хомякова, встречает его горячий отклик. Нет ничего более нелепого, чем противопоставлять Николая I и славянофилов, как это, порой, делается в публицистике.

Идеи славянофилов были выражением самого духа николаевского царствования, выразителем которого и проводником в образовательной политике стал министр просвещения граф С. С. Уваров. Его знаменитая формула «Православие. Самодержавие. Народность» была отражением мыслей самого императора и призвана была утвердить те самобытные начала, которые Россия ещё сохранила незыблемыми и не поврежденными. Уваров систематически покровительствовал славянофилам — и хомяковскому, и погодинскому кружку (между которыми, по большому счёту, не было серьёзного различия), приглашал к совместной работе, расхваливал перед императором, предупреждал об угрозах со стороны недоброжелателей…

Основными принципами работы уваровского министерства стали: стандартизация образования (без которой единая нация немыслима); замена иностранных преподавателей на природно-русские кадры; содействие русификации польских и немецких окраин; и, наконец, русификация самих русских, открытие той Атлантиды, которой к тому моменту была историческая Россия даже для образованных русских людей — обнаруживались новые рукописи и издавались древние акты, увеличено было число часов для преподавания русской литературы (не исключая древнюю) и истории. «Новое поколение лучше знает русское и по-русски, чем поколение наше», — подводил С. Уваров итоги своей работы, отразившиеся на его собственной семье: в то время как сам граф лучше владел французским, чем русским, его сын Алексей Сергеевич стал видным специалистом по древнерусскому искусству и основателем русской научной археологии.

Именно через самооткрытие себя Россией в ходе осуществления николаевско-уваровской образовательной программы, и приходило то осознание величия и самобытности русской цивилизации, выразителями которого стали славянофилы. Расхождение между славянофилами и императором было не в направлении движения, а исключительно в его темпах.

Служу не себе, а вам всем

Характерен в этом смысле эпизод с кратковременным арестом Ю. Ф. Самарина, помещенного в крепость за чтение своих «Писем из Риги», в которых осуждалось русофобское направление остзейских немцев и их нежелание стать органической частью русской империи. Причиной императорского гнева было не столько направление мыслей Ю. Самарина, сколько нарушение им, чиновником для особых поручений, субординации. Он был направлен делать ревизию, а не злить остзейцев.

При этом, по сути, в необходимости русификации Прибалтики не сомневались ни сам государь, ни его русское окружение. Но они считали, что немцев надо брать осадой, постепенно внушая им, что русские больше не младенец, нуждающийся в европейском дядьке, а Самарин пошел на штурм «с мечом в руках как Магомет», да ещё и поставил, походя, под сомнение национальный характер самой русской монархии. «Государь при этом высказал, что его книга ведет к худшему, чем 14 декабря, так как она стремится подорвать доверие к правительству и связь его с народом, обвиняя правительство в том, что оно национальные интересы русского народа приносит в жертву немцам», — рассказывал потом Самарин.

Не национальный дух хотел подавить император. «Не может подлежать сомнению, что мысли, высказанные в Рижских письмах, были в сущности сочувственны Государю… В своём взгляде на остзейский вопрос. Государь Николай Павлович опередил не только Петербургское общество, но и то, что называется у нас высшим правительством, за исключением разве немногих лиц», — писал младший брат Ю. Ф. Самарина Дмитрий Фёдорович.

Но император остро почувствовал угрозу бления русским патриотизмом для подрыва ской же государственности, доверия между злоупотреоснов рус-монархией и нацией. И он оказался прозорлив — именно ложь о «немецкой измене во дворце» в итоге сокрушила русскую монархию.

Коснулась клевета и самого Николая Павловича. С подачи перековавшегося в большевистского пропагандиста историка А. Е. Преснякова государю начало приписываться апокрифическое изречение: «русские дворяне служат государству, а немецкие нам». На самом деле эта фраза приписывалась слухами не императору, а его сыну-наследнику, будущему Александру II, национальные воззрения которого существенно отличались от отцовских. В 1846 году сенатор К. Н. Лебедев записал такой слух: «Молодой про-император наш, цесаревич, при каком-то случае выразился насчёт службы немцев и русских: немцы служат нам, а русские, как они говорят, государству…»

Слух тоже мог быть недостоверен, но в любом случае не относился к Николаю I, государю, который говорил прямо противоположное: «Я сам служу не себе, а вам всем». Вся личность Николая I была пронизана этой идеей служения государству и нации, русской нации — что он многократно подчеркивал, слово «русский» — одно из важнейших в его лексиконе.

Вечная николаевская Россия

Подвигом Императора Николая Павловича было создание в России государства и нации. Хороши были или плохи николаевские столоначальники во главе с гоголевским Городничим, но они выстроили систему публичной власти современного уровня, альтернативную отношениям «помещик — крепостные», а без такой системы об освобождении крестьян говорить не приходилось. Образовательными реформами графа Уварова был создан слой носителей ясного национального сознания и идентичности, обладающих исторической памятью на всю тысячелетнюю глубину русской истории, осознающих цивилизационную уникальность России.

Именно за николаевское царствование сформировалась та великая русская культура, которая стала якорем идентичности русских даже в катастрофическом ХХ веке. Петровские европеизаторские реформы ликвидировали старую самобытную Россию, создавшаяся вслед за тем великолепная военная империя была, однако, в культурном смысле полуфабрикатом. Именно в эпоху Николая I и по воле самодержца вместо полуфабриката появился полноценный продукт, имевший право называться русской нацией в координатах нового времени.

Составной частью этого созидания единой нации была и церковная политика Николая I, важным элементом которой стали попытки достичь религиозного единообразия, уврачевания расколов. Полным торжеством обернулось воссоединение белорусских униатов, возглавленное святителем Иосифом (Семашко) (когда-то уже увидим канонизацию этого апостола русского церковного единства). «Отторгнуты насилием, воссоединены любовью», — таков был девиз этого удивительного духовного воссоединения белорусского народа с Православием и Русью.

Пожалуй, именно любви не хватало и попыткам Николая Павловича воссоединить с Церковью старообрядцев. Император и здесь действовал как миссионер во имя единства. Он в своих глазах не боролся со старым обрядом — он врачевал раскол, склоняя староверов к единоверию с таким же личным убеждением и настойчивостью, с каким стремился подавлять и иные бунты. Однако здесь ему не хватало порой тех самых терпения и любви, из-за чего его эпоха осталась в памяти старообрядцев как время гонений.

Здесь государь столкнулся с той же проблемой, что и в случае со славянофилами. Открываемая им Атлантида традиционной Руси была во многом своенравна и не похожа на тот твердый точный военный порядок, который был для него идеалом. Чтобы Русь росла, ей нужно было предоставить возможности органического развития, а император слишком часто оказывался заложником той самой создаваемой им системы публичной власти, обезличенной бюрократии, без которой жизнь страны тоже была невозможна. Этот конфликт бюрократического и национально-органического начал и двоит в памяти потомков образ императора Николая Павловича, даже очищенный от пошлой революционной клеветы. Именно эта причина толкала на резкие слова о его памяти таких людей как Ф. И. Тютчев или М. Н. Катков.

Однако вот на что обратил внимание К. Н. Леонтьев, бывший выдающимся ревнителем памяти императора. Любое высокое органическое развитие требует твердой строгой формы. Именно эту форму придал России Николай I — и в этой форме мы живем и будем жить впредь. «Николаевская Россия» в известном смысле не кончится никогда. Но сутью этой формы был для государя не произвол или деспотизм, но Страх Божий. Не случайно император перед смертью так молился о наследнике: «Буду молить Бога, да благословит Он и сподобит его утвердить Россию на твердом основании страха Божия».

Что читать о Николае I:

1) Выскочков, Л. В. Николай I. — Изд. 2‐е, испр. (Жизнь замечательных людей. Серия биографий; Вып. 1175 (973)). — М.: Молодая гвардия, 2006;

2) Николай Первый. Рыцарь самодержавия / Сост., вступит. ст. и коммент. Б. Тарасова. — М., 2007;

3) Николай Первый и его время: Документы, письма, дневники, мемуары, свидетельства современников и труды историков: в 2 тт. / Сост., вступ. ст. и коммент. Б. Н. Тарасова. — М.: ОЛМА-Пресс, 2000;

4) Николай I: Pro et contra. Антология (Серия «Русский путь»). Учебное издание. — СПб: Научно-образовательное культурологическое общество, 2011;

5) Шильдер, Н. К. Император Николай Первый, его жизнь и царствование. Т. 1–2. — СПб: А. С. Суворин, 1903 (и многочисленные переиздания).

Константин Аксаков

Жизнь с бородой

«Могучее существо, с громким голосом, откровенное, чистосердечное, талантливое, но чудаковатое», — такое впечатление производил Константин Аксаков (1817–1860) на его вечного оппонента история Сергея Соловьева. Мечтателем он казался всем, начиная с отца Сергея Тимофеевича, великого писателя, и брата Ивана, который позднее станет его идейным наследником.

Однако в мозгу этого большого ребёнка кипела великая мысль, рождалась доктрина, которую человек, набравшийся, быть может, большего опыта и натерпевшийся больших страхов и не смог выработать — побоялся бы. Славянофильсто ведь не случайно родилось на перекрестье родового государственного опыта и личной умственной утонченности. «Это люди были всё русские дворяне, даровитые, ученые, идеальные, благовоспитанные, тонкие, европеизмом пресыщенные, благородные москвичи, за спиной которых стояли целые века государственного великорусского опыта», — писал о славянофилах Константин Леонтьев.

С личностью и идеями Константина Сергеевича Аксакова связано возникновение русского славянофильства как идеологического и политического течения. Если заслуга А. С. Хомякова и И. В. Киреевского состоит, прежде всего, в создании общих, религиозно-философских основ славянофильского воззрения, то именно Константин Сергеевич сформировал славянофильство как идейную доктрину, которая с середины 1840‐х годов и до сего дня остается неотменимым фактором русской мысли, политики и жизни.

Вера в особый исключительный исторический путь России. Противопоставление бездуховного Запада и святой Руси, которая единственная в мире живет по принципам истинного христианства («русская история может читаться как жития святых»). Уверенность, что петровские реформы оторвали государство и высший свет от национальных корней, но подлинный дух народности жив в русском крестьянине, по которому и следует исправить себя человеку из высшего общества. «Петр силился оторвать Россию от её прошедшего, но он только разорвал её надвое; в его руках остались только верхние классы, простой народ остался на корню». Искренняя и горячая любовь к Москве (в противоположность тогдашней столице — чиновному Санкт-Петербургу), выражавшей не «власть над Русской Землею, а власть Русской Земли», — так что аксаковское направление стало, по сути своей, «москвофильством».

Всё, что всплывает у нас в уме при слове «славянофильство» — это, прежде всего, заслуга Константина Аксакова. Вплоть до дерзкого (в глазах затянутого в узкие лосины и мундир щеголеватого монарха) возвращения к исконной русской бороде и простонародному платью. Борода, косоворотка, меховая шапка-мурмолка — таким образом Константин Сергеевич шокировал светские гостиные. Над ним могли сколько угодно смеяться, царь мог приказать в 1849 году Константину Аксакову и его отцу сбрить бороды и переодеться в европейское платье, его наследник в 1856‐м мог повторить запрет, но в итоге государство капитулировало перед русской бородой. Уже в 1860‐е гг. борода стала униформой русского образованного человека — причем не важно уже — консерватора или революционера, а в 1874‐м была признана официально. В 1881 году в лице Александра III борода вернулась на русский престол, а с нею пришли и славянофильские идеи, многие из которых государь органически впитал.

Когда мы судим из сегодняшнего дня западников и славянофилов мы смотрим на них во многом неправильно. Из сегодняшнего дня западники нам рисуются как либеральная тусовка, которая ратует за жвачку и кока-колу. Ну или, если выражаться более культурно, западники — это люди, которые европейский космос предпочитают русскому космосу, те, для кого собор Нотр-Дам-де-Парѝ роднее храма Покровá Божией Матери на Нерлѝ, а Шекспир важнее Достоевского.

Но этот взгляд совершенно анахронистичен. Особенностью положения старого русского западничества в том, что никакого Русского Космоса, которому западники предпочли европейский, просто не было.

Той русской культуры, которая имеет абсолютное всепревосходящее мировое значение, попросту не существовало. Представьте себе мир без Толстого, Достоевского, Чехова, Булгакова, Солженицына, Тютчева, Блока, Бродского. Мир без Мусоргского, Чайковского, Стравинского, Прокофьева, Свиридова. Мир без Верещагина, Васнецова, Малевича, Нестерова. Мир без Менделеева, Сикорского, Королева и Гагарина. Да без танка Т‐34 и ракеты «Сатана» наконец…

А с другой стороны — мир без рублевской Троицы, без фресок церкви Спаса на Нередице, без «Церкви воинствующей», без храмов Покровá на Нерли и Вознесения в Коломне, без «Слова о погибели Русской Земли», «Хождения за Три моря» и Протопопа Аввакума. Всё это, конечно, физически наличествовало, но не было актуальным культурным фактом — актуализация древнерусской культуры едва наметилась с середины XIX века, а по настоящему мощной стала лишь к началу XX.

Вся наличествующая русская культура эпохи, когда начался спор двух направлений, сводилась к М. Ломоносову, Н. Карамзину, В. Жуковскому, А. Пушкину (подражателю западных форм), Н. Гоголю (малороссийскому чудаку) и полу-состоявшемуся байронисту М. Лермонтову. Музыка — одинокий М. Глинка. Живопись — западник К. Брюллов. И всё.

Византизм? Византизм на тот момент был представлен Святейшим Синодом. Апофеоз византизма — митрополит святитель Филарет (Дроздов). Некоторые славянофилы немного общались со старцами Оптиной Пýстыни. О преподобном Серафиме Саровском в образованной Москве почти никто не слышал.

Россия и Запад противостояли на тот момент не как два равноправных культурных мира, а как полнокровная и многообразная вселенная и культурное «околонуля». Вписаться в ту вселенную, оформить себе не слишком позорное место во втором ряду казалось уже величайшим счастьем. То есть разумный рациональный человек в середине XIX века обязан был быть западником.

То, что на тот момент предлагали славянофилы, было чистой воды утопией: выдумать, вымечтать Россию как особый отдельный культурный мир. И это при отставании по абсолютно всем параметрам от западной цивилизации. Нужно было быть настоящим мечтателем, чтобы в это верить и совсем уж авантюристом, чтобы в этом духе действовать.

О том, насколько слабо обоснованным казалось на первых порах славянофильство, свидетельствует скандал со статьей Н. Н. Страхова «Роковой вопрос», опубликованной в журнале М. М. и Ф. М. Достоевских «Время» в разгар польского восстания в 1863 году. В ней Страхов сначала долго и убедительно доказывал, что поляки по всему обязаны смотреть на русских сверху вниз как возлюбленные сыны Цивилизации на диких варваров, что по-другому смотреть на нас просто невозможно. Всё, чем мы можем перед ними похвалиться, — это крепостью своего государства. Если мы хотим с ними соперничать, значит нужно противопоставить им цивилизацию истинно русскую, истинно народную. Если народы различаются только уровнем европейской образованности, то поляки гораздо выше нас. Если же у народа есть истинное будущее предназначение, своя судьба и своя цивилизация, тогда, быть может, нам удастся стать выше поляков.

Разумеется, эту славянофильскую агитацию 99 % читателей восприняли как тезис «русские ниже поляков», как обычное полякование и журнал братьев Достоевских попросту запретили. Иначе не возможно было понять этот текст в то время, благомысленную логику из него приходилось буквально выковыривать, поскольку Запад (а значит и Польша) был фактом, а русская цивилизация была миражом. А уж «славянство» было ещё большим миражом, причем к тому же весьма политически вредным, что все критики славянофилов отлично осознавали.

Нужно было очень верить в этот «русский мираж», очень трудиться, расширяя его и в прошлое и в будущее, чтобы в итоге придать ему то колоссальное ускорение, на котором он движется сейчас.

Тогдашние западники были западниками не из русофобии, а из здравого смысла. Особенно когда мы ведем речь о либерально-консервативных западникахгосударственниках, таких как Т. Н. Грановский, К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин, С. М. Соловьев, М. Н. Катков. От них надо довольно рано начинать отличать радикальных западников, таких как В. Белинский, А. Герцен и Н. Огарев, М. Бакунин.

Различие двух уклонов западничества было огромно. Западники-радикалы принимали взгляд на Европу как на всё более революционизирующуюся цивилизационную и политическую общность и предлагали «задрав штаны бежать за комсомолом» карбонариев и прочих инсургентов. Они восприняли тезис католика П. Чаадаева об отсталости России от столбовой дороги цивилизации, но самóй этой столбовой дорогой признали революционный уклон Европы, от якобинства и до парижских баррикад июля 1830 года. Соответственно, они оказались категорическими противниками замысла Николая I: противопоставить революционизирующейся Европе русскую контрреволюционную нацию. Западом радикальных западников была Революция.

Западники-государственники были сторонниками продолжения в России петровского проекта, который на их взгляд показал себя успешным. Упорное заимствование работоспособных институтов, воспроизведение показавших себя наиболее жизнеспособными социальных и политических форм. Иными словами, усвоение европейской «истории успеха» и продолжение собственно российской истории успеха от Нарвы и Полтавы до взятия Парижа, казавшейся несомненной. Теми институтами и практиками, которые стремились копировать западники-государственники, были институты и практики умеренного либерально-консервативного западничества, запад Пальмерстона, Гизо, Кавура и прочих. Между ними тоже имелись расхождения — М. Катков был яростным англоманом, поклонником самоуправления джентри и парламента, Б. Чичерин — сторонником французского бюрократизма.

Если западников зачастую произвольно объединяют, то славянофилов, зачастую, столь же произвольно дробят. А. С. Хомяков, И. В. и П. В. Кириевские, С. Т., К. С. и И. С. Аксаковы, Ю. Ф. Самарин, иной раз, отделяются какой-то непреодолимой стеной от М. П. Погодина и С. П. Шевырева, искусственно обрываются их связи с Н. Карамзиным, архаистами, А. Пушкиным. Усилиями либерального историка А. Пыпина «правильное» либеральное славянофильство отделяется от вымышленной им «неправильной» официальной народности.

Славянофильство всё, как целое, было мощным ответом русского мыслящего общества на провозглашенный из уст власти принцип русской народности. Но славянофилы были партией не охранительства старого, а напротив — партией великой и дерзновенной мечты. Мечты, которая за следующие полтора столетия стала фактом.

Славянофильство не было, конечно, «первым русским национализмом», как его иногда называют. Первым русским национализмом были национал-консервативные воззрения Н. Карамзина, адмирала А. Шишкова, Ф. Ростопчина, Сергея Глинки. Вторым — попытки декабристов привить к уже сформировавшемуся дереву культурного и политического русского патриотизма радикально-революционные якобинские практики. Третьим русским национализмом стала консервативная программа Николая I и графа С. Уварова. На поставленную императором цель — противопоставить революции русское национальное начало, Уваров и ответил своей знаменитой триадой, то есть программой консолидации священных «остатков» русской народности для укрепления сопротивляемости России революционному духу.

«Посреди всеобщего падения религиозных и гражданских учреждений в Европе, невзирая на повсеместное распространение разрушительных начал, Россия, к счастию, сохранила доселе теплую веру к некоторым религиозным, моральным и политическим понятиям, ей исключительно принадлежащим. В сих понятиях, в сих священных остатках её народности находится и весь залог будущего её жребия…» — рассуждал министр.

Смысл, вкладываемый С. Уваровым в понятие «остатков» или даже «священных останков» (как Уваров выразился в докладе на десятилетие министерства), точнее всего выразил его интеллектуальный «фаворит» — историк Николай Герасимович Устрялов. В «Начертании русской истории для средних учебных заведений», опорном учебнике для всей уваровской образовательной программы, он пишет: «Древний Русский мiр исчез с большею частью его уставов, законов, форм, нравов, обычаев; впрочем, главные непременные условия Русской жизни, Религия и Самодержавие остались неприкосновенными». То есть по Н. Устрялову (и стоящему за ним С. Уварову) Религия и Самодержавие — это то, что осталось от древнего Русского мiра, исчезнувшего после петровских преобразований.

Останки утонувшего древнего Русского мира начинают (инструментами исторической, археографической и филологической науки) один за другим извлекаться на поверхность, собираться в целое, упорядочиваться и пропагандироваться через новоутвержденную систему образования. Усилия «возмужавшей» России направляются на то, чтобы открыть секрет её молодости.

В соответствующем ключе была составлена программа уваровских гимназий и училищ, которым надлежало стать краеугольным камнем нового русского образования. В средней школе 36 % времени отводилось на закон Божий, русский язык и литературу (сочинения русских писателей от Ломоносова до Пушкина), российскую историю в изложении Карамзина и географию со статистикой.

Особое внимание уделялось преподаванию русской истории. «Российская история может сделаться охранительницею и блюстительницею общественного спокойствия, самою верною и надежною», — провозглашал ещё в 1832 году М. Погодин, заступая на кафедру в Московском Университете. Университетские кафедры истории и словесности в мире уваровского «нацбилдинга» были главными сборочными цехами. Именно достижения русской истории и филологии составляют главную гордость уваровского «направления»: «К какому прибегнули мы средству и какое орудие оказало более услуг, как не возбуждение духа отечественного в тройственной формуле „Православие. Самодержавие. Народность“? Если наши сыновья лучше нас знают родной язык, если они ближе знакомы с нашей историей, с нашими преданиями и народным бытом, то не произошло ли все это оттого, что образованию их дано повсюду русское направление? Если до берегов Немана и далее всё заговорило по-русски, всё учится по образцу русскому, если даже в Остзейском крае усиливается ежедневно владычество отечественного образования, то не русский ли язык и не русский ли дух произвели и продолжают производить этот благодатный результат? Если, наконец, публичное воспитание, без содействия запретительных мер, совершенно уничтожило частное, то не следует ли приписать это добровольное всех отцов семейств отчуждение иностранных воспитателей от образования их детей влиянию духа Русского, проявившегося во всех распоряжениях наших?

Для усиления и укрепления этого духа Министерство необходимо обязано было обратиться к источнику оного — к основательному изучению церковнославянского языка и сродных славянских наречий, и потому, с разрешения Вашего Величества, учреждены в русских университетах кафедры славянского языка и занятие оным поставлено обязанностью и в средних учебных заведениях. Главнейшие памятники нашей древней славяно-русской литературы вышли из забвения, множество актов и документов, служащих к узаконению истории, обнародованы иждивением правительства…»

Успехи археографической экспедиции во главе со П. Строевым, издание многочисленных актов, летописей и хронографов, разыскания С. М. Соловьева в его шведской экспедиции, извлечения, касающиеся русской истории даже из Ватиканского архива, — все эти исторические открытия, которым С. Уваров посвящает немало страниц в своём отчете, увеличивали познание русскими самих себя, укрепляли национальное самосознание.

Исчезнувший «древний Русский мiр» вступал в свои права. Но открывавшаяся взору мыслящего русского человека картина приводила его к выводу, что Россия есть не младшая среди европейских наций, а оригинальная самобытная цивилизация, равночестная с европейской. Здесь-то и обозначилась точка расхождения уваровской версии национализма с «четвертым национализмом» славянофилов.

Славянофилы с энтузиазмом относились к реставрации исторической памяти, проводившейся уваровским министерством. Уже в 1840 году в письме французскому депутату Мо-гену юный Самарин провозглашает: «Обратимся к изучению нашего прошлого. Извлечем его из праха, исследуем в нём зародыши жизни, наши природные начала, которые по сие время не могли получить надлежащего развития». Однако выводы из этой реставрации делались не совсем уваровские.

Уже в 1836 году, готовясь к полемике с «Философическим письмом» П. Чаадаева, А. С. Хомяков рассуждает: «От добровольного соединения Греции и Севера родилась Русь: от насильственного соединения Рима с Севером родились западные царства. Греция и Рим отжили. Русь — одна наследница Греции; у Рима много было наследников».

В этом уравнении Россия не выступает в отношении к Европе аналогом Рима в его отношении к Греции. Напротив, Русь по А. Хомякову — это прямая наследница старшей ветви древней цивилизации, греческой, от соединения с нею северного начала. Европа же это прямая наследница младшей ветви, Рима, при соединении её с тем же северным началом.

«Русский мiр» в славянофильской перспективе это не ученик европейской цивилизации, не «Рим» в его соотношении с эллинизмом, а наследник старшей греческой цивилизации в соотношении с наследником младшей римской. Русский мiр предстаёт у Хомякова как двоюродный брат Запада. Одно из двух начал — северное, варварское, у Руси и Запада общее и обеспечивающее им равенство, другое — различное, и оно дает Руси право на старшинство.

Весьма показательна заостренная полемичность замечаний А. Хомякова о Крестовых походах, бывших для самого С. Уварова, находящегося в контексте раннего романтизма, высшим проявлением европейского начала манифестацией молодости европейского духа.

«Крестовые походы были первым движением дремлющих сил Европы». «Промысел родил в недрах феодальных законов способ и случай их навсегда уничтожить. Сей способ — Крестовые походы. Они — последнее испытание юной Европы; последний её порыв, последняя её поэзия… Крестовые походы, которые в первый раз представляют Европу в виде одного великого семейства, занятого одним общим делом, имеющего в виду одинакую цель», — рассуждал С. Уваров.

А. Хомяков не только отбрасывает крестовые походы как нечто чуждое Руси, но и представляет их как бесполезные игрушки, которыми Европа была занята в то время, как русские образовывали свою душу и развивали высокую словесность.

«В XII веке у нас христианский мир уже процветал мирно; а в Западной Европе что тогда делалось? — возражает А. Хомяков не столько уже П. Чаадаеву, сколько всем романтикамевроцентристам. — Овцы западного стада, возбужденные пастырем своим, думали о преобладании; но, верно, святые земли не им были назначены под паству. Бог не требует ни крови, ни гонений за веру; мечом не доказывают истины. Бог слова покоряет словом. Гроб Господень не яблоко распри; он — достояние всего человечества. Таким-то образом мнимо великое предприятие должно было рушиться. Мы не принимали в нём участия, и похвалимся этим. Мы в это время образовали свой ум и душу — и потому-то ни одно царство, возникшее из средних времен, не представит нам памятников XII столетия, подобных Слову Игоря, Посланию Даниила к Георгию Долгорукому и многим другим сочинениям на славянском языке, даже и IX, и Х столетий».

Для С. Уварова Россия и русские — равночестная европейским молодая духом нация, обладающая остатками собственных народных начал, составляющих её особенное историческое лицо, но нуждающаяся в европейской образованности и цивилизации для «усовершения» этих начал. Для славянофилов Русь и русские есть почтенная самобытная цивилизация, имеющая собственные основания и устроение, которым европейская образованность не во всём содействовала, а во многом и повредила. Уваровская Россия нуждается в благодетельном попечении правительства и его образовательных учреждений, которые осуществляют «модернизационный скачок», приобщающий русских к цивилизации, минуя буржуазность и третьесословность. Славянофильская Русь нуждается прежде всего в том, чтобы ей не мешали быть собой, а всё остальное она и без того умеет, что доказывают документы истории… собранные Строевым и изданные стараниями самого же Уварова.

В любом случае, период ученичества и умственного покорства Западу для русских закончен. Благом были дела Петра или злом, но европейский период для России с воцарением Николая I завершился — в этом согласны оба славянофильских крыла: и панслависты в лице Погодина и «истинные славянофилы» в лице Самарина — «влияние Запада на Россию кончилось… отныне наше развитие будет вполне самобытно».

В панегирике Петру Великому (1841 г.), вызвавшему нарекания со стороны славянофильского кружка за «угодничество», М. Погодин встроил в эту схему исхода из Европы даже Николая I и министра С. Уварова: «Период Русской Истории от Петра Великого до кончины Александра должно назвать периодом Европейским. С Императора Николая, который в одном из первых своих указов по вступлении на престол, повелел, чтоб все воспитанники, отправленные в чужие края, будущие Профессоры, были именно Русские, — с Императора Николая, которого Министр, в троесловной своей формуле России, после православия и самодержавия поставил народность, — с Императора Николая, при котором всякое предприятие на пользу и славу отечества, предприятие Русское принимается с благоволением, начинается новый период Русской Истории, период национальный».

Славянофильство приняло тезис, провозглашенный властью: у России есть собственные исторические начала, которые не совпадают с началами революционизирующейся Европы. Эти начала могут быть извлечены из русской истории, древней русской словесности, языка. Однако из уст славянофилов этот тезис прозвучал гораздо четче: Россия есть самобытная цивилизация, от века живущая самостоятельной исторической жизнью.

«Россия — земля совершенно самобытная, вовсе не похожая на европейские государства и страны. Очень ошибутся те, которые вздумают прилагать к ней европейские воззрения и на основании их судить о ней. Но так мало знает Россию наше просвещённое общество, что такого рода суждения слышишь часто. Помилуйте, говорят многие, неужели вы думаете, что Россия идёт каким-то своим путём? На это ответ простой: нельзя не думать того, что знаешь, что таково на самом деле… Как занимателен и важен самобытный путь России до совращения её (хотя отчасти) на путь западный и до подражания Западу! Как любопытны обстоятельства и последствия этого совращения, и, наконец, как занимательно и важно современное состояние России, вследствие предыдущего переворота, и современное её отношение к Западу!» — восклицает Константин Аксаков.

Эта цивилизация была равночестна европейской и не нуждалась в проведенной Петром Великим массированной и насильственной прививке западной культуры и обычаев.

«История нашей родной земли так самобытна, что разнится с самой первой своей минуты. Здесь-то, в самом начале, разделяются эти пути, русский и западноевропейский, до той минуты, когда странно и насильственно встречаются они, когда Россия даёт страшный крюк, кидает родную дорогу и примыкает к западной», — формулирует К. Аксаков основополагающий славянофильский тезис.

Дело Петра Великого — дурное, губительное дело. Именно здесь глубочайшее отличие славянофильства, причём особенно энергично именно славянофильства семьи Аксаковых, и от национализма императора Николая I и Уварова и от взглядов западников-государственников, на воззрения которых ориентировалось правительство при Александре II. Петровское дело было не улучшением и даже не продолжением, а решительно порчей русской истории. Никто не формулирует этот тезис (хотя и звучавший прежде в «Записке» Карамзина) с такой жесткостью, как именно братья Аксаковы.

«На рубеже XVII века в России явился гениальный Царь, исполненный энергии необычайной, силы духа необъятной… — пишет Аксаков в знаменитой статье „Значение столицы“ в 1856 г. — Дар силы есть великий дар, но дар опасный: направленная в ложную сторону, она может делать столько же вреда, сколько и пользы, если направлена во благо… Гениальнейший из людей, Пётр был увлечён своею гениальностию. Он взглянул на Европу: открытия, изобретения, вместе с тем утончённость и вольность нравов, приличие, разрешающее и извиняющее порок и разврат, простор страстям человеческим и блеск наружный, — поразили его взор. Он взглянул на Россию: совершающая трудный путь самобытного развития, старающаяся усвоить всё хорошее, но, не переставая быть собою, медленно идущая вперёд, признающая народ всегда народом, не одевающая разврата в приличие и благоверность, вовсе не блестящая внешним блеском, исповедующая перед гордой Европой иные, не эффектные начала смирения и духовной свободы, глубоко верующая, тихо молящаяся, показалась Россия Петру невежественною страною, в которой нет ничего хорошего, кроме доброго, отличного народного материала. Пётр не усомнился разом осудить всю жизнь России, всё её прошедшее, отвергнуть для нея возможность самости и народности».

Отсюда настоящая война, развязанная Аксаковыми против Санкт-Петербурга как столицы и сосредоточения петровского переворота: «Петербург поставлен на самом краю неизмеримого Русского государства, Петербург находится не только не в средине государственного племени, не только не среди Русского народа, но совершенно вне его, среди племени Финского, среди Чухон: Петербург принадлежит географически к России или, лучше, к владениям ея, но он находится за чертою русской жизни, за чертою коренной, настоящей России, к которой присоединились все эти владения, которая создала и которая держит всё это неизмеримое государство. Одним словом, Петербург есть заграничная столица России…

Петербург — столица России! Вот разгадка того внутреннего неустройства, в котором находится теперь Россия. Вот ключ к уразумению того всеобщего запутанного положения, до которого дошли все наши дела, и внутренние, и внешние. Вместе с новой столицей, Петербургом, теряется понимание России. Но нужно было полтораста лет состояния Петербурга в звании столицы, чтобы расшатать могучие, и вещественные, и нравственные, русские силы, чтобы довести Россию до того состояния, в котором она теперь находится, которое давно, более или менее, известно нам, подданным, которое выступило в эти годы ярко и для правительства, и которое грозит гибелью, если не примутся против него меры верные и скорые, если не возвратят России её родного воздуха, который один может исцелить её. А чтоб возвратить России русский воздух, надобно чтобы наше правительство вернулось к нам из-за границы».

И вот у К. Аксакова звучит роковой славянофильский диагноз, который так не хотелось слышать Николаю I от Ю. Самарина, когда царь спорил с привезенным из Петропавловской крепости крестником по поводу его «Писем из Риги»: Российская Империя есть государство, отчужденное от русского народа.

«Можно ли вообразить Российское государство без Русского народа? Вы можете вообразить себе Российское государство без Финляндии, без остзейских провинций, без Польши, но без Русского народа Российское государство ивообразить нельзя, — без него оно невозможно. Следовательно, Русский народ значит всё в Русском государстве. Нельзя не признать его основою, на которой всё построено, которою всё держатся, нельзя бы, кажется, не принять его в расчёт, нельзя им пренебречь. Что же мы видим? Пренебрежён именно Русский народ».

Сам Константин Аксаков термина «славянофильство» не любил. Он именовал свои взгляды «русским воззрением» и считал своей задачей «пробуждение русского в русских и возвращение русским русского». В отличие от другого направления, панславистов, мечтавших об отторжении у Австрии славянских земель, Аксаковых интересовала, прежде всего, русская народность. Брат Иван, посаженный в 1848 году в крепость, показывал: «Признаюсь, меня гораздо более всех славян занимает Русь, а брата моего Константина даже упрекают в совершеннейшем равнодушии ко всем славянам, кроме России, и то даже не всей, а собственно Великороссии».

Насколько вообще уместно называть взгляды Аксакова национализмом? Зачастую национализм трактуется как идея о праве суверенного народа на владычество над своим, национальным государством. Константину Аксакову эта идея была чужда.

«Запад, из состояния рабства переходя в состояние бунта, принимает бунт за свободу, хвалится ею и видит рабство в России. Россия же постоянно хранит у себя признанную ею самою власть, хранит её добровольно, свободно, и поэтому в бунтовщике видит только раба с другой стороны, который так же унижается перед новым идолом бунта, как перед старым идолом власти; ибо бунтовать может только раб, а свободный человек не бунтует».

В записке «О внутреннем состоянии России» (1855 г.) в противоположность концепции народоправства он развил, пожалуй, самую спорную доктрину славянофильства: учение о «безгосударственности» русского народа, который, мирно призвав Рюрика, позволил свободно действовать государству себе на пользу, не притязая ни на какие политические права и не требуя никаких конституционных гарантий. «Власть народа» для мыслителя категорически неприемлема — он один из самых антиреволюционных русских мыслителей.

«Гарантия нужна! — Гарантия не нужна! Гарантия есть зло. Где нужна она, там нет добра; пусть лучше разрушится жизнь, в которой нет доброго, чем стоять с помощью зла. Вся сила в идеале. Да и что значат условия и договоры, как скоро нет силы внутренней? Никакой договор не удержит людей, как скоро нет внутреннего на это желания. Вся сила в нравственном убеждении. Это сокровище есть в России, потому что она всегда в него верила и не прибегала к договорам».

С этим слишком формальным противопоставлением русских начал западным связана у К. Аксакова и некоторая недооценка русской истории, которой он чрезвычайно интересовался. «Русский народ не любит становиться в красивые позы, в его истории вы не встретите ни одной фразы, ни одного красивого эффекта, ни одного яркого наряда» — это, конечно, неправда. В реальных русских исторических источниках мы обнаружим не меньше яркого и эффектного, чем в западных. Противопоставлять русское начало западному, таким образом, не следует.

Но сколь категоричен К. Аксаков в отрицании юридического права народа на власть, столь же решительно он настаивает на полной свободе его мнения, его суждения, его критики власти. Именно «мнение народное» — та сила, с помощью которой русский народ реализует свои цели и защищает свой интерес. Эта идея отлилась у Константина Сергеевича в чеканный афоризм: «Государству — неограниченное право действия и закона. Земле — полное право мнения и слова». И сами славянофилы полностью следовали этой доктрине. Право мнения не было для них фиговым листком для прикрытия раболепия перед государством. Верно служа царям и пытаясь их «распропагандировать» в пользу русского воззрения, они при этом были бесстрашны в слове, несмотря на отставки, аресты, запреты газет и журналов.

Порой эта оппозиция — Земля versus[17] Государство, особенно доведенная до доктринерства в логике младшего брата Константина Сергеевича — Ивана Сергевича Аксакова, яркого публициста и издателя, играла со славянофильством злую шутку. Получался как бы мысленный развод государства и нации, при котором нация освобождалась не только от правления, но и от участия в делах государства. Эта роковая уязвимость славянофильской доктрины продолжает себя в русской национальной мысли и по сей день: то тут, то там вместо борьбы русских за полноправие и полновластие в своём государстве начинаются рассуждения о необходимости «развода» нации и государства, который, в этом нет никакого сомнения, приведет к гибели и того и другого.

Но всё же, если представить себе конституцию, чистосердечно построенную на принципах аксаковской «записки», — полномочие власти с одной стороны и неприкосновенность свободы мнения, право же она была бы куда лучше конструкций, когда, чтобы имитировать «народную власть», приходится «прикручивать» фитиль народного мнения, а каждое «качание прав» превращается в смертельную угрозу для государства.

«Мелькнула свету поистине вдохновенно злая мысль: завести детские балы и своё светское устройство внести в невинный мир детей…» — зло писал Аксаков. Представить не трудно, что он сказал бы о мысли завести «детские митинги» и «детские революции». Здесь мы касаемся его главной неприязни, главного предмета гнева — светского общества, публики, как мы сейчас говорим — «тусовки».

Оппозиция «„публика“ и „народ“» стала значительным вкладом Константина Сергеевича (утонченного филолога) в семантику русского языка. «У публики своё обращается в чужое. У народа чужое обращается в своё. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной; когда публика танцует, народ молится… Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника. Публика говорит по-французски, народ — по-русски. Публика ходит в немецком платье, народ — в русском. У публики — парижские моды. У народа — свои русские обычаи».

Несмотря на все попытки в ХХ веке оторвать народ от русских корней, оппозиция «публика — народ» всё ещё актуальна. Народ — патриот своей Родины. Публика — патриот заграницы. Народ растит из детей своих наследников. Публика жаждет чужих детей превратить в пушечное мясо своей войны с властью. Народ хочет, чтобы власть его услышала. Публика желает, чтобы власть народа испугалась, а потому слушалась только её.

Публика хочет заградить народ от власти и власть от народа — в этом главная от неё опасность. А то, что мы это слишком хорошо сегодня понимаем — заслуга Константина Аксакова, московского мечтателя, сила разума и политическое провидение которого оказались во многих аспектах больше, чем у иных из «трезвых» мыслителей.

Не уподобляться Европе, — что в революциях, что в копировании либеральных учреждений, должна Русь, а действительно глубоко познать себя — и как культура, и как религиозная общность, и как носительница быта, и как самобытный соборно-самодержавный политический строй. Таков был тезис славянофильства. Этот тезис, будучи принят и развиваясь, начал порождать самобытную русскую культуру вокруг себя, будить творческие силы, осознавшие и свою связь с прошлым, и призвание к русскому будущему.

Что читать о Константине Аксакове:

1) Аксаков, К. С. Полное собрание сочинений: В 3‐х томах. — 2‐е изд., доп. — М.: Университетская типография, 1889;

2) Аксаков, К. С. Государство и народ / Составление и комментарии А. В. Белова. — М.: Институт русской цивилизации, 2009;

3) Аксаков, К. С., Аксаков, И. С. Избранные труды / Сост., авторы вступ. ст. и коммент. А. А. Ширинянц, А. В. Мырикова, Е. Б. Фурсова. — М.: РОССПЭН, 2010;

4) Аксаков, К. С. Эстетика и литературная критика. — М., 1995;

5) Анненкова, Е. И. Константин Аксаков. Веселье духа. — СПб: Росток, 2018;

6) Валицкий, А. В кругу консервативной утопии. Структура и метаморфозы русского славянофильства. — М.: Новое литературное обозрение, 2019;

7) Тесля, А. А. «Последний из „отцов“»: биография Ивана Аксакова. — СПб: Владимир Даль, 2015.

8) Цимбаев, Н. И. Славянофильство: Из истории русской общественно-политической мысли XIX века. — М.: Издательство Московского университета, 1986.

Михаил Муравьёв-Виленский

Как Белоруссия вновь стала русской

1 (по новому стилю — 12) октября 1796 года в Москве родился Михаил Николаевич Муравьёв, Муравьёв-Виленский, генерал-губернатор Северо-Западного края в 1863–1865 годах, национальный герой Российской Империи в XIX и начале XX века. Предмет ужаса и ненависти у революционной и сепаратистской общественности, предсказуемо превращенный в советскую эпоху в пугало, а в постсоветскую — в фигуру умолчания.

Человек, спасший Российскую Империю от разрушения в 1863 году, в кратчайшие сроки и малой кровью подавивший польский мятеж, который Европа пыталась использовать как предлог для интервенции против России. Человек, возродивший белорусов, как русский православный народ.

Государственный деятель, показавший, какой действительно может быть последовательная русская национальная политика, когда её проводит твердый, энергичный и распорядительный человек с русскими убеждениями.

«Муравьёв-Вешатель», «палач», «кровопийца», «душегуб» — какими только эпитетами его не награждали, начиная с бастарда Герцена. Причём травили не только революционеры — часть петербургской аристократии считала, что сословное важнее русского национального, а потому симпатизировала польской мятежной аристократии, которую репрессировал Муравьёв, а не боготворившим губернатора русским мужикам. Некоторые даже называли Муравьёва «красным» и припоминали декабристское прошлое.

Для патриотов России Михаил Николаевич Муравьёв (1796–1866) был культовой фигурой. Им восхищались молодой Александр III, знаменитый публицист Михаил Катков, великий поэт Фёдор Иванович Тютчев. До большевистского переворота Муравьёв рассматривался как один из национальных героев России, спасший в 1863 году Российскую Империю от раскола, польского мятежа и иностранной интервенции.

Когда власть над нашей несчастной страной захватили всевозможные дзержинские и прочие польские русофобы, Муравьёв превратился в предмет ненависти, а затем фигуру умолчания. Советских школьников принуждали сочувствовать польским мятежникам вроде Кастуся Калиновского, а их победителя Муравьёва ненавидеть. Хотя это именно Муравьёв спас белорусский народ от рук пытавшихся его ополячить революционеров.

В постсоветское время наши либеральные бюрократы продолжали повторять польские клевéты. В 2005 году московские городские депутаты опозорились, заявив, что в ответ на появление в Варшаве площади Джохара Дудаева они подумывают над переименованием улицы, на которой находится посольство Польши, в честь Михаила Муравьёва. Пусть, мол, полякам тоже будет неприятно. Какими нужно быть «Иванами, родства не помнящими», чтобы уровнять одного из крупнейших государственных деятелей Российской Империи, пламенного русского патриота и великого управленца, с террористом? Впрочем, улицу, в итоге так и не переименовали — ещё и трýсы.

В последние годы, по счастью, положение меняется. Выходят монографии и исследования, посвященные жизни Михаила Николаевича, проводятся выставки. Но страх прогневать ляхов и подляшков по-прежнему силен. Ни памятников, ни улиц в его честь нет, а памятник в Вильне поляки разрушили и осквернили в 1920 году. Но есть такие памятники, которых никаким топором не вырубить, — даже в советские времена в собрания сочинений Фёдора Ивановича Тютчева приходилось включать его стихи в честь М. Муравьёва и эпитафию ему:

На гробовой его покров

Мы, вместо всех венков,

Кладём слова простые:

Не много было б у него врагов,

Когда бы не твои, Россия.

Как сложилась жизнь этого удивительного человека, который мог погибнуть на Бородинском поле, мог вместо государственной деятельности отправиться в Сибирь с декабристами, наконец, потерпел серьёзное аппаратное поражение за то, что отстаивал свой взгляд на освобождение крестьян? Затравленного подлыми стихами Н. Некрасова, бывшего министра буквально вынули с того света, в момент, когда казалось, что страна движется к распаду, и он сумел всё изменить. В чем же состоял его подвиг?

Бородинская рана

Муравьёвы были старинным, но не очень знаменитым дворянским родом, который, однако, именно в ХIX веке дал России нескольких выдающихся деятелей. У Михаила Николаевича было несколько выдающихся братьев. Александр — основатель декабристского «Союза Спасения», несмотря на это возвращенный Николаем I из ссылки и бывший Тобольским, Архангельским и Нижегородским губернатором. Николай Муравьёв-Карский, в дни Крымской войны сумевший взять считавшуюся неприступной турецкую крепость Карс и тем самым обеспечивший России сравнительно легкий выход из неудачной войны — взятый врагами Севастополь был просто обменян на взятый Н. Муравьёвым Карс. Андрей — выдающийся духовный писатель, проводивший тайную политику Российской Империи в Палестине и вообще на православном Востоке. Отдаленными родственниками этих Муравьёвых были другие декабристы Муравьёвы, включая повешенного С. Муравьёва-Апостола, а, с другой стороны, знаменитый Николай Николаевич Муравьёв Амурский, присоединивший к России Дальний Восток. И всё-таки до 1917 года, пока имя Михаила Николаевича не было большевиками проклято и предано забвению, именно он, Муравьёв-Виленский, был самым прославленным из Муравьёвых.

Отец Михаила Николаевича и его замечательных братьев, Николай Николаевич Муравьёв, был энтузиастом военного просвещения в России. На свои деньги в своей усадьбе он создал Школу колонновожатых, то есть тех, кто обеспечивает проводку армейских колонн, выбор удобных мест для ночевки и ресурсов для фуражировки. Колонновожатый должен был обладать знаниями географа и топографа, чутьем экономиста и стратега. Именно из колонновожатых комплектовались кадры Главного Штаба.

Михаил Николаевич с юных лет был помощником отца и приобрел себе репутацию вундеркинда-математика. В 14 лет он уже основал «Московское общество математиков» для распространения в России знаний по этой важнейшей науке. Однако мирную деятельность сорвало нашествие Наполеона — братья Муравьёвы отправились в армию как колонновожатые. Эти ещё мальчишки в зной и дождь, голодные, в истрепанных рваных мундирах, завшивевшие, носились перед отступавшей русской армией, обеспечивая условия её отступления.

Настал великий день Бородина, но вместо воинской славы он принес Михаилу Муравьёву пожизненные страдания — находясь в свите генерала Беннигсена, юный Муравьёв был тяжело ранен ядром в ногу. Он очнулся среди трупов, добился, чтобы его перенесли на телегу; сжалившийся санитар привязал муравьёвскую телегу к своей и дотащил до Можайска, где его сняли с телеги и, по сути, уложили в канаву. Нашелся добрый человек, перенес его в избу, подстелил пук соломы и ушел. А всё это время в ране развивалась гангрена.

По счастью в эту избу заглянул знакомый казачий урядник, он покормил Михаила и по его просьбе написал на воротах избы «Муравьёв 5‐й». По этой надписи его нашел другой знакомый, погрузил на телегу и отправил в Москву с крестьянином, служившим у муравьёвских родственников и лично знавшим братьев. Муравьёва спасла собственная сила воли, организованность и находчивость. По дороге Михаил Николаевич, хотя и находился в полубреду, везде просил писать ту же опознавательную надпись, и по этой надписи, в конечном счете, его нашел брат Александр. Вовремя удалось вызвать знаменитого хирурга, тот вырезал часть ноги, но сумел обойтись без ампутации.

Михаил Николаевич охромел на всю жизнь, стал мало пригоден к военной службе, не сделал за время наполеоновских войн той карьеры, которую сделали большинство его друзей и родичей, но, главное, остался жив.

«Союз Благоденствия»

После войны Михаила Николаевича, как и многих других молодых русских офицеров захватил вихрь тайных обществ, декабристского движения. Тем более что его старший брат Александр был одним из отцов-основателей «Союза Спасения». Главным аргументом для старшего брата, чтобы склонить к вступлению в организацию младшего, был такой: «Создается общество для противодействия иностранцам и продвижения русских офицеров». Может показаться странным, что одним из лидеров общества по борьбе с иностранцами оказался немец и лютеранин Павел Пестель, но никакого противоречия не было — речь шла не об инородцах, а об иностранцах в собственном смысле, о тех, кто не был урожденными гражданами Российской Империи.

Молодой М. Муравьёв уже проявил свой желчный характер и высказывался о правящих верхах вполне определенно. «В России… должно или с презрением к правящим тварям совсем удалиться, или служить с тем, чтобы их когда-нибудь истребить» — писал он в письме к брату с удивительной откровенностью. Так что он согласился. И дальше всю жизнь он будет бороться за преобладание в России русских, за русские кадры в армии и на госсслужбе.

Однако Михаил и тут проявил серьёзный взвешенный ум — он категорически отказался присягать на уставе Союза, по которому власть над его членами, включая право жизни и смерти, переходила к тайной ложе «бояр», в которой ведущую роль играл радикал и авантюрист Пестель. А затем Михаил Муравьёв начал работу по переделке тайной организации в открытую и благонамеренную.

Поводом послужило странное событие — «московский заговор» осенью 1817 года. Князь С. Трубецкой, тот самый, который потом будет избран диктатором восстания на Сенатской площади, но не явится, прислал в Москву провокационное письмо. В нём сообщалось, что Александр I намеревается ехать в Варшаву и предоставить Польше конституцию, а вместе с нею отдать полякам западные губернии России, — значительную часть Белоруссии и Малороссии. А для того, чтобы русское дворянство не смогло сопротивляться такой измене, царь, якобы, планирует одновременно объявить свободу крепостным, которые поднимут бунт, начнут резать бар, и Россия погрузится в анархию.

Потом в советской историографии этот случай будет перевираться. Мол, декабристов возмутило то, что царь хочет даровать свободу Польше, а русских считает её недостойными. Это ложь. Молодых офицеров возмутило то, что царь, якобы, хочет отдать Польше природные русские земли и намеревается с провокационной целью освободить крестьян. Да, сам слух был бредовый, однако отреагировали на него будущие декабристы как патриоты, и большинство из них, кстати, потом категорически поддерживали действия М. Муравьёва по подавлению польского мятежа.

Изрядно перепившиеся, по собственным признаниям, члены «Союза Спасения» не удосужились даже проверить достоверность бредового известия С. Трубецкого. Вместо этого они сразу начали обсуждать вопрос, как убить Государя во время его приезда в столицу. Меланхолический И. Якушкин, желавший из-за несчастной любви покончить с собой, вызвался застрелить императора и тут же покончить с собой. Утром, протрезвев и осознав, что они спьяну повелись на сплетню, молодые офицеры запаниковали — даже умысел на Государя карался страшной смертью.

Тогда-то и выступил на сцену Михаил Муравьёв. Он предложил распустить показавший себя радикальной и опасной организацией «Союз Спасения», и основать на его месте новую полулегальную организацию, «Союз Благоденствия», ставящую задачей просвещение, улучшение нравов, поддержку правительства в благих начинаниях. Именно Муравьёв написал устав «Союза Благоденствия» — «Зелёную книгу». Это декабристское общество стало по-настоящему массовым и влиятельным.

Когда советские историки объявляли М. Муравьёва «предателем декабристских идеалов» это была ложь — всю свою жизнь Михаил Николаевич следовал программе «Союза Благоденствия»: распространение просвещения, улучшение государственного управления, освобождение крестьян и наделение их землей, и всё это на основе заботы о русском народе и правах русских кадров на государственной службе.

Однако через несколько лет деятельности «Союза Благоденствия» М. Муравьёв обнаружил, что внутри всё равно действует конспиративное общество, ставящее радикальные революционные цели, и от декабризма отошел, погрузившись в семейную жизнь и налаживание хозяйства, на этой ниве тоже снискав себе славу. Он сумел соорганизовать дворянское общество на преодоление голода в Смоленской губернии и продовольственную помощь крестьянам.

После мятежа 14 декабря 1825 года Михаил Муравьёв, конечно, оказался под арестом. На следствии он себя вел себя чрезвычайно умно: никого не оговаривал, винился перед государем, но признавал только то, о чём уже безоговорочно показали другие подследственные или что никому не могло повредить. Рассмотрев вину М. Муравьёва, Николай I распорядился его от всякого наказания освободить. Тому бы сидеть тихо, однако не проходит и двух лет как отставной офицер подает императору записку с критикой организации российской бюрократии и предложениями по улучшению государственной деятельности.

Царь обращает на записку внимание и начинается карьерный взлет М. Муравьёва. Витебский вице-губернатор, через год — Могилевский гражданский губернатор, активный участник подавления польского мятежа 1830–1831‐го годов. Однако здесь самое время отвлечься от биографии Муравьёва и рассказать: в чем же состоял польский вопрос, который был в XIX веке основным вопросом русской политики и в решение которого внес такой большой вклад Муравьёв?

Польский вопрос

Благодаря тому, что в XIV–XV веках Польша непосредственно или через присоединенную ею Литву захватила часть природных русских земель, — Малую Русь, Белую Русь и Червоную Русь-Галицию, Россия и Польша превратились в многовековых врагов. Русские вели реконкисту своих земель, в ответ Польша пыталась ополячить и окатоличить малороссов и белорусов.

К концу XVIII века парадоксальную победу одержали обе стороны. Суворов торжественно взял Варшаву. Россия в результате трех разделов Польши вернула себе все русские земли, кроме Львова. Зато Польша добилась того, что русское сознание на этих землях лежало в руинах. Вся аристократия была ополячена и окатоличена, большинство населения в городах составляли евреи, простой русский народ был невежествен и ходил в униатские церкви, то есть принужден был к католичеству восточного обряда.

При этом поляки считали русских оккупантами и стремились к восстановлению «Польши от моря до моря». Казалось бы, логичным решением было провести этническкую границу: вот Россия и русские земли, а вот Польша и польские земли, тут русские, там поляки. Однако все помещики, вся шляхта, на новоприсоединенных к России землях считала себя поляками. А так как для поляков человеком является только шляхтич, а «сиволапое быдло» — это вообще не люди, то поляки, соответственно, считали, что Западный край полностью принадлежит им, а русские тут чужаки. В русской всесословно-монархической оптике подавляющее большинство населения края были русские, в польской сословноаристократической оптике 100 процентов населения края были поляки, шляхта (а не шляхта попросту не считалась людьми).

Русское крестьянство в Белоруссии, было доведено до статуса даже не животных, а какого-то мха. Посланный с ревизией в Белоруссию Гаврила Романович Державин ужаснулся голоду, нищете и алкоголизму местного русского населения, заранее пропивавшего свой урожай. Михаил Осипович Коялович, выдающийся западнорусский историк и мыслитель, считал, что наиболее характерной чертой белорусов в польские времена был «колтун» — чудовищное воспаление сальных желез на голове, вызванное грязью и вшами. Оно уродовало человека: волосы склеивались, как войлок, в плотную дурно пахнущую массу. Вот до чего довело панское господство в западнорусских землях.

Ещё чудовищней было то, что с присоединением к России это господство продолжилось. Император Александр I покровительствовал полякам, фактически отдав народное образование в Западном крае на откуп своему любимцу Адаму Чарторыйскому. Под его крылом Виленский университет превратился в гнездо бесчисленных антирусских тайных обществ. На деньги Российской Империи, при помощи формально российских школ на российской территории началось ополячивание широких масс.

Оно ещё более ужесточилось, когда после наполеоновских войн в состав России были включены коренные польские земли, Царство Польское, и на них Александр I создал марионеточное государство с собственной конституцией и армией. Одно время он и в самом деле подумывал о том, чтобы включить в его состав и Западный край, именно слухи об этих мыслях в абсурдно преувеличенном виде дошли до декабристов и едва не привели к цареубийству. Но эти замыслы были оставлены после письма историка Н. Карамзина, сформулированного весьма резко и даже с угрозами.

Однако «полякование» в Санкт-Петербурге продолжалось. Русское общество, с началом XVIII века стоявшее на почве введенного Петром Великим западничества, благоговело перед польской аристократией, считало их высшей расой по сравнению с русскими, настоящими представителями западной цивилизации, у которой русские только в учениках, носителями высокой культуры.

Сегодня это может показаться странным — по сравнению с русской польская культура выглядит несколько провинциально, а тогда всё было иначе. Пушкин никому не был ни известен, ни понятен. Не было ещё ни Гоголя, ни Толстого, ни Достоевского, отец последнего, кстати, сознательно отказался становиться поляком и уехал учиться из Винницы в Москву. А вот поляки, особенно после создания Наполеоном Герцогства Варшавского и участия на стороне Наполеона в войнах по всей Европе, пользовались в этой Европе, особенно Франции, большой популярностью.

Когда император Николай I начал проводить в России последовательно прорусскую политику и поставил вопрос о русификации окраин, то в Польше начался мятеж. Поляков не интересовала Польша для поляков, их интересовала Русь для ополячивания. «Конституционное» польское войско взбунтовалось, Чарторыйский встал во главе сепаратистского правительства. России пришлось год, с ноября 1830‐го по октябрь 1831‐го, подавлять польский мятеж, причём она потеряла своего фельдмаршала И. Дибича, правда, не от польских пуль, а от холеры.

В подавлении этого восстания и принял энергичное участие М. Муравьёв, который, с одной стороны, всегда был русским националистом и русоцентристом, а с другой был абсолютно уверен в том, что Западный край нуждается в ре-русификации.

Недобрый следователь

Прикомандированный к штабу резервной русской армии, М. Муравьёв показал себя прекрасным спецслужбистом — он создал широкую осведомительскую сеть по всему Западному краю, так что русские знали настроения польских помещиков. В результате, опасность того, что польские паны поднимут мятеж в Белоруссии, была сведена к нулю.

При этом Михаил Николаевич приобрел себе у поляков устрашающую репутацию, благодаря своей работе следователя. Муравьёв приезжал в заподозренные в мятеже имения, запирал всех подозреваемых на замок и начинал методичные допросы. Пока подозреваемые сидели под замком у них за стенкой слышались звуки жестокой порки с оттяжкой. Муравьёв приказал солдату взять розги и пороть седло.

Натерпевшись страху, паны были как шелковые, но выходили на свободу в уверенности, что Муравьёв — ѝ зверг. А Михаил Николаевич и не старался их переубеждать. Напротив, когда один польский чиновник решил «подколоть» губернатора его декабристским прошлым и спросил: «Не родственник ли вы тем Муравьёвым, которых повесили?», то Михаил Николаевич ответил: «Я не из тех Муравьёвых, которых повесили, я из тех, которые вешают». Именно на основании этого ответа клиент Ротшильдов и изменник Родине А. Герцен и начал раскручивать мем[18] «Муравьёв-вешатель».

Однако дело не ограничивалось эффективным контртеррором. Муравьёв предложил императору целую программу, тех действий, которые необходимы «ежели правительству угодно приступить к исполнению благодетельной цели сближения Белоруссии с Россией». В 1830 году Муравьёв подал на имя императора записку «О нравственном положении Могилёвской губернии и о способах сближения оной с Российской Империей», а в 1831 году — записку «Об учреждении приличного гражданского управления в губерниях, от Польши возвращённых, и уничтожении начал, наиболее служивших к отчуждению оных от России».

Среди предложенных им мер, воплощенных императором, были: отмена Виленского статута, и переход Западного края на общероссийскую судебно-правовую систему; переход в судопроизводстве на русский язык; закрытие созданного Чарторыйским польского «кубла» — Виленского университета, а также закрытие иезуитских гимназий, открытие вместо них русских гимназий с преподаванием на русском языке; укрепление Православия в Белоруссии; начало процесса возвращения униатов в лоно Русской Церкви, каковое осуществил в 1839 году митрополит Иосиф (Семашко).

Именно в эти году у Михаила Николаевича выработалась целостная программа политики восстановления русского начала в Западном крае, которую он воплотил 30 лет спустя. Но пока ревнителя русского дела подальше от Западного края убрали, а полонизация Белоруссии, благодаря попустительству российской имперской бюрократии, достигла, практически, прежних значений.

В 1863 году Михаил Николаевич так говорил императору об упущенном тридцатилетии: «Край тот искони русский… мы сами его ополячили… опыт 1831 года нам не послужил в пользу… Теперь надо решительно подавить мятеж и уничтожить крамолу и восстановить русскую народность и православие в крае».

Позднее Михаил Николаевич писал: «Правительство, в течение последних 30 лет, не только не принимало мер к уничтожению в крае польской пропаганды, но напротив того, по крайнему неразумению местных и главных правителей, давало все средства к развитию польского элемента в крае, уничтожая все бывшие зародыши русского начала. Я не стану в подробности упоминать о действиях тех лиц, которые с 1831 года были главными на местах распорядителями, о их бессмысленности и неразумении положения края, польских тенденций, о незнании истории сей искони русской страны и постоянном их увлечении призраками польского высшего общества, пресмыкавшегося пред ними и выказывавшего преданность правительству, но не только тайно, а явно обнаруживавшего свои тенденции к уничтожению всего русского. Но все это привлекало на их сторону генералгубернаторов, а в особенности женский пол, жертвовавший честью и целомудрием для достижения сказанных целей».

Парадный подъезд

Но пока шляхтянки отыгрывали в будуарах русских чиновников то, что утратили шляхтичи на войне, Михаил Николаевич был далеко от Белоруссии. 1835 году из Гродно М. Муравьёва перевели в Курск, а затем его перебросили из губернаторов в систему Министерства финансов, где он стал главным российским налоговиком.

С 1839 года М. Муравьёв на долгие двадцать лет становится начальником Межевого корпуса и попечителем Константиновского межевого института. М. Муравьёв встает во главе работы по топографическому изучению огромнейшей страны мира — России, устроению земельных владений помещиков и крестьян. Под его руководством Константиновский институт превращается в одно из ведущих высших учебных заведений империи, из которого сейчас выросли Институт Геодезии и картографии и Институт землеустройства.

М. Муравьёв был одним из инициаторов создания в 1845 году Русского географического общества, одного из старейших в мире, и стал его вице-председателем. Причем в вопросе о русской географии ему пришлось изрядно пободаться с иностранцами, которых по-прежнему было много на русской службе и в науке. Муравьёв стоял во главе той группы географов, которая отстаивала мысль, что надлежит заниматься, прежде всего, изучением России.

В первые годы царствования Александра II происходит бурный карьерный взлет М. Муравьёва. Он встает во главе департамента уделов, а с 1857 года назначается ещё и министром государственных имуществ, управлявшим огромными казенными землями и государственными крестьянами. М. Муравьёв был одним из важнейших деятелей при подготовке освобождения крестьян.

С декабристской молодости М. Муравьёв был убежденным антикрепостником. Однако на крестьянскую реформу он смотрел глазами прагматика — нужно было не просто эффектно освободить крестьян и отдать им часть земли, а нужно было сделать так, чтобы не разорилось русское дворянство, по-прежнему остававшееся кузницей военных, управленческих и образовательных кадров. А самих крестьян нужно было побудить заниматься хозяйством, улучшать урожайность, создавать прибыль.

Михаил Муравьёв был противником того прекраснодушного варианта реформы, к которому подталкивал императора его либеральный брат Константин Николаевич, которому Александр III потом сказал: «Ты составил несчастье царствования моего отца». По этой схеме все получалось красиво: крестьян торжественно освобождаем, землю для них выкупает (а частично отбирает за долги) у помещиков государство, но не всю (а крестьяне-то считали всю землю своей), при этом мужики становятся должниками выкупных платежей государству и начинают из-за этого на власть злиться, не слишком занимаясь своим хозяйством и рассчитывая, что царь платежи спишет (как, в итоге, и случилось).

М. Муравьёв предлагал иной вариант. Освобождение крестьян идет постепенно и без громких жестов. Землю мужики выкупают у помещиков сами, тем самым у крестьян появлялся стимул повышать производительность труда. В выигрыше при муравьёвском варианте оказывались и крестьяне, и помещики, но такая схема не подходила для «рекламы». Она не предполагала никаких торжественных манифестов.

«Константиновцы» развернули против М. Муравьёва настоящую кампанию «чёрного пиара». Его называли реакционером, крепостником; именно тогда в его травлю впервые включился А. Герцен, чей нелегальный листок до польского мятежа пользовался большим влиянием в верхах и его клали на стол даже лично государю. Жёсткого борца с коррупцией Муравьёва начали обвинять в этой самой коррупции.

Апофеозом этой грязной кампании было опубликованное в «Колоколе» стихотворение Н. Некрасова «Размышления у парадного подъезда». Некрасов жил как раз напротив «дома с кариатидами» на Литейном, где располагался дом возглавлявшегося М. Муравьёвым Департамента Уделов. Некрасов описывает вымышленного чиновника, живущего в этом доме — мол он и спит поздно, и лентяй, и обжора, и картежник, и волокита. Да к тому же «наш не любит оборванной черни».

Все понимали, что это открытое нападение на М. Муравьёва. И это была клевета от начала и до конца. М. Муравьёв был трудолголиком, он вставал в полвосьмого, весь день работал, принимал докладчиков и просителей, и отправлялся спать лишь в два ночи по требованию доктора. Ни к каким порокам и светской жизни склонен не был, и верхом удовольствия для него было выкурить трубку. Все, кто работал с М. Муравьёвым, восхищались его умом, предусмотрительностью и четкостью распоряжений.

Но клевета делала свое дело, в 1862 году Михаил Николаевич был отставлен со всех постов, расстались с государем они весьма скверно. Однако вскоре императору пришлось снова призвать Муравьёва к власти, на сей раз, чтобы спасти Россию от казавшегося неминуемым расчленения, которым грозил ей вновь вспыхнувший польский мятеж.

Муравьёв и вешатели

В 1863 году, вскоре после освобождения в России крестьян, в эпоху Великих Реформ в Польше начался новый мятеж. Россия казалась слабой целью. Только что поляки видели, что империя потерпела унизительное поражение в войне со всей Европой и верили, что англичане и французы вновь за них вступятся. В реформируемой России во всю развивалось революционное движение, в печати бесновались добролюбовы и чернышевские, из-за границы лил яд иноагент Герцен, живший на деньги Ротшильдов, но не брезговавший и польскими субсидиями. В мае 1862 года в Санкт-Петербурге начались ужасающие пожары, устроенные революционерами: были сожжены «Новая Голландия» и Апраксин двор.

Казалось, что Россию ткни — развалится. Тем более что первоначально на польские выступления царь ответил умиротворительным жестом, прислал в Варшаву наместником своего брата, Константина Николаевича, вождя российских либералов, про которого недоброжелатели шептались, что он сам хочет стать польским королем. Наместник проводил политику уступок, и поляки были уверены, что им всё сойдет с рук.

В ночь с 10 на 11 января 1863 года была произведена атака на казармы русских войск сразу в десяти городах. В резне погибли 30 солдат, 400 были ранены. По всей Польше и Западному краю начали формироваться банды, которые зачастую возглавляли дезертировавшие из русской армии офицерыполяки, как Сигизмунд Сераковский.

Появились «жандармы-вешатели», терроризировавшие русских крестьян, священников и помещиков: не угодил мятежникам — в петлю. Часть этих жандармов составляли… польские ксендзы, не считавшие зазорным марать себя кровью.

«Была одна помещица, графиня Забелло, имевшая мужество и силу воли не покоряться подпольному польскому Жонду. На усадьбу этой несчастной женщины перед рассветом налетели повстанцы, сняли люстру в гостиной и на её место повесили хозяйку дома, — вспоминал один из военных начальников при М. Муравьёве, князь Н. Имеретинский. — Одному пленному армейскому солдату повстанцы распороли кожу на груди, вывернули её на обе стороны, да еще приговаривали: „Вот, ты был армейским, а теперь гвардейцем! Жалуем тебе лацкана!“».

Особенно жестокой была война между поляками и русскими старообрядцами, во множестве жившими в Ковенской губернии. Скажем только в одну ночь бандой ксендза Мацкевича у околицы Ибяны вблизи Каунаса было повешено после истязаний 11 человек старообрядцев.

Польской пропаганде и понадобилось с таким остервенением раскручивать герценовский мем про «МуравьёваВешателя» именно потому, что нужно было отвлечь внимание публики от жандармов-вешателей.

Поляки пользовались общим сочувствием «прогрессивных кругов» в России, призывавших покончить с оккупацией. Пономарь революции А. Герцен в своем «Колоколе» визжал, подстрекая поляков убивать «гадких русских солдат», а офицеров призывал дезертировать, при этом убеждая их, что нет ничего страшного в том, что от России отделится Польша, Украина или Сибирь.

Международное положение так же было тревожным — в Париже требовали интервенции в Россию, чтобы освободить несчастных поляков. Лондонская пресса расписывала «кровавые русские репрессии», когда они ещё даже не начались. Одно время в Санкт-Петербурге показалось, что Варшава уже навсегда потеряна и стоял вопрос только так: удастся ли не отдать полякам Белоруссию и Малороссию?

Именно поэтому в Вильну, столицу Северо-Западного края, а отнюдь не в Варшаву, был назначен генерал-губернатором Михаил Николаевич Муравьёв. Северо-Западный край тогда включал в себя Витебскую, Могилевскую, Минскую, Гродненскую, Виленскую и Ковенскую губернии.

Ради этого назначения Александру II пришлось отчасти переступить через себя. Незадолго до этого он сместил Муравьёва со всех постов из-за расхождения во взглядах на крестьянскую реформу. Однако спасение России было для Государя выше личных антипатий.

М. Муравьёв принял на себя ответственность, но сразу оговорил, что будет действовать по своей системе. Краеугольный камень этой системы состоял в том, что Западный край — русская земля, там живут русские люди. Именно поляки, там оккупанты, которые ещё и посмели стать мятежниками. Подавление мятежа будет проводиться без всякой снисходительности и уступок полякам и будет сопровождаться обрусением края.

Вот как Михаил Николаевич вспоминал свой диалог с императором: «Я с удовольствием готов собою жертвовать для пользы и блага России: но с тем вместе желаю, чтобы мне были даны и все средства к выполнению возлагаемой на меня обязанности… Необходимо, чтобы как в Западных губерниях, так и в Царстве была одна система, — строгое преследование крамолы и мятежа, возвышение достоинства русской национальности и самого духа в войске, которое теперь негодует оттого, что оно, будучи постоянно оскорбляемо поляками, не имело даже права противодействовать их буйству; необходимо дать решительный отпор иностранным державам, которые будут всеми средствами опорочивать предлагаемую мною систему строгого преследования мятежа и польского революционного духа».

В своих воспоминаниях Муравьёв самыми мрачными штрихами характеризует ту ситуацию, которую он застал в смущаемом мятежом крае:

«Все шесть губерний были охвачены пламенем мятежа; правительственной власти нигде уже не существовало; войска наши сосредоточивались только в городах, откуда делались экспедиции, как на Кавказе в горы; все же деревни, села и леса были в руках мятежников. Русских людей почти нигде не было, ибо все гражданские должности были заняты поляками. Везде кипел мятеж и ненависть и презрение к нам, к русской власти и правительству; над распоряжениями генерал-губернатора смеялись, и никто их не исполнял. У мятежников были везде, даже в самой Вильне, революционные начальники; в губернских городах целые полные гражданские управления, министры, военные революционные трибуналы, полиция и жандармы, словом, целая организация, которая беспрепятственно, но везде действовала, собирала шайки, образовывала в некоторых местах даже регулярное войско, вооружала, продовольствовала, собирала подати на мятеж, и всё это делалось гласно для всего польского населения и оставалось тайною только для одного нашего правительства. Надо было со всем этим бороться, а с тем вместе и уничтожать вооруженный мятеж, который более всего занимал правительство. Генерал-губернатор ничего этого не видал; русские власти чувствовали только свое бессилие и вообще презрение к ним поляков, ознаменовавшееся всевозможными дерзостями и неуважением даже к самому войску, которому приказано было все терпеть и переносить с самоотвержением; так все это переносили русские, и даже само семейство генерал-губернатора было почти оплевано поляками.

Даже русские старожилы в том крае считали дело потерянным и убеждены были, что мы будем вынуждены уступить требованиям поляков, желавших присоединения к независимой Польше наших западных губерний. Никто не верил, что правительство решится на какие-либо меры, не согласные с намерениями западных держав, и что оно признает законность польских притязаний о восстановлении Польши в её прежних пределах. Мне надо было на первых порах рассеять польскую дурь и возродить в русских и в войске уверенность в непоколебимости предпринимаемых правительством мер. Словом, надобно было восстановить правительственную власть и доверие к оной — без этого ничего нельзя было делать».

Предыдущий губернатор В. Назимов никак не мог справиться с мятежниками. Русские солдаты разбивали их в полевых сражениях — войска поляков вообще были слабыми и партизанскими. Но он не мог вырвать сам корень мятежа: чиновники-поляки подчинялись указаниям не СанктПетербурга, а «леса», край терроризировали жандармывешатели, наущаемые польскими католическими прелатами.

Вот как описывает систему М. Муравьёва Лев Тихомиров: «Назимов писал в Петербург, что всю силу края составляют ксендзы, а потому с ними необходимо поладить. Муравьёв внимательно прочитал бумагу Назимова, задумался и сказал: — Да, это очень важно… Непременно повешу ксендза, как только приеду в Вильну… Польское духовенство не только стояло во главе мятежа, не только поджигало народ и устраивало в монастырях склады оружия (иногда отравленного), но ксендзы, как Мацкевич, были начальниками банд и даже лично состояли „жандармами-вешателями“ и лично совершали убийства (ксендзы Плешинский, Тарейво, Пахельский и т. д.)».

Приехав в мае 1863 года в Вильно Муравьёв действительно распорядился первым делом публично расстрелять двух подстрекавших к мятежу ксендзов, причём не дожидаясь снятия с них сана. Был выслан в Вятку католический епископ Вильны Адам Красинский.

Последовала и казнь графа Леона Плятера — вместе с бандой своих слуг он захватил армейский обоз с оружием на территории Динабургского уезда, это современный Даугавпилс. Банда Плятера была разгромлена крестьянамистарообрядцами, мятежник был захвачен. Однако петербургские покровители поляков попытались выручить Плятера: разгромивших его русских крестьян начали выставлять мятежниками и бунтовщиками; за ясновельможного пана графа начали шуршать в салонах Санкт-Петербурга, но Муравьёв распорядился его казнить.

Казнен был и ещё один представитель петербургского высшего света — дезертир Сигизмунд Сераковский, возглавивший одну из банд. И снова интриги в Санкт-Петербурге не помогли. На М. Муравьёва не подействовали ни письмо министра внутренних дел П. Валуева, ни обращение от английской королевы. Ходили слухи, что в день казни Сераковского к Михаилу Николаевичу пришло даже высочайшее повеление его освободить, но Муравьёв демонстративно распечатал его только тогда, когда мятежник был уже повешен.

Сераковский был до последнего уверен в том, что покровители в столице не дадут его в обиду, издевался над «комедией приговора и помилования», и только когда осознал, что всё серьёзно, запаниковал, начал браниться, ударил палача, в общем, вел себя крайне недостойно. «По совершении казни над Сераковским многие поляки присмирели», — отмечал в своих воспоминаниях барон Андрей Дельвиг.

А в январе 1864 года был вытащен из своего глубокого подполья Викентий (Кастусь) Калиновский, польский дворянин, бывший, в отличие от самодовольных дворянчиков Сераковских, настоящим революционером. Это был своего рода протобольшевик — полная ненависти социальная демагогия и, при этом, абсолютная безжалостность и террористические методы в отношении якобы освобождаемого народа.

Сегодня Калиновского стремятся объявить народным героем Белоруссии. Однако в своих агитационных газетах и листках он писал совсем другое: «Мы поляки из веков вечных»; «кто хочет неволи московской — тому дадим виселицу на суку». Вступавшие в его банды клялись на верность «нашей родной Польше». Банды этого «польского Че Гевары» отличались исключительной жестокостью в отношении крестьян и с особым удовольствием расправлялись со священниками.

В конечном счёте, даже поляки вынуждены были открещиваться от Калиновского и его жестокостей, а сам он ушел в глубокое подполье. Но, всё-таки, русские сыщики сумели его оттуда выковырять, а Муравьёв распорядился (вместо романтичного расстрела) повесить.

В ноябре 2019 года в Вильнюсе было организовано настоящее шоу: на Замковой горе были найдены останки двадцати человек, среди которых «опознали» Сераковского и Калиновского, и торжественно, с польским почетным караулом и делегациями восторженных «змагаров» под бело-краснобелыми флагами их перезахоронили, провезя через город на лафетах.

Казни М. Муравьёва были крайне селективными: за всё время правления он подписал приговоры на 128 человек, в числе которых были, к примеру, трое казаков, изнасиловавших и убивших еврейку, — вряд ли они могут считаться польскими восставшими. Для сравнения, жертвы польского террора — только к концу 1863 года Третье Отделение насчитало 924 погибших от рук поляков.

Новомученики западнорусские

Современные исследователи занялись установлением имен погибших, часть из которых увековечена на памятных досках, размещенных в Пречистенском соборе в Вильне. Этот список имен начинается с трех замученных священников — отцов Даниила Конопасевича, Романа Рапацкого и Константина Прокоповича, которых, кстати, есть все основания прославить как святых новомучеников.

К православным священникам мятежники относились с особой ненавистью. «Православие — вера собачья», — распинался в своих листовках Калиновский. В обозе отряда Людвика Нарбутта, орудовавшего в пинском уезде, была найдена листовка, изображавшая повешенного священника с таким текстом: «Это ты поп, будешь так висеть, если не исправишься. Если у тебя ещё чешется язык брехать в церкви хлопам бредни, то лучше наколи его шпилькой. А вороны будут насыщаться твоим телом. Ах, какая же это будет позорная смерть».

Убийство священномученика Даниила Конопасевича описано в трогательных стихах в «Братском листке», издававшемся в Минске.

Передав прихожанам свое вдохновенье,

В волостную избу их собрал,

И о польском господстве панов объявленье

Снял и в клочья его изорвал.

«Не бывать здесь поляков господству надменному:

Русь не склонит своей головы!

Православную веру ксендзовству презренному

Не дадите в обиду и вы».

Незаметный герой в небогатом селении

Подвиг жизни своей совершил…

Изуверами польскими в злом ослеплении

Был замучен отец Даниил.

На церковном дворе перед сыном малюткою,

Пред любимой женою своей

Был повешен под крики врагов с прибауткою

Православный герой — и ерей.

Священномученик Константин Прокопович служил настоятелем церкви заштатного города Суража Белостокского уезда Гродненской губернии. Действовавших в окрестностях мятежников разбила рота русских солдат, и после боя офицеры были радушно приняты и угощены в доме Прокоповича. Ночью с 22 на 23 мая 1863 года повстанцы через окно ворвались в дом священника, «дубинами и прикладами» избили жену, 17‐летнюю дочь и 16‐летнего сына Льва.

Найдя отца Константина, повстанцы бросились к нему, вытащили на двор, «рвали волосы на голове и из бороды, нанесли более 100 ударов ружьями и кольями, толкали во все стороны, бросали на землю и топтали его ногами; потом один изверг выстрелом ещё и ранил его в бок». Наконец, еле живого, окровавленного, истерзанного священника «повесили на тополе в пяти шагах от дома».

Когда перед смертью отец Константин просил дать ему помолиться, повстанцы с издевкой говорили: «Какой твой Бог? Вы не что иное, как собаки, ваша вера тоже собачья, русская; ваш Бог — русский». При этом его не переставали бить, не давая выговорить и слова, и всё время кричали: «Молчи!» Уже с веревкой на шее страдалец успел лишь сказать: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Палачи издевались над священником и после его смерти. Приведя сына к трупу отца, говорили: «Видишь, отец твой висит, как собака; то же и с тобой будет». Повстанцы избили юношу, затем ограбили дом и, уходя, стали выкрикивать: «Теперь у нас не будет схизматиков; теперь у нас настоящая Польша».

Исследователи с сайта «Калиновский медиа» уже насчитали 453 гражданских, убийство которых мятежниками в Западном крае точно верифицировано источниками и которых мы можем назвать поименно — мужчины и женщины, крестьяне и священники, русские, литовцы, латыши и евреи.

Народное правосудие

Любое независимое исследование уничтожает сконструированный А. Герценом и польской пропагандой миф о жестоком «Муравьёве-вешателе», утопившем польское восстание в крови. Репрессии М. Муравьёва были точечным жестким ответом на массовый террор поляков.

Этой жестокости Муравьёв противопоставлял холодную голову и действительное правосудие: «Перечитывая приговоры над мятежниками, — вспоминал барон Андрей Дельвиг, — он входил во все подробности произведенного над ними суда и долго их взвешивал, прежде чем решался их утвердить. Несмотря на это он умел прослыть злодеем-тираном. Впрочем, эта репутация могла содействовать скорейшему усмирению мятежа в Северо-Западном крае».

Задаваясь вопросом: «Был ли жесток МуравьёвВиленский?» знаменитый русский мыслитель Василий Розанов отвечал, ссылаясь на видевшего М. Муравьёва в деле свидетеля: «Его жестокость есть чистый миф, им же созданный. Правда, были меры крутые, как сожжение имения, где, при соучастии его владельца, были предательски вырезаны безоружные русские батраки, но что касается казненных собственно — их было до того мало, что нужно удивляться искусству и мастерству, с каким он избег большого их числа… Но Муравьёв знал характер поляков и захотел навести на них ужас: он окружал каждую казнь величайшею помпой; делал это грандиозно и шумно — так что отдавалось в самых глухих местечках края; поляки прятались и ёжились, слабели и без того в небольшой своей энергии. Он достиг цели: край затих, замер в страхе; след этого страха хранится и до сих пор, сказывается в ненависти к имени Муравьёва…»

Однако рождественским дедом Муравьёв, конечно, не был. Он применял репрессии рассчитано, точно и безжалостно, с предельной эффективностью, добиваясь, прежде всего, общего устрашения.

Н. Имеретинский, вспоминал: «В понятии тогдашних польских интеллигентов всякий москаль был набитый дурак с дикими животными инстинктами, которого можно подкупить стаканом водки или рублем, а если он высокопоставленный, то льстивым словом и вкрадчивым обхождением». Теперь поляки знали, что казнить могут и графа, и офицера, и ксендза. Они поняли, что за жизнь повешенного русского крестьянина может расплатиться головой шляхтич. Когда Муравьёва называли «людоедом», имелось в виду именно то, что он в свои репрессии обрушивал не на «быдло», а на тех, кто считал себя единственно людьми — шляхту.

Одним из самых действенных средств стала организация Муравьёвым народных караулов из крестьян. Собравшись вместе, мужики, объединенные преданностью русскому государю и ненавистью к панам, оказались сильнее польских мятежных банд. С каким рвением белорусские крестьяне отнеслись к подавлению мятежа, показывает следующий небольшой факт. 1 апреля 1866 года гродненский губернатор получил 773 медали для награждения крестьян, участвовавших в караулах. Массовые награждения прошли и в других губерниях.

«Простой народ остался верен русскому правительству и этой верностью заставил обратить внимание на свою национально-русскую старину, на своё право считаться русским не только в силу принадлежности к России, но и по существу — по историческим преданиям, вере, языку и чисто русскому укладу общественной и семейной жизни», — так писал западнорусский публицист Лукьян Солоневич.

Презрение к русским и уверенность в том, что только жизни шляхты имеют значение, улетучивалось у поляков прямо на глазах. Волей-неволей русских приходилось бояться и уважать.

Тем более что Муравьёв бил по карману шляхты. Имения тех, кто помогал мятежникам, безжалостно сжигались. Земли мятежников конфисковывались, а они сами высылались во внутренние губернии России. Все польские помещики Западного края были обложены весьма обременительным денежным сбором в 10 % дохода на содержание русских войск.

Как вспоминал Н. Имеретинский: «Вооруженным шайкам он не придавал особого значения, называл их сволочью и сравнивал с ветвями и сучьями дерева, которые вырубаются, сохнут, падают, но на их месте вырастают другие, и дерево продолжает расти да разветвляться, пока корни его целы. На эти-то корни и обрушился Муравьёв. Первым страшным ударом топора было обложение всех помещиков польского происхождения большим процентным сбором… Русские деньги стали употребляться на русское дело: процентный сбор расходовался на постройку, ремонт и украшение православных церквей, на улучшение быта православного духовенства, на упорядочение администрации, полиции и другие подобные цели, прямо противоположные задачам мятежа».

Вот как Михаил Николаевич вспоминал о произведенном эффекте: «Владельцы упали духом, а крестьяне воспрянули и почувствовали новую жизнь… Для довершения уничтожения возможности формироваться вновь к весне мятежным шайкам среди огромных лесов, покрывающих еще СевероЗападные губернии, приказано было поделать просеки к тем местам, в которых могли удобно укрываться шайки и в случае, ежели помещики сего не исполнят, то предоставить это, по указанию начальства, самим крестьянам. Бόльшая часть просек была исполнена сими последними, и сею мерою в одно время был обеспечен край от могущих вновь появиться мятежников, а крестьяне получили за труды большое количество лесу, и в следующем году бόльшая часть отлично обстроилась, вместо бывших их убогих хат…

Отовсюду я получал от крестьян депутации с благодарственными адресами; везде крестьяне молились торжественно за Государя, даровавшего им свободу, присылали адресы и устраивали часовни и образа во имя Александра Невского, — словом, всеобщее было торжество крестьян, которые вполне передались на сторону правительства и нелицемерно благодарили Государя за все оказанные милости. В крае так ожило русское начало, что везде заговорили по-русски, и православные священники, бывшие в угнетении и в рабском почти порабощении, воспряли».

Казалось бы, над мятежниками была одержана полная победа. Однако М. Муравьёв считал, что главная его работа только начинается. Задача была не в том, чтобы притушить пламя польского мятежа до следующего раза. Задача была в том, чтобы покончить с самой возможностью мятежа. А сделать это можно было только одним способом: раз и навсегда установив Северо-Западный край, современную Белоруссию, как русскую землю, восстановив и укрепив в ней русские начала, сделав ставку на русских.

Страна Муравия

Потушив к началу 1864 года пламя польского мятежа, М. Муравьёв занялся стратегическими мероприятиями, направленными на то, чтобы огонь не разгорелся больше никогда. Суть этих мероприятий состояла в том, что СевероЗападный край был признан русским и в нем официально начала проводиться политика возвышения русской народности. Это выражало давнюю горячую убежденность Муравьёва в том, что «край тот искони русский, мы сами его ополячили». Теперь Михаил Николаевич намеревался провернуть фарш ополячивания в обратную сторону.

Первым из мероприятий была крестьянская реформа. В основу её логики была положена ставка на русского крестьянина в противоположность польскому пану. В отчете императору Александру II Муравьёв писал: «Дело устройства быта крестьян в Западных губерниях и Великороссийских не может быть одинаково. В последних не должно разъединять сословия, ибо помещики и крестьяне суть истинно русские и верноподданные вашего императорского величества, — там должно всеми мерами поддерживать в законных правах все звания и сословия, составляющие могущество и основу России. В Западном же крае наоборот: здесь ренегаты, польские помещики, бывшие прежде того русскими, сделались римскокатоликами и заклятыми врагами вашего императорского величества, России и Православия; под предлогом восстановления отчизны они желали только получить прежние права самоуправства над крестьянами и прочим податным населением, которыми они неограниченно пользовались при Речи Посполитой; здесь одни только крестьяне, сохранившие Православную веру и даже насильственно принявшие римскокатоличество, остались верными сынами России и преданными престолу; их необходимо поднять, возвысить и поставить в совершенно независимое положение от польских панов. Тогда только мы можем бороться с польскою пропагандою, постоянно уничтожать ее и привести в ничтожество».

По инициативе М. Муравьёва правительство ввело в западных губерниях Российской Империи принцип обязательного выкупа крестьянами земли у помещиков. Напомним, практически землю выкупало государство, становившееся кредитором крестьян — правительство израсходовало в СевероЗападном крае колоссальную сумму в 5 миллионов рублей на ускоренный выкуп. При этом выкупные платежи крестьянам были понижены. Выкупные платежи были понижены: в Гродненской губернии с 2 руб. 15 коп. до 67 коп. за десятину; в Виленской — с 2 руб. 11 коп. до 74 копеек.

Вместе с выкупом земли прекращались и любые обязательные отношения между польскими панами и русскими крестьянами. С правами польской шляхты над русскими мужиками было покончено в ускоренном порядке. Михаил Николаевич Муравьёв вспоминал: «С августа 1863 года в тех уездах, где был подавлен мятеж, постепенно назначались русские мировые посредники и члены поверочных комиссий, так что к концу года в большей части уездов были русские деятели по крестьянскому делу, которые и обнаружили всю бездну злоупотреблений и угнетений, которым подвергался несчастный народ русский от польских панов и избранных из среды их посредников».

Для землеустройства края были выписаны русские чиновники и мировые посредники из внутренних губерний. Муравьёв уволил большую часть чиновников-поляков и поставил на их место русских, подчеркивая, что поляки может и «местные» в том смысле, что здесь родились, но в более важном национальном смысле «местными» являются тут как раз русские чиновники. Выходец из Орла находится в Бресте и Гродно на своей русской земле.

Белорусские крестьяне получили при разделе максимум земли, включая ранее безземельных батраков, которых наделили землей за счет конфискованных у панов имений. Усилиями Муравьёва белорусский мужик был выведен из холопства у пана и нищеты, и сделан зажиточным фермером. Поэтому не случайно, что белорусские крестьяне буквально боготворили Муравьёва, которого на свой лад называли «Муравлёвым», его портрет висел практически в каждом доме.

Среди крестьян Западной России возникли целые поверья о сказочной Стране Муравии, где мужику по-настоящему жить хорошо. Эти предания отразились в поэме Александра

Твардовского «Страна Муравия», написанной в своеобразном подражании стихам врага Муравьёва — Н. Некрасова.

Ведет дорога длинная

Туда, где быть должна

Муравия, старинная

Муравская страна…

И всем крестьянским правилам

Муравия верна.

Муравия, Муравия!

Хо-рошая страна!..

Твардовский сам не мог объяснить, откуда взялась у него эта сказочная Муравия, слишком напоминавшая чудесное Беловодье, которое искали старообрядцы. Вроде бы она заимствована из романа Фёдора Панферова «Бруски». Но, при этом, Твардовский настаивал, что Муравия — не выдумка, крестьяне действительно так говорили, и пытался найти объяснение в слове «мурава».

Разгадка появления этой чудесной страны довольно проста. А. Твардовский вырос в Смоленской губернии, граничившей с западными губерниями, в которых землеустройство проводилось по муравьёвским законам, в пользу мужика, а не барина. В ходе муравьёвских реформ крестьянское землепользование увеличилось в Ковенской губернии — на 42,4 %; в Виленской — на 42,4 %; в Гродненской — на 53,7 %; в Минской — на 18,3 %; в Витебской — на 3,7 %. Чем дальше к западу от Смоленска, тем больше расцветала чудесная, «верная всем крестьянским правилам» Страна Муравия, в которой предпочтение оказывается русскому мужику.

Русификация русских

Для Муравьёва принципиально было важно, чтобы этот мужик не ополячился. Основой русской идентичности в крае было Православие. Михаил Николаевич приобрел двадцать пять тысяч мельхиоровых нательных крестиков за свои деньги и еще 300 тысяч за счет казны, и раздал их крестьянам по приходам. Затем была запущена кампания по всей России, начиная от императрицы Марии Александровны и заканчивая зажиточными купцами и крестьянами: русские люди собирали деньги на кресты для собратьев в западных губерниях.

Вскоре на шеях у белорусов появились два миллиона восьмиконечных крестов как зримое свидетельство их принадлежности к русской православной цивилизации. А за крестами пошли православные молитвенники, картины, посвященные русскому государю и русской истории, православные иконы.

Муравьёв исходил из того, что именно здесь проходит граница между русской и западной цивилизациями и принимал все усилия, чтобы белорусские крестьяне оказались по нужную сторону цивилизационной границы. Для этой цели он запустил кампанию реставрации православных храмов, приведенных политикой польских помещиков в упадок. Храмы начали сооружаться в узнаваемых формах русской православной архитектуры — русском и неовизантийском стилях. За короткий срок были построены 98 новых церквей, отремонтированы 126, перестроены из закрытых костелов — 16.

Эти «муравьёвки» вызывают настоящие приступы истерики и у современных русофобов-«змагаров». Особенно их злят истории, когда закрытые католические костелы переделывались в православные храмы, готические и барочные формы менялись на русский стиль. Причём зачастую перестроенным соборам это пошло на пользу даже в чисто эстетическом смысле.

Важнейшим делом Муравьёва стала образовательная политика. Соратник Михаила Муравьёва Иван Петрович Корнилов, попечитель Виленского учебного округа, прославился афоризмом: «Русская школа сильнее русского штыка».

Уже к 1 января 1864 года открылись 389 народных училищ, где преподавание велось на русском языке. Русские дети наконец-то пошли в русскую, а не в польскую школу.

Начали выпускаться исторические документы, свидетельствовавшие об исконно русском характере этого края, преобразовываться экспозиции музеев, где рассказывалось о древнерусском наследии, а не о Польше. То, что сегодня именуется «белорусской культурой», было открыто именно соратниками Муравьёва как доказательство присутствия русской культуры в Западном крае, в противоположность польской.

Начала формироваться западнорусская интеллигенция, которая давала горячих патриотов России. К числу таких людей принадлежал, к примеру, публицист Лукьян Солоневич, газету которого поддерживал гродненский губернатор П. Столыпин. Его сын, великий русский национальный публицист Иван Лукьянович Солоневич писал: «Граф Муравьёв не только вешал. Он раскрыл белорусскому мужику дорогу хотя бы в низшие слои интеллигенции. Наша газета опиралась на эту интеллигенцию… народных учителей, волостных писарей, сельских священников, врачей, низшее чиновничество».

Всего за несколько лет «ментальная Польша» была из Белоруссии вычищена и заместилась Россией. Муравьёвский поворот имел долгоиграющие последствия — до сих пор чувство единства белорусов и русских гораздо прочнее, чем аналогичное самосознание на Украине. И это прямой результат муравьёвской политики, последовательно основанной на русоцентризме. Восхищавшийся Муравьёвым, Александр III начал применять его опыт в масштабах всей страны и именно эта политика и считается следованием принципу «Россия для русских».

Муравьёвская политика оказала чудотворное воздействие и на самих поляков. Польша не просто перестала бунтовать — началась активная интеграция этнических поляков в русскую культуру, давшая в следующем поколении такие феномены как композитор Игорь Стравинский, или маршал Константин Рокоссовский, оба происходившие из русифицированных польских фамилий. Если бы Российская Империя не была бы разрушена в 1917 году, то, скорее всего, за ХХ век не только белорусы и малоросы, но и значительная часть поляков полностью бы интегрировались в русскую культуру.

Муравьёву удалось опровергнуть главный тезис врагов русской нации: мол, дерусификации в Белоруссии, на Украине, в Казахстане, других странах — это некий естественный исторический процесс, идущий в одном направлении: каждое поколение становится всё менее русским, русский мир и русский народ распадаются на части, говорящие на чужих языках.

Муравьёву удалось показать главное: дерусификация — это процесс не естественный и обратимый. При наличии энергичной воли правительства и энергичной политики, при наличии воли к русскости, все процессы можно устойчиво развернуть в противоположную сторону и достичь устойчивого результата. Несмотря на столетие коммунистической национальной политики, а затем незалежной белорусизации, белорусы остаются русскими и уже никогда не станут поляками.

Если какая-то часть России не-русская, или недостаточно русская, то это не потому, что она от природы такова и таков роковой ход истории, а по небрежению или «многонациональской» идеологии в головах у чиновников.

Честь «русского людоеда»

Главный фронт Михаила Муравьёва был не в Вильне и не в Гродно, а в Санкт-Петербурге. Среди имперской бюрократии было чрезвычайно много, не меньше чем сегодня, «многонационалов» — они не скрывали своих симпатий к полякам, говорили, что Муравьёв поступает слишком жестоко, что он «красный», так как предпочитает русского мужика ясновельможному польскому аристократу, что он душегуб и людоед, подрывающий своими действиями престиж Империи, а надо с поляками полюбовно договориться.

Михаил Николаевич так комментировал это в своих мемуарах: «Известно, что большая часть русской аристократии, воспитанная в идеях европейских, без чувства уважения к своей религии и своему отечеству, всегда действовала без убеждений, согласно господствующему направлению на Западе. Для них России и православной религии нет, они космополиты, бесцветные и бесчувственные для пользы государства, и первое место у них занимают их собственные выгоды и своя личность… Таково было увлечение высшей петербургской сферы, что они, подстрекаемые польскою партиею, хватались за все самые нелепые идеи, чтоб только обвинить и обессилить принятые мною необходимые меры к укрощению мятежа».

Иногда следовали открытые демарши. Петербургский губернатор Александр Аркадьевич Суворов, внук великого полководца, благоволивший к полякам, отказался подписать приветственное послание в честь Михаила Муравьёва, и публично назвал того «людоедом». И второй раз вошел в русскую литературу.

Первым разом было упоминание в заключительной строчке пушкинской Бородинской годовщины, так как именно А. А. Суворова в 1831 году отправили с донесением к императору о взятии Варшавы. Второе столкновение с русской поэзией было для Александра Аркадьевича не столь приятным — поэтическую отповедь ему написал сам Фёдор Тютчев:

Гуманный внук воинственного деда,

Простите нам, наш симпатичный князь,

Что русского честим мы «людоеда»,

Мы, русские, Европы не спросясь!..

Как извинить пред вами эту смелость?

Как оправдать сочувствие к тому,

Кто отстоял и спас России целость,

Всем жертвуя призванью своему?

Кто всю ответственность, весь труд и бремя

Взял на себя в отчаянной борьбе —

И бедное, замученное племя,

Воздвигнув к жизни, вынес на себе?..

Кто, избранный для всех крамол мишенью,

Стал и стоит, спокоен, невредим —

Назло врагам — их лжи и озлобленью,

Назло — увы — и пошлостям родным.

Так будь и нам позорною уликой

Письмо к нему от нас, его друзей!

Но нам сдаётся, князь, ваш дед великий

Его скрепил бы подписью своей.

Интересно, что приключения Суворова-внука в русской литературе на этом не закончились — снова он стал её фигурантом в очерках Николая Семеновича Лескова «Иродова работа», начинавшихся с рассказа о том, как А. А. Суворов, будучи губернатором Прибалтийского края, потакал немцам и гнобил русских.

Разумеется, у Михаила Муравьёва были не только враги. Друзей было гораздо больше. Это были патриоты России, уверенные в том, что будущее империи состоит не в том, чтобы стать лоскутным многонациональным государством вроде Австрийской Империи, а, напротив, в том, чтобы она была объединена русским народом и русской культурой.

Огромную поддержку Муравьёву оказывал выдающийся русский публицист, издатель «Московских Ведомостей» Михаил Никифорович Катков. Вот что он писал в статье «Заслуга графа Муравьёва»: «Теперь посреди русского общества никто не осмелится сказать открыто, что Русское государство не должно быть русским в той или другой части своей территории, что русская политика внутри или вне не должна быть национальною; теперь даже злоумышленники и негодяи стараются подделываться под патриотический тон.

Отстаивать единство, целость и национальность Русского государства казалось делом безумным, отчаянным и невозможным; молвить слово против измены и мятежа, грозившего раздроблением России, значило вооружить против себя все стихии.

Всё русское было поражено бессилием и унынием, всё враждебное России заранее торжествовало победу, и Европа ожидала с часу на час, что Россия исчезнет с горизонта, как марево. Минута была критическая!

Граф Муравьёв принял на себя всю ненависть, всю злобу как внутренних, так и заграничных врагов единства и целости России. Деятельность его было проникнута неизменным сознанием, что Литва и Белоруссия могут быть только русским краем.

При нем впервые после долгого времени почувствовалось там присутствие русской силы: загнанное русское племя встрепенулось и приободрилось; всё русское, бывшее доселе в уничтожении, вошло в почет; сами поляки начали, по-видимому, сознавать необходимость отречься от несбыточных мечтаний и обратиться в граждан земли русской…

Мы, русские, не можем не чествовать в нём человека, положившего начало возрождению русской народности, до того времени забитой и загнанной в западном крае России».

Правда, Каткову всё равно приходилось восклицать: «Странная участь русской народности! Русская народность считается у нас господствующею народностью, Православная церковь — господствующею церковью; но малейший признак жизни в русском обществе, малейшая попытка русских людей сгруппироваться для совокупного действия даже против организованной измены и революции, даже для поддержания православия и русской народности против организованной пропаганды, — это кажется нам чем-то странным, чем-то неудобным, даже опасным».

В 1866 году, утомленный трудами, Михаил Николаевич Муравьёв ушел из жизни победителем. Он ещё успел провести расследование покушения на Александра II, совершенного нигилистом Д. Каракозовым, и вопреки общим ожиданиям пришел к выводу, что тут не польский заговор, а болезнь самого отравленного нигилизмом и космополитизмом русского общества.

Испуганный предполагавшимся закрытием своего подрывного журнала «Современник», Н. Некрасов ещё попытался прочесть Муравьёву свою лицемерную оду, на которую тот среагировал с отменным презрением. Вот как описывает эту картину барон Андрей Дельвиг.

«После обеда, когда Муравьёв сидел со мной и другими членами в галерее при входе в столовую залу, к нему подошел издатель журнала „Современник“, известный поэт Некрасов, об убеждениях которого правительство имело очень дурное мнение. Некрасов сказал Муравьёву, что он написал к нему послание в стихах и просил позволения его прочитать. По прочтении он просил Муравьёва о позволении напечатать это стихотворение. Муравьёв отвечал, что, по его мнению, напечатание стихотворения было бы бесполезно, но так как оно составляет собственность Некрасова, то последний может располагать им по своему усмотрению. Эта крайне неловкая и неуместная выходка Некрасова очень не понравилась большей части клуба».

Реванш за подлые «Размышления у парадного подъезда», как видим, был полный.

Михаил Николаевич мирно скончался во сне после освящения устроенной им в своём имении церкви. И даже могила его на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры каким-то чудесным образом дошла до наших дней не разрушенная большевиками.

Ставка на русских

Михаил Николаевич Муравьёв своей политикой сумел показать, что сплочение русского государства и общества во имя общего русского дела возможно, что проведение чистой прорусской политики с опорой на русские кадры дает изумительные плоды, что это самая эффективная для России политика из возможных. «Ставь на русских и не ошибешься», — как бы говорили дела Муравьёва всем и каждому. Имели значение не только его действия, но и сама история успеха.

Одним из последователей Муравьёва был Петр Аркадьевич Столыпин. Его отец был видным соратником М. Муравьёва и И. Корнилова в деле преобразования школ и музеев в Западном крае. П. Столыпин, как и М. Муравьёв, был гродненским губернатором и всю жизнь вполне осознанно старался походить на своего предшественника: и в решительности подавления крамолы; и в умении сочетать наведение порядка с глубокими реформами в интересах русского крестьянина; и в последовательной ставке на величие русской нации.

Не так давно некоторые наши начальники попытались через своих подручных продвинуть идею восстановления памятника Ф. Дзержинскому на Лубянской площади. Их не смутило то, что это памятник кровавому русофобу-террористу до революции, а после революции — организатору красного террора, уничтожившему сотни тысяч и миллионы русских православных людей. В Дзержинском они хотели увидеть символ эффективного и беспощадного государства, власти, которая заставляет с собой считаться.

Но, конечно, если выбирать символ такой беспощадной и эффективной власти, но при этом русской и православной власти, служащей России и русскому народу, а не Польше и не мировой революции, то этим символом должен быть именно Михаил Николаевич Муравьёв. Именно ему следует ставить памятники и на Лубянке и много где ещё, вешать его портреты в чиновничьих кабинетах и проходить в учебниках истории. Надеюсь, доживем и до этого.

Что читать о Михаиле Муравьёве:

1) Бендин, А. Ю. Граф Михаил Николаевич Муравьёв-Виленский — усмиритель и реформатор Северо-Западного края Российской империи: монография. — М.: Книжный мир, 2017;

2) Воспоминания современников о Михаиле Муравьёве, графе Виленском. — М.: Институт русской цивилизации, 2014;

3) Муравьёв-Виленский, М. Н. «Готов собою жертвовать…» — М.: Пашков дом, 2009;

4) Федосов, П. А. Жизнь М. Н. Муравьёва (1796–1866). Факты, гипотезы, мифы. — СПб: Нестор-История, 2021;

5) Федосова, Э. П. Граф М. Н. Муравьёв-Виленский (1796–1866): жизнь на службе империи. — М: Издательский центр Ин-та российской истории РАН, 2015.

Михаил Катков

Философ на газетном троне

Михаил Никифорович Катков (1818–1887) — самая значительная фигура за всю историю русской публицистики. Он сделал свою газету «Московские ведомости» второй после царской (а порой, по совести сказать, и первой) властью в России в 1860–1880‐е гг.: редакция на Страстном бульваре превратилась в настоящий «департамент Каткова», откуда ждали указаний министры, сенаторы, губернаторы, порой даже жандармы.

Слово публициста приобрело политический вес. Причем не при посредстве «общественного мнения», а благодаря собственной убедительности, благодаря тому, что Каткову удалось внести смысл, целостность видения и ясность направления в деятельность государственной машины эпохи Александра II и первой половины царствования его сына. Облеченная в блестящую литературную форму, страстная и, в то же время, строго логичная публицистика Каткова подкреплялась его личным влиянием на множество государственных деятелей — и это позволяло Михаилу Никифоровичу требовать изменения принципов национальной политики, останавливать и хоронить проекты конституции, вводить новую систему гимназического образования, изменять университетский устав и законодательство о судах.

Он представлял себя, свои печатные издания и свою неформальную политическую «партию» как охранную систему, обязанную реагировать на любые угрозы, возникающие с любой страны для государства. В конце жизни, оправдываясь перед Александром III, разгневанным попыткой Каткова диктовать внешнюю политику (Михаил Никифорович требовал заменить пронемецкого «министра иностранных дел в России» Н. Гирса и подталкивал страну к тесному союзу с Францией, каковой и был реализован после его смерти), публицист попросил передать государю: «Я повинуюсь инстинкту сторожевого пса, который не может быть спокоен, чуя недоброе для дома и для его хозяина».

М. Катков в итоге вычеркнул из письма к императору это сравнение, так как осознал, что профессиональный охотник поймет его несколько иначе, нежели понимает он сам — профессиональный философ. Образ «сторожевых псов» постоянно встречается в «Государстве» и других диалогах великого Платона. С ними великий афинянин ассоциирует сословие стражей, которое, руководимое пастухами-философами, должно охранять мир, целостность и могущество государства. «Ведь в нашем государстве мы поручили его защитникам служить как сторожевым псам, а правителям — как пастухам».

Метафизика центростремительного движения

Мы не поймем ничего в идеях Каткова, его политической мысли и политической практике, если забудем о том, что Михаил Никифорович был одним из компетентнейших русских философов первой половины XIX века, последователем одного из величайших представителей немецкой классической философии — Фридриха Шеллинга, в доме которого часто бывал в период, когда обучался в Германии.

«История есть эпическая поэма, составленная в уме Бога. Две главные её части таковы: в первой изображается уход человечества от своего центра к самым дальним пределам, а вторая изображает возвращение. Первая часть — „Илиада“, вторая — „Одиссея“ истории. В первой было центробежное движение, во второй — центростремительное», — в такой поэтичной формуле Шеллинг выразил саму суть своей философии.

Родился Михаил Никифорович в Москве, 1 (13) февраля 1818 года, в семье мелкого чиновника, причём, кажется, ещё дед его не был дворянином. Мать была кастеляншей, то есть заведовала бельем, в Бутырской тюрьме. Жили в нищете, но несмотря на это Катков получил блестящее гимназическое, а затем университетское образование. Когда он сдавал экзамены в Московском университете, инспектор С. Нахимов, брат адмирала П. Нахимова, посылал студентов послушать ответы Каткова, чтобы понять, как надо учиться.

По натуре Михаил Никифорович был типичным «пассионарием» в совершенно «гумилёвском» значении этого слова. Он сочетал фантастическое упорство, волю к знаниям, огромный талант и внутреннюю силу с каким-то кипучим фанатизмом и готовностью крушить всё и вся на пути к цели и не щадить никого и ничего. В. Белинскому, дружившему с ним в молодости, Катков казался диким, необузданным, самолюбивым ребенком, таящим в себе невероятные силы, которые сотрясут все вокруг.

Университет М. Катков закончил в 1838 году, став блестящим филологом. Он начинает сотрудничать в «Отечественных Записках» и «Московском наблюдателе» как переводчик и литературный критик. Помогает В. Белинскому изучать Г. Гегеля. Активно участвует в московских кружках Н. Станкевича, Т. Грановского и А. Герцена — Н. Огарева. Наряду с будущими западниками и революционерами, активно общается и с тяготевшими к шеллингианству славянофилами.

Вопреки постоянно встречающимся в нашей литературе утверждениям, М. Катков никогда не «переходил от Гегеля к Шеллингу». Первые же его статьи проникнуты полноценным шеллингианским мировоззрением. Первая же крупная программная статья молодого автора, — рецензия на «Песни русского народа», изданные И. Сахаровым, опубликованная в «Отечественных Записках» в 1839 году, была выполнена в традициях русского шеллингианства. «Уже из первых вступительных строк виден в авторе ученик профессора Павлова, в пансионе которого он обучался», — вспоминал А. Д. Галахов. Профессор и содержатель пансиона М. Г. Павлов, бывший одним из виднейших тогдашних русских шеллингианцев, заявлял: «Последователи сего Философа теорию его проводят чрез все царства природы с разительным успехом; по сему теория Шеллинга имеет право на преимущество пред всеми доселе известными».

Уже в первом произведении, едва перешагнувший порог двадцатилетия мыслитель предлагают построенную на шеллингианских принципах оригинальную философию русской истории, основных тезисов которой будет придерживаться всю жизнь.

Народ М. Катков рассматривает как единство шеллингианского типа, то есть холистическое, органическое единство, таинственно проявляющееся в индивидуальном и многом: «Народ есть органическое, живое существо, но чисто духовное, а не чувственное. В каждом отдельном предмете части, составляющие его, и единство этих частей, связующее их в одно целое, пребывающее на известной точке пространства, — сопроникаются взаимно и взаимно друг друга условливают. Отнять от предмета это единство — значит рассыпать его на части, значит умертвить его… В народе целость частей существует не явно, как в отдельном предмете: она незрима, она таинственно связует члены народа, по-видимому разрозненные, по-видимому не имеющие никакой внутренней, живой связи. Части народа сами по себе, в их разрозненности, доступны для эмпирического воззрения; но видеть органическое существо в народе, видеть живую связь его частей может только тот, у кого открылись духовные очи».

Начало истории русского народа, следуя принципу шеллингианской космогонии, Катков усматривает в центробежном движении, которым характеризовалась удельная Русь, Russia divisa, как назвал её Шлецер. Это этап творческого превращения тождества во множество (и его распространения, кладущего начало универсуму) и рисует величественную картину центробежного движения русской истории: от первоначального недолгого единства при первых Рюриковичах до предельной раздробленности, в которой русский народ предстает как первотворец и первожертва, рассекающий себя на части.

«Различные коренные элементы, из которых после организовалось государственное тело России, в мгновенном соединении ознакомились друг с другом, вгляделись друг другу в лицо, чтобы после узнать друг друга, и разошлись, не утратив, однако, чувства своего единства, заключавшегося для них в общем центре. Как ни дробились, как далеко ни находились они, этот общий центр никогда совершенно не терял своей притягательной силы. Великое княжество или непосредственно, как высшая сила, или косвенно, как цель стремлений, как игрушка честолюбия удельных князей, было этим центром… Всё назначение сил Руси в продолжение этого смутного периода, по-видимому, состояло только в том, чтобы без всякой определенной цели взаимно гнать друг друга и разбегаться по пространству, чем дальше, тем лучше; все назначение народа заключалось в ужасной необходимости разрывать себя на части и разбрасывать свои члены во все стороны, чем дальше, тем лучше…

Когда же наконец народ свершил по этому направлению всё нужное, когда он занял огромную часть того пространства, которое зовется теперь Европейскою Россиею, когда клуб сил народа размотался до истощения, тогда это разбежное движение должно было прекратиться и смениться новым направлением… Ещё один шаг — и народ достиг бы до последней крайности, и это эксцентрическое движение погубило бы Русь…»

Если бы центробежное движение не сменилось бы центростремительным, то «разбросанные члены народы разъединились бы навеки; каждый из них сосредоточился бы сам в себе и стал бы жить своею собственною жизнию, подобно частям рассеченного полипа…» А если бы после подобного расторжения русские элементы снова соединились бы, то «их сплавила бы не родная кровь: их связал бы чуждый цемент, и это целое не было бы выражением сущности русского народа, не было бы Русью». По всей видимости, под таким «чуждым цементом» вместо родной крови, который мог бы связать русские земли, подразумевается здесь Литва.

На смену центробежному дроблению приходит центростремительное движение, проявление магнетизма, как одного из ключевых понятий шеллингианской натурфилософии. Монгольское нашествие прерывает разбегание Руси, искусственно ограничивает его, а явившееся вместе с тем сердце России — Москва, запускает процесс магнетического стягивания силы и власти.

«От монгольского ига встрепенулось и обнаружилось сердце Руси, боль отозвалась в нём, и кровь вдруг, сначала неровно и бурно, хлынула к нему. Это сердце, дотоле таинственно крывшееся, это сердце — Москва. Магнетическая сила сердца волею или неволею начала привлекать к себе, или, лучше, совокуплять в организм растерзанные члены, — прибегает Катков буквально ко всем доступным образам шеллингианской натурфилософии. — Всё больше и больше, всё могущественнее и ровнее текла по возникшим и ежечасно укреплявшимся жилам кровь к средоточию своего обращения, перерабатывалась в нём в жизненную теплоту, которая, в свою очередь, всё с большею силою струилась к периферии и оживляла охладевшие члены. Период монгольского ига справедливо называется периодом усиления Москвы. И чем больше усиливалась Москва, тем всё больше и больше ржавили монгольские цепи, — оне, наконец, перержавели и спали сами собою. Иоанну III не стоило никакого усилия освободиться от ига: он сбросил его с себя, как сбрасывают ветхую и уж ненужную одежду».

Размышление о «Песнях русского народа» выливается у Каткова в настоящий гимн русской истории, выработавшей такой оригинальный и значительный исторический феномен как Русское государство по своей жизненности и «силе ассимилирования» (ассимиляция станет основой катковской идеологии национальной политики), превосходящей Рим: «Кто же после этого скажет, что жизнь русского народа была бесплодна? Кто будет жаловаться, что он во все время своего продолжительного существования ничего не совершил, ничего не породил? Но разве легко было выработать этот организм, перед которым мы остановились теперь в благоговейном изумлении? Разве ничего не значило породить эту неодолимо мощную и внутри и вне, эту необъятную монархию? Разве эта монархия не свидетельствует о дивной силе народа, её создавшего? Какое государство, укажите, может сравниться с нею по объему и могуществу, и по изумительной силе ассимилирования? Не Рим ли, это отвлеченное, мертвое единство частей, не знавших и не хотевших знать друг друга? Но и самый Рим — разве не дорогою ценою купил он всемирное владычество, разве не вся жизнь его была приготовлением к этому владычеству? разве страницы его истории не так же мрачны? И какая бесконечная разница: Рим, который в продолжение всего своего развития готовился к смерти, Рим, который, достигнув апогея, начал жить, — и Русь, которая беспрерывною борьбою с смертию достигла торжественной великой жизни, Русь, которая начала тогда жить всею полнотою свежих сил, когда стала на вершину необоримого могущества!..»

Тот же прием он применяет и к анализу уже не государственности, а самóй русской цивилизации, предлагая довольно оригинальную концепцию русской культуры, основанную на разливе и разбегании, как на основном аффекте русской души, связанном с постоянным ощущением безотчетного недовольства.

«Загнанная внутрь самой себя горькою, злою действительностию, вся сосредоточенная в безнадежном чувстве уныния, русская душа вдруг приходила в судорожное потрясение, разрывала поглощавшее её чувство, выбивалась из самой себя, с неодолимою силою разбегалась во все стороны, низвергая и уничтожая всё встречное, разливалась и терялась в бесконечности пустого пространства. Ничто не было сильно удержать этот могучий разлив… Не будучи в силах представить себе содержания исполинского могущества, которое впоследствии должен был наполнить её дух, она вся предавалась ощущению отвлеченного, чисто формального могущества и упивалась им, не переводя дыхания. Вот значение того, что мы обыкновенно зовем разгулом русской души, которая тешится своими силами, разрывая ими мелочные путы тесного быта, и, не направляя их ни на что, разливается в них чем дальше, тем лучше».

Манифестом русского разгула является мир русского былинного эпоса. «Это мip, созданный из русского разгула, заселенный русским разгулом, живущий разгулом, и в то же время это мip органических, сосредоточенных и крепко в себе замкнутых форм; это мip, в котором всё бежит, и льется, и разливается вдаль и в котором, однако ж, всё имеет живой образ на себе и центр внутри себя».

Но вот разрозненная богатырская сила русского эпоса концентрируется в одном лице, в одной фигуре — царе, собирателе власти, Иоанне Грозном.

«Русь, начавшая себя чувствовать цельным организмом, перестает уже дробить свой идеал и выражать его в целости многих отдельных лиц: она сосредоточивает и совокупляет его весь — в одном лице великого монарха. Она собрала всю свою силу, которую прежде фантазия разливала в подвигах богатырей, в новогородском вольничанье, в удальстве, и влила её всю в одного человека и любовалась ею во всех действиях этого человека… Перестав быть силою физическою и сосредоточившись из удалого разгула, она засверкала духовным огнем в очах властелина: она стала сердцем царевым.

Но так как организм Руси не приял ещё в себя своей доли из духа всемирно-исторического, так как Иоанн не был сам Петром, а был только предтечею Петра, то и сила его, хотя уже и сосредоточенная, не приняла ещё своего средостремительного направления и оставалась в прежней неопределенности. Оттого и огонь, горевший во взорах Иоанна, палил и жег, а не грел; оттого и сила его обнаруживалась не во всеобъемлющей благости, а прорывалась разрушительной грозою».

Ни о каком «переходе от Гегеля к Шеллингу» применительно к Каткову говорить не приходится. Катков был шелллингианцем по картине мира с самого начала своей писательской карьеры и обсуждать можно лишь изменения в степени его владения философским методом, материалом шеллингова учения и особенности применения этого учения к политическому анализу.

В целом же сформулированная в рецензии на «Песни русского народа», изданные И. Сахаровым, шеллингианская интерпретация русской истории останется для М. Каткова доктринальной основой на протяжении всего его творчества. Образ «силы, так тяжко и так медленно слагавшейся в северовосточных пустынях Европы», стягивающей все разрозненные элементы силы в целокупное могущество, чтобы от внешней государственной мощи перейти к внутреннему творческому росту, кочует из одной катковской статьи в другую.

С московскими кружками Катков расходится по личным причинам. Он был единственным из кружка Н. Огарева, кому нравилась его жена, Мария Львовна. Вся остальная компания её ненавидела, считая недуховной обывательницей, которая стремится увести Огарева от товарищей. Впрочем, интерес товарищей был вполне практическим: Н. Огарев был очень богат и кружки в значительной степени опирались на его помощь, — правда, в ходе свободолюбивых прогрессивных экспериментов к концу 1840‐х гг. Огарев разорился. Михаилу Каткову Марья Львовна искренне нравилась — их дружба переросла в короткий, закончившийся скандалом роман.

Весной 1840 года, будучи у Огаревых, М. Бакунин зачем-то вломился в комнату Марьи Львовны (впрочем, может быть, будущий наставник С. Нечаева просто шпионил?) и застал Каткова, сидевшего у ног Огаревой и положившего голову ей на колени. Разумеется, всё было немедленно пересказано не только Огареву, но и всем желающим, и отношения Каткова с «кружковцами» были порваны.

М. Катков почти без средств решает ехать учиться заграницу, в Германию. Без средств потому, что издатель В. Поляков обманывает его с гонораром за перевод «Ромео и Джульетты». Однако перед отъездом М. Катков случайно встречает в одном из петербургских домов Бакунина, обвиняет его в подлости и затевает с ним ссору. М. Бакунин по-барски тянется к палке, но валится под градом катковских оплеух. В итоге стороны договариваются о дуэли заграницей, но М. Бакунин попросту скрывается и заминает дело.

М. Катков посещает Францию, Бельгию и Германию. Учится в Берлине у Ф. Шеллинга, едва не женится на его дочери. Возвращается он в Россию убежденным патриотом и столь же убежденным «западником». Однако совсем не того толка, что доморощенные левые западники. Катков считает Россию великой европейской нацией, которой предстоит занять свое место в ряду других. Вместе с историком С. М. Соловьевым и физиком П. М. Леонтьевым он создает свое крыло западников.

С 1845‐го по 1850 год Катков был адъюнктом по кафедре философии Московского Университета, а опубликованная им в журнале «Пропилеи» работа «Очерки древнейшего периода греческой философии» представляет собой весьма глубокий и оригинальный взгляд на развитие древнегреческой метафизики в эру досократиков.

Неожиданный взгляд на Каткова как на метафизика дает выдающийся философ Владимир Соловьев — совсем не сторонник Каткова в политике: «Я был тогда доцентом Московского университета по той самой кафедре, с которой некогда преподавал Катков. Наши разговоры нередко касались философских предметов. Катков говорил очень своеобразно: отрывочными краткими изречениями и намеками… Я с удовольствием слушал эту импровизацию, будучи вполне единомышленником Каткова в метафизике». В убеждении, вносимом Катковым во всякое политическое дело: «главное — принцип, установлен принцип — дело выиграно», В. Соловьеву слышался «старый шеллингианец».

Принципиальная, философская, метафизическая сторона вопроса для М. Каткова была главной всегда и во всём. И констатация этого факта даст нам возможность понять катковскую политику как целостную систему, вытекающую из постижения античной метафизики. Русская политика «катковского» направления вытекает непосредственно из метафизики движения в платоновском «Тимее».

«Платон различает, во‐первых, круговратное движение натуры тождественной, неделимой, самостоятельной, как бы духовной, во‐вторых круговращение натуры лишенной самости, делимой, натуры в которой всё друг друга исключает и всё относится как другое к другому… Первое движение — движение натуры самостоятельной или тождественной… Цель этого движения есть сосредоточение, это движение есть стремление удержаться в самом себе, в своей чистой активности… Второй круг противоположен первому… Одно по необходимости тяготеет к другому, а будучи предоставлено самому себе оно бежало бы прочь, в безграничность… Если в первом собственное стремление движущегося есть стремление к центру, то во втором собственное движение есть бег от центра». Платон, в интерпретации Каткова, видит в центростремительном движении высшее достоинство, связанное с активностью, во втором же, центробежном, лишь низшую форму движения.

Итак, движение к центру, к единству, к неделимости есть проявление духовной активности, самостоятельности, высшей природы. Движение центробежности, деление, сепаратизм, разбегание — есть упадок и смерть души. Такова восходящая через Шеллинга к Платону метафизическая основа мировоззрения М. Н. Каткова. И совершенно очевидно, что именно эту основную мысль мы видим в его политических идеях, публицистике и государственной деятельности.

«Катков давно стал знаменем, символом известных стремлений. Соединим их в одно: он есть символ всего центростремительного в нашей земле, устремляющегося к центру, к сосредоточению; в противовес иным центробежным силам, также обильно развитым в нашей земле, — силам, разбегающимся от центра к периферии, стремящимся разорвать целость нашего сознания, целость истории нашей, наконец, целость нашей территории. Можно без преувеличения сказать, что в его личности вдруг ожила и заговорила старая Москва, Москва Калиты, Иоаннов, первых Романовых, и, заговорив, — покрыла своим голосом новую Россию в самый тяжкий и смутный период её существования, когда она „разделишася на ся“. Этот профессор университета, автор „Очерков древнейшего периода греческой философии“, был силен не тем, что дала ему школа, не тем, чему выучился заграницею, хотя всему, чему учился, он учился хорошо; он силен был дедовской землей, которую носил за пазухой своей рубахи, под новым сюртуком; силен был самосознанием Минина, которое в половине XIX века и вооруженное всеми средствами новейшего образования явилось ни в чём неизмененным против своего древнего выражения», — так чрезвычайно удачно резюмировал катковскую идею Василий Розанов.

В 1850 году, с началом суровой «реакции» на революции 1848 года, преподавание философии в университетах фактически упраздняется и М. Катков остается без кафедры. Однако с помощью университетского попечителя графа С. Строганова он получает в редактуру университетские «Московские ведомости» и быстро делает из них интересную газету. Пытается он основать и собственную газету или журнал, что было сделать довольно сложно — количество «издательских лицензий» было крайне ограниченным и фактически надо было либо перекупать издание у других, или получать разрешение на восстановление прежнего издания.

Государство или революция? Катков против Герцена

Лишь в 1856 году, с началом «оттепели» Александра II, Михаил Катков получает разрешение восстановить старый «Сын отечества» под названием «Русский вестник».

Журнал быстро становится центром «партии реформ», в которой одновременно состояли и западники, и славянофилы. Однако вскоре отделяются славянофилы с «Русской беседой», Катков спорит с ними по вопросу об общине, которую считает пережитком и фискальной выдумкой («Русский Вестник» в это время предвосхищает идеи столыпинских реформ). Катков в это время выступает как либеральный консерватор и убежденный англофил, сторонник просвещенного либерализма с опорой на жизненные силы нации. Он выступает за расширение местного самоуправления, доверие между властью и народом, реформы, ведущие к улучшению общества. Чтобы иметь большие возможности влиять на политику, Катков наряду с «толстым журналом» приобретает ежедневную газету — ею становятся родные ему по прежнему редакторству «Московские ведомости».

Катков выступает глашатаем западнического либерализма на «англоманский» манер. Однако вскоре выясняется, что главные полемические силы надо расходовать не на переубеждение неготовой к реформам косной бюрократии (она стараниями царского брата Константина Николаевича едва ли не поголовно была либерализована), и не на обмен критическими стрелами с друзьями-врагами славянофилами, а на последовательное противостояние мутной волне нигилизма, поднимаемой всё более сдвигавшимся влево А. Герценом с его заграничным «Колоколом», Н. Добролюбовым и Н. Чернышевским в «Современнике», Д. Писаревым и Г. Благосветловым в «Русском слове»…

Главным врагом Каткова становится «Современник» и группирующиеся вокруг Добролюбова и Чернышевского начинающие «нигилисты». Не имея возможности нападать на власти прямо, нигилисты выбирают своей целью «Русский вестник», который атакуют в совершенно «падонкоффской» как бы мы сейчас сказали манере, используя, прежде всего, сатирическое приложение к «Современнику» — «Свисток». Сперва свистунов пытается осадить даже А. Герцен, но вскоре «Колокол» начинает звать к революции и топору, присоединяясь к нападкам нигилистов на М. Каткова — английские покровители первого русского диссидента дали сигнал «фас».

Вместо продуманных модернизирующих страну реформ начинает маячить призрак подначиваемой из-за границы революции. Призрак тем более грозный, что император и высшая бюрократия за прошедшие несколько лет сами приучили чиновников Империи всех рангов считать герценовский «Колокол» изданием в котором написано то, что царская власть скажет завтра. А герценовский тон становится всё более развязным и подстрекательским, на фоне возникавших один за другим пожаров, создававших ощущение, что Российская Империя уже на пороге революции и анархии.

И тогда Катков решается нанести «Искандеру» (псевдоним А. Герцена) публичную политическую пощечину.

«Недавно случилось нам упомянуть о русских агитаторах, проживающих комфортабельно за морями: разве то, что они делают, не те же поджоги? Или так они невинны, что не понимают, к чему клонятся их манифесты? Или они думают, что возбуждать стихийные страсти, которые так же мало разбирают свои жертвы, как и пожары, которые так же сопровождаются всеобщими бедствиями, падающими на бедных и богатых, на честных и бесчестных или ещё более на первых, — не значит поджигать, особенно когда проповедники живут весело в сторонке и ещё менее обыкновенных поджигателей рискуют своею особой. Разве это не одно и то же? Разве это ещё не хуже? Разве нельзя ожидать всего от людей, которые действуют таким образом?

Наши заграничные réfugiés[19] (мы хорошо знаем, что это за люди) находят, что Европа отжила свое время, что революции не удаются в ней, что в ней есть много всякого хлама, препятствующего прогрессу, как например: наука, цивилизация, свобода, права собственности и личности, и вот они возымели благую мысль избрать театром для своих экспериментов Россию, где, по их мнению, этих препятствий нет или где они недостаточно сильны, чтобы оказать успешный отпор. Они пишут и доказывают, что Россия — обетованная страна коммунизма, что она позволит делать с собою что угодно, что она стерпит всё, что оказалось нестерпимым для всех человеческих цивилизаций. Они уверены, что на неё можно излить полный фиал всех безумств и всех глупостей, всей мертвечины и всех отседов, которые скоплялись в разных местах и отовсюду выброшены, что для такой операции время теперь благоприятно, и что не надобно только затрудняться в выборе средств. Все эти прелести с разными гримасами появлялись в русских заграничных листах, все воспроизводятся и развиваются в подметных прокламациях, которые появляются в самой России и которые были бы невозможны нигде, кроме России…

Превратится в смешное воспоминание тот чудовищный поразительный факт, оскорбляющий теперь до последней глубины наше народное чувство, тот факт, что несколько господ, которым нечего делать, несколько человек, неспособных контролировать свои собственные мысли, считают себя вправе распоряжаться судьбами народа с тысячелетнею историей (бедный тысячелетний народ, за что суждено тебе такое унижение?), предписывая законы его не учащейся молодёжи и его недоученным передовым людям. В далекой перспективе воспоминания станет также смешон, а не отвратителен этот осторожный и благоговейный тон, с которым говорят у нас о вышеупомянутых законодателях даже те из нашей пишущей братии, которые в душе или исподтишка осмеливаются роптать и негодовать на них».

Пощечина получилась на удивление звонкой. А. Герцен воспринял слова «мы хорошо знаем, что это за люди» как намёк на его позорную связь с женой Н. Огарева и разразился истеричной ответной статьей: «Вы, вероятно, не станете отрекаться, — писал Герцен, — что под словом заграничные réfugiés вы разумели нас, издателей „Колокола“, и потому позвольте вас спросить: Какие же мы люди, г. Катков? Какие же мы люди, г. Леонтьев? Вы ведь хорошо знаете, какие мы люди, — ну какие же? Если в вас обоих есть одна малейшая искра чести, вы не можете не отвечать; не отвечая, вы меня приведете в горестное положение сказать, что вы сделали подлый намек, имея в виду очернить нас в глазах вашей публики. Говорите всё… в нашей жизни, как в жизни каждого человека, жившего не только в латинском синтаксисе и немецком учебнике, но в толóке действительной жизни, есть ошибки, промахи, увлеченья, но нет поступка, который бы заставил нас покраснеть перед кем бы то ни было, который бы хотели мы скрыть от кого бы то ни было».

Недавний диктатор прогрессивной мысли предстал после ядовитых насмешек М. Каткова в образе обиженной истеричной барышни. Перед А. Герценом впервые не трепетали. Над ним смеялись. Довершал порку Катков уже серьёзным тоном, вскрыв нравственное убожество Герцена как подстрекателя революции.

«„Ну, какие же мы люди?“ — спрашивает он. Какие же вы люди? Да не совсем вы люди честные!

Пусть он подумает, какая дрянь должен быть тот человек, в котором при полном отсутствии всякого внешнего контроля, всякого принудительного ограничения не оказывается чувства самоответственности, побуждающей человека отдавать себе полный и строгий отчет в каждом слове и деле. Он величаво отвертывается от мелких людишек, которые продают за деньги свои услуги и Богу, и дьяволу. Он ударит себя по карману и скажет с гордостью: „А я вот за деньги не продам своей совести!“ Но нечестные побуждения бывают всякого рода: не в одних деньгах сила, кресты и перстни те же деньги. Он также величаво отвертывается и от тех, которые кривят душой из угодливости, из тщеславного искания почестей и продают себя за чины и за власть. Он истощает свое острословие на генеральские чины и мундиры…

Но пусть он осмотрится в том особом мире, среди которого он живет и действует: там есть свои мундиры и генералы. Пусть он подумает, как он живет в этой республике разно-племенных выходцев и политических агитаторов всех сортов. Сначала он ухаживал за великими этого особого мира, добиваясь их интимности, собирал их записочки и предавал их тиснению, хотя в этих записочках часто ничего другого не значилось, кроме „здравствуйте“ и „прощайте“ или приглашения на чашку чаю. Ухаживая за великими, он, наконец, и сам захотел сделаться великим. Мадзини — представитель Италии; ему надобно сделаться представителем России.

И вот тайная пружина его деятельности; вот на что употребил он свою свободу и представившиеся ему средства действия. Вот чем он дурманил себя, вот за что он продал свою совесть…

Все эти выходцы имеют какое-нибудь политическое значение; каждый опирается хоть на что-нибудь положительное, каждый примыкает хоть к чему-нибудь определенному в своем народе, каждый знает, чего он хочет. Чего же захотел и на что опирается наш фразеолог? Ему захотелось что-нибудь значить между этими знаменитостями и стать генералом от революции.

Родина его не разделена и не находится под иноземным политическим игом; тяжкая и трудная история создала её великим цельным организмом; русский народ, один из всех славянских, достиг политического могущества и стал великой державой; благодаря ему славянское племя не исчезло из истории как чудское и латышское; но эту судьбу купил он ценой великих усилий и пожертвований. Государственное единство есть благо, которым русский народ дорожит и должен дорожить, если не хочет обратить в ничто дело тяжкого тысячелетия и исчезнуть с лица земли. Это основа его национального бытия, купленная дорогой ценой, и он должен крепко держаться её, и он крепко её держится. Но настала пора, когда задержанные и подавленные прежним развитием силы должны вступить в действие; настала пора внутренних преобразований, которые должны воскресить эти силы…

В чем же состоит задача честного писателя, сколько-нибудь мыслящего и действительно любящего свою родину? Брожению ли этому способствовать или созидательному делу? Запутывать ли дело всякой негодной примесью, капризами и фантазиями и вызывать губительные реакции, или разъяснять и упрощать его, и сосредоточивать общественное внимание на элементах существенных и бесспорных? <…>

Может ли он, положа руку на сердце, сказать, что он так действовал? Он не действовал, он юлил и вертелся, ломался и жеманничал, бросался под ноги всякому делу; он умел только смущать, запутывать, вызывать реакцию. Перед каждым практическим вопросом он раскрывал бездну своего пустого и бессмысленного радикализма и только пугал, раздражал и сбивал с толку. Результаты его деятельности на виду: было ли сказано в его писаниях хоть одно живое слово по тем реформам, которые у нас совершались, по тем вопросам, которые у нас возникали?

Что путного было сказано, например, по поводу крестьянского дела, самого капитального и самого трудного? Ничего, кроме тупоумных разглагольствований г. Огарева и сценических вскрикиваний г. Герцена. Они то ругались холопски, то с приторной аффектацией, более оскорбительной, чем их грубости, выражали свое сочувствие: „Ты победил, Галилеянин!“ — кричал наш Мадзини, стоя на одной ноге, как балетмейстер. Было ли хоть что-нибудь разъяснено, было ли хоть в одном слове видно желание сказать что-нибудь серьёзно обдуманное? Было ли сказано хоть одно слово, в котором мог бы узнать себя какой-нибудь положительный интерес, важный для страны, дорогой для народа, — не для сочиняемого в фантазии, а для настоящего, живого русского народа? На что опирались издатели „Колокола“? Что имел за собой наш генерал от революции?

Он опирался на то, от чего мы должны во что бы то ни стало отделаться; он опирался на то зло, которое выработалось и скопилось у нас за прежнее время. Единственная сила, на которую он опирался, есть не что иное, как бессилие нашей общественной цивилизации, бессилие нашего общественного мнения, бессилие нашей казенной науки и тот внутренний разлад, который господствует между мыслью и жизнью, — жизнью, которая идет сама по себе, и мыслью, которая сочиняет для неё в облаках формы и утопии. Силы этой оказалось довольно, — оказалось довольно разгулявшейся бессмыслицы и идиотизма, пустившегося мыслить, и невежества, принявшегося поучать, и безмозглой мечтательности, схватившейся за дело. Силы этой оказалось довольно, и он не без гордости мог явиться в совет генералов и занять там приличное место как представитель русского народа. И вот для этой-то чести, ради этого высокого чина наш герой не усомнился пожертвовать своей совестью…

Он достигает своей цели; он принимает поздравления и адресы и участвует на совещаниях о всемирной революции. Он усиливает свою пропаганду и ещё пуще принимает тон пророка и окончательно отождествляет себя с русским народом; он вступает в переговоры с представителями других держав и, великодушный потентант, готов поступиться своими владениями и соглашается решить судьбу некоторых провинций…»[20]

Последняя пощечина оказалась пророческой. Пройдет всего полгода и А. Герцен окончательно уничтожит себя в глазах русского общественного мнения безоговорочной поддержкой польских мятежников, которых он будет подстрекать убивать «гадких русских солдат». И напротив, Катков выступит во всем величии своей роли «Кузьмы Минина» русского слова и русской мысли.

«Новый Минин» во всеоружии слова

Идея русского единства, недопущение ни малейшего сепаратизма, — это именно тот принцип, защита которого вознесла Каткова на политический олимп в эпоху польского восстания 1863 года. Отторжение Польши казалось тогда неизбежным, самые смелые государственники надеялись лишь, что удастся удержать в составе России Белоруссию, Украину и Литву, но и на это надежды было мало — всюду сновали шайки инсургентов и терроризировали русских крестьян, а пораженной параличом либерального реформизма власти нечего было противопоставить польскому национализму и горделивому духу цивилизационного превосходства. Тогда-то и создалась в русском обществе страстная проповедь редактора «Московских ведомостей», нашедшая немедленный отклик не только в высоких кабинетах, не только в умах образованной патриотической Москвы, но и в сердце простого московского народа.

«Поляки, вон, десять губерний оттягать хотят, а с чужих краев к ним идет подмога великая!.. Верно слово!.. Всё как есть в газетах пропечатано! А мы-то что?.. Не то мало у нас народу? Пускай Государь слово скажет, прочтут по церквам, так вся Москва подымется, а куда Москва — туда и весь народ», — вспоминал тогдашние народные толки участник подавления мятежа князь Н. Имеретинский и связывал это «в газетах пропечатано» именно с «Московскими ведомостями».

11 января 1863 года на всей территории Царства Польского и Западного края мятежники атакуют русские гарнизоны. Начинается террор — русских солдат и жен офицеров убивают из-за угла, верных подданных русского императора вешают специальные «жандармы-вешатели» во главе банд которых стоят католические ксендзы. Местные власти, во главе с главным либералом тогдашней России великим князем Константином Николаевичем, беспомощно смотрят на то, как контроль ускользает из их рук и уговаривают Санкт-Петербург лишь об одном — не применять репрессий. Тем временем западные державы видят, что наступил удобный повод добить Россию, униженную Парижским миром 1856 года. Они требуют признать повстанцев воюющей стороной, начать переговоры, созвать международную конференцию по польскому вопросу. Повстанцы же требуют восстановления Польши в границах 1772 года.

Катков так описывал это время позднéе: «Живо вспоминаются нам события того времени: как русским солдатам плевали в лицо, как их изменнически перерезали, как русской женщине нельзя было показаться на улице в Вильне, не опасаясь быть оскорбленной; как наша администрация давала дурачить себя и плясала либеральный канкан под дудку то белых, то красных вожаков „польской справы“, как сами русские власти помогали этим вожакам набирать и дисциплинировать армию, и как напирала на нас европейская интрига, и как, наконец, наше оскорбленное народное чувство, воспрянув, расправилось и с европейской интригой и с польским мятежом».

Но пока русская «свободная печать» по польскому вопросу молчит. Нигилисты по рукам и ногам повязаны польской интригой и играют роль пятой колонны внутри страны. Славянофилы говорят что-то невнятное, пишут о борьбе великих культур, намекая на то, что «у поляков своя правда». И здесь-то и раскрывается все величие фигуры Каткова — он один, оказывается, имеет ясные принципы и готов без всяких компромиссов проводить их в жизнь.

Идеология Каткова проста — последовательный русский имперский национализм. Польша — часть России, на её территории должны без изъятия действовать все русские законы. Мятежники должны быть жёстко разгромлены. Русское (великороссы, малороссы, белорусы) население должно быть освобождено из-под национального гнета польских помещиков и должен быть осуществлен передел земли в пользу русских. В культуре необходима политика последовательной русификации и призыва на Запад чиновников из русских губерний. Всякие международные претензии на суверенную территорию России должны быть жестко отвергнуты, причем не надо бояться и войны.

Каждый день «Московские Ведомости» рассказывали о новых зверствах поляков, сдирая с мятежа всякий романтический ореол. Каждый день М. Катков писал передовицу за передовицей, посвященные не только мятежникам, но и критике пассивности властей Царства Польского и Западного края. Каждый день Катков разъяснял: если поляк может любить свою родину, то и русскому позволено любить свою; если поляк хочет за свою Речь Посполиту убивать русских, то значит русский, за Российскую Империю, должен утопить в крови поляков.

«Статочное ли дело, чтоб из двух соединенных народностей одна, и именно завоеванная, пользовалась большими льготами, чем другая, и именно главная и господствующая? <…> Возможное ли дело, чтобы льготы давались побежденным в ущерб победителям? Народ, утративший свою свободу, потому что не умел ею пользоваться, получит преимущество перед народом, который с беспримерным самопожертвованием понес все тягости для утверждения своего государственного единства, который в своей истории ни разу не пошатнулся и всё, чем пользуется, купил не браками, как Австрия, а кровью и пóтом. Народ, который с Божьего помощью одолел всех своих врагов, должен стать подножием своему побежденному сопернику…»

Михаил Катков посвящал газете весь день. Это был действительно настоящий фанатик. Днем проводил встречи, хлопотал о делах, давал указания о статьях, ночью, плохо видящий, диктовал свои знаменитые передовицы. Отсюда совершенно особая интонация катковских текстов — когда закрываешь книгу, создается впечатление, что прервался долгий, взволнованный монолог, паузы между частями которого достаточно произвольны. В конце большинства статей так и ждешь пометки: «продолжение следует» и часто она там действительно стояла. За 24 года передовиц набралось на 25 томов посмертного издания. В передовицах он говорил обо всём: внутренней, внешней и национальной политике; религии, культуре, идеологии; финансах, тарифах, железных дорогах.

Катков был блестящим мастером и аналитического обзора, и политической проповеди, и хлесткого злого фельетона, как, например, статья «Совпадение интересов украинофилов с польскими интересами» (о затевавшемся «украинском» движении) или убийственная характеристика М. Бакунина — «Кто наши революционеры». Будучи блестящим филологом, он владел словом как никто до и после среди русских публицистов.

В 1863 году самоотдача Каткова быстро принесла плоды. Началось, по сути, национальное восстание русских против собственного отупения, трусости и нигилизма. Простые рабочие отслужили панихиду в московских церквях по убитым русским солдатам. Дворянство и купечество с подачи М. Каткова организовало подачу «адресов» поддержки Государю Императору. Правительство наконец-то начало принимать жесткие антиреволюционные и антипольские законы, сделав ставку на указанную М. Катковым «русскую» карту в земельном вопросе Западных губерний.

«Два имени были у всех на уме и на языке: Муравьёв и Катков, — вспоминал князь Н. Имеретинский. — В какой мере был знаком умиротворитель Литвы с московским писателем до восстания, я не знаю. Народное бедствие сравняло, сблизило их, а сравнивать этих двух людей было очень трудно. Один являлся во всеоружии власти, имея в руках государственный меч, врученный ему самим монархом с обширными полномочиями. В руках Каткова было одно только перо. Он был частным человеком, почти без всякого официального или служебного положения. Однако из сближения этих двух полюсов сверкнули молнии, испепелившие крамолу до самого корня! Не буду говорить о тогдашних статьях Каткова, они слишком общеизвестны. Не буду распространяться и о том, с каким жгучим интересом прочитывал я „Московские ведомости“. Едва ли ошибусь, если скажу, что с ними народ переживал душою и умом каждый день и час смутного времени. Эти статьи укрепляли, ободряли и вдохновляли самого Муравьёва. Говорю не наобум, потому что слышал это от самого Михаила Николаевича».

«Катков пишет дельно, убедительно, потому что не боится писать. Это прямой народолюбец, воистину русский человек! Он зорко смотрит, далеко видит и дело понимает так, как оно есть! Дай Бог, чтобы все так понимали!..» — передавал князь Н. Имеретинский отзыв о М. Каткове самого М. Н. Муравьёва.

Национальная доктрина Каткова

Заслуга Михаила Каткова в деле подавления мятежа, грозившего гибелью Российской Империи, заключалась, прежде всего, в полемике с теми идейными течениями в русском обществе, которые готовы были проявить к польскому сепаратизму снисходительность, а к польской русофобии — понимание. Западники и революционные демократы поддерживали поляков, как нацию европейскую и просвещенную, которой постыдно пребывать под гнетом «противных» (по выражению А. Герцена) русских. Представители высшей бюрократии из т. н. аристократической партии испытывали классовую солидарность с бунтующими польскими панами (одним из основных мотивов восстания было нежелание польских панов освобождать крестьян по сформулированным в царском манифесте правилам). Даже славянофилы видели в польской проблеме «роковой вопрос», признавая право польской народности на самостоятельность. И только Катков без всяких компромиссов видел в мятеже вызов тому принципу государственного и национального единства, который он считал высшим законом жизни.

В Российской империи мыслима только одна нация — русская.

«Решительно настаиваем, что в Российской империи нет и не может быть другой национальности кроме русской, другого патриотизма, кроме русского, причем мы вполне допускаем, что русскими людьми и русскими патриотами могут быть, как и бывали, люди какого бы то ни было происхождения и какого бы то ни было вероисповедания». Катков был сознательным защитником идеи русской гражданской нации: «Национальность есть термин по преимуществу политический… Для того, чтобы быть русским в гражданском смысле этого слова, достаточно подданства».

Тем немыслимей для Каткова было бы навязываемое сейчас различение «русских» и «россиян». Для него русская нация открыта для человека из любого племени. Но в иерархии племен в Империи на первом месте для него мыслимо только русское. Катков был шокирован и подавлен, когда Александр II однажды произнес перед польской депутацией речь со словами: «Я люблю одинаково всех моих верных подданных: русских, поляков, финляндцев, лифляндцев и других; они мне равно дороги». Ему показалось это провозглашением принципа безнародности верховной власти в России, «медиатизацией» русского народа, превращающей его из носителя действующего государственного начала в одну из многих групп подданных, которые монарх вроде бы одинаково любит, а на деле — одинаково равнодушен.

«Нас приготовляют к покушению на самоубийство мыслию о страшной разноплеменности народонаселения русской державы… Россия есть ни что иное как химера; в действительности же существуют двадцать наций, которым эта химера, называемая Россией, препятствует жить и развиваться самостоятельно. Двадцать народов! Каково это! А мы и не знали, что обладаем таким богатством… мы думали, что под русской державой есть только одна нация, называемая русской, и что мало государств в Европе, где отношения господствующей народности ко всем обитающим в её области инородческим элементам были бы так благоприятны во всех отношениях, как в русском государстве!».

Каткова не могло не возмущать то, что тогдашняя российская бюрократия смотрела на русский народ с подозрением и отчуждением (с тех пор ситуация только ухудшилась многократно): «Странная участь русской народности! Русская народность считается у нас господствующею народностью, Православная Церковь — господствующею церковью;

но малейший признак жизни в русском обществе, малейшая попытка русских людей сгруппироваться для совокупного действия даже против организованной измены и революции, даже для поддержания православия и русской народности против организованной пропаганды, — это кажется нам чем-то странным, неудобным и даже опасным».

Для самого Каткова русский народ всегда был на первом месте. Именно в нем он видел носителя идеи Российского государства, выстрадавшего его столетиями. И потому выступал как против уравнивания русских с другими народами, так и против неразборчивости в вопросах миграции.

«Первый признак порядочной семьи состоит в том, что в ней принимаются лица лишь с выбором, а не первые попавшиеся. Благоразумно ли слишком поспешно равнять с членами этой семьи, предки коих выстрадали нынешнюю Россию, первых встречных, кто только натолкнется, не имея гарантий благонадежности их, кроме желания принять наше подданство и получить соответствующие выгоды?»

Михаил Катков решительно выступает против миграционной всеядности, зато он видит благо в русификации. Большевистские пропагандисты и польские революционеры сделали всё, для того, чтобы понятие русификации превратилось в ругательство. Еще бы — ведь русификация предотвратила полонизацию Западной Украины и Белоруссии. Для Каткова же, бывшего главным идеологом политики русификации она означало приобщение народов к высшей культуре, к развитой русской цивилизации, к образованию, к языку и словесности мирового значения.

Забудем ли вклад самого Каткова как редактора «Русского вестника» в золотой век русской литературы — И. Тургенев, Л. Толстой, Н. Лесков — это всё «катковские» авторы. Ф. М. Достоевский без щедрых авансов М. Н. Каткова просто не выжил бы в самые трудные моменты своей жизни, когда оказался без средств с беременной женой за границей. Абсолютные вершины русской и мировой литературы никогда не были бы созданы без поддержки Каткова. Достаточно привести названия произведений, впервые увидевших свет в «Русском Вестнике»: «Накануне» (1860 г.), «Отцы и дети» (1862 г.), «Дым» (1867 г.), — И. С. Тургенев; «Семейное счастье» (1859 г.), «Казаки» (1863 г.), «Война и мир» (1865–1869 гг.), «Анна Каренина» (1875–1877 гг.), — Л. Н. Толстой; «Преступление и наказание» (1866 г.), «Идиот» (1868 г.), «Бесы» (1871–1872 гг.), «Братья Карамазовы» (1879–1880 гг.), — Ф. М. Достоевский; «Соборяне» (1872 г.), «Запечатленный ангел» (1873 г.), «Захудалый род» (1874 г.), — Н. С. Лесков.

Впрочем, Катков иногда шел на идеологический конфликт даже в ущерб популярности — так, он категорически отказался печатать заключительные «антивоенные» главы «Анны Карениной». Решителен он был, когда настоял на переделке Достоевским «Бесов», не дав свести идеологический конфликт к фрейдистско-педофильской истории главы «У Тихона». Достоевский, впрочем, сам потом был Каткову благодарен.

Возник при поддержке М. Н. Каткова и особый жанр — антинигилистический роман. Собственно «Отцы и дети», «Преступление и наказание» и «Бесы» — в том же ряду. Но был и ещё ряд произведений талантливых авторов, которых, однако, совсем затравила «революционная» критика и они попросту были выброшены из русской литературы: «На ножах» Н. Лескова, «Панургово стадо» В. Крестовского, «Взбаламученное море» А. Писемского.

Особенно нужно сказать об одаренном Болеславе Маркевиче, авторе романа «Марина из Алого рога» и трилогии «Четверть века назад», «Перелом», «Бездна» — его произведения, в которых сплелись авантюрно-любовные интриги и идеологически-политические дискуссии, пользовались огромной популярностью у публики той эпохи, но полностью были выброшены из литературы позднейшим либеральным литературоведением. Б. Маркевич был важнейшим агентом М. Каткова в Санкт-Петербурге: вхожий в высший свет, вплоть до окружения императрицы, зачитывавшейся его романами, он был как бы постоянным каналом связи и влияния Михаила Никифоровича на сановную столицу.

Вчитаемся в переписку Маркевича с его близким другом А. К. Толстым чтобы понять ту программу, которой придерживался «катковский» круг в 1860‐е годы: «Что касается до эпохи, которая вас вдохновляет [Киевский период Руси], то я чувствую к ней не меньшее влечение, нежели вы, к московскому же периоду ни вы, ни я, ни К. (это я могу доказать выдержками из его газеты) не питаем ни малейшей симпатии. Тем не менее нельзя отрицать историю и вот в этом-то духе мы и будем действовать…

Разница между нами та, что вы, мой друг, гадливо от неё отворачиваетесь, мы же решаемся смотреть ей прямо в лицо и в её варварских, если хотите, чертах узнаем однакоже грубую, но мощную (этого вы не можете отрицать) силу, создавшую 80‐миллионное государство, опираясь на которое джентльмен Александр I устоял против целой Европейской коалиции и вступил в Париж…

Почему же вы такому человеку как Катков, ясно отдающему себе отчет в своем призвании вменяете в преступление, что он признает огромные заслуги московского периода в смысле объединения, а следовательно и величия России. А, раз вы признаете за ним право по достоинству ценить эти заслуги, вы должны согласиться и с тем, что всякое историческое прошлое вменяет в обязанность последующим поколениям продолжать то же дело и преследовать ту же цель. Этим делом, этой целью для нас теперь, как и в то время, „собирателей Русской Земли“, является и будет являться лишь одно — это объединение государства. Катков не что иное как адвокат, защитник, представитель этого принципа, этого национального верования. В этом вся его сила, — сила до такой степени живая, что удержалась вопреки всем и всему и одна лишь в состоянии дать стране нашей ту цивилизацию, в недостатке которой вы нас упрекаете, так как цивилизация прежде всего состояние народов, сплоченных изнутри и сильных извне».

По словам Маркевича, Катков «проповедует единый закон, единое управление, единый язык, на всем протяжении государства и требует от каждого подданного этого государства, какого бы ни был он происхождения, чтобы он считал себя прежде всего гражданином Русской Империи, а не Польши или какой-нибудь Terra Baltica… Иными словами он требует и проповедует лишь то (ни больше, ни меньше), чего хочет и требует Франция, Пруссия, Англия и Италия, словом, всякое европейское правительство, чувствующее свою силу и власть над подданными». «Неужели же вы бы хотели, — риторически спрашивает Маркевич Толстого, — чтобы он стоял за Распадение России на 2, на 3, на 1000 частей, подобно тому, что творится в Австрии».

Сильная и единая, культурно однородная государственная Россия в рамках катковской доктрины, излагаемой Маркевичем, — это непременное условие политической свободы и цивилизации. «Разве вы не согласны, что России, чтобы стать Европой, которой вы нас донимаете, нужна действительная свобода, существующая в Европе? А раз она нужна, как же вы не хотите понять того, что Россия никогда не достигнет этой свободы, пока несчастный вопрос об иностранных народностях не будет разрешен в смысле русской национальной идеи, представителем которой, опять-таки, является ненавистный вам Катков. Неужели вы не видите, что злейшие враги русской свободы те же поляки и немцы, считающие нас монголами и ставящие нас в разряд туранцев». В другом письме А. К. Толстому Б. Маркевич противопоставляет «зарю свободы», которая уже занимается, и «времена сатурналий Герцена и Чернышевского».

В Каткове писатель видит пророка истинного русского европеизма, который «говорит во всеуслышание, что мы не должны стыдиться быть русскими, потому что Россия — та же Европа, но для того, чтобы слово это не было пустым звуком, России надо быть прежде всего Россией, точно так же как Франция прежде всего Франция, Италия — Италия и т. д. Следовательно, Россия должна прежде всего понять свои интересы и радеть о них, вопреки всяким посторонним соображениям, если таковые окажутся несовместимы с национальными интересами».

«Единые законы, единый язык, единое управление, как в центре, так и в окраинах, — вот цель к которой должно стремиться, — восклицает Б. Маркевич. — А чтобы достигнуть этой цели, будем прежде всего распространять цивилизацию у себя дома, дабы эти враждебные нам подданные русского Государя не могли более кичиться нравственным превосходством… Учредим у себя настоящую европейскую школу… Не будем тратить втрое больше денег, чтобы помогать остзейцам становиться немцами за счет русской казны, — нежели тратим мы на русские школы. Пусть лучше эти деньги возвращаются туда, откуда мы их берем, наш родной народ более в них нуждается, чем эти балтийцы, с которыми ему приходится бороться. Если уж необходимо тратить часть наших кровных денег на поляков и немцев, то позаботимся, по крайней мере, о том, чтобы деньги эти шли на образование будущих русских, а не прусских или саксонских граждан»[21].

М. Катков сделал великую русскую литературу ещё более великой и потому был абсолютно уверен, что изучение именно этой литературы и русского языка государство должно сделать обязательным. Насколько своевременно сейчас, когда русский язык пытаются потеснить в программах некоторых региональных школ, звучат его слова: «Нигде в Европе не могла возникнуть мысль о преподавании в казенных школах на каком-нибудь другом языке, кроме языка общенационального…» «Русский язык — орган нашей цивилизации, залог нашего национального единства», — настаивал он.

Любое политическое движение в направлении, противодействующем русификации, для него — безусловное зло и жестокий самообман. Он решительный оппонент мультикультурализма и политики «многонациональности».

«Нет ничего ошибочнее того мнения, будто политика, лишенная национального духа, ведет к сближению инородцев с господствующим народом. Она ведет к результатам, совершенно противоположным сближению. Она не закрепляет, а раскрепляет связь государственную. Привилегии, даваемые инородцам, предпочтения, им оказываемые, прямо противодействуют сближению их с русскими. На что нам нередко указывают как на условие всеобщего единодушия, согласия и мира, в том заключается лучшее средство возбудить антагонизм, произвести рознь, породить нескончаемые смуты. Напротив, национальная политика есть средство упрочить и единство, и спокойствие, и благосостояние государства. Национальная политика есть дело государств цивилизованных, правительств разумных и просвещенных. Национальная политика состоит не в том, чтобы унижать чужое, а в том, чтобы возвышать своё» М. Катков решительно протестовал против государственной поддержки «выращивания» тех или иных искусственных национальностей. В частности с этих позиций он оказался первым решительным оппонентом украинизма.

«Законодательные меры и правительственные распоряжения сами по себе не создадут нового языка или новой нации, но они могут создать фальшивое подобие того или другого… Ошибочным и ложно направленным вмешательством правительственной власти создаются фальшивые силы, не способные к жизни, но причиняющие великий ущерб и поруху живущему… Претендовать, чтобы правительство на казенные средства помогало распадению России, или создавало призрак, который стал бы вампиром целых поколений, — это верх нелепости, это сумасшествие».

К сожалению, борьба Каткова за то, чтобы украинизм не стал «вампиром целых поколений» оказалась обречена. Запрещенный в России, украинизм дожил на австрийские средства в Лемберге до тех времен, пока не получил государственную власть в сепаратной, а затем советской Украине. Но у нас, по прежнему, есть множество поводов, чтобы повторить эту ошибку, если мы не прислушаемся к голосу «стража» — Каткова.

С отвращением он отнесся бы к такому явлению современной российской государственности, как «нацреспублики» — государства в государстве, как без всякой фигуральности написано даже в учебниках обществознания.

«Кому неизвестно первое правило политического благоразумия, требующее, чтобы в государстве не было государств? Кому неизвестно, что государство в государстве есть коренное зло, которое своим существованием делает невозможным правильное развитие общества?.. А между тем в России это зло, приняв особую личину, развивалось систематически в то самое время, когда в России же, более чем где-либо, принимались стеснительные меры против коренных общественных сил, без самостоятельной организации которых невозможно правильное развитие жизни, — принимались стеснительные меры из опасения, чтоб эти силы не превратились в организации, опасные для государства.

Всякая национальность есть не что иное, как зародыш государства; всякий элемент, признаваемый, в видах возвышения или унижения, за особую национальность, неминуемо действует как чужеядное тело в составе государства… Всякого рода национальная рознь, которая допускалась в одном цельном государстве, всегда отзывалась потом горькими последствиями…

Главное зло, которому удобным орудием служила наша бюрократия, был этот фальшивый принцип разных национальностей, наполнявший её элементами, чуждыми национальности государства, которого она была органом. У нас появились внутренние иностранцы, у которых оказывалось разом два отечества, которые чувствовали себя гражданами разом двух государств. Могут ли при таких условиях удовлетворительно идти дела и устанавливаться правильные воззрения на вещи в сферах мыслящих, влиятельных и действующих?…

Расширение пределов русской территории не считалось бы таким приращением могущества России, как её вступление в свои права у себя дома. Действительно, как бы ни раздвигали другие государства свои пределы, Россия долго ещё может восстановлять равновесие, не выходя из своих пределов, а только становясь в них сама собою… Только вступив в обладание собою, Россия, а с тем вместе и все внутренние её интересы, могут быть обеспечены и развиваться правильно и плодотворно».

Если своевременно не покончить с такой матрешечной государственностью, однажды свою собственную страну придется завоевывать снова. Фактически Россия руками Муравьёва и словом Каткова вынуждена была вести политическую и культурную реконкисту собственной же территории, захваченной «европейской цивилизацией».

«Не беспримерное ли явление представляет собой теперь Россия, делающая завоевания в пределах собственной территории? Иначе не смотрят политические люди Европы на нынешние действия нашего правительства, например в западном крае, как на завоевания, хотя эти завоевания состоят только в том, что Россия захотела, наконец, серьёзно быть Россией в своих собственных владениях. Расширение пределов русской территории не считалось бы таким приращением могущества России, как её вступление в свои права у себя дома…»

Именно поэтому Катков с такой яростью борется за внешнюю суверенность России, подчеркивая: более всего Запад ненавидит Россию тогда, когда она занята своими делами в своих интересах: «Всё политическое искусство европейских правительств по отношению к России состояло в том, чтобы вовлекать её правительство в такие положения и сочетания, которые наименее соответствовали бы её собственным интересам и в которых она служила бы посторонним для неё целям, сколь можно более в ущерб себе… Там, где хоть сколько-нибудь выступал наружу русский интерес в европейских делах, можно было с уверенностью ожидать, что все правительства станут против нас заодно. Не могла быть допущена никакая комбинация, выгодная для России, не мог быть поднят никакой вопрос, который хотя бы отдаленным образом обещал разрешиться в русском смысле. Русская политика в Европе могла что-нибудь значить только в той мере, в какой она отреклась от своего национального характера…»

Политическая метафизика Каткова вполне совпадает с его философской метафизикой. Есть движение центростремительное, к единению государства вокруг русских национальных начал, русского языка и культуры, к высшей цивилизации. А есть движение центробежное, сепаратистское, когда от России отпадают окраины, когда сам русский народ стремятся раздробить, противопоставив великороссам «украинство», а русскому национальному языку искусственно вылущенные наречия. Первое — путь жизни и полноты бытия, второе — путь деградации и смерти.

Ту же метафизику Катков прилагал не только к русской политике, но и к американской. И здесь его рассуждения звучат неожиданно актуально — по сути М. Катков оказался первым русским «трампистом»: «В Северной Америке нет помину о партиях либеральной и консервативной в политическом смысле. Зато там есть две партии, которые постоянно и открыто борются между собой. В первой вся центростремительная сила государства, которую зиждется его единство и держится его целость, патриотический дух и национальное чувство: это партия государственная, которая в Америке зовется республиканскою. Другая представляет собою движение центробежное, партия расторжения и разложения, которая от этапа к этапу влечет людей к измене и бунту; она зовется в Америке демократическою партией».

Теперь мы лучше можем понять тот специфический «этатизм» Каткова, первостепенное внимание, которое он уделяет не обществу, а государству. Для него, как платоника, именно Государство есть высший принцип, образ логически стройного космоса. Именно в государстве, персонифицируемом самодержавием, заложена та центростремительная сила, что ведет к высшему бытию.

«В чем состоит ход образования государства? Не в чем ином, как в собирании и сосредоточении власти, — излагает Катков свою государственную теорию. — Покоряются независимые владения, отбирается власть у сильных, и всё, что имеет характер принудительный, подчиняется одному верховному над государством началу; дело не успокаивается, пока не водворяется в стране единовластие, покрывающее собой весь народ. Государство вооружено, но не против свободы, которая только в ограде его и возможна; оно вооружено против других государств как вне, так и внутри его. Власть по природе своей не может терпеть государств в государстве, и её прямое назначение — пресекать и возбранять всё, что имеет такой характер. Собирая и сосредоточивая власть, государство тем самым создает свободное общество. Власть над властями, верховная власть над всякой властью — вот начало свободы», — излагал Михаил Никифорович свою политическую философию. Только из государственного сверхмогущества может быть выведена частная свобода гражданина. Чем могущественней государство, тем большая реальная позитивная свобода его благонамеренного гражданина.

Русское государство есть государство русского народа. Такова политическая максима Каткова, на которой он настаивает и в том смысле, что государство должно обеспечивать жизнь русского народа, а не каких-то других, и в том смысле, что не существует на его взгляд никакой розни, никакого противоречия между народом и государством, народом и землей, которые в той или иной мере пытались обнаружить многие — от славянофилов, противопоставлявших государство и землю, до части современных национал-демократов.

«Из отдельных и мелких зачатков государства сложилось одно великое целое. Отдельные племена и населения слились в один народ, и Русская земля есть русское государство, а русское государство есть Русская земля. Между народом и государством не должно быть никакой розни. Русское государство есть государство русского народа. Всякая действующая власть среди народа, всякое право, соединенное с обязанностями для других, все вынудительное и обязательное (и стало быть, всякое управление) должно восходить к одной Верховной власти, к одному государственному началу, ему подчиняться и от него иметь силу. Обеспечивая существование народа среди других народов, государство имеет своей дальнейшей задачей обеспечение личной свободы. Государство исполняет свое назначение, когда каждому предоставляет свободу во всём, что касается его лично, и не только предоставляет, но могущественно ограждает личную свободу».

Михаил Катков считал чрезвычайно опасными попытки славянофилов превратить различение Государства и Земли в доктрину, которая становилась бы основой политических суждений и решений от имени русского народа. Земская теория славянофилов при доктринерском проведении порождала и в самом деле довольно антигосударственную политическую логику, как в дни польского восстания. Вот как рассуждал в своей газете «День» о польской угрозе Иван Аксаков: «Если бы польские притязания ограничились одной польской территорией, т. е. пределами польской народности в тесном смысле, или, по крайней мере, Царством Польским, если бы поляки… постарались „локализовать“ восстание, сосредоточить всю свою борьбу исключительно в одной местности, — может быть и самая борьба удержалась бы в границах чисто государственного, или даже правительственного вопроса.

Но польские притязания, простирающиеся на русские древние области, и явно высказанное, провозглашенное и свидетельствуемое историей покушение поляков — лишить русскую народность в этих областях всякой духовной свободы и подчинить её польскому и латинскому духовному гнету, одним словом, ополячить и окатоличить несколько миллионов русского народа, — все эти притязания и попытки возводят современную борьбу с Польшей в степень всенародного земского интереса. Польский вопрос отныне не дипломатический, не государственный, не европейский международный, — а русский, земский вопрос»[22].

По этой логике, хоть и приводившей к верному выводу, что защищать от поляков Белоруссию и Украину непременно надо, получалось, что Российская Империя это какое-то совершенно отдельное от Русской Земли государство, и пока у неё отбирают Варшаву — русским можно не волноваться, а вот если начинают ополячивать Минск — тогда берись за дело.

В то время как национализм состоит в гипотезе сращенности нации и государства. Разумеется, эта сращенность должна быть двусторонней: любую угрозу нации в любой её части государство должно воспринимать как угрозу себе, но и наоборот — любую угрозу государству нация должна воспринимать как угрозу нации.

Именно так рассуждал Катков: «У нас часто говорят о земле в политическом смысле и землю противополагают государству. Но противоположность между землей и государством не выдерживает критики. Русская земля есть Русское государство, и Русское государство есть Русская земля. Это одно и то же, только с двух сторон взятое. И нельзя понимать так, что земля имеет свои интересы, отдельные от государства, а государство — свои… Это было бы не то что земля и государство, а как бы два государства, на которые разломилась бы страна… Не только никакого антагонизма, но ни малейшей розни не должно быть между интересами народа и интересами государства. Каждая местность в государстве есть живая часть его. Целое состоит в своих частях и части — в целом. Государство не может быть равнодушно к тому, как идут дела в бесчисленных местностях, его составляющих, как живется ячейкам его организма».

Аксаковский дуализм — Земля versus Государство, предоставление «Земле» (опять же, что это такое в национальном смысле, кто принимает решения за Землю — сообщество славянофилов, некий славянский парламент?) возможности участвовать или не участвовать в делах государства, принимать или не принимать близко к сердцу разные группы государственных интересов, разумеется, вело бы ко всё большему отстранению русских от государственной жизни. То есть в противоположную национальному государству сторону. И того дальше — к войне земли против государства, которое, в своей государственной логике, разумеется, начало бы применять силу, добиваясь от земли послушания.

Разумеется, государство должно служить нации. И когда это служение не исполняется или исполняется не в полной мере — это крайне опасная ситуация, которую необходимо исправлять. Но вот отказ нации от участия в государстве, поза «я вам тут не служанка», по причине невзаимности — это разрушение и государства, и нации.

Без всякой симпатии Катков относился и попыткам ниспровержения Москвы с главенствующей роли в истории России. Он отвергал попытки противопоставить мнимо «холопской» Москве якобы «вольные» Киев и Новгород. Именно в Москве русская народная и государственная идея выражает себя в законченном виде и с небывалой силой.

«Москва не есть просто город; не кирпич и известь её домов, не люди, в ней живущие, составляют её сущность.

Москва есть историческое начало, Москва есть принцип.

Люди переменяются, как непрерывно переменяются частицы живущего тела; переменяются люди, переменяются и нравы, и порядки. Но остается дух места, остается историческое начало. Москва, Кремль с его соборами, старые терема её царей и это Красное Крыльцо, по ступеням которого сходили столько событий, решавших судьбу Русской земли: всё это имеет свою силу, всё это известным образом настраивает, всё это в известном смысле обязывает. Единство и независимость Русского государства во что бы то ни стало и ценой каких бы то ни было жертв и усилий, — вот Москва, вот её значение в русской истории, вот то начало, которое ею знаменуется и в ней воплощается. Сказать: Москва — значит сказать: русская держава нераздельна и едина, значит сказать: русский престол есть неотъемлемое и нераздельное достояние русского народа и составляет одно с ним. Есть другие интересы, другие исторические начала, другие идеи; но Москва есть то, что она есть, и начало, ею представляемое, не заменимо никаким другим».

«Департамент Каткова» во главе Империи

После подавления Польского мятежа М. Н. Катков, не занимавший никогда никаких официальных постов, кроме незначительного в табели о рангах и нужного для проформы поста чиновника для особых поручений при Министре просвещения, прежде всего — публицист и издатель, превращается в политическую фигуру первой величины. Впервые не только в русской, но и в мировой истории публицист становится важнее большинства министров.

Однако за этот статус Каткову пришлось побороться. Многие влиятельные сановники, особенно министр внутренних дел Петр Валуев, пытались подчинить Каткова себе, превратить в свою марионетку. Для Михаила Никифоровича это было категорически неприемлемо — для него не было ничего важнее принципа и Дела, то есть величия России, русского государства. Он не собирался превращаться ни в чью пешку и решительно шел на конфликт. Его не случайно прозвали «бешеным» — он с яростью обрушивался на вчерашних союзников, если расходился с ними по какому-то существенному вопросу. Если дело доходило до «линии», то перечить Каткову было нельзя.

П. Валуев был типичным представителем идеологии «дворянской» солидарности против других сословий. Он всеми мерами пытался ограничить наступление на права нерусского дворянства в Польше, Западном крае и Прибалтике. Сословный вопрос казался ему важнее национального. И Катков развязал против Валуева войну, намекая в своих статьях на сторонников «конфедерализации» России в самых верхах правительства. Газета получила предупреждение. Катков отказался его печатать. Валуев готовит второе предупреждение. Но 4 апреля 1866 года в Государя Александра II стреляет нигилист Д. Каракозов. Союзник П. Валуева министр просвещения А. Головнин уходит в отставку, а сам министр внутренних дел Валуев теряет часть своего престижа. Патриотические манифестации москвичей по поводу спасения государя неизменно заканчиваются у редакции «Русского Вестника» на Страстном бульваре. Все знают, кто является подлинным вождем «русской партии».

О роли Москвы в становлении Каткова надо сказать особо. При нем Москва возвращает себе роль духовной, смысловой и частично политической столицы России. Впрочем, лучше В. В. Розанова не скажешь: «Катков жил вне Петербурга, не у „дел“, вдали, в Москве. И он как бы поставил под московскую цензуру эту петербургскую власть, эти „петербургские должности“, не исполняющие или худо исполняющие „свою должность“. Критерием же и руководящим в критике принципом было то историческое дело, которое Москва сделала для России. Дело это — единство и величие России. Ну, — и самогласность Руси: без этого такие железные дела не делаются. Хозяин „крутенек“, да зато — „порядок есть“. У „слабого“ же, у „богомольного“, у благодушного хозяина — „дела шатаются“, и, наконец, всё „разваливается“, рушится, обращается в ничто.

Катков не мог бы вырасти и сложиться в Петербурге; Петербург разбил бы его на мелочи. Только в Москве, вдали от средоточия „текущих дел“, — от судов и пересудов о мелочах этих дел, вблизи Кремля и московских соборов, могла отлиться эта монументальная фигура, цельная, единая, ни разу не пошатнувшаяся, никогда не задрожавшая. В Петербурге, и именно во „властных сферах“, боялись Каткова. Чего боялись? Боялись в себе недостойного, малого служения России, боялись в себе эгоизма, „своей корысти“. И — того, что все эти слабости никогда не будут укрыты от Каткова, от его громадного ума, зоркого глаза, разящего слова. На Страстном бульваре, в Москве, была установлена как бы „инспекция всероссийской службы“, и этой инспекции все боялись, естественно, все её смущались. И — ненавидели, клеветали на неё».

Однако атака Валуева продолжается, несмотря на все попытки «русской партии» его остановить. Второе предупреждение. Третье. 12 мая 1866 года газета закрыта. М. Катков от редакторства устранен. Временным редактором удается назначить профессора физики и близкого соратника Каткова Н. А. Любимова. Катков пишет Государю. Тот, будучи в Москве 20 июня 1866 года принимает Михаила Никифоровича и говорит ему «Я тебя знаю, верю тебе, считаю своим… Сохрани тот священный огонь, который есть в тебе». Несмотря свои уступки либеральной петербургской бюрократии Александр II ценит Каткова. В каком-то смысле влияние Каткова при нём было даже сильнее, чем при консервативном Александре III. Для Государя независимый от бюрократии идеологический центр Каткова в Москве оказывается жизненно необходим и он готов постепенно усиливать его влияние.

25 июня 1866 года Катков возвращается к редактированию «Московских ведомостей». Теперь ему даровано право обращаться с докладными записками и письмами непосредственно к императору. С этого времени окончательно складывается «катковская» партия, членами которой становятся и многие чиновники. М. Катков усиленно проводит своих людей на важные посты в сфере просвещения, цензуры, внутренних дел. «Были министерства, — отмечал К. Победоносцев, — в коих ничего важного не предпринималось без участия Каткова». Впрочем, главным оружием Каткова, по-прежнему оставалось именно слово публициста и дело общественного деятеля; конспирологические теории придумывались в основном либералами, чтобы как-то объяснить его неуязвимость и влияние.

М. Н. Катков смело ругал бюрократию и никогда не боялся быть «на ножах» с влиятельными либеральными бюрократами. Он охотно рассуждал о народных общественных силах, так же, как это делали и славянофилы. Но если те искренне верили в необходимость отдать «земле — силу мнения», то Катков всегда был убежден, что только государство способно, тем более в России, сделать что-то стоящее и результативное.

Любая «общественность» непременно превратится в говорильню, причём, как правило, в говорильню противогосударственную. Метафизика Каткова предполагает, что совокупность частных интересов и «притяжений» может удерживать вещи и людей вместе, но чисто в пассивном состоянии, для активного же движения нужна высшая идея, которую он и видел в самодержавном государстве.

М. Катков, что бы он ни утверждал публично, на деле никогда не отождествлял самодержавие лично с царем. Неприязненно он относился к аристократии, ощущая в ней космополитический центростремительный дух, противоположный национальному. Полемизируя с «консервативным» направлением аристократической газеты «Весть», защищавшей сословную солидарность русского и польского дворянства, он гневно писал: «Если национальный характер государства ослабеет, то ослабеет и его единство… В России может быть только русское землевладение и русское дворянство, и русское дворянство отнюдь не может вступать в солидарность во имя отвлеченных интересов, с каким бы то ни было антирусским дворянством».

Еще меньше государственного Катков видел в либеральничающей интеллигенции. Эта интеллигенция для него — иностранное по своей сути явление. Его слова и сегодня звучат как приговор всем патриотам заграницы:

«Наша интеллигенция выбивается из сил показать себя как можно менее русской, полагая, что в этом-то и состоит европеизм. Но европейская интеллигенция так не мыслит. Европейские державы, напротив, только заботятся о своих интересах и немало не думают о Европе. В этом-то и полагается всё отличие цивилизованной страны от варварской. Европейская держава, значит, умная держава, и такая не пожертвует ни одним мушкетером, ни одним пфеннигом ради абстракции, именуемой Европой. Никакая истинно европейская дипломатия не поставит себе задачей служить проводником чужих интересов в делах своей страны. Наше варварство заключается не в необразованности наших народных масс: массы везде массы, но мы можем с полным убеждением и с чувством достоинства признать, что нигде в народе нет столько духа и силы веры, как в нашем, а это уже не варварство… Нет, наше варварство — в нашей иностранной интеллигенции. Истинное варварство ходит у нас не в сером армяке, а больше во фраке и даже в белых перчатках».

Подлинным сосредоточением политического идеала Каткова является народ, нация, как совокупность не только живущих сейчас, но и всех прежде ушедших и будущих поколений.

«Народ — не стадо голов и не сумма голосов; он также не в одних только ныне живущих людях. В народе живет его прошедшее, в народе живет его будущее. Не в случайном настроении хотя бы миллионов людей, живущих на территории государства, не в сумме праздных да или нет, как бы ни была она громадна, заключается судьба государственной области, а в той действительной силе, которая определяет и держит её».

Будем честны: Катков видел одушевляющим русское самодержавие логосом и подлинным голосом русской народности именно себя и своих единомышленников, свою партию, а потому упорно и последовательно боролся за расширение своего политического влияния — «назначал» министров, проводил реформы, подавлял конкурентов. Смиренно говоря о себе как о «страже», он, конечно, на самом деле ощущал себя как правящего платоновским государством философа.

И тут нам станет понятна и та фанатическая страстность, с которой он добивался внедрения классического образования в русских гимназиях. Несколько лет Катков потратил на то, чтобы ввести в Российской Империи гимназическое образование, строящееся на изучении древних языков. Нажил себе на этой борьбе немало врагов и неприятелей, подорвал добрые отношения со многими из тех, кто поддерживал его национальную борьбу. Знать греческий и латынь, смочь читать Платона в оригинале — для Каткова значило подготовить к правлению новые поколения молодых русских интеллектуалов.

Катков выдвигает модель классического образования, основанного на изучении древних языков, и сам же воплощает её в жизнь. В 1868 году им и его другом профессором латинской словесности П. М. Леонтьевым основан «Катковский лицей» — одно из элитарнейших учебных заведений тогдашней России. В 1872 году открывается при лицее и Ломоносовская учительская семинария — бесплатная школа для талантливых самородков, пришедших в Москву за знаниями, как некогда мальчик из Холмогор.

Еще раньше, в 1871 году вступает в действие, несмотря на ожесточенное сопротивление либералов, гимназический устав, сформулированный согласно идеям Каткова. Классицизм критиковали во всех ведущих западнических изданиях. Каткова травили как «мракобеса». Светское общество поделилось на два враждебных лагеря. Это было тем страннее, если учесть, что Катков настаивал на введении в России общеевропейской системы классического образования. Системы, которая была долгое время основой рекрутирования учеников Итона, Эколь Нормаль, Оксфорда и Сорбонны. Системы, которая принесла блестящие плоды в виде великолепно образованных русских ученых. Однако либералы, как и сам Михаил Никифорович, полагали, что «катковские» гимназии станут препятствием на пути распространению революционной проповеди. Если не отменят, то хотя бы затормозят проникновение смуты в ряды гимназистов и студенчества. Поэтому война в прессе и в верхах была жестокой.

Главное отличие катковского подхода к образованию от нынешнего в том, что для Каткова обучение в школе — дело серьёзное. Школа — это воспитание ума учащегося, развитие в нём интеллектуальной способности к усвоению всякой серьёзной науки, а не демонстрация «демоверсии» университетской программы, с иллюстрированным популярным пересказом задов позавчерашней науки. Для Каткова — общее образование — это образование у школьника гибкого и развитого ума, а не образование у него поверхностного представления обо «всём вообще» (такой тип образовательной философии, главенствующей у нас, следовало бы именовать скорее «вообще образованием»), поэтому главный враг серьёзного образования, по Каткову, это «многопредметность», это рассеяние ума учащегося по случайно выхваченным вершкам всяких наук, из которого потом выходит такой хаос, который только и способен породить прилежных читателей Фоменко, Бушкова и прочих, слышавших обо всём и обо всём готовых судить.

Катков отклоняет необходимость преподавания в школе «естественных наук» — и в самом деле, что это за преподавание, после которого первое, что слышат студенты университета на первом курсе, это требование «забыть всё, чему их учили в школе». Не менее жестко он ратует за сокращение преподавания «граждановедения» (тогда правоведения) и истории — «этих излишних уроков, в которых преподаватель будет возносить наших бедных детей на высоту идей своих плохо записанных университетских тетрадок или вчера прочитанной журнальной статьи, этих излишних уроков, в которых он будет рисоваться перед нашими юношами и раскрывать им тайны жизни и смерти, дух веков и народов, законы прогресса, будет изрекать приговоры над историческими деятелями, над политическими учреждениями и религиями».

Катков требует «концентрации» (ключевое в его концепции слово) — сильнейшего сосредоточения (более половины часов) на преподавании тех предметов, которые не дают простора идеологическому произволу и которые, в то же время, могут быть серьёзной наукой, серьёзным умственным трудом для учащегося, трудом ненапрасным, результаты которого не придется отбрасывать при переходе на следующую образовательную ступень. В нашей современной школе катковский идеал концентрации более-менее достигнут только в знаменитых «матшколах», и сам Катков признавал исключительное значение математики для умственной дисциплины, однако указывал на непригодность математики для полной концентрации: «Математика есть необходимый предмет, но она не соответствует всей умственной организации человека. Сосредотачивая преимущественно на ней учебные занятия, мы оставим в небрежении самые существенные силы, нарушим психическое равновесие и сообщим развитию молодых умов, вверенных попечениям школы, одностороннее, уродливое, неестественное направление».

Единственной наукой, серьёзное изучение которой в школе дает разностороннюю пищу учащемуся — и умственную, и нравственную, и эстетическую, является наука классической древности: изучение греческого и латинского языков и чтение древних авторов в оригинале, не пропущенном сквозь фильтры пересказов, популяризаций и адаптаций. Такое изучение — это и высокое, сложное, достойное серьёзного ума упражнение и, в то же время, усвоение богатого содержания, ключевого для формирования человека нашей цивилизации, того общего, что сближает Россию и Европу и что одинаково дорого для обеих культур.

«Усваивая логику, опечатлевшуюся в организации этих языков, юные умы шаг за шагом овладевают сверх того целым историческим миром, который лежит в основе современной цивилизации… Здесь невозможно поверхностное знакомство с делом, здесь невозможна никакая неопределенность и неточность, никакое двусмыслие; здесь узнанное с резкой явственностью отличается от неузнанного, понятое от непонятого, усвоенное от неусвоенного. Здесь юный ум трудом собственной жизни знакомится со всеми родовыми оттенками человеческой мысли, со всеми видами человеческого творчества в их первоначальных простых и чистых линиях. Здесь вызываются и приводятся в игру все способности духовной организации человека… Наконец, благодаря этим занятиям юные умы приобретают то историческое чувство, тот смысл действительности, в которых состоит главное отличие умственной благовоспитанности. Учебники истории никогда не сообщат им этого чувства истории; учебники истории дадут им только ряды слов и чужих воззрений, которые коснутся их лишь поверхностно. Но, усвоя шаг за шагом букву и дух древних языков, учащиеся самолично входят в мир истории и овладевают первоначальными источниками исторического ведения. Они усвоят себе историю на самом деле, всеми способностями и инстинктами. Они овладевают действительно бывшим, а не заучивают чужие рассказы и рассуждения в учебнике…» — таково похвальное слово Каткова классическому образованию, заключаемое ссылкой на питомца греколатинской школы Ломоносова, первым внесшего в Россию дух подлинной науки.

Борьба Каткова за введение в России классического образования нажила ему немало врагов в «обществе» и толкнула со всей жесткостью в объятия правительственной бюрократии, которая единственная могла против «воли большинства» реализовать предлагаемую им образовательную программу.

Катков отлично осознает, что реальную единую высокую культуру в России ещё только предстоит создать. И именно с этим связан катковский классицизм, являющийся попыткой задать максимально высокую и объединяющую этнокультурные группы образовательную планку. Этот ассимиляторский аспект катковской образовательной программы зачастую забывается, когда встает вопрос о причинах ощущаемого в ней некоторого нигилизма в отношении русских культурных начал. Русское начало в его славянофильском понимании, будучи положено в основу образовательного стандарта, вольно или невольно «разделяло» бы. Классическое, как казалось Каткову, объединяло и задавало искомый стандартизированный образец высокой культуры.

Разумеется, такая программа идеального тождества государства и культуры, свободного от сепаратистских и этнических «узких мест», могла быть в реальности осуществлена только правительством при помощи административной и образовательной политики. Никакие частные, общественные силы не могли бы сравниться по эффективности унифицирующего воздействия с циркуляром Министерства Просвещения. Именно здесь кроется исток того феномена, который А. Э. Котов наименовал «бюрократическим национализмом» Каткова. «В 1870‐е годы Катков всё больше осознает, что обладает одним лишь средством для проведения в жизнь своих взглядов — государственным аппаратом», — отмечает исследователь.

Возможно, более точно было бы сказать, что в реальных исторических условиях России второй половины XIX века для реализации катковской ассимиляционистской культурнополитической программы не было и не могло быть иного исполнителя, кроме бюрократии, поскольку именно бюрократия осуществляла поддержание петербургской империи в «западноевропейском» историческом поясе, для которого катковская программа и была актуальной.

Расхождение Каткова со славянофилами в этом смысле так же были предопределены. Славянофильский кружок действовал, ориентируясь на этническое пробуждение русских как своего рода «малой нации», заключенной в стальной кокон европеизированной империи, в рамках которой русские оказались в значительной степени лишены права на культурную самобытность и политическую представленность. При этом славянофилы апеллировали к обществу, как совокупности реально существующих или воображаемых действующих сил этноса, надеялись на самоорганизацию русских сил на основе традиционной культуры, сохраненной в своей чистоте крестьянством.

Катков сходится со славянофилами в том, что Россия должна быть «для русских». Он одним из первых употребляет это словосочетание. Однако в его случае речь идет об ориентированности политики государства на интересы нации как исторического феномена и гражданского сообщества. Поскольку для Каткова и лично, и в качестве представителя ассимиляционистского национализма, характерен некоторый нигилизм в отношении допетровской русской культуры, то и опора на массовые общественные силы, соединенные именно этой культурой, оказывается для него невозможной.

Единственное исключение, которое делает Катков для старой России в своём отрицании, — это государственное строительство, государственный инстинкт русского народа, которыми он буквально заворожен на протяжении всего своего полувекового публицистического творчества. Здесь из-под его пера могут вырваться и апология Ивана Грозного (фигуры для славянофилов неприемлемой), и восторг перед старомосковской бюрократией: «Старый дьяк Московского государства, не знавший ни по-французски, ни по-немецки, не слушавший университетских лекций, не походил, как мы, на ребенка, но был настоящим человеком, зрелым мужем, судил о вещах здравомысленно и как следует зрелому мужу. Почитайте только наши старые юридические акты и посравните их с лепетаньем наших нынешних ученых юристов…»

Воплощением государственного инстинкта и государственного начала volens nolens[23] является государственный аппарат. И потому катковский национализм самóй своей неумолимой логикой вынужден был принять бюрократический, административный, анти-«общественнический» оттенок. Потому Катков был обречен на противостояние славянофильской программе соборного устроения России на основе общественных элементов. То общество, от имени которого хотели выступать славянофилы, должно было быть перековано, а того общества, которое соответствовало бы катковскому национально-культурному идеалу ещё не было, его только предстояло создать.

С середины 1870‐х гг. редакция всенародно любимой газеты «Московские ведомости» превращается в «департамент Каткова», в котором сидит как в центре плотной политической паутины её редактор, ставит и свергает министров, меняет течение внутренней и внешней политики, кажется иногда могущественней императора. Тем характерней тот факт, что сам Михаил Никифорович, сидя, точно паук, в центре сотен политических нитей, никогда никаким государственным постом, хотя бы иллюзией административной власти не соблазнился. Как не был он и «серым кардиналом». Напротив, он всегда претендовал на смысловое управление правительством при помощи обнародования публичных «передовых» директив. Делая ставку на бюрократию, Катков, однако, управлял этой бюрократией при помощи газеты.

В этом тоже нет ничего удивительного для эпохи становящегося новоевропейского национализма, в формировании которого именно пресса сыграла, наряду со школой, ведущую роль. «Общая культура становится необходимой тогда, когда труд перестает быть физическим и становится семантическим», — отмечает исследователь европейских национализмов нового времени Эрнст Геллнер. И подчеркивает, что «это требует длительного обучения и огромной семантической дисциплины».

Таким фактором семантической дисциплины для европейских обществ той эпохи становится газета. «Из множества непредвиденных последствий книгопечатания наиболее известно, видимо, рождение национализма, — отмечает в своем „Понимании медиа“ Маршалл Маклюэн. — Политическая унификация населений на основе диалектных и языковых группировок была немыслима, пока печать не превратила каждый народный язык в экстенсивное средство массового общения. Племя — расширенная форма семьи, состоящей из кровных родственников, — взрывается печатью и заменяется ассоциацией людей, гомогенно обученных быть индивидами. Сам национализм предстал в энергичном новом визуальном образе групповой судьбы и группового статуса и зависел от скорости движения информации, которая до появления печати была неведома».

Сама газета — это своего рода наглядный образ нации. Литеры на одном языке идут строгими рядами в постоянном и логичном расположении, всякое слово на своём месте — этот порядок не нарушают ни варваризмы, ни вульгаризмы, ни диалектизмы.

Катков был конгениален самому духу национальной прессы — стандартизированному, стирающему границы племенной и сословной особенности, сопрягающему всех, включенных в определенное языковое поле, в единый политический порядок. В нём нет пристрастия к этническим подробностям, как он выражался: «сочиненным теориям, возводящим в мертвящий идеал status quo народного быта», характерного для славянофилов. Но нет и космополитической растворенности либерализма, оборачивающейся «патриотизмом заграницы», когда «наша интеллигенция выбивается из сил показать себя как можно менее русской, полагая, что в этом-то и состоит европеизм».

Особенностью этого словесного космоса в России было то, что он был монологом одного человека. Причем воспринимался как монолог, пожалуй, в ещё большей степени, чем был на деле. Передовицы «Московских ведомостей» создавались коллективным Катковым, целым кругом авторов, соединенным, однако, единством идей и волей редактора «Московских ведомостей» практически до неразличимости.

«В России и Центральной Европе книга и газета развивались почти одновременно, в результате чего эти две формы так и не были четко разделены. Тамошняя журналистика распространяет частную точку зрения литературного мандарина», — отмечает Маклюэн. Катков, безусловно, был именно таким «литературным мандарином», рассматривавшим газету как изложение своей частной точки зрения. «„Московские Ведомости“ — мой личный орган», — говорил Михаил Никифорович князю Н. П. Мещерскому.

Катковские «Московские ведомости» были своего рода книгой-монологом в обертке рекламной смеси. «Рекламные объявления (и сводки положения дел на рынке ценных бумаг) — это фундамент, на котором держится пресса». Передовые статьи «Московских ведомостей», прославившие Каткова, не были «передовицами» в современном понимании этого слова. Они начинались на второй, а порой и на третьей странице вслед за объявлениями, как правило — непосредственно над «передовицей» шел репертуар Малого театра. «В пятницу, 2го iюля КЪ МИРОВОМУ, к в 3 д. ЦЫГАНКА…» Иногда, конечно, эти репертуарные объявления без всякого умысла звучали в унисон самим передовицам, так что нарочно не придумаешь: «В понедельник, 25го октября: ЛИБЕРАЛЪ, к въ 5 д. МОДНЫЙ ЛАКЕЙ» (№ 231 от 24 октября 1871 г.). Были тут, и вексельные курсы и отчеты о финансовом положении банков и сборах железных дорог. Но основу финансовой стабильности катковской газеты составляли казенные объявления, право печатания которых неоднократно становилось инструментом шантажа со стороны тех или иных уязвленных катковским пером чиновников.

Взору грамотного русского общества представала экстравагантная картина, как в капле отражающая этап в истории русской прессы и развития гражданского общества, не вполне исчерпанный и по сей день. Газета — рекламная смесь, держащаяся на монопольном праве размещения императивно-монологичных государственных объявлений, которыми оплачивается императивно-монологичный же голос «литературного мандарина», использующего эту газету для нападок на высших чиновников, по сути на всех, кроме императора (на деле и на императора тоже, но более прикровенно). Издатель-монологист как частное лицо из Москвы выступает от имени русского общественного мнения и пуще всего печется о том, чтобы лишиться независимости и не быть обвиненным в подкупности, однако его монологи воспринимаются, в петербургских кабинетах как руководство к действию, а в Европе трактуются как голос политики России едва ли не в большей степени, чем ноты Министерства иностранных дел.

Против течения

1878 год Михаил Никифорович начинал в приподнятом настроении, как и вся Россия. На Шипке всё было спокойно и торжествующая Россия наблюдала за осуществлением славянской мечты, чувствовала свое возвращение в ряд великих держав «первого класса». Пусть кусает локти султан, пусть бессильно рычит Лондон, пусть недовольно хмурится Берлин, армия «Белого генерала» подошла к самым воротам Стамбула и Османы подписали Сан-Стефанский мир. По сути — капитуляцию.

Царствование Александра II приходит к своему апогею — реванш за Крымскую войну, ради которого, по сути, и затевались все Великие Реформы, состоялся, высший смысл прошедших двух десятилетий обретен. И обретен за счет небывалого, невероятного национального единства, которое достигнуто в ходе добровольческого движения и самóй войны — либералы и консерваторы, крестьяне и помещики, все, кроме разве что Толстого с его Левиным (и то ситуация понятна, Толстой, в общем-то, был сломан крымским поражением, война уже тогда, по сути, потеряла для него смысл и это только должно было проявиться), объединились вокруг идеи освобождения славян.

«Великая задача подъятая Россией, наглядно выразившая объединение русского народа с его Верховной властью… всё это должно было отразиться даже на среде фантазирующих недоумков, освежить её притоком чистого воздуха, отрезвить её искусственное возбуждение, отвратить от бессмысленных и пагубных начинаний», — писал в эти дни один из авторов «Московских ведомостей».

Но не тут-то было.

«Англичанка гадит», — объясняли помещику Г. Н. Энгельгардту основы международного положения простые смоленские крестьяне и были безусловно правы. Правительство Б. Дизраэли начинает ожесточенную внешнеполитическую атаку на Россию, добиваясь ревизии Сан-Стефанского договора. Россия и Великобритания оказываются на грани войны…

И в этот момент в России начинает разворачиваться то, что в советской историографии было прозвано «второй революционной ситуацией». Толчком к невиданной дотоле в истории России волне терроризма послужило покушение революционерки Веры Засулич на Санкт-Петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова и её последующее оправдание.

В деле этом немало загадочного. Обычно его пересказывают так — самодур Ф. Трепов высек студента А. Емельянова (Боголюбова) и прочитавшая об этом возмущенная В. Засулич выстрелила в градоначальника-держиморду. Однако в этом деле были «оттеночки» — 14 июля 1877 года Трепов инспектировал Петербургский дом предварительного заключения, где содержались обвиняемые по «процессу 193‐х», то есть революционеры-пропагандисты. Войдя в тюремный двор, он обнаружил 4‐х заключенных, которые приветствовали его поклоном — Трепов сделал резкий выговор начальнику тюрьмы, что заключенные, вопреки правилам гуляют вместе. Революционер Емельянов, известный под псевдонимом «Боголюбов», встрял в разговор и начал оправдываться: «Я осужден по другому делу…» Возмущенный дерзостью Трепов сказал: «В карцер» и отправился по своим делам…

Спустя некоторое время Трепов встречает во дворе… все того же Емельянова, поскольку указание о карцере было проигнорировано. Емельянов, видя градоначальника, шапки не снимает и не здоровается… «В карцер! Шапку долой!» — кричит Трепов и своей рукой сбивает с головы Емельянова фуражку. Емельянов испуганно отшатывается назад. Видящие всё это дело заключенные решают, что Трепов ударил Емельянова. Начинается бунт, крики, стук в окна, через решетку в Трепова летят разные предметы…

Разъяренный Трепов… Нет, не бросается бить или сечь Емельянова и прочих, а отправляется к А. Ф. Кони — прокурору окружного суда Санкт-Петербурга, чтобы получить дозволение применить наказание, но не застает того дома (позднее Трепов говорил Кони, что если бы тот вовремя высказал ему свои возражения, изложенные задним числом, то порки бы не было). Тогда Трепов отправляется к министру юстиции графу Палену… и от того получает дозволение на порку. Емельянову дают 25 розог (по меркам той эпохи — ничтожное наказание, несравнимое даже со школьными). «Из-за вас теперь Боголюбова приказано сечь» — объясняет бунтующим заключенным начальник тюрьмы майор Курнеев…

Однако немедленно включается обычная для либеральной среды тех лет фабрика слухов. Секли не Емельянова, а Боголюбова (почувствуйте слова на вкус). Секли не «Боголюбова», а всех заключенных подряд. Дали не 25 розог, а пороли до потери сознания (именно эту ложную версию выдвигала в своё оправдание потом Засулич). Ф. Трепов убийца и изверг, коему нет прощения. На градоначальника готовится сразу несколько покушений… И всё это при том, что вопрос о допустимости или недопустимости действий Трепова был спорен — исправительные порки для заключенных были законодательной нормой, и вопрос был лишь в том, мог ли отдать об этом указание Трепов или нет.

Когда 24 января 1878 года В. Засулич выстрелила в Ф. Трепова, заработала чудовищная машина по раскачиванию страны. Всем было очевидно преступление Засулич и существовала масса способов ее наказать. Однако министр юстиции граф К. Пален, почему-то, любой ценой стремится передать дело в суд присяжных, настаивая, что те непременно осудят террористку. Следствие велось халатно, к делу даже не были приобщены материалы об участии Засулич в тайных обществах, так что создавалось впечатление, что речь шла о романтической одиночке. Дело вообще сознательно деполитизировалось.

«Всякий намек на политический характер из дела Засулич устранялся с настойчивостью, просто странною со стороны министерства, которое ещё недавно раздувало политические дела по ничтожным поводам… Из следствия было тщательно вытравлено всё имевшее какой-либо политический оттенок. Лопухин кричал всюду, что смело передает ему такое дело, хотя мог бы изъять его путем особого высочайшего повеления; с легковесною поспешностью подготовлялся процесс, который должен был иметь во многих отношениях роковое значение для дальнейшего развития судебных учреждений», — писал впоследствии А. Ф. Кони, бывший председателем Санкт-Петербургского окружного суда.

Кони считает такую подготовку процесса провокацией против новых судебных учреждений и суда присяжных. Однако вернее думать, что К. Пален и А. Лопухин вели дело к оправданию Засулич вполне сознательно и прекрасно сознавали тот резонанс, который это дело будет иметь. Одновременно «раскачивание» идет по всей стране, в Москве распространяется прокламация «От московской учащейся молодёжи», в котором речь идет о всё том же деле «Боголюбова».

И вот, 30 марта 1878 года, после недолгого суда, центральной частью которого была восторженная речь защитника П. Александрова, председатель суда А. Кони задает присяжным три вполне ясных вопроса: «Первый вопрос поставлен так: виновна ли Засулич в том, что решившись отмстить градоначальнику Трепову за наказание Боголюбова и приобретя с этой целью револьвер, нанесла 24 января с обдуманным заранее намерением генерал-адъютанту Трепову рану в полости таза пулею большого калибра; второй вопрос о том, что если Засулич совершила это деяние, то имела ли она заранее обдуманное намерение лишить жизни градоначальника Трепова; и третий вопрос о том, что если Засулич имела целью лишить жизни градоначальника Трепова, то сделала ли она всё, что от неё зависело, для достижения этой цели, причем смерть не последовала от обстоятельств, от Засулич не зависевших». На все три вопроса присяжные, встреченные овацией публики, отвечают: «Невиновна!»

То, что речь шла именно о внешнеполитическом ударе по престижу России, талантливо разыгранном наводнявшей Россию и особенно её верхи британской агентурой, было ясно всем, кроме восторженной либеральной публики. Канцлер Австро-Венгрии Д. Андраши требовал военных кредитов, Б. Дизраэли уже направил английский флот в проливы.

Европейскую ситуацию решала позиция Германии, практически всемогущей во внешней политике после 1871 года. Дело Засулич становится для О. фон Бисмарка то ли причиной, то ли поводом «удивить Россию неблагодарностью» за поддержку в ходе войн за объединение. В беседе с графом П. Шуваловым О. фон Бисмарк формулирует свою позицию: «Вы полностью заинтересованы в договоренности с Австрией и поддержке Союза трех императоров. Революционные элементы усиливаются. Процесс Засулич испугал меня как симптом и особенно как проявление вашего общественного мнения». В Санкт-Петербурге позицию Бисмарка расценили как предательскую. И, в самом деле, Берлинский конгресс превратился в коллективное унижение победоносной России. «Берлинский трактат есть самая черная страница в моей служебной карьере», — написал канцлер А. М. Горчаков. «И в моей тоже», — прибавил Император.

Не будь Каткова, эта страница могла бы быть еще чернее. Известие об оправдании Засулич было опубликовано в московских газетах 1 апреля и сперва Катков считал его шуточным розыгрышем. М. Н. Катков ещё не понимает что происходит — свою передовицу от 2 апреля, посвященную критической военно-дипломатической ситуации на Босфоре он заключает словами: «известия так смутны и отрывочны… предоставим себе льготу блаженного непонимания ещё на несколько часов…»

Однако уже 3 апреля 1878 года новая провокация производится уже в Москве и именно эта провокация становится для Каткова ключом к развязке дела Засулич. В Московскую пересыльную тюрьму прибыли для отправки в ссылку 15 студентов Киевского университета. «Земля и Воля» организовывает шумную и агрессивную демонстрацию в их адрес. Толпа студентов бежала за каретами с арестантами от самого Курского вокзала с криками: «Ура!» Затем «землевольцы» начали принуждать к тому же толпу — голытьбе кидали деньги, с пытавшихся увернуться обывателей сбивали шапки.

Пробежка несогласных закончилась в Охотном Ряду. Торговавшие там простые крестьяне — зеленщики и мясники, вместо того, чтобы ломать перед крамольниками шапки, начала их избивать. Избиение революционеров было жестоким и едва не перелилось в сам университет, находившийся тогда на соседней Моховой. Слово «охотнорядец» с тех пор стало самым страшным ругательством и главным пугалом для российской «демократической интеллигенции». А Катков получил возможность писать о деле Засулич, взяв единственно верный тон — тон противопоставления народа, интересы которого выражает Самодержавие, и оправдавшей Засулич интеллигентной публики, служащей марионеткой в руках иностранцев.

4 апреля 1878 года М. Н. Катков выступает с резкой передовицей, полностью поддержавшей «охотнорядцев»: «Неужели вы думаете, что наши народные массы будут равнодушны при демонстрациях подобного рода, как вчерашняя… Если вы хотите жить в мире с русским народом, не издевайтесь над его верованиями, не будьте бессознательными орудиями врагов его Отечества».

А 6 апреля выходит первая часть его знаменитой статьи: «Наше варварство — в нашей иностранной интеллигенции» (вторая часть статьи вышла 28 апреля 1878 г.). Катков разъясняет, что не те мужики, которые бьют врагов государства и Государя, «варвары» и «чернь», а как раз те представители «интеллигенции», которые в тяжёлый для Отечества час бьют ему в спину, одобряют и приветствуют теракты, служат интересам вполне определенного внешнего врага.

Как и в 1863 году, М. Катков оказался первым и единственным публицистом пошедшим «супротив» позиции «публики» в деле Засулич. Вся российская печать всех оттенков уже успела изъявить свои публичные восторги и «отважным поступком» Засулич и «благородным» решением присяжных. И вдруг — пощечина и со стороны «охотнорядцев», и со стороны Каткова. 6 апреля «Правительственный вестник» помещает информационное сообщение об инциденте, комментируя его выпиской из «Московских ведомостей»: «Это ответ русского простого народа на скандал избранной публики, бывший 31 марта в Санкт-Петербурге». Восторги либералов захлебнулись на полуслове и сменились выкриками ярости в адрес Каткова.

На возмущения в адрес «самосуда охотнорядцев» Катков язвительно напоминал либеральной печати её недавние восторги по поводу самосуда Засулич. И либералам приходилось оправдываться, что они и «против самосуда дикой черни», и «против самосуда револьвера». Настаивать, что интеллигенция совсем не против народа, и это лишь Катков натравливает народ на интеллигенцию. Была пущена дезинформация, что все события 3 апреля есть ни что иное как «провокация агентов Каткова» (Каткову вообще приписывалось влияние, сравнимое с влиянием спецслужбы). Наконец (как это знакомо!), охранителя пытались обвинять в «провоцировании революции»: «Понимаете ли Вы всю тяжесть ответственности, которую Вы несете, бунтуя народ?! Вы, столь подозрительный, во всяком образованном человеке видящий революционера, оказываетесь самым революционным из всех в данное время», — писалось в одном из полученных Катковым комментариев от анонима.

Понятное дело, что публицистика Каткова сама по себе не могла остановить и исцелить нараставшей общественной болезни. «Земля и Воля» начинает настоящую террористическую вакханалию по всей стране. Акты неповиновения, выстрелы в чиновников и губернаторов следуют один за другим.

Террор является фоном Берлинского конгресса, но не стихает и после этого — 4 августа 1878 года «землеволец» С. Степняк-Кравчинский убивает шефа жандармов Н. Мезенцева. Своё дело он обделал с величайшим хладнокровием. Когда ничего не подозревавший Мезенцев вышел на прогулку, Кравчинский пошел ему навстречу с кинжалом, завернутым в большой лист бумаги. Поравнявшись со своей жертвой, он чуть не до рукоятки воткнул кинжал и имел предусмотрительность даже повернуть eго во внутренностях убитого. Затем он вскочил в пролетку, ожидавшую его, и ускакал.

Не удивительно, что в итоге террорист оказался в Лондоне, где занялся литературной деятельностью. Кстати именно С. Кравчинский помог своей любовнице Этель Лилиан Войнич написать роман «Овод»; литературно беспомощная патетическая книга была возведена антироссийскими революционерами едва ли не до уровня мировой классики.

Однако вакханалия террора не была бы возможна без попустительства ей в верхах. Террористические акты и волнения использовались группой либеральных бюрократов как способ давления на императора. Великий князь Константин Николаевич, Д. А. Милютин, А. В. Головнин, А. А. Абаза, до некоторой степени П. В. Валуев пытались в качестве средства успокоения народа предложить ту или иную форму «дворянского представительства», то есть переход Самодержавия под бюрократически-олигархический контроль. Вместо полицейских мер и проектов по наведению порядка, императора Александра II, затравленного революционерами (которые в 1879 году устраивали взрывы и периодически палили по нему), заваливали проектами государственного переустройства.

Михаил Катков и «Московские ведомости» не щадили красок для характеристики либеральных бюрократов «со Станиславом на шее и фригийским колпаком на голове»: «Поглядишь на него с лица — генерал, человек, облеченный во власть; представитель установленного законного порядка; глянешь со стороны — радикал, перед которым Гамбетта[24] „мальчишка и щенок“… Этот слуга, облагодетельствованный правительством, будет доказывать вам, что „тут радикальные потребны измененья“», — писал Б. Маркевич.

Защищать Императора и жертв терроризма бюрократия попросту не собиралась. Один из корреспондентов Каткова пересказывал слова петербургского полицмейстера по поводу покушения на Императора под Москвой. Издеваясь над бессилием московской полиции, чиновник заявлял: «А впрочем, и мы сами ни за что не можем ручаться, если только в скором времени не будет дарована России конституция». При таком подходе к делу приходится удивляться не тому, что Александра II убили, а тому, что под градом покушений он прожил целых два года.

После убийства Н. Мезенцева в печати было категорически запрещено обсуждать следствие и розыск убийц. М. Катков, всегда игравший за гранью фола, обошел этот запрет изящным ходом — он сочинил воображаемый суд над террористами и зло высмеял нравы почтеннейшей публики, неизменно стремившейся осудить и заклеймить не убийц, а их жертв.

«Они [террористы] увидели бы себя на возвышении перед избранною публикою, восторженно и подобострастно устремившею взор на этих интересных молодых людей… Началось бы следствие над покойным генерал-адъютантом Мезенцевым, были бы вызваны свидетели, быть может из жандармской команды, для дачи показаний в оправдание, очищение и прославление мотивов, вооруживших против него карательную руку; тихонько прокралось бы бледное, себе не верящее слово обвинения, раздался бы трескучий дифирамб защиты; рукоплескание, всеобщее волнение, затаенное дыхание публики, оправдательный приговор присяжных, наконец, апофеоз с феерверком… Мы не сказку сказываем, это быль».

У М. Каткова был собственный кружок, достаточно влиятельный в правительственных делах. В него входили член Государственного совета К. П. Победоносцев, адъютант Великого князя Константина Николаевича генерал А. Киреев, управляющий II отделением князь С. Урусов, граф Г. Строганов, начальник цензурного управления Е. Феоктистов, товарищ государственного контролера Тертий Иванович Филиппов. Административной силой «катковской» партии был министр просвещения граф Д. А. Толстой.

Михаил Катков всеми силами старается организовать общественную кампанию и против террористов, и против конституционных проектов. Он настаивает на предельной жесткости спасительных мер: «Страх побеждается страхом. Пагубный страх перед темными силами может быть побежден только спасительным страхом перед законной властью», — пишет Катков 4 апреля 1879 года. А 6 апреля продолжает, что в России расползание зла остановит лишь: «Сосредоточение власти в одной сильной руке при полном согласии правительственных ведомств и подчинении всех раз и навсегда установленному и неуклонно исполняемому плану».

М. Катков энергичней всех отстаивает идею диктатуры, сосредоточения власти в руках надежного слуги государева, который со всей жесткостью усмирит крамолу. 9 февраля 1880 года М. Каткову сообщили — «свершилось по мысли вашей». Александр II решил создать Верховную распорядительную комиссию (ВРК) и поставить в её главе знаменитого генерала, героя кавказской и турецкой войн Михаила Тариэловича Лорис-Меликова.

Выбор оказался до крайности неудачным. М. ЛорисМеликов, несмотря на таланты военного и администратора, был сторонником «умеренного прогресса в рамках законности». Свою «диктатуру сердца» он воспринял не как долг по спасению жизни Государя и подавлению террористической сети, а как возможности провести очередные либеральные преобразования. Большую часть своего времени новый «диктатор» посвящал не собственно борьбе с революционерами, а попыткам понравиться публике и тем, якобы, выбить почву из-под ног революции.

Абсурдность этой идеи сейчас вполне понятна, но была понятна и тогда — очевидно было, что речь идет не о широком движении народа или хотя бы элиты, а о деятельности законспирированной и, возможно, управляемой из-за рубежа группы заговорщиков, которая поставила своей задачей уничтожить императора и была готова не останавливаться ни перед чем. Никаким введением конституции, никакой отменой налога на соль, «Желябовых» и «Перовских» было не остановить. И М. Лорис-Меликов попусту разменивал своё и императорское время на обсуждение либеральнобюрократических проектов, которые никак не могли бы изменить объективно сложившуюся ситуацию.

Понятно, что Катков должен был оказаться главным оппонентом «диктатора» и стоявшей за ним либеральной партии. Убедившись в том, что глава ВРК никак не соответствует тому образу, который Михаил Никифорович рисовал в своих статьях, Катков начинает на Лорис-Меликова атаку.

20 марта 1880 года выходит передовица Каткова, посвященная отказу французского правительства выдать России беглого революционера Л. Гартмана: «Мы так странно ведем дела, что в умах французов могла зародиться уверенность, что власть в России если не завтра, то послезавтра достанется тому же Гартману или Лаврову…» Европейские державы, по мнению Каткова, «начинают сомневаться в прочности нашего нынешнего положения, видя, как неясна и неопределенна наша правительственная программа, как силен повсюду господствующий у нас обман и как нагло предъявляет вражеская крамола, с которою правительство борется — не борется, как примыкающая к правительству интеллигенция пасует перед этой крамолой, а законная печать с нею перемигивается».

Передовица Каткова вызвала настоящую истерику либералов всех мастей, тем более что они получили, казалось бы, удобный повод свалить своего дотоле неуязвимого врага, выставив себя «лоялистами» и обвинив его… в «антиправительственной пропаганде». По мнению либералов, М. Катков, «вставая в позу охранителя», только усиливает радикальных революционеров, загоняет их в угол, в то время как миролюбивая и направленная на общественное согласие политика диктатора «оздоровит» атмосферу в обществе… Даже классические славянофилы из аксаковского «Дня» призывали друг друга «восставать против Каткова, высказывать зловредство его направления и статей».

Был ли этот взгляд либералов глупостью или изменой — трудно судить. Но, во всяком случае, ничего общего с реальностью фанатичной безжалостной секты террористов их представления о революционерах не имели. Напротив, взгляд Каткова был абсолютно реалистическим. Однако именно этого реалиста и решил убрать «диктатор», чтобы он не нарушал атмосферы благорастворения атмосфер. Сперва была предпринята попытка объявить «Московским ведомостям» предупреждение, но она была торпедирована К. Победоносцевым, разъяснившим в высоких сферах, что такое предупреждение страшно ударит по престижу правительства. Зато на Каткова начали давить свои же, разъясняя ему, что резкость тона надо убавить, иначе не избежать беды.

Наконец, самый болезненный удар был нанесен «катковской» группе в апреле 1880 года — в отставку был отправлен министр просвещения граф Д. А. Толстой; «катковцы» лишились главного административного ресурса и даже катковские «классические» образовательные реформы оказались под угрозой. Этот удар заставил Каткова отступить и его прямые атаки на группировку Лорис-Меликова прекращаются.

Успех «диктатора» был предопределен во многом тем, что он и кружок либеральных бюрократов были теснейшим образом связаны с многолетней любовницей Александра II, а с июля 1880 года его женой, — Екатериной Михайловной Долгорукой, княгиней Юрьевской. Скандальный брак императора вызывал много кривотолков, был настоящей миной под царскую фамилию. Но ещё хуже было то, что вокруг Екатерины Михайловны группировались люди вполне определенного сорта — это были чиновники и коммерсанты, не брезговавшие коррупцией, наживавшие крупные состояния на казенном строительстве железных дорог и их последующей приватизации. Императорская метресса охотно и небезвозмездно протежировала различные махинации.

После брака, состоявшегося 6 июля 1880 года, жизнь многих членов царской фамилии и, прежде всего, цесаревича Александра и цесаревны Марии превратилась в ад. Они вынуждены были наблюдать не просто морганатический брак императора, но брак, основанный на слепом обожании и приправленный исключительной наглостью. Княгиня Юрьевская не умела или не желала уметь себя вести: покрикивала на императора и «тыкала» ему, всячески подчеркивала, что любимым ребенком в новой императорской фамилии является «Гого» — маленький князь Георгий Александрович Юрьевский.

В придворных кругах начали циркулировать слухи о том, что вскоре Е. Юрьевская будет коронована, да еще и с именем Екатерины III, а «Гого» будет объявлен новым наследником. Даже если эти сведения были выдумкой, всё равно было очевидно, что княгиня нуждается в серьёзной политической поддержке. И она вполне нашла союзника в М. Лорис-Меликове, который, напротив, нуждался в сильной придворной поддержке своих реформаторских начинаний. «Диктатор», конечно, не забывал подчеркнуть уважение и к цесаревичу, но для реализации его грандиозных планов были нужны именно княгиня Юрьевская и Александр II под её влиянием. И напротив, только в «прогрессивной» и «демократизированной» атмосфере потенциальная императрица смотрелась бы органично, её поддержка конституционных и реформистских проектов М. Лориса-Меликова, в частности и его борьбы с «катковской» партией, была вполне понятна.

И Михаил Никифорович едва ли не впервые в жизни уходит от лобового столкновения. Он прекращает критику кажущегося всесильным временщика, мало того, пытается пусть и натужно показать свою лояльность и поддержку.

«Люди старых и новых порядков группируются вокруг одного великого общего дела. Если опыт удастся, заслугу графа Лорис-Меликова оценит история; если не удастся, то следует винить положение, среди которого ему приходится действовать», — пишет М. Катков 3 августа 1880 года.

Однако отсюда не следует, что Катков прекратил полемику против конституционализма. С августа 1880 года в «Русском вестнике» печатаются очерки Варфоломея Кочнева (ближайший соратник Каткова профессор Н. А. Любимов) «Против течения. Беседы о революции». Главной темой очерков становится Франция перед Революцией. Опираясь на замечательное исследование И. Тэна «Происхождение современной Франции» и отчасти предвосхищая работы Огюстена Кошена, Н. Любимов показал, как из умеренного либерального прогрессизма Ж. Неккера вышел, как из бутылки, джинн Революции, как, казавшаяся невинной, затея с призванием нотаблей в итоге переросла в присвоение власти Учредительным собранием. Смута, революция, мятеж распространяются сверху вниз, начиная от недомыслия и прекраснодушия верхов, они приводят к буйству и жестокости черни. Революция и смута, по сути, навязываются народу заигравшимися верхами.

Статьи Н. Любимова — смелая попытка поставить палки в колеса государственной машине, скатывающейся под откос. Но в целом настроения М. Каткова очень пессимистичны. Когда Б. Маркевич спросил М. Каткова о причинах его уступок и пассивности, то в ответ услышал: «Для кого писать? Тот, для кого я единственно держал перо в руках, сам отступается от своей власти, удерживая только её внешность. Всё остальное — мираж на болоте».

Чем дальше, тем больше Катков осознает полное личностное крушение Александра II как самодержавного монарха, видит, что всю свою огромную власть государь использует преимущественно для создания удобств своей новой семье и готов ради этого даже на Лорис-Меликовскую конституцию.

А самого Каткова, тем временем, «добивают» — начинается финансовый скандал с якобы присвоением газетой сумм, принадлежавших Московскому университету. Каткову приходится защищаться, оправдываться и тратить время и силы на сохранение своей репутации, а не на политическую борьбу.

Летом, на «Пушкинском празднике» 1880 года, затравленный М. Катков пытается пойти на компромисс, как-то протянуть руку интеллигенции. В ответ его унижают еще сильнее. Посланное М. Каткову как редактору «Московских ведомостей» приглашение на пушкинские торжества было публично аннулировано.

В редакцию «Московских ведомостей»

Комиссия Общества любителей российской словесности удержала одно место для депутата от «Русского вестника». По ошибке послано мною приглашение и в редакцию «Московских ведомостей» — приглашение, не согласное с словесным решением комиссии.

Председатель

Общества российской словесности

Сергей Юрьев

Несмотря на эту пощечину, на торжественном обеде 6 июня 1880 года Катков произносит речь о необходимости объединения всех общественных сил, забвении старых разногласий во имя России. «На русской почве люди, так же искренно желающие добра, как искренно сошлись все на празднике Пушкина, могут сталкиваться и враждовать между собой в общем деле только по недоразумению». Затем, в качестве жеста примирения, М. Катков тянется с бокалом к И. Тургеневу, но тот отдергивает руку… «Есть вещи, которых нельзя забыть, — объяснял Тургенев Достоевскому тем же вечером, — как же я могу протянуть руку человеку, которого я считаю ренегатом?..»

Однако Пушкинский праздник всё равно оказался триумфом Каткова. Главным героем Пушкинского праздника стал Фёдор Михайлович Достоевский — стратегический союзник Михаила Никифоровича в политике и главный автор, главный романист катковского «Русского вестника». Именно М. Катков настоял на произнесении им «Пушкинской речи».

«Дело главное в том, что во мне нуждаются не одни Любители российской словесности, а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина как выразителя русской народности, отрицая самую народность. Оппонентами же им, с нашей стороны, лишь Иван Серг. Аксаков (Юрьев и прочие не имеют весу), но Иван Аксаков и устарел и приелся в Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуется. Мой голос будет иметь вес, а стало быть, и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Уж когда Катков сказал: „Вам нельзя уезжать, вы не можете уехать“ — человек вовсе не славянофил, — то уж конечно мне нельзя ехать», — писал Ф. М. Достоевский жене.

Несмотря на попытки западнической части юбилейной комиссии полностью запретить чтения Ф. Достоевского, именно его «Пушкинская речь» стала центральным событием праздника и настоящим триумфом всей славянофильскопатриотической линии. После выступления Ф. Достоевского в зале слышались рыдания, восторженные крики, кто-то упал в обморок. Иван Аксаков просто отказался читать свою речь — ибо всё сказано. «Пушкинская речь» была опубликована в «Московских ведомостях».

А из Варшавы, в ответ на попытки либералов унизить Каткова раздался голос Константина Леонтьева, предложившего в своём «Варшавском дневнике»… поставить Каткову памятник напротив памятника Пушкину. Прямо сейчас, при жизни.

«Не испорченный ложными идеями свободы русский простой человек скорее поймет дух „Московских ведомостей“, чем дух „Беседы“, „Голоса“, „Молвы“ (ибо это всё, в сущности, одно и то же)…

Публицисту „Московских ведомостей“ более других принадлежит первое место на празднике поэта, который тоже был народен в лучшую и зрелую пору своего творчества и которого силятся теперь (под покровом закона) сделать популярным, вероятно, вовсе не для того, чтобы народ понимал и читал „Клеветникам России“, „Полтаву“ и переложение молитвы „Отцы пустынники и жены непорочны“, а для того, чтобы до него дошли такие минутные вспышки переменчивого и разнообразного гения…

Покойный Бодянский тоже ненавидел лично Каткова, но он понимал его, и в государственном отношении он ему сочувствовал. Он говорил не раз мне самому, пишущему эти строки:

— Катков личный мне враг!.. Я его терпеть не могу; но он первый, он великий русский публицист…

Если бы у нас, у русских, была бы хоть искра нравственной смелости и того, что зовут умственным творчеством, то можно было сделать и неслыханную вещь: заживо политически канонизировать Каткова. Открыть подписку на памятник ему, тут же близко от Пушкина на Страстном бульваре. Что за беда, что этого никто никогда и нигде не делал? Тем лучше! „Именно потому-то мы и сделаем!“… Пусть это будет крайность, пусть это будет неумеренная вспышка реакционного увлечения. Тем лучше! Тем лучше! Пора учиться, как делать реакцию…»

Предложение Леонтьева, кстати сказать, до сих пор не реализовано и до сих пор актуально.

Последние рубежи

События, последовавшие за трагедией 1 марта 1881 года, стали настоящим триумфом М. Н. Каткова. Со всей решительностью Михаил Никифорович бросается в атаку на тех, кто убеждает Александра III продолжить курс отца на дарование конституции. Манифест Александра III о незыблемости самодержавия обозначает нравственную и политическую победу редактора «Московских ведомостей», который сразу же верно предугадывает народно-монархический характер будущего царствования.

«Есть один царский путь. Это не путь либерализма или консерватизма, новизны или старины, прогресса или регресса. Это и не путь золотой середины между двумя крайностями. С высоты царского трона открывается стомиллионное царство. Благо этих ста миллионов и есть тот идеал и вместе тот компас, которым определяется и управляется истинный царский путь.

В прежние века имели в виду интересы отдельных сословий. Но это не царский путь. Трон затем возвышен, чтобы пред ним уравнивалось различие сословий, цехов, разрядов и классов. Бароны и простолюдины, богатые и бедные, при всем различии между собой, равны пред Царем. Единая власть, и никакой иной власти в стране, и стомиллионный, только ей покорный народ — вот истинное царство.

В лице Монарха оно владеет самою сильной центральной властью для подавления всякой крамолы и устранения всех препятствий к народному благу. Оно же, упраздняя всякую другую власть, дает место и самому широкому самоуправлению, какого может требовать благо самого народа, — народа, а не партий.

Только по недоразумению думают, что монархия и самодержавие исключают „народную свободу“, на самом же деле она обеспечивает её более, чем всякий шаблонный конституционализм. Только самодержавный Царь мог без всякой революции, одним своим манифестом, освободить двадцать миллионов рабов, и не только освободить лично, но и наделить их землей. Дело не в словах и букве, а в духе, всё оживляющем.

Да положит Господь, Царь Царствующих, на сердце Государя нашего шествовать именно этим воистину царским путем, иметь в виду не прогресс или регресс, не либеральные или реакционные цели, а единственно благо своего стомиллионного народа».

В царствование Александра III М. В. Катков играет видную роль в разработке и проведении контрреформ, нацеленных на ограничение того духа анархии, который привел к революционной смуте и трагедии цареубийства: ограничение автономии университетов, введение на селе института земских начальников, ограничение прав земств. Всё это М. Катков обосновывает философией центростремительной концентрации власти. Его всё чаще называют «реакционером».

Однако ни с какой точки зрения не реакционной оказывается его экономическая программа, в которой Катков выступает одним из идеологов решительной модернизации и индустриализации страны.

На момент воцарения Александра III в русском обществе существовал своего рода право-левый, чиновничьепомещичье-революционный консенсус: путь индустриального развития — не для России; капитализм нашей стране не подходит, так как ведёт к обнищанию-пауперизации населения; промышленность ведёт к появлению пролетариата, страдающего и нищающего класса. Чтобы не допустить бедности и народных страданий, Россия должна оставаться аграрной и крестьянской страной, в которой механизмы русской сельской общины якобы предохраняют мужика от полного обнищания и являются залогом перехода к социализму, минуя капитализм (тут с русскими народниками соглашался даже сам Карл Маркс).

Неприкосновенность аграрного строя и неприкосновенность общины для недопущения пролетаризации были той платформой, на которой смыкались цареубийцы-народники, консервативные помещики и озабоченные на свой лад общественным благом чиновники. Считавшийся главным идеологом царствования Александра III, К. П. Победоносцев также полагал, что ни общину, ни аграрный строй трогать не нужно, так как якобы только они являются залогом интуитивного крестьянского благочестия и верности монархии (иллюзия, за которую Россия дорого заплатила в 1905 году).

Предполагалось, что Россия прекрасно может жить потреблением и экспортом продукции своего сельского хозяйства, избегать ловушек «рабочего вопроса», а необходимую промышленную продукцию импортировать на вырученные за зерно деньги, преимущественно из Германии. Фактически предполагалось, что Россия будет функционировать как аграрный придаток германской индустрии, и обе страны будут находиться в гармонии и согласии.

Оппонентов этого пути, настаивавших на необходимости развития самостоятельной промышленности, на разрыве с индустриальной зависимостью от немцев, на протекционистских тарифах, национализации железных дорог, инвестициях в индустрию, можно было пересчитать по пальцам одной руки и они почти все были собраны в редакции «Московских ведомостей». Это был сам Катков. Это были начавшие сотрудничать с Катковым ещё в 1870‐е гг. идеологи русского протекционизма В. А. Кокорев и Н. Х. Бунге; это были два постоянных корреспондента «Московских ведомостей»: математик и инженер-машиностроитель И. А. Вышнеградский и молодой карьерист-железнодорожник С. Ю. Витте, большой поклонник главной политико-экономической доктрины индустриализации, теории национальной политической экономии, созданной Фридрихом Листом. Вне «катковского» круга из индустриалистов оставался великий учёный-химик и экономист, создатель российской нефтяной промышленности Д. И. Менделеев, рассорившийся с Катковым (неприятие классицизма в образовании и защита свободы университетов).

Позиция этих людей — защитников идеи опережающего индустриального развития страны (ратовавших за основание национальной промышленности, которая порвала бы с зависимостью от Германии и была бы защищена от неё тарифами), полагавших, что в развитии рабочего и предпринимательского слоёв нет ничего дурного; настаивавших на том, чтобы вместо тормозящей экономическое развитие общины крестьяне получили настоящую частную собственность, — была позицией абсолютного меньшинства в тогдашней российской элиты.

Против протекционизма с одинаковой силой выступали как народнические, так и либеральные публицисты, не говоря об аграрных консерваторах. Если бы вопрос о будущем развитии России решался «демократически» или «аристократически», то со стопроцентной гарантией стране была бы избрана роль тихой аграрной державы, постепенно всё более отстающей от Соединенных Штатов Америки, Германии, даже Франции, занимающей место на мировой периферии и постепенно «обкусываемой» более агрессивными и развитыми соседями, вроде Японии.

М. Н. Катков с привычной для него яростностью бросился на защиту русского индустриального протекционизма: «Мы не пользуемся нашими богатствами — вот где причина зла… Мы стоим твердо на том, что Россия самой природой предназначена исключительно для культуры хлебных растений, почему и обязана производить только хлеб и выменивать его у иностранцев на предметы заводской и фабричной промышленности. Но, на беду, в настоящее время Россия уже перестала быть житницей Европы, мы уже далеко не исключительные поставщики хлебных продуктов в Европу и начинаем уступать свое место на иностранных хлебных рынках… а мы, между тем, отказываемся от развития у себя даже таких производств, как каменноугольное и железное, продолжая при громадном развитии у нас железнодорожного и механического дела работать на иностранном чугуне и угле.

Громадные залежи железа и каменного угля остаются почти нетронутыми, каменноугольная и железная промышленность подавляются страшной иностранной конкуренцией, и если в первые годы нынешнего столетия Россия занимала одно из первых мест по производству железа, то теперь она уступает маленькой Бельгии, вырабатывающей железа в полтора раза более, нежели Россия. Вместо покровительства отечественной промышленности и народному труду является покровительство иностранной промышленности: при помощи правительственных субсидий вдоль нашей западной границы возникает множество переделочных заводов, работающих на чужом материале и весьма часто чужими руками. Питая эти чужеядные организмы, мы в то же время жалуемся на нашу бедность и на недостаток заработков у массы населения…

Чуть поднимется какой-нибудь вопрос об охране и поддержании отечественной промышленности, о доставлении работы неимущим классам населения, тотчас же „общественные деятели“ и всезнающие специалисты, вызываемые в качестве экспертов, спешат затормозить вопрос и решить его в противоположном смысле… Если мы не догадаемся вовремя захватить в свои руки монополию в нефтяном производстве и в переработке имеющих обширную будущность продуктов нефти, то, быть может, в непродолжительном времени нам придется облагать пошлиной ввозимые к нам масла, выработанные из нашей же нефти».

Промышленная программа, поддержанная Катковым, воплотилась уже после его смерти, волей императора Александра III и усилиями сотрудников «Московских Ведомостей» — Вышнеградского и Витте. В 1891 году был введен отстаиваемый Катковым жесткий протекционистский тариф, и, одновременно, состоялся внешнеполитический разворот России от Германии к Франции, связанный именно с тем, что Германия рассматривала Россию как аграрную колонию для своей промышленности, а Франция, напротив, была готова инвестировать свои капиталы в развитие русских железных дорог и индустрии.

Профранцузская ориентация, можно сказать, стоила жизни Михаилу Никифоровичу. Убедившись в том, что дальнейшая прогерманская ориентация, непоколебимая при Александре II, угрожает России потерей внешнеполитической независимости он со всей решимостью и самоуверенностью «теневого правителя» взялся за её исправление. И далеко вышел за те границы, которые считал допустимым Александр III, совершенно не намеревавшийся позволять Каткову править вместо себя. Парадоксальным образом, заговор брата В. И. Ульянова (Ленина) — Александра Ульянова погубил и Каткова.

— Статьи Каткова по вопросам международной политики были проникнуты безграничным презрением к нашему Министерству иностранных дел, — вспоминал один из видных сотрудников «департамента Каткова» Е. М. Феоктистов, — он не щадил самых мрачных красок для изображения той печальной роли, на которую была осуждена Россия; конечно, всё это должно было производить сильное впечатление на публику, — впечатление неблагоприятное не для одного только Гирса, ибо кто же не понимал, что жалкий Гирс был не более как исполнитель? И он, и ближайшие его сотрудники говорили во всеуслышание кому угодно, что руководителем нашей внешней политики является исключительно сам государь, и этому можно было верить. Есть немало доказательств этого. Неудивительно поэтому, что наиболее запальчивые статьи «Московских ведомостей» раздражали государя, иногда он высказывал по их поводу своё неудовольствие графу Дмитрию Андреевичу, и раза два или три мне приходилось частным образом сообщать Каткову, чтобы он был осторожнее, но предостережения эти нисколько не действовали на него. Наконец разразилась буря.

Это было в марте 1887 года. Надо заметить, что за несколько дней пред тем (1 марта) открыт был замысел цареубийства, главными виновниками коего оказались некоторые из студентов С.‐ Петербургского университета: это событие, хотя государь вообще отличался невозмутимым спокойствием, не могло, конечно, не породить в нём сильное раздражение… В среду 11 марта получил я от Плеве… должность, приглашение посетить его по особенно важному делу. Оказалось, что государь возвратил ему царское обозрение, в котором была резюмирована передовая статья № 66 «Московских ведомостей» с своими отметками. Вот что было написано им на первой странице: «В высшей степени неприличная статья. Вообще Катков забывается и играет роль какого-то диктатора, забывая, что внешняя политика зависит от меня. И что я отвечаю за последствия, а не г. Катков; приказываю дать Каткову первое предостережение за эту статью и вообще за все последнее направление, чтобы угомонить его безумие, и что всему есть мера». Против того места статьи, где говорилось о несчастном для нас тройственном союзе (России, Германии и Австрии), государь написал: «Если он это узнал, то только от изменника; требую, чтобы Катков назвал личность, от кого получил все эти сведения».

Победоносцеву удалось переубедить Государя, доказав ему, что публичный удар по Каткову, статьи которого во всей Европе читаются как более весомый голос России, чем депеши министерства иностранных дел, будет воспринят по сути как революция, как землетрясение русского политического режима. Государь передумал: «По разным соображениям я передумал дать Каткову предостережение, а скажите Феоктистову, чтобы он ехал в Москву, и передайте ему статью с моими замечаниями, чтобы лично прочесть их Каткову и передать ему, что я уверен, что на будущее время Катков воздержится от подобных статей о внешней политике. Если бы он обращался, как прежде, за сведениями в Министерство иностранных дел, то знал бы, что и как писать, и мог бы действительно приносить пользу. Только из уважения к личности Каткова я не хочу карать его гласно, а предпочитаю сделать это таким путем. Можете дать Феоктистову и это мое письмо, чтобы он мог прочесть его Каткову… Я поступил сгоряча, — выразился государь, — конечно, дать предостережение „Московским ведомостям“ по многим причинам неудобно, но они должны изменить тон; слышал я, что Катков собирается в Петербург; как только он приедет, уведомьте меня; я позову его к себе и сам сделаю ему внушение», — передает слова императора Феоктистов.

Вскоре состоялся личный разговор императора и публициста, описываемый Феоктистовым так: «По словам Каткова, государь начал строгими замечаниями, но затем разговор перешел вообще к направлению нашей внешней политики, и Катков имел возможность изложить по её поводу свои соображения. Все они встречали одобрение императора, который утверждал только, что и Гирс вполне разделяет их и что нет никакого основания раздражать против него общественное мнение постоянными намеками, будто он не сочувствует национальной политике. Катков позволил себе заметить, что Гирс не может пользоваться доверием публики уже потому, что носит нерусское имя.

— Я знаю, — сказал государь, — что его считают иностранцем; это очень удручает его, и уж как усердно старается он выставить себя русским! При теперешних обстоятельствах он для меня как нельзя более пригоден. Если бы война когда-нибудь возгорелась, что я считаю великим бедствием, то это будет война продолжительная, беспощадная; было бы безумно отважиться на неё, не приготовившись как нужно; поневоле надо медлить, стараться выиграть время, не надо зарываться, а Гирс такой человек, что не зарвется; осторожность — драгоценное в нем качество.

Государь особенно настаивал на том, чтобы Катков сблизился с Гирсом.

— Вы будете, по крайней мере, — заметил он, — иметь все данные, чтобы судить безошибочно о положении дел; по моему приказанию Гирс ничего не будет утаивать от вас.

Между прочим зашла речь и о том, кто сообщил Каткову нежелательные для оглашения сведения о тройственном союзе, государь даже прямо спросил, не получил ли он их от нашего бывшего посла в Берлине Сабурова (родного брата того, который управлял Министерством народного просвещения). Катков старался уверить, что никто не разоблачал ему тайны, что это было с его стороны делом догадки, что многое объяснилось для него мало-помалу из случайных его разговоров с разными лицами, близкими к дипломатическому миру. Как увидим, ответ этот показался государю — иначе и не могло быть — далеко не удовлетворительным, но при свидании, о котором я рассказываю, он ничем не обнаружил своего неудовольствия.

Дня чрез два после этого Победоносцев писал мне: „Катков доволен. Не знаю, довольно ли он научен после свидания. Я говорил ему, но при случае и вы скажите: эй, завяжи на память узелок! Что бы ему fortiter in re, suaviter in modo [твердо в деле, мягко в средствах (лат.)]… А я в другой раз едва ли решусь вмешиваться в дело“.

Подобные увещания были бы совершенно бесполезны уже потому, что Катков вышел из кабинета государя ещё более уверенным в себе, ещё тверже проникнутым мыслью, что он должен идти неуклонно по избранному им пути».

Однако в мае 1887 года разразилась уже окончательная катастрофа. Императору поступил депеша от русского посла в Париже следующего содержания: «Фрейсинэ отставлен. — Флоке сделал все возможные попытки, чтобы стать министром. — Подействовал на Греви письмом Каткова, в котором Катков говорит, что его назначение министром будет хорошо принято в России и что русское правительство не замедлит сделать соответствующее заявление Лабулэ. — Дело верное. — Посредник между Катковым и Флоке — Цион».

М. Катков в своих мыслях вознесся так высоко, что решил манипулировать назначениями не только в российском, но и в общеевропейском масштабе. Его ставка на французского политика-центриста была тем более скандальной, что в 1867 году во время визита Александра II в Париж тот лично оскорбил русского императора выкриками: «Да здравствует Польша, Месье!»

«По поводу этой депеши, — вспоминает Феоктистов, — государь дал полную волю своему негодованию. В самых резких выражениях отзывался он о дерзости, с какою Катков вмешивается в вопросы о сформировании французского министерства, расточает даже какие-то обещания от имени нашего правительства; государь говорил, что внешнею политикой заведует он сам и считает бунтовщиком всякого, кто с этою политикой не согласен, возлагал ответственность за подпольную интригу главным образом на Н. П. Игнатьева, которому хотелось бы во что бы то ни стало сесть на место Гирса, упоминал, называя их негодяями, о Богдановиче, Татищеве и Ционе как о клевретах Игнатьева и в заключение всего приказывал графу Толстому принять самые энергические меры, чтобы положить конец подобным безобразиям».

Михаил Никифорович запутался в плотной сети международных авантюристов, которые убеждали его в том, что он может с легкостью влиять на политику Франции в пользу сближения двух стран. А агентура Бисмарка, рассматривавшего Каткова как злейшего врага, постаралась в наихудшем свете представить его действия императору. Михаил Никифорович умер среди горя и разочарования, казалось бы, потерпев полное поражение в своей внешнеполитической партии.

Тем удивительней были последующие события. Российская Империя сперва приняла отстаивавшийся Катковым антигерманский покровительственный тариф, а в царских покоях и вовсе зазвучала мелодия «Марсельезы». На недоумения канцлеров монархических центральных держав: как возможно сближение самодержавной монархии и революционной республики? — русские дипломаты отвечали, по сути, катковскими фразами.

«Тот только и может быть нам истинным союзником, кого ход событий сблизит с живыми и существенными интересами нашего отечества, будет ли то президент Соединенных Штатов или богдыхан китайский… мы должны знать только интересы нашего отечества и руководствоваться в наших делах, в наших сближениях и разрывах только нашим долгом перед судьбами России» — писал М. Н. Катков в 1887 году.

Характерно в этом смысле объяснение русского советника Г. Л. Кантакузена с министром иностранных дел АвстроВенгрии графом Г. Кальноки (кстати, одним из главных «антигероев» катковской публицистики последних лет): «Конечно никто из тех, кто слушал звуки „Марсельезы“ в присутствии нашего монарха и его французских гостей, не старался найти в этой музыке что-либо иное, кроме как звуки национального гимна великой державы, делающей всё возможное для выражения почтения его императорскому величеству и своих симпатий к России». Это место письма князя Кантакузена удостоилось высочайшей пометы: «Совершенно верно».

Впрочем, при обсуждении «профранцузской» ориентации Каткова зачастую забывают, что он ориентировался не на французских радикалов-республиканцев, а, напротив, на центристские и правые слои Франции, буланжистов и будущих антидрейфусаров, таких, как знаменитый поэт-националист Поль Дерулед, приехавший на катковские похороны. Дерулед по приезде в Москву возложил на могилу Каткова «роскошный, художественно сделанный венок из желтых иммортелей, перевитых национальными русскими и французскими лентами»; после одной из панихид он выступил с большой речью. Если бы удержалась катковская тенденция влиять на французскую политику вместо того, чтобы приспосабливаться к ней, как знать — не была ли бы союзницей России значительно более «правая» Франция, нежели та, в которой главным «тигром» был враг П. Деруледа — Ж. Клемансо.

Трудно сказать, злом или благом для России была последняя битва Каткова — битва за русско-французский союз.

Как бы развернулась история, если бы Россия не вступила в Первую мировую войну? Но нельзя не отдать должное воле и масштабу политической мысли Каткова — он направлял курс российской политики даже из гроба.

Настоящим триумфом катковской идеологии стала столыпинская эпоха: сочетание охранительства и прогрессизма, которое наверняка привело бы Михаила Никифоровича в восторг; поднятие на щит принципа национальной политики и чёткое проведение её в Западном крае; наступление на крестьянскую общину; развитие железнодорожной инфраструктуры. Даже риторический строй речей П. Столыпина, пожалуй — величайшего политического оратора в русской истории, перекликается именно с публицистикой редактора «Московских ведомостей».

Казалось, последовавший вскоре революционный провал России должен был покончить с памятью о Каткове навсегда. Могила его в Свято-Алексеевском девичьем монастыре была уничтожена, а кости, если верить преданиям старых прихожан, подвергнуты коммунистическими активистами нарочитому глумлению.

«Октябрьская революция» наглядно опровергала риторику публициста о том, что «Россия есть страна самая антиреволюционная в целом мире». А её вождь Владимир Ульянов был воплощенной насмешкой над катковской образовательной реформой.

«Дело не в том только, чтобы понимать дух древних авторов, а в том, чтобы с ранних лет привыкнуть к упорному и последовательному умственному труду. И я не отвергаю, что в России много умных людей; только и из них очень немногие умеют продержать пять минут в голове одну и ту же мысль», — обосновывал Михаил Никифорович свой классицизм.

Никто не мог бы упрекнуть золотого медалиста симбирской гимназии, у которого всегда было «Из греческого — пять! Из латыни — пять!», в неумении держать в голове одну и ту же мысль и в неспособности концентрироваться на главном. Однако предметом этой концентрации стали не Фукидид и Цицерон, не русская национальная история и культура (приобщения к которым, как горестно сокрушался В. Розанов, катковская гимназия и не предполагала), а идеи А. Герцена, Н. Чернышевского и К. Маркса. В ленинском плане монументальной пропаганды числились, конечно, братья Гракхи и Брут, но это, скорее, наследие Французской Революции, нежели катковских гимназий. Наложение «Комментариев о Галльской войне» на «четвёртый сон Веры Павловны Розальской» в числе прочих плодов породило концентрированный нигилизм, который убил всё остальное.

Можно было бы предположить, что в советский период М. Катков навсегда останется забытым реакционером, чей карикатурный портрет будет выложен центонами[25] из ленинских цитат. Но вот в 1978 году В. А. Твардовская выпускает классическую монографию «Идеология пореформенного самодержавия». В ней дочь великого поэта А. Т. Твардовского, выпускавшего здесь же, в двух шагах от былой резиденции Каткова, культовый для советской либеральной интеллигенции журнал «Новый мир», с редкой для второй половины «застоя» публицистической страстностью начинает бичевать позабытого издателя газет за крестовый поход против «нашей иностранной интеллигенции», предпринятый им в апреле 1878 года по случаю выступления «охотнорядцев». За неожиданно страстными для работы, посвященной событиям столетней давности, оценками («бесталанные, низкие и злобные выученики», «невежественный реакционер», «жалкая попытка дискредитации») виден второй смысл, обращенный к куда более близким событиям преследования «советской» интеллигенции, недовольной властью.

Проходит ещё тридцать лет и главный государственный пропагандист Империи возвращается в оборот государственной пропаганды новой России. 31 августа 2008 года, вскоре после «пятидневной войны» Дмитрий Киселев в телепрограмме «Вести» в контексте антирусофобской полемики вдруг начал цитировать Каткова: «Вслед за Тютчевым о внутрироссийской русофобии как о настоящем предательстве писал и известный публицист XIX века Михаил Никифорович Катков: „Наша интеллигенция выбивается из сил, желая показать себя как можно менее русскою, полагая, что в этом-то и состоит европеизм. Но европейская интеллигенция так не мыслит. Наше варварство в нашей иностранной интеллигенции. Истинное варварство ходит у нас не в сером армяке, а больше во фраке и даже в белых перчатках“».

Антиреволюционная и антилиберальная полемика Каткова и его единомышленников в одночасье ожила, когда оказалось, что современное государство вполне может быть сокрушено новым типом революции, в которой центральным элементом оказывается протест «креативного класса». Тяжкий млат катковской публицистики оказался добрым полемическим оружием и доднесь. Страж Империи и в посмертии охраняет её крупнейший осколок.

Но актуальность Каткова не ограничивается одной лишь его охранительной ипостасью. Возрастает, несмотря на Casus Ulianovi, число сторонников катковского образовательного классицизма. С болезненной актуальностью, точно сошедшие со страниц современных националистических блогов, звучат инвективы «Московских ведомостей» в адрес антинациональной политики, плодящей сепаратизмы.

«Мы приобрели бессознательную склонность давать не только особое положение инородческим элементам, но и сообщать им преимущества над русской народностью и тем развивать в них не только стремление к отдельности, но и чувство гордости своею отдельностью; мы приобрели инстинктивную склонность унижать свою народность».

По целому спектру вопросов — единство и целостность России и угроза сепаратизма, русофобский настрой нашей интеллигенции, украинский вопрос, необходимость индустриального и инфраструктурного развития, тяготение над теми или иными нашими ведомствами проклятия превращения в «иностранные министерства русских дел», — катковские идеи, оценки образы оказываются сегодня более актуальными, чем выстроенные со всем глубокомыслием теории. И не случайно, что современная российская историография переживает настоящий «ренессанс Каткова»: число одних только монографических исследований этой фигуры уже превзошло своим количеством дореволюционную пору.

Что читать о Михаиле Каткове:

1) Воспоминания о Михаиле Каткове. — М.: Институт русской цивилизации, 2014;

2) Катков, М. Н. Имперское слово / Сост. Михаил Смолин. — М.: Редакция журнала «Москва» (Серия «Пути русского имперского сознания»), 2002;

3) Катков, М. Н. Собрание сочинение в 6‐ти томах. Составители: А. Н. Николюкин, Т. Ф. Прокопов. Редактор А. Н. Николюкин. — М.: Росток, 2011–2012;

4) Котов, А. Э. «Царский путь» Михаила Каткова. Идеология бюрократического национализма в политической публицистике. — М.: Владимир Даль, 2016;

5) Санькова, С. М. Михаил Никифорович Катков. В поисках места (1818–1856). — М.: АПК и ППРО, 2008;

6) Холмогоров, Е. С. Национализм центростремительного движения. Политическая метафизика Михаила Каткова // Тетради по консерватизму. –2018. — № 3;

7) Феоктистов, Е. М. За кулисами политики и литературы. — М.: Новости, 1991;

8) Щегловитов, С. Г. [Неведенский, С.]. Катков и его время. — СПб, 1888.

Фёдор Достоевский

Пророк

Достоевский — это точка, в которой Россия непосредственно соприкасается с Вечностью. Вот Россия. Вот вечность. Пограничников по случаю прибытия Фёдора Михайловича убрали.

Достоевский не святой. В нём нет той несмятенной ясности и простоты взгляда, которая характерна для святых. Он весь в вопросах и сомнениях, боли и вскриках, борениях и движении. В древности в нём бы безошибочно опознали пророка — гневного как Илия, рыдающего как Иеремия, порой пытающегося скрыться от Божьего гласа — как Иона в чреве кита. Даже его эпилепсия была бы свидетельством призвания — нервной системе человека трудно справиться с «проводкой» Откровения. Но канон пророков давно закрыт, и мы называем Ф. М. Достоевского (1821–1881) просто писателем.

Писателем решившимся задать вопросы Богу, как задал их некогда праведный Иов. Не навязчиво предлагать собственные антицерковные ответы и редактировать Евангелие, подобно собрату по перу, украшенному графским титулом. Просто задавать вопросы. Самые важные и болезненные вопросы на свете. Вопросы о невинном страдании, о человеческом достоинстве, о том быть с Христом или против Христа.

Его вопросы и его ответы оказались одним из высших достижений не только русской, но и мировой культуры, важнейшим русским вкладом в самые верхние залы сокровищницы человеческой мысли. Именно его напряженный, порой корявый, порой безумный слог значит куда больше, чем писания сотен поэтичнейших поэтов.

Поэтому он стал частью нас. Россия — родина Достоевского. А Достоевский — родина русских и хозяин России.

Великорус, малорус, белорус

«Хозяин земли русской — есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус — это всё одно) — и так будет навсегда» — писал Достоевский в дневнике писателя в октябре 1876 года.

Триединство русского народа было для писателя истиной, данной в семейной истории.

Боярский род Ртищевых, от которого происходили Достоевские, служил Серпуховским князьям и имел земли под Боровском.

Они, конечно, встречались с преподобным Пафнутием Боровским, основателем знаменитого монастыря — святой неожиданно появится на страницах романа «Идиот», — чтобы доказать свое владение каллиграфией князь Мышкин выводит: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

Вслед за своим князем, Ртищевы перебрались в соседнее Великое княжество Литовское. В 1506 году Данила Иванович Ртищев получил во владение имение Достоев под Пинском, сейчас это Юг Белоруссии. Со временем род захудал, перебрался на Волынь, утратил дворянство. Дед писателя, Андрей Достоевский, был униатским священником под Винницей, на современной Украине, возвратился в Православие.

А его сын, семинарист Михаил, двинулся в Москву, где успешно выучился на хирурга, участвовал в Отечественной войне 1812 года, а в 1820 году обвенчался с Марией Фёдоровной Нечаевой, дочерью купца третьей гильдии из Боровска.

Того самого Боровска, который за четыреста лет до того покинули Ртищевы.

Все три русских земли, все три русских ветви, прошел род Достоевских, чтобы выйти к вечной славе в Великой России. Великорус. Малорус. Белорус. Это всё одно.

Семейство русское и благочестивое

Фёдор Михайлович Достоевский родился 30 октября 1821 года, в Мариинской больнице для бедных, где работал его отец, уйдя с военно-медицинской службы. Федя был вторым сыном в семье, вслед за братом Михаилом. Всего у Достоевских было семь детей.

«Я происходил из семейства русского и благочестивого… Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства… Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным» — вспоминал Фёдор Михайлович.

О матери, умершей от чахотки, когда ему было 15 лет, Фёдор Достоевский отзывался с нежностью. Об отце говорить не любил. Из этого умолчания последующие авторы слепили образ бездушного отца-деспота, на всю жизнь нанесшего сыну душевную травму. Это ложь.

Михаил Андреевич положил много усилий, чтобы захудалый род выбился в люди — выслужил потомственное дворянство, приобрел имение Даровое в Тульской губернии и несколько лет юные Достоевские чувствовали себя настоящими баричами. Главное, чего требовал отец от сыновей — образование. Фёдор очень много читал, рано знал наизусть библейскую историю и русскую историю по Карамзину. Когда в дворянском пансионе не нашлось учителя латыни, отец стал заниматься с сыновьями сам и тут и раскрылась вся неровность его характера — он был добрым, никогда не применял физического воздействия, но очень требовательным и гневливым.

После смерти жены Михаил Достоевский отправляет сыновей в лучшее из возможных учебных заведений — Главное инженерное училище в Санкт-Петербурге, где есть возможность оказаться на виду у императора, с чрезвычайной любовью относящегося к военным инженерам. Сам Михаил Андреевич остается с младшими детьми в имении.

Там-то и происходит трагедия — июньским днем 1839 года помещика М. А. Достоевского находят мёртвым в поле — признаков насилия нет, но всем очевидно, что его убили крестьяне.

Фёдор Михайлович тяжело переживал смерть отца, именно после неё появляются первые признаки эпилепсии. На протяжении всего творчества Достоевского его герои, так или иначе, изживают действительные или мнимые и сильно преувеличенные грехи Михаила Андреевича, всегда на страницах этих романов царит преступление, и тщетный поиск отца.

Трагедия в Даровом имела ещё одно последствие. Первый из русских классиков — Фёдор Достоевский не был помещиком. У него нет ни пушкинского усадебного интеллектуализма, ни тургеневских красот природы, ни толстовского изящества персон. Его герои — душевно изломанные беспочвенные горожане. Такие же, как мы с вами.

Бедные люди

В Инженерном училище юный Ф. Достоевский думал не столько о математике и фортификации, сколько о поэзии и драме.

Он часто подсаживался к угловому окну, выходящему на Фонтанку, читал и мечтал. «Илиада» и «Одиссея» Гомера, трагедии и комедии Шекспира, фантасмагории Гофмана, «Разбойники» Шиллера и «Фауст» Гёте, романтические поэмы Байрона; Пушкин, Пушкин, Пушкин, и снова Пушкин. Вскоре к этому прибавятся романы современниковфранцузов — Виктора Гюго и Оноре де Бальзака.

Ф. Достоевский — один из самых интеллектуально подкованных писателей в нашей литературе. Когда его упрекают в неряшливости слога, мрачности образов, недостаточной художественности, порой — неприятности, надо понимать, что это не от неумения — это сознательный выбор.

На дне своей души Достоевский всегда остается сентименталистом и, в то же время, романтиком (хотя эти литературные направления отчасти противоположны). Однако он отказывается быть обманщиком, который навеет человечеству сон золотой. Но он отказывается быть и пошлым «реалистом», который дает отталкивающие картины действительности только для того, чтобы вызвать ужас и этим подорвать общественный порядок.

Окончив Главное инженерное училище, Ф. М. Достоевский почти сразу же выходит в отставку, чтобы заняться литературой и первая же его вещь, роман в письмах «Бедные люди», приносит ему оглушительный успех.

Это первый подход Достоевского к его вечной теме униженных и оскорбленных. Повесть в письмах рассказывает о любви пожилого чиновника Макара Девушкина к юной Вареньке на фоне убогого быта Санкт-Петербурга и переполненных тараканами квартир с засаленными обоями.

Как быть униженному человеку, униженному всей средой, всей социальной обстановкой, всей злобой людской? Где обрести хотя бы клочок своего достоинства в этих кишащих материальными и душевными нечистотами городах? Достоевский берет намеченный Гоголем в «Шинели» образ Акакия Акакиевича и наделяет его чувствительной, нежной душой и самосознанием.

«Бедные люди капризные, он, бедный-то человек, он взыскателен; он и на свет-то Божий иначе смотрит и на каждого прохожего косо глядит… да прислушивается к каждому слову, дескать, не про него ли там что говорят, что вот, дескать, он такой неказистый».

Достоевский добирается до самих глубин человеческой психологии, в которой болезненное стремление утвердить собственное достоинство является ведущим мотивом как самых прекрасных, так и самых отвратительных человеческих поступков.

Вновь и вновь Достоевский приступает к этой теме. С годами и опытом для писателя раскрывается страшная правда. Униженный может быть эгоистом в своей униженности. Оскорбленный может замкнуться в самолюбовании своей оскорбленностью. Страдающий может навязчиво наслаждаться своим страданием.

В романе «Униженные и оскорбленные», рассказывающем о несчастных Наташе Ихменьевой и Нелли и о погубившем их «демоническом» князе Валковском, злодей торжествует и происходит это именно потому, что вместо деятельной любви жертвы злодея замыкаются в своем обиженном страдании. Сами по себе униженность и обида могут оказаться формой зла.

Спор о Христе

Виссарион Белинский — деспотичный литературный критик, изрядно искорежил русскую литературу требованиями «реализма», «раскрытия социального вопроса». Перешедший от восторга перед императором к ненависти ко всему, что ассоциировалось с «православием и самодержавием», В. Белинский, не выучив ни одного иностранного языка, преклонялся перед всем западным и ненавидел почти всё русское, особенно традиционно русское — именно он всюду распространял позорный речекряк «квасной патриотизм».

«Мы все терпеть не могли Белинского, переехавшего в Петербург… и обнаружившего гнусную враждебность к Москве, к русскому человеку и ко всему нашему русскому направлению», — вспоминал славянофил Сергей Аксаков.

Поначалу Белинский восторженно приветствовал Достоевского, так как увидел в его «Бедных людях» роман социального протеста. Критик надеялся противопоставить молодого гения Гоголю, всё глубже погружавшемуся в православную славянофильскую мистику. Однако вскоре оказалось, что Достоевского занимает не социальный вопрос, а проблема человеческой личности, к тому же он — христианин. Белинский начинает вместе со своим кружком травить писателя, не брезгуя самыми низкими приемами.

Закончиться это для Достоевского могло весьма скверно. В те же самые годы В. Г. Белинский довёл печатными издевательствами до самоубийства молодого поэта-романтика Е. Л. Милькеева, родом из Сибири: просто за то, что его стихи горячо поддержали в печати В. А. Жуковский, С. П. Шевырёв, бывший пушкинский круг и славянофилы. Жаль, что в Своде законов Российской Империи не было статьи про доведение до самоубийства: отправился бы Белинский по уголовной статье, куда следует, на должный срок.

В то же время, Белинский не перестает убеждать Достоевского отречься от христианства. Белинский обрабатывает Достоевского в духе собственного фанатичного социализма и атеизма. Он обрушивает на собеседника всю демоническую энергию собственной чёрной страсти, все мыслимые логические аргументы — этот напор пленника логической идеи мы найдем потом и у Раскольникова, и у Ивана Карамазова. Достоевский почти готов сдаться, но вся ярость критика-нигилиста разбивается о последний барьер — о Христа. Много лет спустя, в «Дневнике писателя» Достоевский вспоминал эти монологи критика-атеиста:

«— Мне даже умилительно смотреть на него, — прервал вдруг свои яростные восклицания Белинский… указывая на меня, — каждый-то раз, когда я вот так помяну Христа, у него всё лицо изменяется, точно заплакать хочет… Да поверьте же, наивный вы человек, — набросился он опять на меня, — поверь те же, что ваш Христос, если бы родился в наше время, был бы самым незаметным и обыкновенным человеком; так и стушевался бы при нынешней науке».

В 1847 году выходят в свет «Выбранные места из переписки с друзьями», в которых Н. В. Гоголь призывает образованное русское общество обратиться к Церкви. Преодолевая собственное неверие, собственное незнание, собственную смутность православных понятий, Гоголь писал: «Церковь наша должна святиться в нас, Церковь, которая вся своими глубокими догматами и малейшими обрядами… прямо с неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все вопросы наши, может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, дать силу России, изумить весь мир».

Ответом служит бешенное открытое письмо умирающего Белинского: «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия… что Вы делаете?… Вы подобное учение опираете на православную церковь — она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма… ПоВашему русский народ — самый религиозный в мире: ложь!.. Это по натуре своей глубоко атеистический народ. В нём ещё много суеверия, но нет следа религиозности».

И ещё много в том же духе про то, что русский человек, якобы, произносит имя Божие, почесывая себе задницу.

Гоголь ответил спокойным пророческим письмом: «Вы сгорите как свечка и других сожжете». Подумал-подумал и не отправил. Пожалел чахоточного. А письмо В. Белинского и в самом деле начало сжигать людей вокруг себя — именно за его публичное чтение на вечерах у М. Петрашевского Ф. Достоевский был приговорен к смертной казни.

Окончательно решается спор Достоевского с Белинским о Христе лишь на каторге. Освободившись, он напишет жене декабриста Наталье Фонвизиной, подарившей ему в Тобольске Евангелие: «Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен… в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Никакая формально логическая «истина» в очень больших кавычках — ни в изложении критика В. Г. Белинского, ни в изложении Ивана Карамазова («Братья Карамазовы») не может быть выше Богочеловека Христа, того, кто пришел сострадать с нами в наш мир, умер, приняв в Себя все наши скорби на Кресте, и воскрес, дав и нам обетование воскресения.

Иван Карамазов, написав «Легенду о Великом Инквизиторе», думал, что логически сокрушил безмолвного Христа. Однако само присутствие Спасителя уничтожает все хитросплетения мысли Инквизитора и безбожника-сочинителя.

Казнь

На современной Пионерской площади Санкт-Петербурга мало что напоминает Семеновский плац, на котором 22 декабря 1849 года решалась судьба Фёдора Достоевского. Нет ни самого плаца, ни построенного на его месте ипподрома. Нет прекрасной Введенской церкви лейб-гвардии Семеновского полка, построенной великим архитектором Константином Тоном в возрождавшемся русском стиле — снесли большевики в 1933 году. Театр Юного Зрителя. Даже памятник почему-то Александру Грибоедову. Так и не подумаешь, что именно здесь молодому писателю был преподнесен урок от императора.

«Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, было врыто три столба. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые, длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат… ему приходилось идти к столбу в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством… Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченной крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от неё сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он через три минуты как-нибудь сольется с ними… Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, было ужасно: но он говорил, что ничего не было для него в то время тяжелее, как беспрерывная мысль: „что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уже ничего бы даром не истратил!“» — так Фёдор Михайлович описал собственную смертную казнь в романе «Идиот».

Николай I, подавив мятеж декабристов, принес клятву — не допустить в Россию революцию. Вся его жизнь была подчинена борьбе с революционными тенденциями в России и мире. В 1848 году ситуация стала особенно тревожной. Весь 1848 год Европу сотрясали кровавые и бесплодные революции, на подавление одной из этих революций, в Венгрии, даже были двинуты русские войска.

И тут правительство узнает о существовании в СанктПетербурге разветвленной сети кружков, в которые входят гвардейские офицеры, сотрудники министерства иностранных дел. Наверняка тут целый заговор. Кружок группируется вокруг Михаила Буташевича-Петрашевского, тоже чиновника МИДа, устраивающего у себя хлебосольные пятницы с телячьими котлетами и поросятами. Пятницы, с поросятами. Рассуждают о прогрессе, об утопическом социализме в духе Шарля Фурье, читают возмутительные сочинения, вроде призыва к солдатам бунтовать или того же письма Белинского к Гоголю. Вскоре у агента полиции П. Антонелли скапливается достаточно компрометирующего материала на начинающих бунтовщиков и их всех арестовывают. 23 апреля 1849 года Достоевский помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

К счастью для Достоевского и русской литературы правительство не доискалось до большей части деталей реального заговора. Михаил Буташевич-Петрашевский и в самом деле был сравнительно безопасным салонным болтуном, но не такими были некоторые из его гостей. Из посетителей «пятниц» создалось общество настоящих заговорщиков, в котором верховодил Николай Александрович Спешнев — красавец, богач, авантюрист, первым из русских прочитавший «Манифест коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, и провозгласивший себя коммунистом. В своих выступлениях, как рассказывали современники, он проповедовал «социализм, атеизм, терроризм, всё, всё доброе на свете».

Ф. Достоевский попадает под влияние Н. Спешнева и дает подписку: «Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства, и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке». Он деятельно вербует в кружок настоящих революционеров новых членов, участвует в плане завести тайную типографию.

Н. Спешнев имел над молодым писателем не только идейную, но и материальную власть: богач-коммунист не стеснялся использовать деньги для того, чтобы подчинить себе заговорщиков. Незадолго до ареста писатель сделался скучным и раздражительным. Все дело оказалось во взятых у Спешнева деньгах: «долго и долго будет меня мучить, так как я взял у Спешнева деньги (при этом он назвал сумму около 500 руб.). Теперь я с ним и его. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли вы, что у меня с этого времени есть свой Мефистофель».

Арест оказался для Достоевского спасением — он высвободил его из-под власти Мефистофеля, когда дело ещё не зашло слишком далеко. По счастью для русской литературы правительство не стало распутывать ниточки заговора слишком старательно. Кружок Спешнева и участие в нём Достоевского остались властям не известны и сведения просочились в мемуары лишь тогда, когда ни Достоевскому, ни другим ничего не угрожало. Достоевский выведет Спешнева на страницах романа «Бесы» в образе Николая Ставрогина — безбожника, сладострастника, убийцы и самозванца.

Восемь месяцев следствия и суровый приговор военного суда: расстрел по военным законам. Однако Российская Империя была империей правосудия и правды, сопряженной с милосердием. Иногда кажется, что это-то её и погубило. Приговор поступает в генерал-аудиториат, который, руководствуясь данной ему императором инструкцией, просит государя о милости.

«Отставного поручика Достоевского, за такое же участие в преступных замыслах, распространение письма литератора Белинского, наполненного дерзкими выражениями против православной церкви и верховной власти и за покушение, вместе с прочими, к распространению сочинений против правительства, посредством домашней литографии, лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в крепостях на восемь лет».

Резолюция Государя: «На четыре года. Потом рядовым». Отдача в солдаты означала возвращение каторжному общегражданских прав (за несколько лет Ф. Достоевский выслужит себе в Южной Сибири унтер-офицерский, а затем офицерский чин прапорщика).

Однако император не хочет оставить несостоявшихся бунтовщиков без показательного урока. Он запрещает оглашать приговоренным замену смертной казни. Под его руководством готовится грандиозная инсценировка: форма для солдат, размер эшафота, белые балахоны-сáваны для приговоренных, темп барабанной дроби — император вникает во все подробности. Для Достоевского пережитое по воле государя потрясение на эшафоте и в самом деле становится началом пути к отходу от либерализма и революционности, к обретению себя как русского православного мыслителя.

Евангелие в Мёртвом доме

Единственной книгой, разрешенной каторжным в Омске, было Священное Писание. Достоевский привез с собой полную библию на церковнославянском языке, однако очень скоро её лишился, обкраденый каторжником Петровым.

«Я ему дал только донести из одного места в другое, дорога была несколько шагов, но он успел найти по дороге покупщика, продал её и тотчас же пропил деньги. Верно уж очень ему пить захотелось, а уж что очень захотелось, то должно быть исполнено. Вот такой-то и режет человека за четвертак, чтобы за этот четвертак выпить косушку, хотя в другое время пропустит мимо сотню тысяч. Вечером он мне сам объявил о покраже, только без всякого смущения и раскаянья, совершенно равнодушно, как о самом обыкновенном преступлении… Я было пробовал хорошенько его побранить…Он слушал не раздражаясь, даже очень смирно, соглашался, что библия очень полезная книга, искренно жалел, что её у меня теперь нет, но вовсе не сожалел о том, что украл её».

У Достоевского остался лишь «Новый Завет», подаренный на пути на каторгу, в Тобольске, женами декабристов. В корешок книги были ещё вклеены такие необходимые на каторге 10 рублей.

Эта книга, единственная бывшая с Достоевским в четыре каторжных года, оказалась настоящим сокровищем для исследователей. В ней 1426 помет, включая 719 загибов, 364 отметки ногтем. Практически каждая строчка Нового Завета, так или иначе, нашла отражения в романах, рассказах, статьях, письмах Достоевского, проникнутых не только евангельской образностью, но и бесчисленными прямыми и скрытыми евангельскими цитатами. О воскресении Лазаря читает Соня Раскольникову. О Гардаринском бесноватом и его бесах, вошедших в свиней, говорят в «Бесах».

Именно на каторге Достоевский окончательно обретает веру в Христа и русский народ. Он спускается к разбойникам, чтобы обрести среди них Спасителя.

Долгое время каторжники находились в непримиримой ненависти к дворянину и поминутно выказывали эту ненависть. «150 врагов не могли устать в преследовании», — писал он брату. Но в этом безобразии и жестокости писатель обретает душу народа и его правду. Народ ненавидит дворян именно за то, что те утратили Бога. «Ты безбожник, ты в Бога не веруешь, убить тебя надо», — будут кричать Раскольникову каторжники в «Преступлении и наказании».

Однако в этом страдании и ничтожестве Достоевский раскрывает для себя человека: «Я в четыре года отличил, наконец, людей. Поверишь ли: есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото… Что за чудный народ. Время для меня не потеряно, если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его», — признавался писатель в письме к брату.

Из ссылки в Семипалатинске он пишет своему старому другу Аполлону Майкову: «Я, например, до такой степени родня всему русскому, что даже каторжные не испугали меня. Это был русский народ, мои братья по несчастью, и я имел счастье отыскать не раз даже в душе разбойника великодушие, потому естественно, что мог понять его; ибо сам был русский».

Фёдор Достоевский вспоминает, о чувстве национальной солидарности, которое охватило его в годы Крымской войны вместе с русскими солдатиками и в противоположность столичным либералам: «Прочел в „Голосе“ серьёзное признание в передовой статье, что „мы, дескать, радовались в Крымскую кампанию успехам оружия союзников и поражению наших“. Нет, мой либерализм не доходил до этого; я был тогда ещё в каторге и не радовался успеху союзников, а вместе с прочими товарищами моими, несчастненькими и солдатиками, ощутил себя русским, желал успеха оружию русскому и — хоть и оставался еще тогда всё ещё с сильной закваской шелудивого русского либерализма, проповедованного говнюками вроде букашки навозной Белинского — но не считал себя нелогичным, ощущая себя русским».

Поджигатели

Общество, в котором оказался Ф. Достоевский, вернувшись в декабре 1859 года из каторги и ссылки, было одержимо зудом реформ, переходившим в похоть революции.

Достоевский с его новообретенным христианством и почвенничеством казался отставшим от жизни и смешным. Почвеннический журнал «Время», который писатель начал издавать вместе с братом Михаилом, далеко отставал по влиятельности и читательскому успеху от некрасовского «Современника» с его хулиганским сатирическим приложением «Свисток», оскорблявшим всех и каждого.

Над Русью раздается фальшивый набат герценовского «Колокола». Через журнал-иноагент, который кладут на стол для ознакомления самому императору, чиновники начинают сводить друг с другом счеты, направляя анонимные корреспонденции с обвинениями в ретроградстве…

«К топору зовите Русь», — писал под псевдонимом Николай Добролюбов в «Колоколе». «Что можно разбить, то нужно разбивать, что разлетится вдребезги, то хлам, бей направо и налево — вреда не будет», — эти слова Дмитрия Писарева очень любил повторять Владимир Ленин.

«А кроме того ружьями запасайтесь, кто может, да всяким оружием. <…> А когда пора будет, и объявление сделаем. Ведь у нас по всем местам свои люди есть», — писал Чернышевский, коряво подделываясь под народный слог, в прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон»[26].

В мае 1862 года Санкт-Петербург заполыхал пожарами. Тревожные столбы дыма поднимались то в одной, то в другой части города. Особенно сильным был пожар, уничтоживший один из крупнейших торговых центров столицы — Апраксин двор, Апрашку.

«Мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения порядка необходимо пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами… Мы издадим один крик: „В топоры“ и тогда бей императорскую партию не жалея», — провозглашал ещё в одной анонимке «Молодая Россия» Пётр Заичневский. Ему вторила прокламация «К молодому поколению», составленная Николаем Шелгуновым: «Если для осуществления наших стремлений пришлось бы вырезать 100 тысяч помещиков, мы не испугались бы и этого…»

Обнаружив у себя под дверью эту прокламацию, Достоевский не выдержал и направился к Чернышевскому.

Революционный демократ жил в роскошном доходном доме Есауловой на Московской, 6.

«— Николай Гаврилович, что это такое? — вынул я прокламацию.

Он взял её как совсем незнакомую ему вещь и прочел. Было всего строк десять.

— Ну, что же? — спросил он с легкой улыбкой.

— Неужели они так глупы и смешны? Неужели нельзя остановить их и прекратить эту мерзость?

Он чрезвычайно веско и внушительно отвечал:

— Неужели вы предполагаете, что я солидарен с ними, и думаете, что я мог участвовать в составлении этой бумажки?»

Сам Н. Чернышевский передает этот, или похожий на него разговор по-другому:

«Через несколько дней после пожара, истребившего Толкучий рынок, слуга подал мне карточку с именем Ф. М. Достоевского и сказал, что этот посетитель желает видеть меня. „Я к вам по важному делу, с горячей просьбой. Вы близко знаете людей, которые сожгли Толкучий рынок, и имеете влияние на них. Прошу вас, удержите их от повторения того, что сделано ими“».

Оба свидетеля сходятся в главном — Достоевский считал Чернышевского идейным вождем и авторитетом поджигателей революции. Чернышевский был арестован и оказался в том самом Алексеевском равелине, где прежде сидел Достоевский. Пожары и революционная раскачка ситуации прекратились.

Впрочем, именно в крепости Чернышевский написал роман «Что делать», отравивший русскую молодёжь и имевший куда более фатальные последствия, чем вся его подстрекательская деятельность до этого.

На сердцевину этого романа, «четвёртый сон Веры Павловны», с его видением Хрустального Дворца, в котором происходит непрерывная случка разгоряченных счастливых пар Новых Людей, Достоевский отвечает саркастическими «Записками из подполья».

«Вы верите в хрустальное здание, навеки нерушимое, в такое, которому нельзя будет ни языка украдкой выставить, ни кукиша в кармане показать. Ну а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно — хрустальное навеки нерушимое, и что нельзя будет украдкой языка ему выставить».

Хрустальный дворец из «чётвертого сна Веры Павловны» при ближайшем рассмотрении кажется Достоевскому курятником; когда последователь Чернышевского Ленин попытается его построить, он и вовсе окажется скотным двором.

Случай с крокодилом

13 января 1865 года Елена Ивановна, супруга чиновника Ивана Матвеевича, решила посмотреть на крокодила, которого немецкий дрессировщик показывал за известную плату в петербуржском Пассаже. Крокодил не оправдал её ожиданий и она увлеклась мартышками, а в это время рептилия взяла, да и полностью проглотила Ивана Матвеевича. На протяжении всего рассказа герои никак не могут решить, как извлечь проглоченного.

Острый, абсурдный, как всегда злой сатирический рассказ Достоевского «Крокодил» на сей раз вызвал изрядный скандал. В нём увидели аллегорию на арест и ссылку Николая Чернышевского и на легкомысленное поведение его жены Ольги Сократовны. Достоевский оправдывался — как человек, переживший каторгу и ссылку, может издеваться над другим каторжным — вы в своем уме? Но либералы так и не поверили, уж больно удобный был повод заклевать почвенника.

На самом деле рассказ «Крокодил» намекал на другое событие. Он был написан вскоре после краха русского рубля, организованного международными финансистами. Этот крах поставил Россию в тяжелейшую финансовую ситуацию, из которой пришлось выходить, продав Соединенным Штатам Аляску. Это рассказ о России, поглощаемой мировой либерально-плутократической системой, если угодно — рептилоидами.

Рептилоида не трожь, в нём иностранный капитал!

В ответ на предложение разрезать крокодила, чтобы выручить из его желудка Ивана Матвеевича, звучит веский вердикт — это противоречит нашему стремлению привлекать иностранные капиталы:

«— Сами же мы вот хлопочем о привлечении иностранных капиталов в отечество, а вот посудите: едва только капитал привлеченного крокодильщика удвоился через Ивана Матвеича, а мы, чем бы протежировать иностранного собственника, напротив, стараемся самому-то основному капиталу брюхо вспороть. Ну, сообразно ли это?»

В черновых записях к рассказу есть чеканная формулировка: «Проглотившее существо либеральнее проглоченного».

Сам проглоченный воображает себя изрядным социальным философом, и, прежде всего, начинает проповедовать… либеральную свободу торговли против реакционного протекционизма — то есть против защиты Россией своих производителей.

«— Одно только соображение несколько смущает меня… в тысячелетний срок сукно сюртука моего, к несчастью русского изделия, может истлеть, и тогда я, оставшись без одежды, несмотря на все мое негодование, начну, пожалуй, и перевариваться… Уже по одной этой причине надо бы изменить тариф и поощрять привоз сукон английских …»

Закончилось для Ивана Матвеевича всё благополучно — рептилоида сожрало потребительское общество: «Некто N., известный гастроном из высшего общества вошел в здание Пассажа, в то место, где показывается огромный, крокодил, и потребовал, чтоб ему изготовили его на обед. Сторговавшись с хозяином, он тут же принялся пожирать его ещё живьем, отрезая сочные куски перочинным ножичком и глотая их с чрезвычайною поспешностью».

Благодаря изыскам гастрономии, Иван Матвеевич и вышел на свободу, однако его напоследок ещё пропечатали в либеральной газете за то, что он посмел вторгнуться в иностранного крокодила.

Капитал

Значительную часть жизни Фёдор Достоевский провел за гранью нищеты — банкротом. Летом 1864 года внезапно умирает любимый брат Михаил Михайлович, издававший журналы «Время» и «Эпоха». Долги покойного, долги за журналы, ответственность за семью — всё ложится неподъёмным грузом на Фёдора Михайловича. На несколько месяцев он вынужден бежать заграницу со 175 рублями в кармане, сидит в гостинице Висбадена без ужина, на одном чае, иной раз буквально без штанов, заложенных ростовщикам.

При столкновении с этими кровососами писателя самого мучит вопрос: «А мог бы я убить бесполезное отвратительное человеческое существо, лишь бы решить проблемы своих близких и свои собственные? Ведь я, как ни крути, великий, богато одаренный, а это ничтожные процентщики?» Так в его измученном сознании рождается и разрастается образ студента, убившего процентщицу то ли ради капитала, то ли ради великой своей наполеоновской идеи.

Душным июльским вечером обтрепанный, исключенный из студентов Родион Раскольников выходит на Сенную площадь, один из центров тогдашней петербургской торговли, и слышит роковые слова.

«— Вы бы, Лизавета Ивановна, и порешили самолично, — громко говорил мещанин. — Приходите-тко завтра, часу в семом-с. И те прибудут.

— Завтра? — протяжно и задумчиво сказала Лизавета, как будто не решаясь.

— Эк ведь вам Алена-то Ивановна страху задала! — затараторила жена торговца, бойкая бабенка. — Посмотрю я на вас, совсем-то вы как робенок малый. И сестра она вам не родная, а сведенная, а вот какую волю взяла.

— Да вы на сей раз Алене Ивановне ничего не говорите-с, — перебил муж, — вот мой совет-с, а зайдите к нам не просясь. Оно дело выгодное-с. Потом и сестрица сами могут сообразить.

— Аль зайти?

— В семом часу, завтра; и от тех прибудут-с; самолично и порешите-с.

— И самоварчик поставим, — прибавила жена.

— Хорошо, приду…»

Уже готовый отказаться от убийства, Раскольников чувствует волю рока и всё-таки идет убивать. Ради чего? Наполеоновская идея, уверенность, что право имеющий может переступить через чужую жизнь, — это средство. А целью остается мучащий и Раскольникова и самого Достоевского Капитал.

Достоевский на собственной шкуре ощущает роковую проблему, которую смог сформулировать лишь в начале XXI века французский экономист Тома Пикетти. Экономиста вдохновил роман Оноре де Бальзака «Отец Горио» — вдохновлявший и автора «Преступления и наказания» — у Раскольникова немало черт, унаследованных от бальзаковского Растиньяка.

Пикетти подчеркивает: в европейских обществах XIX века была слишком велика концентрация капитала.

Иметь деньги можно было лишь, если ты уже имеешь деньги — если ты обладатель наследства — недвижимости, рантье, ростовщик. Поднять капитал собственным трудом практически невозможно.

Жизнь Достоевского была бесконечной литературной поденщиной — необходимо было писать второпях, жертвуя качеством произведений. Стесненному в средствах писателю предлагали меньшие гонорары, зная, что он не откажется.

Однажды издатель отказался заплатить ему за роман «Подросток» даже 250 рублей за (авторский) лист, при этом заплатив богатому и, прямо скажем, не нуждающемуся помещику Льву Толстому за «Анну Каренину» все 500. «Слишком низко меня ценят от того, что работой живу», — жаловался Фёдор Михайлович.

В «Преступлении и наказании» все герои пытаются добыть капитал, скапливают капитал, располагают капиталом. Это роковое слово появляется в романе 12 раз. Первый раз в диалоге, происходящем в комнате-гробе Раскольникова, его произносит безграмотная кухарка Настасья, которая и знать-то его не должна.

«— А тебе бы сразу весь капитал?

Он странно посмотрел на неё.

— Да, весь капитал, — твердо отвечал он, помолчав.

— Ну, ты помаленьку, а то испужаешь; страшно уж очинна. За сайкой-то ходить али нет?»

«Преступление и наказание» — своего рода аллегория решения проблемы капитала одним ударом — ударом топора.

Раскольников — воплощение той революционной силы, которая попытается разрешить проблему капитала при помощи топора. Экспроприировать экспроприаторов. Отнять и поделить.

В «Преступлении и наказании» Достоевский, как в сжатом конспекте, показывает логику и цену насильственной экономической революции. Убить одну старушку не удастся — придется убить ещё и ни в чём не виновную сестру её Лизавету, да и вместе с носимым ею под сердцем дитем, да ещё и погубить маляра Николку. Убийце придется переступать, преступать и переступать… История реально случившейся революции это наглядно показала.

Только через два года после выхода в свет романа Ф. Достоевского «Преступление и наказание» и публикации его рассказа о Капитале («Крокодил») будет издан I том пухлого «Капитала», в котором К. Маркс попытается подвести под эту революцию теоретический фундамент. Исследование крайне неудачное — Маркс сосредоточился на производстве, совершенно упустив из виду финансовую плутократию, всемирного Ротшильда. Возможно, упущение было сознательным — Маркса часто подозревали в том, что он уводит внимание рабочих в ложном направлении: с финансистов Ротшильдов — на простых фабрикантов. Появились даже исследования, доказывающие, что Маркс и Ротшильд были родственниками.

Фёдора Достоевского в невнимании к Ротшильдам не упрекнешь. В его романе «Подросток», написанном в середине 1870‐х, юный Аркадий одержим идеей стать Ротшильдом, сколотить капитал и быть господином, независимым ни от кого. А отец подростка, Версилов, рисует картину наступающей финансовой глобализации, своего рода финансовый апокалипсис: «Все государства запутаются окончательно и все до единого пожелают не заплатить, чтоб всем до единого обновиться во всеобщем банкрутстве… Тогда, разумеется, начнется, так сказать, всеобщее окисление… Начнется борьба, и, после семидесяти семи поражений, нищие уничтожат акционеров, отберут у них акции и сядут на их место, акционерами же разумеется. Может, и скажут что-нибудь новое, а может, и нет. Вернее, что тоже обанкрутятся …»

«Капитал» Маркса уже вскоре после его смерти потерял всякое значение для экономической науки, оставшись лишь талмудом коммунистической секты. Анализ «Капитала» Достоевским поражает нас и сегодня своей злободневностью.

Возможно, потому, что Маркс всю жизнь прожил в нахлебниках у Энгельса, а Достоевский всё зарабатывал собственным трудом. Шального капитала ему так никогда и не досталось.

Игрок

Десять лет Достоевский был одержим игроманией. Его завораживала рулетка в немецком Висбадене. Он готов был до нервного истощения следить за бегом шарика, в надежде, что тот принесет удачу. Уверял окружающих, что у него есть Система, следуя которой невозможно проиграть. Несколько раз выигрывал крупные суммы, но не выдерживал и спускал их снова, проигрывая последние деньги на обратный билет. В этом была страсть к риску: «всё-всё, что гибелью грозит, для сердца нашего таит неизъяснимы наслажденья», — как писал любимый Пушкин. Но ещё больше это была безумная надежда в один день приобрести тот самый неуловимый Капитал и покончить с унизительной нищетой.

Самое поразительное, что в этой безумной игре Достоевский, в конечном счете, выиграл.

На самом дне своего банкротства писатель заключает чудовищный договор с пиратом тогдашнего издательского мира — Ф. Стелловским. Тот приобретает на несколько лет право издания полного собрания сочинений Достоевского. Мало того, к 1 ноября 1866 года Достоевский обязан предоставить ему новый роман, в противном случае — все сочинения писателя отходят к Стелловскому в пожизненную кабалу.

Начало октября — роман даже не начат. И тогда друзья советуют Фёдору Михайловичу пригласить стенографистку. Двадцатилетнюю Анну Григорьевну Сниткину. С 4 по 26 октября роман был надиктован, выправлен и представлен не ожидавшему того литературному пирату.

Основная тема «Игрока» — безумие страстей. Роковая страсть героя к Полине, в которой трудно не узнать недавнюю любовницу писателя, роковую красавицу Аполлинарию Суслову, и роковая страсть к рулетке, губящая героя. Этой жизни страстями, такой характерной для русского человека, противопоставляется бытие иностранцев — французов и англичан, у которых есть выработанная веками социальная и культурная форма.

«Самый пошлейший французишка может иметь манеру, приемы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме… всё это досталось ему по наследству».

Бесформенность, развитая в нас до предела веками западничества, составляет слабость, ахиллесову пяту русского человека. «Формы, жеста не имею», — жаловался на самого себя Ф. Достоевский. «Мы русские так богато одарены, что для приличной формы нужна гениальность».

Работа над романом позволяет писателю «приобрести форму» — создать семью. Он сделал предложение Анне Григорьевне и 15 февраля 1867 года они обвенчались. Чтобы спасти полученные за «Преступление и наказание» деньги от кредиторов, Достоевские выезжают заграницу. Начинается мучительное четырехлетнее изгнание заграницей.

Для Анны Григорьевны первые годы брака были сущим адом. Фёдор Михайлович регулярно пропадал в Висбадене, проигрывал там все деньги, закладывал её драгоценности и обручальные кольца, снова проигрывался. Мучительно трудно, в чудовищной нищете, шла работа над романом «Идиот». Только бесконечные авансы терпеливого издателя Михаила Каткова, позволяют хоть как-то оставаться на плаву. В Швейцарии рождается и через три месяца умирает первая дочь Достоевских — Соня.

Жена Достоевского терпеливо несет свой крест. Во время тяжелой третьей беременности, в 1871 году, Анна Григорьевна даже сама предлагает Фёдору Михайловичу отправиться в Висбаден и сыграть в рулетку. И происходит странное мистическое событие, по сути, чудо.

В очередной раз проигравшись, Ф. Достоевский в отчаянии бежит по ночному городу, надеясь найти священника, отца Яновского, который не раз ему помогал. Он забегает в здание, которое кажется ему православной церковью, но это оказывается… синагога. Писатель воспринял ошибку как символ своего духовного помрачения. Он бросает рулетку раз и навсегда. «Надо мной великое дело совершилось, исчезла гнусная фантазия, мучившая меня почти десять лет».

В июле 1871 года супруги возвращаются из-за границы. Анна Григорьевна крепкой рукой берет дела Фёдора Михайловича. Расходы начинают сходиться с доходами, кредиторы усмирены, долги постепенно уменьшаются, жена теперь сама издает сочинения писателя и контролирует доход с них. Появляются обустроенный дом, дача в Старой Русе… Последние годы Фёдор Михайлович проводит пусть не без скорбей, но в относительном спокойствии.

В рулетку Достоевский всё-таки выиграл. Не Капитал, а нечто более ценное.

Человек без «тоже»

Мучившую его всю жизнь проблему болезненного человеческого достоинства Достоевский решает в романе «Идиот», который он тягостно писал в изгнании. Его главный герой — князь Мышкин, идеальный человек, который в силу своей болезни, совершенно свободен от униженности и задетости, характерных для большинства героев Достоевского.

Он ни на что не обижается, не стремится утвердить себя в обществе, поставить на высшее место в социальной иерархии. Именно в данном значении, которое первоначально вкладывали в это слово древние греки, он — идиот, то есть человек отдельный, живущий вне социального контекста и социальных иерархий, а потому и свободный от болезненного самоутверждения.

«Человек — это звучит гордо» — присказка множества писателей и мыслителей и до и после Достоевского. Столь же многих можно найти и с формулой, что «Человек — это звучит низко».

Иногда тот и другой тезис объединяются вместе, что ничтожный человек, отверженный, униженный и оскорбленный может встать с колен и проявить истинно гордое, отважное и смелое в себе, доказать своё достоинство, поднятое из грязи и низости. Большая часть европейской литературы последних веков посвящена именно падению или восстанию человека. «Он жалок и грязен — но он тоже человек».

«Я тоже человек», — порой звучит в отчаянных письмах к жене проигравшегося в очередной раз в Бадене Фёдора Михайловича. Но в мармеладовских главах «Преступления и наказания», а затем в «Идиоте» Достоевский поставил вопрос по-другому: а имеет ли человек достоинство в самóй своей низости, гадости, подлости? Теряет ли он образ Божий, когда он пьяненький? Перестает ли быть человеком в своей трусости, лжи и корысти? Является ли жалкий человек Человеком с большой буквы, без трусливого «тоже»? Его князь Мышкин отвечает: «Да».

Мало кто замечает своеобразную идейную кульминацию «Идиота», так как сцена это совершенно юмористическая: поручик Келлер приходит к Мышкину, которого перед тем публично оклеветал, со своей «исповедью». А потом думает: не занять ли под свою «исповедь» у князя денег?

Князь видит его насквозь, но в его реакции нет ни фарисейского лицемерия, ни наигранного превосходства. Он признается, что и у него самого часто бывают двойные мысли, — высокая перепутывается с низкой.

«— Так чего же вы от меня ожидали, Келлер, скажите, пожалуйста, и зачем пришли с вашею исповедью? Может быть, денег хотели занять? — подсказал князь очень серьёзно и просто, даже как бы несколько робко.

— Две мысли вместе сошлись, это очень часто случается. Со мной беспрерывно… С этими двойными мыслями ужасно трудно бороться; я испытал. Бог знает, как они приходят и зарождаются. Во всяком случае, я вам не судья… Лучше всего на собственную совесть вашу оставить, как вы думаете?

Князь с чрезвычайным любопытством глядел на Келлера. Вопрос о двойных мыслях видимо и давно уже занимал его.

— Ну, почему вас после этого называют идиотом, не понимаю! — вскричал Келлер. Князь слегка покраснел».

«Идеальный человек» князь Мышкин берет Келлера в его низости и снисходит к нему, одновременно поднимая того до себя. Утверждает в этом низком человеке доброе, даже когда оно перепутано с корыстным и гадким.

Человек остается человеком не «несмотря на…». Он просто остается человеком.

Однако чтобы быть обрести спасение, быть просто идеальным человеком мало. Мышкин не в силах остановить и предотвратить зло и насилие. Он оказывается фактическим соучастником убийства Рогожиным Настасьи Филипповны. Символом судьбы обезбоженного идеального человека в романе становится картина Ганса Гольбейна-младшего «Мёртвый Христос в гробу», от которой, как говорит князь Мышкин «у иного вера может пропасть». Идеальный человек — Христос, без божества, без силы воскресения, оказался бы таким же трупом, как и прочие люди. Идеальный человек князь Мышкин — без превосходящей силы благодати идет к безумию и гибели.

Только Сила Божья, только благодать, только Христос как Богочеловек, а не просто как идеал, может действительно поднять человека из ничтожества.

Баденский буржуа

В самом начале европейского изгнания Фёдор Михайлович Достоевский обретает ещё одного врага. Это Иван Сергеевич Тургенев. Самый модный, гламурный и обеспеченный русский писатель той эпохи, кумир западнической части молодёжи.

Достоевский подружился с холеным аристократом Тургеневым в юности, а затем невзлюбил его, так как Иван Сергеевич был одним из зачинателей травли Достоевского, устроенной кружком Белинского. Они то расходились, то сходились. В одну из поездок в Висбаден Достоевский занимает у Тургенева 50 талеров на рулетку и всё никак не может отдать — и это его особенно мучит.

При этом в Тургеневе воплощено всё, что ненавистно Достоевскому: атеизм, западничество, отчужденность от русского патриотизма и русской почвы. И, вот встретившись снова в Бадене, писатели окончательно осознают себя врагами и открыто ссорятся.

И. Тургенев не верит в Бога. Он по-западнически презирает Россию. Герой его романа «Дым» Потугин рассуждает так: «Наша матушка Русь православная провалиться бы могла в тартарары и ни одного гвоздика, ни одной булавочки не потревожила бы родная; всё бы преспокойно оставалось на своём месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут — эти наши знаменитые продукты не нами выдуманы».

Тургенева приводит в ярость отзыв Достоевского о немцах: «Знаете ли какие здесь плуты и мошенники встречаются? Право, чёрный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет». Тургенев признается: «Говоря так, вы меня лично обижаете. Знаете, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим». Автор «Отцов и детей» самодовольно называет себя «баденским буржуа». И это при том, что на самом деле основа его капитала — орловские поместья, доход с недавно ещё крепостных, а теперь временнообязанных мужиков.

В противоположность тургеневскому оплевыванию русских, у Достоевского окончательно вызревает русский православный мессианизм. В центре всего Христос и Его Церковь, но истинное понимание христианства можно найти только в Православии, которое держится в России верой русского народа и силой русской монархии. «Здесь я заграницей окончательно стал для России совершенным монархистом. У нас народ всякому царю нашему отдавал и отдает любовь свою и в него единственно окончательно верит».

Вера не просто в народ, а именно в самобытную русскую православную цивилизацию, которая призвана сказать своё слово миру — таково кредо Достоевского.

Русский Бог и бесы

Днем, 21 ноября 1869 года, в гроте в парке Петровской сельскохозяйственной академии группа революционеров во главе с лидером организации «Народная расправа» Сергеем Нечаевым убила своего товарища — студента Ивана Иванова. С. Нечаев решил, что тот слишком часто перечит, подрывает авторитет вождя, к тому же хотелось повязать революционеров кровью.

Иванова заманили в грот под предлогом поиска спрятанной в парке тайной типографии. Вот как описывает дальнейшее один из участников убийства Петр Успенский: «Иванов и другие вошли. Начался какой-то шум. Кто-то закричал: „Не меня, не меня“. Это кричал Николаев, на которого бросился Нечаев, приняв его за Иванова. В Гроте было совершенно темно… Иванов вырвался и бросился к выходу… Нечаев схватился и уронил близ выхода Иванова. Подошел Николаев и они что-то стали возиться с ним, кажется душили… Раздался выстрел… Потом Нечаев говорил, что вынул револьвер Николаев, а выстрелил он, Нечаев, кажется в голову. Иванов был убит». Тело убийцы, привязав к ногам камни, доволокли до пруда и, стоя по пояс в ледяной воде, — сбросили.

Четыре дня спустя, проходившие мимо грота два крестьянина обнаружили шапку, башлык, дубинку и ведущие к пруду кровавые следы. Подо льдом отчетливо виднелось подвсплывшее тело Иванова. Полиция резво вышла на след убийц — вскоре «нечаевцы» были арестованы, а их лидер скрылся заграницей и был выдан России в 1872 году, когда роман «Бесы» был уже опубликован.

Россия была шокирована процессом «нечаевцев». Впервые революция и революционеры были представлены во всех отвратительных криминальных подробностях. Выразительна была демоническая фигура Нечаева, открыто провозгласившего оружием революции заговор, ложь и провокацию.

Настоящее потрясение произвела расшифровка и публикация составленного Нечаевым «Катехизиса революционера». Он был отпечатан книжечкой на тарабарском языке латинскими буквами. Но владелец шифра мог перевести латинские буквы в русские. Получалось такое: «Е бес умо мас к аре ноиц юловер е инешо н то». Этот язык демонов — следовало прочитать наоборот, справа налево, получалось: «Отношение революционера к самому себе».

«Революционер знает только одну науку, науку разрушения. Для этого и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй медицину. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя». Ради достижения цели революции Нечаев предлагал толкать страну к анархии и катастрофе: «товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию».

В основе революционного поворота должен был лежать разбой: «сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые не переставали протестовать не на словах, а на деле… Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России».

Террористический манифест поражал своей беспощадностью — революционеру разрешались любые ложь и жестокость, методом создания нового общества провозглашались убийства и катастрофы. С другой стороны, поражало несоответствие: «демоническая» программа и ничтожность её результата — подлое грязное убийство товарища.

Выданный Швейцарией как уголовный преступник, Нечаев оказался в том же Алексеевском равелине, где ранее был заключен Достоевский. Его гипнотический дар проявился снова: он распропагандировал солдат, так что они поддерживали его связь с волей и вообще держали его за особого человека. Чистой воды Иван-Царевич. Нечаев оказался не только Верховенским, но и Ставрогиным. По свидетельству народовольца Льва Тихомирова, Нечаев поддерживал связи с готовившими покушение на Александра II народовольцами, говорил через окно с Желябовым и был, фактически соучастником цареубийства. Бес был бесом во всем и до конца.

Достоевский больше всех был потрясен процессом «нечаевцев», ведь он ощущал себя отчасти Нечаевым — его собственная фамилия по матери была Нечаев, он входил в спешневский кружок заговорщиков. «Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться, но нечаевцем, не ручаюсь, может, и мог бы… во дни моей юности», — признавался он в «Дневнике писателя».

Писатель задумывает роман о революции, в котором намерен высказаться до конца.

Основная идея «Бесов» — тема «отцов и детей», но на новый, «демонический» лад. Подрывавшее веру в Россию поколение «отцов», воплощенное в фигуре лидера западников историка Тимофея Грановского, ответственно за преступления поколения детей, воплощенное в Сергее Нечаеве. Первоначально они фигурируют в романе под собственными фамилиями, позднее они превратятся в отца и сына Верховенских.

Однако по мере работы замысел романа разрастается. Революционная теория передается другому персонажу, Шигалеву.

«— У него хорошо в тетради, — продолжал Верховенский, — у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина! Я за шигалевщину!».

Достоевский улавливает здесь саму суть теории равенства, которая в полной мере начинает выясняться уже лишь в наши дни. Любая культура, любое образование, — это постановка вопроса о высшем качестве человека. А высшее качество — уже угроза равенству. Поэтому, чтобы всех уравнять, нужно понизить уровень образования, наук, талантов.

Однако игры революционеров теперь занимают Достоевского меньше, чем мучащие его вопросы о Боге и смысле русской истории. В центр романа выходит демонический Николай Ставрогин, Иван Царевич, наследник пушкинского и лермонтовского «лишнего» человека. Его грязную тайну, деторастление, при жизни Достоевского читатель так и не узнал — Катков решительно воспротивился публикации морально испепеляющей главы «У Тихона», посчитав, что в ней слишком много грязи.

Огромная внутренняя сила Ставрогина может развиться в разных направлениях. От него отделяются люди-идеи. С одной стороны — инженер Кириллов, решающий, что раз Бога нет, то он сам должен стать Богом через упразднение нравственного закона и самоубийство. С другой — студент Шатов, провозглашающий идею Русского Бога.

«Цель всего движения народного, во всяком народе и во всякий период его бытия, есть единственно лишь искание бога, бога своего, непременно собственного, и вера в него как в единого истинного… Никогда ещё не было, чтоб у всех или у многих народов был один общий бог, но всегда и у каждого был особый. Признак уничтожения народностей, когда боги начинают становиться общими… Чем сильнее народ, тем особливее его бог».

В этой проповеди Шатова трудно не узнать идеи одного из знакомых Достоевского ещё по кружку Петрашевского — Николая Яковлевича Данилевского, автора перевернувшей не только русскую, но и мировую историческую мысль книги «Россия и Европа». «Будущая настольная книга всех русских надолго», — писал о ней Достоевский, с нетерпением ждавший во Флоренции каждую книжку журнала «Заря» с новыми главами трактата Данилевского.

Нет единой общечеловеческой истории, находящей высшее выражение в либеральном Западе — есть синхронное и преемственное развитие множества человеческих цивилизаций у каждой из которых свой непохожий идеал, своё духовное солнце. Претензии западной романо-германской цивилизации на статус всемирной — смехотворны: уже восходит солнце новой, славянской цивилизации, которая скажет особое, и высшее по сравнению с Западом слово человечеству.

Идеологию своего романа Достоевский мыслит именно по Данилевскому. Представляя «Бесов» наследнику престола — будущему Александру III, писатель так сформулировал свою задачу: «Я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление… эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц.

Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности.

Всего ужаснее то, что они совершенно правы, ибо раз с гордостию назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития.

Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества.

Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так „высокомерны“ в своём самомнении, тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными».

Достоевский, однако, идет дальше Данилевского. Он видит «окончательную сущность русского призвания, которая состоит в разоблачении перед миром русского Христа, миру неведомого, которого начало заключается в нашем родном православии». В этом видит Достоевский цивилизаторскую миссию России и призвание её воскресить Европу.

На вопрос Ставрогина, верует ли он сам в Бога, Шатов отвечает:

«— Я верую в Россию, я верую в её православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую…

— А в Бога? В Бога?

— Я… я буду веровать в Бога».

Очень часто это интерпретируется как духовное поражение Шатова в споре со Ставрогиным, мол, проповедник русского мессианизма сам не верует в Бога. Однако всё как раз наоборот — Шатов уверен, что через русскую идею, русскую историческую судьбу, обретет, наконец, веру. Однако ему не суждено дожить до рассвета. Русская Идея в лице Шатова будет убита революционными бесами во главе с Верховенским.

И вновь пророческое подсознание Достоевского, как бы помимо его воли, готовит конспект для будущей русской революции, в которой Нечаевы-Верховенские убьют становящуюся русскую идею — Шатова и установят чистой воды шигалевщину. Ответственность за это преступление примет Кириллов — предреволюционная ницшеанская интеллигенция, убивающая себя. Главная же вина будет возложена на поколение отцов-западников, Грановского — Верховенского-старшего и Тургенева — Кармазинова, а ещё больше на Ставрогина — те русские элиты, которые своим бездействием и бесплодностью развязали революционерам руки, а затем тоже убили себя.

Православие и народность

Одна из самых гнусных клевет на Достоевского — приписывание ему русофобской фразы то ли «без православия наша народность — дрянь», то ли «без православия русский человек — дрянь». Передают этот речекряк по разному, неизменно лишь одно — похотливое стремление назвать русских дрянью и поставить снизу подпись величайшего писателя.

Так откуда взялась эта фраза и как связана с именем Достоевского? Виноват в этом философ Николай Бердяев, решивший в своей работе «Миросозерцание Достоевского» противопоставить взгляды почвенника Достоевского, для которого ценность русского народа была безусловной, взглядам некоторых славянофилов, связывавших эту ценность лишь с Православием.

«Народничество Достоевского — особенное народничество. Это народничество религиозное. Но и славянофилы исповедовали религиозное народничество. Кошелев говорил, что русский народ хорош только с Православием, а без Православия — дрянь. Славянофилы верили, что русский народ — самый христианский и единственный христианский народ в мире. Но религиозная вера Достоевского в русский народ принадлежит уже другой эпохе… В „Дневнике писателя“ мы находим ряд отрицательных отзывов о славянофилах, не всегда даже справедливых: „Славянофилы имеют редкую способность не узнавать своих и ничего не понимать в современной действительности“. Достоевский защищает „западников“ в противовес славянофилам. „Будто в западниках не было такого же чутья русского духа и народности, как в славянофилах?“ <…> Его возмущает, что славянофилы барски поставили себя вне мучительного процесса жизни, вне движения литературы и смотрели на всё свысока. Для Достоевского „русские мальчики“, атеисты, социалисты и анархисты — явление русского духа. И наша „западническая“ литература явление русского духа. Он стоит за реализм, за трагический реализм жизни против идеализма славянофилов»[27].

Как видим, по мысли Бердяева, в противоположность славянофилам, в лице А. Кошелева, якобы, говорившим, что без Православия русский народ дрянь, Достоевский ценил и принимал разный русский народ, видел русский дух и в атеистах, и в социалистах, и в анархистах, и в западниках. Его усмотрение русского духа было всеохватным. Мы не будем сейчас обсуждать правоту или неправоту оценки Бердяевым Достоевского, важно то, что фраза «без православия русский народ — дрянь» связалась с именем Достоевского исключительно по противоположности. По чьему-то невежеству, а скорее — злонамеренности утверждение Бердяева, что Достоевский так не говорил и не думал, превратилось в приписывание ему этого нелепого и отвратительного мнения.

Зададимся вот ещё таким вопросом. А думали ли славянофилы, в частности А. И. Кошелев, так, как приписывает им Бердяев? Ведь репутация Бердяева как путаника, настоящего Хлестакова от философии, хорошо известна, а никакой ссылки на выражение Кошелева он не приводит.

И действительно, не очень долгое исследование приводит нас к тому, что Бердяев не только не приписывал Достоевскому этой фразы, но и саму фразу перепутал, приписав Кошелеву то, чего тот никогда не говорил. Кошелев не говорил ничего о том, что без Православия русский народ дрянь. Знаменитый славянофил первого поколения написал нечто иное: «Без православия наша народность дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение». Нетрудно понять разницу между народом как совокупностью живых личностей, объединенных общими свойствами, и народностью, как отвлеченным принципом, выделяющим некоторые из этих свойств. Кроме того, когда речь идет об учении славянофилов, стоит чрезвычайно осторожно преобразовывать понятие «наша народность» в «русский народ» — легко запутаться и ошибиться.

В каком контексте и по какому поводу возникла формулировка А. Кошелева: «Без православия наша народность дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение»? Эта формулировка возникла в споре между славянофилами А. И. Кошелевым и И. С. Аксаковым. Уже по одному этому нельзя, как это делает Бердяев, считать взгляд Кошелева характерным для всех славянофилов.

В 1858 году И. С. Аксаков, опубликовал объявление об издании своей газеты «Парус» на 1859 год, в котором провозгласил: «Вполне уважая европейскую мысль и науку и сознавая необходимым постоянно изучать смысл современных явлений, редакция „Паруса“ считает своею обязанностью прямо объявить, что „Парус“, будучи вполне отдельным и самостоятельным изданием, принадлежит к одному направлению с „Русской беседой“, к тому нередко осмеянному и оклеветанному направлению, которое с радостью видит, что многие выработанные им положения принимаются и повторяются теперь самыми горячими его противниками.

Итак, не боясь ложных упреков в исключительности, мы смело ставим наше знамя.

Наше знамя — русская народность.

Народность вообще — как символ самостоятельности и духовной свободы, свободы жизни и развития, как символ права, до сих пор попираемого теми же самыми, которые стоят и ратуют за право личности, не возводя своих понятий до сознания личности народной!

Народность русская, как залог новых начал, полнейшего жизненного выражения общечеловеческой истины.

Таково наше знамя».

Аксаков заявил своей программой народность как не-западничество, как русскую гражданственность, отчасти либерального уклона («свобода», «право»), столь востребованную в эпоху Реформ. При этом народность у него звучала как чисто светский идеал, в котором не было ни единой религиозной ноты. Православие как важная часть идеи русской народности не было упомянуто ни единым словом.

Среди прочих заявленных в газете отделов был заявлен и отдел славянский, явно призванный играть особо важную роль: «Отдел славянский, или — вернее сказать, отдел писем и известий из земель славянских. С этою целию мы пригласили некоторых литераторов польских, чешских, сербских, хорватских, русинских, болгарских и так далее быть нашими постоянными корреспондентами. Выставляя нашим знаменем русскую народность, мы тем самым признаем народности всех племен славянских. Вот что, между прочим: мы писали ко всем славянским литераторам: „Во имя нашего племенного родства, во имя нашего духовного славянского единства, мы, русские, протягиваем братские руки всем славянским народностям: пусть развивается каждая из них вполне самобытно! пусть каждое племя внесет свою долю труда в общее дело славянского просвещения! пусть каждое свободно, смело, невозбранно совершает свой собственный подвиг, возвестит свое слово, обогатит своею посильною данью общую сокровищницу славянского духа! Все мы, чехи, русские, поляки, сербы, хорваты, болгаре, словенцы, словаки, русины, лужичане, все мы, выражая собою разные стороны многостороннего духа славянского, взаимно пополняем друг друга и только дружною совкупностью трудов можем достигнуть полноты славянского развития и отстоять свою умственную и нравственную самобытность. Не внешнее политическое, но внутреннее духовное единство нам дорого. Не одно материальное преуспеяние, но познание, изучение, хранение и разработка основных начал славянских — вот что необходимо славянским народам, дабы они могли явиться самостоятельными деятелями общечеловеческого просвещения и обновить ветшающий мир новыми силами… Да, мы твердо верим, что наш искренний призыв не останется без отклика и что многоразличные племена славянские хотя в области науки и литературы войдут друг с другом в общение мысли и возобновят союз племенного и духовного братства! Ждем ответа!“».

И снова ни слова о религии, коль скоро славянский мир, к которому обращается Аксаков, разделен между православными, католиками, отчасти — протестантами и сектантами. На первое место в этом панславистском списке не случайно поставлены чехи, а русские лишь на втором.

Это объявление и вызвало возражение славянофила «первой волны», близкого друга А. С. Хомякова А. И. Кошелева (1806–1883), издававшего «Русскую беседу», о солидарности с которой заявлял аксаковский «Парус». 15 октября 1858 года А. И. Кошелев пишет И. С. Аксакову: «Письмо ваше от 12 октября и при нём объявление о „Парусе“ я получил. Программа ваша хороша, очень хороша, но жаль, что вы выставили знаменем не вещь, а форму. Народность есть то, что доставляет и жизни, и искусству, и науке самобытность фактическую, внешнюю; без развития, без пособия народности ни жизнь, ни искусство, ни наука нигде не могут выразиться своеобразно, самостоятельно. Но одна народность не доведет вас ещё до общечеловеческого значения. Можно сказать положительно, что в настоящую пору ни поляк-католик, ни чех-католик, ни морав-протестант не выразят славянской самобытной мысли. Наука самостоятельная, которая имеет гордую мысль выходить из самой себя, доведена немцами до крайних пределов — до полной несостоятельности, и великий Шеллинг сделался, с отчаяния, католиком. Жизнь раздроблена протестантизмом до полного ералаша. Искусство в мире как бы убито, и теперь нет ни единого гениального человека в числе живых. Вера, одна вера может оживить мертвеющую природу; она одна может собрать обломки и из них создать нечто органическое. Какая вера? Не католицизм и не протестантизм, а одно наше православие. Его-то вы, по ложной стыдливости, боитесь поставить во главу угла. Без православия наша народность — дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение. Как ваша программа ни хороша, а её подписать я бы не мог. Очень боюсь, дражайший Иван Сергеевич, что вы напишете мне для „Беседы“ такую программу, которую я не в состоянии буду подписать. Могу согласиться на одно — не упоминать о православии, но сослаться на прежние наши программы; но без православия „Беседа“ не имеет никакого значения, и её под своим именем я держать не могу»[28].

Не трудно заметить, что Кошелев ни слова не говорит о русском народе. Строго говоря, он не говорит и о русской народности. Та народность, которая в интерпретации Кошелева оказывается без Православия «дрянью» — это славянская народность панславистов, в угоду которым Аксаков и не упоминал о Православии. «Ни поляк-католик, ни чех-католик, ни морав-протестант не выразят славянской самобытной мысли», — подчеркивает свою мысль Кошелев. Вне православной религии славянская народность, к которой апеллирует Аксаков, — мертва. Народность — это форма, содержанием которой должен быть дух. А этот дух, на взгляд Кошелева, возможно найти только в Православии, а никак не во всё более обезбоживающемся католицизме и «раздробляющем всё до полного ералаша» протестантизме.

Без Православия та «народность», к которой апеллировали панслависты, и в самом деле оказалась «дрянью», что неумолимо подтвердили последовавшие вскоре события польского мятежа. На это со всей суровостью указал Константин Леонтьев в своей полемике против панславизма. Ту же истину вновь и вновь демонстрируют события ХХ и ХХI века. Вне православного духовного единства «славизм» оказался вредоносной для русских химерой. В этом споре нам придется присоединиться именно к Кошелеву. Но никакого отношения к оценке русского народа или русской народности его слова не имеют, характеризуя лишь мечтательную «народность всеславянскую».

И уж, тем более, не имеет никакого отношения к этим словам Кошелева, серьёзно перепутанным Бердяевым, Фёдор Михайлович Достоевский, без всякой своей вины и причастности к эпизоду оклеветанный и выставленный русофобом досужими публицистами и блогерами. Письмо Кошелева Аксакову было частным. Оба участника переписки, и Аксаков и Кошелев пережили Достоевского (последний ещё успел полемически возразить Фёдору Михайловичу касательно «Пушкинской речи», причем выступая с позиций гораздо менее «всечеловечных»). То есть эта формула не могла даже стать известной Достоевскому. Писатель умер в счастливом неведении, что такая фраза вообще существует.

Мысль «атеист не может быть русским» в романе «Бесы» принадлежит извергу рода человеческого Ставрогину и заточена против слов Шатова о спасающей силе русской идеи. Позиция самого Достоевского прямо противоположна: «Русский не сможет, не выдержит быть атеистом».

«При начале всякого народа, всякой национальности идея нравственная всегда предшествовала зарождению национальности, ибо она же и создавала её… В каком характере слагалась в народе религия, в таком зарождались и формулировались и гражданские формы этого народа. Гражданские идеалы всегда прямо и органически связаны с идеалами нравственными… „Самосовершенствование в духе религиозном“ в жизни народов есть основание всему», — так будет спорить Ф. М. Достоевский с либералами позднее, в эпоху Пушкинской речи.

Русская народность по Достоевскому не может оказаться «дрянью без православия» просто потому, что без православия она не будет народностью. Вера и её духовный строй уже лежат в основе любого русского сознания и характера. Пусть самого атеистического, пусть самого мучимого Богом.

Для Достоевского русский народ и в самых дрянных и искореженных своих частях является все равно не дрянью, а носителем Христова лика, народом-богоносцем. Это скрытое христианство русского духа увидел Достоевский на каторге и подчеркивал в своих романах впоследствии.

Дневник писателя

Достоевский был одним из первых в истории русской словесности «блогеров». Его «Дневник писателя», издававшийся в последнее десятилетие жизни писателя, был расходившимся по всей России монологом, в котором соединялись политическая публицистика, мемуары, некрологи, сатирические рассказы и страстные проповеди. Этот монолог, вне привычных журнальных рамок, буквально покорил читающую Россию.

Дневник появился из газетной колонки. В 1873 году Достоевский принимает предложение князя Владимира Петровича Мещерского стать редактором издаваемой князем газеты «Гражданин». Затеваемая консервативная газета, одна из немногих в России призванная противостоять целому оркестру либеральных западнических изданий, нуждалась в имени гораздо более славном, чем у Мещерского, репутация которого всегда пребывала в плотном облаке скандалов. Достоевский же, после выхода «Бесов» был, несомненно, самой громкой фигурой консервативного фланга.

Редакторство в «Гражданине», продлившееся год, принесло Фёдору Михайловичу больше беспокойства, чем радости, но именно для газеты он придумал рубрику «Дневник Писателя», в которой решил высказываться обо всем напрямую, без посредников. После ухода с поста редактора «Гражданина» Достоевский возобновляет в 1876 году выпуск «Дневника» уже как издания одного автора. Фёдор Михайлович пишет тексты. Анна Григорьевна занимается их печатанием и распространением через книготорговые сети.

И происходит нечто немыслимое. У не слишком популярного и не очень любимого публикой Ф. М. Достоевского неожиданно находятся тысячи единомышленников и поклонников по всей огромной России. Тираж каждого выпуска «Дневника» больше чем у предыдущего. «Истинно русских людей не с исковерканным интеллигентски-петербургским взглядом, а с истинным и правым взглядом русского человека, оказалось несравненно больше у нас в России, чем два года назад».

Именно как публицист и «блогер» Достоевский впервые узнает, что такое настоящая слава… На пороге его дома теперь толпятся студенты, чтобы спросить о смысле жизни, юные девушки пишут, спрашивая совета о женихе. Писатель воспринимает эту славу не столько как личный успех, сколько как успех всего русского направления, с которым он всё более решительно связывает своё имя.

«Мое литературное положение, — писал Ф. Достоевский К. Победоносцеву, — считаю я почти феноменальным: как человек, пишущий против европейских начал, компрометировавший себя навеки „Бесами“, то есть ретроградством и обскурантизмом, — как этот человек… всё-таки признан молодёжью нашей, вот этою самою расшатанной молодёжью, нигилятиной и прочим? Они объявили уже, что от меня одного ждут искреннего и симпатичного слова и что меня одного считают своим руководящим писателем. Эти заявления молодёжи известны нашим деятелям литературным, разбойникам пера и мошенникам печати, и они очень этим поражены… Заели бы, как собаки, да боятся».

Дружба с Константином Петровичем Победоносцевым стала ещё одним приобретением Достоевского в эпоху «Гражданина». Знаменитый юрист, наставник наследника Александра Александровича, в будущем обер-прокурор Священного Синода и идеолог царствования Александра III, Победоносцев становится задушевным другом Фёдора Михайловича и, хотя и был на шесть лет моложе, настоящим покровителем. Их сближает общее неприятие попугайского западнического либерализма, непоколебимая верность православию, самодержавию и народности. Но, в отличие от горячного Достоевского, Победоносцев — опытный политик и придворный.

Усилиями Победоносцева Достоевский становится своим человеком при императорском дворе. Его просят проводить регулярные нравственные и политические беседы с младшими сыновьями императора Сергеем и Павлом Александровичами. Сергей Александрович станет одним из видных консервативных деятелей и падет от руки террориста И. Каляева в феврале 1905 года. Вслед за императором Достоевского просит заниматься со своими сыновьями великий князь Константин Николаевич, несмотря на то, что он считался высочайшим покровителем либералов. Учившийся у Ф. М. Достоевского Константин Константинович становится знаменитым поэтом, писавшим под псевдонимом «К. Р.».

Наконец, Фёдор Михайлович удостаивается приема у самого наследника, Александра Александровича, безусловного лидера консерваторов, сопротивлявшихся сталкиванию России на путь либерализма. Идеи Достоевского предопределили многие аспекты политики Александра III — например, строительство железнодорожного пути на Восток, в Азию. Именно там Достоевский указывал в последнем, вышедшем уже посмертно, выпуске «Дневника писателя», подлинную судьбу русской цивилизации. Смерть Достоевского накануне воцарения государя-единомышленника стала для России не только литературной, но и тягчайшей политической потерей.

В чём сила, братья?

«Дневник писателя» позволяет Достоевскому с удвоенной энергией взяться за свой последний роман — грандиозную эпопею, роман-мистерию «Братья Карамазовы». Свободный, наконец, от унизительной нищеты и суеты, он воплощает в этом романе замыслы и мотивы множества своих произведений — перед нами настоящая энциклопедия Достоевского, приведенная в строгий порядок и растащенная на цитаты и образы.

Снова неустроенное, не имеющее формы русское семейство во главе с растленным сладострастником Фёдором Павловичем. Каждый из братьев — это воплощенный человек-идея. Митя — это человек страсти и красоты: «Красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей». Иван — это мыслитель-атеист, восходящий к бесчисленным спорам Достоевского с Белинским. Он пытается подорвать в третьем брате, Алеше, веру в Бога и его правосудие, своими действительно болезненно поставленными вопросами о зле, о детском страдании. Но Алеше дарована живая вера — он видел отблеск Божией благодати на лице своего наставника — старца Зосимы, а потому ничто не может поколебать его веру в воскресение мертвых, в конечное торжество Божьей справедливости.

Алеше было дано имя маленького сынишки Достоевского, унаследовавшего отцовскую эпилепсию и умершего в возрасте трех лет. Фёдор Михайлович отправился после этой трагедии в Оптину Пýстынь к её старцам и вернулся оттуда просветленным и полным образов для монастырских глав романа. Эти образы не во всём устроили ни самих монахов Оптиной Пýстыни, ни близкого к ним консервативного мыслителя Константина Леонтьева, назвавшего христианство Достоевского «розовым». Но тот тихий свет, который изливается с монастырских страниц романа, побеждает тьму, излучаемую мрачными идеями и образами одержимого чёртом Ивана Карамазова.

Однако именно высокий философствующий атеизм Ивана раскрывает адскую бездну отцеубийства, совершенного незаконнорожденным братом Карамазовым — лакеем Смердяковым. Смердяков буквально ублюдок, но куда в большей степени он ублюдок духовный — человек не только без отца и без семьи, но и без Бога и родины, квинтэссенция ненавистного Достоевскому западничества, которое, как он предчувствует, доведет Россию до пораженчества и катастрофы.

«Я всю Россию ненавижу… В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы, умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки» — в сотый, сто первый раз мы на волнах радио-и телестанций, на страницах либеральных газет, в блогах, встречаем вариации этой формулы Смердякова и дивимся проницательности Достоевского, уловившего самую сердцевину русоедского дискурса.

Слезинка ребенка

Конечно, самый пронзительный мотив «Братьев Карамазовых» — это проблема «слезинки ребенка»: может ли мировая гармония быть достигнута мукой хотя бы одного невинного существа? Как вообще возможно страдание невинных, как возможны бездны садизма в отношении чистейших существ?

Роман Достоевского откликается здесь на библейскую книгу Иова, в которой безвинно мучащийся праведник задает вопросы Богу о причинах своего страдания.

Мысль Достоевского далека от жалостливости и сентиментализма. Достоевский задает вопрос не о жалости, но о справедливости и через эти вопросы показывает принципиальное отличие русской православной цивилизации от западной.

Западный взгляд на Христианство состоит в следующем: грех есть преступление человека, страдание — это наказание от Бога. Наказание должно быть непременным, неотменимым и соответственным преступлению.

Но как быть с тем, спрашивает Достоевский, что в мире существует полно страданий, которые не являются платой ни за какой грех, являются чистым мучением и беспримесным мучительством. Очень часто мы видим, как мучится человек без всякого соразмерного греха. И на этом фоне страдание людей за свои грехи теряет искупительную силу. Точно так же, как грешники, а может быть ещё и поболее, мучатся и те, кто ничего не искупает, кого просто мучат. Объяснимые грехом мучения есть лишь незначительный частный случай мучений не объяснимых.

Именно этому метафизическому разлому человеческого бытия и посвящен знаменитый монолог Ивана Карамазова. В «Дневнике писателя» Достоевский разбирал речь модного адвоката В. Спасовича, защищавшего отца, который истязал дочь розгами. Речь Спасовича была построена на… обвинении маленькой девочки, оказавшейся в его изображении распущенной воровкой, непокорной и неблагодарной.

Именно такой ответ дал на вопрос о невинном страдании Запад. Мол, нет никого без греха: если мучишься, значит виноват. На этой философии возросла «протестантская этика» Запада: если ты беден и несчастен, значит, грешен, а если богат и успешен — значит, от века призван Богом к спасению.

А отсюда уже недалеко и до фашистской версии ницшеанства — если не хочешь страдать, то причиняй страдание, если не хочешь быть жертвой — будь охотником. Освободись от страдания, причиняя страдания другим.

Ф. М. Достоевский вскрыл эту садистическую бездну, лежащую в основе греховного порядка человеческой жизни. В библейской книге Господь обличает фарисействующих друзей Иова, рассуждающих о его мнимой «вине». Они мыслили о Боге недостойно. И напротив — Иов, призвавший Бога на суд и потребовавший отчета о невинном страдании, рассуждал о Боге разумно и праведно. Был прав, настаивая на том, что Бог не может и не должен допускать несправедливость и мучительство.

Достоевский устами своих героев задает вопросы и слышит ответ: невинное страдание в мире несправедливо и не может быть оправдано.

Война во спасение

Самое поразительное в Достоевском и не укладывающееся в сознание слишком многих — это то, что писатель, поднявшийся до самых высот сострадания и искренней любви к человеку — вместе с тем был русским националистом, империалистом, милитаристом, славянофилом, панславистом, верившим в то, что русская армия обязана дойти до Константинополя.

Иные шипят, что Достоевский политик и идеолог — недостоин Достоевского мыслителя-гуманиста.

Однако на самом деле перед нами даже не две стороны одной монеты. Перед нами одна сторона одной монеты. Для того чтобы дети не страдали и могли прикоснуться к Христу, нужно торжество Православия, охраняемого оружием русской империи, не стесняющейся своей национальной природы, своего лица, своей миссии.

Вспомним, откуда в «Дневнике писателя» берется знаменитая формула, которую мы уже упоминали в самом начале нашего разговора: «Хозяин земли русской — есть один лишь русский». 1876 год. Балканы охвачены восстанием христианских народов против Османской Империи. Турки подавляют его с особой жестокостью — башибузуки врываются в болгарские и сербские села, насаживают младенцев на сабли и жарят их на кострах, насмехаясь над ужасом и бессилием христиан. Вся Россия стонет о том, что Русскому Царю следует двинуть свои полки и освободить страждущих. Но есть и несогласные.

Не согласен, к примеру, Лев Толстой, уже начавший проповедовать бессмысленность войны и непротивление злу силою — ненасилие это такая интересная штука: всегда оборачивается против русских, против христиан и в пользу каких-нибудь очередных зверей. Не согласна либеральная пресса, выставляющая такой аргумент: мол, в России живут не только православные, но и мусульмане, а значит защищать православных от мусульманской Турции России неприлично. Пусть детей режут дальше.

Вот тогда-то и выходит из под пера Достоевского в сентябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1876 год эта формулировка «Хозяин земли русской — есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус — это всё одно) — и так будет навсегда… никогда русский не позволит кому бы то ни было сказать себе на своей земле veto!» Русское добро, русское сочувствие, русское сострадание не может умеряться страхом оскорбить чьи-либо религиозные и национальные чувства.

«Вы говорите: „ну, так деликатничай, секретничай, старайся не оскорбить“… Но, позвольте, если уж он так чувствителен, то ведь он, пожалуй, может вдруг оскорбиться и тем, что на той же улице, где стоит его мечеть, стоит и наша православная церковь, — так уж не снести ли её с места, чтобы он не оскорбился? Ведь не бежать же русскому из своей земли?»

Мы никого не принуждаем к своей вере, но слишком уж деликатничать с иноверцами, так, чтобы изменить своему долгу и Божьей правде, мы не можем и не будем.

«Деликатничать же до такой степени, что бояться сметь обнаружить перед ними самые великодушные и невольные чувства, вовсе никому не обидные, — чувства сострадания к измученному славянину, хотя бы как и к единоверцу, — кроме того, всячески прятать всё то, что составляет назначение, будущность и, главное, задачу русского, — ведь это есть требование смешное и унизительное для русского…»

Несмотря на все сомнения — готова ли армия, выдержат ли финансы, не окажется ли Россия на грани мировой войны с корыстной владычицей морей Великобританией, 12 апреля 1877 года император Александр II обнародует манифест о вступлении русских войск в Османскую Империю, начинается знаменитая освободительная война.

Восторженный Достоевский отправляется молиться о победе в Казанский собор. Анна Григорьевна Достоевская вспоминала: «Зная, что в иные торжественные минуты он любит молиться в тиши, без свидетелей, я не пошла за ним и только полчаса спустя отыскала его в уголке собора, до того погруженного в молитвенно-умиленное настроение, что в первое мгновение он меня не признал».

Добро Достоевского — не бессильное и непротивленческое. Оно с новыми скорострельными ружьями. «Мне бы ужасно хотелось, чтобы у нас устроились поскорее железные дороги политические (Смоленская, Киевская), да и ружья новые тоже поскорей бы». Вряд ли он испугался бы и ядерного оружия, не как средства общего разрушения, конечно, а как инструмента сдерживания радикального зла.

Миссия России по Достоевскому — принести Христа, Его слово и Его дело, принести те самые последние вопросы и последние ответы всем страждущим. Принести в словах проповедей и на страницах книг русских поэтов, но там, где против нашего слова восстает чужая вражеская сила, то и силой…

«Чтобы это великое дело свершилось, надобно, чтобы политическое право и первенство великорусского племени над всем славянским миром свершилось окончательно и уже бесспорно».

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878‐го гг. Ф. М. Достоевский без боязни чеканит в «Дневнике писателя» афоризм: «Не всегда война бич, иногда она и спасение».

За последние годы мы не раз видели как гуманный и либеральный Запад не повел даже бровью в ответ на ужасные страдания детей. Замер в немом ужасе Беслан, истерзанный теми, кого в Лондонах и Парижах звали «борцами за свободу». Пополняется новыми и новыми именами убитых детей «Аллея ангелов» в Донецке — правозащитникам не интересно.

С годами русские убедились в том, что у нас есть только две правозащитные организации, которым не безразлична слезинка нашего ребенка. Это Армия и Флот. И это тоже урок Достоевского.

Арийская всечеловечность

Под самый конец жизни Фёдор Михайлович узнал, что такое настоящая грандиозная слава и всеобщее признание. К этой славе привел его с детства любимый Пушкин.

В июне 1880 года в Москве готовилось торжественное открытие памятника А. С. Пушкину. Как общественное мероприятие с публичными речами пушкинский праздник предсказуемо стал местом столкновения идеологических партий. Либералы собирались в своих выступлениях восславить поэта как певца свободы, вольнодумства и космополитизма. Патриотическое крыло организаторов празднества решило противопоставить им Достоевского.

Фёдор Михайлович отнесся к задаче со всей серьёзностью — вместо либерально-общечеловеческой карикатуры на Пушкина показать настоящего русского поэта.

«Почему наш европейский либерал так часто враг народа русского? Почему в Европе называющие себя демократами всегда стоят за народ, а наш демократ… служит всему тому, что подавляет народную силу?» — язвительно замечал Достоевский, полемизируя с критиками своей речи.

А. С. Пушкин, по его мнению, вскрыл главную проблему русского образованного общества, приобретенную в после-петровскую эпоху: оторванность от народа, оторванность от корней, бессильную гордость. Этой болезнью больны и Алеко в «Цыганах» и Евгений Онегин. Сам Достоевский продолжил галерею этих одержимых гордыней «лишних» людей — Ставрогин, Дмитрий и Иван Карамазовы.

«Смирись гордый человек и, прежде всего, смири свою гордость. Смирись праздный человек и, прежде всего, потрудись на родной ниве», — предлагает Ф. М. Достоевский в своей Пушкинской речи единственно возможное решение вопроса — обращение из западнической гордыни к русской народности.

Пример такого обращения дал сам А. С. Пушкин, нарисовавший идеальные русские типы, из которых особое внимание он уделяет Татьяне Лариной. Татьяна русская душою постигает пародийность и пустоту Онегина и осуществляет в себе нечто высшее, чем романтическая похоть — нравственный идеал. Именно в сознании нравственного закона — причина её отказа быть с Онегиным.

«Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда на русского человека», — говорит Достоевский.

Пушкин для него — идеальный представитель русского народного духа. Включая и ту его черту, которую писатель называет «всемирной отзывчивостью», способностью понимать и постигать другие народы и их идеи, улавливать английский, французский, испанский дух.

Однако было бы ошибкой представлять всемирную отзывчивость по Пушкину и Достоевскому как огромный умственный бак, в который сливается культурное варево, а то и помои со всего мира.

Напротив, у Достоевского идея всемирной отзывчивости носит активный, порой почти завоевательный характер. Французский дипломат Мельхиор де Вогюэ с раздражением описывал в дневнике свой спор с Фёдором Достоевским и чеканную формулу русского писателя и мыслителя: «Мы обладаем гением всех народов, и сверх того русским гением. Вот почему мы в состоянии понять вас, а вы нас — нет».

Достоевский пытается примирить русских западников и славянофилов в такой формуле: усвоение западной культуры стало для русских частью осуществления собственной национальной идеи, поскольку в основе этой идеи устремленность «ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода… Для настоящего русского Европа и удел всего арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность».

Россия призвана решить противоречия Европы, внести примирение в Европу — такова мечта Достоевского, которую «либеральная полиция», — как выразился Фёдор Михайлович, немедленно бросилась разоблачать.

Но все разоблачения были потом: само произнесение речи закончилось всеобщим триумфом.

«Когда я закончил — я не скажу тебе про рев, про вопли восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга, а любить», — писал Достоевский жене.

«Вы гений, вы больше чем гений»; «Вы наш святой, вы наш пророк» — кричали Достоевскому. Рукоплескания продолжались полчаса. Даже западник Тургенев, и тот обнимает своего старого врага.

Не понимаемый, бедствующий и мучимый почти всю свою жизнь русский пророк уходил к Богу в лучах славы.

Исход

Фёдор Михайлович всегда был уверен, что умрет рано. Последние годы неоднократно говорил о близкой смерти. Для таких настроений были все основания — за годы испытаний к эпилепсии прибавилась мучительная эмфизема легких.

В январе 1881 года Достоевский был в хорошем настроении и интенсивно работал. Ночью с 25‐го на 26‐е января он начал кашлять кровью — порвалась легочная артерия. Было предпринято немало попыток понять, а чаще всего изобрести причину последнего волнения и смерти Достоевского.

Случайно поднятый тяжелый стул. Ссора с сестрой из-за наследства. Обыск в квартире напротив у связанных с подготовкой цареубийства революционеров…

Но, конечно, права была Анна Григорьевна — счёт жизни Достоевского шел на недели. Его в любом случае убило бы известие о цареубийстве. Трагедия 1 марта потрясла бы Достоевского до глубины души.

Придя в себя, Достоевский попросил жену немедленно пригласить священника, исповедался, причастился. Утром 28 января Анна Григорьевна проснулась от пристального взгляда мужа: «Знаешь, Аня, я уже часа три как не сплю и всё думаю, и только теперь осознал ясно, что сегодня умру».

Он попросил жену открыть то самое своё Евангелие наугад и прочесть, что там написано. Открылась третья глава Евангелия от Матфея: «Иоанн же удерживал его и говорил: мне надобно от тебя креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ: „Не удерживай, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду“» (Мф. 3:13–14).

«Ты слышишь, не удерживай, — сказал Фёдор Михайлович, — значит я умру».

Запись об этом чтении — последняя в Евангелии Достоевского, сделана рукою Анны Григорьевны.

Писатель попрощался с детьми, дал им последнее наставление всегда хранить веру, и попросил мать прочесть им притчу о блудном сыне. Достоевский отошел к Богу 28 января в 8:38 вечера, во время чтения священником канона на исход души.

Ему была дарована удивительная даже по тем временам, не говоря о наших, христианская кончина. А провожала его в последний путь буквально вся Россия — министры и митрополиты, художники и студенты… На надгробии были выбиты евангельские слова, которые Достоевский выбрал эпиграфом к «Братьям Карамазовым»: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода» (От Иоанна, 12:24).

Достоевский и мы

Достоевский не был ни князем, ни полководцем, ни законодателем, не был он и святым в точном церковном понимании этого слова. И тем не менее он стоит в первом ряду русской истории и в первом же ряду истории всемирной. Он один из самых главных писателей за всю историю литературы.

И это при том, что из-под его пера крайне редко выходило то, что можно определить как «красивое» в примитивном глянцевом понимании этого слова. Хотя именно Достоевский сказал, что красота спасет мир, его собственный слог не столько чарует, сколько раздирает душу.

Если для Пушкина, как указывал Фёдор Михайлович, характерна русская всемирная отзывчивость на любое явление мировой культуры, то для самого Достоевского характерно обратное свойство — невероятная способность вызвать отклик в каждом человеке из любого уголка планеты.

Однако в этой, с позволения сказать, «всемирной призывчивости», — Фёдор Достоевский явление глубоко русское, выросшее из тысячелетней русской истории, из духовного опыта и устремлений Святой Руси.

Если из Ф. М. Достоевского убрать евангельское содержание, оставив лишь «общечеловеческую мораль», как это пытались сделать в советской школе, то останется лишь больная «достоевщина» — искореженные характеры, психопатические поступки героев, невыносимо страшные вопросы о бытии.

Эти картины и вопросы и впрямь способны травмировать душу, если задавать их, не задумываясь об ответах. Однако у Фёдора Михайловича эти ответы были. Каждое его слово — это благовестие о Христе, евангелие о Воскресении, раскрытие пасхальной тайны.

В самые глухие годы гонений на веру школьник раскрывал «Преступление и наказание» и обнаруживал там сцену, как разбойник и блудница читают евангелие о том, как Христос воскресил Лазаря. Достоевский был тонкой ниточкой, которая связывала нас с Богом и Святой Русью на самом дне ада.

Его идеи и образы стали содержанием нашей мысли, основой идентичности, нашей почвой.

Россия — родина Достоевского. Но ещё вернее то, что сам Достоевский стал родиной для русских — великорусов, малорусов, белорусов — это всё одно. И так будет навсегда.

Что читать о Фёдоре Достоевском:

1) Бердяев, Н. А. Mиpocoзерцаниe Достоевскогo. — Praha: YMCA-Press, 1923;

2) Волгин, И. Л. Хроника рода Достоевских. — М.: Фонд Достоевского, 2012;

3) Гроссман, Леонид. Достоевский-реакционер. — М.: Common place, 2015;

4) Достоевский, Ф. М. Дневник писателя: в 2 т. / Вступ. ст. И. Волгина, коммент. В. Рака, А. Архиповой, Г. Галаган. — М.: Книжный Клуб 36.6, 2011;

5) Достоевская, А. Г. Воспоминания / Вступ. статья, под-гот. текста и примеч. С. В. Белова и В. А. Туниманова. — М.: Правда, 1987;

6) Иустин (Попович), преподобный. Философия и религия Ф. М. Достоевского. — Минск: Издатель Д. В. Харченко, 2007;

7) Мочульский, К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский / Сост., авт. предисл. и коммент. В. Крейд. — М.: Республика, 1995;

8) Сараскина, Л. И. Достоевский. — М.: Молодая гвардия, 2011.

Константин Леонтьев

Семь столпов византийской мудрости

13 (25) января 1831 года в имении Кудиново Мещевско-го уезда Калужской губернии родился Константин Николаевич Леонтьев. Писатель, дипломат, скандальный эстет и суровый монах, великий русский политический философ-консерватор, один из крупнейших творцов русской идеи.

«1. Государство должно быть пёстро, сложно, крепко, сословно, с осторожностью подвижно. Вообще сурово, иногда до свирепости.

2. Церковь должна быть независимей нынешней. Иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее. Церковь должна смягчать государственность, а не наоборот.

3. Быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада, единстве.

4. Законы, принципы власти должны быть строже, люди стараться быть лично добрее; одно уравновесит другое.

5. Наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе» — так выражал свой общественный идеал Константин Николаевич на склоне жизни. Однако до этих формулировок ему пришлось пройти немалый путь.

Воспитанный своей матерью Феодосией Петровной в христианской вере и преклонении перед русской монархией, молодой Леонтьев, подобно сотням образованных молодых людей тогдашней России, утерял как то, так и другое. Умственная спесь, поиск эстетических переживаний и чувственных наслаждений забили в нём и живую веру в Бога и русский государственный принцип. Хотя даже в пору самого яростного отчуждения от русской почвы Константин Николаевич «готов был удушить собственными руками того человека, который стал бы говорить что-нибудь против пасхальной заутрени в Московском Кремле».

Религию и монархию для него, студента медицинского факультета Московского Университета, заменяют хирургия и патологическая анатомия, краниология, френология и физиогномика. На протяжении всей своей жизни он остается крайним, порой до откровенного имморализма, эстетом, любящим роскошь, пышность и человеческую красоту.

Идя на первую встречу с И. Тургеневым, К. Леонтьев «ужасно боялся встретить человека, не годного в герои, некрасивого, скромного, небогатого, одним словом, жалкого труженика, которых вид и тогда уже прибавлял яду в мои внутренние язвы. Терпеть не мог я смолоду бесцветности, скуки и буржуазного плебейства, хотя и считал себя крайним демократом. Герои Тургенева были все такие скромные и жалкие… Я ужасно был рад, что он гораздо героичнее своих героев». Тургенев оказал помощь молодому литератору в первых публикациях — «он наставил и вознес меня; именно вознес; меня нужно было тогда вознести, хотя бы только для того, чтобы поставить на ноги». Позднее писатель-западник и писатель-публицист (славянофил-реакционер) кардинально разойдутся.

Писательская слава к К. Н. Леонтьеву (1831–1891) так никогда и не пришла. Ему не повезло со временем — это был золотой век русской прозы и произведения Ф. Достоевского и Л. Толстого, И. Тургенева и И. Гончарова начисто затмили его тонкую, эстетскую, порой почти декадентскую манеру письма. Но однажды русская литература, а не одни политика с философией, найдет для него законное место.

Разочарованный молодой литератор отправляется на войну — в Крым (К. Леонтьев был причислен к Белевскому егерскому полку, а затем к госпиталям в Керчи и Еникале). «Я ужасно боялся, что при моей жизни не будет никакой большой и тяжёлой войны. И, на мое счастье, пришлось увидеть разом — и Крым и войну».

Война взбодрила его, а сказочный мир Тавриды произвел на душу эстета то действие, которое Крым непременно производит с душей каждого одаренного русского человека: «Так было сладко на душе… Страна вовсе новая, полудикая, живописная; холмы то зеленые, то печальные, на берегу широкого пролива; красивые армянские и греческие девушки. Встречи новые. Одинокие прогулки по скалам, по степи унылой, по набережной при полной луне зимой».

Вернувшись к столичной жизни, охваченной лихорадкой освободительных реформ, которые он поначалу приветствует, К. Леонтьев вскоре обнаруживает, что его восторженный юношеский либерализм улетучивается.

Национальный поворот в русском обществе в 1861–1863 годах был характерен для многих. И западники, и славянофилы, и министры, и литераторы были уверены, что снятие с крестьян крепостной зависимости, демонтаж жестких скреп «николаевской реакции» приведут к освобождению живых русских (славянофилы были уверены, что русских) сил, к бурлению народной самодеятельности и самоорганизации. Вместо этого народ оказался растерян и дезориентирован тем, что был разрушен привычный порядок жизни, а высвободилось и зафонтанировало то, что оказалось ещё гнуснее взяточничества и бюрократии.

Сальноволосый нигилизм «базаровых», подогреваемый чернышевскими и герценами, и дошедший к 1862 года до эпидемии поджогов в Санкт-Петербурге; изменнический «патриотизм заграницы», характерный для либералов; наконец — польский мятеж, направленный на расчленение России и отторжение от неё не только Польши, но и Малороссии и Белоруссии. Ответом на это стал мощный консервативный поворот, возглавленный М. Н. Катковым и захвативший многих, от Аксакова до Достоевского. Однако ни у кого он в России не зашел дальше, чем у Леонтьева.

Эстетическое восприятие Леонтьева было оскорблено тем, что он увидел в пореформенном мире. Он с возмущением наблюдал за тем, как русского человека, ещё своеобразного и экзотичного в своих чертах (и добрых и дурных — это для Леонтьева было почти всё равно) превращают в «среднего европейца». Европа «решительно стремится к китайскому идеалу — сделать всех одинаковыми», — возмущается он.

«Европа идет к буржуазной безличности и к такому ужасающему однообразию, что… приходит в голову: дикие люди однообразны и тупы — но как волки; а будущие европейцы будут тоже однообразны и тупы — но как трудолюбивые и жирные бобры».

Позднее Константин Николаевич рассказывал Василию Розанову, что в те годы у него сформировалась «философская ненависть к формам и духу новейшей европейской жизни (Санкт-Петербург, литературная пошлость, железные дороги, пиджаки и цилиндры, рационализм и т. п.); а с другой — эстетическая и детская какая-то привязанность к внешним формам Православия».

Любопытно, что в Западной Европе, при этом, Константин Леонтьев, в отличие от славянофилов, Каткова, Достоевского, не бывал никогда, полагаясь в её оценке во многом на откровения «с того берега» эстета совсем иного, революционного склада, Александра Герцена, недовольного парижскими буржуа за то, что они оказались слишком мещанами и не дали сделать у себя социалистическую революцию. Революционер в данном случае настроил реакционера против европейской буржуазности.

Впрочем, Леонтьев не сразу и улавливает разницу между революцией и реакцией — его прельщает сперва любая эстетика: «Всё хорошо, что прекрасно и сильно, будь это святость, будь это разврат, будь это охранение, будь это революция — всё равно».

«Эстетика жизни (не искусства!.. Черт его возьми искусство — без жизни!..), поэзия действительности невозможна без того разнообразия — положений и чувств, которое развивается благодаря неравенству и борьбе… — признавался К. Леонтьев в статье „Два графа: Алексей Вронский и Лев Толстой“. — Эстетика спасла во мне гражданственность… Раз я понял, что для боготворимой тогда мною поэзии жизни — необходимы почти все те общие формы и виды человеческого развития, к которым я в течение целых десяти лет моей первой молодости был равнодушен и иногда и недоброжелателен…

Я стал любить Монархию, полюбил войска и военных, стал и жалеть, и ценить дворянство, стал восхищаться статьями Каткова и Муравьёвым-Виленским; я поехал и сам на Восток с величайшей радостью — защищать даже и Православие, в котором, к стыду моему сознаюсь, я тогда ни бельмеса не понимал, а только любил его воображением и сердцем.

Государство, Монархию, „воинов“ я понял раньше и оценил скорее; Церковь, Православие, „жрецов“ — так сказать — я постиг и полюбил позднее; но всё-таки постиг; и они-то, эти благодетели мои, открыли мне простую и великую вещь, — что всякий может уверовать, если будет искренно, смиренно и пламенно жаждать веры и просить у Бога о ниспослании её. И я молился и уверовал. Уверовал слабо, недостойно, но искренно.

С той поры я думаю, я верю, что благо тому государству, где преобладают эти „жрецы и воины“ (епископы, духовные старцы и генералы меча), и горе тому обществу, в котором первенствуют „софист и ритор“ (профессор и адвокат)… Первые придают форму жизни; они способствуют её охранению; они не допускают до расторжения во все стороны общественный материал; вторые по существу своего призвания наклонны способствовать этой гибели, этому плачевному всерасторжению…»

Леонтьев начинает изучать наследие славянофилов, но и в них не находит созвучия своим настроениям. Любя русское своеобразие, славянофилы, хотя некоторые из них сами были аристократами из старых семей, не ценили аристократического духа, были настроены зачастую народнически и либерально-уравнительно. Не восхищала их и милитаристская красота Империи. В Православии они искали всечеловечности, в Самодержавии — народности и разрыва аристократически-бюрократического средостения вокруг трона.

Эстетический консерватизм Леонтьева для всех сил петербургского общества был в тот момент (как и впоследствии) «слишком». И писатель становится дипломатом. В 1863 году он поступает на дипломатическую службу и уезжает секретарем русского консульства на Крит, греческий остров, находившийся в тот момент под владычеством Османской Империи.

Положение русских дипломатов в Османской Империи было весьма значительным — они были окружены ореолом пышности, власти и влияния. От них зависели судьбы огромного православного населения, находившегося под властью турок, и искавшего в русских дипломатах защитников. Борьба за русскую идею на Востоке становится в центр деятельности Константина Николаевича — он, в частности, составляет проект находящихся под русским влиянием школ для образования греков, болгар, румын и прочих в русском духе.

Ему приходится постоянно противодействовать интригам иностранцев, а однажды, когда французский консул на Крите Дерше оскорбительно высказался при нём о России, Леонтьев ударил его хлыстом. Впрочем, его карьеру эта патриотическая дерзость не подкосила — с Крита его переводят в Адрианополь, оттуда вице-консулом в Тульчу, где большую роль играли переселившиеся из России старообрядцы-липоване, потом вице-консулом в албанскую Янину. Вершиной дипломатической карьеры К. Леонтьева становится пост консула в Салониках.

«В этой службе было тогда столько простора личной воле, личному выбору добра и зла, столько доверия со стороны национальной нашей русской власти! Столько простора самоуправству и вдохновению», — восхищался Константин Николаевич. Он, наконец, обрел то, о чём мечтал — яркость жизни, ощущение силы, власти, превосходства, осмысленность действия и негу восточной роскоши.

Восток, оказавшийся гораздо разнообразней, поэтичней, пестрее и Запада, и опетербурженной России, пленил Леонтьева. Его ум так навсегда и остался заворожен восторженным ориентализмом. Открыв для себя Византию и византизм через взаимодействие с греческой церковью, он, однако, воображал себе Византию чем-то наподобие Османской Империи, только православной.

Напротив, на Востоке Леонтьев изрядно невзлюбил «братьев-славян» и их национализм. Он осознал, что мечта славянофилов-панславистов о том, что «славянские ручьи сольются в русском море» неосуществима. Образованный болгарин, получивший образование во французской школе, напялив фрак, немедленно начинал с презрением смотреть на Православие, на своих «диких» родителей, мечтать о европейских газетах и конституциях, а Россию если и уважал, то как сильную славянскую европейскую державу, которую можно использовать в своих интересах, а не как Третий Рим.

Леонтьев начинает даже ценить Османскую Империю и не одобряет попыток к скорейшему «освобождению» братьев-славян, так как ничего, кроме европеизации и русофобии (ибо Россия более не надобна), им это не принесет: «Без турецкого презервативного колпака разрушительное действие либерального европеизма станет сильнее».

«При образовании того оборонительного союза государств, о котором я выше говорил, непременно выработается у юго-западных славян такая мысль, что крайнее государственное всеславянство может быть куплено только ослаблением русского единого государства, причем племена, более нас молодые, должны занять первенствующее место не только благодаря своей молодой нетерпимости, своей подавленной жажде жить и властвовать… Образование одного сплошного и всеславянского государства было бы началом падения Царства Русского. Слияние Славян в одно государство было бы кануном разложения России. „Русское море“ иссякло бы от слияния в нем „славянских ручьев“», — опасался К. Леонтьев.

Дипломатическую карьеру Леонтьева прерывает чудесное обращение к вере. В 1871 году консул, находясь в охваченной холерой области, внезапно заболевает. Было ли это действительно смертоносное заболевание или сильное расстройство, похожее на него, но Константин Николаевич в лихорадке и слабости был абсолютно уверен в том, что приходит так рано его смертный час.

Глядя на икону Божией Матери, только что подаренную русскими купцами и беззаботно повешенную на стену, он сперва кричит ей в исступлении и бреду: «Рано, матушка, рано! Ошиблась. Я бы мог ещё много сделать в жизни», а потом вспоминает детские молитвы и начинает умолять Богородицу спасти его и обещает принять монашество, если ему будет дарована жизнь. И почти в ту же минуту он вспоминает, что при себе у него опийная настойка — безальтернативный «антибиотик» той эпохи. С безошибочной точностью врача выбрав дозировку, Леонтьев засыпает и просыпается совершенно здоровым, навсегда уверенный, что призван к новой жизни чудом.

«Мне недоставало тогда сильного горя; не было и тени смирения, я верил в себя. Я был тогда гораздо счастливее, чем в юности, и потому я был крайне самодоволен. С [18]69 года внезапно начался перелом; удар следовал за ударом. Я впервые ясно почувствовал над собою какую-то высшую десницу и захотел этой деснице подчиниться и в ней найти опору от жесточайшей внутренней бури; я искал только формы общения с Богом. Естественнее всего было подчиниться в православной форме. Я поехал на Афон, чтобы попытаться стать настоящим православным; чтобы меня строгие монахи научили веровать. Я согласен был им подчиниться умом и волей. Между тем удары извне сами по себе продолжались всё более и более сильные; почва душевная была готова, и пришла, наконец, неожиданная минута, когда я, до тех пор вообще смелый, почувствовал незнакомый мне дотоле ужас, а не просто страх. Этот ужас был в одно и то же время и духовный и телесный; одновременно и ужас греха, и ужас смерти. А до этой минуты я ни того, ни другого сильно не чувствовал. Черта заветная была пройдена. Я стал бояться Бога и Церкви. С течением времени физический страх опять прошел, духовный же остался и всё вырастал», — так описывал К. Леонтьев новый произошедший с ним душевный поворот.

Многие исследователи, одни с недоумением, другие с напористым осуждением, подчеркивали это характерное для Леонтьева после обращения богословие страха, которое заменяло у него более привычное для русского Православия богословие любви. Мотив Страха Божия у Леонтьева действительно центральный. И он, конечно же, не случаен — эстет и сластолюбец К. Леонтьев нуждался в страхе перед гневом Божьим как в крепкой узде.

«По его рассуждению, только Бог может устанавливать нравственный закон. Бога нельзя не послушаться и по страху перед Ним, и по нравственному перед Ним преклонению. Если же Бога нет, — можно делать что угодно. Нравственный „категорический императив“ вытекает только из божественной сферы. Страшен только грех, а если нет Бога, то и грех не страшен», — вспоминал друживший с Леонтьевым в последние годы жизни Лев Тихомиров.

Этот имморализм, сдерживаемый лишь страхом перед Богом, может шокировать. Но он был очень искренен. У современного обуржуазившегося и «гуманизированного» человека «богословие любви» слишком часто превращается в богословие любви к себе. Мысль о Божественном прощении вытесняется услужливой готовностью простить самого себя, Бога, на самом-то деле, и не спрашивая.

Леонтьев не видел для себя большинства человеческих нравственных границ (кроме границы между благородством и презираемым им «хамством»), но граница, выставленная Богом, была для него действительно абсолютной. Для многих других же существуют границы человеческой морали, но все они оказываются отменяемыми по принципу: «если нельзя, но очень хочется, то можно» (и снисходительность к этому приписывается Богу).

Совершенная любовь выше страха, но настоящий дисциплинирующий страх — выше мнимой разлагающей душу «любви» к самому себе и своим грехам. Леонтьева, скорее, можно было упрекнуть в том, что он до конца жизни так и не избавился от эстетской самовлюбленности. Но тем важнее был благоприобретенный им Страх Божий.

Во всевластии русского консула Леонтьев отправляется на Афон, приезжает в знаменитый Свято-Пантелеимонов монастырь — «Руссик». Придя в келью к знаменитому старцу отцу Иерониму, он просит постричь его в монахи, но признается, что в Бога толком не верит. Старец, разумеется, отказывает в такой странной просьбе, но берет на себя роль «катехизатора» Константина Николаевича, наставляя его в основах православной веры и правилах христианской жизни.

Год К. Леонтьев проводит на Афоне. Затем, выйдя в отставку, два года он живет в Константинополе и на острове Халки в Мраморном море. Именно здесь он создает трактат, обессмертивший его имя — «Византизм и славянство». Эта работа проникнута в одинаковой степени логикой большого философа и беспощадной точностью наблюдений практического дипломата, реально видевшего вблизи бесплодность увлекавших русскую публику миражей «всеславянства».

Основная мысль трактата — уже раньше установившееся у Леонтьева отвращение к мещанству: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей всходил на Синай, что эллины строили свои изящные акрополи, римляне вели Пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арбеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский или немецкий, или русский буржуа в безобразной, комической своей одежде благодушествовал бы „индивидуально“ и „коллективно“ на развалинах всего этого прошлого величия?.. Стыдно было бы за человечество, если бы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки!».

К. Леонтьев усматривает в исторической жизни народов природный закон «триединого процесса». Всякое жизненное явление сперва просто, затем оно, развиваясь, усложняется, обогащается, пока не достигает цветущей сложности, и, наконец, поддается старению и разложению, «вторичному упрощению» и умирает. «Все яблоки незрелые зелены и кислы; в период зрелости их вкус и вид разнообразны. Когда они начинают падать и гнить, они опять становятся сходны».

Нынешнее обуржуазивание, слияние и всесмешение Европы, формирование европейского «среднего человека», которого Леонтьев позднее назовет «идеалом и орудием всемирного разрушения» — это признак перехода Европы ко вторичному упрощению. Если Россия не хочет вслед за Западом двигаться к духовной и культурной смерти, ей следует оторваться от Европы, развивать своеобразие своих исторических начал, укреплять свой самобытный культурноисторический тип (принимая выражение Н. Я. Данилевского, чей трактат «Россия и Европа» оказал на К. Н. Леонтьева большое влияние, хотя в целом мысль отставного дипломата была вполне самостоятельна).

История — это процесс приобретения тем или иным явлением — государством, народом, цивилизацией, богатой, сложной, разнообразной, предельно индивидуальной формы.

«Форма вообще есть выражение идеи, заключенной в материи (содержании). Она есть отрицательный момент явления, материя — положительный. В каком это смысле? Материя, например, данная нам, есть стекло, форма явления — стакан, цилиндрический сосуд, полый внутри; там, где кончается стекло, там, где его уже нет, начинается воздух вокруг или жидкость внутри сосуда; дальше материя стекла не может идти, не смеет, если хочет остаться верна основной идее своего полого цилиндра, если не хочет перестать быть стаканом. Форма есть деспотизм внутренней идеи, не дающий материи разбегаться. Разрывая узы этого естественного деспотизма, явление гибнет».

Такой формой, которая не дает разбегаться русской «материи», Леонтьев считает византизм, как ту печать своеобразия, которая отличает именно русскую цивилизацию от общеславянского племенного набора, как тот знак качества, который делает русское выше славянского и дает России право спорить и состязаться с Европой на равных.

«Представляя себе мысленно всеславизм, мы получаем только какое-то аморфическое, стихийное, неорганизованное представление… Представляя себе мысленно византизм, мы, напротив того, видим перед собою как бы строгий, ясный план обширного и поместительного здания. Мы знаем, например, что византизм в государстве значит — самодержавие. В религии он значит христианство с определенными чертами, отличающими его от западных церквей, от ересей и расколов. В нравственном мире мы знаем, что византийский идеал не имеет того высокого и во многих случаях крайне преувеличенного понятия о земной личности человеческой, которое внесено в историю германским феодализмом; знаем наклонность византийского нравственного идеала к разочарованию во всем земном, в счастье, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству здесь, дóлу. Знаем, что византизм (как и вообще христианство) отвергает всякую надежду на всеобщее благоденствие народов; что он есть сильнейшая антитеза идее всечеловечества в смысле земного всеравенства, земной всесвободы, земного всесовершенства и вседовольства. Византизм дает также весьма ясные представления и в области художественной или вообще эстетической: моды, обычаи, вкусы, одежду, зодчество, утварь — всё это легко себе вообразить несколько более или несколько менее византийским».

Россия, на взгляд Леонтьева, усвоенный им, как он сам подчеркивает, от умных греков-русофилов, «чисто славянской державой никогда не была… её западные и восточные владения, расширяя и обогащая её культурный дух и её государственную жизнь, стеснили её славизм разными путями, которые людям, знакомым с русской историей, известны недурно теперь и которые станут ещё понятнее и известнее по мере большей разработки русской истории».

Любопытно, что первым провозгласил тезис о том, что Россия в силу своего уникального исторического пути выше и шире славянства, был не К. Леонтьев, а министр просвещения Николая I граф С. Уваров. В 1847 году, столкнувшись с распространением в русской студенческой среде панславизма, ведшего, в частности, к украинскому сепаратизму, Уваров составил специальный полемический циркуляр.

«Русское славянство в чистоте своей должно выражать безусловную приверженность к Православию и Самодержавию; но всё, что выходит из этих пределов, есть примесь чуждых понятий, игра фантазии или личина…

Все славянские государства были в своё время славны и могущественны, и все, как бы по очереди, пали… Этим славянам, утратившим значение своё, свойственно с сожалением вспоминать славное прошедшее. Но Россия, по воле Провидения, выдержала удары судеб и приобрела самобытность, претерпев многоразличные, долговременные бедствия, внутренние и внешние, она одна возносится над могилами единородных государств и своею собственною личностью представляет беспримерную историю по необъятности владений, многочисленности обитателей и по могуществу народного духа, благоговейно преданная своей вере, своему Государю, сохранившая свой язык, знамение народного ума, народных доблестей, народного чувства. Тогда как прочие славянские народы в изнеможении своём от чуждого владычества ещё гордятся общим славянским происхождением, Россия, не помрачившая славы предков, славна своими народными доблестями, славна и прошедшим, и настоящим…

Святая Русь бедствовала и страдала одна, одна проливала кровь свою за престол и веру, одна подвигалась твердым и быстрым шагом на поприще гражданского своего развития; одна ополчилась против двадцати народов, вторгнувшихся в её пределы с огнем и мечом в руках. Всё, что имеем мы на Руси, принадлежит нам одним, без участия других славянских народов…»

Не трудно узнать в уваровском циркуляре последующую логику Леонтьева. Не исключено, что этот циркуляр так или иначе стал известен Константину Николаевичу и повлиял на его собственные идеи. От иных славянских народов Русь отграничило либо Православие, принятое от Византии, либо успешное и могущественное Самодержавие, павшее у иных православных народов, но создавшее из России великую империю.

«С какой бы стороны мы ни взглянули на великорусскую жизнь и государство, мы увидим, что византизм, т. е. Церковь и Царь, прямо или косвенно, но, во всяком случае, глубоко проникают в самые недра нашего общественного организма. Сила наша, дисциплина, история просвещения, поэзия, одним словом, всё живое у нас сопряжено органически с родовой монархией нашей, освященной православием, которого мы естественные наследники и представители во вселенной. Византизм организовал нас, система византийских идей создала величие наше, сопрягаясь с нашими патриархальными, простыми началами, с нашим, ещё старым и грубым вначале, славянским материалом. Изменяя, даже в тайных помыслах наших, этому византизму, мы погубим Россию», — рассуждал Константин Николаевич.

Именно византизм, по Леонтьеву, составляет саму сущность великорусизма и основание русского цивилизационного суверенитета.

«Византийские идеи и чувства сплотили в одно тело полудикую Русь. Византизм дал нам силу перенести татарский погром и долгое данничество. Византийский образ Спаса осенял на великокняжеском знамени верующие войска Дмитрия на том бранном поле, где мы впервые показали татарам, что Русь Московская уже не прежняя раздробленная, растерзанная Русь!

Византизм дал нам всю силу нашу в борьбе с Польшей, со шведами, с Францией и с Турцией. Под его знаменем, если мы будем ему верны, мы, конечно, будем в силах выдержать натиск и целой интернациональной Европы…

Что, как не православие, скрепило нас с Малороссией? Остальное всё у малороссов, в преданиях, в воспитании историческом, было вовсе иное, на Московию мало похожее…

Византийский дух, византийские начала и влияния, как сложная ткань нервной системы, проникают насквозь весь великорусский общественный организм».

Именно К. Леонтьев сумел действительно укрепить русские притязания на Константинополь, который был чрезвычайно важным для русской геополитики, но напрямую, через «право народов», обосновать притязания было невозможно, поскольку русские в Константинополе не жили. И вот идея византийского наследия приводит (в логике К. Леонтьева) Россию к власти над Царьградом и проливами с подлинной исторической принудительностью. Россия — это настоящее Византии, а Византия — это прошлая Россия.

Леонтьева, впрочем, беспокоило, как бы победоносная Россия в 1878 году не принесла на берега Босфора всеевропейскую пошлость: «Царьград будет скоро, очень скоро наш, но что принесем мы туда? Можно от стыда закрыть лицо руками… Речи Александрова [модный адвокат, защитник террористки Засулич], поэзию Некрасова, семиэтажные дома, европейские (мещанской, буржуазной моды) кэпи! Господство капитала и реальную науку, панталоны, деревянные крахмальные рубашки, сюртуки. Карикатура, карикатура! О холопство ума и вкуса, о позор! Либерализм!» В итоге Константин Николаевич беспокоился напрасно — Великобритания не дала России взять Константинополь, а всеевропейскую пошлость принесли в неё сами турки, реформированные Ататюрком.

Леонтьевский план на устроение русского Царьграда был совсем иной: «Царьград не может стать административной столицей для Российской Империи, подобно Петербургу. Он не должен даже быть связан с Россией в той форме, которая зовется в руководствах международного права union réelle [полным слиянием], т. е. он не должен быть частью или провинцией Российской Империи. Великий мировой центр этот с прилегающими округами Фракии и Малой Азии (напр., до Адрианополя включительно и вплоть до наших теперешних границ около Карса) должен лично принадлежать Государю Императору; т. е. вся эта Цареградская или Византийская область должна под каким-нибудь приличным названием состоять в так называемом union personelle [личная уния]».

Был ли этот план исполним? Личные унии с Польшей или Финляндией добра России не принесли.

Мы можем спорить с провозглашенной Леонтьевым идеологией по частностям, но несомненно, что её центр составил одну из важнейших страниц в книге Русской Идеи.

1. Русское бесконечно важнее славизма, европеизма и т. д. Беречь надо именно русское начало, а не какую-то обобщающую нас с кем-то утопию.

2. Центр русского — это своеобычный культурно-цивилизационный тип. Та особость, которая делает нас иными относительно всего в жизни, мышлении, творчестве, государственном и военном строе.

3. Основа этого своеобычного типа — Православиевизантизм и Самодержавие, а, стало быть, историческая русская государственность. Без этих определяющих нас начал русская народность, конечно, теряется и сереет. Без созданного русскими всепространнейшего государства и укрепления за русскими числом и подвигами самой возвышенной из религиозных вер, наша историческая уникальность была бы слишком не уникальна.

4. Задача русской политики — укрепление этого своеобычая, воспитание в каждом сверху до низу этого особого строя. Это то, чем жертвовать нельзя и что должно противостоять всеобщему уравнению и всесмешению.

5. «Русские — главные представители православия во вселенной», — подчеркивает Леонтьев. А так как Православие — это истина, то русское во вселенной есть истинное, если только не отступает от Православия. И русскому человеку надлежит дать воплощать эту истинность во вселенной как можно полнее — и в культурном, и в политическом, и в жизненном смысле.

Мы не имеем ничего против вселенскости, поскольку вселенная это мы.

Но, на мой взгляд, ни в коем случае нельзя соглашаться с утверждениями, что Православие состоит в подавлении русской жизни, в непрерывном жертвовании ею ради каких-то мнимых высших требований, во что Леонтьев порой уклонялся (впрочем, не слишком сильно). Напротив, вселенское призвание русских к осуществлению истины только выиграет от максимального расцвета русской жизни, поскольку таковая жизнь в своём ядре является воплощением этой истины и осуществлением этого призвания.

Русская жизнь, осуществляясь, осуществляет в себе благодатный христианский идеал. Напротив, умаляясь, умаляется она до чего-то филистерского, чужеродного, одностороннего и пошлого. Поэтому расцвет русской своеобычной жизни — это расцвет истины, умаление же этой жизни, это умаление и проявленности этой истины.

В 1874 году К. Леонтьев возвращается в Россию, селится в своем калужском имении, и становится постоянным посетителем Оптиной Пýстыни, где его духовным руководителем становится старец преподобный Амвросий Оптинский, а идейным собеседником отец Климент (Зедергольм). Попытка Леонтьева поступить послушником в Николо-Угрешский монастырь не удается — братия была с ним слишком нечутка и груба.

Только в 1879 году он находит себе место. В его распоряжение ненадолго отдается газета «Варшавский дневник», которая усилиями Леонтьева быстро становится одним из ведущих консервативных изданий России. С 1880 года К. Леонтьев — сотрудник Московского цензурного комитета, куда ему помог устроиться его единомышленник, влиятельный чиновник Тертий Иванович Филиппов.

На посту цензора Леонтьев был строг, но справедлив, весьма остроумно пресекая попытки подрыва государства под видом борьбы с коррупцией (Как бы нам это сейчас пригодилось!). Вот как рассказывает Л. А. Тихомиров: «В повести какого-то либерального беллетриста, отданной на рассмотрение Леонтьева, одно из действующих лиц в разговоре с другим выражало сентенциозное замечание: „И генералы берут взятки“. Леонтьев подумал и вместо „генералы“ поставил „либералы“: „И либералы берут взятки“… Автор в ужасе прибегает к нему и начинает горячее объяснение. „Что же такого нецензурного находит он в этой фразе, и разве не случается, чтобы генералы брали взятки?“ — Леонтьев отвечает: „А разве не случается, что и либералы брали взятки?“ — „Но ведь у меня речь идет вовсе не о либералах, а о генералах“. — „А я, — отвечает цензор, — не могу разрешить таких нареканий на столь высокие чины“. Автор, и совершенно справедливо, начинает ему доказывать, что фраза в такой переделке делается совершенно бессмысленной, потому что никакого либерала в повести нет. Леонтьев стоит на своём. Сторговались, наконец, на том, что совсем выбросили злополучную фразу: не осталось ни генерала, ни либерала».

Царствование венценосного славянофила императора Александра III составляет в некотором смысле золотую осень жизни Константина Николаевича. Ошибаются те исследователи, которые говорят о его невостребованности, непонятости и одиночестве.

Выходят его литературные, критические и философскиполемические сочинения. К. Н. Леонтьев полемизирует с философом П. Е. Астафьевым о национализме, врагом которого всё больше становился, усматривая в нём тот же уравнительный общеевропейский дух «национал-демократии» в противоположность сословно-имперскому разнообразному общественному строению. Полемизирует он и с недавним другом Владимиром Соловьевым, начавшим страстно нападать на Средневековье и сближать христианство с прогрессивным гуманизмом.

В 1887 году пророчества Леонтьева о разочарованиях, которые ждут Россию на пути панславизма, воплотились в скандальный разрыв России и Болгарии. Книга Леонтьева «Восток, Россия и славянство» (1885–1886 гг.), включавшая в себя статью «Византизм и славянство», заранее истолковывала всё происшедшее, а потому удостоилась высочайшего одобрения императора Александра III.

«До тех пор не признаваемый, отрицаемый и более всего игнорируемый родной страной, он теперь почувствовал как будто некоторое признание. О нём там-сям заговорили, стали искать знакомства с ним. В сущности, таких людей было очень немного, но на Константина Николаевича, по сравнению с прежним, и это производило впечатление… Константин Николаевич имел вид патриарха этого маленького круга националистов. Это его утешало и окрыляло надеждами; он начинал думать, что в России есть ещё над чем работать, и планы работ начинали роиться в его голове. Вообще, ему дано было провести конец жизни в относительно светлом настроении. Он мог думать, что он не изгой в своей родине, а первая ласточка той весны, которая изукрасит своими свежими цветами Россию, совсем было посеревшую в пыли своего национального самоотречения псевдоевропеизма».

Идеи позднего Леонтьева были достаточно оригинальны и, временами, жутковаты, вроде надежд на то, что русский царь возглавит мировое движение к социализму и остановит на социалистической принудительной основе новое колоритное крепостничество, которое укрепит основания православия и своеобразия русской культуры.

Как мы знаем, пророчество отчасти сбылось. Не царь, но восточный деспот, который, возможно, в чём-то приглянулся бы Леонтьеву своим диким разбойничьим колоритом, но, в целом, соответствовал его типажу хама, взял неслыханную полноту власти в России. Он установил кровавое крепостничество, которое, однако, было направлено против Православия (взорванные церкви, перебитое почти полностью к 1939 г. каноническое духовенство) и против своеобразия русской культуры, подменяемой соцреализмом и агитпропом. Есть некоторые фантазии, о которых лучше даже не думать, чтобы они не стали явью.

На склоне жизни Леонтьев формулирует свою доктрину «эптастилизма», обозначая семь столпов новой культуры, которая должна воплотиться в грядущей консервативной утопии:

«I. — Сосредоточенное в Царьграде Православие…

II. — Принудительная организация собственности и труда… приостановка излишней подвижности экономической жизни, т. е. ограничение личной свободы и организация нового и прочного юридического неравенства; другими словами: — отнятие экономического движения из рук разрушителей. III. — Пессимизм в науке (отвержение демократического прогресса; уничтожение религии самодовлеющего, утилитарного человечества. — Проповедь — светоразрушения и его вовсе не так уж отдаленной неизбежности)…

IV. Великий Восточный Союз (Россия во главе; — Царьград центр; — славяне; греки; румыны; мадьяры; турки; персияне; индусы)…

V. Новая привилегированная — аристократия. — Размножение благословенного Царствующего рода Романовых… можно восстановить и браки с русскими дворянками (или даже ввести и браки с девицами различных союзных племен). Брать — даже можно русскую или греческую крестьянку — или полудикую жительницу Индии и Кавказа, если она пориста и сильна…

VI. — Отношение к сектам и др. верам. — Предпочитать вообще Веры и Секты мистико-пластические… религиям и сектам разрушительно-рационалистическим…

VII. — Эстетический аскетизм. — перемена одежды и обычаев, новые пляски… Предпочтение стеснительной и упражняющей роскоши, рациональному и всераспускающему комфорту… О Самодержавии я не упомянул, ибо оно есть condition sine qua non[29] — это ось всего движения, рычаг — срединный столп».

Из сегодняшнего дня — многие из проектов Леонтьева совершенно абсурдны. В Константинополе сидит главный раскольник и предатель Православия — фанариотский патриарх. И в свете его действий усилия Леонтьева по защите Фанарской иерархии от болгарского стремления к церковной независимости приходится оценивать пессимистично.

«Принудительную организацию собственности» Россия в ХХ веке видела и никакой крепости традиции от этого не проистекло. Организации всевозможных союзов, вовлечение различных «полудиких жительниц» и прочие плоды толерантности стали сегодня повседневностью.

В чём была непредусмотрительность Леонтьева, показанная событиями XX и, особенно, XXI века? Всю свою жизнь он боролся с духом упрощения и стандартизации, который нёс с собой буржуазный индустриализм. Одинаковая одежда, одинаковые люди, одинаковые европейские нации с одинаковыми конституциями, — он ненавидел это так страстно, что доходил до призывов к разрушению машин.

Однако наше время показало, что национальноиндустриальная буржуазная стандартизация — не предел культурного распада. Таким пределом как раз является смешение разнородного, пресловутый мультикультурализм, где перемешиваются этносы, традиции, жизненные уклады, но только не упорядоченные строгой имперской иерархией, а перепутанные именно в предсмертном всесмешении и упрощении, когда нет уже никакой строгой формы, в том числе и одинаковой. И ни в коем случае нельзя, как это иногда у нас делают, путать цветущую сложность с этой пестротой радужной плесени.

Скорее всего, Леонтьев никогда бы не купился ни на чекистский «принудительный труд», ни на мультикультурное разнообразие и не захотел бы стать идеологом неосталинизма или многонационалии.

Напротив, в пророчествах Леонтьева содержалось предвидение возможности всеобщего мирового цивилизационного упадка, подобного тому, который совершился в наши дни. И милый его сердцу Восток и гниющий Запад сольются в общем цивилизационном упадке. А сумеет ли Россия вырваться из этих смертоносных объятий — совсем не очевидно.

«Из того, что отдельные европейские государства устарели — ещё не следует непременно, что идеи, вкусы, уставы и новейшие верования (эгалитарные и безбожные) не распространятся и на внутреннюю Азию и на Африку (Америка и Австралия — всё та же Европа).

Положим, эти новейшие идеи, привычки и верования — ложны, пошлы, даже гнусны… но разве торжествует на земле всегда то, что прекрасно или что нам кажется истиной… Очень может быть (даже можно сказать — наверное), что то культурное однообразие средних людей, к которому может прийти всё человечество, под влиянием эгалитарной и безбожной европейской цивилизации, ведет к безвыходной бездне тоски и отчаяния… Придется, вероятно, тогда вымирать или иначе гибнуть, ибо тоже возврата не будет! Но эта опасность — погубить вместе с собою человечество — никогда не остановит европейцев (по племени или только духу). Они будут верить, что в этом не только выгода их, но долг и высшее призвание.

Даже завоевание всей Европы (положим — китайскими монголами) не уничтожит непременно этой возможности всеобщего заражения. „Победители приняли нравы и обычаи побежденных“, — так учили ещё нас в детстве; я помню эту верную фразу; и примеров этому много…

Остается вопросом — будет ли ещё вообще какая-нибудь новая, прочная на 8–9–10 веков (как другие, прежние были), своеобразная цивилизация или нет?

И если будет — то славяне ли её разовьют? Или кто-нибудь другой… И, наконец, если славянство, руководимое Россией… и уклонится несколько в сторону — от общего русла, то насколько резко будет это уклонение?»

Не надежды на евразийский «интернационал» против Европы были сердцевиной леонтьевских воззрений, а надежда на то, что удастся в самой России развить оригинальное культурное творчество и своеобразие. Леонтьев был настоящим рыцарем русской самобытности.

«У нации с истинно культурным типом, — аргументировано рассуждает он, — и самая одежда, и самые обычаи должны быть оригинальны; моды, пляски, приличия, вся эта внешность должна быть более или менее своей. Это вернейший даже признак созревающей самобытности», — говорил он.

«Без мистики и пластики религиозной, без величавой и грозной государственности и без знати, блестящей и прочно устроенной, — какая же будет в жизни поэзия?» И призывал выдумать русским даже новые самобытные танцы.

Итак — быть самобытными, хранить верность устроившим нас византийским началам, разойтись с Европой, а если надо и со всем миром, поглощаемым западной ценностной и эстетической деградацией — таков главный завет Константина Леонтьева русской цивилизации.

Последние годы жизни Константин Николаевич провел в Оптиной Пýстыни, снимая домик у ограды монастыря. Благословение исполнить обет пострига последовало от преподобного Амвросия только незадолго до смерти — и его собственной и Константина Николаевича. Во иночестве Константин Николаевич принимает имя Климент, в память о недавно почившем друге и наставнике отце Клименте (Зедергольме).

Последние месяцы жизни философ провел в Гефсиманском Скиту Троице-Сергиевой Лавры, куда переехал и где скончался от пневмонии (описанной им как пример органического процесса в «Византизме и славянстве») 12(24) ноября 1891 года, в возрасте всего лишь 60 лет.

Он упокоился в Гефсиманском Скиту, а 28 лет спустя здесь же рядом будет похоронен его собеседник Василий Розанов. Их могилы в наше время были обретены и восстановлены и мы снова можем помолиться на них за упокой души двух мятущихся, грешных, парадоксальных, но великих и оригинальных творцов Русской Идеи.

Что читать о Константине Леонтьеве:

1) К. Н. Леонтьев: Pro et contra: личность и творчество К. Леонтьева в оценке русских мыслителей и исследователей. В 2‐х томах. Антология. — СПб: Издательство Русского Христианского гуманитарного института, 1995;

2) Леонтьев, К. Н. Полное собрание сочинений и писем. В 12 томах. — СПб: Владимир Даль, 2000–2021;

3) Фетисенко, О. Л. «Гептастилисты»: Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. — СПб: Издательство «Пушкинский дом», 2012;

4) Хатунцев, С. В. Константин Леонтьев: Интеллектуальная биография. 1850–1874 гг. — СПб: Алетейя, 2017.

Александр III

Венценосный славянофил

Молодой полный сил царь стоит в окружении верного народа. Чиновники где-то далеко на заднем плане, а вокруг крестьяне — большинство великороссы, но есть и малороссы, белорусы, татары. Они встали почтительным полукругом, как бы ограждая императора от внешней угрозы и крамолы. На переднем плане круг разомкнут, в нем оставлено место для зрителя картины, который приглашается встать в ряды этой священной дружины, защищающей государя.

Впервые за послепетровскую эпоху между самодержцем и народом нет бросающегося в глаза внешнего культурного различия. Как и полужено истинно русскому царю, Александр III (1845–1894) предстает с густой длинной рыжей бородой. Его военная форма, реформированная на национальный манер, предельно проста и, за вычетом орденов и аксельбантов, напоминает скорее одежду домовитого крестьянина — барашковая шапка, высокие сапоги, на боку сабля.

«Прием волостных старшин императором Александром III во дворе Петровского дворца» (посвященный событиям майской коронации 1883 года в Москве) — это больше чем просто парадная картина Ильи Репина. Это своего рода идеологическая икона царствования — русский дух, единение царя и народа, помимо средостения бюрократии и притязаний революционной интеллигенции.

Вождь «русской партии»

При внимательном изучении личности и деятельности императора Александра III поражает контраст с той злобной либерально-большевистской карикатурой на царя, которой нас потчевали больше столетия. Куда девается грубый одномерный «бегемот на комоде», который чеканит крепкие, но грубоватые афоризмы (большинство из которых — апокрифично), якобы, держит в голенище фляжку с коньяком (на деле царь крепкого алкоголя не любил, не бывал пьяным никогда, предпочитая тонкие виноградные вина и именно поэтому поддержал инициативу князя Голицына по созданию винодельческих центров в Крыму и на Кавказе — Массандры и Абрау).

Перед нами предстает исключительно умный и образованный человек с глубокими и твердыми убеждениями, способный на равных общаться с историками, писателями, художниками, политическими мыслителями и направлять всех их на пользу дела и благо России. Пропагандистская деинтеллектуализация русских монархов, требовавшая изображать их безграмотными некомпетентными солдафонами, помешанными на сохранении самодержавия любой ценой и направляемыми придворными камарильями, давно уже парализует адекватное понимание нами истории Российской Империи. И особенно чувствительно это искажение именно в случае с Александром III, одним из наиболее идеологически последовательных русских государей, воплощавших всей своей деятельностью ясную политическую и культурную программу.

Уже с середины 1860‐х гг. царский сын, а затем наследникцесаревич оказался в центре идейно-политической борьбы, воплощая в себе все надежды той группы консервативных интеллектуалов, которых обычно называли «русской партией». Эта группировка охватывала консервативных националистов-западников (золотое перо Империи М. Н. Катков и его окружение), почвенников (Ф. М. Достоевский), славянофилов (И. С. Аксаков). Между славянофилами и консервативными националистами могли кипеть горячие споры, но в главном они были едины — укрепление веса в империи русского начала, подавление сепаратизма и, прежде всего, польской крамолы, неприятие как революционного радикализма, так и «аристократического интернационализма» бюрократии.

Фактически в эпоху Александра II «русские люди» всех направлений составляли влиятельную оппозицию правительственному курсу и цесаревич был неформальным лидером этой оппозиции. Ключевым лицом, осуществлявшим связь наследника с поддерживавшим его политическим лагерем, был К. П. Победоносцев, сохранивший своё влияние и впоследствии, но было бы нелепо представлять дело так, что обер-прокурор единолично формировал идеологию Александра III и как «дядька» говорил сперва цесаревичу, а затем царю — что думать и что делать. Александр Александрович был внимательнейшим читателем «Московских ведомостей» М. Н. Каткова и изданий И. С. Аксакова, вёл постоянную переписку с князем В. П. Мещерским, имевшим несколько скандальную репутацию, но чрезвычайно энергичным консервативным деятелем, поддерживавшим (как и Катков, и Победоносцев) ещё одного видного деятеля «русской партии» этой эпохи — Ф. М. Достоевского.

Россия для русских и по-русски

Невозможно себе представить, чтобы столь энергичная политика, столь основательно осуществленная в столь короткий срок, придумывалась на ходу. И в самом деле — в своей русификаторской политике на западных окраинах империи Александр III вдохновлялся образом М. Н. Муравьёва- Ви-ленского, бывшего героем для его круга.

3 февраля 1876 года цесаревич Александр Александрович записывает в своём дневнике, что остался дома, чтобы прочесть записки М. Муравьёва об управлении СевероЗападным краем, попавшие к нему, очевидно, в рукописи. «Замечательный умный и энергичный человек, и как он сразу повел дело, просто чудо!» — восхищался будущий император выдающимся русификатором, с которым был знаком и лично. Во всей национальной политике Александра III последовательно ощущается это энергичное «муравьёвское» начало. «Муравьёвская модель русификации национальных окраин была взята за основу в годы правления Александра III», — отмечает С. В. Ананьин.

Жёсткую русификацию Прибалтики — Остзейского края невозможно понять, если не помнить «Письма из Риги» и «Окраины России» Юрия Самарина и опубликованные в самом начале царствования очерки Н. С. Лескова «Иродова работа», обличавшие уступки петербургской бюрократии немецкому засилью. Плодом этой идеологической подготовки стали такие решительные действия как перевод делопроизводства в крае на русский язык, русификация Дерптского университета, возвращение городу, где он был расположен, русского имени Юрьев.

Подорвали ли эти решительные меры мир и согласие в империи? Проверкой результатов александровской русификации стала Первая мировая война. Ни один из «русских немцев» не изменил российской империи. Одержанная генералом П. Ренненкампфом победа при Гумбиннене стала роковым поворотом, который обрек Германию на неминуемое стратегическое поражение. В конце ХХ века Русскую Православную Церковь возглавил патриарх из знаменитой остзейской фамилии Ридигеров. Меры Александра III стимулировали органическое слияние остзейского дворянства с русской нацией.

Вопреки широко распространенному мифу, Александр III никогда не провозглашал публично лозунг «Россия для русских», как это делали М. Н. Катков или М. Д. Скобелев. Эти слова считали девизом его царствования современники: «Отпустив длинную бороду, надев русский кафтан с широкими шароварами и русские сапоги, подпоясавшись русским кушаком, Государь дал понять и другим народам и русским инородцам и космополитам, что его заботой будет не весь земной шар, даже не Европа, а Россия, паче всего то, что безвозвратно покончена в ней та политика, которая в прежние времена вытаскивала из огня каштаны для других государств. Русские реальные жизненные интересы — вот начало и конец… политики нашего Государя… Александр III молча думал: Россия для России», — писал в очерке об императоре историк В. В. Назаревский.

Величественный русский стиль

Ещё будучи наследником, Александр III выступает инициатором и попечителем создания Исторического музея, средоточия национальной памяти, создаваемого в содружестве с Иваном Забелиным и отцом русской археологии Алексеем Семеновичем Уваровым. Среди историков царь всегда был на равных, говорил с ними как профессионал с профессионалами и пользовался их искренним уважением и любовью. «Особые симпатии Государя к науке отечественной истории, русской археологии и истории искусств всем известны, как известно всем образованным людям и то, что Государь при всех своих многосложных трудах находил время быть действительным председателем Императорского русского исторического общества и лично участвовал в его заседаниях», — отмечал Иван Цветаев, отец поэтессы Марины Цветаевой и первый директор московского Музея изящных искусств. Самый прочувствованный некролог Царю-Миротворцу написал Василий Осипович Ключевский.

Александр III не только был крупнейшим меценатом эпохи, вступившим в знаменитое соперничество с Павлом Третьяковым, но и сделал идейную и культурную ставку… на «передвижников». Вопреки ощущавшемуся в их творчестве народническо-демократическому духу, «передвижники были симпатичны Александру III национальной проблематикой, понятной ему реалистической манерой», — замечал современник. А народно-демократический дух? Разве сам царь не близок к народу и не трудится для его блага с утра до ночи? Столкуемся. С поддержкой царя именно живопись «передвижников» ложится в основу национальной школы живописи: расцветают таланты А. М. и В. М. Васнецовых, В. Сурикова. Царь поддерживает даже «Запорожцев» И. Репина, показавшихся П. Третьякову слишком украинскими — он видит в картине манифест могучего русского духа, того, что передал Н. Гоголь в «Тарасе Бульбе». В конечном счете, недавние бунтари привлекаются к реформе Академии Художеств, а основной темой новой русской живописи становится величие русской истории.

Короткое царствование Александра III — это взлет не только живописи, но и скульптуры и архитектуры. Русское зодчество окончательно обретает свой неповторимый стиль — и пора уже избавиться от советских пропагандистских приставок «псевдо−» (характерно, что те же, кто рассуждают о «псевдо»−русском стиле, говорят «неоготика» об абсолютно аналогичном западном явлении).

В архитектуре император начал утверждение нового варианта русского стиля, решительно отклонив все предложенные проекты Храма на Кровѝ в Санкт-Петербурге. Предлагавшиеся проекты были выдержаны в неовизантийском стиле, которому симпатизировал убитый император Александр II. Однако Александр III подчеркнул, что ни один из них не выражает в должной мере русскую идею, а только русская идея способна одолеть смуту. В качестве образцов русского стиля император рекомендовал архитекторам обратить внимание на храмы древнего Ярославля.

Во втором конкурсе победил проект Альфреда Парланда и архимандрита Игнатия (Малышева), который и был реализован. Проект всецело отвечал высказанному императором пожеланию — это шатровый храм в русском стиле с узорóчьем, выражающий ключевую для оригинальной древнерусской архитектуры идею устремленности ввысь и обращенности к внешнему миру; в проекте явственно ощущалось доминирование экстерьера над интерьером.

Была очевидна его ассоциативная связь и перекличка с московским храмом Покрова на Рву. Спас на Кровѝ был, по сути, частичкой Москвы в самом центре Санкт-Петербурга.

В этом содержался своеобразный ответ Александра III на призыв публициста Ивана Аксакова, прозвучавший после цареубийства: «В Москву! В Москву!» «Последний славянофил» призывал царей покинуть западнический, чуждый органической русской жизни Санкт-Петербург и вернуться в Москву — средоточие Православия, Самодержавия и Народности. Художественная программа Спаса на Кровѝ содержала утверждение — царь не бежит из Санкт-Петербурга в Москву, а принесет Москву в Санкт-Петербург: утвердить русские начала на берегах Невы, так сказать, в самом логове противника.

Хотя Александр III и не перенес столицу в Москву, но именно его попечением сердце столицы Красная площадь обрела узнаваемый для всех национальный стиль: Исторический Музей, Торговые ряды, — всё русское и по-русски, хотя без всякой этнической предвзятости, создают эту красоту архитекторы В. Шервуд и Р. Клейн.

Последователь учения Н. Я. Данилевского о самобытности русского культурно-исторического типа В. О. Шервуд подчеркивал главенствующую роль Кремля в определении русской национальной архитектурной идеи: «Цельность русской идеи и способность наших предков осуществлять её в зодчестве проявилась не только в отдельных домах, но и во всём Кремле… в нём каждый элемент свидетельствует о духовной и государственной жизни народа; Кремль есть целая поэма, полная чувства и мысли… группа зданий, по видимому разъединенных друг от друга, есть цельность и единство. Вот такого единства мы должны искать в наших зданиях». И в самом деле, Шервуду удалось так построить Исторический Музей, что он гармонично влился в ансамбль Кремля, — невозможно даже предположить его более позднее происхождение.

Там, где не существовало готовых рецептов, как в древнерусской церковной архитектуре, архитекторы русского стиля вели поиски решения проблемы больших объемов, освобождения русского стиля одновременно и от камерности, и от монотонности. Оригинальное решение было предложено А. Н. Померанцевым для полной перестройки Верхних торговых рядов. Новое масштабное сооружение (впоследствии ГУМ — Государственный универсальный магазин) возводилось в 1888–1893‐м гг. (взамен прежней постройки в стиле эпохи «классицизма») и после его возведения был завершен и достроен ансамбль Красной Площади. Новые Верхние торговые ряды были выполнены, примерно, в том же декоративном ключе, что и Исторический и Политехнический Музеи — в них присутствуют все элементы русского стиля:

башенки, узорчатые оконца, арки. Фасад здания украшают многочисленные мозаичные иконы. Однако за этим фасадом упаковано огромное пространство, которое технологически решено средствами модерна — чугунные мостики между галереями, гиперболоидные конструкции стеклянных крыш, обширные разомкнутые пространства торгового пассажа под внешностью старорусского терема.

Если Храм Спаса на Кровѝ был манифестом той идеологии, с которой Александр III пришел к власти, то новые Верхние торговые ряды стали манифестом завершения его царствования — сохраняя свою национальную, религиозную и цивилизационную идентичность, Россия устремилась по дороге промышленного рывка и индустриализации при помощи новейших технологий и материалов, осваивая свои огромные пространства в экономическом и гражданском отношении.

Национализация через индустриализацию

Полученное Александром III прозвание «Миротворец» было напрямую связано с политикой отказа от войн за чуждые интересы, последовательно проводившейся царем. Царь-славянофил решил стать своеобразным антиподом Петру Великому. Тот осуществлял модернизацию России через изнурительные, выматывающие народные силы войны, а сущность преобразований полагал во всё большем отчуждении России от собственной оригинальной цивилизации, зримым символом чего было бритье бороды.

Первым из царей вернувший себе бороду, Александр III решил продвигать Россию в будущее через возвращение к самой себе, через обретение всё большей национальной оригинальности в цивилизации и путём, по возможности, мирным, сберегающим силы народа для внутреннего развития или уж для большой битвы, но битвы за свои коренные интересы (а то, что к войне царь тоже готовился серьёзно, показал тот факт, что потом ещё полвека Россия сражалась в великих битвах винтовками С. Мосина, именно при нём принятыми на вооружение).

Однако главным «фронтом», вне которого у его державы в ХХ веке не могло быть будущего, стала для императора не внешняя политика и не дипломатия, а экономическая модернизация, индустриализация, без колебаний начатая именно по решению Александра III. И здесь снова император проявил себя в качестве волевого, вдумчивого и независимого в суждениях мыслителя.

В наследство от отца государю досталась страна в экономическом хаосе, с катастрофически подорванным государственным бюджетом, высоким уровнем коррупции (в которой охотно участвовало окружение морганатической супруги Александра II княгини Юрьевской), не работавшей на страну системой частных железных дорог. Эту страну населяли десятки миллионов крестьян, которые после освобождения от крепостничества оказались экономически «лишними» вне экономической системы помещичьих хозяйств («лишними» в экономическом смысле оказались и большинство помещиков); в результате страна регулярно переживала недороды, которые стремившаяся создать черную легенду прогрессивная печать перекрещивала в «голод» (и накаркала-таки неиллюзорный голод с миллионами жертв в ХХ веке, устроенный самыми что ни на есть прогрессистами).

Что ещё показательней, в общественном мнении Империи существовал своего рода антииндустриальный консенсус. И «правые» дворянские консерваторы и «левые» радикалынародники одинаково были уверены в том, что России не нужно становиться на путь индустриального капитализма с его обнищанием масс, «рабочим вопросом» и социальноэкономическими проблемами. Пусть Россия минует капитализм (народники считали, что она сможет скакнуть прямо в аграрный социализм), а заводы и фабрики пусть строят немцы, которые и продадут нам всё необходимое в обмен на русский хлеб. Эта экономическая стратегия обрекала Россию и на определенную внешнюю политику — быть вечно пристяжной при усиливающейся Германской Империи, держать открытым для неё рынок, не пытаться развивать собственное производство и не слишком спорить с Берлином в геополитических вопросах.

Лишь небольшая группка людей — все тот же публицист М. Н. Катков, регулярно писавшие в его газете профессорматематик И. А. Вышнеградский и молодой железнодорожник С. Ю. Витте, выдающийся химик, организатор нефтяной промышленности и экономист Д. И. Менделеев выступали с других позиций, опиравшихся не на догмы Адама Смита или Маркса, а на труды теоретика национальной политической экономии и протекционизма Фридриха Листа. России нужно закрывать свой внутренний рынок и развивать инфраструктуру и промышленность, осваивать свои богатства и своё пространство. Царь долго готовился, собирал бюджетные ресурсы, назначил И. Вышнеградского министром финансов, а С. Витте управляющим железными дорогами с четким заданием — провести национализацию инфраструктуры и осуществить строительство Великого Сибирского Пути.

«Революция сверху» 1891 года

И вот последовала «революция сверху», равной которой история России знает не так много. Если ещё можно спорить, живем ли мы в реальности, созданной революцией 1917 года, то в том, что в реальности, созданной в 1891 году Россия прожила весь ХХ век и живет до сих пор сомневаться нельзя.

В 1891 году был введен покровительственный таможенный тариф, который заложил экономические предпосылки русской индустриализации. Под тариф была подведена масштабная теоретическая база Д. Менделеевым (не менее важный его труд, чем периодическая таблица) — подробная роспись тех отраслей, где русский рынок нуждается в защите в интересах импортозамещения, и тех, где он должен быть открыт к своей же выгоде. «Знаменем самостоятельности и немечтательного прогресса России» — назвал новый тариф ученый.

Разумеется, прямым следствием тарифа стала таможенная война с Германией, которая и терпела львиную долю убытков от русской Декларации экономической независимости. В основе великого расхождения России и Германии лежали не столько вопросы европейского равновесия и, тем более, не капризы отдельных лиц, а именно вопрос о самостоятельной индустриальной субъектности нашей страны. Но это потребовало и геополитической переориентации — Александр III сделал решительный шаг к русско-французскому союзу.

Летом 1891 года в Кронштадт прибыла французская морская эскадра, а в залах царской резиденции зазвучала «Марсельеза». Шокировавший Берлин и Вену союз консервативной монархии и республики (впрочем, не забудем, что в 1890‐е гг. во французской политике доминировали консервативные националисты, свергнутые лишь в результате раскручивания скандала вокруг «дела Дрейфуса») имел не только геополитическое измерение (поставить Германию «в два огня»), но и экономическое. По мысли И. А. Вышнеградского французские капиталы, не находившие достаточного применения на родине, должны были начать работать на русскую индустриализацию (и они исправно работали до самого большевистского дефолта в 1917 г.).

Россия начала создание великой промышленности, продолжившееся в царствование Николая II. К началу эпохи потрясений, в 1917 году, Россия — уже динамично развивающаяся промышленная страна. Последовавшая затем советская индустриализация не так уж и много прибавила к созданному в царскую эпоху фундаменту (особенно если вспомнить экономический регресс 1920‐х гг., последствия которого мы, строго говоря, не преодолели и по сей день).

Великий Путь

Ну и, наконец, самым славным деянием великой экономической революции 1891 года стало начало строительства Великого Сибирского Пути — Транссиба, первой, и строго говоря, единственной в мире глобальной железнодорожной магистрали. Чтобы оценить масштаб содеянного, достаточно вспомнить судьбу двух других масштабных железнодорожных замыслов геополитических конкурентов России. Трансафриканская дорога Каир — Кейптаун, о которой грезил Сессиль Родс, так никогда и не была построена. Замысел кайзера Вильгельма, Багдадская железная дорога, был осуществлен тогда, когда лишился всякого практического смысла — единый путь от Берлина до Басры оказался невозможен, разрезан множеством непрозрачных границ.

И только Транссиб стал грандиозным памятником инженерной, экономической и геополитической мощи русской империи. Он навсегда соединил Сибирь и Дальний Восток с Россией, покончив с их полуколониальным статусом. Он стал основой стратегического маневра, не раз определявшего судьбы России (самый важный случай — осень 1941 года, когда спасение Отечества было немыслимо без переброски дивизий по «царским» железным дорогам). Александр III верно понимал главное: в огромной России для экономического рывка нужно время и обеспечение отдачи от масштаба, что невозможно без развития современных коммуникаций.

Разразившийся в 1891 году недород ещё раз подтвердил правоту мысли царя. Никакого «голода», о котором трубила пресса, не было. Не было и никакого «голодного экспорта» (рассказы о нём внедрялись в интересах пострадавшей от новых таможенных тарифов и индустриальных планов стороны). Хлеб в стране был, но нужен был маневр запасов из губернии в губернию, а это невозможно было без единой транспортной и железнодорожной сети. Созданием такой сети и занимались царь и его наследник.

«Россия та же самая святая, православная»

«Александр III сознавал, что Россия может сделаться великой лишь тогда, когда она будет страною не только земледельческой, но и страной промышленною, что страна без сильной обрабатывающей промышленности не может быть великой… Он твёрдо настаивал на введении протекционистской системы, благодаря которой Россия ныне обладает уже значительно развитой промышленностью, и недалеко то время, когда Россия будет одною из величайших промышленных стран», — писал помогавший и Александру III и его сыну министр и теоретик национальной экономики С. Ю. Витте (впрочем, приписывать Витте, как иногда делают в современной историографии, решающую роль в преобразованиях можно лишь из предубежденности к русским самодержцам и их роли в управлении страной).

Национальная культура, национальная экономика, национальная внешняя политика — таковы были «три кита», на которых Александр III хотел основать великое будущее России. Царь мечтал, как признавался он в письме супруге, «доказать всей изумленной испорченной нравственно Европе, что Россия та же самая святая, православная Россия, каковой она была и при Царях Московских и каковой, дай Бог, ей остаться вечно!»

В ХХ веке, после несвоевременной и трагической кончины Александра III, Россия, казалась, бесконечно удалилась от этого идеала. Но вот прошло почти полтора столетия и многое — и в реалиях, и в замыслах — возвращается на круги своя. Идеал царя-славянофила сегодня представляется нам снова актуальным и достижимым. И если это так, то потому, что сам государь Александр Александрович не только сформулировал этот идеал, но и потому, что за своё очень короткое царствование заложил под свою мечту прочнейший фундамент, никуда не исчезнувший и сегодня.

Что читать об Александре III:

1) Боханов, А. Н. Император Александр III. — М., 2001;

2) Боханов, А. Н., Кудрина, Ю. В. Император Александр III и императрица Мария Фёдоровна: Переписка 1884–1894 годы. — 3‐е изд. — М.: Русское слово, 2007;

3) Иванов, А. А. Вызов национализма: лозунг «Россия для русских» в дореволюционной общественной мысли. ‒ СПб: Владимир Даль, 2016;

4) Ильин, С. В. Император Александр III. — М.: Квадрига, 2019;

5) Кудрина, Ю. В. С высоты престола. Император Александр III и императрица Мария Фёдоровна. — М.: Издательство Русскiй Мiръ, 2013.

Константин Победоносцев

Обер-консерватор

Мало кому из русских государственных деятелей досталось столько неприязни и лжи, как Константину Петровичу Победоносцеву (1827–1907) — юристу, мыслителю-консерватору, близкому советнику двух государей, четверть века (1880–1905 гг.) фактически возглавлявшему Русскую Церковь в должности обер-прокурора Святейшего Синода. Как его только не называли: «визирь»; «вампир»; «хорек, научившийся диалектике»; «страшный нигилист»; «экспроприатор заплесневелых библиотек».

Многие помнят строки А. Блока «Победоносцев над Россией простер совиные крыла», хотя никто не помнит продолжения:

«под умный говор сказки чудной уснуть красавице нетрудно», то есть у «колдуна» были и ум и своя чудная сказка. Ещё больше тех, кто «помнит» вымышленные факты: Ф. Достоевский списал с Победоносцева своего Великого Инквизитора, для Л. Толстого он послужил прототипом Каренина, за что обер-прокурор, якобы, отомстил писателю, отлучив его от Церкви.

Достоевский был близким другом Победоносцева — в образе инквизитора спрессовалось их общее неприятие римского католицизма и западной цивилизации, заменившей Правду «хлебами». Лев Толстой, работая над «Анной Карениной», не был знаком с Константином Петровичем. А в 1881 году писатель обратился к обер-прокурору с просьбой передать Александру III призыв помиловать народовольцев-цареубийц. Это, конечно, было бы полной нелепицей, если бы он только что ославил влиятельного сановника рогоносцем. ПобедоносцевКаренин — выдумка позднейшего времени.

Нет сомнений, что на небосклоне эпохи Победоносцев был ярким светилом. Юрист, крупный специалист по гражданскому праву, участник судебной реформы, а затем жесточайший критик того, что из неё в итоге получилось, особенно суда присяжных. Наставник рано умершего наследника и двух царей — Александра III и Николая II, образовавший их ум в духе православия, русского патриотизма и незыблемости самодержавия. Консерватор, язвительно критиковавший «великую ложь нашего времени» — демократию, парламентаризм, печать, независимые суды, отделение церкви от государства, и не допустивший появления в России парламента ни в предлагавшемся либеральными бюрократами западном виде, ни в «истинно русском» виде Земского собора, продвигавшемся славянофилами.

В основе мировоззрения К. Победоносцева лежала безграничная преданность Православию как безусловной Истине. «Любите выше всего на свете нашу Церковь, любите так, как любит человек, который однажды узнавши верховную красоту и ничего не хочет променять на неё…» — призывал он в 1880 году в Ярославле выпускниц училища для дочерей священников.

При этом Церковь он не отделял от государства. Напротив, был уверен, что «государство тем сильнее и тем более имеет значения, чем явственнее в нём обозначается представительство духовное… В ту пору как заложены были первые основания европейской цивилизации и политики, христианское государство было крепко цельным и неразрывным союзом с единою христианской церковью… Церковь не может отказаться от своего влияния на жизнь гражданскую и общественную». И это же побуждало противодействовать планам возрождения в России патриаршества. Там, где другие видели восстановление древнецерковного строя, там Победоносцеву чудился разрыв церковных и государственных начал, вторжение западного призрака «свободной церкви в свободном государстве», где, на деле, вера считается частным и приватным делом человека, наподобие болезни или адюльтера.

Безграничная преданность православной истине заставляла Победоносцева требовать ограничительных и репрессивных мер и для католиков, и для баптистов, и для сектантов, и даже для старообрядцев, к которым, несмотря на их традиционализм, он был проникнут иррациональной враждебностью как к бунтовщикам против иерархии. Сановник был и противником поощрения в православной Империи нехристианских религий — буддизма и ислама («когда правительство русское берет на себя роль, так сказать, блюстителя за воспитанием в строго мусульманском законе — положение становится фальшивым»).

Но больше всего роптали на обер-прокурора за принуждение к Православию… самих православных. Одних возмущал проведенный им запрет показа спектаклей в Великий Пост. Других — противодействие упрощению процедуры развода. Семинаристов чрезвычайно раздражала политика принуждения их к посещению богослужений. То, что учащихся духовных учебных заведений приходится принуждать молиться, им, почему-то, странным не казалось. Секуляризующееся российское общество не принимало попыток К. Победоносцева подчинить себя диктату единой истины при помощи проповеди и предписаний, хотя вскорости придут те, кто надолго навяжет единую ложь расстрелами и партвзысканиями.

Впрочем, в церковности Победоносцева было нечто одностороннее. Любя Православие сентиментальным сердцем и защищая его взвешенным умом, Константин Петрович странным образом отказался отчужден от Духа — того главного, что строит Церковь. Он совершенно не понимал и не чувствовал православной мистики (хотя неплохо разбирался в мистике католической). В отличие от друзей — Ф. Достоевского и К. Леонтьева — он ни разу не посетил старцев Оптиной Пýстыни. Предание (возможно апокрифическое) передает фразу, якобы сказанную им праведному Иоанну Кронштадтскому: «Про вас говорят, что вы молебны служите, чудеса творите, смотрите, как бы вы плохо не кончили».

Несомненно, что лишь самодержавной волей Государя Николая II, навязанной и Синоду и обер-прокурору, состоялось прославление преподобного Серафима Саровского в 1903 году. К. Победоносцева вообще не слишком привлекали канонизации святых — вместо них он в эпоху своего могущества проводил церковно-общественные торжества, такие как празднование 900‐летия Крещения Руси в Киеве, в рамках которого был установлен знаменитый памятник Богдану Хмельницкому, или 500‐летие преставления преподобного Сергия Радонежского с грандиозным крестным ходом из Москвы к мощам Игумена Земли Русской.

Архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), гонимый обер-прокурором из столиц на дальние кафедры, счёл, всё же, необходимым откликнуться на отставку Константина Петровича таким письмом-панегириком: «Вы не были продолжателем административной рутины, как желают представить ваши жалкие бездарные критики. Напротив, вы поднимали целину жизни и быта, брались за дела, нужные России, но до вас администрации неведомые. Дело церковноприходских школ вы, таким образом, подняли и вынесли на своих плечах… Приближение духовной школы к духовным нуждам народа, к жизни Церкви… Вы подняли над грамотной Россией свет Божественной Библии, распространили слово Божие… на всех наречиях православных племен России и иных отдаленных стран… Вы убедили лучшего из покойных царей наших приказать строить православные храмы в православном их архитектурном благолепии, а не в безобразном виде еретических капищ…»

Те, кто общался с Константином Петровичем лично, находили его интереснейшим, энциклопедически образованным собеседником, отмечали доброту, милосердие, отзывчивость. Он был крупным благотворителем, тратившим десятки тысяч рублей на помощь ближним, помогал и протекцией и деньгами Достоевскому, Васнецовым, Чайковскому.

Однако знавшим Константина Петровича трудно было удержаться и от упреков. Почти единодушный приговор мемуаристов — творческое бесплодие, преобладание критики над созиданием. Этим он разочаровал единомышленников консерваторов и, если верить мемуарам графа С. Витте, даже самого Александра III, якобы сказавшего о своём былом учителе: «одною критикою жить нельзя, а надо идти вперёд, надо создавать».

К. Победоносцева часто называют «идеологом дворянских контрреформ», но это недоразумение — документы фиксируют, что, к удивлению союзников-консерваторов, таких как М. Н. Катков, он сопротивлялся реакционным начинаниям не менее яростно (хотя менее успешно), чем радикальным. Попытка усмирить крестьян с помощью дворянства представлялась ему нарушением надсословного характера русского самодержавия. Обер-прокурор был не согласен «с мыслью посредством дворян обуздать народ, забыв, что дворяне одинаково со всем народом подлежат обузданию».

Он вообще не верил ни в какую перемену государственных учреждений, новые законы казались ему пересаживанием музыкантов в крыловском «квартете»: «Зачем строить новое учреждение, когда старое учреждение потому только бессильно, что люди не делают в нём своего дела как следует».

Победоносцеву представлялись страшным грехом любые преобразования, не только либеральными. Любое проектирование будущего он считал головными беспочвенными мечтаниями, противоречащими жизни. Слово «жизнь» одно из самых частых в его лексиконе. Однако вот парадокс — это понятие трактуется им не как движение, активность, борьба, что более привычно для нашей эпохи, а напротив — как не возмущаемое страстями струение бытия. «Да тихое безмолвное житие поживем».

Любой «проект» представлялся ему искусительной «мечтой» (любимое отрицательное определение, попавшее даже в речь Николая II и вызвавшее скандал — «бессмысленные мечтания»), угрожающей спокойствию жизни; любая борьба идей и программ — чванливой суетой, в которой не может быть правого и виноватого, где всё «оболживело» (ещё одно любимое слово); любые деятельные, знаменитые, амбициозные люди — угрозой тем тихим смиренным провинциальным труженикам, которых он воображал опору истинной общественной пользы.

Консерваторы, защитники начал народности и традиции, пользовались у Победоносцева не большей, а порой и меньшей поддержкой, чем их оппоненты, особенно если те были активны, настойчивы и стремились к общественной самоорганизации. «Общественное мнение повсюду, тем более у нас в России, я считаю обманчивой мечтой и вижу на опыте целой жизни, как при помощи его не разъясняется, а извращается истина».

Любая напряженная борьба, включая борьбу за Истину, встречала его глухое противодействие. «Если бы в те времена спросили тебя: созывать ли вселенские соборы, которые мы признаем теперь святыми, ты представил бы столько основательных критических резонов против их созыва, что они бы, пожалуй, не состоялись» — иронизировал над Константином Петровичем славянофил Иван Аксаков.

Собственная «идея» Победоносцева не случайно характеризуется исследователями как своего рода «консервативное народничество». Победоносцев был противником не только либералов и революционеров, но и петербургской бюрократии. Самодержавная монархия рисовалась ему опирающейся на простого человека, как неформальная сеть скромных тружеников, которых царские доверенные советники найдут в глубинке. Его соратником и идеалом был Сергей Александрович Рачинский, оставивший профессорство в Москве и открывший сельскую школу у себя в Смоленской губернии (именно эту школу прославила знаменитая картина «Устный счёт» Н. Богданова-Бельского). Эти чаемые работники, как представлял Константин Петрович, будут улучшать жизнь, трудясь «в тишине, по углам», «в своём тесном кругу», «в бедности, простоте и смирении».

«Простота» — ещё одно любимое слово этого консервативного мыслителя. «Что просто — то право». Как только простое интуитивное чувство отягощается рефлексией, становится частью самосознания человеческого «я», оно уже кажется К. Победоносцеву отравленным. Поразительно, что будучи непримиримым оппонентом Л. Толстого в вопросах религии и общественных идей, К. Победоносцев удивительно близок с ним в философии. И тот и другой стремятся к опрощению, ставят идеалом русского человека: кого-то вроде Платона Каратаева.

Настоящей опорой Руси и самодержавного порядка представлялся К. Победоносцеву простой народ, который в своей темноте и непросвещенности хранит веру Церкви и верность Государю. Народ постигает истину интуитивно, практически без посредства учения Церкви — мысль, балансирующая на грани ереси.

«Какое таинство религиозная жизнь народа такого, как наш, оставленного самому себе, неученого! Наше духовенство мало и редко учит, оно служит в церкви и исполняет требы. В иных, глухих местностях, что народ не понимает решительно ничего ни в словах службы церковной… И, однако, во всех этих невоспитанных умах воздвигнут, неизвестно кем, алтарь неведомому Богу».

Восторг Победоносцева вызывает инерция неученой жизни.

«Есть в человечестве натуральная, земляная сила инерции, имеющая великое значение. Ею, как судно балластом, держится человечество в судьбах своей истории, и сила эта столь необходима, что без неё поступательное движение вперёд становится невозможно».

В центре жизни стоит народный предрассудок, когда простой человек «держится упорно и безотчетно мнений, непосредственно принятых и удовлетворяющих инстинктам и потребностям природы», а покушения логики воспринимает как угрозу не одному конкретному мнению, а «целому миру своего духовного представления».

В этом понимании предрассудка К. Победоносцев отрывается от основного направления консервативной мысли, идущего от Эдмунда Бёрка и Н. Карамзина, в котором предрассудок — это добродетель, вошедшая в привычку, это продукт коллективного ума, «общий фонд, хранящий веками приобретенную мудрость нации». Человек с предрассудками у Бёрка — это ходячий концентрат национальной истории.

В победоносцевском же варианте он оказывается ближе к bon sauvage — доброму дикарю Руссо и прочих просвещенцев, который в своей простоте и чистоте интуитивно «от природы» знает истину, а любая цивилизация и образование, любой исторический опыт, ему лишь вредят. Разница в том, что для просвещенцев религия затемняла простоту, а для Победоносцева именно она была центром всего.

Это связано с ориентацией Победоносцева не на английскую, а на французскую традицию консервативной мысли, идущую от Жозефа де Мэстра и особенно любимого Константином Петровичем консервативного социолога Фредерика Ле Пле — Победоносцев перевел и издал его труд «Основная конституция человеческого рода». Для французского консерватизма, в противоположность английскому историоцентризму, характерен натуроцентризм, уверенность в том, что существует естественный порядок вещей, данный Богом и природой, и консервативная миссия состоит в том, чтобы этот порядок не нарушать и не разрушать. Поскольку для любого социолога в XIX веке было очевидно, что государство имеет не природное происхождение, является надстройкой над естественным порядком, то в основу своей натуралистической социологии Ле Пле кладет семью. Именно патриархальная семейная власть является для него основой других форм власти.

Ф. Ле Пле, а вслед за ним и К. Победоносцев, отвергает просвещенческую уверенность в доброте человеческой природы. Без власти, надзора и порядка, предоставленный самому себе, человек развратится. Однако оба консерватора уверены, что под мудрой патриархальной властью простой человек сохранит свою простоту взгляда, свою «инерцию», которую воспевал Победоносцев. В итоге Константин Петрович, следуя консервативному прочтению французской просвещенческой парадигмы, оказывается оппонентом «английской» идеологии консервативного прогресса как накопления традиции, — напротив, любое движение, любое изменение оказывается для него априори движением к худшему, так как удаляет от идеала естественной патриархальной простоты.

И с этим была связана практическая политическая ошибка Победоносцева, из-за которой многие называли его даже виновником Первой русской революции. Константин Петрович полагал, что Россия надолго останется аграрной страной, а потому широкое народное образование ей не нужно, оно приведет лишь к «мечтаниям». Почитая интуитивное познание истины народом, он, в то же время, презирал его в социальном смысле и был уверен, что, может быть, в Англии народ и готов к новым учреждениям, но в России точно нет и без государственной опеки и надзора мужик пропадет.

В силу дремучести и неучености народа его могут сбить с толку любые подстрекатели и агитаторы. А потому, — вот парадоксальный поворот мысли, — лучше держать образование и критическое мышление от народа подальше. Победоносцев энергично развивал церковно-приходскую школу, но не как инструмент просвещения и мост для перехода русского народа к современности, а как средство задержать введение всеобщего светского образования.

На деле Россия, конечно, была обречена на быструю индустриализацию, если хотела остаться в числе великих держав и сохранить способность защитить себя. А, значит, требовались и всеобщее народное образование, и новые социальные институты. Единственный шанс не сверзиться в пропасть на повороте — быстро пройти путь от патриархальноаграрного уклада к новому обществу с широким слоем собственников и работящих людей, которые, именно благодаря образованию, твердо сознают свои консервативные интересы и сознательно защищают порядок. Шанс на такую перестройку был, как показали реформы П. Столыпина, но тому уже не хватило времени до катастрофы. И не так уж не правы те, кто полагает, что это было то самое время, которое было растрачено мечтаниями Победоносцева сохранить народную простоту.

Как консерватор-скептик и критик К. Победоносцев сохраняет своё значение и по сей день. И дело не только в том, что он разоблачил «великую ложь нашего времени», манипуляции с печатью, судом, выборами в современной западной системе. Дело в том, что его подозрения насчет общественного активизма оказались совершенно справедливыми. Дума и Печать нанесли смертельный удар русской монархии. От болтологии и «раскрытия общественных сил» не произошло ничего, кроме зла. Освободившись от победоносцевского надзора, «общество» вместе с взбаламученным народом подпустило зданию Российской Империи петуха. Все негативные прогнозы сбылись. Та, якобы, живая жизнь, которой этот «обскурант» противостоял, на деле обернулась лишь мóроком и миллионами смертей.

Беда была в том, что ресурс инерционного сдерживания такого рода движений был ограничен. Порыву социальных сил можно было противопоставить только другой порыв, идее — другую идею, консервативному началу следовало в страстной идейной полемике схватиться с революционным. Ничего такого Победоносцев не делал и других старался не допустить.

К. Победоносцев не смог и не сумел создать того идеологического центра силы, который мог бы противостоять главным бесам революции — интернационализму, разрыву с национальной традицией, атеизму, посягательству на собственность. При этом он критически ослабил основные идеологические очаги, которые могли бы взять на себя роль в идейном сопротивлении революции. В эпоху своего политического могущества Победоносцев вошел как один из многих русских консерваторов. Его воззрения той поры, на первый взгляд, почти неотличимы от славянофильских. Однако затем он категорически отверг славянофильство как политическое мечтательство и осудил попытки искать в русском прошлом модель для реставрации будущего.

Между тем, славянофильская модель формирования русской цивилизации, как конкурентоспособного с Европой и в то же время глубоко оригинального мира, была вполне дееспособной программой строительства общества и нации.

А вот победоносцевская утопия о крестьянах, которые, именно благодаря своему невежеству, интуитивно постигают православную истину и верны престолу, была настоящей фантазией, «бессмысленным мечтанием», обошедшимся реальной России слишком дорого.

Константин Петрович был человеком великого ума и нравственной чистоты. Но диалектике, вопреки тому, как его язвили, он так и не научился. Мысль, что стабильность достигается лишь равновесием напряженных разнонаправленных сил, что жизнь падшего человечества это непрерывная борьба, была ему чужда. И потому как борец за русское дело Победоносцев не оказал ему тех великих услуг, которые можно было ожидать при его уме и талантах.

Что читать о Константине Победоносцеве:

1) К. П. Победоносцев: pro et contra. Личность, общественнополитическая деятельность и мировоззрение Константина Победоносцева в оценке русских мыслителей и исследователей: антология / Вступ. ст., сост. и прим. С. Л. Фирсова; ред. Д. К. Бурлака. — СПб: Издательство РХГИ, 1996;

2) Константин Петрович Победоносцев и его корреспонденты. Воспоминания. Мемуары. В 2 т. — Мн.: Харвест, 2003;

3) Письма Победоносцева к Александру III. В 2‐х т. / С предисл. М. Н. Покровского. — М., 1925–1926;

4) Победоносцев, К. П. Сочинения. — СПб: Наука, 1996;

5) Полунов, А. Ю. Победоносцев. Русский Торквемада. — М.: Молодая гвардия, 2017.

Илья Репин

Правда Империи и ложь революции

Устоявшийся образ Ильи Ефимовича Репина (1844–1930) в истории русского искусства довольно банален, хотя и состоит из двух рядов штампов — прогрессивного и консервативного. Страдания простого народа, обличение гнёта и жестокости самодержавия, пристрастное внимание к революционному движению и образ отважного революционеранародника — это один набор, прогрессивный. Лицемерие, продажность, готовность одной рукой брать щедрые заказы от царского двора, а другой — воспевать революционеров, смеяться над Церковью, сумасшедшая русофобия в таких полотнах, как «Иван Грозный и сын его Иван. 16 ноября 1581 года» (1885 г.), в свою очередь, сводящая с ума зрителей, прибегающих к вандализму, — это другой набор штампов с противоположной стороны.

К этому контрастному и, как ни суди, малосимпатичному образу Репина трудно что-то прибавить. Однако организаторам репинской выставки летом 2019 года в Москве удалось переломить клишированное восприятие. Само композиционное построение выставочного пространства оказалось таким, что Илья Ефимович предстал, прежде всего, как великий русский имперский художник.

С какого бы края выставки, от какого бы революционного, иронического или, напротив, верноподданного полотна ты ни шёл, ты устремлён к апофеозу Империи — огромному «Приёму волостных старшин императором Александром III во дворе Петровского дворца в Москве» (1886 г.). И внезапно оказывается, что если не смотреть на историю русского искусства через призму либеральной или большевистской пропаганды, то перед нами — центральный шедевр Репина, выражающий идею русской национальной имперской монархии, которая выдвинулась при Александре III.

Молодой царь, которому нет и сорока, первый за два столетия русский монарх, вернувшийся к прадедовской бороде во внешнем облике, чтобы выразить основную идею своего царствования: «Россия для русских и по-русски», окружён своим народом, основную массу которого составляет русское крестьянство. Эти «мужицкие» типы совсем другие, нежели на прочих картинах Репина, исполненных с антиправительственными намёками: в них нет карикатурности, напротив — дышат мудрость, благородство, внимание к государю, но без всякого подобострастия.

И. Репину удивительно удалась сферическая композиция — царь в центре, народ не заслоняет его, но и не отделён, а окружает, как бы стеной защищая от революционных угроз и любых других вражеских поползновений. И для тебя, зритель, в этом круге оставлено место. Вставая перед картиной, ты как бы вступаешь в это единство, в котором самодержавие и народность не противоречат, но поддерживают друг друга в единстве национального начала, чем и держится великая Империя, гербы земель которой украшают массивную золотую раму, обрамляющую полотно.

Невозможно не увидеть здесь мысль и кисть действительно великого художника. И после этой монументальной композиции меркнут в нашем восприятии многие из вошедших в хрестоматии работ «критического», если не сказать клеветнического настроя, такие как совершенно анахронистичные «Бурлаки на Волге» (1873 г., — в 1870‐х гг. баржи были почти полностью вытеснены пароходами, к неудовольствию самих бурлаков, обладавших весьма денежной специальностью) или отвратительно карикатурный «Крестный ход в Курской губернии» (1883 г.). Они кажутся попросту недостойными большого художника, на что не раз указывали Репину нереволюционно настроенные современники.

Спору нет, всю жизнь Репин старался соответствовать ожиданиям и запросам антигосударственно настроенной публики. Но это соответствие давалось ему непросто. Именно тут, а не в больших монархических полотнах он действительно врал. Настоящей сенсацией для большинства посетителей выставки стали две версии знаменитой картины «Арест пропагандиста» (1880–1889 гг., 1892 г.).

В первой версии «ушедшего в народ» революционера хватает сам же народ. Краснорубашечник с высокомерным видом стоит, привязанный у столба, а вокруг него столпились мужики и бабы. Мужики со строгостью и разочарованием, женщина с горестным сожалением смотрят на «скубента», вздумавшего бунтовать народ против царя. Здесь нет ни полиции, ни государства — только столкновение народа и революционера, который рвётся народ освобождать, при этом его совершенно не зная.

Лишь во второй, хрестоматийной версии картины мы получаем совершенно иную, более соответствующую вкусам прогрессивной публики композицию. Крестьяне убраны на задний план, да и те наделены окарикатуренными лицами. Расправу теперь творят полицейские и гражданские чины в полупустой избе, в которой крестьяне — лишь второстепенные персонажи, свидетели. Неразрешимое противоречие народа и революционных подстрекателей сводится к уже известному и понятному публике — прогрессивная молодёжь против царских сатрапов при безучастии народа.

Такая эволюция картины не делает, безусловно, чести Репину как гражданину, показывает нам его как человека, отчаянно трусившего перед «публикой», зато открывает нам особенности его художественного зрения. Оказывается, Репин всё видел, но заставлял себя не видеть, искажать действительность в угоду не власти, а общественности, а потому его «наброски» зачастую ценнее окончательных вариантов.

То же самое произошло и с другим знаменитым «революционным» полотном — «Перед исповедью» (переименованным в советскую эпоху в «Отказ от исповеди») (1879–1885 гг.). Контраст здесь не менее характерен, чем в «Аресте пропагандиста».

Горделивый, презрительный «нигилист», закинувший ногу на ногу и задравший вверх глуповатое лицо; старый священник, смотрящий на него с сожалением и состраданием, с неуловимой просительной интонацией: «Исповедуйся, сыночек, легче будет», — такими И. Репин увидел героев своей картины первоначально. В версии «для публики» от этого смысла тоже ничего не осталось — революционер превратился в горделивого демона, находящегося на полпути от Лермонтова к Врубелю, священник стал ничего не выражающей официальной спиной.

И снова — точное видение «для себя» и подцензурное творчество «на публику». Подцензурное отнюдь не в государственном, а напротив — в антигосударственном ключе.

Здесь мы подходим к тайне И. Репина. Оказывается, свободней всего как художник он там, где работает по императорскому заказу, где выступает в наиболее «официозной» своей ипостаси. И именно поэтому второй вершиной его творчества становится грандиозное «Заседание Государственного Совета 7 мая 1901 года в честь столетнего юбилея со дня его учреждения» (1903 г.). Гимн великой Империи накануне её насильственного конца.

Снова мистический круг — на сей раз не из крестьянских спин, а из великолепных античных колонн ротонды Мариинского дворца и из высших государственных сановников, рассаженных кругом с таким мастерством, что едва ли не каждый занимает своё живое место композиции, центром которой является Император Николай II, символически удвоенный своим портретом кисти самого же Репина, висящим над ним.

Мы видим Империю как целостный и мыслящий организм. Тут и обращённый к нам вполоборота П. П. СемёновТян-Шанский, великий географ и ботаник, организатор первой в России переписи населения. Тут и строгий и скептичный взгляд «обер-консерватора» К. П. Победоносцева, устремлённый прямо на зрителя (на сей раз Репин, напротив, заботливо следил за тем, чтобы ни в коем случае не поддаться предрассудкам «публики», ненавидевшей государственного идеолога). Тут и С. Ю. Витте, «продюсер» индустриализации и экономического подъёма в России, с тревогой смотрит в будущее, где из лучшего в истории министра финансов ему суждено превратиться в не преуспевшего в борьбе против мятежа и подрывной пропаганды, слишком «уступчивого» премьера. Эту революцию сумеет подавить Пётр Столыпин, которого, разумеется, на «Заседании» нет, он в этот момент скромный статский советник в Ковно, но пройдёт немного времени, и Репин напишет его предсмертный портрет.

С заседания 7 мая 1901 года не пройдёт и года, как в жизни участников этой истории начнутся трагические перемены, произведённые усилиями героев других репинских картин, «революционных».

2 апреля 1902 года студент-эсер В. Балмашёв застрелит министра внутренних дел С. Д. Сипягина. Этот момент ещё найдёт отражение на репинской картине — Сипягин на ней с каким-то особенно торжественно-отрешённым выражением лица, он здесь и уже не здесь. Ставший новым министром внутренних дел В. К. фон Плеве, стоящий на полотне навытяжку перед императором, назначит гродненским губернатором П. Столыпина, тем самым дав старт его стремительной, как метеор, карьере, а вскоре сам падёт, убитый бомбой Е. Созонова, через полгода после «премьеры» картины. Разорван бомбой имени ещё одного террориста, И. Каляева, будет повернувшийся в профиль на заднем плане Великий князь Сергей Александрович.

Когда знаешь о дальнейших судьбах героев картины, «Заседание Государственного Совета…» обретает как бы двойное дно.

Сипягин, Плеве, Великий князь Сергей Александрович были убиты террористами. Финляндского генералгубернатора Н. И. Бобрикова застрелил в 1904 году «финский» сепаратист Е. Шауман (за проведение последовательной национально-русской политики). И. Л. Горемыкин был убит в декабре 1917 года «разбойниками», напавшими на его дачу в Сочи. Великий князь Михаил Александрович был убит в июне 1918 года в Перми по приказу большевиков В. Иванченко и Г. Мясникова. Многолетний министр путей сообщения С. П. Рухлов 29 августа 1918 года был арестован в Ессентуках ВЧК Северного Кавказа в составе группы заложников по делу «О покушении на жизнь вождей пролетариата» и вместе с ними зарублен шашками на горе Машук; расправой руководил чекист Г. Атарбеков.

Наконец, сам Император Николай II, чей портрет кисти Репина пользуется большой популярностью, убит вместе с семьёй в ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге.

Итак, перед нами не только апофеоз имперской мощи, но и мартиролог расстрелянных. «Отказчики от исповеди» и «арестованные пропагандисты» дорвались до власти и уничтожили чиновников в вышитых мундирах — географов, инженеров, генералов, дипломатов. Убили не без вины Репина, потакавшего этой публике и вравшего в своих картинах ей в угоду. Но именно вравшего, а не обманывавшего самого себя.

Художественное зрение Репина бывало резким и точным, создавая неудобства для самого художника. Так, он взялся написать революционную картину «Манифестация» — красные знамёна, радостные лица, тут же виселицы и сонм «мучеников освобождения», летящих за манифестацией на небесах, среди которых явно бросается в глаза юбка Софьи Перовской. И вдруг художник почувствовал, что у него получились летящие над Россией бесы, а от самой картины веет каким-то нечеловеческим ужасом и предчувствием того, что они сделают с Россией.

Репин и тут поступил как обычно — соврал. Получившаяся у него в итоге картина «Манифестация 17 октября 1905 года» (1907 г.) далека от метафизического ужаса революции. Публика, та самая, что властно диктовала ему решения его картин, празднует выбитую мятежом «свободу». Но и здесь место ужасу находится, не метафизическому, а антропологическому — уродливые, искажённые, невозможно глупые лица сумасшедших, танцующих у кратера вулкана. Этот ряд лиц так контрастирует с расшитыми золотом будущими мучениками «Заседания Государственного Совета…». Выходит, и здесь Репину, как ни пытался он соврать, до конца это так и не удалось.

Творческая история Репина — это история художника колоссального дарования, призванного создавать величайшие произведения во славу Церкви и Империи, но вынужденного по больным условиям предреволюционной жизни прилаживаться к вкусам и ультиматумам «прогрессивной публики», корёжа своё творчество, отрекаясь от своей наблюдательности и яркой образности ради её антисамодержавных «суеверий». И только в те моменты, когда Репин «продавался», то есть брался за государственный заказ, за портреты государей и официальные картины, когда его мастерство становилось на своё место, мы видим по-настоящему гениального художника, утончённого мастера на службе великой идеи.

Что читать об Илье Репине:

1) Письма И. Е. Репина И. Н. Крамскому / Дядьковская, Т. А. — М.-Л.: Искусство, 1949;

2) Репин, Илья. Из воспоминаний. — М.: Советская Россия, 1958;

3) Фёдоров-Давыдов, А. А. Илья Ефимович Репин. — М.: Искусство, 1989.

Виктор Несмелов

Неопровергнутое доказательство

В истории русской философии имя Виктора Ивановича Несмелова (1863–1937) пребывает под двойным знаком — величия и забвения.

Его «Наука о человеке», изданная в двух томах в 1897‐м и 1903‐м годах, вызвала после выхода в свет настоящее потрясение в богословских и философских кругах.

Светило богословия епископ (позднее митрополит) Атоний (Храповицкий) в 1897 году в восторженном отзыве назвал работу В. Несмелова «новым опытом учения о богопознании». Именно он настоял, чтобы молодой профессор Казанской Духовной Академии, ставший известным благодаря блестящему анализу догматической системы святителя Григория Нисского, одного из великих отцов Церкви и, пожалуй, крупнейшего философа среди них, решился обнародовать собственные философские труды и представить их как целое к защите в качестве докторской диссертации. Карьера В. Несмелова в академической среде развивалась на удивление спокойно и ровно, а треволнений широкого признания среди образованной публики он и не искал.

Философия против революции

Но в какой-то момент обозначилась возможность, что публика сама откроет и признает казанского философа. Фрондер и интеллектуальный смутьян Николай Бердяев, только что перекинувшийся от марксизма к идеализму, в 1909 году прочитал в Петербургском религиозно-философском обществе доклад, в котором не только дал Несмелову восторженную оценку, но и противопоставил его Владимиру Соловьеву, громадная и смутная фигура которого нависала над всей русской философией той эпохи: «В некоторых отношениях он интереснее Вл. Соловьева: у него нет такой широты и блеска, но есть глубина, цельность, оригинальность метода и живое чувство Христа».

«В Несмелове пленяет его внутреннее спокойствие, органическое сознание правоты и величия своего дела, независимость от власти времени и мелочных его интересов и дуновений… — продолжал Н. Бердяев. — В нём нет той надорванности и разорванности, которые чувствуются у людей, слишком погруженных в нашу эпоху, в её меняющиеся настроения, в её злобы дня. Несмелов целиком поглощен злобой вечности. Поэтому он не растерял своих духовных сил, собрал их для одного дела».

Бердяев хотел открыть для высокомерных столичных интеллектуалов мир напряженной и глубокой мысли, развивавшейся в недрах православных духовных академий. Но вынужден был признать, что «эти же особенности Несмелова делают его чуждым людям нашего поколения. Трудно перебросить от него мост к современной мятущейся душе». В переводе с языка тогдашней петербургской общественности это означало, что Несмелов действительно занят философией и религией, а не поиском способов свержения самодержавного правительства. А потому, если уж Бердяев хотел «открыть и приобщить к современности» труды казанского профессора, то их следовало истолковать в антиправительственном и антицерковном ключе, но это оказалось практически невозможно и, увлеченные более насущной задачей отречения от старого мира, интеллигенты позабыли про не слишком удобного для них философа.

Казалось бы, далекий от публицистики и сиюминутных страстей Несмелов дал самый глубокий в истории философской мысли анализ психологии и метафизики революции, оказавшийся, к сожалению, пророческим. Он сделал это, говоря о первой революции в истории мироздания — восстании светоносного ангела на Бога и превращении его в сатану.

«Эта катастрофа, вероятно, совершилась таким образом, что первый ненавистник божественного миропорядка, прикрываясь мнимой любовью к своим собратьям и будто бы ратуя за их интересы, искусно забросил в них ложную мысль… что будто Бог создал мир только в удовлетворение своему эгоизму; и затем он, вероятно, забросил в них другую ложную мысль, что будто, при других условиях существования, они могли бы достигнуть такой высокой степени совершенства, что были бы достойными божеской славы; и наконец, ещё он забросил в них третью ложную мысль, что будто насущные интересы их жизни, как жизни свободно-разумных существ, не только чужды, но и совершенно противны Божиим намерениям, так что в Боге они будто бы имеют лишь своего бессердечного повелителя и потому в сущности оказываются лишь роковыми жертвами Его мнимой тирании».

От первого богоборческого мятежа и до восстания сперва на русскую монархию, а затем и на Россию как таковую, логика революций оставалась и остается неизменной. Виктору Несмелову пришлось испытать горечь этого потрясения в полной мере. В 1918 году его старший сын Валентин, ставший большевиком и чекистом, поднял руку на всё, что так дорого было отцу, и пал от руки возмущенных православных крестьян при попытке закрыть Раифский монастырь. Память о сыне, о собственном поражении как отца и воспитателя, тем больнее жгла Виктора Ивановича, что внезапно оказалась источником некоторых его привилегий при советской власти. Ему платили добавочную пенсию как родственнику борца революции, а затем она спасла его от тюрьмы и почти неминуемого расстрела.

В 1920 году закрылась Казанская Духовная академия и православный философ оказался без работы. Он, как и ряд других профессоров, продолжил преподавание на дому в студенческих кружках. Авторитетный философ и мыслитель стал естественным центром притяжения для всех ищущих правды в эпоху гонений. Он активно поддерживал позицию местоблюстителя патриаршего престола митрополита Казанского Кирилла (Смирнова), полемизировавшего с будущим патриархом Сергием (Страгородским) о жизни Церкви под большевистским ярмом. Митрополит Кирилл, а вместе с ним и Несмелов, полагал, что Церковь не может идти на уступки власти, соглашаясь с курсом государства на воинствующее безбожие, умалчивая о репрессиях против верующих.

Эти убеждения закономерно привели В. Несмелова в застенок. В 1930 году он был арестован ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление) и обвинен в создании «контрреволюционной церковно-монархической организации „Истинно-Православная Церковь“». Два года длились изматывающие допросы больного старика. Его спрашивали о том, как он оценивает философское величие К. Маркса — «жалкий немецкий бюргер»; как относится к борьбе воинствующих безбожников с Церковью — «Мероприятия советской общественности, касающиеся Церкви, одобрить ни в коем случае не могу. Считаю, что духовенство властью притесняется». Настоящим огненным бичом били по красным палачам слова, обнаруженные в несмеловском дневнике: «Пламя классовой вражды, поминутно раздуваемое, вой геен и шакалов, ищущих добычи для подвалов, ссылок, тюрем… Это беспросветная, затяжная перманентная духовная пурга, бесовская свистопляска».

Казалось, мученическая смерть исповедника веры неминуема, но судьбу отвели революционные заслуги сына. С точки зрения атеистов имя знаменитого большевика спасло его отцу жизнь, а с точки зрения христиан — лишило мученического венца. Того венца, который Виктор Несмелов считал единственным достойным увенчанием человеческой жизни: «В наличных условиях человеческой жизни, действительность совершенной победы над грехом может утверждаться не на основаниях нравственной жизни, человека, а исключительно только на основании праведной смерти его за истину нравственной жизни… Действительное уничтожение греха может создаваться одной только мученической смертию человека за его любовь к нравственному добру. В этой именно смерти все грехи человека становятся его бывшими грехами, и всякая вина за все сделанные им грехи является его бывшей виною, потому что в момент своей мученической смерти он уже — не грешник, а напротив торжествующий победитель греха, бессильного подчинить его себе».

Виктор Иванович Несмелов мирно скончался 30 июня 1937 года, месяц не дожив до кровавого приказа НКВД № 00447, давшего начало Большому Террору, жертвой которого «церковник-контрреволюционер» непременно стал бы. Впрочем, к тому моменту мало кто знал, что он жив. Долгое время в выходивших и в эмиграции и в СССР трудах фигурировала неизвестно откуда взявшаяся дата смерти — 1920 год.

В обзорах по истории русской мысли Несмелова, конечно, упоминали. И то не все. Скажем, Н. О. Лосский в своём обзоре истории русской философии ухитрился его вовсе проигнорировать. С пристрастной враждебностью пишет о нём протоиерей Георгий Флоровский в «Путях русского богословия». Главка о В. Несмелове написана поверхностно, зло, без любопытства и без понимания, причём не уделено внимания не то, что философии — богословию Несмелова.

Скорее, всё это связано с тем, что Несмелов — последователь Григория Нисского (первая большая работа Несмелова — развернутое исследование «Догматическая система святого Григория Нисского»), то есть по понятиям Флоровского оригенист. В частности, верит в апокатастасис вплоть до раскаяния части демонов.

Но это несправедливо — оригенистом Несмелов не является. Никакой метафизической принудительности восстановления у него нет и в помине. Он верит в возможность нравственного восстановление твари под влиянием Христовой любви, а не в онтологический цикл Оригена. При этом Несмелов как теолог и догматист заслуживает высочайшего внимания. Например, в эпоху общего криптонесторианства он очень внятно разъясняет догматику V вселенского собора, юстиниановское богословие (что для православного богослова — тест на профпригодность, который больше половины из его коллег вряд ли бы прошли).

Другие авторы пишут о Викторе Несмелове с одобрением и почти восторгом, как протоиерей Василий Зеньковский в «Истории русской философии», но, всё-таки, внятного места для Несмелова не находилось. Его масштабная философская система противоречила тому магистральному пути русской мысли — философии «всеединства», перераставшей в ересь софиологии, который был навязан последователями Владимира Соловьева.

При этом Несмелова невозможно было подогнать ни под одно из западных направлений — от отчаяния его начали записывать в «экзистенциалисты», но не было ничего общего между этим направлением философского изломанного субъективистского манерничания и ясной, четкой, притязающей на истину и в хорошем смысле догматической мыслью Несмелова, построившего именно всеохватную систему философии, способную поспорить с Кантом или Гегелем. Ну а признать, что русский философ в «провинциальной» Казани, в полной интеллектуальной изоляции от столичного сборища русских умов, построил оригинальную философскую систему, не имеющую западных аналогов, но удивительно мощную и убедительную, — такое, конечно, для интеллигентской мысли было невозможно. Хотя нéкогда так же «провинциальный» кенигсбергский профессор И. Кант совершил «коперникианский переворот» в философии.

Невозможность «счастья»

В чём же состояла та система Несмелова, которая, несомненно, была бы признана оригинальнейшим русским вкладом в историю человеческой мысли и которая бы заняла место в числе влиятельнейших философских систем, если бы мы узнали время посещения своего?

«Наука о человеке» подводит нас к мысли о неустранимой двойственности положения человека в мироздании. С одной стороны, каждый из нас — это просто материальное тело, вещь среди других вещей в мире, в котором действуют законы природной необходимости. Человек-вещь полностью захвачен потоком чувственных восприятий, переходящих в представления, наполняющие наше сознание. На минуту может даже показаться, что Несмелов встает на позицию английских сенсуалистов: в нашем разуме нет ничего, чего бы ни было в наших чувствах. Среди восприятий чередуются приносящие удовольствие и причиняющие страдание и жизненная стратегия человека в мире — избегать страданий и стараться быть окруженным тем, что приносит радость.

«Каждый человек всегда и необходимо стремится достигнуть в своей жизни наивысшей степени доступного ему счастия, потому что физическая жизнь человека поддерживается только хотением жить, а хотение жить создается только жаждою счастия.

Иллюзия воображаемого бесстрастия может обманывать собою физического человека лишь в течение того времени, пока он не испытывает страданий жизни, или пока сознание страданий не является господствующим элементом в его представлении процесса жизни.

Человек может воображать о себе, что будто он совершенно не имеет никаких помышлений о счастии только в том случае, когда в действительности он доволен своей жизнью и чувствует себя счастливым. Но стоит только разрушиться этому довольству человека, как вместе с ним немедленно же исчезает и мнимое равнодушие его ко всяким условиям жизни, потому что чувство страдания с роковой силою заставляет человека искать непременного изменения наличных условий жизни.

Фактическое господство этого чувства в сознании человека с роковой силой заставляет его не только обращаться к идеальному построению жизни без всяких мучительных страданий, но и стремиться к фактическому осуществлению этого построения в создании новых условий жизни».

Таков материальный идеал счастья — испытывать только причиняющие удовольствие восприятия. Разумеется, это невозможно, поскольку мир полон суровой, жестокой к человеку необходимости, но деятельность ищущего счастья человека подчинена принципу максимально комфортного приспособления к миру. Но вот парадокс: поскольку приносящее удовольствие восприятие — это чисто пассивное состояние, такого рода поиск счастья превратил бы человека в абсолютно пассивную вещь внешнего мира.

Мысль, которая больше самой себя

Наше представление о мире и о себе черпается нами не откуда-то, а из нашего же сознания. Наше самосознание (тут Несмелов опирается на Декарта) — это единственный жизненный факт, который мы, безусловно, не можем оспорить. Человек не дан себе как вещь среди других вещей, он дан себе как «я», мыслящее и сознающее.

Присмотревшись к своему внутреннему опыту, человек обнаружит, что внешний мир является ему не в готовом виде, а формируется его собственной, активно действующей мыслью. Эта мысль не просто «обрабатывает» данную нам чувственную реальность (это было бы просто повторением аргументации Канта) — мы обнаруживаем, что наша мысль свободно и творчески «перешивает» ткань этой реальности, создавая план её пересоздания и преобразования. А наша практика подтверждает (Несмелов приводит в пример происхождение сельского хозяйства), что этот план реалистичен и действительно работает.

Оказывается, что человек не столько приспособляется к миру, сколько приспособляет мир к себе. Наша мысль больше налично данного нам в ощущении мира. Наше сознание тяготеет к свободе в нашем обращении с миром, со своим собственным содержанием. Человек как духовная реальность сознает себя больше своей физической реальности и ощущает неустранимое стремление к тому, чтобы быть причиной для самого себя, быть осуществлением свободы.

Человек может разумом и волей не хотеть того, к желанию чего принуждают его внешние впечатления и «поиск счастья». Аскетизм, способность к самоотречению, самоограничению и самопреодолению, есть фундаментальное основание свободы воли.

«Действительная свобода человеческой воли раскрывается лишь в той мере в какой человек может хотеть не делать того, чего он хочет… Хотеть чего-нибудь и иметь возможность исполнить хотение своё и всё-таки не сделать того, что хочешь, во имя признанного правила жизни, — это высочайшая мыслимая степень развития свободы воли».

Никакие события внешнего мира, никакая необходимость физической природы не могли бы породить это понимание человеком своей идеальной мерки и это стремление к свободе. А, значит, идеальная природа человеческого духа есть данность, есть главный факт человеческого самосознания.

Спору нет, европейская мысль ХХ века вся была построена на отрицании предпосылок несмеловской философии. От З. Фрейда и Л. Витгенштейна до М. Фуко и П. Бурдье философы, психологи, социологи доказывали, что человек не знает самого себя, что его мышление полно скрытых предпосылок, создаваемых бессознательным, культурными парадигмами, ловушками языка и устоявшимися социальными практиками. ХХ век поставил под сомнение главную несмеловскую предпосылку, задав вопрос: «А я ли мыслю? Или мыслит некто и нечто вместо меня, а моё „я“ является всего лишь культурной и психологической иллюзией?» И в жерновах этого гуманитарного гиперкритицизма несмеловская философия должна была быть перемолота без остатка.

Но ничего подобного не произошло, напротив, конструкция Несмелова охватывает своим объяснением и все эти теории. Тяготеющие над человеческой мыслью предпосылки — это часть той внешней реальности, которая проникнута законом принудительной необходимости. Разумеется, в эту реальность входят не только горы, моря, ветра, животные, бактерии, но и комплексы идей, слов и культурных практик, имеющие всё то же свойство принудительной необходимости. То, что мы способны осознавать и критиковать свои образы и представления, то, что мы способны поставить под сомнение своё «Я» и говорит об истинной свободе нашего самосознания. Мысль человека оказывается больше себя самой и способна себя корректировать и изменять. Личность человека оказывается больше его природы и способна обозначать для неё новые горизонты жизни.

В конечном счете, наш ум, если он высокоразвит, неизменно оказывается больше самого себя. «Богатство развитого ума заключается вовсе не в том, что он в каждое данное время фактически владеет огромным запасом своих продуктов, а лишь в том, что каждое данное явление он последовательно в силу разнообразных ассоциаций может связать с целой массой пережитых им явлений и установить между ними такие отношения, какие для бедно жившего ума окажутся совершенно непонятными и даже просто немыслимыми».

Парадокс Несмелова

Идеальная способность нашего духа ещё не означает действительной возможности его осуществления. В своём повседневном бытии мы сталкиваемся с тем, что живем и можем жить только под диктатом внешней природы — будь то всемирное тяготение и климат, наша биологическая реальность или власть социума и дискурса. Но наша духовная природа сигнализирует об этом единственно возможном для нас бытии как о неправильном, не соответствующем нашей истинной природе, которую мы обнаруживаем в своем самосознании и мысли. И здесь философ формулирует центральный парадокс человеческого бытия, который по праву может быть назван «парадоксом Несмелова»: «Человек неизбежно вступает в замкнутый круг загадочных противоречий. Он сознает, что в пределах и условиях наличного мира он живет именно так, как только и можно ему жить по физической природе. И в то же самое время он сознает, что эта единственно возможная для него жизнь не соответствует его духовной природе. Между тем, та идеальная жизнь, которая бы соответствовала его духовной природе, не может быть достигнута, потому что она противоречит условиям физической жизни. В сознании и переживании этих взаимных противоречий человек необходимо приходит к сознанию себя как загадки в мире».

Итак, человек не то, что он есть. Человек как данность не то, что он ощущает в себе как призвание. Казалось бы, до той же мысли дошел Ф. Ницше со своим «сверхчеловеком», но он так и не задал себе вопроса: а откуда у человека берется сознание того, что он может быть больше самого себя? Ещё более нелеп этот вопрос, если смотреть на него с точки зрения эволюционизма — ведь человек венец сегодняшнего этапа эволюции, а, значит, в мире не может быть ничего больше его? Тогда откуда же в нас идея большего, откуда в нас такое яростное отрицание нашей физической данности?

«Одно уже то обстоятельство, что человек мог обольстить себя желанием божественной жизни, что он мог не удовлетвориться своим действительным положением в мире и отверг это положение, — одно уже это обстоятельство само по себе доказывает, что человек — не случайное порождение земли и не прирожденный раб природы. Ведь простое животное никогда не создает относительно себя никаких иллюзий и поэтому никогда не отрицает существующей для него действительности», — говорит Несмелов.

И здесь звучит безупречно оформленное доказательство В. Несмелова, ради которого философ предварительно отвергает (возможно, излишне категорично) все «внешние» доказательства бытия Божия, исходящие из представления о Боге как о предмете, данном нам в мире.

По образу и подобию Божию

Бог не может быть дан нам как предмет внешней реальности. Тогда и Он был бы вещью. По той же причине Бог не может отражаться в человеческом сознании, как в зеркале. Человек не видит «образ Бога», он сознает образ Бога в самом себе, потому что он и есть образ Бога.

Наша духовная природа состоит из немыслимого, невозможного, того, чего не может быть в соответствии с физическими законами мира. Мы ощущаем притязание на свободу в мире необходимости. Мы ощущаем целесообразность и смысл в мире, наблюдение внешних фактов которого вынуждало бы нас признать его полную бессмыслицу. Это происходит потому, что мы смотрим на мир не глазами вещи, а глазами Бога.

«Личность человека является не зеркалом по отношению к Богу, а самим изображением Бога, и образ Божий в человеке не возникает под формой какого-нибудь явления сознания, а представлен самой человеческой личностью во всем объеме её природного содержания, так что это содержание непосредственно открывает нам истинную природу Бога, каким Он существует в самом себе… Мы достоверно знаем в познании самих себя, что Бог в себе самом есть живая самосущая Личность».

В. Несмелов дерзко перевернул мысль Л. Фейербаха, что люди мыслят Бога по своему образу и подобию. Напротив, не имея в себе образа и подобия Бога, человек не мог бы мыслить ни о Боге, ни о себе, так как ничто в мире вещей не было бы на Бога похоже.

Мы осознаем в мире разум, свободу, смысл и целесообразность только потому, что мы мыслим так же как Бог. Но мы — не Бог. (Несмелов одинаково далек и от пантеизма и от априорного обожествления человека.) Мы ощущаем в себе иное, высшее бытие, но видим, что в нашей жизни оно неосуществимо и бесконечно ограничено.

Мир и человек созданы Богом как Его откровение, но, обращаясь и к себе, и к миру, мы обнаруживаем, что человек, как он известен нам сейчас, не служит цели этого откровения. Сопоставив свою внешнюю ограниченность и бессмысленность с внутренней безграничностью и призванием, мы понимаем, что мы не боги, что человек нуждается в Спасении.

Виктор Несмелов очень энергично и совершенно справедливо отрицает мысль, что человек может спасти себя сам. Да, благодаря своей идеальной природе человек может отрицать текущую действительность ради её преобразования, создавать новое. Но это новое, в частности культура, является лишь всё более совершенным приспособлением человека к миру, а стало быть, лишь более полным овеществлением.

Отношение Несмелова к культуре двойственно. С одной стороны, он видит в ней наиболее очевидный продукт превосходства мышления человека над его наличным бытием, отражающегося в практической деятельности. Вместо того чтобы приспособлять себя к действительности человек, через такие практики как сельское хозяйство, строительство, техника, индустрия, приспособляет действительность к себе. Духовное развитие человека — это создание воображаемых миров, возникающих на перекрестье божественных притязаний его духа и данной ему зачастую неприглядной действительности. Своей практикой человек водворяет воображаемое на место данного и через то торжествует над враждебностью миропорядка.

Но к нравственной ценности культуры, к возможности её содействия обретению человеком своего смысла, Несмелов относится очень скептично. Для него культура — это, прежде всего, создание новых потребностей и желаний, лишь затягивающая человека в бесконечный круговорот поисков новых впечатлений и счастья. Культура — производное жизни, а не духа.

Если бы Освальд Шпенглер ознакомился с системой Несмелова, его, несомненно, поразило бы то, что Несмелов, подобно ему, принимает противопоставление культуры и цивилизации, но только с обратным знаком, ставя выше цивилизацию, а не культуру. Под цивилизацией, впрочем, Несмелов разумеет не столько технику, как О. Шпенглер, сколько правду и обычаи социальных отношений, принимая то понимание цивилизации, которое было характерно для энциклопедистов и Франсуа Гизо и которое вернул в ХХ веке Норберт Элиас — цивилизация как система сдерживания аффектов и формирования в нас «людскости». Однако и цивилизация по Несмелову не может создать истинно осмысленной нравственной жизни, она лишь ограничивает проявление безнравственности, манифестацию животного начала в человеке. Характерно, что Несмелов видит корень цивилизации, прежде всего, в необходимости защиты человеком продуктов его культурного труда.

Отдельно необходимо обратить внимание на понимание Несмеловым этнической культуры, хоть и кратко сформулированное, но, можно сказать, образцовое. Именно от своего народа человек получает форму и содержание своего мышления.

«Нет, таких людей, которые бы совсем не имели никакого решения тайны бытия и которые поэтому могли бы обращаться к христианству с одной лишь тайной своего религиозного сознания, в действительности, наверное, не существует. Каждый человек уже по тому одному, что он — дух от духа своего народа и плоть от плоти его, и обретает это решение гораздо раньше, чем он приучится самостоятельно мыслить; и если впоследствии это решение окажется для него совершенно неудовлетворительным, то те же самые влияния, которые разрушат в нём живую веру его детства, помогут ему создать и новое решение тайны бытия или, по крайней мере, укажут ему то направление, в котором он будет искать для себя этого решения».

Резюмируя несмеловскую философию культуры, можно сказать, что творческая и созидающая деятельность во всех областях жизни является для него продуктом божественного устроения человеческого ума, духа и личности, но это следствие ведет лишь к лучшему приспособлению человека к жизни (при том что идеальное приспособление всё равно невозможно), а не к богопознанию и не к откровению Бога как истинному смыслу человеческого бытия.

«Все грандиозные продукты культуры, и все произведения искусства, и даже самая наука представляют из себя лишь особые средства для наилучшего приспособления к миру. Благодаря своему умению создавать эти средства человек, несомненно, отделяется от мира животных неизмеримой пропастью. Он действительно — не пассивный автомат; он не повторяет из века в век одну и ту же определенную схему жизни, а последовательно развивает свою жизнь, поэтому он создает и имеет свою историю. Но поскольку его деятельность определяется условиями его существования, он не может не действовать и не может не развивать свою деятельность применительно к совокупности данных условий. А вследствие этого весь прогресс его жизни всё-таки представляет из себя лишь особую нить общей ткани мировой жизни, так что вся его произвольная деятельность ни в малейшей степени не выходит и не может выходить из общих границ мирового механизма».

Философия грехопадения и спасения

Лишь в нравственной жизни, согласно Несмелову, человек мог бы жить в полной мере по своей богоданной природе, но именно здесь он совершенно бессилен. «Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю», — не раз повторяет философ слова апостола Павла (К римлянам; 7:19). Так логика философской системы с принудительностью требует введения понятия грехопадения. Трактовка Несмеловым восстания сатаны, решившего заменить собой Бога, а затем падения прародителей Адама и Евы — одна из самых изящных во всей христианской письменности. Мы цитировали это размышление в начале этого текста и позволим дополнить его некоторыми своими размышлениями.

Тот, кто впоследствии стал сатаной, был первым и самым высокоразвитым из ангелов и именно это искусило его гордыней. Что же это была за высота? Тут нам подсказку дает имя этого ангела, известное нам как Люцифер. Несущий свет. «Первый светоносец», — как говорит святитель Григорий Богослов, цитируемый Несмеловым. И тут мы вспоминаем первые же слова книги Бытия: «И сказал Бог: да будет свет! И стал свет» (Бытие; 1:3). Люцифер был тем ангелом, той духовной сущностью, которая исполнила первое Божие повеление о сотворенном мире. Он отвечал за тот свет, ту энергию, которая пронизывала мироздание и приводила его в движение. «И назвал Бог свет днем, а тьму ночью» (Бытие; 1:5). И ангел света прозвался Денницей.

Так становится понятней, почему Денница возгордился. Он стоял при самом начале творения. Он управлял теми энергопотоками, которыми была соткана ткань бытия. Он получил в удел славнейшую часть бытия — день. Немудрено было возгордиться и решить, что мир без него невозможен, что он может быть вместо Бога и он-то и есть Бог.

Виктор Несмелов так объясняет ход духовной войны, приведшей к падению сатаны и ангелов его.

«Разумные духи, очевидно, вполне понимали, что, при каких бы условиях они ни существовали, они никогда не сделаются равными Богу — это именно потому, что они могут существовать только в условиях, т. е. могут быть только ограниченными. Поэтому для нравственно-чистых разумных духов было до очевидности ясно, что в своем Боге — Творце они имеют вечный и единственный образ бесконечного совершенства, так что если они действительно желают идти по пути нравственного усовершенствования, то в этом случае для них, несомненно, возможен только один путь — путь возможного уподобления Богу, потому что всякое уклонение от Бога, как уклонение от реального образа истинного совершенства, есть уклонение к пустоте, т. е. к совершенной потере нравственного существования.

На этом основании чистые духи, естественно, могли высказать только своё решительное осуждение по поводу ложных представлений о Боге и об их собственном тварном величии. А так как их бывший вождь упорно настаивал на своём представлении, то они, естественно, увидели в своей жизни первую печальную необходимость начать обязательную борьбу с первым заблуждением.

По библейскому известию, энергичным защитником истины тогда выступил один из вождей духовного мира — архангел Михаил, около которого и соединились все небесные защитники истины. Обе стороны, как выражается апостольское слово, тогда воевали друг против друга, т. е. каждая из них старалась доказать свою правоту, и виновник падения не устоял в этой духовной борьбе, т. е. не мог доказать свою ложь. Однако, вместо того чтобы сознаться в своём заблуждении и тем показать, что он лишь невольно ошибся, по ограниченности своего несовершенного ума, он с упорством дикой ненависти к Богу всё-таки продолжал повторять свою ложь и таким образом ясно показал всему бесплотному миру, что он вовсе не ошибся, а намеренно выдумал свою ложь.

Поэтому защитники истины могли без всякого затруднения проникнуть в скрытую им тайну его непримиримой ненависти к Богу. Они поняли, что Бог мешает гордому духу быть единственным высшим существом для мира и что он потому именно и старался отвлечь их от Бога, чтобы заменить собой Бога для них; они поняли это обстоятельство и вместо божеской славы и чести покрыли своего бывшего вождя позором клеветника. В сфере духовного мира клеветнику было нечего делать. После разоблачения его замыслов он уж, конечно, не мог рассчитывать на успех своей пропаганды и потому перенес свою преступную деятельность в пределы нашей земли».

Сущность падения прародителей, вкусивших плод с заповедного древа ради того, чтобы «быть как боги», состояла, согласно Несмелову, в том, что они решили заменить внутреннюю духовную работу по приближению к Богу принятием внешнего материального фактора, который должен был бы изменить их помимо духа и воли.

«Они захотели, чтобы их высокое положение в мире зависело не от свободного развития ими своих духовных сил, а от физического питания их известными плодами, значит — они, в сущности, захотели того, чтобы их жизнь и судьба определялась не ими самими, а внешними материальными причинами. И это своё желание они осуществили на самом деле. Они действительно обратились к помощи запрещенного дерева в той именно полной уверенности, что мнимоволшебная сила его плодов, без всякой работы с их стороны, механически сделает их более совершенными.

В этих расчетах своих они, конечно, грубо ошиблись, но факт исполнения ими своего намерения всё-таки совершился, и потому несомненная ошибочность их расчетов ни в малейшей степени не изменяет собой действительного значения и смысла их рокового поступка: своим суеверным поступком люди добровольно подчинили себя внешней природе и сами добровольно разрушили то мировое значение, которое они могли и должны были иметь по духовной природе своей личности.

В качестве свободно-разумных деятелей они могли находиться и действительно находились в живом, непосредственном отношении к божественному Духу, а в качестве материальных существ они могли быть и действительно были естественными посредниками между Богом и материальным миром; потому что материальный мир, создававший и поддерживавший их физическую природу, служил в них целям духовного развития и нравственного усовершенствования, значит — он был участником их жизненного служения Богу, и значит — он вступал через них в живое общение с Богом и одухотворялся в них. Теперь это положение люди уничтожили. Вместо того чтобы быть свободными исполнителями всеобщей цели мирового бытия, они, напротив, сами обратились к помощи мира, чтобы он своими механическими силами осуществил бы за них их предвечное назначение.

Этим неразумным поступком они унизили себя до положения простых вещей мира и обессмыслили всё мировое существование. Ведь на самом деле в пределах материального мира одни только люди являются действительными образами Бога, и в одной только нравственной жизни людей слепой материальный мир может подчиняться разумному закону свободы и может развивать безусловные ценности духовного совершенства. А люди подчинили закон свободы закону механической причинности и поставили своё духовное совершенство в причинную зависимость от употребления каких-то плодов».

Грехопадение и создало тот раскол идеальной и действительно данной природы человека, ту косную механизацию человеческого существования, которая теперь может быть преодолена только Спасителем.

Иисус Христос единственный может исцелить человека — и не потому, что он приходит простить нам провинность перед Богом (юридическое толкование Искупления Несмелов решительно отрицает). Христос — Сын Божий. А стало быть, именно он Творец этого мира и косвенная причина (хотя и не виновник) происхождения зла. Именно Творец находит способ исцелить своё творение. Причина бытия исцеляет болезнь бытия.

Сын Божий — божественное лицо Святой Троицы, принявшее на себя полноту человеческой природы, но не отдельность человеческой личности, а потому соединившее полноту Своей Божественной природы с нашей человеческой. Всё человечество теперь стало участником жизни Бога, всем людям смертью и воскресением Христа дарована причастность к той человеческой природе, которая воскреснет при конце мира.

«Человеческий род и материальный мир могут быть изменены и могут быть преобразованы, но никогда не могут быть уничтожены, — потому именно, что в составе их теперь находится Сам всемогущий Творец бытия».

В. Несмелов очень энергично настаивает на центральном значении идеи воскресения. Приход Христа не может остановить закона смерти, так как бессмертие нынешнего разодранного грехом человека было бы бессмыслицей, бесконечным продлением его больного существования. Идея же бессмертия души не имеет ничего общего с христианским мировидением — душа это не человек, а часть человека, она в посмертии не живет, так как живет, чувствует, познает, мыслит, действует, она лишь в соединении с телом. По смерти ей остается лишь вспоминать образы своей жизни и вздыхать о грехах. Поэтому лишь принесенное Христом воскресение восстанавливает цельного человека, возрожденного к жизни в Боге.

«Со времени Христова воскресения смерть была и могла быть только лишением жизни. Конечно, люди не мирились с этим значением смерти и думали уходить в могилу с надеждой на загробную жизнь своего бессмертного духа. Но загробное существование, во всяком случае, не могло оправдывать этой надежды людей; оно могло лишь исправить естественную ошибку человеческой мысли в определении того значения, которое на самом деле имеет физический организм человека. <…>

По словам апостольского послания, душа умершего на кресте Спасителя не только являлась в печальную темницу человеческих душ, но и возвестила им истину Божия спасения мира (1‐е Петра; 3:18–20). И так как она действительно не осталась в темнице душой умершего человека, а возвратила себе из гроба умершее тело своё, то в проповеди о воскресении Спасителя умершие люди наконец в первый раз могли получить себе прочную надежду и положительное свидетельство, что для них временной была не жизнь, а лишение жизни и что они действительно могут снова образовать из себя мир живых людей.

Эта надежда, конечно, сама по себе составляет творческий элемент жизни, потому что она позволяет духу умершего человека не только вспоминать свою минувшую жизнь, но и создавать представление о своей будущей жизни; в зависимости же от этого представления дух естественно может создавать и воспитывать в себе и новые чувства, и новые желания, т. е. он действительно может создавать себе загробную жизнь…

Умершие именно знают о своей будущей жизни только из проповеди Спасителя и из факта Его воскресения из мертвых, а потому, ожидая себе будущей жизни, они уж не могут, конечно, не думать о всемогущем виновнике её и, стало быть, не могут не иметь определенного отношения к Нему. Ввиду этого, кто ожидает себе будущей жизни как своего спасения от погибели, тот естественно и увидит во Христе, по смерти своей, только своего Спасителя, и потому он может за гробом относиться к Нему лишь с чувством благоговейного поклонения — может молиться Ему, и стремиться к Нему, и соображать все условия своей будущей жизни из познания своего спасения Христом.

Если же кто во свете познания о будущей жизни может ясно увидеть только бесконечный позор своей прошедшей жизни, тот естественно и увидит во Христе только вечного Судью своего, и потому он не может, конечно, ожидать откровения будущей жизни без чувства страха и стыда за своё недостоинство».

При этом, подчеркивает Несмелов, всеобщее воскресение мертвых совершится не ради суда, но Страшный Суд станет следствием воскресения. После того как воскрешенные люди будут восстановлены в своей богоданной природе и встанет вопрос — какое содержание они принесли в эту природу от своей жизни. Бог не для того вытаскивает человека из могилы, чтобы вновь осудить на вечное страдание и смерть, а для того, чтобы даровать человеку вечность, в которой тот оправдается или осудится от дел своих: «Мы и простого грешного человека никогда бы не похвалили за такое, например, дело, как если бы он вынул из могилы труп своего врага, чтобы по всей справедливости воздать ему то, чего он заслужил и не получил во время земной жизни. Тем более, конечно, великому и дивному в любви своей Богу не было бы никакой славы и чести в том, что Он воскресил бы умерших грешников только за тем, чтобы показать над их жалким убожеством свою абсолютную силу и власть. Такого мотива в правосудном Боге, наверное, не может существовать…

Грешники воскреснут не ради того, чтобы получить воздаяние за грехи свои, а наоборот — потому именно они и получат воздаяние за свою грешную жизнь, что они непременно воскреснут из мертвых… несмотря на всю свою грешную жизнь, в силу Христова воскресения они всё-таки являются собственниками вечной природы и, стало быть, необходимо принадлежат вечности».

Столп мудрости

Начавшееся с радикального почти материалистического сенсуализма и тотального сомнения рассуждение В. Несмелова, развиваясь без единого логического сбоя, доходит до проповеди воскресения мертвых и надежды всеобщего спасения милостью Христовой. Это, пожалуй, самый впечатляющий опыт синтеза философии и христианской догматики со времен святителя Григория Нисского, диссертацией о котором Несмелов начал свой научный путь.

Разумеется, эта система не всеохватна. Н. Бердяев упрекал В. Несмелова в недостаточном чувстве истории и скептицизме относительно человеческих творческих усилий. Г. Флоровский придирался к нему за отсутствие учения о таинствах и Церкви. Некоторые современные авторы, как Н. К. Гаврюшин, явно упрекают его в чрезмерном спиритуализме, невнимании к значению человеческого тела.

На наш взгляд, этот упрек лишен оснований. Несмелов очень много говорит о том, что тело является обязательным условием жизни и деятельности человека и потому смерть тела есть и смерть человека; душа, разлученная с телом, может лишь ждать воскресения, а само телесное воскресение есть и воскресение человека в целом. Несмеловская философия смерти и воскресения в «Науке о человеке» — это как раз последовательный соматизм.

«Пока человек живет в ожидании неминуемой смерти, он естественно желает думать и действительно думает так, что тело — только временная квартира для духа или даже темница для него и что смерть будто бы является освобождением духа из этой невольной темницы. Но когда действительно придет его смерть, она именно и откроет ему несомненную правду библейского сказания, что тело — изначальное условие жизни человеческого духа и необходимое орудие его деятельности; что человеческий дух создан для жизни в материальном мире и потому всю свою жизнь он может творить лишь при посредстве своего материального тела; что при этом только посредстве он может приобретать все свои знания о мире и при этом же только посредстве он может действовать в мире и оказывать влияние на мир; так что с разрушением своего материального тела он, стало быть, решительно не может иметь никаких отношений к миру».

Все эти действительные и мнимые шероховатости меркнут перед грандиозностью философской системы, базирующейся на анализе человеческого самосознания; сформулированном Несмеловым онтологическом парадоксе и его головокружительном по внутренней убедительности доказательстве бытия Божия: если Бога нет, то почему мы мыслим так, как мог бы мыслить только Бог? А, значит, Бог есть, а человек его образ.

Несмелов отстроил один из столпов человеческой мудрости на полную высоту и засвидетельствовал, что русская философия в своих вершинах не уступит греческой или немецкой. И тем более жаль, что это и по сию пору столп сокрытый.

Что читать о Викторе Несмелове:

1) Антоний (Храповицкий), епископ. Новый опыт учения о богопознании. Полн. собр. соч. T. III. — Казань, 1900. — С. 417–430;

2) Бердяев, Н. Опыт философского оправдания христианства. (О книге Несмелова: «Наука о человеке») // Русская мысль. — М., 1909. — Год тринадцатый, кн. IX. — С. 38–53. Цит. по: Бердяев, Н. А. Собр. соч. — Т. 3. Типы религиозной мысли в России. — P.: YMCA-Press. 1989. — С. 302–328;

3) Гаврюшин, Н. К. Антропология и гносеология В. И. Несмелова [Электронная публикация: URL-ссылка:https://bogoslov.ru/article/301185];

4) Зеньковский, В. В. Виктор Иванович Несмелов // Зеньковский, В. В. История русской философии. — СПб: Академический проект, 2001;

5) Несмелов, В. И. Наука о человеке. Том первый. Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни. — Казань, 1898; Том второй. Метафизика жизни и христианское откровение. — Казань, 1906 [Репринт двух томов под одной обложкой: СПб: Центр изучения, охраны и реставрации наследия священника Павла Флоренского, 2000];

6) Холмогоров, Е. С. Неопровергнутое доказательство. Философия В. И. Несмелова, о счастье, смерти, Боге и человеке // Тетради по консерватизму. — 2018. — № 2.

Пётр Столыпин

«В нём русское было центром всего…»

«В нём русское было центром всего», — такими словами Василий Розанов охарактеризовал жизнь и деятельность Петра Аркадьевича Столыпина (1862–1911). «Явился на вершине власти человек, который гордился именно тем, что он русский и хотел соработать с русскими».

Пётр Аркадьевич Столыпин ворвался на небосклон русской истории стремительным метеором. 26 апреля 1906 года государь назначил мало кому известного саратовского губернатора министром внутренних дел, 8 июля к этому прибавился пост председателя Совета министров (премьер-министра). А 5 сентября 1911 года Столыпин скончался в Киеве от ран, полученных в результате подлого теракта.

Чуть более пяти лет огненной жизни политика, оратора, усмирителя и преобразователя навсегда остались яркой страницей истории. Была подавлена способная покончить с Россией прямо на месте грандиозная революция-смута. Страна сделала колоссальный скачок в своём экономическом, социальном, политическом развитии, прибавила и сытости, и уверенности в себе.

Хотя Столыпин не смог предотвратить новой революции, для того его и убили, чтобы не смог, но оставленное им наследство было громадно. Сибирь заселили миллионы русских крестьян, и навсегда исключена была угроза её отторжения от России. На стражу города на Неве встали линкоры, ассигнования на которые премьер-министр с таким трудом провел через Думу — трудно сказать, как бы сложилась наша история, если бы в сентябре 1941‐го их там не оказалось. Даже в самые тяжелые годы разрухи работали заводы, построенные при Столыпине, в ходе второй волны русской индустриализации. А «столыпинские» инженеры и политехнические вузы обеспечили России впечатляющий технологический прорыв в ХХ веке.

В 1905 году самосознание русской интеллигенции было едва ли не поголовно революционным и националпредательским, но к 1911 году к значительной её части вернулось национальное, православное, даже монархическое самосознание. Именно в столыпинскую эпоху возникли как массовый тип те «белые», которые, даже проиграв в упорной гражданской войне, всё-таки сохранили русскую историческую идентичность в эмиграции и донесли её до нашего времени. Частью этой идентичности было и преклонение перед памятью о великом премьере. И не случайно, что сегодня Столыпину ставят памятники, называют в честь него общества и премии — он стал идеалом русского государственного деятеля, тем образцом для подражания, который следует впечатать в десятки и сотни тысяч наших будущих управленцев, если мы хотим сделать Россию снова великой.

Честный человек у власти

В чём была привлекательность Петра Столыпина как государственного деятеля, которая примагничивала к нему даже недавних политических оппонентов?

Прежде всего, в лице Столыпина русское общество столкнулось с таким изумлявшим феноменом, как честное правительство. До того момента чиновников считали замкнутой кастой высокомерных, бесконечно далеких от народа своекорыстных феодалов. Такой взгляд, разумеется, чаще всего не соответствовал действительности — государственные деятели Российской Империи были глубоко преданными Государю и своему делу энергичными администраторами. Бывали среди них, конечно, люди своекорыстные и суетливые (как, к примеру, С. Ю. Витте, несмотря на весь свой громадный государственный ум), но большинство были кристально честны.

Однако только у Столыпина была харизма рыцарственно честного человека, который абсолютно убежден в том, что он делает и без остатка отождествляет себя с государством. «Родина требует себе служения настолько жертвенно чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует работу», — премьер-министр всегда жил сам по собственной заповеди.

«Вся революция, без „привходящих ингредиентов“, стояла и стоит на одном главном корне, который, может, и мифичен, но в этот миф все веровали: что в России нет и не может быть честного правительства; что правительство есть клика подобравшихся друг к другу господ, которая обирает и разоряет общество в личных интересах», — писал Василий Розанов.

Так это, собственно говоря, обстоит и до сих пор. Не будь неверия масс в честное правительство, в правительство, верящее в Россию и желающее благо ей, а не себе и своим друзьям, и наших «революционеров» можно было бы пересчитать по ведомостям Госдепа США. То, что их больше (слава Богу — пока не намного) — целиком заслуга корыстных самодовольных жуликов в высоких креслах. Только недоверие к честности власти столетие за столетием подвешивает нашу государственность над бездной.

И вот, в пору грозных событий 1905–1907‐го годов, революция была подавлена именно явлением честного, умного, энергичного человека, который оказался чище, выше, умнее, порядочней, целеустремленней революционеров.

«Революция при нём стала одолеваться морально, и одолеваться в мнении и сознании всего общества, массы его, вне „партий“. И достигнуто было это не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом — всем видно и для всякого бесспорно. Этим одним», — заключал Розанов.

«Не запугаете»

Честность П. А. Столыпина проявлялась и в чистоте его рук, и в невероятной самоотдаче работе, при которой у премьер-министра фактически не было никакой жизни, кроме служения государству, и в ореоле мученика, ещё при жизни созданном ему открытой против него революционерами охотой на уничтожение. 12 августа 1906 года на даче премьер-министра на Аптекарском острове революционерами было совершено покушение на Столыпина (теракт осуществили три террориста-смертника — И. Типунков, И. Забельшанский, Н. Иванов). Не считая террористов-самоубийц, погибло 27 человек, разорванных в клочья, среди них один младенец. Были ранены двое детей Петра Аркадьевича, причём 14‐летняя Наталья навсегда осталась инвалидом: ей перебило обе ноги. Сам Столыпин чудом не пострадал.

Трупы лиц, бывших на даче, особ разных рангов и положений, среди которых были дамы и даже один младенец, найдены большей частью обезображенными, в виде бесформенных масс, без голов, рук и ног; и долго объятые ужасом, родные отыскивали среди этих обезображенных тел близких им людей. На деревьях набережной висели клочья человеческого тела… Дочь Столыпина, когда её вытащили из-под досок и мусора, и понесли в соседний дом, говорят, спросила: «Что это — сон?» «Нет, это не сон, барышня», — ответили ей. Когда её положили на кровать и она увидела свои окровавленные ноги, она горько заплакала. — «Когда я вытащил свою дочь из под обломков, ноги её повисли, как пустые чулки», — говорил Петр Аркадьевич. Одежда министра вся была замазана известкой, на голове у него было большое чернильное пятно, так как во время взрыва подняло стол и опрокинуло чернильницу. Столыпин хладнокровно приказал позвать офицера и сказал ему: «Поставьте караул к столу; я видел здесь человека, который хотел его открыть. Тут государственные документы».

Общество было шокировано этим чудовищным и не имеющим никаких оправданий преступлением, хотя левой и либеральной печати хватило наглости использовать его для того, чтобы подталкивать премьера к отставке. «Замечательно, что тотчас после взрыва на даче П. А. Столыпина, — саркастически комментировал это патриотический публицист А. С. Суворин, — левая печать настойчиво стала говорить, что он уходит, что страдания его несчастных детей так подействовали на его нервы, что он не может более заниматься делами. И вот все эти дни сердобольная левая печать, наделенная особенно чувствительным сердцем, которое, как известно, находится тоже на левой стороне, усердно дебатирует это предложение министру: уходите, пожалуйста. Благодарите Бога, что вы остались целы, но уходите. Примите в соображение, что убить хотели вас. Вас не убили, а потому сделайте так, что вас как бы убили».

Но не на того напали. Столыпин открыто бросил с трибуны Государственной Думы вызов врагам — и социалистам, и либералам: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти, паралич воли и мысли. Bcе они сводятся к двум словам, обращенным к власти: „руки вверх“. На эти слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты, может ответить только двумя словами: „Не запугаете“».

После трагедии на Аптекарском, Петр Аркадьевич, несмотря на то, что государь велел поселить его в Зимнем Дворце и поставить строжайшую охрану, считал себя смертником. Но относился к этому без всякого отчаяния или озлобления — как настоящий христианин и воин.

«Каждое утро, когда я просыпаюсь, и творю молитву, я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, уже устремляя взор в вечность. А вечером, когда я опять возвращаюсь в свою комнату, то говорю себе, что должен благодарить Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания близости смерти, как расплата за свои убеждения. И порой я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы, наконец, удастся».

Нравственное превосходство Столыпина, жившего глаза-в-глаза со смертью и с искренним бескорыстием защищавшего свои идеи и убеждения, было настолько абсолютным, что при столкновении с ним революция попросту начинала затухать, так как этому бесстрашию и убежденности ей нечего было противопоставить. Тем более что премьер не оборонялся — он наступал.

Столыпин без галстука

На террор революционеров правительство ответило репрессиями, которые теперь проводились властью, которая твёрдо знает, чего она хочет. Весь советский период в учебниках и публицистике отражались те страх и ненависть, которые революционеры испытывали тогда перед Столыпиным. Залившие страну кровью миллионов русских, большевистские пропагандисты писали о «жестокости» Столыпина. До сих пор можно то тут, то там встретить перепев фразы алкоголика кадета Ф. Родичева о «столыпинском галстуке». Эта фраза вызвала тогда на редкость единодушное осуждение депутатов. «Долго в Думе царило враждебное ко мне отношение», — жаловался неудачливый оратор; активно тиражироваться эта фраза стала лишь в советский период.

На деле военно-полевые суды были призваны остановить захлестнувшую страну вакханалию террора. К концу 1907 года жертвами террористов стали свыше четырёх тысяч государственных чиновников — от министров до обычных городовых. «738 чиновников и 645 частных лиц были убиты в 1906‐м, а 948 чиновников и 777 частных лиц ранены. В 1907‐м не менее 1231 чиновника и 1768 частных лиц были убиты и 1284 и 1734 — ранены». Всего от рук террористов пострадали свыше 9000 человек, из которых половина была убита.

Что противопоставило этому правительство? За 1905–1907 годы казнили 1293 осуждённых за терроризм. Даже если расширить статистику на всё столыпинское время, то, по самым масштабным подсчётам, с 1905‐го по 1910 год было вынесено 5735 смертных приговоров по политическим преступлениям, считая приговоры военно-полевых судов, из которых приведён в исполнение 3741 приговор. Процент реально не исполненных смертных приговоров был очень высок, в некоторые годы достигая 60 %.

Проводя свои чрезвычайные меры антитеррора, П. Столыпин руководствовался строгой философией государства, чётким представлением о том, как оно должно действовать в чрезвычайных обстоятельствах, и насколько уместны обвинения в его адрес в нарушении прав человека. Эти слова уместно перечитать и сегодня, они применимы и к совсем иным, нашим обстоятельствам.

«Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в Природе самого государства. Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете. Этот порядок признается всеми государствами. Нет законодательства, которое не давало бы права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это состояние необходимой обороны… Бывают роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теории и целостью отечества… В ваших руках успокоение России, которая, конечно, сумеет отличить… кровь на руках палачей, от крови на руках добросовестных врачей, принимающих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой — исцелить больного».

Однако конечной целью столыпинской политики подавления революции было не просто прекращение волнений, а подлинная народная реакция на чуждый дух.

«В России поднялась волна реакции, реакция русского патриотизма и русского национального чувства, и эта реакция вьет себе гнездо именно в общественных слоях, общественных кругах, — предупреждал он оппонентов. — В прежние времена одно только правительство имело заботу и обязанность отстаивать исторические и державные приобретения и права России. Теперь не то. Теперь Государь пытается собрать рассыпанную храмину русского народного чувства», — рассуждал Пётр Аркадьевич перед Думой.

Современные исследователи зачастую упрекают его в том, что теория у него тут разошлась с практикой. Столыпин не позволил развиваться черносотенному движению, «Союзу Русского Народа», приложив руку к расколу на «марковцев» и «дубровинцев». Он сделал ставку на системные центристские партии — «октябристов» А. Гучкова и националистов М. Меньшикова, П. Балашова и В. Шульгина, то есть на тех, кто внес громадный вклад в дело антимонархического переворота в 1917 году.

Этот упрек отчасти справедлив. Бывший одесский градоначальник генерал Иван Толмачёв в декабре 1911 года с горечью писал: «Меня угнетает мысль о полном развале правых. Столыпин достиг своего, плоды его политики мы пожинаем теперь, все ополчились друг на друга».

Однако необходимо помнить, что Столыпину были нужны текущие политические союзники для государственного строительства. Революция уже была подавлена при участии «чёрных сотен», а вот в крестьянском вопросе крайне правые придерживались ошибочной романтизации крестьянской общины, постоянно ставили премьеру палки в колеса. Правые укоряли Столыпина, что он отдавливает Царю ногу, и называли его узурпатором, то есть из собственных страхов и амбиций подрывали созидаемое премьер-министром будущее.

«Цивилизованные националисты» же были единомышленниками Столыпина в преобразовании России, которое должно было исключить сами социальные условия революции, сделать её попросту невозможной. Столыпинская ставка была не на огнетушитель, а на огнестойкие материалы. Однако историческая судьба сложилась так, что дом из огнестойких материалов не был достроен, а по-прежнему действенного огнетушителя уже не было.

И не один лишь Столыпин был в этом виноват. В. М. Пуришкевич, превратившийся к 1911 году в крайне правого оппонента Столыпина, оказался в числе подрывателей монархии на видных ролях. Напротив Н. Е. Марков («Второй»), лидер простолыпинской группы в «Союзе Русского Народа», был последовательным и начиная с какого-то момента одиноким оппонентом подрывных групп в Государственной Думе.

Величайший оратор Нового времени

Защищая историческую Россию, Столыпин строил новую и не боялся этого. В конечном счете, именно он был нянькой и пестуном российского парламента. После двух неудачных опытов дело с русским парламентаризмом обречено было погибнуть, стать исторической неудачей, но тут его взял в свои руки Петр Аркадьевич. Он ввел новые избирательные законы и добился формирования работоспособной и национальной по духу (в общем и целом) Государственной Думы, он прививал депутатам сознание их высокой исторической миссии и превратил Таврический дворец в трибуну для своих пламенных речей о Родине, праве, истории и нации.

Ораторским искусством Столыпин намного превосходил и тогдашних думских краснобаев и вообще всех, кто когда-либо говорил о политике со времен Цицерона. Политическое красноречие Столыпина следует поставить куда выше, чем даже у таких мастеров, как Уинстон Черчилль. Он четко излагал цели правительства, ясно формулировал вопросы и задачи, создавал яркие запоминающиеся образы, чеканил афоризм за афоризмом, которые останутся в веках.

«Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремнёвое ружьё; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружьё. На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым» (о требовании не пользоваться «устаревшими» законами). «В политике нет мести, но есть последствия» (о требовании поляков не вспоминать былые польские мятежи). «Наш орел, наследие Византии, — орел двуглавый. Конечно, сильны и могущественны и одноглавые орлы, но, отсекая нашему русскому орлу одну голову, обращенную на Восток, вы не превратите его в одноглавого орла, вы заставите его только истечь кровью» (о необходимости строительства Амурской железной дороги).

Меньше всего Пётр Аркадьевич захотел бы войти в историю в роли автора одной затасканной фразы: «Им нужны великие потрясения — нам нужна Великая Россия». Слишком часто за последние десятилетия её использовали в соображении «чего изволите», угодливо объявляя «Великой Россией» всё, что не является «великими потрясениями».

Между тем, у столыпинских слов был определенный контекст и определенный смысл. «Великая Россия» для него — это не болото без потрясений, а Россия национальная, Россия историческая, Россия, опирающаяся на свои традиции. Россия, из великого прошлого переходящая, оставляя всё лучшее и отбрасывая худшее, в великое будущее. Для того и боролся Столыпин с потрясателями основ, чтобы не позволить им на месте России соорудить «новое неведомое нам отечество», — безнациональное и покоящееся на историческом нигилизме по отношению к русскому прошлому и традиции. Такое неведомое отечество, которое рухнет с треском, через 80 лет, отдав почти половину Русской Земли на растерзание сепаратистам.

Для Столыпина великой Россией была Россия историческая. Именно её оставил он нам в своем завещании. «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

Русская нация прежде всего

Но не одну только силу и ораторское мастерство противопоставил революционной смуте Столыпин. Прежде всего, он выступил против революции с твердыми ценностями и ясной программой. Столыпин прекрасно осознавал, что с революцией, руководимой страстной, господствующей над человеком идеей, может бороться только другая идея — столь же страстная и безусловная, столь же подчиняющая без остатка. Основой идеологии революционеров была смесь народничества, лицемерного культа простого человека, и самого циничного космополитизма — культа заграницы, заграничного прогресса, отказа от русской самобытности, порой — заурядных русофобии и шпионажа.

Основой идеологии П. А. Столыпина был уверенный в себе и последовательный русский национализм. Именно интересы русской нации, охранение государственности и державной власти русского народа были поставлены Столыпиным в центр правительственной политики и неуклонно проводились как против левых и либералов, так и против правых, порой проявлявших сословную дворянскую солидарность с русофобским польским дворянством.

Столыпин вырос на западной русской границе, как сказали бы американцы — «фронтире». Его отец был в числе сподвижников легендарных М. Н. Муравьёва и И. П. Корнилова в деле русификации западнорусского края. Он был воспитан, несомненно, в идеологии «катковского» русского национализма и его собственные речи не случайно стилистически перекликаются со статьями великого публициста.

Большая часть служебной карьеры Столыпина прошла в Ковно и Гродно, где он был губернатором. Среди лиц, которым он покровительствовал, был видный белорусский прорусский публицист Лукьян Михайлович Солоневич, не только энергичный русский националист, но и отец братьев Солоневичей. Политическая мысль И. Л. Солоневича, личность которого сложилась как раз в те годы, когда его отец служил в губернской канцелярии Столыпина, несомненно, сформировалась под влиянием великого премьер-министра, а через него восходит к М. Муравьёву.

У некоторых авторов послужной список Столыпина был основанием для упреков, что Столыпин, якобы, не знал и не понимал Центральной России. Напротив, в лице Столыпина самая энергичная и боевая традиция русского национализма, традиция западнорусского возрождения, муравьёвская традиция, была призвана к умиротворению и возрождению всей России как русского государства.

Пограничное положение выработало в нём обостренное самосознание русского человека. Столыпин отлично понимал, что формальное, фиктивное «равноправие» в либеральном духе на деле не приведет на Западе России ни к чему, кроме реального неравноправия и порабощению русских.

Важнейший принцип политического мировоззрения Столыпина — принцип неразрывной связи русского народа и российского государства. Столыпин был бесконечно далек от риторики наших левых о том, что «Россия никогда не была государством русских», как и от риторики националлибералов об «Империи — тюрьме русского народа». Россия для Петра Аркадьевича была и оставалась национальным государством русского народа, империей русского народа, служащей к его славе и украшению. Смысл русской государственности для Столыпина — охранение русского народа.

«Когда в нескольких верстах от столицы и царской резиденции волновался Кронштадт, когда измена ворвалась в Свеаборг, когда пылал Прибалтийский край, когда революционная волна разлилась в Польше и на Кавказе, когда остановилась вся деятельность в южном промышленном районе, когда распространились крестьянские беспорядки, когда начал царить ужас и террор, правительство должно было или отойти и дать дорогу революции, забыть, что власть есть хранительница государственности и целости русского народа, или действовать и отстоять то, что ему было вверено».

Философия Столыпина была национальной философией. «Люди соединились в семьи, семьи — в племена, племена — в народы для того, чтобы осуществить свою мировую задачу, для того, чтобы двигать человечество вперёд. Народы забывают иногда о своих национальных задачах, но такие народы гибнут, господа, они превращаются в назем, в удобрение, на котором вырастают и крепнут другие, более сильные народы».

Говоря о строительстве Империи Великим Петром, другой Пётр совершенно неполиткорректно апеллирует даже не к национальному духу, а к чувству крови. «Один, с морским флотом, построенным первоначально на пресной речной воде, с моряками, им самим обученными, без средств, но с твердой верой в Россию и её будущее шел вперёд Великий Пётр. Не было попутного ветра, он со своими моряками на руках, на мозолистых руках, переносил по суше из Финского залива в Ботнический свои галеры, разбивал вражеский флот, брал в плен эскадры… Кровь этих сильных людей перелилась в ваши жилы, ведь вы плоть от плоти их, ведь не многие же из вас отрицают отчизну».

Русская национальная политика стала тем стержнем, на который опирались многочисленные и разнообразные меры столыпинского правительства. Не боясь быть обвиненным в несправедливости, Столыпин систематически конструировал такую модель государства, в которой русское имя, русская честь, русское гражданство, русский интерес, были бы на первом месте. «Признайте, что высшее благо — это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане», — отвечал он польским депутатам, жаловавшимся на то, что их, якобы, числят «гражданами третьего разряда».

Предоставив русским законодательные преимущества по закону о земстве в Западном крае, Столыпин обосновывал это вполне определенно: «В этом законе проводится принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения, которому государство изменить не может, потому что оно никогда не изменяло государству и в тяжелые исторические времена всегда стояло на западной границе на страже русских государственных начал».

Этой столыпинской мысли очень не хватает сегодня, когда наша политика систематически страшится оказать предпочтение своим перед чужими, мало того, стремится любой ценой ублажить чужих, лишь бы не жаловались, а русский мужик потерпит и так. Как далека эта бездушная уравниловка (к ущербу русских) от столыпинской политической философии, не боявшейся прослыть «неполиткорректной» и быть обвиненной в предоставлении русским преимуществ.

Создать гражданина

Однако чтобы Россия была великой, необходимо было, чтобы русский человек, который должен был стать на надлежащее место в Империи, стал богатым, сильным, независимым, поистине свободным и при этом осознающим себя в качестве русского человеком. Именно в этом был стержень знаменитой аграрной реформы П. А. Столыпина.

Русский крестьянин к тому моменту составлял подавляющее большинство населения страны. Однако после освобождения крестьян от крепостной зависимости им, по сути, не нашлось места в новой экономической реальности. И элиты и, зачастую, правительство, продолжали смотреть на крестьян крепостническими глазами — как на опасный подрывной элемент или как на пассивную материальную ценность.

Ни в чём это не выражалось с такой яркостью, как в институте сельской общины, который в равной мере носили на руках как ретрограды-бюрократы, так и социалисты. Первые видели в общине удобный полицейский инструмент, который, якобы, воспитывает в мужике верность монархии и традиции, вторые усматривали ячейку будущего социалистического общества. Характерен и в том и в другом случае крепостнический взгляд, в котором мужик и его интересы были не целью, а лишь средством по осуществлению целей, поставленных враждующими фракциями «элиты».

И ради этих интересов крестьянина лишали гражданского полноправия — права на владение частной собственностью, права на выход из общины и на хозяйственную инициативу. Фактически русское крестьянство обрекалось этим общинным доктринерством сверху на искусственную бедность, так как организация общинного хозяйства была таковой, что высокая урожайность была практически исключена.

Обманулись как те, так и другие, но бюрократы обманулись сильнее — община стала в годы смуты факелом революции, когда запылали «иллюминации» из тысяч усадеб, сожженных крестьянами, уверенными в том, что помещики украли их землю.

«Молодой саратовский губернатор, — размышлял в узле I „Август четырнадцатого“ эпопеи „Красное колесо“ Александр Солженицын, — чем более думал, тем более проникался, что грозны для России не демонстрации образованной публики, не волнения студентов, не бомбы революционеров, не рабочие забастовки, даже не восстания на иных городских окраинах, — страшно и угрозно для России только стихийное пламя крестьянских волнений, погромная волна — такая, что от одной горящей усадьбы можно докинуть глазом до другой. Так и в Саратовской губернии в 1905‐м не было недостачи в этих поджогах, перебрасывавшихся как зараза, так что крупные владельцы уже и не бывали вовсе в своих усадьбах. На сельских пространствах шла необъявленная пожарнореволюционная война. И вместе с тем, сколько мог видеть сосердственный наблюдатель, — это вовсе не было следствием революционных идей в народном сознании, но — взрывами отчаяния от какого-то коренного неустройства крестьянской жизни. Это безвыходное неустройство такою трещиной проходило в крестьянской душе, что даже в крупноурожайный год, как минувший 1904‐й, большие заработки крестьян не послужили к устройству их положения или лучшему ведению хозяйства, но по большей части растрачивались по винным лавкам. Что-то запирало крестьянину всякую возможность улучшения, упрочения. А запирала: невозможность подлинно владеть землёю, которую одну только и любил и мечтал иметь крестьянин. Путь ему перегораживало, самого крестьянина заглатывало — общинное владение. И судьба России и спасенье её: остановить эти погромы усадеб, эту крестьянскую раздражённость. Но — не карой, не войсками, а: открыть крестьянину пути свободного и умелого землепользования, которое и обильно бы кормило его и утоляло бы его трудовой смысл».

Столыпин осознал, что для того, чтобы в России развивались экономика, государственность, представительные учреждения, росли уровень образованности и бытовой культуры, нужны не формальные права и свободы, а реальный живой гражданин, в которого должен был превратиться русский крестьянин.

«Прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина, крестьянина-собственника и мелкого землевладельца, а когда эта задача будет осуществлена — гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом — гражданственность. У нас же обыкновенно проповедуют наоборот. Эта великая задача наша — создание крепкого единоличного собственника, надежнёйшего оплота государственности и культуры… Становясь личным собственником, единоличным кузнецом своего счастья, наш крестьянин получает широкую возможность проявлять свою личную волю и свой личный почин в разумном устроении своей жизни, своего хозяйства…»

В отличие от социалистов и либералов, пытавшихся решить крестьянский вопрос в России путем «пересаживания музыкантов» — отъема и передела помещичьей земли, которой было очень мало и изъятие которой ничего бы не изменило, Столыпин и полностью поддержавший его император Николай II решили изменить положение русского крестьянства, стимулировав общий подъём производительных сил в стране. Для этого необходимо было высвободить частную инициативу, создать новый тип мужика, предприимчивого, сознающего свои цели, способного воспользоваться советами агрономов, умеющего управлять сложной сельскохозяйственной техникой и т. д.

«Правительство, наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден, пока он не обладает личной земельной собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писанный закон не даст ему блага гражданской свободы. Для того, чтобы воспользоваться этими благами, ведь, нужна, известная, хотя бы самая малая, доля самостоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что деньги — „это чеканенная свобода“. Поэтому правительство не могло не идти навстречу, не могло не дать удовлетворенья тому врожденному у каждого человека, а, следовательно, поэтому и у нашего крестьянина, — чувству личной собственности, столь же естественному, как чувство голода, как влечение к продолжению рода, как всякое другое природное свойство человека», — подчеркивал Столыпин, выступая перед депутатами.

И новый тип крестьянина начал создаваться стремительно. Не случайно революция 1917 года ни в феврале, ни в октябре не была крестьянской революцией. Насилие и грабеж в деревню принесли развращенные пропагандой и деклассированные солдаты с фронта. А вот сопротивление русской деревни большевикам в 1918–1921‐м годах оказалось весьма значительным — это был второй фронт гражданской войны, избавиться от которого В. Ленину удалось, только введя Новую экономическую политику (НЭП), по сути — капитулировав перед столыпинскими идеями. В 1920‐е существовала всеобщая уверенность в том, что большевизму суждено переродиться, капитулировав перед столыпинским мужиком НЭПа. Этого, увы, не произошло, но только потому, что Сталин решился, по сути, под ноль уничтожить старую русскую деревню, руководствуясь при этом, прежде всего, политическими, а не экономическими соображениями.

Тем досадней, когда сегодня некоторая часть русских консерваторов, по сути, присоединяется к абсурдным нападкам тогдашних левых на столыпинскую реформу. Община объявляется родовой культурной чертой русского народа, которую, якобы, подорвал Столыпин, чтобы ввести западнический капитализм. Нет ничего абсурдней этой лжи, единственная техническая необходимость изобретения которой состояла в том, чтобы представить большевистские колхозы, а не столыпинские хутора, настоящим продолжением русской традиции, вывести из русскости сталинский тоталитаризм.

Единицей русской социальности была не крестьянская община с земельными переделами, а русский сельский мiр, группировавшийся вокруг церковного прихода. На этот мiр правительство и не посягало, напротив, освобождало его от несвойственных хозяйственно-принудительных функций. Свою же задачу Столыпин видел в том, чтобы новый свободный крестьянин, обладающий собственностью гражданин, стал сознательной силой, которая защищает традицию и монархию как подлинных выразителей своих интересов.

Монархист от чистого сердца

Споря с думцами, П. А. Столыпин в частных беседах подчеркивал, что парламент может служить только выразителем интересов меньшинства, «образованной публики». Интересы же большинства, прежде всего массы русского крестьянства, основной части русского народа, может выражать лишь монархия: «Я не сторонник чистого народоправия. Скажу откровенно — я убежденный монархист. Народное представительство наше — только выразитель части народа, созревшей для политической жизни. Мой идеал — представительная монархия. В таких громадных государствах, как Россия, многие вовсе не подготовлены к политической жизни и требованиям, выдвигаемым ею. Примирить же взаимные интересы в стране — моральные, экономические, духовные — может своим авторитетом только монарх», — так передавал позицию Столыпина депутат-октябрист И. П. Шубинский. Жаль, что этот взгляд не был услышан. Образованная публика посредством Думы и дальше пыталась выдавать себя за всю нацию и привела её в 1917 году к катастрофе.

Откровенной ложью является и миф, созданный либералами до революции и активно поддерживаемый советскими и постсоветскими историками, о каком-то «недоверии», которое испытывал к Петру Аркадьевичу император Николай II. Напротив, со стороны Государя премьер-министру оказывалось от первого и до последнего дня величайшее доверие. Дважды государь со всей определенностью отклонял отставку Столыпина. Причём весной 1911 года речь шла об очень серьёзном кризисе, в ходе которого недоверие премьер-министру, по сути, вынесли обе палаты — Государственный Совет и Государственная Дума. Все были убеждены, что Столыпин будет отставлен, однако этого не произошло — через полгода после вотума премьер-министр пал от руки убийцы (Д. Богров) на своём посту, сохраняя всю полноту власти. Если бы не киевская трагедия, вероятно, столыпинская эра в русской политике продлилась бы ещё немало лет.

Преображенная Россия: свидетельство оппонента

Даже самые отчаянные враги премьера вынуждены были признать удачу его дела — столыпинская Россия переживала настоящее экономическое возрождение и подъём. Приведем свидетельство из воспоминаний «На путях к свободе» Ариадны Тырковой-Вильямс, видной деятельницы кадетской партии, безусловного политического противника Столыпина: «Во всех областях пошли сдвиги. Стремительно развивались просвещение и все отрасли народного хозяйства, промышленность, банки, транспорт, земледелие. Трудно было уследить за движением, осмыслить всё, что происходило в стране…

Городской голова Новониколаевска (переименован теперь в Новосибирск) имел большой успех. Он рассказывал, как за какие-нибудь 10 лет маленький поселок разросся в образцовый город с 200 000 населения. Были разбиты сады, проложены хорошие мостовые, проведены трамваи, электричество, телефоны, построены просторные общественные здания, школы, театр, комфортабельные частные дома. Маленький поселок перегнал старые города, получил всё, что давала тогда передовая техническая цивилизация. Мы слушали что-то, напоминающее рассказы из американской жизни. Росту городов и промышленности помогала правительственная система кредитов, правильная постановка железнодорожного хозяйства… Этот рост ощущался на каждом шагу, даже в нашем небольшом деревенском углу. Мужики становились зажиточнее, были лучше обуты и одеты. Пища у них стала разнообразнее, прихотливее. В деревенских лавках появились такие невиданные раньше вещи, как компот из сушёных фруктов. Правда, он стоил только 18 коп. фунт, но прежде о такой роскоши в деревне не помышляли, как не воображали, что пшеничные пироги можно печь не только в престольный праздник, но каждое воскресение. А теперь пекли, да еще с вареньем, купленным в той же деревенской лавочке. Варенье было довольно скверное, но стоило оно 25 коп. фунт, был в нём сахар, были ягоды, все вещи, от которых под красной властью коммунистов пришлось отвыкнуть. С быстрым ростом крестьянского скотоводства и в Европейской, и в Азиатской России увеличилось и производство молока и масла. Жизнь действительно становилась обильнее, легче…

Деревенская молодёжь стала грамотной. Стали появляться деревенские интеллигенты из крестьян. Одни из них отрывались от земли, уходили в города, другие возвращались после школы в деревню и там, в родной обстановке, становились местными общественными деятелями, искали способы улучшить крестьянскую жизнь. Правительство шло им навстречу. Уж на что у нас было принято ругать каждое министерство отдельно и всё правительство в целом, но и оппозиция вынуждена была признать, что министерство земледелия хорошо работает, систематически проводит в жизнь очень разумный план поднятия крестьянского хозяйства. Мелкий кредит, ссуды для кооперации, производительной и потребительской, опытные сельскохозяйственные станции, агрономические школы, разъездные инструктора, склады орудий, семян, искусственных удобрений, раздача племенного скота, — всё это быстро повышало производительность крестьянских полей».

Напомним ещё раз, что Ариадна Владимировна ТырковаВильямс принадлежала к числу последовательных политических врагов Столыпина, была членом ЦК кадетской партии, и однако вынуждена была признать — Россия усилиями Петра Аркадьевича преобразилась.

Революция 1905–1907 годов стала моральным банкротством русского символизма, бывшего в политическом смысле глубоко подрывным и противогосударственным течением. Из поисков Прекрасной Дамы и разгульной мистической пьянки как-то ненавязчиво выходило, что дама эта — Революция, а наш царь — Цусима. Акмеизм, напротив, был «поэзией Столыпинской Реакции». Его точность и вещность были созвучны эпохе Второй Индустриализации, крепкого хозяина и восстановления национального достоинства — «и портрет моего Государя». У тех, кто жил в эпоху Столыпина, было ощущение, что России остался всего один вздох до какого-то невероятного, попросту немыслимого взлета. Так ощущала себя Анна Ахматова:

До желанного водораздела,

До вершины великой весны,

До неистового цветенья

Оставалось лишь раз вздохнуть…

Две войны, моё поколенье,

Освещали твой страшный путь.

«Две войны» здесь — приемлемая для советской цензуры метафора революции. Но, конечно, подлинным первым выстрелом этих русскоубийственных войн был выстрел, прозвучавший в Киевской опере 1 сентября 1911 года.

Нам нужна столыпинская Россия

Именно в это преображение, в эту созидающую силу, дающую крестьянам масло и сухофрукты, городам — трамваи и канализацию, стране — железные дороги, флоту — броненосцы, всем русским людям — чувство национального достоинства и уверенность в сохранении русской традиции, в это предощущаемое «неистовое цветенье» великой культуры — и стрелял террорист Д. Богров.

По тогдашней России циркулировали упорные слухи, что премьер-министр перед смертью обсуждал с окружением планы национализации кредита — создания банковской системы, которая будет кредитовать, прежде всего, русских людей, поддерживать талантливые русские начинания, выведет русского человека из-под гнета международной финансовой олигархии и её агентуры в России. Если так, то становится понятней и причина выстрела Д. Богрова и то, почему перед убийцей так резво раскрывались все двери и он смог подойти к премьер-министру на расстояние выстрела.

Петру Аркадьевичу Столыпину не удалось предотвратить революционную и геополитическую катастрофу России в ХХ веке, хотя он сделал всё, что от него зависело. Увы, удар по полководцу, как не раз доказала всемирная история, чрезвычайно эффективен. Мы не можем изменить прошлого, в котором Россия не смогла пойти по столыпинскому пути. Ей помешали. Но мы можем и должны провести реставрацию будущего. Устроить нашу жизнь в России XXI века такой, какой она была бы, если бы Петру Аркадьевичу дано было бы воплотить все его замыслы. Нам нужна столыпинская Россия.

Что читать о Столыпине:

1) Бок, М. П. П. А. Столыпин. Воспоминания о моём отце. — М.: Новости, 1992;

2) Давыдов, М. А. 20 лет до Великой войны. Российская модернизация Витте — Столыпина. — СПб: Алетейя, 2016;

3) П. А. Столыпин: Программа реформ. Документы и материалы. В 2-х томах. — 2‐е изд., стер. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011;

4) Правда Столыпина / Сост. Г. Сидоровин. — Саратов: Соотечественник, 1999;

5) Розанов, В. В. Террор против русского национализма. Статьи и очерки 1911 г. — М.: Республика, 2005;

6) Рыбас, С. Ю. Столыпин. — 6‐е изд. — М.: Молодая гвардия, 2018;

7) Солженицын, А. И. Царь. Столыпин. Ленин: Главы из книги «Красное Колесо». М.: АСТ Москва; У-Фактория, 2008;

8) Столыпин, П. А. Нам нужна великая Россия. Полное собрание речей в Государственной Думе и Государственном Совете 1906–1911. — М.: Молодая гвардия, 1991.

Николай II

Царь-Победитель

Кого убили в Ипатьевском доме?

Цареубийство в ночь с 16 на 17 июля 1918 года было для России нравственной, метафизической и политической катастрофой, значения которой мы до сих пор не осознали в должной мере и на исправление последствий которой (если только подобное исправление вообще возможно) уйдет не одно столетие.

У этой катастрофы есть нравственная и юридическая сторона, даже если отвлечься от высокого звания убитого. Без предъявления обвинения и суда группой частных лиц, именовавших себя представителями исполкома Уральского совета (то есть структуры, независимо от её политической оценки, не бывшей и не могшей быть судебной инстанцией) тайно ночью в подвале была убита пожилая чета, четверо девушек на выданье, подросток-инвалид, а также группа добровольно сопровождавших их лиц — врач, повар, слуги… Трупы попытались уничтожить, чтобы скрыть преступление. Произойди подобное в наши дни в любом городе России, и пресса неделями бы обсуждала громкое убийство, совершенное, видимо, каким-то маньяком или бандой.

В этом преступлении не было ничего даже от мнимой «легитимности» казни Карла I в Англии или Людовика XVI во Франции, «приговоренных» (хоть и без всякого права) парламентом и конвентом, представлявшими в теории всю нацию. Напротив, Учредительное собрание закончило свою жизнь ещё раньше, чем царь, да и Съезд Советов судьбу царя никогда не обсуждал…

Чудовищность совершенного в отношении царской семьи (как «частных лиц») задала нулевую планку насилия в отношении любых других «частных лиц» в послереволюционной России: священников и монахов, дворян и офицеров, профессоров и купцов, рабочих и крестьян; и точно так же как для «бывших», так и для новых — партработников, красных комиссаров и красной профессуры, женщин и мужчин, стариков и детей.

Царь и царская семья — символ страны и народа. Показав, что с ними можно поступить так, большевизм дал себе разрешение убивать точно так же кого угодно другого из недавних подданных убитого государя. Вместе с царской семьей был обесценен каждый человек в России.

Не спрашивай, кого расстреляли в Ипатьевском доме — царя или «гражданина Романова». В Ипатьевском доме расстреляли тебя.

В политическом смысле цареубийство, вместе с другими расправами над представителями семьи Романовых летом 1918 года, было своего рода точкой невозврата, окончательного схода России с рельс нормального исторического развития.

Конкретным политическим мотивом уничтожения государя стали, скорее всего, события 6 июля 1918 года, когда власть Ленина и всего режима германской агентуры покачнулась — против них взбунтовалась часть соратников (не только левых эсеров, но и фактически поддержавших их большевистских лидеров, — как по сути «самоарестовавшийся» в ЦК левых эсеров Дзержинский), не горевших особенным желанием работать «германской колониальной администрацией» и считавших возможным поглядывать в сторону Антанты.

В Ярославле разгорелось освободительное антибольшевистское восстание (в рядах участников восстания оказались и монархист А. Перхуров, и недавний эсер-террорист Б. Савинков, и кадет Соболев, и меньшевик И. Савинов, и беспартийный В. Лопатин).

С мая 1918 года на Урале и в Сибири полыхало выступление чехословацкого корпуса. Сдававшиеся братской России десятками тысяч, чтобы вместе воевать против немцев, чехословаки не понимали, почему вдруг власть в России захватили германские агенты, и выступили против них с оружием в руках, тем самым серьёзно облегчив борьбу «белых».

Гражданская война в России стала продолжением Первой мировой войны, в которой захватившие Москву и Петроград большевики, по сути, сменили сторону — вывели Россию из Антанты, капитулировали перед Германией, и борьба против них была продолжением всё тех же военных усилий.

Столкнувшись с масштабным июльским кризисом своей власти, В. Ленин и М. Свердлов занялись «страхованием рисков», а самым страшным риском для них было, конечно, возвращение законного Государя в роли правителя и Главнокомандующего русской армией, который мог бы продолжить военные усилия России. Поэтому убить царя было первой мерой большевистских лидеров для упрочения своей власти.

Эта конкретная мотивированность их решения ни в коем случае не облегчает их вины, напротив, она усугубляет её. Царь был убит для того, чтобы обеспечить этим сохранение большевистского курса на масштабное предательство геополитических интересов России. Цареубийство было ещё одним звеном в цепи национальной измены.

Убийство того, кто был средоточием русского государственного суверенитета, целостности и независимости единой и неделимой России, служило как бы гарантией того раздела России, который был подписан в Брест-Литовске и, на самом деле, не отменен и до сих пор, коль скоро, несмотря ни на что живет и здравствует такое уродливое детище Брестского мира как «незалежная Украина». Цареубийство окончательно перевело Россию в состояние «не-России» или, по крайней мере, «не-совсем-России», «недо-России», и мы убеждаемся в этом буквально на каждом шагу.

Наконец, убийство в екатеринбургском подвале имело и мистический смысл. Убийцы отлично понимали, что уничтожают не только светского, но и сакрального главу России, и не только России, но всего православного мира, наследника харизмы христианских императоров от равноапостольного Константина, наследника исторической миссии римских кесарей от самого Августа.

Была предпринята попытка уничтожить не только отдельно взятого человека вместе с его семьей, не только насильственно отстраненного главу государства — была предпринята попытка уничтожить православное царство как духовную и метаисторическую категорию. Попытка, провал которой показал, что история рода людского творится не человеческим хотением, но Божьим строением.

Несмотря на чудовищное надругательство над памятью о русской монархии, несмотря на жесточайшее насилие над народом и церковью, когда сотни тысяч и миллионы русских людей прошли тем же мученическим царским путём, а десятки миллионов скорчены были страхом и голодом, несмотря на всё это, православное царство в России не прекратилось даже в отсутствие царя.

Из-под спуда марксистской утопии, русофобского шабаша неокоммунистов и либералов, из пустыни духовного и культурного оскудения, наше представление о подлинном должном устроении нашей страны, об исторической миссии России в мире, восстает из пепла, а над нами встает сотканная из света фигура Государя, как крепкого молитвенника за народ и страну нашу.

Агиополитика нормального развития

При земной своей жизни император Николай II (1868–1918) уделял огромное значение агиополитике — то есть публичному прославлению и почитанию православных святых, которые могли бы стать нашими могущественными небесными заступниками. Его царствование — непрерывная чреда торжественных канонизаций святых, иногда по личному настоянию Государя, иной раз вопреки мнению слишком осуетившихся архиереев в Синоде.

1896 год — Святитель Феодосий Черниговский.

1897 год — Священномученик пресвитер Исидор и с ним 72 мученика Юрьевских.

1903 год — Преподобный Серафим Саровский.

1909 год — Святая благоверная княгиня Анна Кашинская (возрождение почитания, нечестиво отмененного ранее из вражды к старообрядцам).

1910 год — перенесение из Киева в Полоцк честных мощей Преподобной Евфросинии.

1911 год — Святитель Иоасаф, епископ Белгородский.

1913 год — Святейший Патриарх Ермоген.

1914 год — Святитель Питирим, епископ Тамбовский.

1916 год — Святитель Иоанн, митрополит Тобольский.

Этот молитвенный задел был той духовной силой, которая помогла православной Руси перейти через темную ночь безбожия, когда едва ли не в каждом верующем доме была иконка (иной раз — самодельная) преподобного Серафима. Даже ядерное оружие, уберегшее духовно ослабевшую Россию от физического уничтожения геополитическими противниками и давшее ей шанс дожить до духовного возрождения, не без промысла создано было именно в Сарове.

Но оставил государь и вещественное, материальное наследство. Чем дальше, тем больше выясняется современными исследованиями, что 23 года правления Николая II были не «двадцатью тремя ступенями вниз» (как компостировала мозги советская пропаганда), а эпохой невероятного исторического рывка России — в экономике и индустриализации, в развитии транспортной инфраструктуры и военных сил, в науке и культуре.

Государь стоял как самодержец во главе этого развития, направлял его стратегически, принимал конкретные решения и его эпоха, даже несмотря на трагический финал, должна быть признана одной из самых блестящих и продуктивных во всей русской истории.

Особенно важно было в «николаевском рывке» то, что это был период нормального исторического развития без чрезвычайности и чрезвычаек, достигавшего цели за счёт умножения, а не растраты народных сил. Никогда ни на одном направлении большевизму, при всех чудовищных «мобилизационных» методах (голод, расстрелы, принудительный труд), в последующие эпохи не удалось достичь результатов, сравнимых с теми, которые получались при царе как бы «сами собой».

Царь против голода

Первая важнейшая заслуга императора как правителя и христианина — он полностью покончил с нависавшим над Россией призраком голода. Мировые циклические аграрные кризисы, рост сельского населения страны и изменение географии его распределения привели к трагическим последствиям в результате недорода 1891 года. Голод в Российской империи не имел, конечно, характера большевистских голодоморов 1920–1921‐го, 1932–1933‐го и 1946 годов — мало кто умирал непосредственно от отсутствия пищи, однако ослабленные недоеданием крестьяне становились жертвами эпидемий, прежде всего — тифа и холеры.

Не имевшая возможности при Александре III прямо бороться с правительством на политическом поле, прогрессивная общественность нашла себя на ниве гуманитарной политики. Шумная «борьба с голодом» стала способом указать на непригодность существующей государственной системы, в народ вбрасывалась провокационная формула «царь-голод». Правительство обвиняли в том, что его политика массированного экспорта зерновых обрекает на голод деревню — экспорт под давлением этой критики был снижен, и это привело к утрате Россией выгодных зерновых рынков, а значит… к потере заработка крестьянами в следующие годы.

Большую и бестолковую активность на ниве помощи голодающим развернули земства — их суета привела к тому, что цены на продовольствие пошли вверх (и денег на еду стало не хватать уже и тем мужикам, которые ранее от недорода не пострадали), а перевозки хлеба на вспомоществование закупорили железные дороги.

На этом фоне выгодно отличалась система «официозной» благотворительности, которую возглавлял Особый комитет во главе с наследником цесаревичем Николаем Александровичем. Он сосредоточился на корректировке долгосрочных последствий недорода — предотвращении эпидемий, прокорме крестьянской скотины (нехватка продовольствия вызвала массовый убой скота, больно отозвавшийся на экономике России в следующие годы), обеспечении безлошадных крестьян тягловой силой, предоставлении семян.

В этой работе сказалась важная черта всего государственного облика Николая Александровича — поиск долгосрочных стратегических решений, способность не гнаться за сиюминутной популярностью, а найти постоянное решение вопроса.

Возглавив страну, Николай II приступил к работе по решительному искоренению недородов. С одной стороны, крестьянам были списаны «голодные» зерновые и денежные ссуды. Император поставил перед исполнительной властью вопрос о «чрезмерном напряжении платежных сил населения». С другой — было развернуто массированное строительство железных дорог, позволявшее производить маневр хлебных ресурсов по всей стране. Намечена была долгосрочная политика по освобождению финансов империи от зависимости от хлебного экспорта.

Первой проверкой новой системы противодействия голоду стал неурожай 1901 года. Созданная государственная система сработала настолько эффективно, что, выделив 32 миллиона рублей, правительство полностью сняло проблему недорода. Когда в 1902 году крестьяне Полтавской и Харьковской губерний, несмотря на правительственную помощь, начали громить хлебные магазины, мотивируя тем, что голодны, император действовал совсем не так, как действовал в тех же местах 30 лет спустя Иосиф Джугашвили, — началось массированное списание крестьянских недоимок казначейству, достигшее 25 миллионов рублей.

В значительно более сложной обстановке проходила борьба с недородом в 1905–1907‐м годах. Взбунтованные эсерами, крестьяне громили хлебные магазины, сжигали помещичьи усадьбы, тем самым лишая одной из опор систему благотворительности, да и самих себя лишая возможности подработать наемным трудом при недороде.

Общинные и земские хлебные запасы во многих местах были разворованы (не царем и не чиновниками, разумеется, не имевшими к ним доступа). Когда правительство закупило на 77 миллионов рублей 75 миллионов пудов хлеба, революционеры начали железнодорожную забастовку для того, чтобы «сатрапам» не удалось его перевезти. В стране провоцировался голодный бунт на фоне массовой смертности.

Без учета этого обстоятельства — на кону стояли миллионы человеческих жизней — невозможно понять ни «уступчивости» императора, поступившегося частью самодержавных полномочий при даровании манифеста 17 октября, ни жесткости при подавлении мятежа радикальных элементов в Москве и на Транссибе. Сочетание уступок и твёрдой руки позволили благополучно завершить спасательную операцию.

Но и в следующие годы антигосударственные силы пытались использовать голод, прежде всего, как инструмент свержения самодержавия. «Народолюбцы» в Думе тормозили ассигнования на продовольственную поддержку, земская благотворительность в деревне превратилась в открытый рассадник революционной пропаганды.

Министерство внутренних дел (МВД), возглавляемое П. А. Столыпиным, исключительно успешно справилось с прокормлением недоедающих и с предотвращением перерастания недорода в голод. Однако императором было принято твёрдое решение — впредь помощь голодающим должна осуществляться правительственными и аккредитованными структурами: «Красным крестом». Столыпинские аграрные реформы и переселенческая политика призваны были разрешить аграрный кризис.

Заключительным испытанием царского «помгола» стал недород 1911 года. Профилактические правительственные мероприятия носили беспрецедентный характер — 170 миллионов рублей было выделено на продовольственную помощь, широкое распространение приняли общественные работы, на которые было ассигновано 42 миллиона рублей. В народных школах детям было выделено 25 миллионов обедов.

К этому моменту серьёзно сократился экспорт зерна, а при недороде страна прибегала к импорту — развитие промышленности давало бюджету другие источники экспортных доходов. Ни о каких «голодных смертях», о которых рассказывает и по сей день антимонархическая пропаганда, не приводя, впрочем, никаких документально подтверждаемых цифр, речь не шла и идти не могла.

1911 год должен был стать последним годом, когда слово «голод» могло прозвучать на просторах Российской империи хотя бы в виде опасения перед последствиями недорода. Последние шесть лет правления Николая II аграрное развитие России стояло на столь высоком уровне, что даже во время Великой (Первой мировой) войны нормой жизни империи было сравнительное продовольственное изобилие тогда, когда Германия подъедала последние ресурсы. В ту пору никто бы и представить себе не мог «государство рабочих и крестьян», в котором прямая смерть от голода в 1921‐м, 1932–1933‐м и 1946‐м гг. унесет жизни более 10 миллионов человек, а искусственная бедность станет постоянным фоном жизни нескольких поколений.

Соха императора Николая

При двух последних государях и под личным попечением Николая II был осуществлен грандиозный проект Транссибирской магистрали, построенной усилиями русских инженеров и свободных рабочих. Для его оценки достаточно сказать, что из трех грандиозных трансконтинентальных проектов той эпохи — британской трансафриканской дороги Каир — Кейптаун, германской Багдадской железной дороги и русского Транссиба, своевременно и в полном объеме был осуществлен только этот последний.

В кратчайшие сроки, под личным наблюдением Государя, была построена по болотам Карелии и мерзлоте Заполярья Мурманская железная дорога, не успевшая из-за революции сыграть роль в Первой мировой войне, зато сыгравшая огромную роль во Второй (именно ради неё гибнут в бою с диверсантами героические девушки из художественного фильма «А зори здесь тихие»).

Для сравнения, крупные советские железнодорожные проекты были либо достройкой царских проектов, как Турксиб, или так и не были достроены, как сталинская «трансполярная магистраль», которую забросили, несмотря на похороненные у её насыпей десятки тысяч «зеков».

Одной из наиболее разумных мер сталинской эпохи был так называемый «Сталинский план преобразования природы», сиречь создание системы степных лесополос от засухи. Однако этот план был лишь расширением на весь южный СССР Лесополосы Ге́нко, созданной в 1886–1903‐м гг. Нестором Карловичем Ге́нко, преобразившей самарские, царицынские и воронежские степи.

«Николаевская» Россия в области индустриализации, научно-технического развития, общественной организации двигалась вперёд семимильными шагами. То тут, то там натыкаешься на ту или иную «соху императора Николая II»: первый ледокол «Ермак», сконструированный адмиралом С. О. Макаровым, на который впервые была осуществлена передача А. Поповым сигнала бедствия; первый тяжелый самолет-бомбардировщик, сконструированный И. Сикорским (пользовавшимся постоянной личной поддержкой государя); первый опыт полета полярной авиации; первый авианосец…

Для того чтобы создавать иллюзию отсталости, грязи и нищеты, из которой вывели Россию Ленин и Сталин, коммунистической пропаганде приходилось безбожно лгать на николаевскую эпоху, преуменьшая или замалчивая её достижения.

Сколько пафосных слов было сказано в советской пропаганде на тему «бестракторной» царской России, в которой только «Ильич» оценил необходимость освоения этих тяжелых сельхозмашин. И лишь мелким шрифтом в примечаниях можно было вычитать о том, что ещё в 1903 году Яков Васильевич Мамин изобрел свой первый двигатель на тяжелом топливе — русский дизель, а в 1911 году создал трактор собственной конструкции «Русский трактор‐2» и на Балаковском заводе (ныне носит имя его и его расстрелянного в 1938 г. брата) начал его производство, построив до революции больше ста тракторов.

К 1917 году уже десяток заводов в России развернули строительство тракторов отечественной или импортной конструкции. Россия в тракторостроении шла почти наравне с лидерами отрасли — американцами — и была отброшена на десятилетие назад лишь революцией.

Практически во всех отраслях индустриального развития, Россия Николая II была лидером или дышала в затылок лидеру. Ни о каком отставании страны, да ещё и требовавшем революции, речи вести вообще не приходилось. Особенно ярко индустриально-технический задел царского времени сказался в годы Великой Отечественной войны.

Царь-Победитель

Когда нам говорят «царь проиграл Первую мировую, товарищ Сталин выиграл Вторую мировую» перед нами классический случай лжи.

Столкновение Германии и Франко-русского союза было неизбежным, что бы там ни твердили параисторики. Однако государь всеми силами старался предотвратить конфликт, используя, в частности, династическую дипломатию. Но германский кайзер Вильгельм оказался безнадежен. Зато государю успешно удалось содействовать привлечению к франко-русскому союзу Великобритании, что обрекало Германию на неизбежное поражение. А вступление в войну ради защиты православной Сербии серьёзно поднимало дух нации, по сравнению с вероятной войной из-за какой-нибудь африканской колонии, которая могла начаться через год-другой. В начале и дважды в ходе войны государь своим вмешательством и давлением на союзников спасал сербский народ, и тот неслучайно чтит его как святого заступника.

Ни о каком «проигрыше» Россией Первой мировой войны говорить не приходится. На момент предательского свержения императора русская армия стояла на территории двух из трех граничивших с нею враждебных держав. Никакие даже самые неудачные операции, как «самсоновская катастрофа», не могли и близко сравниться со стратегическими и человеческими потерями киевского «котла» 1941 года, возникшего тоже в результате неудачных действий верховной власти. Даже в теории не могла идти речь об угрозе Москве или Петрограду, подобной той, что возникнет четверть века спустя. Россия не обороняла Севастополь, а готовилась к занятию Константинополя.

Возглавивший армию в качестве Верховного Главнокомандующего, государь не только сыграл крупную роль в ликвидации последствий Свянцянского прорыва немцев, ставшего последним успешным наступлением немцев на Восточном фронте до самого февраля 1917 года. Огромна была роль Николая II и в планировании и осуществлении важнейших операций 1916 года — наступления на Нарочи (спасшего французский Верден) и знаменитого Брусиловского прорыва. Ежедневное внимание император уделял улучшению снабжения русской армии, его неустанным попечением были преодолены снарядный и орудийный голод, внедрены противогазы.

Не было никакого сомнения в том, что Россия в 1917 году вместе с союзниками стояла на пороге победы, когда русская власть получила удар изнутри, в конечном счёте, приведший к установлению диктатуры коммунистической секты во главе с полу-немцем, подрабатывавшим германским шпионажем.

Даже после падения императорской власти Временное правительство, пусть и с трудом, но держало фронт и вполне могло дождаться стратегически предопределенного военного краха Германии. «Поражение России в Первой мировой» — полностью продукт деятельности правительства большевиков, ликвидировавшего армию и подписавшего капитуляцию, именуемую «Брестским миром». Без всякого военного поражения Россия откатилась в границы XVI века. И за ложью о мнимом царском поражении скрывается эта действительная измена.

Во Второй мировой войне, которая могла бы и не начаться, если бы не падение русской монархии и не «Брестский мир» на завершающем этапе Первой мировой, «царский» фактор сказывался на усилиях нашей страны постоянно. Приморские города Ленинград и Севастополь держались благодаря артиллерийскому огню «царских» фортов береговой обороны — «Красной горки» под Ленинградом, 30‐й и 35‐й батарей в Крыму. Ленинград ещё и защищали орудия царских линкоров «Петропавловск» и «Гангут» («индустриализатору» И. Сталину, напомню, ни одного линкора построить не удалось, как бы он о них ни мечтал).

Общепризнано, что одним из советских военных козырей был танк Т‐34. «Если бы советская власть не провела индустриализацию, такие танки не были бы возможны», — верещали пропагандисты. Однако, вот загвоздка: Т‐34 был разработан в конструкторском бюро (КБ) на Харьковском Паровозостроительном заводе, основанном… в 1896 году, аккурат, при царе Николае II, и, за два десятилетия дореволюционной истории, ставшем одним из опорных предприятий российского военно-промышленного комплекса (ВПК) с колоссальным технологическим опытом и выучкой кадров. И тут кувалда социализма на поверку оказалась «сохой царя Николая».

Победа 1945 года (одержанная в составе практически той же Антанты — коалиции, в которой состояла Россия при царе и из которой её вывел Ленин) оказалась не демонстрацией преимуществ советского строя, а доказательством устойчивости и величия вечной России, огромный запас прочности которой был многократно усилен за эпоху Николая II.

Кто был «кровавым»?

Даже основы великого космического прорыва были заложены именно в царскую эпоху. Русская инженерная школа, выведшая нас в космос, создавалась до революции, а её кадры учились в «столыпинских» политехах. Другое дело, что не будь ужасов красного террора, то её достижения могли быть ещё более впечатляющими и русским удалось бы первыми достичь Луны.

Обидно даже не то, что советская власть не признавала, что в своём «прорыве в будущее» практически во всем зависит от царских достижений, а то, что далеко не всеми достижениями новый строй сумел воспользоваться из-за изгнания лучших инженерных умов и пренебрежения их идеями.

Монархист, ревнитель памяти императора Николая II и яркий православный богослов Игорь Иванович Сикорский вынужден был конструировать вертолёты для США (при этом укомплектовав свою компанию почти исключительно русскими и православными). Предположенная ещё в 1916 году Александром Шаргеем, студентом основанного Николаем II Петроградского политеха, «петля Ю. Кондратюка» привела на Луну американских астронавтов и советские автоматические станции. С. Королёв, ученик Фридриха Цандера, опубликовавшего первые работы по освоению космического пространства ещё при царе, умер до срока из-за травм, причиненных ему следователями НКВД: сломанная челюсть помешала ввести дыхательную трубку в трахею при операции. Смерть генерального конструктора сорвала советскую лунную программу.

Представить себе подобное отношение к конструкторам и ученым при императоре Николае II просто невозможно. Кличка «Кровавый» понадобилась революционерам, прежде всего, для того, чтобы отвести глаза от своих преступлений. За период, когда правительству надо было отвечать на террор, развязанный революционерами, по приговорам военнополевых судов был казнен 2981 человек. Это меньше, чем в СССР казнили в день в 1937–1938‐м годах. По числу казненных на душу населения борющаяся с терроризмом царская Россия уступала… совершенно мирным Соединенным Штатам Америки.

Император Николай II был гуманным, чуждым всякой жестокости, заботливым о судьбах людских человеком не только в частной жизни, но и как политик и государь. Можно вспомнить и его инициативу по всеобщему разоружению, приведшую к заключению Гаагских конвенций о законах войны, серьёзно гуманизировавших военное право (и именно это позволяет нам считать нарушителей конвенций, гитлеровцев например, международными преступниками).

Государь в 1912 году лично на себе испытывал солдатскую военную форму, в результате чего Россия вступила в Первую мировую войну с самой удобной и практичной формой из всех воюющих сторон. Введен был защитный цвет (немцы до своего «фельдграу» додумались только во время войны), немыслимы были ни французские красные шаровары, ни немецкие рогатые шлемы, ни другие демаскирующие элементы. Эта выверенная государем форма спасла в боях тысячи и тысячи жизней русских солдат.

Атака на образ государя велась и ведется одновременно с двух сторон. С одной стороны, мнимый «царь-тряпка», который всё развалил и упустил власть из рук, которому противопоставляется якобы эффективный Сталин, убивавший врагов подлинных и мнимых миллионами и потому власть удержавший. С другой, одновременно с первым (при всей абсурдности), эксплуатируется миф о «Николае кровавом». Мол, последний русский царь был деспот и палач. И никакое управление на Руси, кроме деспотизма и палачества невозможно, а кровавый террор большевизма был естественным продолжением русской государственности.

И то, и другое — бесстыжая ложь. Николай II не был ни «тряпкой», ни «кровавым». Когда было необходимо, он действовал весьма решительно и требовал решительных мер от подчиненных. Красные пропагандисты любят, к примеру, цитировать его резолюцию о лифляндском городе Тук-кум: «Надо было разгромить город», лицемерно умалчивая о том, что речь идет о взбунтовавшемся против русской власти городе, где убивали и держали в осаде русских солдат. Убиты были полковник и 6 драгун. Какую резолюцию оставил бы на рапорте о подобном мятеже Ленин, трудно даже представить, наверное, распорядился бы травить газами.

Но государь, выросший в самосознании Хозяина Земли Русской, главной миссией которого является забота о сбережении народа, не мог, конечно, действовать против своей земли теми же методами, которыми действовал, к примеру, грабитель банков И. Джугашвили. Он не мог учредить в стране режим постоянного чрезвычайного террора, доносительства, страха…

Усилия императора Николая II были сосредоточены на мирном развитии страны, на её экономическом прогрессе, на внешней обороне, но не за счёт катастрофического понижения уровня жизни народа. Царь не хотел и не мог превращать государства в кровавый инструмент борьбы за власть. И именно этим воспользовались демоны революции, начавшие двадцатилетнюю войну на уничтожение против русской монархии, всячески старавшиеся подорвать доверие народа к государю и изолировать его от народа.

Многими именно эта гуманность, нормальность, нечрезвычайность ставится сегодня императору в вину. Даже согласившись, что большая часть мифов о России и её царе — «отсталость», «поражение», «слабость», «неспособность» — это ложь, многие всё-таки обрушиваются на царя с претензиями в том, что он не боролся за власть любыми методами. Мол, если уверен в том, что прав, то великая цель оправдывает самые жесткие средства. Если бы Николай II действовал как Сталин, ну или хотя бы как Пётр Великий или даже Александр III, он бы не выпустил власти из рук. Фактически именно эта претензия становится сегодня главной даже со стороны левых, поэтому звучит немного парадоксально: если бы царь был и впрямь хороший, он бы всех «наших» перевешал.

В лице императора Николая II была подвергнута, таким образом, шельмованию, оклеветана и убита идея нормального, свободного от чрезвычайности, гуманного исторического развития России — без рабского труда, без массовых расстрелов, без взрыва церквей и сожжения усадеб (из всего комплекса усадеб Пушкиногорья — Михайловское, Тригорское, Петровское, в 1918 г. были сожжены взбунтованными крестьянами все три, а всего по России были сожжены тысячи усадеб, бывших центрами культуры), без идеологических проработок и шаманизма «лысенковщины».

Именно в этом смысле громадный нравственный вызов императора Николая II современному историческому сознанию России. Готовы ли мы к нормальному, нечрезвычайному динамичному развитию? Имеем ли мы достаточный уровень гражданского сознания, чтобы хороший человек, не деспот, ответственно относящийся к своим обязанностям, но имеющий право и на слабости или ошибки, мог бы спокойно осуществлять руководство, не заливая страну кровью? Или же нам подходит только тиран, который за счёт громадных человеческих жертвоприношений держит страну в «ежовых рукавицах»?

Нужна ли нам власть, которая осуществляет реальные великие проекты, такие как Транссиб, ставший единственным действительно воплощенным в жизнь трансконтинентальным железнодорожным проектом той эпохи, или власть которая, крича о великих достижениях, добивается высокой ценой посредственных результатов, и, чтобы получить впечатление о них, занижает уровень предшествующего развития страны?

Николай II — это образ нормальной власти, которая может дать обществу нормальную жизнь без чрезвычайных методов. И когда большая часть нашего общества выберет именно его, предпочитая Сталину, найдет именно в царе воплощение позитивной исторической фигуры, то мы увидим формирование запроса на историческую нормальность, на развитие не ценой людоедства.

Эта нормальность должна сопровождаться гражданской ответственностью самого общества. Как показала трагедия императора Николая II и его семьи, быть нормальным человеком во главе государства, не быть тираном, возможно лишь там, где общество само отвергло революцию, террор, разрушение, систематическую клевету на власть и заговорщические ножи в спину. Общество не должно считать своей обязанностью «рвать» там, где тонко, и бросаться на прорыв, едва ему показалось, что хватка власти ослабеет. Тирании не заслуживает то общество, которое способно понимать другие управленческие механизмы, кроме тирании.

Что читать о Николае II:

1) Борисюк, А. А. Рекорды Империи. Эпоха Николая II. — М.: Вече, 2019;

2) Боханов, А. Н. Николай II. — М.: Молодая гвардия (серия «Жизнь замечательных людей»); Русское слово, 1997;

3) Капков, К. Г. Духовный мир Императора Николая II и его Семьи. Ливадия. — М., 2017;

4) Миронов, Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну: В 3‐х томах. — СПб: Дмитрий Буланин, 2015;

5) Мультатули, П. В. Император Николай II. Трагедия непонятого самодержца. — М.: Издательство М. В. Смолина (ФИВ), 2018;

6) Ольденбург, С. С. «Царствованie Императора Николая II»: В 2 томах. — Н. Новгород: «Черная сотня», 2017.

Михаил Дроздовский

Твёрдый шагом

1 (14) января 1919 года оборвалась жизнь человека, которого большинство представителей Белого движения, сражавшегося на фронтах гражданской войны с большевиками, считали символом, нравственным ориентиром и источником вдохновения. В Ростове-на-Дону от последствий ранения, полученного осенью 1918 года в боях за Ставрополь, скончался генерал-майор Михаил Гордеевич Дроздовский (1881–1919), командир легендарного Дроздовского полка (а затем дивизии) корниловско-деникинской Добровольческой армии.

«Шли дроздовцы твёрдым шагом, враг под натиском бежал, и с трехцветным русским флагом славу полк себе стяжал… Этих дней не смолкнет слава, не померкнет никогда, офицерские заставы занимали города», — эту песню, написанную в 1919 году полковником Батуриным на мотив марша сибирского полка, знал каждый советский школьник, но только в сплагиаченном «красными» в 1922 году варианте «По долинам и по взгорьям». Что речь шла именно о плагиате, явствует из строчки «партизанские отряды занимали города».

«Дрозды» считались элитой элит даже на фоне прочих «именных» частей Добровольческой армии — корниловцев, марковцев, алексеевцев. Малиновые фуражки и погоны с литерой «Д» как бы говорили противнику — красным командирам, что на этом участке их ждет особенно стойкое сопротивление, а уж если «дроздовцы» наступают — пощады не жди. В отличие от большинства белых частей, где первую скрипку играли республиканцы или «непредрешенцы» (откладывавшие решение о будущем строе России до победы над большевиками), ядро «дроздовцев» составлял созданный генералом своеобразный тайный орден монархистов.

Сплачивал «дроздов» не только политический выбор, но и культ своего первого командира, достигший после его трагической смерти почти религиозного почитания. В нём видели, практически, святого пророка, выведшего своих людей из пучины на бой с врагами Руси. «Генерал Дроздовский смело шёл с полком своим вперёд. Как герой, он верил твёрдо, что он Родину спасёт! Видел он, что Русь Святая погибает под ярмом и, как свечка восковая, угасает с каждым днём. Верил он: настанет время и опомнится народ — сбросит варварское бремя и за нами в бой пойдёт».

Чтобы понять, в чём состоял подвиг, обессмертивший имя М. Дроздовского, нужно представить себе атмосферу рубежа 1917–1918 годов, когда власть в Петрограде захватили большевики, немедленно начавшие переговоры с главными «спонсорами» своей победы — немцами — о мире (то есть, фактически, о будущей капитуляции), а разложенная революционной пропагандой русская армия разваливалась. Солдатыкрестьяне стремились поскорее домой, офицеры пребывали в растерянности — одни согласны были служить и большевикам, другие просто не хотели ничего делать. По фронту ходили мутные слухи, что на Дону легендарный генерал Корнилов поднимает знамя антибольшевистской борьбы, но реальна ли эта борьба, поддержит ли её кто-нибудь (до Брестского мира Антанта, в сущности, не имела ничего против большевиков)?

Воли для организованной борьбы против власти, которая с первых же недель стала проявлять свою диктаторскую, антихристианскую и направленную против исторических устоев России природу, однако никто не имел. Тогда-то в Яссах, в русской армии на Румынском фронте Первой мировой войны и прозвучал голос 36‐летнего полковника, выпускника академии Генштаба, Михаила Дроздовского. Вопреки собственному командованию, румынским «союзникам», разложенности солдатской массы красной пропагандой Дроздовский возглавил добровольческое движение, в которое записывали офицеров для того, чтобы отправиться к Корнилову на борьбу с большевиками.

Действовать приходилось конспиративно — по сути, методами, которые ещё недавно применяли теперь торжествующие революционеры. «Дроздовцы» ходили по вокзалам и кафе, заводили с «золотопогонниками» разговоры о спасении Родины, передавали пароль и направляли либо для пропаганды в свои части, либо в специальный лагерьобщежитие, где будущим защитникам «белой идеи» приходилось жить в спартанских условиях, занимаясь военными упражнениями, которые мало кого смущали — личность вождя притягивала как магнит.

Худой, высокий, с аскетичным лицом, в мятом старом френче на котором из наград была лишь лента ордена Святого Георгия, продетая через петлицу, глубоко эмоционально убежденный в необходимости спасения России. В условиях всеобщего помешательства на республике, не до конца выветрившегося у «февралистов» даже после захвата власти большевиками, Дроздовский создал в своём отряде глубоко законспирированную монархическую организацию (в которую, впрочем, вступили почти 90 % офицеров), ставившую целью восстановление на престоле династии Романовых. По сути, «дроздовцы» оказались не просто воинским соединением, а религиозным воинским орденом, что сильно упрочило их сплоченность, боеспособность, дисциплину и убежденность в собственных действиях.

Дроздовский оказался энергичным организатором — он почти не спал, вел переговоры, добивался, агитировал, упрашивал, почти охрип от крика. Необходимо было наладить снабжение добровольцев деньгами и оружием (последнее попросту захватывали у разложившихся частей и в итоге обзавелись даже аэропланами), бороться с предательской, по сути, позицией командования фронта, которое на словах поддерживало добровольцев, а на деле только мешало отражать вылазки большевиков и платить им тем же. В частности, «дроздовцы» схватили и казнили присланного Лениным для организации ревкома комиссара С. Рошаля, соучастника убийства главкома Русской армии генерала Н. Духонина. Наконец, Дроздовскому предстояло прорываться через блокаду румын, которые подписали с немцами мир, одним из условий которого было разоружение антинемецки настроенных добровольцев.

Когда немцы и австрийцы по договоренности с украинскими сепаратистами и большевиками начали продвижение вглубь по югу недавней России, Дроздовский понял, что медлить нельзя и, сумев в последний момент договориться с румынами о пропуске, пустился со своим офицерским отрядом в беспримерный поход Яссы — Дон на 1200 верст по враждебной или неуправляемой территории, окруженный разномастными врагами. Из Ясс через Дубоссары выступили 1063 человека из них 667 офицеров, в основном младших. Все они давали подписку: «интересы Родины ставить превыше всех других, как-то — семейных, родственных, имущественных и прочих. Поэтому защищать с оружием в руках, не жалея своей жизни, Родину, жителей её без различия классов и партий — и их имущество от всякого на них посягательства».

Поход «дроздовцев» во многом напоминал описанный учеником Сократа Ксенофонтом «анабасис» (поход) греческого войска, оказавшегося в ходе одной из войн в глубине Азии и прорывавшегося к своим сквозь горы, преследуемого персами и атакуемого со всех сторон варварами.

Дроздовский сумел договориться с немцами, чтобы они не мешали движению, обманув их о цели похода — мол, идем в глубины Великороссии улаживать политические разногласия. «Немцы — наши враги; мы их ненавидим, хотя и уважаем», — отмечал он, да и многим немцам, несмотря на очевидные выгоды для Германии от партнерства с большевиками, симпатичны были именно сражавшиеся за единство Родины русские офицеры.

Гораздо сложнее было уладить дело с немецкими холопами — украинскими сепаратистами. «С украинцами отношения отвратительные: приставанья снять погоны, боятся только драться — разнузданная банда, старающаяся задеть. Некоторые были побиты — тогда успокоились, хамы, рабы. Когда мы ушли, вокзальный флаг (даже не строго национальный) сорвали, изорвали, истоптали ногами. Украинцы — к ним одно презрение, как к ренегатам и разнузданным бандам», — писал Дроздовский в дневнике.

С большевиками «дроздовцы» были беспощадны, впрочем, до соединения с Добровольческой армией старались боев избегать. Однако вождь отряда был предельно справедлив, выше всего ставя порядок и защиту народа. Обнаружив в Новом Буге комитет во главе с офицером-большевиком, активно борющийся с бандитами, он не только не расстрелял политического врага, но и сохранил комитету оружие для защиты порядка.

«Дроздовцы» воспринимали своё движение практически как крестовый поход под водительством монаха и пророка.

Вот как вспоминал вождя один из участников похода: «Нервный, худой, полковник Дроздовский был типом воина-аскета: он не пил, не курил и не обращал внимания на блага жизни; всегда — от Ясс и до самой смерти — в одном и том же поношенном френче, с потертой георгиевской ленточкой в петлице; он из скромности не носил самого ордена. Всегда занятóй, всегда в движении. Трудно было понять, когда он находил время даже есть и спать. Офицер Генерального штаба — он не был человеком канцелярии и бумаг. В походе верхом, с пехотной винтовкой за плечами, он так напоминал средневекового монаха Петра Амьенского, ведшего крестоносцев освобождать Гроб Господень… Полковник Дроздовский и был крестоносцем распятой Родины. Человек малого чина, но большой энергии и дерзновения, он первый зажег светильник борьбы на Румынском фронте и не дал ему погаснуть».

Одновременно с дроздовским маршем разыгрывалась ещё одна высокая трагедия белого движения — Ледяной поход корниловцев от Ростова-на-Дону до Екатеринодара и обратно, в ходе которого погиб генерал Корнилов. Дроздовский очень тяжело переживал смерть того, под чьим началом стремился сражаться за Россию.

Однако именно приход «дроздовцев» переломил неблагоприятный для «белых» ход событий на Дону. Несмотря на подавляющее численное превосходство красных Дроздовский выбил их из Ростова, а затем поддержал восставших казаков в Новочеркасске. 8 мая белые освободили Новочеркасск, а «дроздовцы» вошли в состав Добровольческой армии.

Отношения М. Дроздовского с А. Деникиным складывались неровно — большинству верхушки Добровольческой армии был неприемлем монархический «фанатизм» полковника, хотя они не могли не восхищаться, что он привел за 1200 верст вышколенные, с иголочки одетые, боеспособные части в которых царила строгая дисциплина, понятие об офицерской чести (для того, чтобы поддерживать офицерское сознание добровольцев, полковник даже разрешил дуэли как способ улаживания конфликтов). Однако начальник штаба А. Деникина генерал И. Романовский сразу увидел в М. Дроздовском опасность и угрозу — началась вражда, которая закончилась гибелью обоих военачальников.

«Дроздовцев» переформировали в 3‐ю дивизию Добровольческой армии, и они всё время были на острие удара. Во время этих сражений у Дроздовского случались очень тяжелые ситуации, после которых оставались не менее тяжелые впечатления.

В ходе боев за село Белая Глина к «красным» попал в плен один из ближайших соратников М. Дроздовского — полковник М. Жебрак, сын крестьянина-белоруса, сделавший блестящую карьеру. «Пролетарии» замучили крестьянского сына, по сути, сжегши его на медленном огне. Погибшие и плененные в ходе того боя «дроздовцы» также были запытаны.

Этот мрачный эпизод отразился даже в эпопее советского писателя Алексея Толстого «Хождение по мукам». «Замучен полковник Жебрак», — читали рассказ Дроздовского Деникину советские школьники.

Разгромив «красных», Дроздовский приказал расстрелять многих пленных, которых счел большевиками. А из остальных сформировали дроздовскую солдатскую часть… которая буквально в следующие дни отличилась в боях с «красными» — такова была магия личности и воли этого человека. Именно с помощью «дроздовцев» Добровольческая армия взяла Екатеринодар.

Нельзя сказать, что Дроздовский проявил себя как однозначно одаренный военачальник. Его талантом было умение вдохновить, организовать людей, договориться. Он бы больше пригодился на должности начальника штаба или снабжения армии, а вместо этого комдива бросали в полевые операции, к тому же постоянно задевая его самолюбие и тревожа подозрением, что коварный Романовский попросту хочет «выбить» монархистов в ходе боёв.

Отчуждение всё нарастало, когда Дроздовский был ранен в ступню в боях за Ставрополь, лично возглавив контратаку. Рана изначально опасной не казалась и, наверное, именно поэтому её запустили. Однако военачальнику становилось всё хуже, началась гангрена. Отняли ногу, но это не помогло. Ещё живому и находившемуся в сознании Дроздовскому был зачитан приказ о производстве его в генерал-майоры. Но спасения уже не было.

Схожая судьба постигла и других героев гражданских войн. Любимец конфедератов генерал Джексон «Каменная Стена», случайно раненый в ночном бою своими, умер в 1863 году после ампутации руки. В январе 1920 года, через год после Дроздовского, после ампутации ноги от воспаления умрет другой «идеальный белогвардеец» — генерал Владимир Каппель.

Однако «дроздовцы» всегда были уверены в том, что Михаил Гордеевич умер не сам — помогли подосланные генералом Романовским врачи. Таким образом, ненавидимый многими в армии «агент банкиров» якобы устранил рыцарямонархиста. Так это или нет, но Романовский за эти подозрения поплатился — в апреле 1920 года в русском консульстве в Константинополе его убил бывший сотрудник контрразведки М. Харузин, считавший генерала большевистским агентом.

В любом случае, смерть Романовского оживить генерала Дроздовского уже не могла. Он остался символом, иконой, образцом и для своих соратников-«дроздов», и для всего белого движения. «Высокое бескорыстие, преданность идее, полное презрение к опасности по отношению к себе соединились в нём с сердечной заботой о подчинённых, жизнь которых всегда он ставил выше своей. Мир праху твоему, рыцарь без страха и упрёка», — писал в мемориальном приказе А. Деникин.

Однако прах М. Дроздовского тоже мира не нашёл. Он был похоронен в Екатеринодаре в войсковом соборе.

Когда «белые» оставили город, то, «дроздовцы», знавшие как «красные» обращаются с телами своих противников (многим было памятно глумление над телом генерала Л. Корнилова в 1918 г.), ворвались в уже почти занятый противником город и увезли с собой останки. Дроздовский был погребен в Севастополе на Малаховом кургане, в связи с грозившим занятием «красными» Крыма — под чужой фамилией. И его могила в Городе русской славы так и не известна — во время Великой Отечественной войны весь курган был перепахан воронками от немецких снарядов. Дроздовский стал частью священной русской земли.

Генерал М. Дроздовский был своеобразным лицом «белого мифа» так же, как, к примеру, В. Чапаев, был лицом «мифа красного» (ну и получившийся контраст весьма показателен). В нём были отражены те мотивы и свойства, которые были характерны для идеального белогвардейца — жертвенность во имя России, полное презрение к мирским благам и отсутствие страха перед опасностью, готовность сражаться хоть против всего мира за свои идеалы. В нём было много от того романтического одиночки, который осмеливается противопоставить себя толпе — а без этого качества начать борьбу с революцией в первые месяцы большевистской власти было практически нереально.

Первые месяцы после большевистского переворота казалось, что новая власть может «делать, что хочет», не встречая никакого сопротивления и что на её стороне абсолютное большинство народных масс. «Белые» казались каплей в «красном море». Не будь таких, как Дроздовский, и, быть может, никто бы даже не узнал, что большевизму была альтернатива.

Кто-то скажет — меньше было бы и жертв гражданской войны, но народные комиссары ухитрились и без всякой войны и сопротивления уморить в 1930‐е гг. миллионы человек. Придя к власти после обстрела гаубицами Московского Кремля, политику разгрома Церкви они начали с размахом тогда, когда им никто ещё толком не сопротивлялся. Можно представить, что бы они натворили, если бы были уверены в отсутствии сопротивления. Генерал Дроздовский и другие «белые», для которых он был образцом, напомнили, что Россия не даст себя пустить без сопротивления на растопку пожара мировой революции.

Может сложиться впечатление, что соратники слишком идеализировали личность своего командира — изучение документов показывает, что это был нервный, обидчивый, чрезвычайно высоко ценивший себя как носителя великого дела, временами своевольный человек и это сказывалось на его полководческих качествах. Но для идеализации были все основания — в Дроздовском был тот священный огонь, который только и оправдывал борьбу «белых», огонь, зажигавший сердца других.

Всякая гражданская война есть ужасное разделение нации. Но всё-таки гражданская война в России была борьбой тех, кто верил в то, что и страна и народ «растворятся» в мировой революции — «красных», и тех, кто верил в единую и неделимую Россию, сохранение и возрождение русского народа — «белых».

В мае 1918 года М. Г. Дроздовский принял участие в газетной полемике о мотивах, толкающих русских офицеров идти служить в Красную армию. Небольшая статья, ставшая бескомпромиссным манифестом антибольшевизма, чрезвычайно показательна для собственной идеологии Дроздовского.

«Отнюдь не патриотизм, не стремление к единой и Великой Руси толкнуло офицеров в ряды красногвардейцев и красноармейцев, ибо для всех ясно, что большевизм и именно только советская власть явилась главным, почти единственным фактором расчленения России; большевистские совершенно неприемлемые формы жизни, проводимые теперь в центре России, оттолкнули от неё области, в которых власть комиссародержавия удалось свергнуть, и что именно поддержкой комиссаров, попытками продлить агонию их власти сильнее вколачиваются расчленяющие Россию клинья, углубляется процесс самоопределения. Смешно искать объединения Руси поддержкой большевизма.

Если, вступая в ряды ленинских воителей, офицеры, внеся туда тень порядка, хотя немного продлят агонию умирания красной армии, то этим они совершают одно из роковых преступлений момента.

Оставим лучше красные слова, — их цену мы узнали тяжким опытом; не верим мы также фиговым листкам и не считаем отнюдь ни петроградских, ни московских офицеров — мальчиками несмышлеными, не ведающими, что творят.

И если отдельные, единичные офицеры, вступающие в красные ряды по особым соображениям, которых мы здесь не касаемся, и там творят великое русское дело, то вся масса ленинских офицеров не во имя родины и патриотизма, не в защиту неделимой России пошла туда, а из эгоистических мотивов — сохранить свою жизнь и здоровье от гонений, в поисках, где безопасней и ради права на сытое и беззаботное, хорошо оплачиваемое житье.

Большевизм — это смертельный яд для всякого государственного организма и по отношению к комиссарии не остается никакой другой политики, кроме войны или отчуждения. И если они, ваши офицерские круги, г. Накатов, действительно патриоты, так пусть же свергнут и скорее большевистскую власть, установят как угодно правовой порядок и пусть тогда спрашивают: „како веруеши“.

Но совсем уже странно сравнение офицеров, идущих под интернациональным красным флагом, с добровольцами, осененными трехцветным знаменем „всея Руси“, которое так дорого нам. Кроме этого знамени, у нас не осталось ничего, даже клочка своей земли для наших могил, но тем сильнее наша любовь к нему, тем непреклоннее воля в борьбе. Большевизм лишил нас отечества, народной гордости, и мы объявили ему за то беспощадную борьбу на смерть, а не на жизнь. И пока мы не свергнем власти комиссаров, мы не вложим своего меча в ножны; и если не казачьи шашки скрестятся с красноармейскими, то уж, во всяком случае, скрестятся с их штыками наши добровольческие штыки; но никогда и никогда не назовем мы большевистское оружие „братским“.

Мне хотелось бы, чтобы все ясно поняли мою мысль: пока царствуют комиссары, — нет и не может быть России, и только когда рухнет большевизм, мы можем начать новую жизнь, возродить своё отечество. Это наш символ веры.

Не мщение, а государственная необходимость ведет нас по пути борьбы; мы знаем меру ответственности, и если вождям и деятелям большевизма нет ни прощенья, ни пощады, то рядовым борцам, отрекшимся во имя родины от прежних преступных заблуждений, мы найдем место в наших рядах. Пусть забудут они свой мелкий эгоизм, подчинят свои классовые интересы патриотизму, и мы сумеем тогда забыть, как бы то ни было трудно, все перенесенные оскорбления и все испытанные мучения…

Через гибель большевизма к возрождению России — вот наш единственный путь, и с него мы не свернем. Кто поддерживает комиссарскую „армию“, тот не защищает, а губит Россию, тот враг нам, враг до конца.

Бесполезны здесь лукавые изъяснения — они не обманут никого».

Основу идеологии «красных» составлял антипатриотизм, пролетарский интернационализм, основу идеологии «белых» — патриотизм. И в этом смысле нельзя, глядя из сегодняшнего дня, сказать, что у каждого была «своя правда».

Чтобы страна и народ выжили, нужно, чтобы классовая правда была подчинена правде национальной. Совсем скоро это признали и большевики, и заговорили о патриотизме и даже повесили одного из вождей «белых» — генерала П. Краснова в 1945 году за то, что он патриотизма не проявил и встал на сторону немцев (из-за пронемецкости Краснова у Дроздовского был с ним конфликт ещё в апреле 1918 г.). Так что правда и добродетель тут была все-таки одна, — правда и добродетель жертвенной любви к России. Этого свойства Михаилу Гордеевичу Дроздовскому было не занимать.

И тем обидней, что столетие его кончины оказалось вообще незамеченным обществом. Ему нет памятников, не было ни мемориальных мероприятий, ни заметного числа статей в прессе. У нас полно памятников Чапаеву, Фрунзе, Дзержинскому, многим другим, иногда прямо-таки анекдотичным персонажам с «красной» стороны. Но на Дроздовского почему-то даже за 25 лет без коммунизма меди не нашлось. Между тем, люди с пламенным патриотическим сердцем, способные на решительные действия «вопреки всему», каковым был генерал Дроздовский, нужны России в любые времена.

Что читать о генерале Михаиле Дроздовском:

1) Абинякин, Р. М. Генерал-майор М. Г. Дроздовский // Белое движение. — Т. 1. — М.: АСТ, 2017;

2) Бондаренко, Вячеслав. Михаил Дроздовский. «Как ни мрачно — борьба до конца» // Бондаренко, Вячеслав. — М.: Молодая Гвардия, 2018;

3) Ген. М. Г. Дроздовский. Дневник. — М.: Вече, 2018;

4) Ген. А. В. Туркул. Дроздовцы в огне. — М.: Вече, 2018;

5) Дроздовский и дроздовцы. [сб. матер. / ред. и сост. Р. Г. Гагкуев]. — М.: Посев, 2006;

6) Шишов, А. В. Генерал Дроздовский. Легендарный поход от Ясс до Кубани и Дона. — М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2012.

Александр Колчак

Последний правитель России

Имя и память выдающегося полярного исследователя, флотоводца и верховного правителя России в 1918–1920‐м годах попали в ту же ловушку, что и память царственных мучеников, злодейски убитых в Екатеринбурге.

Александр Васильевич Колчак (1874–1920) никогда не был осужден — ни легитимным судом России, ни даже советским судом. Решение предать его смерти принял «Иркутский военно-революционный комитет» («ВРК»), то есть группа самозванцев, не имевшая никакого юридического статуса даже в рамках конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики (РСФСР), принятой большевиками в 1918 году. Не было комедии суда, наподобие той, какую разыграли полутора годами позднее в отношении барона Р. фон Унгерна-Штенберга, А. В. Колчаку не был зачитан приговор, которого и не было. Его вместе с премьером В. Н. Пепеляевым просто убили на берегу Ангары и сбросили тела под лёд.

А. Колчак, строго говоря, и не мог быть расстрелян официально, по советскому закону, так как, на тот момент, в РСФСР была официально отменена смертная казнь. По этой причине председатель Совета народных комиссаров (Совнаркома — СНК) РСФСР В. Ленин отдал приказ заместителю председателя Революционного военного совета Республики (РВСР) Э. Склянскому об убийстве А. Колчака, которое надлежало свалить на никому не подчиняющиеся местные власти.

«Пошлите Смирнову (РВС‐5) шифровку: [шифром] Не распространяйте никаких вестей о Колчаке, не печатайте ровно ничего, а после занятия нами Иркутска пришлите строго официальную телеграмму с разъяснениями, что местные власти до нашего прихода поступили так под влиянием угрозы Каппе-ля и опасности белогвардейских заговоров в Иркутске. Ленин. [Подпись тоже шифром.] Беретесь ли сделать архинадёжно?» (РГАСПИ [Российский государственный архив социальнополитической истории]. — Ф. 2. — Оп. 1. — Д. 24362. — Л. 1)[30].

Реввоенсовет 5‐й армии направил Иркутскому ревкому телеграмму: «Ввиду движения каппелевских отрядов на Иркутск и неустойчивого положения советской власти в Иркутске настоящим приказываю вам: находящихся в заключении у вас адмирала Колчака и председателя Совета министров Пепеляева с получением сего немедленно расстрелять. Об исполнении доложить»[31].

В. Ленин предпочел свалить убийство официального главы Российского государства, признанного де-юре Королевством Сербов, Хорватов и Словенцев и де-факто всеми бывшими союзниками России в Первой мировой войне и рядом других стран, на криминальную группу самозванцев, именуемую «Иркутским ВРК», лишь бы у этой расправы не было никаких юридических концов и всё вышло «архинадёжно».

Иными словами, со стороны самогó большевистского руководства дело выступало именно в качестве «архинадёжного» убийства руками третьих лиц, без всяких признаков законности. Председатель Совнаркома относился к вопросу вполне цинично.

Это должно было бы означать, что по закону Российской Федерации А. Колчак должен числиться убитым. В отношении его смерти, так же как в отношении смерти царской семьи и убитых с нею лиц, должно быть начато расследование об убийстве, установлена группа лиц, к нему причастных, и вынесена правовая оценка. Собственно, это единственный законный способ исследования данного вопроса.

Однако вместо этого российское правосудие идет по другому пути. Под давлением лоббистских групп коммунистических активистов оно начало «отказывать в реабилитации» А. В. Колчаку, который в ней с юридической стороны не нуждается. Мало того, российские по форме и коммунистические по содержанию суды начали выносить антиправовые решения о мнимой виновности Колчака в репрессиях. А потому другие суды, как Смоленский суд в Санкт-Петербурге, начали выносить другие антиправовые решения, постановив убрать мемориальную доску в честь выдающегося полярника, именно на основании его «нереабилитированности». И на том же основании дело об убийстве Колчака попало в категорию дел «не реабилитированных жертв политических репрессий», доступ к которым исследователям закрыт.

Эта абсурдная и антиправовая коллизия может быть устранена только одним способом. Необходимо, чтобы Следственный Комитет возбудил дело об убийстве А. В. Колчака, установил обстоятельства и круг причастных к преступлению, и закрыл на этом вопрос, поскольку привлечь виновных к уголовной ответственности, увы, невозможно. Но возможно дать убийству надлежащую правовую оценку — Колчак не был убит в ходе боевых действий, не был репрессирован даже по советскому закону; единственный вопрос который следовало бы выяснить: идет ли речь просто об убийстве, совершенном группой лиц по предварительному сговору, или же об убийстве военнопленного (то есть довольно тяжком военном преступлении)?

При этом никакие политические оценки Колчака ни за, ни против, в контексте данной процедуры привлекаться или выноситься не должны. Их следует оставить общественному мнению и свободной дискуссии в СМИ, общественных движениях, законодательных собраниях и т. д. Попытки наследников Ленина навязать всему российскому обществу негативную оценку Колчака только потому, что эта оценка была прописана в учебниках, по которым училось старшее поколение, совершенно недопустимы.

Особенно цинично в данном контексте звучат попытки необольшевиков указывать на «белый террор», в котором, якобы, был виновен Колчак, как на причину его посмертной политической диффамации. Даже некоторые российские суды в этом контексте постановляли, что памятники могут сооружаться только людям с «безупречной репутацией», к каковым Колчак (в отличие, к примеру, от Дзержинского, не говоря уж о Ленине и Сталине) не относится.

Прежде всего, понятие «белого террора» является пропагандистской фикцией. Этим термином большевистская печать начала называть любые действия любых противников большевизма — будь то индивидуальные убийства, совершенные эсерами, массовые восстания против «красной» власти, репрессии в «белом» тылу и т. д. Эти действия не объединяет в «белый террор» ни субъект, ни объект, ни общая идеология. В то время как красный террор был вполне ясной и открыто провозглашаемой большевиками политикой, суть которой состояла в уничтожении «классового врага», тем или иным путем сопротивляющегося или могущего сопротивляться большевизму.

Посмотрим на толстую книгу Ильи Ратьковского «Хроника белого террора в России»[32]. В этом сочинении под «белый террор» подверстаны самые разнородные явления, не только боевые потери «красных» частей, но и, к примеру, преступления… германских войск, петлюровцев или деяния белорусского сепаратиста Булак-Балаховича, прославившегося, в числе прочего, «арестом Юденича».

Даже если бы мы согласились признать достоверными все приведенные в этой книге факты (а весомая их часть при проверке оказывается большевистскими пропагандистскими «фейками», авторскими натяжками для «нагона веса»), мы не обнаружим никаких следов классового террора, террора против больших социальных групп. Все акты террора с «белой» стороны, приведённые И. Ратьковским, — это явления политической борьбы, связанные непосредственно с необходимостью захвата и удержания власти, с обстоятельствами военных действий, с местью и военной ненавистью.

Эти действия не объединяет в «белый террор» ни субъект, ни объект, ни общая идеология. В то время как «красный» террор был вполне ясной и открыто провозглашаемой большевиками политикой, суть которой состояла в уничтожении «классового врага», тем или иным путем сопротивляющегося или могущего сопротивляться большевизму. Нет никаких свидетельств существования у «белых» машины террора, хотя бы отдаленно напоминавшей большевистскую ВЧК.

На такую «основу» автор пытается натянуть некий приказ адмирала А. В. Колчака от 23 марта 1919 года, который, якобы, был передан генерал-лейтенантом В. В. Артемьевым генералу С. Н. Розанову. Приказ, конечно, в любом случае не мог бы говорить о существовании у «белых» политики террора: он относился к одному вполне конкретному эпизоду борьбы «красных» в «белом» тылу — Енисейскому восстанию.

Содержание документа таково: «Возможно скорее, решительнее покончить с енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже жестокими мерами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживающего их. В этом отношении пример Японии в Амурской области, объявившей об уничтожении селений, скрывающих большевиков, вызван, по видимости, необходимостью добиться успехов в трудной партизанской борьбе. Во всяком случае, в отношении селений Кияйское, Найское должна быть применена строгая мера. Я считаю, что способ действий должен быть примерно таковым:

1. В населенных пунктах надлежит организовать самоохрану из надежных жителей.

2. Требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали, уничтожали всех агитаторов или смутьянов.

3. За укрывательство большевиков, пропагандистов и шаек должна быть беспощадная расправа, которую не производить только в случае, если о появлении этих лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей войсковой части, а также о времени ухода этой шайки и направления её движения было своевременно донесено войскам. В противном случае на всю деревню налагать денежный штраф, руководителей деревни предавать военно-полевому суду за укрывательство.

4. Производить неожиданные налеты на беспокойные пункты и районы. Появление внушительного отряда вызывает перемену в настроении населения. <…>

7. Для разведки, связи пользоваться местными жителями, беря заложников. В случае неверных и несвоевременных сведений или измены заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать… Всех способных к боям мужчин собирать в какое-нибудь большое здание, содержать под надзором и охраной на время ночевки, в случае измены, предательства — беспощадная расправа»[33].

В «приказе» упоминались наказания укрывающих большевиков деревням (денежный штраф!) и предлагалось ввести институт заложничества для случаев использования местных жителей для разведки и связи. В случае измены, заложников предполагалось расстреливать.

Ничего сопоставимого с «красным» институтом всеобщего заложничества, когда в конце января 1919 года Великие князья Павел Александрович, Дмитрий Константинович и Николай и Георгий Михайловичи были расстреляны в отместку за убийство «фрайкором» в Германии Карла Либкнехта и Розы Люксембург, здесь, конечно, и в помине нет.

Однако источниковедческий разбор показал, что никакого «приказа Колчака» в природе попросту не существовало и перед нами классический источниковедческий фантом. Ратьковский ссылается на работу Гагкуева и Цветкова «Красный и белый террор» где документ без заглавия и без подписи опубликован как «Выдержки из приказа Колчака» с архивным шифром: «ГАРФ [Государственный архив Российской Федерации]. — Ф. 827. — Оп. 10. — Д. 105. — Л. 126». Однако никаких фото в публикации нет и, что конкретно находится по этому шифру, совершенно не ясно.

Позднее публикатор В. Ж. Цветков подтвердил историку В. Г. Хандорину: «Собственно это не приказ, не указ и тем более не закон, а некое „повеление“ Колчака, который я брал у Гуревича, Гуревич в „Воле России“ ссылался на Колосова»[34]. Итак, эсер В. Я. Гуревич, в прошлом член экономического совещания при А. В. Колчаке, в эсеровском еженедельнике «Воля России» приводит цитату из Е. Е. Колосова (борца с Колчаком).

«Весной 1919 г. мне был доставлен „Приказ“ начальника гарнизона гор. Енисейска пор. Толкачева от 3 апреля за № 54, в котором пор. Толкачев опубликовал полученную им от командующего войсками иркутского военного округа ген. Артемьева телеграмму, датированную 23 марта за № 0175–632. Так как эта телеграмма представляет собою чрезвычайно интересный исторический документ, то я привожу её здесь полностью. В ней передавались непосредственные распоряжения и инструкции адмир. Колчака, как подавлять крестьянские восстания. Ген. Артемьев телеграфировал об этом пор. Толкачеву, подавлявшему восстание в Енисейске»[35].

Как видим, Е. Колосов, являющийся первоисточником всех мнимых публикаций мнимого приказа А. Колчака, сам тоже не видел своими глазами ни распоряжений А. Колчака, ни даже распоряжений генерала В. Артемьева. Всё, что ему было известно — это приказ гарнизонного начальника поручика Толкачева, чей приказ и был возведен с помощью подгонок и фальсификаций в «Приказ Колчака о Белом Терроре». Какие из распоряжений Толкачева восходят к Колчаку, какие к Артемьеву, а какие являются его собственным творчеством, мы покамест судить не можем. Все предположения Колосова о характере распоряжений Колчака остаются на его совести систематического борца с «верховным правителем» России.

Весьма любопытно, что современные публикаторы пропустили два пункта толкачевского приказа, которые, конечно, значительно меняют представление об общем его характере.

«5. В подчиненных вам частях установить суровую дисциплину и порядок. Никаких незакономерных действий, грабежей, насилий не допускать. С уличенным расправляться на месте, пьянство искоренять, пьянствующих наказывать, отрешать, карать.

6. Начальников, не умеющих держать вверенные им части на должной высоте, отрешать, предавая военно-полевому суду за бездействие власти».

Итоги обсуждения мнимого «приказа Колчака» подводит В. Г. Хандорин:

«Как показало расследование историков, в тексте распоряжения, переданного по телеграфу 20‐го (а не 23‐го) марта от имени А. В. Колчака военным министром Н. А. Степановым командующему Иркутским военным округом генералу Артемьеву, ни о каких заложниках речи не шло. Речь о заложниках появляется в передаче этого распоряжения со своими дополнениями самим Артемьевым генералу Розанову телеграммой от 23 марта. Именно в этой редакции его воспроизвёл как якобы распоряжение самого Колчака (и тоже от 23 марта) известный просоветский историк П. А. Голуб сначала в своей статье в 2003 г., а затем и в монографии в 2010 г.; у него, в свою очередь, эту ссылку позаимствовали и редакторы некоторых сборников документов. Однако проведённое историками расследование показало, что по этой единственной архивной ссылке на данный документ как на „приказ Колчака“, впервые приведённой Голубом и заимствованной у него другими авторами, такого документа нет»[36].

Итак, единственная «законодательная основа» мнимого «белого террора» оказалась при ближайшем рассмотрении источниковедческим фантомом.

«Красный» террор (проводившийся первые месяцы большевизма на деле — вспомним цареубийство, расправу с Ярославским восстанием и т. д.) был провозглашен большевиками в официальных документах. 2 сентября 1918 года Яковом Свердловым было подписано обращение Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) о «красном» терроре: «Рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и её агентов». Это решение было закреплено постановлением СНК от 5 сентября 1918 года, подписанным наркомюстом Д. Курским, наркомвнудел Г. Петровским и управделами СНК В. БончБруевичем. Постановление так и называлось «О красном терроре» и содержало декларацию: «Обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью».

Иными словами, «красный» террор существовал как провозглашенный государственно-правовой факт, «белый террор» был вычитан из советских газет. При этом существенно разнилась не только форма, но и суть репрессивной политики, проводившейся «красными» и «белыми». Репрессии «белых» были направлены на конкретных лиц, которые рассматривались как «красные» активисты или сочувствующие им. Несомненно, среди этих репрессий были и выходившие за строгие правовые рамки и, возможно, несправедливые по сути. Но «белая» репрессивная политика, в том числе проводившаяся правительством Колчака, была направлена против конкретных лиц, групп лиц, в крайнем случае, малых групп (если верить распространяемым советской печатью утверждениям о том, как «белые» «сплошь перепороли» ту или иную деревню — а каждое такое утверждение нуждается в проверке).

«Красный» террор с самого начала лежал вне контекста индивидуальной или даже групповой вины. В его основе лежал концепт классовой борьбы. Репрессиям — расстрелу, взятию в заложники, принудительному труду — должны были быть подвергнуты все представители «эксплуататорских классов», независимо не только от своих конкретных контрреволюционных действий, но даже и независимо от отношения к советской власти. Ни нейтралитет, ни даже лояльность «классового врага» от расправы не спасали. «Белым», разумеется, не могло бы прийти в голову «взять в заложники всех рабочих» какого-то города. «Красные» применяли этот прием сплошь и рядом. Именно в результате классовой природы «красного» террора соотношение жертв двух репрессивных политик, «красной» и «белой», по подсчётам современных демографов, оказалось 4:1. То есть на одного убитого не на поле боя «белыми» приходятся четверо убитых не на поле боя «красными».

Разумеется, совершенно абсурдны указания на «белый террор» со стороны политической силы, которая никогда так и не осудила «красного» террора. Если коммунисты на самом деле осуждают любой террор, то они сами же и должны возглавить ленинопад: первыми потребовать вынести мумию из мавзолея; переименовать многочисленные улицы, названные в честь знаменитых инициаторов и участников этого террора — Ленина, Свердлова, Дзержинского; не проводить никаких постыдных акций вроде «двух гвоздик товарищу Сталину» и т. д. Но нет, террор со своей стороны они считают политически оправданным интересами «самозащиты народной власти».

Тем самым из лицемерной постановки необольшевиками вопроса о «терроре», за который, якобы, ответственен Колчак (но, получается, не ответственны ни Ленин, ни Свердлов), мы приходим к подлинному вопросу: о политической оценке той или другой стороны в гражданской войне.

Все притязания необольшевиков на принятие обществом их точки зрения строятся, прежде всего, на предположении, что раз они выиграли гражданскую войну, то потому все государственные учреждения современной России числятся восходящими к большевистским. Доходит до смешного — не так давно ухитрились отметить «Столетие российской археологии», разом перечеркнув все потрясающие достижения русских археологов в XVIII, XIX и начале ХХ столетия (так же как некогда были перечеркнуты и забыты достижения Колчака-полярника).

Однако институциональная зависимость современной России от советов — это болезнь, которую стоит стремиться вылечить, восстановив тысячелетнюю традицию русской государственности, а не гордиться ею. И в этом смысле Александр Васильевич Колчак, международно признанный Верховный Правитель России, остается, конечно, крайне неудобной для «красного» мифа фигурой. Российское государство, возглавлявшееся Колчаком, было признано де-юре Королевством сербов, хорватов и словенцев и де-факто странами Антанты. Для сравнения, советская власть впервые была юридически признана Латвией (ранее признававшей де-факто Колчака) 11 августа 1920 года. В советский период факт признания Латвией, вошедшей позднее в состав СССР, по понятным причинам был не слишком удобен, поэтому цепочка признаний в официальной версии начиналась с Афганистана, который сделал это в 1921 году (будучи, однако, сам, по сути, непризнанным государством).

Иными словами, причина «особой» ненависти необольшевиков именно к адмиралу Колчаку состоит в том, что он был правителем максимально легитимного в возможных тогда условиях государственного образования на территории, разрушенной революцией и изменой Российской Империи. Если Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин (так и не вступивший официально в должность Верховного Правителя), Н. Н. Юденич, П. Н. Врангель были лидерами движения сопротивления большевизму, то А. В. Колчак был именно официальным главой Российского государства.

Приняв власть лишь после убийства законного государя, Колчак не был ни узурпатором, ни самозванцем, но являлся хранителем государственного суверенитета России и был достаточно деятелен в этом качестве, последовательно отстаивая принцип Единой и Неделимой России, добиваясь уважения её прав в качестве правопреемницы Российской Империи и в роли страны-победительницы в Первой мировой войне. Именно это создавало то неудобство в его отношениях с внешними силами, которое и привело к предательской выдаче его «красным» в январе 1920 года. Слишком многие силы в мире были заинтересованы в том, чтобы Российское государство вовсе прекратило своё существование.

Именно из этого предательства очевидна ложь «красной» пропаганды, пытавшейся представить адмирала в качестве «ставленника интервентов». Та напористость, с которой большевизм внедрял в сознание последующих поколений частушки про «правителя Омского» в «мундире английском», связана была с необходимостью тотальной фальсификации общей картины хода гражданской войны в России. Эта фальсификация, признаем честно, удалась — до сих пор слишком многие наши современники искренне уверены в том, что гражданская война в России была обороной большевиками суверенитета молодой советской республики от натиска интервентов («комбинированные походы Антанты»).

В реальности большевики пришли в качестве ставленников военного противника России в Первой мировой войне — Германии, подписали позорный Брестский мир, переуступив врагу едва ли не треть европейской России, и до самого поражения немцев в ноябре 1918 года выступали в роли их фактических союзников. В. Ленин (сын немки, напомним) был чрезвычайно лоялен к Германии и аккуратен в исполнении обязательств вопреки даже недовольству проамериканской группы большевиков и эсеров, пытавшихся свергнуть его 6 июля 1918 года. Именно немцы и были действительными интервентами в ходе гражданской войны, действовавшими в согласии с большевиками.

Так называемая «интервенция» стран Антанты была точечным вмешательством союзников России в Первой мировой войне с целью недопущения захвата немцами и пронемецкими силами стратегических материалов в российских портах. Всерьёз заниматься свержением большевизма страны Антанты не были намерены и их помощь «белым», особенно после ноября 1918 года, была крайне ограниченной. Напротив, в 1919 году они пытались усадить Колчака за стол переговоров с большевиками на Принцевых островах.

Соответственно, никакими защитниками суверенитета России большевики не были — они были сателлитами Германии, сумевшими удержаться и после её падения (представим, для сравнения, что режиму Виши во Франции удалось удержаться после падения гитлеровской Германии и, мало того, расстрелять генерала Де Голля и прочих лидеров французского Сопротивления). И Колчак не был никаким пособником интервентов, напротив, он был защитником суверенитета и целостности Российского государства как члена международной антигерманской коалиции. Защитником, увы, проданным и преданным, и принявшим мученическую смерть за единую и неделимую национальную Россию.

Адмирал Колчак заслуживает от нас, потомков, самой доброй памяти.

Это был один из величайших полярных исследователей ХХ века, настоящий полярник. Результаты экспедиций на шхуне «Заря» в 1900–1902‐м гг. и Гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана (1910–1915 гг.), в которых Колчак был ключевой фигурой, главным гляциологом, имели огромное научное и геополитическое значение — исследование и перевод под суверенитет России арктических островов, исследование ледового режима Северного Морского пути, отработка ледокольных плаваний. Результаты экспедиций могли бы быть ещё более значительными, если бы не систематическое забвение их результатов вследствие слепой ненависти к Колчаку. В частности, катастрофа парохода «Челюскин» в 1933 году могла бы и не случиться, если бы были своевременно учтены выполненные Колчаком исследования ледового режима арктических морей.

Это был отважный и умелый воин, великолепный артиллерист и настоящий ас минной войны, проявивший себя и на море, и на суше во время русско-японской войны в ходе обороны Порт-Артура и нанесший немалый урон германскому флоту на Балтике во главе минной дивизии Балтфлота. Соотношение немецких и русских потерь на Балтике, благодаря минной войне Колчака, было 3,4:1. Приняв командование Черноморским флотом, Колчак сразу же загнал столь досаждавшие доселе немецкие крейсеры «Бреслау» и «Гебен» за Босфор, затем смог заминировать сам пролив и начал готовиться к десантной операции по занятию Константинополя, сорванной революцией. «Ни одно неприятельское судно больше не появлялось на Чёрном море». Не обошлось, впрочем, и без трагедии — стал жертвой взрыва (вероятнее всего немецкая, не без соучастия революционеров, диверсия) флагман «Императрица Мария», — эта трагедия была как бы предвестием дальнейших ужасов революции.

Колчак был верным слугой России и престола, при известиях о мятеже в столице разославший своим подчиненным телеграмму: «Приказываю всем чинам Черноморского флота и вверенных мне сухопутных войск продолжать твёрдо и непоколебимо выполнять свой долг перед Государем Императором и Родиной». Удалось ему также сбить накал революционных страстей на флоте. Фактически Колчак, единственный из первостатейных русских военачальников, не соблазнился в феврале-марте 1917 года прямым или косвенным соучастием в военном заговоре против монархии и именно незапятнанность его «грехом Февраля» и сделала для него возможным с чистой совестью принять служение Верховного Правителя России.

Это был мужественный защитник идеи Русской государственности: и в дни революционного распада, призывавший к восстановлению дисциплины (именно за это ставший неугодным Временному правительству); и во время гражданской войны, когда он возглавил попытку её (Русскую государственность) воссоздать. О том, что эта попытка была, во многом, успешной, признавал сам Ленин, когда он выступал «без пропаганды»: «Довольно неумно порицать Колчака только за то, что он насильничал над рабочими и даже порол учительниц за то, что они сочувствовали большевикам. Это вульгарная защита демократии, это глупые обвинения Колчака. Колчак действует теми способами, которые он находит… Колчак держится тем, что, взявши богатую хлебом местность, — называется ли он Колчак или Деникин, мундиры разные, сущность одна, — он там разрешает свободу торговли хлебом и свободу восстановления капитализма»[37], — говорил вождь большевиков в мае 1919 года. Иными словами, Колчак был занят восстановлением на подчиненной ему территории законности, нормальной экономики и государственности.

К сожалению, несмотря на крупные успехи, одержать победу Колчаку не удалось. Слишком сильны были центростремительные силы (например, прорыв колчаковского фронта большевиками предопределил мятеж «Украинского куреня имени Тараса Шевченко»), слишком слаба была дисциплина. При этом Колчаку приходилось опираться на менее населенные и транспортно менее связанные регионы Сибири, Урала и Заволжья, причем население вело себя как пассивный потребитель колчаковской нормализации, не стремясь жертвовать собой ради Отечества. Были, конечно, и исключения — достаточно вспомнить рабочие Ижевскую и Воткинскую дивизии или корпус Каппеля. Противостояли же Колчаку большевики, железом и кровью сковавшие перенаселенную Центральную Россию. Однако даже в этих условиях воины Колчака совершили немало славных подвигов и несли знамя белого движения с той же честью, что и Добровольческая Армия — вспомним Великий Сибирский Ледяной поход генерала Каппеля.

Видный антибольшевистский политик Н. И. Астров откликнулся на известие о гибели адмирала Колчака, ещё не зная всех подробностей трагедии, в частности того, что у Адмирала нет даже безымянной могилы, такими пронзительными стихами:

Памяти Адмирала Колчака

Мы — осколки России Великой

Нас немного осталось теперь.

Шли тайгой и пустынею дикой,

Где следа не оставит и зверь.

О России великой навеял

Нам тоску Иртыша синий вал —

Жгучей силой любви пламенея,

Нас на подвиг позвал Адмирал.

Брызги пены морской вспоминая

Над теченьем глухим Иртыша

Устремлялась к России больная

И великая в скорби душа.

Поднят в Омске рукой Адмирала

Флаг трехцветный — пол-Руси покрыл.

И с надеждой Россия взирала

На орлиный размах его крыл.

Ты уж был на вершинах свершений,

Видел взор адмиральский: «земля!»

Но стремленье враждебных течений

Сокрушило остов корабля.

Как когда-то по морю ты плавал

Взял ты к счастию родины румб,

Но у цели неведомый дьявол

Материк твой сокрыл, о Колумб!

Знал ты знанием вещим пророка

Что не вечно враждебное зло,

Ты повел свои рати к востоку —

Но предательство к смерти вело.

Пусть же знает иркутский застенок,

Что немногого смог он достичь:

Скрыли недра земли то, что бренно,

Но остался правителя клич.

Мы верны твоим славным заветам,

Их не смоет забвенья рука,

Клио[38] знаком священным, трехцветным,

Впишут в книгу времен Колчака.

Не стерпеть над отчизной насилий,

За отчизну и смерть ты приял,

Спи спокойно в безвестной могиле,

Незабвенный родной Адмирал![39]

Предательство и убийство адмирала Колчака были не просто предательством и убийством частного лица или вождя одной из групп в гражданской войне. Это было именно осознанное уничтожение символа Российской государственности — попытка уничтожить суверенитет исторической России. И потому память о Колчаке это не только память об учёном, воине, герое, но и вопрос государственного значения. И памятники ему должны стоять не только как борцу и жертве, но и как символу борьбы за Единую и Неделимую Россию, если мы и в самом деле хотим, чтобы она осталась единой и неделимой.

Что читать об Адмирале Колчаке:

1) Мельгунов, С. П. Трагедия адмирала Колчака. Кн. 1–2. — М.: Айрис-Пресс, 2004;

2) Плотников, И. Ф. Александр Васильевич Колчак: исследователь, адмирал, Верховный правитель России. — М.: Центрполиграф, 2002;

3) Хандорин, В. Г. Мифы и факты о Верховном правителе России. — М.: Общество развития русского исторического просвещения «Двуглавый орёл»; Издательство М. Б. Смолина (ФИВ), 2019;

4) Хандорин, В. Г. Национальная идея и адмирал Колчак. — М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2017.

Николай Гумилёв

Белая птица русской поэзии

«Иду в последний путь…»

В ночь на 26 августа 1921 года где-то на краю Ржевского полигона под Санкт-Петербургом чекисты выстроили своих жертв. Мужчины, женщины, профессора, офицеры, артисты, поэты. Изможденные и полуодетые, они стояли рядом с уже вырытой для них могилой. Вдруг раздался крик старшего над чекистами: «Поэт Гумилёв, выйти из строя!» Среднего роста человек в помятом черном костюме с некрасивой точно картофелина головой, и удивительно аристократичным лицом, на котором ещё не зажили следы чекистских побоев, докурил папиросу и ответил: «Здесь нет поэта Гумилёва, здесь есть офицер Гумилёв».

После недолгой паузы раздались выстрелы. «А крепкий тип этот ваш Гумилёв, редко кто так умирает», — услышал чью-то реплику руководивший расстрелом особоуполномоченный секретно-оперативного управления ВЧК Яков Агранов.

Может быть, последний рассвет Гумилёва выглядел именно так. Скорее всего — перед нами ещё одна из окружавших жизнь и смерть Гумилёва легенд. А таковых было множество при недостатке достоверной информации. Мы лишь недавно узнали точную дату расстрела. Нет полной уверенности в том, что нам известно место, где это случилось, и, тем более, никто не знает, где поэта закопали. Появился красивый апокриф: якобы извлеченные едва ли не из архивов ВЧК предсмертные стихи Гумилёва, в которых были такие строчки:

Я не трушу, я спокоен,

Я — поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным —

Знаю, сгустком крови чёрным

За свободу я плачу.

Если присмотреться внимательно, то не трудно заметить, что стихи написаны скорее в подражание раннему Гумилеву с его почти ребяческой интонацией. В последние годы поэт писал совсем иначе, без трогательных романтических банальностей, с несравнимо большим мастерством.

Зато другое свидетельство, практически, несомненно: оказавшийся на пару недель позже в тюремной камере на Шпалерной, филолог Георгий Стратановский, видел короткие строчки, нацарапанные огрызком карандаша на тюремной стене: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь. Н. Гумилёв».

Эта краткая надпись гораздо больше соответствует тому, что писал о своей смерти Николай Степанович Гумилёв (1886–1921), твердо, как и положено православному христианину, веривший в нелицеприятный и милосердный Божий Суд.

Биографии гениев русской поэзии чаще, чем какой-либо другой, заканчиваются пулями. Но и на этом фоне смерть Гумилёва была особенной — не абсурдная дуэль, не глупое самоубийство, не гибель на войне. Хотя каждым из перечисленных способов Гумилёв тоже едва не отправился на тот свет. Но Провидение его готовило к большему — поэт осмелился бросить открытый вызов кровавому большевистскому режиму и был убит, но не сломлен. Он умер святым мучеником русской поэзии, русской культуры, русской нации, восторжествовав над своими палачами.

Поэзия Божьего Суда

Гумилёв думал о смерти с самых юных лет. В стихотворении «Детство», описывая свои мальчишеские сражения с деревенскими сорняками, он писал так:

Я ребенком любил большие,

Медом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

Только, дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру, —

Сердце билось ещё блаженней,

И я верил, что я умру

Не один, — с моими друзьями.

С мать-и-мачехой, с лопухом.

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всём.

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

Смерть Гумилёв всегда представлял себе как Божий Суд. Не как атеистическое ничто, не оккультное слияние с блистающим абсолютом, не как блуждание призраков. Даже о любимых поэтами его времени перерождениях души он отзывался исключительно с иронией. Смерть для Гумилёва — это пришествие на Божий Суд, а Рай — это Рай православной церковной традиции.

Молодой Гумилёв верил в то, что он попадет в Рай. В 1915 году в шутливом тоне он писал, что апостол Пётр обязан впустить его в Рай, так как святые отцы укажут, что в догматах он был прям, святой Георгий удостоверит, что он отважно сражался с врагом, и хотя святой Антоний напомнит, что плоти своей поэт так и не смирил, святая Цецилия, покровительница музыки и поэзии, подтвердит, что сердцем он был чист.

В написанном в 1917 году во Франции и обращенном к «Синей Звезде», Елене Дю Буше, знаменитом стихотворении «Да, я знаю, я вам не пара», роковое пророчество о собственной смерти заканчивается тоже образом рая — не прибранного рая уверенных в своей предызбранности ко спасению протестантов, а истинного евангельского рая для возлюбивших Христа:

И умру я не на постели,

При нотариусе и враче,

А в какой-нибудь дикой щели,

Утонувшей в густом плюще,

Чтоб войти не во всем открытый,

Протестантский, прибранный рай,

А туда, где разбойник, мытарь

И блудница крикнут: вставай!

И вот последнее стихотворение Гумилева, его поэтический манифест, «Мои читатели», включенное в ставший посмертным сборник «Огненный Столп» в последний момент. В нём поэт гордо рассказывает о том, как его стихи учат мужчин быть мужчинами, учат отваге перед лицом опасности, боли и смерти. Здесь уже наивной уверенности в отверстых дверях Рая нет — есть спокойная готовность предстать перед Божьим судом.

Старый бродяга в Аддис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне чёрного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов.

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память мои стихи.

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, весёлой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Я не оскорбляю их неврастенией,

Не унижаю душевной теплотой,

Не надоедаю многозначительными намеками

На содержимое выеденного яйца,

Но когда вокруг свищут пули

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: я не люблю вас,

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелит взоры,

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю,

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно Его суда.

Вот за эту отважную устремленность к встрече с Богом Гумилёв и был, на самом деле, расстрелян чекистами на излете лета 1921 года.

Расстреляли его конечно не за участие в антибольшевистском подполье. Разумеется, он в нём участвовал, не мог не участвовать: каждый честный русский человек того времени не мог не участвовать так или иначе в сопротивлении. Так называемых «заговоров», в которых принимал участие Гумилёв, был не один, а гораздо больше. Но убили его не за это — полезным им людям большевики спускали с рук и не такое.

Гумилёва убили не за то, что он делал как подпольщик, а за то, что он говорил и делал вполне открыто. Поэт в послереволюционном Петрограде был своего рода символом сопротивления русской поэзии, русской культуры, наступлению убогой «пролетарской культуры» и сервильному приспособлению недавней революционной интеллигенции к большевикам. Он мешал молодым и старым поэтам следовать рекомендации Блока — «слушать музыку революции». Он нём говорили, что он «живым словом заменял убиенные большевиками журналы». Утверждали, что молодые люди, побывавшие на гумилёвских семинарах поэзии, навсегда погибли для пролетарской культуры.

Древних ратей воин отсталый

Впрочем, ещё до потрясений 1917 года Гумилёв представлял собой удивительное явление на фоне большей части тогдашней интеллигенции — последовательный монархист, строгий приверженец церковного православия, пламенный русский патриот, без колебаний ушедший добровольцем на войну, а в литературе — противник мистической туманности символизма, не терпевший презрения к реальной жизни и конкретным вещам.

Пока другие авторы «серебряного века» провозглашали себя «королями поэтов», Гумилёв осмелился быть поэтом королей.

«Гумилёв — один из самых независимых, изящных, вольных и гордых людей, каких только приходилось встречать… ему не чужды были старые, смешные ныне предрассудки: любовь к родине, сознание живого долга перед ней и чувства личной чести. И еще старомоднее было то, что он по этим трем пунктам всегда готов был заплатить собственной жизнью» — писал после убийства поэта Александр Куприн.

Поэт, воспевавший реальное, не картинное мужество и отвагу, Гумилёв считал поэзию не плетением словес, а неразрывным с жизнью, четким, строгим по форме высказыванием о вещах и смыслах. Он уделял слишком большое внимание форме и сам всегда был в форме — то в изысканном фраке и цилиндре, то форме унтер-офицера, а затем и офицера.

«Я традиционалист, империалист, панславист. Моя сущность истинно русская, сформированная православным христианством… Я люблю всё русское, даже то, с чем должен бороться, что представляете собой вы…» — говорил он в 1917 году анархисту, будущему активисту Коминтерна Виктору Кибальчичу (Виктору Сержу).

«Древних ратей воин отсталый» говорил он сам о себе и подчеркивал:

Я вежлив с жизнью современною,

Но между нами есть преграда,

Всё, что смешит её, надменную,

Моя единая отрада.

Победа, слава, подвиг — бледные

Слова, затерянные ныне,

Гремят в душе, как громы медные,

Как голос Господа в пустыне.

«Гумилёв совершенно „выпадает“ из русской интеллигенции; его высокий (и — надо добавить — практический, жизненный) идеализм не имеет ничего общего с традиционной интеллигентской „гражданственностью“: этой вечной игрой в оппозицию, с неизбежной демагогией и стадными инстинктами, жестоко высмеянными ещё Достоевским. Полное отсутствие стадного инстинкта — столь характерного для российского интеллигента-„оппозиционера“ — и отмечает ярче всего личность Гумилёва, его поэзию» — писал Евгений Вагин, один из участников русского христианского сопротивления коммунизму.

Гумилёв и своей жизнью и своими стихами противоречил насаждавшемуся уже тогда (и накрепко вбитому советской школой в подсознание последующих поколений) представлению о русской литературе и, в особенности, поэзии, как о форме подрывной деятельности, направленной против православия, самодержавия и народности.

В этом представлении, с которым приходится не без усилий бороться и по сей день, русская муза неслась стрелой от вольнодумных экспромтов Пушкина (консервативные, патриотические стихи великого поэта подчеркнуто игнорировались), через ложно приписываемую офицеру и патриоту Лермонтову русофобскую гнусь про мундиры голубые, к лицемерным заплачкам Некрасова: «…не ставь за каретой гвоздей, // чтоб, вскочив, накололся ребенок». Анекдот был в том, что этим барином, ездящим в карете с гвоздями от одного аристократического клуба до другого, был сам Некрасов.

И закономерный финал. «Пальнем-ка пулей в Святую Русь» — бандитская, буквально уголовная поэма Блока «Двенадцать» (меня ещё в школе поражал этот гимн бандитизму, который обязаны были изучать советские школьники) и какой-нибудь «левый марш» Маяковского: «Тише, ораторы, ваше / слово, товарищ маузер». Ну а дальше сплошное бездарное «Хорошо-с».

Конечно, была прямо противоположная линия, и она-то и была основная. Монархические и патриотические стихи Пушкина; Лермонтов, который учил нас в детстве слову «русский» — «русский бой удáлый, наш рукопашный бой». Славянофильская поэзия Хомякова и пламенные национальные стихи Тютчева о том, что «русского честим мы людоеда мы, русские, Европы не спросясь». Но к началу ХХ века эта национальная линия в русской поэзии практически зашла в тупик, затоптанная жаждавшей революции интеллигенцией.

Символизм: музыка революции

Эта жажда революции приобрела парадоксальную форму поэзии русского символизма. Символизм возник в «года глухие», как их называл Блок, то есть в эпоху подлинного национального расцвета России при Александре III, когда консерватизм восторжествовал над революцией, русские утверждались во всех сферах жизни, а страна сделала мощный индустриальный рывок. Казалось, что с революцией покончено вместе с последним повешенным террористом, каковым был Александр Ульянов, брат Ленина.

И вот на таком фоне и появилась поэзия, решительно отрицающая существующую действительность, то есть настоящую Россию, и зовущая в туманные и неопределенные лучшие миры, где вас встретит таинственная Незнакомка, Прекрасная Дама, то есть… Революция. Пусть она сегодня несбыточна, но однажды явится во всей своей красе.

Один из первых символистов большевик Николай Минский писал: «Лишь одно отринуть чувство не могу / Лишь одну святыню в сердце берегу — / возмущенье миром, богом и судьбой, / ужас перед ближним, страх перед собой». Константин Бальмонт уподоблял мир и Россию тюрьме: «Нас томительно стиснули стены тюрьмы, / Нас железное давит кольцо, / И как духи чумы, как рождения тьмы, / Мы не видим друг друга в лицо!» Валерий Брюсов был ещё откровенней: «Я действительности нашей не вижу, я не знаю нашего века. Родину я ненавижу. Я люблю идеал человека». Андрей Белый проклинал Россию: «Роковая страна, ледяная, проклятая железной судьбой» и заклинал её: «исчезни в пространстве, исчезни». В стихах Александра Блока вообще нет слова «русский», а Россия у него всегда с эпитетами типа «нищая», с «серыми избами».

Образцово-показательный текст создала как раз накануне революции 1905 года самый озлобленный из символистов — Зинаида Гиппиус. Здесь вечная ненависть революционной интеллигенции к исторической России доведена просто до абсолюта.

Страшное, грубое, липкое, грязное,

Жестко-тупое, всегда безобразное…

Рабское, хамское, гнойное, чёрное,

Изредка серое, в сером упорное,

Вечно лежачее, дьявольски косное,

Глупое, сохлое, сонное, злостное,

Трупно-холодное, жалко-ничтожное,

Непереносное, ложное, ложное!

Но жалоб не надо;

что радости в плаче?

Мы знаем, мы знаем:

всё будет иначе.

Все эти революционные порывы в духовном аспекте опирались на темную оккультную мистику, интерес к всевозможным сектам, типа хлыстовства, и откровенный сатанизм. Истины нет, тем более церковной православной истины нет — провозглашали символисты. Будущий член Российской (Всесоюзной) коммунистической партии (большевиков) — РКП-ВКП(б) — Валерий Брюсов провозглашал:

Неколебимой истине

Не верю я давно,

И все моря, все пристани

Люблю, люблю равно.

Хочу, чтоб всюду плавала

Свободная ладья,

И Господа и Дьявола

Хочу прославить я.

И это было ещё по-Божески, Господь назывался хотя бы наравне с дьяволом. Фёдор Сологуб заходил дальше: «Отец мой, дьявол», — кощунственно молился он. Вся поэзия Блока — это какие-то бесконечные лешие, домовые, черти, колдуньи, пополам с мистикой иллюминатов и розенкрейцеров. На этом фоне респектабельно выглядел знаменитый филолог Вячеслав Иванов, который хотел оживить духовную жизнь России вакханалиями в честь древнегреческого бога Диониса.

Основной миф символизма, по сути — манихейский миф об одинокой человеческой душе, которая погружена в грязную омерзительную материю, вырваться из которой можно только через мистический прорыв к Вечной Женственности, через явление загадочной Прекрасной Дамы; это миф именно об интеллигенте, который погружен в омерзительную Россию, вырваться из которой возможно только через мистический прорыв к Революции.

С абсолютным восторгом символисты встретили революционные потрясения 1905 года. Вспомним, как Константин Бальмонт захлебывался от ненависти к русской монархии в омерзительном стихотворении: «Наш царь». Подавление этой революции было для них страшной трагедией.

Вызов Гумилёва

И вот эту «музыку революции» и осмелился прервать Николай Гумилёв. Вся его увлекательная биография была наполнена как неосознанным, так и совершенно сознательным сопротивлением интеллигентской революционности и русофобии, преодолением мистической и словесной мути символизма.

Будучи настоящим борцом, пассионарием, если воспользоваться термином его сына Льва Николаевича, Н. Гумилёв сумел увлечь за собой множество молодых поэтов и создал не только литературное направление, «акмеизм», давшее наряду с ним самим таких гигантов как А. Ахматова и О. Мандельштам, но и настоящую поэтическую школу, преодолевшую многие пороки символизма.

И лицо русской поэзии в ХХ веке, причём как антисоветской, так и советской, определялось этой гумилёвской школой многие десятилетия. Когда Георгий Иванов в эмиграции писал: «Я за войну, за интервенцию, я за царя хоть мертвеца, российскую интеллигенцию я презираю до конца», — он был учеником Гумилёва. И когда Эдуард Багрицкий писал: «Нас водила молодость в сабельный поход, нас бросала молодость на кронштадтский лед», — он тоже по мере сил подражал Гумилёву.

Н. Гумилёв был не только поэтом, он был ещё и системообразующим явлением в русской поэзии ХХ века. Её точкой опоры. И, конечно, сыграл бы в ней ещё большую роль, если бы его не убили.

Его жена, его земная и поэтическая супруга Анна Ахматова выразила трагедию русской культуры начала ХХ века в таких замечательных стихах, обращаясь к библейскому образу из 129 псалма — de profundis, из глубины.

De profundis… Мое поколенье

Мало меду вкусило. И вот

Только ветер гудит в отдаленьи,

Только память о мертвых поет.

Наше было не кончено дело,

Наши были часы сочтены.

До желанного водораздела,

До вершины великой весны,

До неистового цветенья

Оставалось лишь раз вздохнуть…

Две войны, мое поколенье,

Освещали твой страшный путь.

Русская культура была подбита на взлете, тогда, когда она была готова дать такой расцвет, что рядом бы осталась только Древняя Греция классической эпохи. Но вместо вздоха под музыку революции раздались выстрелы. Под «двумя войнами» Ахматова зашифровала от советской цензуры именно революцию.

Гумилев был одним из тех, чья судьба была прервана на взлете, именно тогда, когда, как единодушно отмечали современники, он становился из выдающегося и даже великого поэта просто невероятным.

Колдовской ребенок

Лучшую биографию Николая Гумилёва написал он сам — это удивительное стихотворение «Память». Любое жизнеописание, так или иначе, останется лишь комментарием к этим строкам.

Только змеи сбрасывают кожи,

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребенок,

Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака,

Вот кого он взял себе в друзья,

Память, Память, ты не сыщешь знака,

Не уверишь мир, что то был я.

«Колдовской ребенок» родился 3(15) апреля 1886 года. Его отец, сын священника Степан Яковлевич Гумилев, был военно-морским врачом, дослужился до статского советника и прав личного дворянства. После отставки работал в страховом бизнесе, игравшем важную роль в эту эпоху великой русской индустриализации. Помимо прочего, это значило, что он мог обеспечить сыну хорошее образование в Царском Селе, где преимущественно жили Гумилевы.

Унизительной нищеты Коля никогда не знал, хотя в разных непростых обстоятельствах оказывался, но в основном по своей воле заграницей. Но такая обеспеченность отнюдь не сделала его барчуком — когда революция отобрала всё, Гумилев оказался способен прокормить свою большую семью своим литературным трудом. Гумилев принадлежал к тому высшему среднему классу индустриальной России, которому было что терять с революцией и у которого было чувство прочного места в жизни.

Мать поэта, Анна Николаевна, была столбовой дворянкой из рода Львовых, оплетшего своими клановыми связями Бежецкий уезд Тверской губернии. В конечном счёте, Гумилевым досталась родовая усадьба Львовых в Слепневе и они там проводили каждое лето вплоть до большевистской революции, когда подначенные большевиками крестьяне усадьбу разграбили. Дом Гумилева разделил судьбу пушкинских усадеб, разграбленных и сожженных тогда же.

Одно из самых пронзительных гумилевских патриотических стихотворений посвящено именно старым усадьбам как средоточию национального поэтического духа.

Дома косые, двухэтажные,

И тут же рига, скотный двор,

Где у корыта гуси важные

Ведут немолчный разговор.

В садах настурции и розаны,

В прудах зацветших караси,

— Усадьбы старые разбросаны

По всей таинственной Руси…

Порою крестный ход и пение,

Звонят вовсе колокола,

Бегут, — то значит, по течению

В село икона приплыла.

Русь бредит Богом, красным пламенем,

Где видно ангелов сквозь дым…

Они ж покорно верят знаменьям,

Любя своё, живя своим…

О, Русь, волшебница суровая,

Повсюду ты своё возьмешь.

Бежать? Но разве любишь новое

Иль без тебя да проживешь?

По своим корням Гумилёв не мог не сформироваться настоящим русским консерватором, который не любит новое и живет своим.

К этому родовому фундаменту прибавилось ещё и влияние Учителя, директора Николаевской гимназии в Царском Селе Иннокентия Анненского, замечательного филолога-классика, глубокого знатока античности и прекрасного поэта. Он берет под свое крыло троечника-рифмоплета. Когда за гумилевские безобразия подростку в очередной раз грозило исключение, Анненский бросался за него в бой с неотразимым аргументом: «Это всё правда, господа, но ведь он же пишет стихи».

Восприятие Анненским революции выразилось в одной реплике, брошенной им бунтарской молодёжи, заявившейся в гимназию в красных рубахах: «Я бы советовал вам не носить красной рубахи». «Почему?» «Красная рубаха — одеяние палача». Этот палач-краснорубашечник потом появится в одном из величайших стихотворений Гумилёва — «Заблудивийся трамвай».

Другие царскосельские впечатления тоже делали из Гумилёва антиреволюционера. Он активно посещал салон Коковцевых, где пересекался со знаменитым публицистомнационалистом Михаилом Меньшиковым и ехидным консервативным критиком Виктором Бурениным.

Когда в 1905 году началась революция и 17 октября у царя шантажом вырвали «Высочайший манифест об усовершенствовании государственного порядка», то одна радостно приветствующая революцию дама попросила Гумилёва написать по случаю знаменательного празднества что-то в её альбом. И Гумилев написал… одно из самых убийственно саркастичных антиреволюционных стихотворений в русской поэзии.

Захотелось жабе чёрной

Заползти на царский трон,

Яд жестокий, яд упорный

В жабе черной затаен.

Двор смущенно умолкает,

Любопытно смотрит голь,

Место жабе уступает

Обезумевший король.

Чтоб спасти свои седины

И оставшуюся власть

Своего родного сына

Он бросает жабе в пасть.

Жаба властвует сердито,

Жаба любит треск и гром.

Пеной черной, ядовитой

Всё обрызгала кругом.

После, может быть, прибудет

Победитель темных чар,

Но преданье не забудет

Отвратительный кошмар.

Конквистадор

В том самом 1905 году выходит первый поэтический сборник девятнадцатилетнего Н. Гумилёва — «Путь конквистадоров».

Я конквистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду.

Гумилёв идеально совпал с эпохой европейской поэзии, в которой на рубеже XX–XXI веков начинается мощный подъём неоромантизма. В Великобритании Роберт Льюис Стивенсон и Редьярд Киплинг, во Франции — Эдмон Ростан с его «Сирано де Бержераком». Шпаги, каравеллы, пираты, бурные моря и таинственный восток.

Большая часть поэзии Гумилева в количественном отношении — это неоромантика, которая сегодня многим кажется несколько наивной. Пусть так, ведь эти стихи писал, в сущности, мальчишка, но мальчишка с огромным даром, мальчишка страстно увлеченный, и имеют значение не общие места, а как раз своеобразие.

Кто такие конкистадоры? Это воины испанской католической империи, империи очень консервативной, это воины Христа, несшие крест в новооткрытые языческие земли. И Гумилёв пишет именно о конквистадорах, рыцарях, королях, императорах.

И напротив, романтические враги испанской империи и вообще порядка и государственности — пираты у Гумилева не представлены. Знаменитые гумилевские «Капитаны» посвящены не пиратам, а открывателям новых земель — Колумб и Да Гама, Кук и Лаперуз… И там нет анархической романтики, напротив — есть поэзия подавления бунта.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель.

Чья не пылью затерянных хартий, —

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Когда Гумилёв между строк упоминает флибустьеров, он именует их «королевскими псами», то есть опять же связывает с монархией.

Хотя Гумилёв не избежал общих для его эпохи увлечений мистикой и оккультизмом, характерно то, что это была за мистика. Он подпал под влияние доктора Папюса — тот утверждал, что создал мистический рыцарский орден мартинистов для защиты христианских государей от языческих демонов Востока, которые стоят за революционерами и безбожниками. Папюс даже встретился с царской семьей и поклялся, что мартинисты будут защищать её до последнего вздоха. И, кстати, в этом обещании он не был шарлатаном — Папюс умер при загадочных обстоятельствах в октябре 1916 года, на фронте Первой мировой войны, куда пошел добровольцем.

И тогда же, в октябре 1916 года, заговор против русской монархии начал приобретать конкретные формы.

Мир без царя

Оказаться в мире без царя — самая страшная судьба, которая может только постигнуть человека, особенно мужчину и воина. Ещё в 1909 году Гумилев пишет страшное пророческое стихотворение «Воин Агамемнона».

Смутную душу мою тяготит

Странный и страшный вопрос:

Можно ли жить, если умер Атрид,

Умер на ложе из роз?

Всё, что нам снилось всегда и везде,

Наше желанье и страх,

Всё отражалось, как в чистой воде,

В этих спокойных очах.

Манит прозрачность глубоких озер,

Смотрит с укором заря.

Тягостен, тягостен этот позор —

Жить, потерявши царя!

Пророческий дар Гумилева вообще ужасает: он иногда угадывал события не только своей жизни, но и космического масштаба, например в 1917 году написал, что в созвездии Змея вспыхнула новая звезда, и только в 1970‐е астрономы обнаружили эту звезду. В 1918 году ему пришлось пережить страшный день, когда пророчество из «Воина Агамемнона» сбылось. Вспоминает Ирина Кунина: «Внезапно на нас налетел оголтело орущий мальчишка-газетчик: „Убийство Царской Семьи в Екатеринбурге!“ Гумилёв рванулся и бросился за газетчиком, схватил его за рукав, вырвал из его рук страничку экстренного выпуска, прислонился ко мне, точно нуждаясь в опоре. Подлинно, он был бел, и казалось — еле стоял на ногах. Гумилёв опустил левую руку с газетой, медленно, проникновенно перекрестился, и только погодя, сдавленным голосом сказал: „Царствие Им небесное. Никогда им этого не прощу“. <…> Кому им? Конечно, большевикам».

Монархизм Гумилева был безусловен — он любит и конкретных монархов, и монархию как принцип. «Он был убежденным монархистом, — вспоминал переводчик Гюнтер. — Мы часто спорили с ним; я мог ещё верить, пожалуй, в просвещенный абсолютизм, но уж никак не в наследственную монархию. Гумилев же стоял за неё». Так что выбор из всего доступного тогда богатого набора мистических увлечений именно консервативного монархического мистицизма был для поэта очень показателен.

Ахматова. «Ты научила меня верить в Бога и любить Россию!»

К своему романтически-оккультному периоду Гумилёв потом относился насмешливо:

И второй… Любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь — его подруга,

Коврик под его ногами — мир.

Он совсем не нравится мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

В наследство от общения с масонами Гумилёву достается стремление к созданию крепких организаций, восторг перед духом средневековых цехов, к которым возводили себя масонские ложи. Время от времени в его стихах мелькают мастера, архитекторы, зодчие, вершащие таинственное дело.

Однако всё, что мы знаем о его биографии, говорит о том, что с реальным масонством и оккультизмом поэт развязался очень быстро, скорее всего, даже не получив никаких посвящений. Он отправляется в Париж, в Сорбонну, чтобы изучать магию, и там очень быстро в оккультизме разочаровывается и возвращается к традиционному христианству.

Большую роль в этом сыграла любовь всей его юности, с которой он создал величайший в истории брак поэтов: Анна Ахматова. Чтобы поздравить юную царскосельскую гимназистку Аню Горенко с днем рождения, Коля Гумилёв пробрался в Собственный сад Её величества и нарвал там в оранжерее свежих лилий. На реплику «Ещё один букет» он обиженно ответил: «Это цветы императрицы».

Отношения Гумилева с Ахматовой были мучительными. Некрасивая худая девочка из неприкаянной семьи, где вечно все со всеми были не в ладах, она была истеричной, колючей, жила в мире странных фантазий, где причудливо чередовались восторженная мистика и сумасшедший эротизм. Порой она, чтобы оскорбить и унизить неотвязного поклонника, наговаривала на себя совершенно чудовищные вещи — и он, потрясенный, выйдя из её дома в Севастополе, обнаруживал себя без копейки денег в Египте, на последние деньги плыл в Марсель, а оттуда, с группой паломников на угольном транспорте добирался до Парижа. Это, впрочем, говорит об уровне связанности тогдашнего мира, который, видимо, больше никогда не будет достигнут. В какой-то момент несчастная любовь доводит Гумилева до самоубийства — в Булонском лесу в Париже он принимает цианистый калий, но… доза оказывается слишком большой, яд не усваивается, и юный поэт чудом остается жив.

Но у Ахматовой, — такой Анна Горенко взяла псевдоним для своих стихов, была удивительная черта: абсолютное неприятие какого-либо оккультизма, твёрдая, абсолютно непоколебимая, с элементами бабьего простодушия православная вера и столь же непоколебимая пламенная любовь к России.

Эти два чувства она пробудила и в своём вечном друге Николае Гумилёве. «Ты научила меня верить в Бога и любить Россию!» — подчеркивал поэт во время очередного бурного объяснения.

Акмеизм: поэзия столыпинской реакции

Вернувшийся из Парижа в Санкт-Петербург, разорвавший с оккультизмом и декадентством, Николай Гумилёв ясно осознает свое призвание — развернуть русскую поэзию от туманной революционной иррациональности символизма к четкости, трезвости, вещности, к приятию жизни и мира, что на политическом уровне приведет и к приятию России как она есть. На смену прикидывающейся Прекрасной Дамой кровавой «незнакомке» — революции — должна прийти любимая и родная своя Россия, как часть реального и живого мира, в котором есть яростное кипение жизни, есть экзотика (как в обожаемой им Африке), есть место и человеку, с его земной любовью и есть место Богу, важнейшее из всех. С такой программой Гумилёв вступает в дискуссию с символистами.

Вместе с единомышленником, художественным критиком Сергеем Маковским, он основывает журнал «Аполлон». В этом названии заключалась целая программа. Фридрих Ницше создал миф о борьбе в древнегреческой культуре двух начал — тёмного, иррационального, буйного начала, связанного с вакханалиями бога Диониса, и светлого, рационального, связанного с четкостью и красотой форм бога Аполлона. Символисты во главе со своим духовным лидером Вячеславом Ивановым проповедовали дионисийство.

Вот как рассуждал дионисиец Вячеслав Иванов: «Все формы разрушены, грани сняты, зыблются и исчезают лики, нет личности. Белая кипень одна покрывает жадное рушенье вод. В этих недрах чреватой ночи, где гнездятся глубинные корни пола… область двуполого, мужеженского Диониса. Эта область поистине берег „по ту сторону добра и зла“».

«Иванов, — замечал Гумилев, — как и все символисты, верит в того бога, в которого он сам хочет верить, А я просто поверил в Бога, вот и всё».

В стихотворении «Потомки Каина» Гумилёв вскрывает саму сущность символистского демонизма.

Он не солгал нам, дух печально-строгий,

Принявший имя утренней звезды,

Когда сказал: «Не бойтесь вышней мзды,

Вкусите плод и будете, как боги».

Для юношей открылись все дороги,

Для старцев — все запретные труды,

Для девушек — янтарные плоды

И белые, как снег, единороги.

Но почему мы клонимся без сил,

Нам кажется, что Кто-то нас забыл,

Нам ясен ужас древнего соблазна,

Когда случайно чья-нибудь рука

Две жердочки, две травки, два древка

Соединит на миг крестообразно?

Символизм, как уже было сказано ранее, — это поэзия интеллигентской тоски по революции, в результате которой «всё будет иначе». Разумеется, недопустимо сводить поэзию только к политике, но именно в русской поэзии предреволюционных десятилетий политический компонент был чрезвычайно велик: от прямых революционных агиток — «Наш царь Цусима» К. Бальмонта, до изделий более тонких, вроде «Девушка пела в церковном хоре» А. Блока, выражавшего, по сути, ту же мысль, что и Бальмонт, но с куда бóльшим изяществом. Был разработан целый эзопов язык, который искусно применяли и в публицистике, и в прозе, и в поэзии, чтобы, избегая репрессий, пропагандировать революцию.

И значительная часть поэтического языка символистов была политическим языком.

Иногда политический характер образности символистов они вскрывали сами, с предельной откровенностью, — например Валерий Брюсов, которого как поэта, кстати, Гумилёв считал своим учителем, но совершенно не разделял его убеждений. В написанном в 1911 году стихотворении «К моей стране» Брюсов сперва описывает «недвижимый, на смерть похожий черный сон», то есть стабильную жизнь страны при самодержавии. Потом её пробуждает «гул Цусимы» и страна «вспомнила восторг победы». Поскольку никаких внешних побед в этот период Россия не одержала, то ясно, что речь идет о смуте 1905 года — убийствах сановников и полицейских, поджогах дворянских усадеб, мятежах на броненосцах и вырванном всем этим конституционном манифесте, в котором интеллигенция и видела свою главную победу. Затем будущий член ВКП(б) печалится о том, что «ветры вновь оледенили разбег апрельских бурных рек», то есть революция была подавлена и наступила так называемая «столыпинская реакция». Но он надеется, что наступит май и снова всё хлынет (и Брюсов в этом смысле не ошибся — хлынуло, и он ещё успел написать оды Ленину).

Но первоначально и в самом деле казалось, что революция подавлена навсегда, а главное — её мерзости и кровь оттолкнули от неё наиболее разумную часть интеллигенции. В 1909 году вышел сборник «Вехи», ведущую роль в котором играли бывшие марксисты Петр Струве, Николай Бердяев, Сергей Булгаков, а также философ Семен Франк и литературовед Михаил Гершензон. Авторы призывали интеллигенцию одуматься и перестать поджигать пламя революции, в которой она же первая и сгорит, вместе с культурой. Интеллигентов призывали заняться положительным делом: строить культуру, а не бороться с государством. Интеллигенции пора преодолеть свое состояние «полупросвещения» и усвоить весь багаж мировой культуры, а не несколько революционных кричалок.

Выход журнала «Аполлон» и появление акмеизма совпали с этим «веховским» поворотом в сознании русской интеллигенции. Журнал тоже призывал знакомиться со всей мировой культурой, а не только с кричалками, а акмеизм призывал обратиться к реальному миру, а не к революционным фантазиям. Хотя у нас нет никаких свидетельств о знакомстве Гумилёва с «Вехами», но эта тема попросту не могла пройти мимо него. «Вехи» при нём обсуждали и он наверняка их обсуждал. Другое дело, что для убежденного монархиста и консерватора Гумилёва разочарованные недавние революционеры были недостаточно радикальны в своём разрыве с революционными традициями интеллигенции. В идейном смысле созданный Гумилёвым акмеизм был «веховской» поэзией.

Очень важный для Гумилёва тезис — обращенность акмеизма к тому, что уже сбылось и состоялось, вместо того, чтобы разжигать себя грезами и фантазиями о несбыточном и иных мирах. Имеет значение не несбыточное, а сбывшееся. Духовная реальность — ангелы и Бог — это то, что стоит за вещами и выше вещей, а не туманные иные миры. Гумилёв вполне мог бы, полемизируя с символистами, перефразировать Столыпина: «вам нужны великие потрясения, нам нужна великая реальность».

Новое направление, которое охватило и живопись, и архитектуру, а в поэзии приобрело имя акмеизма, выбрало аполлоновский путь — путь света, ясности, четкости форм, путь разума и приятия мира. Там, где у символистов всё прах и тлен, у Гумилёва и других акмеистов — цветение жизни:

И, всегда желая иного,

На голодный жаркий песок

Проливает снова и снова

И зеленый и красный сок.

С сотворенья мира стократы,

Умирая, менялся прах,

Этот камень рычал когда-то,

Этот плющ парил в облаках.

Убивая и воскрешая,

Набухать вселенской душой,

В этом воля земли святая,

Непонятная ей самой.

Беседуя с первым примкнувшим к его направлению Сергеем Городецким, Гумилев подчеркивал: «Нужно отстаивать в России мужественно твердый и ясный взгляд на мир».

Акмеисты развивали своеобразную теорию поэтического адамизма: на мир нужно смотреть глазами Адама, увидевшего его красоту впервые в райском саду и нарекшего всем растениям и животным их имена. Литературовед Константин Мочульский так резюмировал поэтическую позицию акмеизма: «Символизм считал мир своим представлением, а потому Бога иметь не был обязан». Акмеизм поверил, и всё отношение к миру сразу изменилось. Есть Бог, значит, есть и «иерархия в мире явлений», есть «самоценность» каждой вещи. Этика превращается в эстетику и все: словарь, образы, синтаксис отражают эту радость обретения мира — не символа, а живой реальности. Всё получает смысл и ценность: все явления находят свое место: всё весомо, всё плотно. Равновесие сил в мире — устойчивость образов в стихах. В поэзии водворяются законы композиции, потому что мир построен. Дерзания мифотворцев и богоборцев сменяются целомудрием верующего зодчего: «Бог показывается из своего творения, поэт дает самого себя».

Наряду с журналами «Аполлон» и «Гиперборей» Гумилёв создает «Цех поэтов» — почти формальную организацию, подражающую средневековым цехам, в котором учили писать стихи и поддерживали молодых поэтов. Огромное число тех, кто составил славу русской поэзии, прошли через школу Гумилева.

В акмеистском лагере собрались самые разные авторы. И Ахматова, с её тонкими эротическими переживаниями. И сын торговцев кожей из черты оседлости Мандельштам, с его любованием высотами мировой культуры. И славянофил Городецкий, любитель сказов и былин, введший в поэзию Николая Клюева и Сергея Есенина. И запредельно скандальный эстет Михаил Кузмин. И угловатый резкий Георгий Иванов. Но всех их объединяла любовь к жизни в её конкретности и сложности.

«Русский символизм направил свои главные силы в область неведомого. Попеременно он братался то с мистикой, то с теософией, то с оккультизмом, — писал Гумилев в одной из полемических статей. — Непознаваемое, по самому смыслу этого слова, нельзя познать… все попытки в этом направлении — нецеломудренны. Вся красота, всё священное значение звезд в том, что они бесконечно далеки от земли и ни с какими успехами авиации не станут ближе. Бедность воображения обнаружит тот, кто эволюцию личности будет представлять себе всегда в условиях времени и пространства. Как можем мы вспоминать наши прежние существования (если это не явно литературный прием), когда мы были в бездне, где мириады иных возможностей бытия, о которых мы ничего не знаем, кроме того, что они существуют? Ведь каждая из них отрицается нашим бытием и в свою очередь отрицает его. Детски-мудрое, до боли сладкое ощущение собственного незнания, — вот то, что нам дает неведомое… Всегда помнить о непознаваемом, но не оскорблять своей мысли о нём более или менее вероятными догадками — вот принцип акмеизма».

Сбывшееся, реализовавшееся в истории, тем самым отрицает всё несбывшееся. Исторический факт не дает раствориться тому, что есть, в тумане бесконечных возможностей. Если символизм, декадентство, а вслед за ними и современный постмодернизм заявляют: «Это есть то, а ещё то, а ещё и вот то», то акмеисты с их реалистическим консерватизмом подчеркивали: «Это есть это, то есть то, и вместе им не сойтись». Это была не любовь к несбыточному, а любовь к сбывшемуся.

Поэзия символистов, как уже подчеркивалось ранее, была пронизана мироотрицанием, через которое просвечивало, прежде всего, революционное отрицание исторической России и стремление её уничтожить. Акмеизм, если использовать политологические ярлыки, был «поэзией столыпинской реакции». То есть того мощного духовного, культурного и экономического подъёма, который испытала Россия, когда преодолела революционную смуту, как тогда надеялись, — навсегда. Расцветала экономика, появилась уверенность в завтрашнем дне, люди начали ценить русскую жизнь и историю как они есть. «И мечтаю я, чтоб сказали / О России, стране равнин: / — Вот страна прекраснейших женщин / И отважнейших мужчин».

Центральная идея акмеизма — это идея конкретной вещи, которая прекрасна, самоценна и входит в иерархию других богосотворенных вещей, обращенную к ортодоксально понимаемому Богу. Это идея была обращена к людям, принявшим историческую Россию, отвергшим революционность, сделавшим ставку на самостоятельность и самоценность индивида. И здесь, при всей рискованности таких сопоставлений, трудно не увидеть некоторое созвучие с идеальным «столыпинским крестьянином-единоличником».

Гумилёв никогда не тяготел к лубочности в изображении России, нет у него и стихотворной политической публицистики. При этом он был замечательным публицистом и литературным критиком в прозе. Ему принадлежит гениальное определение сущности русской культуры, данное в статье о поэзии Николая Клюева. Практически лучшее из возможных определений, примиряющее славянофилов и их великого оппонента Константина Леонтьева: «Славянское ощущение светлого равенства всех людей и византийское сознание золотой иерархичности при мысли о Боге».

Его образы России получаются предельно вещными, как в посвященном Бежецку стихотворении «Городок» обобщенный образ конкретной русской жизни, любимой Гумилёвым.

Над широкою рекой,

Пояском-мостом перетянутой,

Городок стоит небольшой,

Летописцем не раз помянутый.

Знаю, в этом городке —

Человечья жизнь настоящая,

Словно лодочка на реке,

К цели ведомой уходящая.

На базаре всякий люд,

Мужики, цыгане, прохожие, —

Покупают и продают,

Проповедуют Слово Божие.

В крепко-слаженных домах

Ждут хозяйки белые, скромные,

В самаркандских цветных платках,

А глаза все такие темные.

Губернаторский дворец

Пышет светом в часы вечерние,

Предводителев жеребец —

Удивление всей губернии.

А весной идут, таясь,

На кладбище девушки с милыми,

Шепчут, ластясь: «Мой яхонт-князь!»

И целуются над могилами.

Крест над церковью взнесен,

Символ власти ясной, Отеческой,

И гудит малиновый звон

Речью мудрою, человеческой.

Достаточно сравнить эту нежность к старой России, живущей под отеческой властью, с неприязненно пасмурными стихами Блока, чтобы ощутить разницу.

Или стихотворение «Туркестанские генералы», воспевающее былых строителей империи:

Под смутный говор, стройный гам,

Сквозь мерное сверканье балов,

Так странно видеть по стенам

Высоких старых генералов.

Приветный голос, ясный взгляд,

Бровей седеющих изгибы

Нам ничего не говорят

О том, о чём сказать могли бы.

И кажется, что в вихре дней,

Среди сановников и денди,

Они забыли о своей

Благоухающей легенде.

Они забыли дни тоски,

Ночные возгласы: «к оружью»,

Унылые солончаки

И поступь мерную верблюжью;

Поля неведомой земли,

И гибель роты несчастливой,

И Уч-Кудук, и Киндерли,

И русский флаг над белой Хивой.

Забыли? Нет! Ведь каждый час

Каким-то случаем прилежным

Туманит блеск спокойных глаз,

Напоминает им о прежнем.

— «Что с вами?» — «Так, нога болит».

— «Подагра?» — «Нет, сквозная рана». —

И сразу сердце защемит

Тоска по солнцу Туркестана.

В этих стихах любовь Гумилёва к русской имперской старине удивительно органично сочетается с любовью к экзотике востока и дальним странствиям, выразившейся в его многократных путешествиях по Африке.

Гумилёв и Африка: певец Черной Империи

Гумилёва часто сравнивают с англичанином Редьярдом Киплингом, совсем глупые авторы называют его подражателем англичанина, поумнее — говорят о роднящем их обоих империализме, культе силы белого человека, строителя империи, покоряющего неведомые просторы и живущих на них дикарей. Однако это крайне поверхностное сопоставление.

Киплинг был журналистом, никогда не участвовал ни в каких войнах, а по Британской империи передвигался исключительно по контролируемым англичанами местам и не без комфорта. Многие из его стихов, как знаменитое «Бремя белых» — это блистательная рифмованная публицистика.

Гумилёв поэтической публицистики не писал вообще, даже жаль. Он забирался в самые глухие дебри Восточной Африки, далеко за пределы не только российской, но и вообще какой-либо власти. Он был настоящий воин и охотник, десятки раз рисковавший жизнью.

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка,

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

При этом никаким певцом колониальной империи Гумилёв не был. Единственная империя, которую он прославляет в Африке — это Эфиопия, Абиссинская империя, возникшая как раз благодаря тому, что древний христианский народ, эфиопы, решился противостоять итальянским колонизаторам.

Негус Менелик II получил неожиданную поддержку из России. В 1894 году в Эфиопию прибыл казачий есаул Николай Степанович Леонтьев, который оказал огромную помощь Менелику в организации армии и налаживании сопротивления итальянцам. Именно благодаря советам Леонтьева абиссинцы выиграли у итальянцев решающую битву при Адуа в 1895 году, на десятилетия гарантировав свою независимость. В следующем году он организовал доставку в Эфиопию из России 30 000 винтовок и 5 тысяч сабель. Понятно, что такая огромная партия оружия могла быть отправлена только с согласия высшей русской власти, которая была уверена, что сильная, тяготеющая к православию африканская империя будет добрым другом России.

Русские военные советники помогали Менелику в строительстве империи и дальше. Гусарский корнет Александр Булатович стал первым европейцем, пересекшим эфиопскую провинцию Каффа, а затем помогал негусу в его войнах с итальянцами и непокорными племенами. Булатович, автор прекрасной книги «С войсками Менелика II» был предметом восхищения Гумилёва, который старался повторить его путь.

Стихи Гумилёва об Африке — не колониалистские, а совсем напротив, направленные против колониальной агрессии итальянцев, и весьма кровожадные.

Носороги топчут наше дурро,

Обезьяны обрывают смоквы,

Хуже обезьян и носорогов

Белые бродяги итальянцы…

Кто добудет в битве больше ружей,

Кто зарежет больше итальянцев,

Люди назовут того ашкером

Самой белой лошади негуса.

Гумилёв первый раз оказался в Абиссинии в 1909 году. Подлинные причины и силы, которые его туда привели, остаются до сих пор загадочными. Часто высказываются предположения, что поэт был связан с работавшей все эти годы в Абиссинии русской разведкой. Ничего невозможного в этом нет, но доказать тут что-либо трудно.

Гумилёв побывал на приеме у престарелого негуса Мене-лика II, подружился с Евгением Сениговым, военным и художником, перешедшим на эфиопскую службу русским, занимавшим крупную должность в провинции Каффа. Это он «старый бродяга в Аддис-Абебе» из стихотворения «Мои читатели».

Вместе с Сениговым Гумилев принимал участие в подавлении мятежа мусульманских сомалийских племен.

Завтра мы встретимся и узнаем,

Кому быть властителем этих мест.

Им помогает чёрный камень,

Нам — золотой нательный крест.

Пишущий об Африке Гумилёв, конечно, имперский поэт. Но поет он не европейские колониальные империи, а самобытную африканскую Абиссинскую Империю. Он показывает драму эфиопской истории, когда страна христианских поэтов и богословов превратилась в воинственную суровую империю.

Абиссинец поет, и рыдает багана,

Воскрешая минувшее, полное чар;

Было время, когда перед озером Тана

Королевской столицей взносился Гондар.

Под платанами спорил о Боге ученый,

Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,

Живописцы писали царя Соломона

Меж царицею Савской и ласковым львом.

Но, поверив Шоанской изысканной лести,

Из старинной отчизны поэтов и роз

Мудрый слон Абиссинии, негус Негести,

В каменистую Шоа свой трон перенес.

В Шоа воины хитры, жестоки и грубы,

Курят трубки и пьют опьяняющий тэдж,

Любят слушать одни барабаны да трубы,

Мазать маслом ружье, да оттачивать меч.

Харраритов, Галла, Сомали, Данакилей,

Людоедов и карликов в чаще лесов

Своему Менелику они покорили,

Устелили дворец его шкурами львов.

Снова Гумилёв оказывается в Африке в 1913 году, на сей раз с официальной экспедицией от Петербургской Академии Наук, для которой собирает этнографическую коллекцию.

Эту коллекцию Гумилёва можно увидеть в Кунсткамере и сегодня.

Есть музей этнографии в городе этом

Над широкой, как Нил, многоводной Невой,

В час, когда я устану быть только поэтом,

Ничего не найду я желанней его.

Я хожу туда трогать дикарские вещи,

Что когда-то я сам издалека привез,

Чуять запах их странный, родной и зловещий,

Запах ладана, шерсти звериной и роз.

В этой экспедиции с Гумилёвым происходили удивительные встречи. В частности, он встретил бога. Именно воплощением бога Джа считает экзотичная религия растафарианцев императора Эфиопии Хайле Селассие. У самого императора, впрочем, разрешения на такое отождествление не спрашивали. Тогда будущий негус носил имя — рас Тэфэрѝ Мэконнын — и был губернатором провинции Харар. Он тепло принял поэта и Гумилёв сделал фотографии и самого раса и его супруги.

Удивительно, но факт: оба участника встречи были убиты коммунистами с разницей в полвека. В 1974 году император Хайле Селассие был свергнут в результате коммунистического переворота и вскоре убит, а Эфиопия погрузилась на дно кровавой гражданской войны и свирепого голода.

Ни о каком «бремени белых» в духе Киплинга у Гумилёва не может идти и речи. Он, конечно, видит, все беды и безрассудства Африки, но надеется как раз на попечение Божие, а не на белых колонизаторов.

Оглушенная ревом и топотом,

Облеченная в пламя и дымы,

О тебе, моя Африка, шёпотом

В небесах говорят серафимы.

И твоё раскрывая Евангелье,

Повесть жизни ужасной и чудной,

О неопытном думают ангеле,

Что приставлен к тебе, безрассудной.

Про деянья свои и фантазии,

Про звериную душу послушай,

Ты, на дереве древнем Евразии

Исполинской висящая грушей.

Единственное издевательское и могущее показаться расистским стихотворение Гумилева, где негры прямо сравниваются с обезьянами, «Либерия», написано уже после большевистской революции, в рамках незавершенного поэтом проекта стихотворной географии. Оно посвящено стране, основанной в XIX веке выходцами из США и подражавшей американским порядкам.

И сюда же на каменный скат

Пароходов толпа быстроходных

В девятнадцатом веке назад

Принесла не рабов, а свободных.

Видно, поняли нрав их земли

Вашингтонские старые девы,

Что такие плоды принесли

Благонравных брошюрок посевы.

Адвокаты, доценты наук,

Пролетарии, пасторы, воры, —

Всё, что нужно в республике, — вдруг

Буйно хлынуло в тихие горы.

Расселились… Тропический лес,

Утонувший в таинственном мраке.

В сонм своих бесконечных чудес

Принял дамские шляпы и фраки.

— «Господин президент, ваш слуга!» —

Вы с поклоном промолвите быстро,

Но взгляните: черней сапога

Господин президент и министры.

И вот финал этого стихотворения действительно абсолютно неполиткорректен:

То повиснув на тонкой лозе,

То запрятавшись в листьях узорных,

В темной чаще живут шимпанзе

По соседству от города чёрных.

По утрам, услыхав с высоты

Протестантское пение в храме,

Как в большой барабан, в животы

Ударяют они кулаками.

А когда загорятся огни,

Внемля фразам вечерних приветствий,

Тоже парами бродят они,

Вместо тросточек выломав ветви.

Европеец один уверял,

Президентом за что-то обижен,

Что большой шимпанзе потерял

Путь назад средь окраинных хижин.

Он не струсил и, пёстрым платком

Скрыв стыдливо живот волосатый,

В президентский отправился дом,

Президент отлучился куда-то.

Там размахивал палкой своей,

Бил посуду, шатался, как пьяный,

И, неузнана целых пять дней,

Управляла страной обезьяна.

Однако если присмотреться внимательно, это стихотворение не расистское, а антиамериканское.

Обезьянами оказываются те африканцы, которые подражают американской моде на цилиндры, трости и дамские шляпы, которые играют в демократию — президента и министров. Гумилёв высмеивает экспорт в Африку либерального американизма: «адвокаты, доценты наук, пролетарии, пасторы, воры». Этот обезьяний американизм убивает настоящую душу Африки, где должны быть империи негусов, ашкеры, добродушная магия правителя Галла.

«Либерия» — это не расистское, не антиафриканское; это — антилиберальное и антизападническое стихотворение в защиту самобытности африканской цивилизации. Как и часто у Гумилёва оказавшееся пророческим — именно Либерия в ХХ веке продемонстрировала одну из самых стыдных моделей африканского пути развития — гражданские войны, коррупция, хаос, нищета…

Ну и ещё, конечно, это стихотворение антикоммунистическое и антиреволюционное. Самозванцы-шимпанзе, играющие в республику чёрных пролетариев — это большевики с их «пролеткультом». Сатира в данном случае довольно прозрачна.

И снова жуть от пророчеств Гумилёва. Стихотворение «Сахара».

И, быть может, немного осталось веков,

Как на мир наш, зелёный и старый,

Дико ринутся хищные стаи песков

Из пылающей юной Сахары.

Средиземное море засыпят они,

И Париж, и Москву, и Афины,

И мы будем в небесные верить огни,

На верблюдах своих бедуины.

И когда, наконец, корабли марсиан

У земного окажутся шара,

То увидят сплошной золотой океан

И дадут ему имя: Сахара.

И в самом деле, столетие спустя Средиземное Море и Париж уже засыпало. И Москву тоже засыпало, правда, песком не из Сахары, а из Кызылкума.

Дело величавое войны

Гумилёв вернулся из Африки в сентябре 1913‐го, а в июле 1914‐го началась Первая мировая война, которую он встретил с большим патриотическим подъёмом и немедленно записался вольноопределяющимся в армию.

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это, или кто другой

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею нетронутую грудь.

В конце сентября 1914 года Гумилёв был назначен в лейб-гвардии уланский полк, действовавший на не самом победоносном направлении, в Восточной Пруссии и Польше. Тем не менее и там было немало славных ратных дел — главной задачей кавалерии была разведка и обеспечение соприкосновения между собой пехотных частей. Кавалеристы были тем цементом, который скреплял русскую армию на бескрайних просторах, её глазами и ушами. В декабре 1914 года Гумилёв повышен до ефрейтора и удостоен первого Георгиевского креста за храбрость — за участие в рискованной разведке.

Гумилёв воевал не ради поэтического вдохновения или политического жеста и не ради поиска приключений. Он воевал потому, что считал это долгом перед Царем и Отечеством и своим призванием мужчины. Ещё менее он стремился быть поэтом-пропагандистом. Но вдохновение к нему на войне приходило. Он пишет прекрасные прозаические «Записки кавалериста» и дает одну из замечательнейших поэтических зарисовок повседневности войны, изображенной в акмеистической манере, как русский сельский пейзаж в разгар полевых работ.

Как собака на цепи тяжелой,

Тявкает за лесом пулемет,

И жужжат шрапнели, словно пчелы,

Собирая ярко-красный мед.

А «ура» вдали — как будто пенье

Трудный день окончивших жнецов.

Скажешь: это — мирное селенье

В самый благостный из вечеров.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,

Как у тех, что молят и скорбят,

Их сердца горят перед Тобою,

Восковыми свечками горят.

Но тому, о Господи, и силы

И победы царский час даруй,

Кто поверженному скажет: «Милый,

Вот, прими мой братский поцелуй!»

В этом стихотворении наиболее наглядно видно, как в принципе устроен гумилёвский поэтический мир. Сперва зарисовка с натуры, описание конкретных вещей, потом духовное измерение, духовный план этих вещей — Бог, усмотренный за вещами и через вещи, и, наконец, прямая молитва и афористическая декларация нравственного и философского принципа. Это тот иерархически организованный космос, который характерен для православного, традиционного взгляда на мир.

В тяжелый 1915 год, когда Германия обрушилась на Россию всей своей мощью, а некомпетентность начальства привела к великому отступлению русской армии, которое завершилось только тогда, когда государь энергично взял командование и управление войной в свои руки, Гумилёв вновь проявил себя героем. Кавалеристы теперь прикрывали отход русской армии, сдерживая немецкое наступление на Буге. Героизм уланов был массовым, на них пролился целый дождь георгиевских крестов, один из которых получил и Гумилёв — за спасение ротного пулемета.

Нехватка офицеров потребовала массового назначения их из образованных рядовых, и Гумилёв получил офицерский чин. А «двойной» георгиевский крест дал ему право получить звание без дополнительного образования и экзаменов. В марте 1916 года прапорщик Гумилёв получает назначение в блестящий Александрийский гусарский полк, элиту кавалерии, находившуюся под шефством самой императрицы. Два месяца боев в Прибалтике и поэт заболевает пневмонией с осложнением на почки. Он оказывается на излечении в госпитале в Царском Селе и там представляется императрице Александре Фёдоровне.

С началом войны государыня разворачивает под своим патронажем целую систему санитарных поездов и госпиталей, спасших десятки жизней. В одном из таких поездов санитаром работал Сергей Есенин, ещё один русский поэт, пользовавшийся покровительством императрицы. Под руководством знаменитой женщины-хирурга Веры Гедройц Александра Фёдоровна постигает мастерство операционной медсестры. «Неплохая хирургическая сестра. Серьёзная, вдумчивая. Только вот жалостливая она очень», — говорила хирург о своей ученице. До войны В. Гедройц писала стихи и входила в круг «Цеха поэтов», она-то и познакомила Гумилёва с императрицей.

Александра Фёдоровна чрезвычайно ценила тех людей, для которых была характерна искренняя любовь к монархии, и она сразу поняла, что Гумилёв тот, кто ей нужен. Она отправляет его поправляться в созданный ею санаторий под Ялтой, а затем рекомендует поступать в Николаевскую военную академию, чтобы получить назначение на важный офицерский пост на Аландских островах, откуда русский флот вел дальнюю воздушную разведку.

7 июня 1916 года Николай Гумилёв пишет великолепное стихотворное посвящение императрице. И в нём снова причудливо переплетаются патриотически-монархические мотивы и удивительное гумилёвское предвидение о трудном часе, который предстоит государыне, хотя всю скорбь этого часа поэт вряд ли мог себе представить.

Пока бросает ураганами

Державный Вождь свои полки,

Вы наклоняетесь над ранами

С глазами полными тоски.

И имя Вашего Величества

Не позабудется доколь

Смиряет смерть любви владычество

И ласка утешает боль.

Несчастных кроткая заступница,

России милая сестра,

Где Вы проходите как путница,

Там от цветов земля пестра.

Мы молим: сделай Бог Вас радостной,

А в трудный час и скорбный час

Да снизойдет к Вам Ангел благостный,

Как Вы нисходите до нас.

Однако поступление в Николаевскую академию сорвалось. Гумилёв не сдал все экзамены, поглощенный страстным романом с Ларисой Рейснер, в будущем женой командира большевистского балтийского флота троцкиста Ф. Раскольникова, участницей гражданской войны и красного террора. После расставания с Ахматовой Гумилёв вел исключительно бурную жизнь, заводя по несколько романов одновременно, но, пожалуй, именно роман с будущей «красной» фурией, из-за которого Гумилёв не исполнил поручения императрицы, был наиболее зловещим, как бы предзнаменованием будущей судьбы не только поэта, но и всей страны.

В феврале 1917 года Гумилёв становится свидетелем падения монархии. Он не принимает нового режима и старается убраться от него подальше. В мае 1917 года он по поручению Генерального штаба того, что осталось от русской армии, направился через Великобританию и Францию в Грецию, в Салоники, где планировалась высадка крупного русского десанта, перед которым стояла задача добить Австро-Венгрию.

В Великобритании Гумилёв знакомится с Гилбертом Кийтом Честертоном, таким же, как он сам, защитником традиции и ортодоксии, и производит на него сильное впечатление своей буйной фантазией. «Он был аристократ, помещик, офицер царской гвардии, полностью преданный старому режиму», — отмечал потом Честертон, но всё-таки Гумилёв показался здравомыслящему англичанину безумцем, верящим в утопию намного смелее, чем коммунисты: он предлагал, чтобы миром правили поэты.

Во Франции Гумилёв задержался на много месяцев — русская армия разваливалась, ни о каком десанте уже не могла идти речь, и его оставили при военной миссии в Париже, где вспыхнул его роман с «Синей Звездой» Еленой Дю Буше, которая после расстрела поэта соберет и издаст его многочисленные стихи, обращенные к ней, — без этого поступка о них так бы никто и не узнал. Ещё Гумилев слышит первые залпы начавшейся гражданской войны в России. Как член русской военной миссии он участвует в подавлении большевистского мятежа в русском корпусе во Франции в лагере Ля Куртин в сентябре 1917 года. Но побежденные во Франции большевики тем временем захватывают власть в России.

И Гумилёв принимает парадоксальное решение. Он возвращается из Франции через Мурманск в большевистскую Россию, где конфискован его дом в Царском Селе и разграблена усадьба в Слепневе.

«И портрет моего Государя…»

В этом возвращении много загадочного — с большевиками Гумилёв был совершенно не совместим. К «белым», в Добровольческую армию или к Юденичу он не отправился. Основной причиной, видимо, было то, что у него на руках была большая семья, которую он ещё больше расширил, женившись на Анне Энгельгардт, и у них родилась дочь Елена — обе умерли потом в блокадном Ленинграде.

Гумилёв подчеркивал свой монархизм, истово крестился на каждую церковь, не скрывал своего неприятия большевиков и сыпал язвительными эпиграммами, например такой, на переименование Царского Села:

Не Царское Село — к несчастью,

А Детское Село — ей-ей!

Что ж лучше — жить царей под властью

Или под властью злых детей?

При этом Николай Степанович спокойно работал в советских учреждениях, вроде созданной по инициативе М. Горького «Всемирной литературы», читал лекции поэтам-«пролеткультовцам», дружил с начальником петроградской милиции.

Видимая аполитичность офицера-монархиста Гумилёва кажется слишком демонстративной. Не исключено, что Николай Степанович многое хорошо скрывал. Вновь появляющиеся у него в стихах в это время масонские образы говорят о том, что он ощущал себя принадлежащим к какой-то серьёзной тайной организации, причём явно более значительной, чем группа профессора В. Таганцева, за связь с которой он был в итоге расстрелян.

Я — угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле,

Я возревновал о славе Отчей,

Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

Возможно, ключевыми для понимания целей Гумилёва являются слова о Новом Иерусалиме. Новый Иерусалим — это не абстрактный апокалиптический образ (тот Иерусалим — Небесный). Новый Иерусалим — это обитель-мечта Патриарха Никона, того патриарха, который осмелился думать о том дне, когда духовная власть на Руси встанет выше светской. Сохранился ответ Гумилёва на вопрос: кто должен встать во главе освобожденной от большевиков России? Патриарх. Скорее всего, именно реализацию этой религиознополитической цели сформулировал или вымечтал себе всегда стремившийся стать рыцарем Гумилёв.

Главным фронтом для Гумилёва была борьба за русское слово, за русскую поэзию. Для этого он собирает вокруг себя кружок молодых поэтов «Звучащая раковина», в котором начинает учить их совершенному поэтическому языку. Эти поэты должны стать альтернативой и обольшевичившейся части символистов (да и среди акмеистов в ренегаты подался С. Городецкий), и горлопану В. Маяковскому, и дубоватым ребятам из «пролеткульта».

Гумилёв увлеченно учит своих последователей писать баллады. Иногда всё было открыто и прямо, как с «Балладой о толченом стекле» любимой ученицы Гумилёва — Ирины Одоевцевой: стихотворение было посвящено красноармейцам, которые, ради веса, подсыпáли в соль, продаваемую ими оголодавшим петроградцам, толчёное стекло.

Солдат пришел к себе домой —

Считает барыши:

«Ну, будем сыты мы с тобой —

И мы, и малыши.

Семь тысяч. Целый капитал.

Мне здорово везло:

Сегодня в соль я подмешал

Толчёное стекло»…

Поел и в чайную пошел,

Что прежде звали «Рай»,

О коммунизме речь повел

И пил советский чай.

Ревнивая Лариса Рейснер написала в советской газете рецензию-донос на эти стихи, что могло закончиться для Ирины Одоевцевой довольно печально. В 1922 году, после расстрела Гумилёва, Одоевцева, вышедшая к тому моменту замуж за Георгия Иванова, уехала заграницу. Она была слишком близка к Гумилёву, многие считали её как бы «литературной вдовой» поэта, почти соперницей Ахматовой, и оставаться в Советской России было просто опасно.

Многие годы спустя, в Париже, Ирина Одоевцева написала изумительную книгу «На берегах Невы». Это не просто воспоминания, в центре которых Гумилёв, хотя, когда исследователи начали проверять приводимые мемуаристкой факты, они поразились тому, насколько цепкая и точная у Одоевцевой память. «На берегах Невы» — это настоящий взволнованный роман о поэзии. Любые романтические мотивы красавица Одоевцева целомудренно оставила за скобками — это произведение не о любви мужчины и женщины, а о двух поэтах: учителе и ученице.

Центральная сцена этой книги — история о том, как Гумилёв повел ученицу отмечать день рождения Лермонтова. Он заказал панихиду по «болярину Михаилу» в Знаменском соборе и простоял всю её на коленях, а потом, поджарив в камине на сабельке сына Левушки кусочки хлеба, произнес долгую взволнованную речь о Лермонтове.

Одоевцева рассказала и детали, которые свидетельствовали об участии Гумилёва в антибольшевистском подполье, что страшно рассердило Ахматову, так как сводило на нет все попытки Анны Андреевны доказать, что Гумилёв ни к чему не был причастен и реабилитировать его в глазах советской власти. Ахматова и создала мемуарам Одоевцевой репутацию легковесной болтовни, но, повторюсь, это совершенно неверно, это одна из великих книг о русской литературе и лучший литературный портрет Гумилёва.

«Однажды на вечере поэзии у балтфлотцев, читая свои африканские стихи, он особенно громко и отчетливо проскандировал:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего государя.

По залу прокатился протестующий ропот. Несколько матросов вскочило. Гумилев продолжал читать спокойно и громко, будто не замечая, не удостаивая вниманием возмущенных слушателей.

Кончив стихотворение, он скрестил руки на груди и спокойно обвел зал своими косыми глазами, ожидая аплодисментов.

Гумилев ждал и смотрел на матросов, матросы смотрели на него.

И аплодисменты вдруг прорвались, загремели, загрохотали.

Всем стало ясно: Гумилев победил. Так ему здесь ещё никогда не аплодировали.

— А была минута, мне даже страшно стало, — рассказывал он, возвращаясь со мной с вечера. — Ведь мог же какой-нибудь товарищ-матрос, „краса и гордость красного флота“, вынуть свой небельгийский пистолет и пальнуть в меня, как палил в „портрет моего государя“. И заметьте, без всяких для себя неприятных последствий. В революционном порыве, так сказать.

Я сидела в первом ряду между двумя балтфлотцами. И так испугалась, что у меня, несмотря на жару в зале, похолодели ноги и руки. Но я не думала, что и Гумилёву было страшно.

— И даже очень страшно, — подтвердил Гумилев. — А как же иначе? Только болван не видит опасности и не боится её. Храбрость и бесстрашие не синонимы. Нельзя не бояться того, что страшно. Но необходимо уметь преодолеть страх, а главное, не показывать вида, что боишься. Этим я сегодня и подчинил их себе. И до чего приятно. Будто я в Африке на львов поохотился. Давно я так легко и приятно не чувствовал себя.

Да, Гумилёв был доволен. Но по городу пополз, как дым, прибитый ветром, „слух“ о „контрреволюционном выступлении Гумилева“. Встречаясь на улице, два гражданина из „недорезанных“ шептали друг другу, пугливо оглядываясь:

— Слыхали? Гумилёв-то! Так и заявил матросне с эстрады: „Я монархист, верен своему государю и ношу на сердце его портрет“. Какой молодец, хоть и поэт!

Слух этот, возможно, дошел и до ушей, совсем не предназначавшихся для них. Вывод: Гумилёв монархист и активный контрреволюционер — был, возможно, сделан задолго до ареста Гумилёва».

Постепенно Гумилёв начинает восприниматься как главный не эмигрировавший антисоветчик в русской литературе. И это при том, что никаких политических стихов с антисоветским смыслом он не писал. Как лютая антисоветчина начали толковаться даже невинные его произведения, вроде пересказа африканских мифов в стихотворении «Готтентотская космогония»:

Человеку грешно гордиться,

Человека ничтожна сила:

Над землею когда-то птица

Человека сильней царила.

По утрам выходила рано

К берегам крутым океана

И глотала целые скалы,

Острова целиком глотала.

А священными вечерами

Над багряными облаками,

Поднимая голову, пела,

Пела Богу про Божье дело.

А ногами чертила знаки,

Те, что знают в подземном мраке,

Всё, что будет, и всё, что было,

На песке ногами чертила.

И была она так прекрасна,

Так чертила, пела согласно,

Что решила с Богом сравниться

Неразумная эта птица.

Бог, который весь мир расчислил,

Угадал её злые мысли

И обрек её на несчастье,

Разорвал её на две части.

И из верхней части, что пела,

Пела Богу про Божье дело,

Родились на свет готтентоты

И поют, поют без заботы.

А из нижней, чертившей знаки,

Те, что знают в подземном мраке,

Появились на свет бушмены,

Украшают знаками стены.

А те перья, что улетели

Далеко в океан, доселе

К нам плывут, как белые люди;

И когда их довольно будет,

Вновь срастутся былые части

И опять изведают счастье.

В белых перьях большая птица

На своей земле воцарится.

Политизированная общественность немедленно всё истолковала. Белая Птица — это Белый Царь. То, что она глотала острова и скалы — это Российская Империя эпохи её расцвета. Разорванная птица — это гражданская война. Готтентоты, выросшие из песен про Божье дело, это несоветские поэты и прочие добрые русские люди. Подземные бушмены, выросшие из оккультных знаков на песке — это большевики. А когда приплывет «довольно» белых людей, то есть «белые» армии придут и возьмут власть, то вновь срастутся былые части, Российская Империя восстановится, а Белый Царь снова воцарится. Даже если Гумилёв ничего такого не имел в виду, то ситуация развивалась в логике анекдота про прокламации из белых листов, на которых ничего не написано — и так все всё знают.

Русская поэзия в заблудившемся трамвае

Символизм, как мы уже сказали, был интеллигентской похотью революции как радикального изменения космоса. Оппонировавший ему акмеизм был поэзией любви к реальной исторической России.

Однако революция поставила всё с ног на голову. Той прежней России, реальной, исторической России, которую ненавидели или, в крайнем случае, любили и ненавидели, символисты и к которой с такой нежностью относились акмеисты, больше не было. Соответственно прежняя логика — принимать или не принимать Россию — исчезла. Приходилось самоопределяться по отношению к революции, которая оказалась не реализацией интеллигентской мечты о свободе, а напротив, как и предупреждали авторы «Вех» — явлением «грядущего хама»[40].

Часть символистов встретили революцию в соответствии со своим мировоззрением. В. Брюсов записалсяв РСДРП(б) — Российскую социал-демократическую рабочую партию (большевиков). А. Блок написал бандитскую поэму «Двенадцать», в которой лжеапостолы красногвардейцы, предводительствуемые призраком лжехриста, убивают лже-магдалину, бывшую Прекрасную Даму и Незнакомку, явившуюся теперь в образе шалавы Катьки. «Музыка революции» по Блоку была, прежде всего, музыкой разрушения. Блок даже рассказывал всем и каждому, что в период написания поэмы слышал всё время какой-то шум и считал это шумом разрушения старого мира. Впрочем, если вспомнить, что поэт был наркоманом и через три года сойдет с ума на поздней стадии сифилиса, то этим галлюцинациям есть и более реалистичные объяснения.

Другая часть символистов, как Д. Мережковский и З. Гиппиус или К. Бальмонт, отнеслась к большевистской революции с резкой враждебностью. Они-то хотели либеральных свобод и свержение монархии встретили с восторгом. Зинаида Гиппиус писала 1 марта 1917 года: «Незабвенное утро. Алые крылья и Марсельеза в снежной, золотом отличающей белости… Утренняя светлость сегодня — это опьянение правдой революции». Потом всем поэтическим бомондом дружно восторгались «любовником революции» А. Керенским. Когда пришли большевики, З. Гиппиус написала знаменитое стихотворение «Сейчас», удивительно созвучное по интонации и противоположное по вектору со стихотворением про «грубое, липкое и грязное», написанное тринадцатью годами раньше.

Как скользки улицы отвратные,

Какая стыдь!

Как в эти дни невероятные

Позорно — жить!

Лежим, заплеваны и связаны

По всем углам.

Плевки матросские размазаны

У нас по лбам.

Столпы, радетели, водители

Давно в бегах.

И только вьются согласители

В своих Це-ках.

Мы стали псами подзаборными,

Не уползти!

Уж разобрал руками черными

Викжель — пути…

Теперь отвратной, омерзительной реальностью оказалась не историческая Россия, а революция. А проходит несколько месяцев и на место былой прекрасной Революции у Гиппиус встает прекрасная и такая далекая теперь Россия…

Она не погибнет — знайте!

Она не погибнет, Россия.

Они всколосятся, — верьте!

Поля её золотые.

У Гиппиус при полной неизменности символистской поэтики и картины мира, произошла полная инверсия объектов. На место ненавистной России встала некогда чаемая, а теперь ненавистная Революция, а на место некогда возлюбленной Революции теперь стала прежде хаемая, а ныне воспеваемая Россия. Но сама символистская картина мира осталась совершенно неизменной — ненавистная реальность и прекрасная мечта. Теперь былая Россия стала новой мечтой, Революция — новой ненавистью.

А вот акмеистам в условиях столкновения с революционной действительностью было не так просто. Их реализм требовал так или иначе считаться с реальностью, а не просто переставлять знаки.

Различные представители акмеизма реагировали по-разному. Второстепенные акмеисты — Сергей Городецкий, Михаил Зенкевич, Владимир Нарбут приняли революцию как новую реальность, которую надо учитывать так же, как прежнюю.

Для некоторых, как для Владимира Нарбута, это было чистое приспособленчество, в чём он и признался контрразведке «белых», когда был ею арестован — в итоге эти показания попали к чекистам и сыграли роль в том, что, в конечном счете, Нарбут был расстрелян на Колыме. Зенкевич просто тихо приспособился.

С. Городецкий отчаянно демонстрировал свою искреннюю приверженность большевизму и прославился знаменитым культурным кощунством — переписал текст оперы «Жизнь за царя» в немонархическом духе. Впрочем, за это кощунство легко было оправдаться — пожертвовав царем, он сохранил русское национально-патриотическое содержание оперы. Закончил Городецкий умеренно респектабельным советским поэтом — орденоносцем.

Другая форма реакции — полная противоположность, наиболее откровенно выразилась у Георгия Иванова, лучшего из поэтов русской эмиграции и одного из самых близких к Гумилёву в последние годы его жизни людей. Эта позиция полного отрицания права Большевизии называться Россией, предельного нигилизма и экзистенциального отчаяния. Иванов написал самое жуткое во всей мировой поэзии стихотворение, гимн любви к Богу, царю и Отечеству от противного.

Хорошо, что нет Царя.

Хорошо, что нет России.

Хорошо, что Бога нет.

Только желтая заря,

Только звезды ледяные,

Только миллионы лет.

Хорошо — что никого,

Хорошо — что ничего,

Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может

И чернее не бывать,

Что никто нам не поможет

И не надо помогать.

Наконец была поэзия сопротивления. Самого реального вооруженного сопротивления. Арсений Митропольский, писавший под псевдонимом Арсений Несмелов, считал себя последователем Николая Гумилёва. Это лучший поэт белого движения, при этом очень острополитический поэт, в этом смысле в чём-то напоминавший советских поэтов, только с обратным знаком. Вот его стихотворение.

Пели добровольцы. Пыльные теплушки

Ринулись на запад в стукоте колёс.

С бронзовой платформы выглянули пушки.

Натиск и победа! или — под откос.

Вот и Камышлово. Красных отогнали.

К Екатеринбургу нас помчит заря:

Там наш Император. Мы уже мечтали

Об освобожденьи Русского Царя…

Почему рыдает седоусый воин?

В каждом сердце — словно всех пожарищ гарь.

В Екатеринбурге, никни головою,

Мучеником умер кроткий Государь…

Но, конечно, Несмелов не был бы замечательным поэтом, если бы писал только такие трогательные белые агитки, «Гренаду» наоборот. У него есть совершенно душераздирающие стихи о цареубийстве, в которых совесть прогрессивного интеллигента, от имени которого ведется повествование, поверяется строго по Достоевскому — слезинкой ребенка.

Мне не жаль нерусскую царицу.

Сердце не срывается на бег

И не бьётся раненою птицей,

Слёзы не вскипают из-под век.

Равнодушно, не скорбя, взираю

На страданья слабого царя.

Из подвала свет свой разливает

На Россию новая заря.

Мне не жалко сгинувшей державы.

Губы трогает холодный, горький смех…

Лишь гвоздём в груди ненужно-ржавым:

«Не детей… не их… какой ведь грех…»

Самые интересные изменения происходят с лидерами акмеизма — Ахматовой, Мандельштамом и особенно с самим Гумилёвым. Они не признают права большевиков именоваться Россией, то есть той реальностью, которую любит и хранит акмеизм. Соответственно, большая часть тех вещей, которые ценят акмеисты, реально погибла. Но осталась память о них, осталась история, осталось слово. Осталось мужество сопротивляться тому, что Мандельштам назвал «глухотой паучьей».

Поэзия ведущей акмеистской тройки трансформируется в поэзию памяти.

Гумилёв, как самый прямолинейный, пишет программное стихотворение «Память». Ребячливый Мандельштам в 1931 году пишет дерзкие стихи «Я пью за военные астры» и «С миром державным я был лишь младенчески связан», перечисляя приметы старой Империи и старой русской и европейской жизни, которые остались в его памяти, а память эта превратилась в подлинную его родину.

Поэзия Ахматовой послереволюционных десятилетий тоже преимущественно поэзия памяти, причем порой очень сложной и зашифрованной памяти, как небольшая поэма «Путем всея земли» или знаменитая «Поэма без героя». Отсутствующий в поэме герой, тот, кого нельзя упомянуть, не навлекая доноса в «чека» — это, конечно, сам Гумилёв.

Начальные слова поэмы: «А так как мне бумаги не хватило / Я на твоем пишу черновике». Очень часто эта формулировка воспринимается буквально — Ахматова берет черновик Гумилёва и начинает на нём выводить слова поэмы. Конечно, дело не в этом. Ахматова пытается написать так, как мог бы написать Гумилёв, если бы не был так рано убит. Её сложная, шифрованная, с многоэтажными намеками «Поэма без героя» — это письмо на черновике, которым становится самое загадочное стихотворение Гумилева «Заблудившийся трамвай».

В конце декабря 1919 года на Гумилёва внезапно нисходит мистическое откровение. Вот как он описывал это откровение своей ближайшей поэтической ученице Ирине Одоевцевой: «Я шел по мосту через Неву — заря, и никого кругом. Пусто. Только вороны каркают. И вдруг мимо меня совсем близко пролетел трамвай. Искры трамвая, как огненная дорожка на розовой заре. Я остановился. Меня что-то вдруг пронзило, осенило. Ветер подул мне в лицо, и я как будто что-то вспомнил, что было давно, и в то же время как будто увидел то, что будет потом. Но все так смутно и томительно. Я оглянулся, не понимая, где я и что со мной. Я постоял на мосту, держась за перила, потом медленно двинулся дальше, домой. И тут-то и случилось. Я сразу нашел первую строфу, как будто получил её готовой, а не сам сочинил.

Я продолжал идти. Я продолжал произносить строчку за строчкой, будто читаю чужое стихотворение. Всё, всё до конца. Садитесь! Садитесь и слушайте!

Это совсем не похоже на прежние его стихи. Это что-то совсем новое, ещё небывалое. Я поражена, но он и сам поражен не меньше меня.

„Это ведь почти чудо“, — говорил Гумилёв, и я согласна с ним. Все пятнадцать строф сочинены в одно утро, без изменений и поправок.

— Не только поднялся вверх по лестнице, — говорил он, — но даже сразу через семь ступенек перемахнул.

— Почему семь? — удивилась я.

— Семь — число магическое, и мой „Трамвай“ магическое стихотворение».

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы,

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,

Он заблудился в бездне времен…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,

Мы проскочили сквозь рощу пальм,

Через Неву, через Нил и Сену

Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,

Бросил нам вслед пытливый взгляд

Нищий старик, — конечно, тот самый,

Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно

Сердце мое стучит в ответ:

«Видишь вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет?»

Вывеска… кровью налитые буквы

Гласят: «Зеленная», — знаю, тут

Вместо капусты и вместо брюквы

Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон…

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон.

Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковер ткала,

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шел представляться Императрице

И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет,

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею православья

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужу молебен о здравье

Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить.

В отличие от прежних стихов Гумилёва, в которых обстоятельно расставлены вещи, переживания, афоризмы, каждому образу отведено свое четкое место, здесь образы наталкиваются друг на друга, наезжают, цепляются и переплетаются. Это не описание реальности, это поток сознания. Это трансперсональное переживание, где лирический герой одновременно равен себе и больше себя, находится одновременно в разных местах и является как собой, так и не собой.

Однако на образность символистов это совсем непохоже. У тех чаще всего довольно банальные символы — Роза, Звезда, Сияние — отсылают к мистическим туманам. Гумилёв же производит очень тщательное филигранное наслаивание культурных и исторических смыслообразов на личные биографические ассоциации, так, чтобы одно просвечивало сквозь другое.

Гумилёв показывает, каким может быть конкретный, синтетический символ. В «Заблудившемся трамвае» в каждую строчку упаковано огромное количество информации и культурных кодов, в несколько слоев. Это ребус, некоторые части которого и по сей день не могут разгадать лучшие филологи — что за старик умер в Бейруте год назад? А ведь наверняка это кто-то конкретный. Но вряд ли мы когда-нибудь уже это узнаем.

В целом «Заблудившийся трамвай» это стихотворение о революции, о потерянности в истории, когда символ прогресса, трамвай, несется через страны и эпохи. История с началом революции сорвалась с рельс и мы метафизически потерялись между эпохами и мирами, утратили правый путь. Жутко и хочется немедленно выйти. «Остановите землю, я сойду», — как говорят сейчас.

Заметим, кстати, что трамвай был образом царской России, где перед революцией осуществлялась индустриализация, активно внедрялись и электричество и электротранспорт. То есть это та Россия, которая досталась большевикам и которую они, сняв с рельсов, двинули неизвестно куда.

Этот трамвай несется к зеленной лавке, где продают отрубленные головы, и палач в красной рубахе — вспомним слова Иннокентия Анненского: «красная рубаха это одеяние палача», — срезает голову и поэту.

Однако почему слова на вывеске гласят именно «Зеленная»?

На Большой Зелéниной улице в Петрограде в годы их бурного романа жила Лариса Рейснер, теперь соратница Л. Троцкого, жена ревматроса Ф. Раскольникова, красная комиссарша и сама участница красного террора. И вот у Гумилева закручиваются жгутом две ассоциации — «Революция — красный террор — гильотина — рубка голов — головы как овощи в корзине — овощная лавка» и «Революция — красный террор — Лариса Рейснер — Большая Зелéнина улица — зеленная лавка».

Рассказ о Машеньке, которая умерла, пока герой шел представляться императрице. Здесь тоже сразу несколько смысловых слоев. Во-первых, история о том, как поэт Державин во время болезни жены Екатерины Бастидон ходил на прием к императрице, чтобы заступиться за друга, а жена за время его отсутствия умерла.

Но Катенька после первого прочтения превращается в Машеньку, и на это имя начинают наслаиваться всё новые и новые смыслы. Теперь это ещё и отсылка к «Капитанской дочке», повести о русском офицере посреди кровавого бунта. Правда тут происходит инверсия — у Пушкина ходатайствовать к императрице за арестованного Петрушу Гринева ходила как раз Маша Миронова.

Наконец, завершающий слой, чисто автобиографический — Маша Кузьмина-Караваева, юная строгая девушка из бежецких родственников Гумилёвых, в которую он был трогательно влюблен. Накануне Первой мировой войны она угасла от туберкулеза, — стихотворение написано как раз в шестую годовщину смерти Машеньки.

Гумилёв припоминает своё собственное представление императрице, тоже уже к тому времени трагически убитой. Некоторые исследователи предполагают, что здесь к имени «Машенька» подключается ещё одна ассоциация — с одной из убитых большевиками великих княжон, Марией Николаевной (с ними он общался, лежа в лазарете в Царском Селе, и им написал стихотворные посвящения, из которых до нас дошло только посвящение Анастасии Николаевне).

Однако именно умершая Машенька Кузьмина-Караваева оказывается в итоге, после переименования героини, главным адресатом этого стихотворения, его Беатриче, поскольку в целом «Заблудившийся трамвай» это, конечно, «Божественная комедия» в миниатюре (Гумилёв был всегда очень увлечен Данте).

Трамвай летит в ад по вехам жизни Гумилёва, по рекам — переход через реку Стикс символизирует смерть — Нева, Нил, Сена. И вот начинается Индия Духа, загробный мир. Конечно, Индия здесь — это не Шамбала и Гималаи теософов и прочих оккультистов. Это «Индии» Колумба и конкистадоров, неведомая и открываемая смельчаками земля. Новый Свет.

В этой Индии Духа есть Ад — Зеленная, в которой рубят головы, чистилище — дом умершей Машеньки, и Рай — небесный «Зоологический сад планет», под которым подразумеваются созвездия. И есть представительство Рая здесь, на земле, Исаакиевский собор, твердыня православия.

И здесь, в самом визионерском своём стихотворении Гумилёв ни на секунду не отходит от своей церковности, представленной собором, и монархизма, представленного императрицей.

Отметим эту кольцевую структуру повествования: путешествие завершается возвращением на Родину, в Петроград, как и положено подлинному духовному путешествию, о чём писал знакомый Н. Гумилёва Г. Честертон в своём трактате «Ортодоксия».

В «Заблудившемся трамвае» Н. Гумилёв доводит возможности русской поэзии практически до абсолюта. Предложенная им техника конкретного синтетического символа, так сказать, русская игра в бисер с элементами русской рулетки, будет усовершенствована Ахматовой и Мандельштамом, а через них определит всю дальнейшую русскую поэзию.

Именно таким, в конечном счете, оказался ответ главных светил символизма на тот факт, что их прежний мир исторической России, русской культуры, мировой культуры, нормальной русской жизни, был насильственно убит, насильственно уничтожен. Территорией сопротивления становится слово, становится память. Именно в ней всё остается по-прежнему. Слова начинают играть роль шифров, отсылающих к глубинам памяти, к тому, что уничтожено, но всё-таки надо сохранить.

Слова начинают значить больше, чем просто обозначения вещей, поскольку самих вещей теперь нет — остались идеи вещей, память о вещах, уничтоженных революционной катастрофой.

Слова значат теперь больше, чем раньше — теперь это сгустки энергии, которые удерживают мир от окончательного разрушения или способны его восстановить. И Гумилёв это прекрасно осознает. За полгода до «Заблудившегося трамвая» он пишет программное «Слово».

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо Своё, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине…

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осияно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелье от Иоанна

Сказано, что слово это — Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества,

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мёртвые слова.

Это стихотворение может показаться почти отречением от акмеизма, ведь оно осуждает ограничение слова скудными пределами естества. Однако, что противополагается этой скудности? Не мутная неопределенность символизма, а созидающая действенность библейского слова — боговдохновенного и несущего в себе откровение.

Прежний ад нам показался раем

Дьяволу мы в слуги нанялись

Оттого что мы не отличаем

Зла от блага и от бездны высь.

Первоначально, как видим, Гумилёв сделал прямой выпад против символизма и декадентства, но в окончательном варианте эта строфа была опущена.

Главный смысл стихотворения — слово не потому больше естества, что оно отсылает к мистическим туманам, а потому, что за ним стоит Бог, который и произнес это слово и наполнил его Своей божественной энергией. Это властное, владычное слово.

И здесь ещё одна разгадка того, почему Гумилёв остался в Петрограде и занимался словом, а не ушел на фронты гражданской войны. Он ощущал своё призвание сокрушить большевиков Словом. Не пропагандой, а именно тем властным словом, которое разрушает города и останавливает солнце.

Он пытается использовать магию своего слова как оружие и вступает с «музыкантами революции» в борьбу за русскую поэзию, которая и закончилась для него мученической смертью.

Заговор поэтов

В большевистском Петрограде отчетливо понимали, что Гумилёв находится в сердцевине реального и, пожалуй, более страшного, чем офицерский, антисоветского «заговора» — заговора поэтов. Причём он бросал вызов советской власти не только в литературном, но и в организационном смысле.

Из Москвы прислали «пролеткультовскую» поэтессу Надежду Павлович, которая создала Петроградское отделение Союза поэтов во главе с «музыкантом революции» А. Блоком. Союз поэтов должен был проводить большевистскую линию в петроградской литературной жизни. Начали проводиться поэтические вечера, на которых в стихах воспевалось убийство цесаревича Алексея.

«Гумилёвцы» на перевыборах сменили президиум, выгнав коммунистических поэтов взашей и избрав своего учителя.

А в 1921 году Н. Гумилёв уже был избран председателем петроградского Союза поэтов.

Александр Блок, который уже так увязал себя с советской властью, что деваться было некуда, воспринимал восхождение Николая Гумилёва крайне болезненно, хотя тот был с ним весьма уважителен, как с живым классиком. У начинающего сходить с ума революционного наркомана всё вокруг начинает окрашиваться в цвета «Заговора Гумилёва».

21 октября 1920 года, он пишет о вечере Союза поэтов, где выступал Осип Мандельштам: «Верховодит Гумилёв — довольно интересно и искусно. Акмеисты, чувствуется, в некотором заговоре, у них особое друг с другом обращение. Все под Гумилёвым»; «В феврале меня выгнали из Союза поэтов и выбрали председателем Гумилёва».

Некоторые интерпретаторы дневников Блока даже утверждали, что эта фраза об изгнании вытекает из предыдущей, о походах делегации во главе с Блоком в «губчека». Появилась теория, что Блок прямо донес в ЧК на Гумилёва. Это, конечно, домысел, но что скатывающийся в безумие Блок вышел на тропу войны с Гумилёвым — несомненно.

Он садится за статью против акмеизма и Гумилёва с названием «Без божества, без вдохновенья». В статье Блок последовательно пытался представить акмеизм не национальным и консервативным явлением русской литературы, каковым он в действительности был, а «заграничной штучкой». Заключительная часть статьи была воспринята многими почти как донос и призыв к разгрому акмеистов: «Если бы они все развязали себе руки, стали хоть на минуту корявыми, неотесанными, даже уродливыми, и оттого больше похожими на свою родную, искалеченную, сожженную смутой, развороченную разрухой страну! Да нет, не захотят и не сумеют; они хотят быть знатными иностранцами, цеховыми и гильдейскими; во всяком случае, говорить с каждым и о каждом из них серьёзно можно будет лишь тогда, когда они оставят свои „цехи“, отрекутся от формализма… и станут самими собой».

Пройдет пятнадцать лет и требования «отречься от формализма» станут главными в сталинском культурном терроре против всех, кто не укладывался в рамки «социалистического реализма».

Статья Блока, впрочем, тогда не вышла. А 7 августа 1921 года, впавший перед смертью в помешательство, поэт разбил бюст Аполлона (со времен издания знаменитого журнала — своего рода символ акмеизма) и вскоре скончался, так и не выпущенный советской властью заграницу для лечения. К этому моменту Гумилёв уже был арестован. Мы не знаем, кому и какие ещё сигналы посылались в Москву из окружения Блока, но возникает стойкое ощущение, что борьба на поэтическом фронте сыграла гораздо большую роль в убийстве большевиками Гумилёва, чем крайне вялая информация о его участии в подпольной организации.

Политическое оживление в Петрограде наступило в марте 1921 года, когда начались сначала забастовки рабочих против доведшего до голодухи военного коммунизма, а затем на поддержку рабочих выступили краснофлотцы в Кронштадте. Гумилёв лично, переодевшись, ходил агитировать рабочих. Хотя он утверждал, что говорить с ними тяжело, но завод, на котором он выступал, забастовал и вышел на улицу. А в Кронштадте бунтовали те самые моряки, которым он раньше читал стихи про «портрет моего государя».

Несколько дней теплилась надежда, что, может быть, народная стихия сделает то, чего не сумели сделать «белые» армии — свергнет большевиков. Гумилёв сочинял какие-то политические прокламации и намеревался их распечатать, используя полученную от подпольщиков типографскую ленту.

Однако последовала стремительная и чрезвычайно кровавая расправа над кронштадтцами, возглавленная Л. Троцким и М. Тухачевским, а В. Ленин оперативно ввел в стране НЭП и дал русскому мужику немного подкормиться, разменяв экономические уступки на политическую власть большевиков. В Петрограде начались массовые зачистки чекистами неблагонадежных. Гумилёв понимал, что ему грозит смертельная опасность. Он делился с Ахматовой, что, если бы не ответственность за большую беззащитную семью, он бы ушел в Финляндию, но такой возможности не было.

Очень кстати пришлась возможность поехать на Юг, на Кавказ и в Крым под покровительством начальника морских сил Советской России адмирала А. Нёмитца. Там Гумилёв подружился с Сергеем Колбасьевым — поэтом, моряком, поклонником джаза и экзотики. Это он «капитан, водивший канонерки», из стихотворения «Мои читатели». С. Колбасьев предложил издать в военной типографии какой-нибудь сборник Гумилёва и тот быстро создал из не оконченного цикла «Географии в стихах» сборник «Шатёр», посвященный Африке. Это была последняя вышедшая при жизни его книга. «Огненный столп», вершину своей поэзии, он уже отпечатанным не увидел.

На обратном пути из Крыма в Москву к Гумилёву подошел человек и представился: «А я Блюмкин». Он третьим попал в перечень «Моих читателей». Легендарный чекист-эсер, 6 июля 1918 года убивший германского посла Вильгельма фон Мирбаха, был своего рода героем, ведь многие считали, что этот теракт был направлен против похабного Брестского мира, унизившего и расчленившего Россию. На самом деле Мирбаха убрали потому, что он начал настраивать кайзера против Ленина и предлагал немцам прекратить поддержку большевиков и сменить их на монархистов, и не случайно Яков Блюмкин не был за своё преступление наказан. И тогда, и позднее он выполнял в ВЧК работу чрезвычайно наглого и артистичного провокатора, тесно связанного с Троцким. Появление этого провокатора рядом с собой Гумилёву следовало воспринять как знак того, что чекисты начинают его пасти.

В Петроград Гумилёв вернулся тогда, когда уже был арестован профессор-почвовед Владимир Таганцев, один из тех, с кем он был связан по антибольшевистскому подполью. В. Таганцев под давлением Я. Агранова раскололся, начал ездить с чекистами в машине, указывая им те дома, где не запомнил точного адреса. Гумилёва он, впрочем, всячески старался выгородить.

Погибли, отстреливаясь от чекистов, представители генерала Н. Юденича полковники Ю. Герман и В. Шведов, с которыми Гумилёв был тесно связан. В Петрограде появился зловещий спецуполномоченный ВЧК Яков Агранов, явно с установкой сделать что-то такое, что навсегда раздавит и запугает антибольшевистски настроенную интеллигенцию.

Однако Гумилёв вел себя на удивление отважно: за три дня до ареста он предложил историку Борису Сильверсвану стать членом подпольной пятерки взамен арестованных. При этом Гумилёв гарантировал, что его никто не выдаст. «Членов пятерки знаю только я», — подчеркивал поэт.

3 августа 1921 года его арестовали. Единственный вопрос, который он при этом задал: «Могу ли я взять с собой „Илиаду“»?

Протоколы допросов Гумилёва производят странное впечатление. Видно, что поэт стремится преуменьшить свою роль в деле Таганцева, а чекистов почему-то не очень интересует более точная информация. Фото из дела говорит со всей определенностью, что Гумилёва били, но никаких имен, того же Сильверсвана, он не назвал. В итоге заключение чекистского следователя по делу Гумилева уложилось в три абзаца: «В своих показаниях гр. Гумилёв подтверждает вышеуказанные против него обвинения. Виновность в желании оказать содействие контрреволюционной организации Таганцева, выразившееся в подготовке кадра интеллигентов для борьбы с большевиками и в сочинении прокламаций контрреволюционного характера, признает. Своим показанием гр. Гумилев подтверждает получку денег от организации в сумме 200 000 рублей для технических надобностей… Виновность в контрреволюционной организации гр. Гумилёва Н. С. на основании протокола Таганцева и его подтверждения вполне доказана».

Всем было понятно, что такая незначительная связь с «контрреволюционной организацией» такого значительного и известного человека как Гумилёв, никак не может служить основанием для расстрела. А более серьёзный уровень деятельности Гумилёва, его собственная деятельность как организатора подпольщиков, как показывает рассказ Сильверсвана, чекистов не заинтересовал — они даже не начали его «копать», удовлетворившись отговоркой, что никого конкретно он не имел в виду.

Вопрос — почему? Привязка к таганцевской организации была нужна только для легитимации убийства поэта, в то время как само решение об убийстве было принято на совсем других основаниях. Причём это было не только общее стремление запугать интеллигенцию, о котором часто говорят исследователи. Это было стремление убить именно того конкретного поэта, который стоял на пути утверждения «пролетарской литературы».

Когда по просьбе жены Максима Горького Марии Андреевой нарком просвещения Луначарский позвонил Ленину, уже совсем накануне расстрела, то выслушал короткий ответ, который пересказал так: «Ильич говорит, мы не можем целовать руку, поднятую против нас». Иными словами, поэта Николая Гумилёва убил лично Владимир Ульянов (Ленин). Просто констатируем это как факт.

Достоверного о расстреле Гумилева известно крайне мало. Георгий Иванов пересказывал слова связанного с чекистами поэта-футуриста С. Боброва: «Знаете, шикарно умер. Я слышал из первых уст. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает».

И тогда повеет ветер странный —

И прольется с неба страшный свет,

Это Млечный Путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв лицо: но всё пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к нему.

Крикну я… но разве кто поможет, —

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Поэт былого и грядущего

Гумилёва убивали, конечно, не как человека, связанного с антибольшевистским подпольем. Его уничтожали как единственную и несокрушимую каменную стену на пути превращения русской поэзии в «советскую». Убивали гения, о котором все знали, что в его устах слова «Бог», «Царь», «Россия», «честь», «долг» не побрякивают разменными пятачками, а звенят медными литаврами. И сам Гумилёв это отлично понимал и, хотя мечтал прожить до девяноста, все-таки шел на смерть вполне сознательно.

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

Он не напрашивался на расстрел, но и не пытался купить себе жизнь — не выдал никого из своей подпольной пятерки, не умолял о милости. Он знал, что его смерть, гордая и неуступчивая, станет тем камнем на дороге, о который споткнется Красное Колесо и на этом колесе появится крохотная трещинка. Потом ещё одна, ещё одна…

И вот сегодня стихи Гумилёва звучат на школьных утренниках и поэтических вечерах, на патриотических концертах и военных реконструкциях событий Первой мировой войны. Его написанное в 1914 году «Наступление» стало одним из величайших военно-патриотических стихотворений в нашей литературе.

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвёртый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Гумилёв окажется неожиданно актуальным поэтом, говорящем именно о том, что сегодня важно и интересно русскому человеку, вставшему в рост и расправившему плечи. Престиж Гумилёва как поэта с годами растет всё больше, несмотря на все кривляния и попытки объявить его «второстепенным» поэтом. Именно с ним, а не с безумным «музыкантом революции» Блоком или коррумпированным горлопаном Маяковским хочется ассоциировать себя в русской поэзии Серебряного века.

Гумилёв невероятно важен и, так сказать, для «чистой литературы». Именно его стихи были «черновиком» той «поэзии памяти», поэзии сложных синтетических символов с глубочайшей исторической, культурной и контекстной кодировкой. Всё это вышло из «Заблудившегося трамвая», как из гоголевской шинели.

Но это ещё не предел гумилёвской славы. Поэт мужества и чести стоит на границе не только русского, но вселенского признания. Почти покинувшее Россию, будем надеяться, Красное Колесо, теперь катится, оставляя красные и черные следы по всему миру. Теперь принято стыдиться мужественности. Теперь принято скрывать женскую красоту. Теперь принято оплевывать любое отечество, любую нацию и любой патриотизм. Слово «Бог» теперь так же неполиткорректно, как и слово «негр».

Но всё-таки не все в мире хотят сходить с ума, как не все хотели сходить с ума сто лет назад в России. Я думаю, именно Гумилёву предстоит стать поэтом всемирного сопротивления новому революционному безумию. Поэтом, не принимающим постмодернистского словоблудия и политкорректного двоемыслия, поэтом мужественности, воспевающим женскую красоту, поэтом консерватизма и верности традиции, поэтом любви к нации и веры в Бога.

Поэт веры, чести и мужества, Гумилёв будет ещё одним великим словом, которое России суждено сказать миру.

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но всё в себе вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.

Что читать о Николае Гумилёве:

1) Доливо-Добровольский, А. В. Семья Гумилевых. Книга 1. Николай Гумилев. Поэт и воин; Книга 2. Николай Гумилев. Поэт, путешественник и историк. — М.: Фонд «Отечество», 2008;

2) Зобнин, Ю. В. Николай Гумилев. Слово и Дело. — М.: Эксмо, 2016;

3) Н. С. Гумилёв: pro et contra. — С Пб, 1995;

4) Одоевцева, Ирина. На берегах Невы. — М., Художественная литература, 1988;

5) Степанов, Е. Е. Поэт на войне. Николай Гумилев 1914–1918. — М.: Прогресс-Плеяда, 2014.

Александр Шаргей

Лунная петля

Пятидесятилетие высадки американцев на Луну газета «Нью-Йорк Таймс» отметила статьей о космическом приоритете Советского Союза. В то время как Соединенные Штаты отправляли на бесполезную Луну бесполезных белых мужчин, Советы первыми отправили в космос женщину, азиата и африканца. Спасибо вам Фам Туан, Жугдэрдэмидийн Гуррагча и Арнальдо Тамайо Мендес (чернокожий кубинец) за наш запоздалый политкорректный реванш на страницах американской прессы! Реванш, ещё раз подтверждающий, что современная Америка натурально превращается в официальный СССР полувековой давности.

Эта почти анекдотическая ситуация показывает, что полувековой юбилей «маленького шага для человека и огромного для человечества» оказался несколько неудобным для всех. Тогда казалось, что победа американцев в «лунной» гонке открывает новые горизонты для покорения других планет.

Теперь практически всеми признано, что это было начало конца космического энтузиазма. Поставив галочку, обе стороны расслабились — одна с ощущением торжества, другая от горечи разочарования, перетекшего в причитания о «зелёном винограде» — мол только бесчеловечные капиталисты отправляют в такие опасные путешествия живых людей.

Космос начал топтаться на месте — даже у богатейших стран попросту недостаточно ресурсов, чтобы заниматься космической колонизацией всерьёз. Базз Олдрин, второй человек, ступивший на спутник Земли, по странной иронии одновременно первый священник (он отслужил, сойдя на поверхность, краткую пресвитерианскую службу и причастился) и первый масон на Луне, направил по случаю юбилея президенту США Д. Трампу письмо, в котором выразил разочарование топтанием космических программа на месте.

Создается ощущение, что многих уже устроила бы версия конспирологов, по которой никаких лунных экспедиций никогда не было, а вся высадка снята в павильоне Стэнли Кубриком (в последнем, кстати, нет ничего невероятного, — если старт Ю. Гагарина снимался на видео задним числом, то для чего бы американцам заморачиваться с «прямым эфиром»). Но заговор такого масштаба как имитация космического полета перед десятками тысяч вовлеченных людей, включая советских конкурентов, и чтобы никто не проговорился — попросту невозможен.

На самом деле лунная одиссея американцев была соединенным успехом американской экономики (позволявшей истратить огромные ресурсы ради нескольких полетов, не имевших экономической отдачи), немецкой инженерии (вспомним, что ядро американской космической программы составили Вернер фон Браун и его люди из Пенемюнде) и русской науки, достижения которой американцы смогли использовать едва ли не с большей эффективностью, чем советская власть.

Сразу же после высадки на Луну в западной же прессе заговорили о том, что в своем полете NASA[41] использовало идеи русского инженера Юрия Васильевича Кондратюка (1897–1942) об оптимальной лунной трассе и о двухсоставном корабле, часть которого остается на орбите, а часть спускается на планету и возвращается назад.

Эта тема была подхвачена и нашей прессой, а со временем выросла в полноценный и не лишенный абсурда миф. То и дело встречаешь упоминания о том, как американцы отыскали в библиотеке маленькую книжечку 1929 года, изданную за счёт автора, и благодаря этому обошли советских конкурентов; что Ю. Кондратюку стоит памятник на мысе Канаверал; что, посещая СССР, Нил Армстронг взял горсть земли рядом с домом Кондратюка. В последние годы к этому ещё прибавились регулярно попадающиеся тексты об «украинском» инженере. А совсем уж воспаленные конспирологи рассказывают о том, что в годы войны Кондратюк перешел на сторону немцев и работал в Пенемюнде под фамилией фон Браун. Какая правда скрывается в этом облаке мифов?

Человека, после революции 1917 года именовавшего себя «Юрием Кондратюком», на самом деле звали Александр Игнатьевич Шаргей. Он родился в Российской Империи, в Полтаве, в 1897 году. Его отцом был крещеный в католичество еврей Игнатий Шаргей, а матерью — Людмила Львовна Шлиппенбах, происходившая из знаменитого рода, к которому принадлежали и сдавшийся под Полтавой «пылкий Шлиппенбах» и подполковник Антон Шлиппенбах, герой войны 1812 года. Столетиями шведский род служил верой и правдой русским царям — потомкам того, кто поднял за их предка «заздравный кубок».

Жизнь родителей Александра сложилась несчастливо, они пытались участвовать в революционном движении, рано умерли, и его фактически вырастили дедушка и бабушка. В Полтаве он закончил в 1916 году гимназию с серебряной медалью и поступил на механическое отделение Петроградского политехнического института (основанного в 1899 г. С. Ю. Витте и Д. И. Менделеевым при поддержке императора Николая II). Однако уже осенью события Первой мировой войны потребовали его в армию — молодой человек окончил школу прапорщиков, а затем с новенькими погонами отправился воевать на кавказский фронт, где находился до марта 1918 года.

Именно к 1916 году, периоду пребывания в юнкерской «учебке», и относилась первая рукопись Шаргея (он стремился её закончить до отправки на фронт, переживая, что его могут убить, а пришедшие ему в голову идеи так и останутся не известными), посвященная межпланетным перелетам и реактивному движению, о которых юноша начал мечтать после прочитанного в 1914 году романа Б. Келлермана «Туннель» в котором люди строят скоростной транспортный тоннель между Европой и Америкой под Атлантическим океаном. «Настоящая работа в своих основных частях была написана в 1916 г.», — написал он в первой же строчке своего изданного в 1929 году труда «Завоевание межпланетных пространств».

Итак, представим себе всю невероятность картины — в «отсталой России» при «деспоте царе» сын неудачливых революционеров шведско-еврейского происхождения, закончивший гимназию в провинциальной Полтаве, причём даже не с золотой, а с серебряной медалью, отучившийся три месяца в созданном царскими советниками политехническом институте… пишет инженерно-математическую работу, в которой с высокой точностью намечает важнейшие перспективные пункты развития ракетостроения и космонавтики на полвека вперёд. Так вот ты какая — Соха Императора Николая II!

Не трудно было себе представить дальнейшую траекторию жизни Александра Шаргея. После победы — демобилизация и успешное окончание Петроградского политеха, сотрудничество с виднейшими современниками, заинтересованными теми же вопросами — К. Э. Циолковским и Ф. А. Цандером, соревнование русской и немецкой инженерных школ на пути к Луне и, вполне вероятная, итоговая русская победа, благодаря рано сформулированным продуктивным идеям Шаргея.

Однако вместо этого в Россию пришла революция. Жизнь кончилась — началось житие. После демобилизации из распущенной в результате «Брестского мира» армии Александр Шаргей оказался в белых частях, у Деникина. По «официальной» версии он был дважды мобилизован в Добровольческую армию как бывший офицер в начале 1918‐го и осенью 1919‐го, и, не желая принимать участие в гражданской войне, дважды дезертировал. Однако никакой мобилизации в Добровольческую армию в начале 1918 года не было и быть не могло. Это версия, оставленная Шаргеем своим близким, — она озвучивалась им в 1930‐е гг., когда сказать даже самым близким о том, что пошел к Деникину добровольцем, было немыслимо (даже если потом разочаровался).

Как бы не складывались отношения Шаргея с «белыми», жить под «красными» он точно не хотел и в 1922 году попытался уйти заграницу, чтобы продолжить учебу в Копенгагене — однако был перехвачен, провел две неделе в камере ГПУ и был отпущен только потому, что заболел тифом и казался не жильцом. Чуть раньше, в 1921 году, Александр Шаргей, сознававший, что сохранение прежней фамилии царским и белым офицером — прямая дорогая к скорому расстрелу, превратился в Юрия Васильевича Кондратюка (умершего от того же тифа студента Киевского университета).

Среди ада гражданской войны, террора, голода и эпидемий Шаргей-Кондратюк продолжал работать над своей казавшейся более безумной в наступившую эпоху рукописью «Тем, кто будет читать, чтобы строить» (впервые она была опубликована в 1964 г. в советском сборнике «Пионеры ракетной техники»). В ней он выдвигает множество идей, которые позднее найдут реализацию в космической отрасли — начиная от вертикального старта многоступенчатой ракеты (Циолковский полагал, к примеру, что одноступенчатая ракета должна стартовать под углом), до специальных ложементов от перегрузок.

Принципиальными для будущего лунной программы стали две идеи Шаргея-Кондратюка: во‐первых, идея гравитационного манёвра, то есть использования гравитационного поля небесного тела для ускорения или торможения летательного аппарата; во‐вторых, идея разделяемого космического аппарата, основная часть которого остается на орбите небесного тела, а на поверхность отправляется лишь небольшой возвращаемый аппарат.

Этот манёвр и лег в основу того, что сегодня называется «Трассой Кондратюка», позволяющей добиться колоссальной экономии горючего и времени. Космический аппарат стартует с Земли, выходит на орбиту Луны, тормозясь её гравитацией и превращаясь в её искусственный спутник; отделяемая часть совершает визит на Луну, возвращается, а затем несущий аппарат, используя приданное гравитацией Луны ускорение, как из пращи летит к Земле. На основе этой идеи ученые в какой-то момент начали мечтать даже о «звездном слаломе» — движении от звезды к звезде за счет их гравитации (чем тяжелее небесное тело, тем сильнее оно может разогнать аппарат своей гравитацией), но прочие технические условия пока не позволяют реализовать эту возможную технологию.

Большую часть своих проектов Шаргею-Кондратюку опубликовать при жизни не удалось. Он посылал свои рукописи в Москву, где они попали к профессору В. П. Ветчинкину, поддержавшему молодого ученого, помогшему доработать рукопись и написавшему к ней предисловие. Тем временем Кондратюк работает в Сибири на строительстве элеваторов, построив, в частности, без единого гвоздя, огромный элеватор «Мастодонт» в Камне-на-Оби. С инженерской зарплаты он и решается издать в количестве 2000 экземпляров свою книгу «Завоевание межпланетных пространств».

Книга получила неплохие отзывы в тех узких кругах, где интересовались межпланетными сообщениями. Настороженно она была встречена окружением К. Э. Циолковского (как свидетельствуют мемуары А. Л. Чижевского), где заподозрили, что при помощи непонятного Кондратюка коварный В. П. Ветчинкин пытается отнять у калужского мечтателя первенство в развитии идей ракетостроения и космических полетов.

Ю. Кондратюк (А. Шаргей) совершил главную в условиях нового строя ошибку — ни в коем случае нельзя было привлекать к себе внимание. «Первая пятилетка» в СССР сопровождалась, парадоксальным образом, кампанией массовых репрессий по адресу инженерно-технических кадров, то есть тех, кто и мог бы сделать индустриальный рывок успешным. Как из рога изобилия, ГПУ вытрясала всё новые дела против специалистов: «Шахтинское дело», дело «Промпартии», «академическое дело», дело «Весна» против военных.

Кондратюк привлек к себе внимание на научноинженерном фронте и немедленно поплатился — в 1930 году он был арестован по обвинению во вредительстве, каковым теперь считалась постройка уникального элеватора без гвоздей. По мысли следователя, элеватор непременно должен был развалиться, похоронив под собой 10 тысяч тонн колхозного зерна — на самом деле он простоял до 1990‐х, когда сгорел. «Вредитель» получил три года лагерей, но вместо них, по счастью, попал в одну из первых «шарашек», занимавшихся проектированием угольных предприятий, тут-то Александру Игнатьевичу, наверное, и припомнился келлермановский «Туннель».

На новой «работе» Шаргей-Кондратюк снова сделал несколько изобретений, которые обеспечили ему свободу и место в проектировочной группе Крымской ветроэлектростанции на горе Ай-Петри (проект в итоге не был реализован, но в процессе работы наш герой познакомился с другим великим инженером — будущим создателем Останкинской башни Н. Никитиным).

Весной 1933 года Шаргей-Кондратюк в ходе командировки в Москву посещает знаменитый ГИРД — Группу по изучению реактивного движения, где директор, Сергей Королев, отлично знакомый с работой Николая Кондратюка, предлагает ему войти в состав группы. Но, наученный предыдущим опытом «высовывания», человек с двойной жизнью вынужден отказаться. При оформлении в секретное бюро наркомата обороны наверняка вскроется его прошлое — и представьте себе картину: царский и белый офицер пытается внедриться в сверхсекретную группу, для чего? Конечно же, для вредительства и шпионажа! Так наша реактивная отрасль осталась без Шаргея.

А может быть, так Шаргей получил лишних 5 лет жизни. В 1937 году как «троцкист-вредитель» был арестован Сергей Павлович Королев (когда сегодняшние коммунистические пропагандисты рассказывают, что Королева взяли за «нецелевое расходование средств» — они лгут, в приговоре прямо написано: «троцкизм и вредительство, контрреволюционная деятельность»). На допросах ему сломали челюсть, она неправильно срослась, и когда в 1965 году ученому во время операции потребовалось вставить дыхательную трубку, это не получилось, и Сергей Павлович скончался, а вместе с ним окончательно растаяли надежды обогнать американцев в лунной гонке.

Если бы в тот момент Кондратюк работал в ГИРДе, его обязательно бы арестовали, выяснили бы его прошлое как Шаргея, и точно бы расстреляли. Так же он погиб 23 февраля 1942 года в боях на Кривцовском плацдарме Брянского фронта, командуя взводом связистов. Пуля мировой войны всё-таки нашла русского офицера.

Однако наследие «Юрия Кондратюка» не было забыто нашими ракетчиками. В 1947 году книга «Завоевание межпланетных пространств» была переиздана «Оборонгизом». А в 1959 году советская станция Луна‐3 впервые описала «петлю Кондратюка», воспользовавшись гравитационным маневром и передав на землю изображения обратной стороны Луны. Так что в лунной гонке мы всё-таки были первыми.

Американцы, скорее всего, не заимствовали идей ШаргеяКондратюка напрямую. К тому моменту, когда рукопись «Тем, кто будет читать, чтобы строить» была опубликована в СССР (в 1964 г.), сотрудник NASA Джон Хуболт уже несколько лет бился за свой вариант лунной трассы — отправить корабль-спутник к Луне и спустить возвращаемый аппарат с него. Идею принимали далеко не все; предлагались и другие варианты, например вывод аппарата на земную орбиту и старт лунного модуля с него.

И вот тут-то очень пригодись идеи и имя Кондратюка. В 1965 году американцы, отслеживавшие всё, что писалось в СССР о космосе, перевели издание «Пионеры ракетной техники», в частности работу Кондратюка с идеями, столь похожими на идеи, отстаивавшиеся Хуболтом. Заветная формула укладывалась всего в три строчки: «Выгоднее не останавливать всего снаряда на планете, а пустить его спутником (вокруг планеты), а самому с такой частью снаряда, которая будет необходима для остановки на планете и обратного присоединения к снаряду, совершить эту остановку».

Престиж русских как пионеров космоса стоял в 1965 году как никогда высоко. Русская космическая идея была авторитетной идеей. При этом у Ю. Кондратюка была репутация непризнанного «Советами» гения, что делало его для американцев ещё более интересным. Такая фигура была ровно то, что надо для Хуболта, чтобы подкрепить свой вариант космической трассы и доказать его правильность: «Делай как русские — делай лучше русских».

В журнале Life (1969, № 10) журналист Дэвид Шеридан рассказал о планах Джона Хуболта и программе «Аполлон». Наблюдая старт «Аполлона‐9», Хуболт, по словам автора статьи Дэвида Шеридана, вспомнил о русском инженере, «мечты которого разбились о скептицизм других». «Хуболт совсем недавно прочитал работу Юрия Кондратюка, русского механика-самоучки, который 50 лет назад рассчитал, что LOR — лучшее средство для посадки на Луну. Советское правительство пренебрегло им…» «Господи, он прошел через то же, что и я! — сказал Хуболт. — Думая об этом, я не мог сдержать чувств, наблюдая взлет „Аполлона‐9“».

Так Джон Хуболт сам возвёл Кондратюка-Шаргея в крестные отцы своей лунной трассы, хотя придумал её явно тогда, когда ничего не мог знать о той работе Шаргея, в которой высказана соответствующая идея. Однако трудно назвать такую уступку приоритета излишне благородной и несправедливой. Русские шли впереди американцев в идеях, и советская лунная программа разбилась, прежде всего, об экономические и организационные трудности.

И главной из этих трудностей было разрушительное наследие революционных потрясений. Если бы Александру Шаргею удалось бы успешно работать весь отпущенный ему жизненный срок (а на момент американского полета на Луну ему было бы всего лишь 72 года); если бы ему не приходилось большую часть жизни скрывать свое имя как «белому» офицеру и «не высовываться»; если бы он мог принять предложение Королева присоединиться к ГИРДу; если бы самого Сергея Павловича не угробили до времени энкавэдэшные пытки; если бы не сотни таких «если», то идейный задел русской космонавтики был бы настолько велик, что всех денег американцев не хватило бы, чтобы нас обскакать. Да и вряд ли бы у американцев были такие технологические возможности — не случилось бы Гитлера, и немецкие инженеры работали бы над своими ракетами в Германии, а уж «русские прусских всегда бивали».

Так что наша неудача в «лунной гонке» не была предрешена. Феноменально гениальные идеи первокурсника царского политеха подтверждают, что в ХХ веке Россия была на пороге впечатляющего научно-технического рывка, лишь часть которого мы увидели в советский период (а часть, как вертолёты Сикорского, телевизоры Зворыкина была обречена появиться в изгнании). Так что трагическая история юного царского офицера, ставшего посажёным отцом американской лунной программы, должна нас выучить простому уроку: Россия нуждается в развитии без потрясений и революций — и чем дольше, тем лучше.

Что читать об Александре Шаргее:

1) Гаркуша, А. Т. Стрела летящая. — М.: Московский рабочий, 1993;

2) Кондратюк, Ю. В. Тем кто будет читать, чтобы строить // Пионеры ракетной техники: соч. 1918–1919; публ. 1938 / Под ред. Т. М. Мелькумова; Институт истории естествознания и техники АН СССР. — М.: Наука, 1964;

3) Кондратюк, Юр. Завоевание межпланетных пространств. — Новосибирск, издание автора, 1929 (2‐е изд. 1947, Оборонгиз);

4) Романенко, Б. И. Звезда Кондратюка-Шаргея. — Калуга: Калужская облорганизация Союза журналистов России. 1998.

Георгий Флоровский

Догмат и история

Осенью 2014 года я представлял свою книгу о «Русской Весне» в одном из лучших московских книжных магазинов «Циолковский». Среди разложенных на прилавках гор интереснейших книг, моё внимание привлекли лежавшие рядом тома разного формата, с разными обложками, но почти идентичными названиями «Преподобный Максим Испведник. Полемика с моноэнергизмом. Полемика против монофелитства».

Ещё с прочитанной в 18 лет книги протоиерея Георгия Флоровского «Восточные Отцы V–VIII веков» я полюбил творчество величайшего православного философа и богослова — преподобного Максима, а потому начал рассматривать обе книги, сравнивать, убедился, что хотя их готовили одни и те же переводчики — они совершенно разные.

И вдруг… осознал парадоксальность, если не сказать — абсурдность этой картины. В начале XXI века, вместо того, чтобы говорить с уже подошедшими слушателями о всех нас касающихся событиях на Украине, я разглядываю переводы древних трактатов о вроде бы уже не актуальных для нас спорах. А толстенные книги с этими трактатами выложены на самом видном месте в модном, в чем-то даже хипстерском, магазине. А, значит, книгопродавец рассчитывает, что они привлекут не только моё внимание и будут проданы.

Потом я вспомнил другие книжные магазины с выраженной гуманитарной составляющей. И осознал, что всюду на полках стоят произведения святых отцов, древних византийских богословов. Что они занимают значительную часть нашего книжного мира и книжного рынка. Это ситуация отнюдь не нормальная — в книжных магазинах Европы таких отделов, да ещё и на много полок, попросту нет. Даже в Греции вы легко найдете Гомера и Платона и на древнем языке и в новогреческом переводе, а вот византийских авторов придется поискать — найти собрание сочинений Ленина в Афинах гораздо проще.

Подчеркнутая любовь к византийскому наследию; желание и умение нашего образованного человека читать святых отцов и авторов византийцев; желание ученых и переводчиков их переводить; тот факт, что в споре «грешно ли смеяться» решающим аргументом может стать цитата из Иоанна Дамаскина — всё это особенность нашего и только нашего интеллектуального пейзажа. Уникальная особенность нашей современной духовной культуры.

Этой особенностью, своеобразным культурным переворотом, произошедшим в русской мысли в середине ХХ века, мы обязаны одному человеку — протоиерею Георгию Васильевичу Флоровскому (1893–1979), выдающемуся богослову, историку мысли и яркому публицисту.

Сказать, что творчество Флоровского совсем неизвестно нашему образованному обществу — нельзя. Кто-то, как я, изучал труды отцов по его книгам, писавшимся в молодые годы, когда молодой философ-белоэмигрант, получив приглашение преподавать патрологию в богословском институте в Париже, изучал эту науку едва ли не одновременно со своими студентами. Приходил на лекцию с тем, что прочел и узнал буквально вчера. Плодом этой учебы-изыскания и стали книги «Восточные отцы IV века» и «Византийские отцы V–VIII веков». Но вот парадокс, до сих пор эти два тома Флоровского являются лучшим, по-настоящему ярким и цельным изложением учения Отцов, наиболее близким к оригиналу слепком их мысли.

Кто-то помнит сложные отношения Флоровского с евразийским идейным течением: от участия в совместных проектах и гордого «мы, евразийцы» в некоторых статьях — до решительного размежевания в жестком эссе «Евразийский соблазн». В этой знаменитой статье философ упрекнул недавних соратников в том, что, залюбовавшись «жизнью», кипящей в Советской России, «евразийцы» забыли о Правде: «а бывает ведь и злая жизнь». Что, дав в слове «Евр-Азия» решительный перевес корню «Азия», «евразийцы» тем самым забыли не о Западе, не о его латинстве и протестантстве, атеизме и масонстве, а о Христе, о Христианстве, которое является основой всех цивилизаций европейского корня: и Западной, и Византийской, и Русской. Если Запад отрекается от Христа, он отрекается от европейского в себе. Для православной же России такое отречение, растворение в многоконфессиональных азиатских просторах было бы равнозначно потере самой себя.

При этом назвать Георгия Флоровского «западником» можно было бы лишь с очень большой осторожностью. Да, в жизни он сделал довольно успешную карьеру профессора Гарвардского и Принстонского университетов — стал кумиром молодых американских славистов. Но надежды русских эмигрантов «первой волны», что, вместе со знаниями, они принесут на Запад и любовь к России, остались тщетными. Да, Флоровский активно участвовал в зарождении экуменического движения, в котором, как он надеялся, христианам Европы и Америки удастся найти и отстоять свои общие истоки, некогда объединявшую их Истину. Но Флоровский был всегда уверен, что полнота этой истины находится только в Православии и свидетельствовал об этом инославным неустанно.

Однако эти его надежды потерпели крах уже при жизни — в 1970‐е гг. больной старик ужасался хиппизирующейся и деградирующей Америке, отвернулся с негодованием от экуменизма, хотя до «гей-священников» оставалось ещё четверть века. По рассказам его учеников последних лет, связавших свою жизнь с греческими традиционалистамистаростильниками, отец Георгий подчеркивал, что вполне допустимо принимать католиков в Православие через крещение, и рекомендовал своим ученикам обращаться за таинствами в Русскую Зарубежную Церковь.

Парадоксально, но факт: тексты Флоровского свою главную работу делали не на Западе, где он был уважаем, читаем и признан, а в России, где его книги и статьи распространялись в «самиздате», на ротапринте, в машинописных копиях самопальных переводов. Для официальной советской печати Г. В. Флоровского, с его резко антисоветской позицией, не существовало — этим он отличался от других крупных богословов В. Н. Лосского и отца Иоанна Мейендорфа, чьи произведения были полулегальны. Но зато «самиздатское» издание «Путей русского богословия» считалось высочайшей ценностью.

Да и современному читателю Г. Флоровский известен прежде всего как автор книги «Пути русского богословия», соединившей в себе научное академическое исследование русской богословской школы первой половины XIX века и собрание пристрастных, порой желчных, критических очерков о русских мыслителях второй половины того же века — Ф. Достоевском, К. Леонтьеве, В. Розанове, Л. Толстом, П. Флоренском. Нашлось место даже поэзии Александра Блока. Эта часть книги была, разумеется, не столько о богословии академий, сколько о смятениях и шатаниях русской мысли.

Приговор Г. Флоровского был жестоким. Язвительный Н. Бердяев резюмировал его в формуле «беспутья русского богословия». Отступив от византийских начал, от христианского эллинизма, запутавшись в тенетах пленительной западной логики, русская мысль всё пыталась сказать в XIX веке своё особое слово миру. Но большинство из этих слов оказывались переписыванием задних страниц немецкого учебника. Оторванная от православных корней, наша претензия на оригинальность превратилась в творческое бесплодие.

Нельзя сказать, что Флоровский, безусловно, прав. Да, русская мысль в XIX веке находилась во многом в заложницах немецкой. Но отрицать оригинальность и огромное мировое значение этой оригинальности в идеях славянофилов, Н. Я. Данилевского, В. И. Несмелова, в пророческих прозрениях Ф. М. Достоевского — попросту невозможно. Но Флоровский был прав в главном — без опоры на свои корни (а эти корни — византийская мысль и опиравшееся на неё древнерусское боговидение) русская идея и в самом деле давала часто холостые обороты и перескакивала на рельсы национального нигилизма, уничтожения самой себя, ну и русского народа и России заодно.

Программа Г. Флоровского была проста: «назад к отцам». Язык святых отцов поздней античности и Византии — это вечный язык Православия и другого быть не может. Нельзя бесконечно перекраивать нашу веру по модной книжке немецкого профессора и называть это русским духом. Нужна аскеза мысли — подчинение её тем, в ком говорил Дух Святой. Чтобы началось подлинное творчество, чтобы мы могли понять, где же то действительное и оригинальное новое, что может дать русская мысль, нужно поставить её с головы на ноги православного предания.

«Неопатристический синтез», зачинателем которого стал Флоровский, оказался настоящей гуманитарной революцией. Церковная интеллигенция (в хорошем смысле слова) полюбила отцов, полюбила Византию. Православные мыслители начали больше читать и изучать и меньше выдумывать и торопиться излагать. Богословие стало серьёзной интеллектуальной практикой, причём осуществляемой по определенным и четким правилам.

Для самого Флоровского хождение по «Путям…» стало драматическим столкновением с самым влиятельным, и от того особенно опасным для русского богословия, направлением философской мысли — «софиологией», идеей «всеединства». До сих пор в популярных публицистических переложениях русской мысли можно услышать, что основная её особенность — это опора на «всеобщее», пренебрежение к частному, к индивидуальности. «Соборность» порой трактуют у нас едва ли не как власть толпы, точнее, как власть тех, кто присвоил себе полномочие от имени этой толпы говорить, прикрывая заботой о всеобщем самый беспощадный диктат злой личной или групповой воли.

В фантазиях о «всеединстве» размывались и стирались фундаментальные границы между человеком и толпой, между злом и добром, раем и адом, Богом и человеком. Всё восходило к единому началу и в единое начало должно было возвратиться. История оказывалась бессмыслицей. Индивидуальное существование, достоинство человеческой личности — злом, грехом, который надобно преодолеть.

Г. Флоровский справедливо видел в этом возрождение страшнейшего врага христианства — античного гностицизма — и вступил в решительную борьбу, которая отравила многие годы его преподавания в Сергиевском институте в Париже. Сам отец Сергий Булгаков, бывший ректором института, чьим невольным оппонентом, а порой и обвинителем выступал Флоровский, оставался к нему неизменно благожелателен. Но сторонники интеллигентской групповщины старались превратить конфликт идей в конфликт личностей. Это принесло отцу Георгию немало огорчений, но зато в этом споре выкристаллизовались его собственные философия и богословие, являющиеся, пожалуй, одним из высших достижений русской мысли.

В центре мировоззрения Флоровского лежит идея Творения. Бытие не произрастает, не развивается из неких первоначал, а приводится от небытия в бытие творческим словом Бога. А значит основы всего существующего — не случайны, не произвольны, а положены самим Творцом. Индивидуальное, частное, личное сотворено Богом, а потому имеет ценность в вечности. Разнообразие мира — не следствие отпадения одинаковых благих дýхов от божественного замысла, как учил древний еретик Ориген (полемика с оригенизмом — один из основных мотивов богословской мысли Флоровского). Разнообразие, непохожесть, — самый фундамент этого мира.

И конечная точка бытия мира — эсхатологический предел, состоит не в том, чтобы личности и вещи слились в некое неразличимое бесформенное нечто, а в том, чтобы всё достойное в творении во всей своей индивидуальности приобщилось к божественной жизни. «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом», — не уставал повторять Флоровский изречение святителя Григория Богослова.

Флоровский со всей решительностью заявляет: Библия есть история. Это священная история реальных и судьбоносных событий, а не собрание произвольно толкуемых аллегорий. Библия — это Откровение Божие, запись того как и что Бог открывал о Себе человеку. Но Откровение это именно откровение, открытость, а не система мало или вовсе непонятных намеков.

Чудо Священной Истории не в том, что Бог рассыпает по земле таинственные знаки, а в том, что Он открыто являет Себя, в том числе и среди самых, вроде бы, недостойных предметов. Не надо пытаться увидеть в числе верблюдов Авраама таинственные намеки. Надо восхититься тому, что Господь явился среди авраамовых верблюдов, а родился в яслях. И именно эти верблюды и ясли удостоверяют действительность, реальность свершившегося богоявления, тот факт, что оно произошло с нами в нашем мире, а не в некоем идеальном плане бытия.

Флоровский адаптирует к понятию христианской истории идеи Марка Блока и Робина Джорджа Коллингвуда, которые в 1940‐е гг. осуществили настоящую революцию в понимании того, что такое историческая наука. Христианство — это глубоко историческая религия, «религия историков», и потому исторический метод для христианской мысли принципиален. При этом историзм должен служить не ниспровержению, а утверждению христианства и, в частности, догмата. Ошибкой либеральной теологии было не то, что она рассматривала историческое происхождение догматов, а то, что их историчность как бы уменьшала их ценность.

«Историческое» для метафизического сознания означало «неважное», «второстепенное», «несущественное». Для Флоровского же историческое означает — действительное, конкретное, состоявшееся, фактическое, и потому не отменяемое. В конечном счете, как показывает Флоровский, христианство и есть истинное историческое мышление. Оно говорит о действительно совершившихся событиях, подчеркивает их действительность, и пытается постичь их смысл — в ретроспективе, как историю приуготовления Воплощения, и в перспективе, как историю, устремленную к эсхатологическому сбыванию мира. Христианство утверждает ценность эмпирического, исторического человека и происходящих с ним событий, потому что эти события, в конечном счете, ведут его к спасению или к гибели.

Главным идейным врагом Флоровского является оригенизм. Казалось бы, зачем философу ХХ века из года в год, от статьи к статье и от книги к книге бороться с призраком умершего в III веке и осужденного в VI еретика. Однако, как показал Флоровский во многих своих трудах, оригенизм не умер, не отступил в прошлое, а остается вечным соблазном христианской богословской мысли: превратить Бога в первоначало мира, к которому, после завершения очередного круга бытия, возвращаются все «отпадшие» сущности, исправляя ошибку своего сепаратного существования.

Ересь, отождествляющая единство с благом, а множественность, индивидуальность — с грехом и видящая благодать в преодолении индивидуальности (множественности), воспроизводится в метафизическом стиле мышления постоянно. Но Флоровский предельно антиметафизичен. Как истинный «паламит»[42], он видит в персональном существовании (личности) не грех, но сосуд для приятия Божией благодати. Именно конкретный человек должен быть спасен и обóжен, а не «человечество вообще». Строго говоря, «человечество» погибнет, поскольку значительная его часть навсегда обрекла себя на богооставленность ада. Спасутся же конкретные люди, соединенные в единой Церкви с Христом Спасителем. Спасутся потому, что выбрали Бога и стяжали Его благодать.

История рода человеческого, в понимании Флоровского, — не цепь трагических неудач и бессмысленной маеты, а пространство решения. Каждый человек призван Богом через откровение его в Иисусе Христе, совершившееся в конкретном пространстве и времени истории. И дело его жизни — решить, где он окажется в последней точке, на Страшном Суде: в раю или в аду, с Христом или против Христа, c Богом или против Бога. Выбор между раем и адом не произвольное решение Судии, а венец всей человеческой жизни, венец истории. Тем самым временная протяженность, в которой существуют мир и человек, наполняется глубочайшим смыслом — каждый выбирает свою судьбу и Страшный Суд лишь закрепляет её. Образ рая и ада — это закрепленный в вечности образ самоопределения человека во времени.

Дистанция между Богом и человеком, между Творцом и творением абсолютна. Человек является не низшим аспектом всеединого безликого бытия, высшим аспектом которого является Бог. Бог как три единосущих личности творит бесчисленное множество человеческих личностей и призывает их к общению с Собой во Христе. Господь Иисус Христос, Спаситель и Искупитель — это воплотившийся Сын Божий, — неустанно напоминает Флоровский. Божественная личность восприняла на себя полноту человеческой природы и стала одним из нас, чтобы каждый из нас по благодати приобщился к божественной жизни.

Не следует думать, что спасает одна лишь благодать Святого Духа — сама Жертва Христова, совершенная в конкретном времени и лежащая в основании Церкви, это жертва за спасение каждого конкретного человека. Церковь не только единство в Духе, но и единство во Христе, распятом же за ны при Понтийстем Пилате, единство в Теле Христовом, вне которого нет спасения.

Здесь Григорий Флоровский решительно несогласен с другим столпом православного богословия в ХХ веке — Владимиром Лосским, «разделившим» Церковь на статический христологический аспект и динамический пневматологический. Якобы аспект Церкви как единства человечества по природе связан с Христом, а множественность индивидуальностей связана с Духом Святым. Формуле «единство во Христе — множество в Духе» Флоровский в исключительно важной для понимания его мысли работе «Христос и Его Церковь» противопоставляет видение Церкви как встречи множества со Христом и обретения единства в Духе Святом. И богословие Флоровского здесь, конечно, гораздо ближе к святоотеческому.

Бог творит историю как пространство приближения человека к Богу и, Сам же, входит в эту историю, освящая её. История из потока бессмысленных частностей превращается в рассказ о деяниях Божиих. Становится Священной Историей. И не случайно, что Священное Писание христиан, Библия, — это собрание преимущественно исторических книг; что четыре Евангелия и Деяния — это история Христа и апостолов. Так же и апокалипсис — это пророческое видение Истории.

В этом открытии индивидуального и исторического, в понимании ценности человеческой личности и ценности события, становящегося священным событием, в этой нравственной строгости, не обещающей злодеям никакой «метафизической амнистии» всеобщего слияния и восстановления — непреходящая ценность богословия самого Флоровского.

Что читать о Георгии Флоровском:

1) Гаврюшин, Н. К. Транцедентальная экклесиология прот. Георгия Флоровского // Гаврюшин, Н. К. Русское богословие. Очерки и портреты. — Нижний Новгород, 2005;

2) Георгий Васильевич Флоровский / Под ред. А. В. Черняева. — М.: РОССПЭН, 2015;

3) Георгий Флоровский: священнослужитель, богослов, философ / Сост. Э. Блейн. — М., 1995;

4) Прот. Георгий Флоровский. Догмат и история / Сост. Е. Холмогоров. — М.: Изд-во Свято-Владимирского братства, 1998;

5) Флоровский, Г. В. Из прошлого русской мысли. — М.: Аграф, 1998.

Сергей Горшков

Адмирал Океана

Адмирал Флота Советского Союза Сергей Георгиевич Горшков (1910–1988) без малого 30 лет (1956–1985 гг.) возглавлял советский Военно-Морской Флот (ВМФ). Именно в этот период впервые по-настоящему сбылась мечта Петра Великого — русский флот не просто вышел в Мировой Океан, но и стал в нём глобальной силой — одним из двух сильнейших флотов мира.

Благодаря тридцатилетним усилиям С. Г. Горшкова, была создана настолько масштабная, поддерживаемая высочайшими профессионалами морская сила, что даже двадцать лет разрушительной работы «перестройщиков» и реформаторов не смогли её полностью уничтожить. Впервые в истории после разгромов нам не приходится восстанавливать морскую мощь «с нуля».

Журнал Time в 1970‐е гг. называл его «главкомом устрашающей эффективности». Именно тот период советской истории, когда океанская программа Горшкова воплощалась в полном объеме и без препон (1965–1976 гг.), стал эпохой расцвета СССР как сверхдержавы, когда весь мир был убежден, что русские создали глобальную силу, равновеликую американцам. Одной из важнейших частей этой убежденности было зримое повсеместное присутствие советского флота, чей флаг был знаком каждому и на Средиземном море (где впервые со времен Ф. Ушакова и Д. Сенявина была воссоздана наша эскадра), и в Юго-Восточной Азии, и у Северного полюса.

Повсеместное демонстративное присутствие нашего флота, приведшее к утрате американцами безусловной морской гегемонии, было реализацией доктрины адмирала Горшкова, последовательно проведенной им в книге «Морская мощь государства», впервые увидевшей свет в 1976 году: флот является единственным действенным оружием государства в условиях «холодной войны».

«Военно-морскому флоту присуща способность наглядно демонстрировать реальную боевую мощь своего государства на международной арене… Флот всегда был… опорой дипломатии в мирное время. Этому соответствует сама природа военно-морского флота и присущие ему свойства: постоянная высокая боевая готовность, мобильность и способность в короткие сроки концентрировать свои силы в избранных районах океана… Нейтральность вод мирового океана позволяет совершать передвижение и сосредоточение сил флота без нарушения положений международного права» (Горшков, С. Г., 2017: с. 414–415).

Гений адмирала Горшкова как мыслителя и стратега состоял в том, что он раньше многих осознал природу военных конфликтов атомного века и, в частности, политическую природу «холодной войны» как большой стратегической игры без решающего боевого столкновения.

В то время как многие генералы, маршалы, адмиралы, конструкторы и члены политбюро Центрального комитета (ЦК) Коммунистической партии Советского Союза (КПСС) бились над вопросом: «Как мы будем воевать с американцами?..» — сам С. Г. Горшков, не забывая о боевом применении флота, больше был озабочен тем, как сделать флот реальным политическим оружием державы в мирное время. Советский флот эпохи Горшкова строился, прежде всего, как инструмент «холодной войны».

Сам адмирал писал в своих личных заметках вполне откровенно: «Единственный вид ВС [Вооруженных сил. — Прим. ред.], который способен активно поддерживать нашу политику в холодной войне мирного времени — это флот. И для этого надо иметь корабли» (Монаков, М. С., 2008: с. 522). В то время как танки, самолеты и даже ядерные ракеты могли стать лишь пассивным элементом сдерживания в ходе глобального конфликта, были, по сути, заготовкой впрок (на случай если Третья мировая война всё-таки начнется и перейдет в горячую фазу), советский флот с выходом в океаны способен был стать инструментом решающего политического влияния, подобно тому, как таким инструментом был американский флот.

Хрущёвский разгром флота завершился в 1962 году, когда в ходе Карибского кризиса советский лидер обнаружил, что советской морской мощи, которую можно было бы противопоставить американской морской блокаде Кубы, попросту не существует. Из 4‐х посланных на Кубу советских подводных лодок к «Острову свободы» смогла прорваться лишь одна. Никаких других средств прорыва не оказалось вообще. Защитить советские океанские перевозки между полушариями было нечем. И тогда беспокойный Никита Сергеевич Хрущёв потребовал от Сергея Георгиевича Горшкова прямо противоположное тому, что требовал всего два года назад: создать большой океанский флот, быть с американцами на равных в море. Выходить на военно-морской паритет после погрома приходилось практически с нуля.

Но адмирал Горшков добился результата в кратчайшие сроки. Им были разработаны основы боевого применения флота в условиях «холодной войны», «боевой службы» флота. Точкой интенсивного давления на американцев стало Средиземное море — временная группа наших кораблей, преобразованная в 1967 году в Средиземноморскую эскадру, буквально села на хвост 6‐му флоту США. Она осуществляла слежение за американскими ПЛАРБ[43] в районе, где те могли подойти на опасно близкое расстояние к советским границам, держала на прицеле американские авианосцы, а главное — обозначала стратегическое присутствие на расстоянии вытянутой руки в том регионе, где в 1950–1980‐е гг. завязывалось большинство дипломатических и военных конфликтов «холодной войны». Горшков связал американцам руки на море в том самом месте, где они в наибольшей степени нуждались в этой свободе рук. Вместо «большой дубинки» США были вынуждены идти на сотрудничество и, к примеру, в 1967 году американцы доказывали несправедливость египетских обвинений в участии американских авианосцев в войне на стороне Израиля, ссылаясь на то, что советской эскадрой подобные враждебные действия были бы зафиксированы.

На грани войны и политики была и разработанная в штабе Горшкова технология слежения советских подводных лодок за американскими АУГ[44], с тем, чтобы уничтожить авианосцы в случае начала общего конфликта. С точки зрения военно-морского искусства, подобная технология была, быть может, и несовершенным паллиативом отсутствия у советского флота собственных АУГ, плодом «подводной стратегии», проповедовавшейся Хрущёвым. Но как политический ход непрерывно ощущавшееся американцами присутствие советских подводников было, несомненно, одной из самых удачных находок эпохи «холодной войны». «Большой советский брат» непрерывно держал американские авианосцы на прицеле. И ощущать себя в таких условиях полноценными хозяевами морей было проблематично.

1970 год ознаменовался масштабными манёврами «Океан», охватившими акватории Атлантического и Тихого океанов и семь морей, включая Северное, Средиземное, Японское и Филиппинское. Манёвры означали, что теперь у Океана два хозяина. А в последовавшие за этим годы расцвета мнимого «застоя» (когда «застой» был действительно мнимым, а СССР на фоне масштабного «вьетнамского» кризиса США начинал казаться равновеликой сверхдержавой), С. Г. Горшкову удалось создать петлю советских военно-морских баз («пунктов материально-технического обеспечения») вокруг всей планеты: на Кубе (Сьенфуэгос), в Польше (Свиноустье), ГДР (Росток), Финляндии (Порккала-Удд), Сомали (Бербера), Вьетнаме (Камрань), Сирии (Тартус), Йемене (Ходейда), Эфиопии (Нокра). Все четыре океана оказались покрыты опорными точками нашего флота.

«Слепой зоной» оставались лишь южные районы мирового океана, но после того, как СССР отыграл в свою пользу развал Португальской империи в 1975 году, советский флот начал обживаться и в Анголе, и в Мозамбике. Если вспомнить, что много раз в истории поднимался вопрос о строительстве дубля Панамского канала через Никарагуа, то нетрудно представить себе, какую нервозность должен был вызвать в Вашингтоне переход в советский лагерь именно этой страны. Учитывая исключительную интеллектуальную мобильность Горшкова, его способность увлекаться новыми неожиданными проектами, вроде экспериментов по созданию искусственных островов в океане (а эксперименты эти советским флотом проводились и были заброшены исключительно потому, что вопрос базирования удалось в итоге решить гораздо проще), то нет сомнения — идея «Никарагуанского канала», который находился бы вне контроля США, его бы заинтересовала.

Таким образом, к концу 1980‐х гг. Горшков, следуя классическим правилам стратегии «морской державы», окружил США на всех океанских направлениях. Со вступлением в конце 1980‐х гг. в строй авианосцев проекта 1143.5 (пионером был «Рига», нынешний «Адмирал Кузнецов») и вводом многоцелевых атомных подводных лодок (АПЛ) проекта 949 («убийц авианосцев»), зависящие от океанских коммуникаций США оказались бы в исключительно сложном положении. Рассуждая о планировании операций советского флота, на этом этапе Горшков уже мог рассуждать не только об операциях «флот против флота», но и об операциях «флот против берега», то есть о возможности непосредственного воздействия советского флота на территорию вероятного противника. В борьбе за морскую мощь, используя исключительно инструменты «холодной войны», СССР, руководствуясь стратегией адмирала Горшкова, безусловно, переиграл США.

С конца 1970‐х американцы вынуждены были сменить стратегию на, как это ни парадоксально, континентальную. СССР была навязана война в той едва ли не единственной стране мира, где «аргумент Горшкова» никакого значения не имел — в Афганистане. Ограниченный контингент советских войск (ОКСВА) в Демократической Республике Афганистан увяз в наземной и «стингерной» войне. Само принятие вызова на этом театре военных действий (ТВД), где СССР не обладал инструментами ограниченного вмешательства в виде флота, оказалось поражением. Затем тот же политический обходной маневр был проведен в космосе, точнее говоря — в «пиаре»[45]… Американцы создали миф о Стратегической оборонной инициативе (СОИ), создав мнимую на тот момент опасность нивелировки советского ядерного превосходства. Проиграв как «талассократия», американцы попытались отыграть позиции в качестве «аэрократии» и «космократии».

На этом направлении и попытался оказать им противодействие маршал Николай Васильевич Огарков, разработавший несколько программ, в том числе: создание высокоавтоматизированных систем управления советскими вооруженными силами; создание политической угрозы Европе с помощью размещения против неё ракет средней дальности; укрепление сил противовоздушной обороны (ПВО); планирование превентивных ударов.

Всё это была совершенно справедливая постановка вопросов, но она исходила из неверных предпосылок. А именно — из доверия той эскалации, на которую пошли в 1980‐х гг. проигравшие классическую «холодную войну» США. Советские военные стратеги начала 1980‐х готовились к настоящей войне, имея дело с грандиозным политическим блефом и одновременно увязнув в горной войне на третьестепенном направлении, — впрочем, в этом не было ни малейшей вины начальника Генерального штаба Вооруженных Сил СССР первого заместителя Министра обороны (МО) СССР Н. В. Огаркова (скорее, он и его идеи стали заложниками этой ситуации). Вместо того чтобы инвестировать в победу (а инвестиции в ВМФ были именно инвестициями в победу), советская военная машина вынуждена была инвестировать в собственное поражение. Выиграть чужую войну адмирал Горшков уже не мог.

Основой морской доктрины адмирала Горшкова было понимание флота не только как военного, но и как политического инструмента. Мощь военного флота, его готовность нанести поражение флоту противника, сорвать ракетно-ядерный удар с морских направлений и нанести свой собственный, является не самоцелью, а политическим инструментом укрепления мощи государства.

Чем сильнее флот великой державы, тем большего она может добиться, не прибегая к вооруженной силе, или локализовав её применение. Напомним ещё раз собственные слова адмирала Горшкова: «Единственный вид ВС, который способен активно поддерживать нашу политику в холодной войне мирного времени — это флот». Сегодня этот завет строителя великого океанского флота России актуален как никогда.

В своём основополагающем теоретическом труде «Морская мощь государства» адмирал С. Г. Горшков остро критиковал не изжитую и по сей день среди наших государственных мужей и военных теоретиков «флотофобию», мнение, что «сухопутной России» флот, и, тем более, океанские амбиции не нужны и не по карману. Распространение этого предрассудка Горшков прямо связывает с «многовековой пропагандой враждебными России государствами во главе с Англией идеи о бесполезности для крупной континентальной державы иметь интересы на море. Чтобы придать убедительность такой пропаганде, широко использовалась клевета, будто русские — не морская, а сухопутная нация, что им чуждо море и они неспособны к мореплаванию». Горшков разоблачает эту ложь. На деле: «флот не участвовал только в двух из 33 войн, которые вела Россия за 200 лет, предшествовавших Первой мировой войне (Венгерский поход 1849 г. и Ахалтекинские экспедиции 1877–1879 гг.)» (Горшков, С. Г., 2017: с. 130).

Адмирал подчеркивал, что «государства, не располагавшие военно-морскими силами, не могли длительное время занимать положение великих держав», при этом «страны, население которых было связано с мореходством, раньше других становились сильными в экономическом и военном отношении» (Горшков, С. Г., 2017: с. 116). Тут можно добавить, что история знает множество примеров небольших государств, игравших в ней, благодаря своему флоту, непропорционально крупную роль, равно как и немало территориально огромных держав, становившихся без флота геополитическими карликами. Морская мощь — это нелинейный мультипликатор силы, многократно увеличивающий могущество любой нации.

И это не удивительно, ведь, как подчеркивал С. Г. Горшков: «Материки — это, по существу, гигантские острова, общая площадь которых едва достигает 150 млн кв. километров. Их окружает, связывает между собой и держит во многих отношениях (в частности, в климатическом) в постоянной зависимости Мировой океан, поверхность которого равна 350 млн кв. километров» (Горшков, С. Г., 2017: с. 116).

Представляя собой не часто встречавшийся в позднесоветский период тип военного командующего — интеллектуала, Сергей Георгиевич может считаться основателем океанического направления русской геополитики, рассматривающего Россию не как сухопутную, но как океанскую державу.

Американцы о нём говорили: «русский Мэхэн». Чем же было обусловлено столь лестное сравнение с одним из основателей мировой геополитики американским адмиралом А. Мэхэном? Да, Горшков написал выдающийся теоретический труд «Морская мощь государств», в котором стратегическое значение флота было поднято на большую высоту. Да, в период открытых гонений на геополитику и на проблематику военной мощи, в период отупляющей миролюбивой риторики болтунов из цековского агитпропа, адмирал взял одно из наиболее проклинаемых этим агитпропом понятие «морской силы» («мэхэновщину и коломбовщину») и придал ему «советское» звучание. Но всё это было не более чем восстановлением традиций русской геополитики дореволюционной эпохи, в частности идей Н. Л. Кладо.

Однако теоретическое мышление С. Г. Горшкова очевидно шло дальше концепций морской силы XIX и даже XX веков. Он показал и флоту, и геополитической мысли новые горизонты, связанные с уникальным в геополитике осмыслением природы и значения Мирового Океана. Именно Океан, а не море является центром геополитической рефлексии Горшкова.

Чтобы понять особенности этой школы, нам необходимо будет зафиксировать ту традицию англосаксонской морской геополитики, от которой Горшков отталкивался. В рамках англосаксонской парадигмы Альфреда Тайера Мэхэна море понимается как безличный и бескачественный коммуникатор, аналог ньютоновского однородного и бескачественного космоса. Море — это пространство, с помощью которого удобно соединить пункт А и пункт Б кратчайшим путем. Тот, кто господствует над этим пространством, тот господствует и над всеми возможными путями, проведенными через него. Кто господствует над возможными путями, кто удешевляет свои перевозки и удорожает перевозки противника, заставляя его двигаться обходным сухопутным путем, тот господствует над стратегической ситуацией.

У А. Мэхэна в его основном теоретическом труде «Влияние морской силы на историю» есть потрясающий по своей оскорбительности для моря образ. Он сравнивает Средиземное море эпохи Пунических войн Рима и Карфагена с пустыней: «Если бы Средиземное море было ровной пустыней, на окраинах которой римляне обладали бы сильными горными цепями Корсики и Сардинии, укрепленными постами Таррагоны, Лилибеума и Мессины, итальянскою береговой линией близ Генуи и союзными крепостями в Марселе и других пунктах; если бы при этом римляне располагали также вооруженной силой, способной пересекать эту пустыню по желанию, а их противник, будучи значительно слабее их в отношении такой силы, вынужден был именно поэтому на большой обходный путь для сосредоточения своих войск, то весь смысл такого военного положения был бы сразу понят, и не было бы слов, достаточно веских для выражения значения и влияния упомянутой силы римлян… В рассматриваемом случае флот играл роль силы, господствующей на предполагаемой пустыне, но так как эта сила действовала на стихии, незнакомой большинству писателей, и так как деятели её с незапамятных времен стояли как бы в стороне, не имея проповедника своего значения и значения профессии своей, то её огромное, решающее влияние на историю той эры, а вследствие этого и на историю мира, не было принято во внимание».

В построениях А. Мэхэна, равно как и всех «атлантических» геополитиков, море воспринимается именно как среда, которая может быть редуцирована до «пустоты», до чистого «пространства», и которая именно в силу своей бескачественности и однородности оказывается удобна для проведения коммуникаций, в отличие от окачествованной и разнородной суши. Собственно, если бы море было действительно пустыней, было бы лишено воды, ветров, глубин и отмелей, то это лишь улучшило бы его свойства с точки зрения «атлантической» стратегии.

Это пустотно-коммуникативное восприятие моря и связанное с ним восприятие морской силы прежде всего как господства над проведением и прерыванием коммуникаций является порождением того типа геополитического мышления, которое соответствовало «средиземноморской» и особенно «клочкообразной» эпохам создания «могущественных территориальных владений», выделенным выдающимся русским геополитиком В. П. Семеновым Тянь-Шанским. Для первой и, особенно, для второй системы характерно восприятие моря как препятствия/коммуникатора, а морской силы — как инструмента взаимного обращения этих позиций. Только владение морской силой позволяло создавать «средиземноморские» и «клочкообразные империи», а утрата или ограничение её вели и к скорой гибели этих геополитических систем.

Океан в геополитической мысли адмирала Горшкова есть окачествованная стихия, которая должна быть освоена человеком. Тот же Семенов Тянь-Шанский выделяет третий тип могущественных территориальных владений — чрезматериковые державы, тянущиеся от моря до моря и от океана до океана, и за счёт этого обладающие сильным и трудноуязвимым континентальным ядром. Именно такими державами оказались Россия и, в несколько меньшей степени, Соединенные Штаты Америки, которые хотя и тянутся через материк, но свои основные центры имеют на морских побережьях, в то время как глубинка оказывается, прежде всего, соединительным пространством (за подробностями авторского видения этой и некоторых других тем, связанных с морской идеей России, отсылаем к нашей работе «Геополитика авианосцев»). Мысль русского геополитика не шла так далеко, чтобы высказать предположение: какая концепция морской силы будет адекватна идее чрезматериковой державы?

На этот вопрос ответил, возможно, даже не будучи знаком с теорией Семенова Тянь-Шанского, адмирал Горшков. В его геополитике центральным понятием является не море, а Океан. Океан для Горшкова не есть бескачественная среда, без ущерба для стратегического смысла редуцируемая к пустоте. Коммуникативная функция морей признается им существенной, но не единственной и даже, вероятно, не главной. Океан в геополитической мысли адмирала Горшкова есть окачествованная, обладающая множеством экономических, экологических, коммуникативных, жизненных измерений стихия, которая должна быть освоена человеком.

Если для Мэхэна море тем интересней, чем более оно бескачественно и пусто, чем в большей степени оно подчиняется простой власти обладателя «морской силы», то для Горшкова Океан тем более интересен, чем в большей степени он заключает в себе полезные ископаемые и биологические ресурсы, чем больше возможности у океанской среды и — совершенно другой стихии жизни, нежели суша. Коммуникативные возможности мирового Океана являются лишь частным случаем особых свойств гидросферы по сравнению с другими земными средами. Именно «полнота» океанской стихии, наполненность её движением и жизнью, во много раз более непостижимыми и таинственными для человека, чем даже космические просторы, и делает её объектом освоения человеком.

«Сущность морской мощи государства, как нам представляется, составляет степень возможности наиболее эффективно использовать Мировой океан, или, как иногда говорят, гидросферу Земли, в интересах государства в целом. В понятие морской мощи государства в качестве основных компонентов мы включаем возможности государства в изучении (исследовании) океана и освоении его богатств, состояние транспортного и промыслового флотов и способность их обеспечивать потребности государства, а также наличие соответствующего интересам этого государства военно-морского флота, поскольку в мире существуют антагонистические социальные системы. Разумеется, характер использования океана и степень развития вышеуказанных компонентов, в конечном счёте, определяются достигнутым уровнем экономического и социального развития государства и его политикой», — таковы чеканные формулировки из «Морской мощи государства» (Горшков, С. Г., 2017: с. 27–28).

В геополитическом мышлении Горшкова земное, сухопутное государство, с его экономической, экологической, транспортной и военной системой выходит в Океан, расширяя свои хозяйственные, научные, транспортные и военные возможности, используя специфические для водной среды свойства. Вообразить себе море пустыней Горшков бы не смог и не захотел, поскольку для него очевидно, что сущность морской мощи именно в использовании специфики Океана.

Более того, в своих теоретических построениях адмирал Горшков сознательно ставит военно-морскую компоненту морской мощи в подчиненное положение по сравнению с экономической: «Никоим образом не означает, что морская мощь страны зависит только от реальной боевой мощи Военно-Морского Флота. Её следует рассматривать прежде всего как способность государства все ресурсы и возможности, которыми располагает океан, поставить на службу человека и полностью использовать для развития экономики, состоянием которой в конечном счете определяются все стороны жизни нашей страны, в том числе и её обороноспособность» (Горшков, С. Г., 2017: с. 29).

Океаническая теория Горшкова является военно-морским выражением той геополитической философии, которую требует для себя особенность России как «чрезматериковой» державы, мощь которой разворачивается из глубины континента. Моря и океаны в перспективе русской геополитики должны восприниматься как продолжение берега и континентального шельфа; устойчивость флота такой державы в море зависит от устойчивости владения ею берегом и полноты мобилизации экономических ресурсов водной среды. Океан же рассматривается как объект не коммуникации или прерывания чужих коммуникаций, а как пространство дальнейшей экспансии. Уже не разбросанные среди морей и океанов участки суши, соединенные мнимой «пустотой», а сами моря и океанские глубины рассматриваются как потенциальная среда обитания.

При этом мысль русского адмирала опирается на сами основы славянской цивилизации — первичная водная среда для русского этноса — река, воспринимаемая как жизненная среда: «Мореплавание древних славян носило самобытный характер и возникло как следствие потребностей экономического развития. Наши реки, имеющие относительно спокойное течение, с самых древних времен были не только важнейшими путями сообщения, выхода к морям, но и исходными районами для плавания по морям. Эта самобытность славянского мореплавания проявилась в особенностях кораблестроения и тактических приемах, использовавшихся в боевых действиях на море» (Горшков, С. Г., 2017: с. 127).

Горшков горько упрекает российскую власть за пренебрежение флотом, обессмыслившее результаты многих войн, ведшихся пóтом и кровью русского народа. Двухвековое героическое движение русских к Константинополю было остановлено в 1878 году, когда у его окраин появилась английская эскадра — именно потому, что России не хватило своего мощного флота… В условиях коммунистической цензуры советский адмирал мог критиковать только царское правительство, но читатель без труда мог провести аналогию с СССР.

Сознавая геополитическую неполноценность России без морской мощи, адмирал Горшков был решительным защитником необходимости для нас большого флота океанской зоны. Указывал, что наша страна обладает самой протяженной морской границей в мире. Большая часть этой границы приходится на Северный Ледовитый океан. Однако адмирал сумел не оказаться в плену теории британского геополитика Х. Маккиндера, считавшего ключевой характеристикой русского «Хартленда» его гидрологическую изоляцию, то, что русские реки текут, якобы, в никуда, в бесперспективный Арктический океан.

Современные тенденции климатической эволюции Арктики показывают, что она движется в сторону освобождения ото льда и улучшения условий навигации. Западные ученые всерьёз говорят об Арктике как о будущем «внутреннем океане», который подвинет в этом статусе Атлантику и уже прикидывают грядущую роль России как великой океанской державы.

Идея морской мощи государства (корректней будет назвать её океанской мощью) по Горшкову — это идея многократного усиления совокупной человеческой мощи государства и народа за счёт освоения океанской среды, её просторов и глубин, в которой военно-морская мощь является лишь твердой оболочкой, лишь защитой всестороннего хозяйственного и жизненного проникновения человека в океаны.

Что читать об Адмирале Горшкове:

1) Горшков, С. Г. Морская мощь государства. — СПб: Морское наследие, 2017;

2) Горшков, С. Г. Проблемы изучения и освоения Мирового океана. — Рига, 1982;

3) Горшков, С. Г. На южном приморском фланге (осень 1941 г. — весна 1944 г.). — М.: Воениздат, 1989;

4) Касатонов, И. В. «Командую флотом»: С. Г. Горшков и его адмиралы на Чёрном море в период «Холодной войны». В 2 кн. — М.: Андреевский флаг, 2004;

5) Монаков, М. С. Главком. Жизнь и деятельность адмирала флота Советского Союза С. Г. Горшкова. — М.: Кучково поле, 2008;

6) Kevin Rowlands (ed.). 21st Century Gorshkov: The Challenge of Seapower in the Modern Era. — Annapolis, Maryland, USA: Naval Institute Press, 2017;

7) Brooks, T. A.; Polmar, N.; Fedorof,f G. E. Admiral Gorshkov (The Man Who Challenged the U. S. Navy). — Annapolis, Maryland, USA: Naval Institute Press, 2019.

Георгий Свиридов

Самый русский композитор

Георгий Васильевич Свиридов (1915–1998), несомненно, самый русский композитор во всей великой русской музыке. Определяется это не только и не столько, может быть, содержанием его музыки, сколько смыслом и контекстом.

М. Глинка и композиторы «Могучей кучки» А. Бородин, М. Мусоргский, Н. Римский-Корсаков создавали нашу национальную музыку. Но начинателю трудно быть в то же самое время средоточием и квинтэссенцией. По большому счету, Бородин и Мусоргский создали гениальные наброски, доведенные до ума невероятно трудолюбивым и масштабным, но несколько тяжеловесным Римским-Корсаковым. Свиридов в своих записках рассматривает именно Мусоргского наряду с Рахманиновым как вершину русской национальной музыки.

«Мусоргский — композитор-Христианин. Мусоргский всегда был врагом самодовлеющего эстетизма. Глубочайшее религиозное сознание. Незыблемые нравственные основы, всё сулится с высоты Христианства, без всякой назидательности, терпимость, свет любви и правды. Творчество Мусоргского бесконечно глубоко и разнообразно. В нём причудливо сцеплены сложные вопросы национального бытия, кипят, бушуют могучие социальные страсти, борются крупные и разнообразные характеры, богатство народного быта, бесконечное разнообразие чувств. Но доминирующей идеей является религиозная идея, вера — как идея жизни, тайный смысл существования нации. Борьба народа, стихийного носителя веры, с безбожным Государством или Преступной Властью. Мусоргский — чужд рабской зависимости от культурной гегемонии Запада, будучи притом человеком с весьма развитым и разнообразным слуховым опытом, совсем не чуждым современной ему Европейской музыки»[46].

Чайковский, в известном смысле, принадлежит всему человечеству. Когда Чак Берри велел Л. Бетховену «отвалить» и передать то же требование Чайковскому, он, конечно, смотрел на Петра Ильича не как на русского, а как на одного из «тóповых» композиторов в музыкальной истории. Такое положение создалось, кстати, далеко не сразу: И. Стравинскому и С. Дягилеву пришлось долго и упорно «продвигать» Чайковского, так как самовлюбленные европейские модернисты считали его «эстрадным композитором» — слишком мелодичным и гармоничным. Но красота, в конечном счете, победила снобизм, и сегодня до самой глубины русский и православный Чайковский перешел в некий сверхнациональный пантеон наряду с Моцартом, Бетховеном, Шекспиром, Гёте и Толстым, оставаясь в этом пантеоне послом именно русской культуры и воспоминанием об ослепительном блеске петербургской империи.

Два гения начала ХХ века — С. Рахманинов и И. Стравинский — полная противоположность друг другу. Рахманинов глубоко национален. В нём классическое русское начало, «белое» начало, находит высшее выражение. Но для своей эпохи он уже несколько старомоден. Его музыка представляется нам высоким полетом русской души, манифестацией чистоты и ясности мысли, но как бы застывшей в памяти о самой себе, отказавшейся от развития, в котором видит лишь разрушение.

Впрочем, Свиридов, не без резонов, считал критические нападки на «архаизм» Рахманинова борьбой с духовным содержанием его музыки: «Борьба, разумеется, шла не с формами музыки Рахманинова, а, прежде всего, с её смыслом, с её внутренним пафосом. Было неприемлемо её духовное содержание. Вот что было неприемлемо, вот против чего восставали критики. Критика в эти годы активно поддерживала всякий музыкальный демонизм, язычество, скифство, дикарство, „шутовство“, скоморошество (балеты) и т. д. Начавшееся, и очень сильно, движение Русского Модернизма, представленное рядом высокоталантливых имен <…>. Критика, поддерживающая это движение, активно боролась с Рахманиновым, находя музыку его устарелой по чувствам, несовершенной по музыкальному языку и форме, слишком эмоциональной и т. д. В самом деле, демоническое „богоборчество“ скрябинского „Прометея“, парижское „язычество“ Стравинского с его культом человеческих жертвоприношений („Весна Священная“), балетное дикарство („Скифская сюита“) Прокофьева — всё это было ново, ярко, красочно, пикантно, так будоражило сознанием „избранности“, щекотало нервы проповедью абсолютной свободы человеческой личности: свободы от социальных обязанностей, свободы от религии, от долга, свободы от совести… Всему этому буйству оркестровых красок, звуковой фантазии, разрушению гармонии и лада, пряности балетных пантомим, отказу от „нудной“ христианской морали Рахманинов противопоставил свою „Всенощную“, написанную всего лишь для хора без сопровождения: строгие старинные напевы и стройную классическую гармонию, храмовую музыку, уходящую своими корнями в глубины эллинской культуры, обретшей новую жизнь в горячо любимой им России, судьба которой его так тревожила»[47].

Безусловно, огромен вклад Игоря Фёдоровича Стравинского в закреплении русской народной традиции в европейском сознании. «Петрушка» и «Жар Птица» — балеты «Русских сезонов», основанные на фольклорных мотивах, стали той призмой, через которую поколения и поколения образованных европейцев и американцев воспринимали нашу культуру. Если для русофобов Россия — территория медведей, водки и балалайки, то для русофилов — это страна Жар-Птицы.

Стравинский находится на самом острие мирового авангарда, он создает музыкальную технику ХХ века. Но в этом порыве к звездам постепенно уходит от национальности. «Искусственный соловей», — горько замечает о нём Свиридов. Для Свиридова музыка — песня. Для Стравинского — конструирование, поиск свежих выразительных возможностей.

Хотя даже в поздний период творчества любые модернистские эксперименты приводятся у Игоря Фёдоровича к высшей эстетической гармонии, музыка всегда остается музыкой. В эпоху, когда Арнольд Шёнберг, по сути, разрушил классическую музыкальную культуру, наш соотечественник, бывший непримиримым оппонентом создателя додекафонии, эту культуру защитил и передал потомкам. Не случайно Стравинский взаимоотношение музыки Шёнберга со своей сравнил однажды с различием между «дворцовым переворотом» и «реставрацией». Модернизм и эксперименты Стравинского были именно реставрацией музыки — он искал, как можно выразить новое, не порывая со старым. И это, конечно, черта человека, выросшего в мире русской песни. В Стравинском мы находим блеск и остроту русского ума, его великолепную рабочую форму, но ум этот постепенно очистил себя от специфически национального содержания.

Два крупнейших русско-советских композитора, С. Прокофьев и Д. Шостакович, — великолепные техники, утонченные игроки в большую музыку в ту эпоху, которая уже почти рассталась с большой музыкой. Игра для обоих — защита от людоедской серьёзности эпохи «Постановлений ЦК вместо музыкального сумбура».

Шостакович — автор всецело советский, мало того, превращающийся в диссидентски-советского, хотя и страдающий от этой советскости. В наибольшей степени его творчество характеризует то, что самое известное публике его симфоническое произведение — начало «7‐й Симфонии» — это превращенное в нацистский марш «Болеро» Равеля. Своеобразная насмешка «формалиста» — одно из самых «идеологически выдержанных» произведений Шостаковича оказывается в то же время язвительной игрой.

«Ни один композитор в истории не насаждался так, как насаждался при жизни Шостакович, — писал Г. Свиридов, бывший учеником Дмитрия Дмитриевича. — Вся мощь государственной пропаганды была направлена на то, чтобы объявить этого композитора величайшим музыкантом всех времен и народов. Надо сказать, что и музыкальная среда охотно поддерживала эту легенду. Он был, в полном смысле слова, государственным композитором, откликавшимся на все важные события общественной и политической жизни не только своими бесчисленными статьями, но и бесконечными сочинениями: от симфоний, ораторий до танцев, песен, песенок и т. д. И, несмотря на это насаждение государственным и „квадратно-гнездовым“ способом, народным художником он так и не стал ни в своих ремесленных поделках, ни в своих музыкально-философских концепциях, хотя, при всем при том, по отборе от него останется много хорошей, а иногда и прекрасной музыки. Но народность, в том смысле, в каком её понимали Глинка, Мусоргский, Бородин, Чайковский, Рахманинов, — это какое-то другое дело. Какая-то особая (высшая, м. б.) форма искусства»[48].

В чём-то аналогичен случай Прокофьева. Он, напротив, глубоко национальный композитор по темам, не в ущерб, впрочем, космополитичности. И он, по темпераменту и жизненной позиции, в чём-то похожий на «красного графа» А. Н. Толстого, играет на этом. Самые национальные по содержанию произведения Прокофьева глубоко космополитичны по мобилизованному им музыкальному материалу. И, напротив, космополитичные по сюжету, его вещи оказались глубоко национальны по исполнению.

Прокофьев, сам того не желая, стал композитором мрачной стальной имперской мощи, переиграв в этом Шостаковича с Равелем. Его наступление рыцарей по льду Чудского озера великолепно. Его игривый марш из «Любви к трем апельсинам» (в свою очередь отсылающий к «Маршу Черномора» Глинки) неожиданно был превращен Джоном Уильямсом в «Имперский марш». А брутальный танец рыцарей из «Ромео и Джульетты» стал для мира одним из символов мрачной русской мощи, хотя в балете речь идет, разумеется, об Италии и нет ни намеков, ни какого-то эзопова языка.

Георгию Свиридову, ученику Шостаковича, большую часть его жизни не приходилось «играть» и не было нужды защищаться и маскироваться. Хотя в ранний период творчества он тоже попал под резак советской компанейщины. На совещании деятелей музыкальной культуры в ЦК ВКП(б) в феврале 1948 года композитор и пианист А. Б. Гольденвейзер буквально разносит струнный квартет Свиридова. Это, напомню, был период, который историками советской идеологии считается эпохой «антисемитской кампании». После выхода постановления политбюро ЦК ВКП(б) от 10 февраля 1948 года «Об опере „Великая дружба“» (написанной В. Мурадели) Г. Свиридов на долгие шесть лет удаляется из советской музыки.

Но расцвет творчества Свиридова пришелся на эпоху русского этнического возрождения в СССР, «эпоху ВООПИиК» (Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры, учреждено в 1965 г.). И он стал идеальным композитором фундаментальной эпохи русской пересборки, после того размалывания русского этнического начала в жерновах, которое мы пережили в первой половине ХХ века. Вот как он сам в «Записях» осмысляет свою эпоху.

«Так называемое время „Застоя“. Может быть, в области экономики, в общественно-политической сфере оно и было временем застоя. Но что касается духовной жизни, я бы этого не сказал. Напротив, 60–70‐е годы были очень интересными. Духовная жизнь в России ушла в глубину. Ничтожность деклараций и общественно-политических идей, высказанных скороспелым поколением „шестидесятников“, была осознана и мысль общества ушла в глубину, в поиски новых путей к истокам национальной культуры, национального сознания, национальною характера. Это сулило большие результаты, но, как видно, напугало.

Эпоха Брежневского консерватизма была не так уж плоха. Это была эпоха глубоких предчувствий. В ней вызревала большая национальная мысль, находившая себе сильное творческое выражение. Я имею в виду творчество Ф. Абрамова, В. Шукшина, плеяды поэтов: Н. Рубцова, А. Передреева, С. Куняева, А. Прасолова, Вл. Соколова, О. Чухонцева (ещё кто?), Викт. Астафьева, В. Белова, Ю. Бондарева, Е. Носова, В. Крупина, В. Распутина, русскую критику: В. Кожинова, М. Лобанова, В. Гусева и др. Деятельность этих людей невозможно сбросить со счетов.

Я уже не говорю о Солженицыне, чьи первые же сочинения были подобны ударам в болевые точки Русской жизни: государственный деспотизм, разорение Русской деревни.

Идея национального братства зародилась на полях сражений (но не в тылу, где террор ложного партинтернационализма господствовал над всей жизнью). Эта идея зародилась вопреки идее ложного партинтернационализма.

В нём вызрела национальная идея как сокровенная, как религиозная идея. В условиях адской жизни, где всё противостояло национальному сознанию — и государственно-партийные доктрины, и сама художественная среда, особенно музыкальная, в значительной мере сращенная с этими доктринами»[49].

Свиридов, несомненно, оказался самым национально сознательным среди русских композиторов. Будучи ярким представителем плеяды отечественных музыкальных гениев, он единственный развернуто выразил свои убеждения не только в музыке, но и в слове, содержащем глубочайшую мысль. И это логично, поскольку подлинной стихией Свиридова были хор, кантата, песня. То есть всю свою жизнь он одинаково плотно работал и со звуком, и со словом.

Опубликованные впервые в 2002 году усилиями племянника композитора, музыковеда А. С. Белоненко, записи Свиридова стали настоящим культурным шоком для целого поколения любящих русскую музыку. Язык Свиридова сочен и образен, характеристики снайперски точны, актуальны, порой — чрезвычайно з лы: Ельцин — «коммунист-расстрига»; Ахматова — «шахматная королева», составленная из осанки и высокомерия; у Пастернака словарь «подмосковного дачника»; Зощенко — «поэт зиновьевско-кировского Ленинграда». Особенно достается Маяковскому и его злому гению — «местечковой Лауре» Лиле Брик.

Причина неприязни Г. Свиридова к В. Маяковскому, кстати, была совершенно прозрачна. С одной стороны, Маяковский представлялся ему горлопаном-глашатаем разрушения всего русского, а, с другой, место Свиридова в советской музыкальной иерархии определялось, прежде всего, «Патетической ораторией» на слова Маяковского. Свиридов был административным пленником этого горлопана.

Впрочем, использовал он этот плен весьма изящно — из года в год на официальных концертах советские вожди аплодировали «Рассказу о бегстве генерала Врангеля», превращенному из сатиры в пронзительную поминальную молитву по белому вождю Белой России. «Ныне отпущаеши».

Трижды землю поцеловавши Трижды город перекрестил…

Для Свиридова культура — это не пространство личностного самовыражения, а служение национальному духу.

«Высшее искусство — это национальное искусство. В нём есть ко всему прочему, понятному всем, ещё главное, глубинное, почвенное, которое должно быть доступно уже не всем»[50].

Композитор с любовью и восторгом пишет о тех, кто для него является героями русской культуры — С. Есенине, А. Блоке, Н. Рубцове, писателях-деревенщиках. Но выносит приговор без обиняков, когда видит чужеродность, фальш, порчу, «микро-буржуазность». Последнее — его собственный термин из очень глубокой социологической классификации видов буржуазии, из которых советская микробуржуазия — самая злобная.

«Советская художественная, научная, (особенно научноаристократическая) и, частично, мелкогосударственная интеллигенция составляет слой микроскопической буржуазии (по своим покупательным возможностям).

Микроскопическая советская буржуазия — самый свирепый, самый злобный тип буржуазии. Она ненавидит всех и вся. Ненавидит всех, кто стоит выше и завидует им. Ненавидит и презирает обросший жирком слой простого народа, третируя его как мещанство и бездуховность, будучи сама совершенно бездуховной и полагая весь смысл жизни в комфорте европейского типа, доступном на Западе средне-и мелкобуржуазным слоям»[51].

Свиридов отрицал «философствование» в музыке. Много раз подчеркивал свою неприязнь к ремесленничеству, сделанности, умствованию. Его творчество — это устремленность ко всё большей простоте, попытка сделать так, чтобы музыка была неуловима, переходила в песню. В последнем счёте он хотел бы, чтобы голос полностью восторжествовал над инструментом — и добился этого в своих есенинских поэмах, «Пушкинском венке», «Песнопениях и молитвах».

Однако отказ от умствований не значит отсутствие осмысления. Поражаешься тому, насколько цельно и продумано философское, мало того, — богословское мировоззрение Свиридова, которому подчинена его эстетика. Прежде всего — это стопроцентное православие, глубокая и искренняя сознательная вера в Бога, исповедуемого Церковью и проповедуемого Евангелием Творца и Спасителя — Христа. «Западная музыка — музыка смерти, она не идет дальше распятия, русская музыка устремлена к Воскресению», — замечает композитор[52].

Однако светлой радости христианства всё меньше остается места в современном мире. Свиридов всесторонне анализирует образ Зла, который развивается в европейской культуре XIX — ХХ веков. От изображения силы, загадочности злого начала переходят к уверенности в его непобедимости, а отсюда — к капитуляции, смакованию, пропаганде зла. Свиридов с безжалостностью анатома фиксирует расползание этой поврежденности злом в европейской и русской музыке, не щадит даже своих былых кумиров и учителей, когда они переходят эту черту духовной капитуляции.

И уж совсем без всяких сантиментов относится к современным ему шулерам от музыки, забивавшим, при благосклонности советских партийных бонз, эфиры Гостелерадио, концертные площадки, музыкальные журналы, рекламой своей стряпни, позабытой всеми ещё прежде падения КПСС.

Ненавидит «умение связать свое сочинительство с политической злобой дня, подъелдыкивание власти»[53].

Для этой, надо сказать, весьма сплоченной мафиозной группы Свиридов был врагом № 1. Именно потому, что выступал с целостной, глубоко продуманной программой возрождения русской национальной музыкальной культуры. На съезд композиторов РСФСР в 1973 году ленинградская делегация ехала отстранять Свиридова от руководства под лозунгом: «Покончим с „Деревянной Русью“». Название свиридовской кантаты на слова Есенина было символом всего, что они ненавидели.

Почему они были поддержаны в этом порыве советской властью, тоже совершенно понятно. Для номенклатуры музыкальный «деревенщик» Свиридов, отписывавшийся ораториями по Маяковскому, а для души писавший музыку на Пушкина и Есенина, был глубоко чужим — слишком русским. Тем более, что музыка эта не ограничивалась положительным русским патриотизмом — мол, как хорошо расцвел русский народ при советской власти, а звучала страшным обвинением в разрушении русского уклада.

Приходится скорее удивляться тому, что автор поэмы «Памяти С. А. Есенина» целые пять лет пробыл первым секретарем Союза Композиторов РСФСР, нежели тому, что он был из этого положения низвергнут. «Я последний поэт деревни» в невероятном исполнении русского хора А. А. Юрлова звучало как душераздирающий реквием убитой Руси и её песням.

На тропу голубого поля

Скоро выйдет железный гость,

Злак овсяный, зарею пролитый,

Соберет его черная горсть.

Не живые, чужие ладони,

Этим песням при вас не жить!

Только будут колосья-кони

О хозяине старом тужить.

Будет ветер сосать их ржанье,

Панихидный справляя пляс.

Скоро, скоро часы деревянные

Прохрипят мой двенадцатый час!

После административного изгнания Свиридова оказались не востребованными планы возрождения русских хоров. Не нашел понимания подход к музыкальному образованию, который должен начинаться с родной народной песни и духовного песнопения, а не с нотной тетради Баха. Ведь с пусть и великого, но — чужеземца не может начинаться своя национальная музыка. Свиридов с особой горечью пишет, что советский ритуал вообще оторвал русского человека от своей музыки: женились под Мендельсона, в последний путь отправлялись под Шопена.

Самые острые и болезненные рассуждения Свиридова, где его талант достигает великой публицистической силы, связаны именно с отчуждением русского человека от родной культуры, произошедшим в ХХ веке под влиянием революции, безбожной диктатуры, под крылом которой размножились как марксистские, так и космополитические легионы русофобов.

«Эти люди ведут себя в России, как в завоеванной стране, распоряжаясь нашим национальным достоянием как своей собственностью, частью его разрушая и уничтожая несметные ценности»[54]. Композитор с гневом вспоминает, как «во дворе Московской консерватории горел костер, в котором сжигались ноты классиков, это было за 2–3 года до костров Геббельса»[55].

Левачество 1920–1930‐х гг. затем сменилось омертвелым соцреализмом с его чисто внешней «попыткой Сталина опереться на аборигенов», а затем упадочной додекафонией и циркаческим поп-американизмом. Всё это были ступени вниз, всё дальше от русского начала в музыке.

Сквозь всё творчество и размышления Свиридова проходит его ненависть к тем, кто считает: «Русский народ — это „сорная рыба“, обитающая в большом озере. Надо эту „сорную рыбу“ истребить, уничтожить и заселить водоем хорошей, породистой рыбой». Фактически Свиридов провозглашает идеалы русского культурного идентитаризма: «В муках и крови возникает новое понятие национального. Людям надоело быть „общечеловеками“, они хотят быть немцами, венграми, казахами или узбеками…»; «Только в РСФСР, где коренной русский народ унижен ниже всякой меры, лишен исторической памяти и всякое упоминание о ней называется фашизмом…»; «Чувство национальной солидарности стихийно соединяет многие народы, которые боятся быть раздавленными державной мощью мирового космополитизма. Эта боязнь разумна, оправданна»[56].

«Радости перестройки — потеряна Россия, прекратилась её история, потеряна Русская земля, потерян (и это — главное) народ русский. Русских в стране как будто и нет. Татары населяют Татарстан, узбеки — Узбекистан, таджики — Таджикистан, черкесы — Черкесию, грузины — Грузию, латыши — Латвию. Русский же народ, давший свое имя (Россы) стране, ныне уравнен в правах по названию: все — Россияне. Но россияне — это не национальность, это всего лишь знак проживания в определённом месте. Таким образом, народ наш, уже во второй раз в нашем столетии, лишён национального признака. В первый раз это было после октябрьского переворота, ныне отвергаемого теми, кто на деле совершил его вновь, выполняя замысел уничтожения России как государства и истребления нас как нации, целиком»[57].

В 1990‐е гг., когда все кому не лень извинялись за свою русскость, со стороны последнего великого русского композитора прозвучало заявление, укрепившее русское самосознание многих людей: «Я русский человек! И дело с концом. Что ещё можно сказать? Я не россиянин. Потому что россиянином может быть и папуас. И прекрасно, он может жить в России. На здоровье, пусть живет. Но русский человек — это русский человек. Во мне течет русская кровь. Я не считаю, что я лучше других, более замечательный. Но вот я такой как есть — русский человек. И этим горжусь. Я призываю вас с высоты своего возраста (и не сердитесь на меня, что я так говорю): надо гордиться, что мы — русские люди!»[58].

Свиридов отлично осознавал, что его творчество, — это последний бой русской музыкальной традиции, решающий вопрос — быть русской музыке или не быть. Но он совсем не считал свой бой «арьергардным», был уверен, что будущее — за возрождением национальной музыки в России и в мире. «По прошествии более чем полувека выяснилось: искусство, которое считалось архаичным, устаревшим, оказалось смотрящим вперёд, необыкновенно современным»[59].

В Георгии Свиридове с глубоко современным и остро идеологически мотивированным композитором соединились блестящий техник и фантастический мелодист. Его мелодии объективно лучшие из всех, что были созданы в ХХ веке. Причём, насколько мне хватает слуха и памяти, это оригинальные, свежие мелодии, обошедшиеся без заимствований — он не перелицовывал, как Шостакович — Равеля, и не обыгрывал, как Прокофьев — Глинку.

Свиридов не оставил после себя симфоний и других произведений так называемой большой формы. И это была не случайность, а принципиальная позиция — он считал эти формы неестественными, противоречащими живому восприятию музыки человеческим ухом и сердцем, подсознательно ищущим в любой музыке песню: «Надоел симфонизм! Хочется музыки тихой, мелодической, простой, эмоциональной, духовно наполненной. Не воспринимается громоздкое, многонотное, многословное, мелодически рассеянное, нечеткое в мелодическом отношении искусство»; «Симфония вышла из танца, из движения (из внешнего). Русская музыка — из песни (из внутреннего), из состояния погружения в душевное. Мёртвое: вещь, инструменты, орган. Живое: голос человека, хор»[60].

Основная часть наследия Свиридова — это его кантаты. Всю жизнь он пытался соединить русскую поэзию с музыкой, создал кантату «Курские песни» и множество духовных песнопений.

«Моя форма — песня. Отдельная, заключенная в себе идея. Как её подать? Оркестровая музыка требует более пространного изложения, более длительного по времени. То есть надобно песни эти соединить? Разбухший оркестр — вышел весь из аккомпанемента, из сопровождения главного — мелодии, выразительной речи. Сопровождение — подсобное, дополняющее и украшающее, усиливающее выразительность, но все же не главное, постепенно стало само — главным, но вместе с тем осталось второстепенным. Вот парадокс! Объяснить его не берусь, не могу, а вместе с тем это так! Но кто поверит в это из музыкантов, ведь воспитаны они все в другом. Пение (мелодия) — тянет к простоте, четкости, к формуле, к символу. Инструмент — тянет к выдумке, ухищрению, вариантности (вариации), бесконечному изменению»[61].

К сожалению, эти произведения Свиридова, несмотря на огромную важность их для композитора и восторг музыковедов, обычно не слишком известны нашим слушателям.

Наше ухо в ХХ веке развратили сперва популярные мелодии на мотив «7.40», а потом и вовсе чудовищная вульгарность попсы. Даже народная песня у нас стала результатом стремления, как выражался в дневниках Свиридов, «подменить большую тему России „частушечно-сарафанными“ пустяками, глубокое и благоговейное отношение к народной песне — „ёрническим“ отношением к ней»[62].

Поэтому выдержать напряжение свиридовского хора может не всякое ухо. Слишком быстро происходит умственная и эмоциональная перегрузка. Вместо лишних слов достаточно послушать «Зорю бьют» из «Пушкинского венка» — одну из вершин свиридовской музыки и русской музыки вообще. От этой мелодии обмирает сердце и непроизвольно душа плачет от восторга, настолько, видимо, вибрации этой музыки находятся в резонансе с вибрациями русской души.

Зорю бьют… из рук моих

Ветхий Данте выпадает,

На устах начатый стих

Недочитанный затих —

Дух далече улетает.

Звук привычный, звук живой,

Сколь ты часто раздавался

Там, где тихо развивался

Я давнишнею порой.

И снова Свиридов, как и в случае со стихами Маяковского о Врангеле, показывает себя невероятно утонченным мастером культурной перекодировки. Стихи о барабанном бое, услышанном в военном лагере и напомнившем поэту лицейские годы, превращаются в его интерпретации, по сути, в воспоминание о колоколе церковной заутрени, который отвлекает дух русского человека от погружения в флорентийские плетения словес западной культуры, обращает его к корням.

Более широкие круги испытывают чувство резонанса со Свиридовым, когда речь заходит о музыкальных миниатюрах, формально привязанных к фильмам и числящихся по жанру киномузыки: «Метель» и «Время вперёд». Это, кстати, тоже не случайно — во второй половине ХХ века именно кино стало последним прибежищем хорошей симфонической музыки. Писать «саундтреки» — вот, пожалуй, единственный шанс прославиться сегодня хорошему композитору.

Но свиридовские «саундтреки» привязаны к кино довольно формально. Это — сюиты. По сути, музыкальные миниатюры, «картины», передающие взгляд русского народа и русской культуры на самих себя, свою природу и историю. Если бы меня спросили об одном музыкальном произведении, которое расскажет вам, что такое Россия, о музыкальной иконе России, то это, конечно, «Тройка».

Безудержный и лиричный полет по заснеженной дороге через бескрайний холмистый простор. Звенят бубенчики, скрипят бегунцы саней, поет душа. В такт бубенчикам звенит морозный воздух. Чистота сверкающего снега отражается в зеркале чистой мысли. Путь, движение, как совершенная форма русского бытия, не осложнен здесь бурями и препонами. Это Русь-Тройка, вырвавшаяся на свободный простор.

Мыслимо ли за три минуты без единого слова совершенно выразить национальную идею? Для Свиридова это оказалось возможным.

Так же как смог он выразить во «Времени вперёд» всю сумасшедшую энергию, индустриальный космический порыв русского ХХ века. Это, пожалуй, самое популярное произведение композитора, хотя причины этого чисто внешние — мелодия «Время вперёд» превратилась в заставку общенациональных новостей («программа „Время“ — опиум для народа», — язвил Свиридов).

Бóльшей внутренней глубиной обладает марш из сюиты «Время вперёд»: в нём больше историзма, чувства эпохального масштаба; стремление выразить внутренние противоречия эпохи — не только порыв, но и боль и кровь. Это именно поступь эпохи, а не только её плакатный образ («прорыв к прогрессу»).

Когда рассуждают об искусстве, то чаще всего говорится о том, что художник «интуитивно выразил народное начало…» и «почувствовал глубоко русской душой…» Подобные формулировки не про Свиридова. Он не только тонко чувствующий и техничный, но и глубоко рациональный композитор. Музыкальная икона «Метели» получилась не потому, что «так вышло», а потому, что Свиридов долго думал над тем, что есть национальное начало в музыке, и долго работал. Его гениальность разрушает мифологему об интуитивности, иррациональности русской музыки.

Человек от самых корней травы, рожденный в Фатеже (Курская губерния) в крестьянской по происхождению семье, Георгий Свиридов воплощает собой тип музыкального интеллектуала. Не фантазера, у которого всё идет от головы, а человека такого ума, у которого этот ум сходит в сердце и думает из сердца. Его дневники — результат чрезвычайно глубокой и обширной, острокритичной умственной деятельности.

Г. Свиридов соединяет глубочайшее критическое осмысление русской действительности, русской музыкальной культуры и русского пути и талант невероятной красоты и силы изображения русской действительности — в его произведениях поют птички, бьют колокола, а в «Молотьбе» из «Поэмы памяти Сергея Есенина» он очень точно воспроизвел звуки молотьбы, слышанные в детстве, сумел передать сам дух аграрной основы русской цивилизации.

В определенном смысле, Г. Свиридов вошел не только в историю музыки, но и в историю русской мысли как глубоко консервативный русский мыслитель, защитник традиционных христианских начал в культуре, серьёзного отношения к музыке, настоящий рыцарь русскости, противопоставляющий себя и космополитизму, и самовлюбленной эпатажной «левизне», и упадочному толерантному «россиянству». Позволим себе ещё несколько цитат (см. ниже).

«Возврат к национальной традиции, не только в смысле интонационного языка, но и по существу, в смысле нравственно-этического содержания — вот истинное, новизна для нашего времени»[63].

«Путь „левизны“, путь разрушения исчерпан Русской музыкой до конца, как он исчерпан Русской культурой. Здесь нет уже ничего принципиально нового (можно насаждать это взамен старой музыки), можно только продолжать разрушение, громоздить руину на руину. Вслед за разрушением архитектуры идет разрушение театра, музыки, живописи и т. д.»[64].

«По прошествии более чем полувека выяснилось: искусство, которое считалось архаичным, устаревшим, оказалось смотрящим вперёд, необыкновенно современным, благодаря своему духовному космизму, вселенскости и грандиозности образов; в то время как искусство, кичившееся своим передовизмом, называвшее себя искусством будущего, оказалось безнадежно устаревшим, не заметившим того главного, что предстояло и, я уверен, ещё предстоит. Искусство „Футуризма“ погрязло в мелочах новизны, в технологических бытовых приметах времени, оно смотрело только вперёд себя, думая, что так же прямолинеен и жизненный путь (путь жизни)»[65].

«В начале XX века Искусство становится выразителем бездуховного начала (как минимум просто развлекательного). Да и тематически — возврат к язычеству, скифству и проч.: Стравинский, Прокофьев и др. авторы, течения. Произведения Рахманинова были последней вспышкой Христианства в Русской музыке, надолго после этого погрузившейся в мрак и находящейся в нем и по сей день. Смакование зла, всяческого уродства, воспевание дьявола, дьявольщины, убийства — всё это делалось даже не без таланта и делается до сих пор у современных эпигонов»[66].

«Искусство XX века, что говорить, внесло свой вклад в снижение уровня духовности культуры, в насаждение цинизма, скотоподобный человек стал в центре внимания искусства. Обгадить человека стало первейшей задачей искусства, тогда как искусство прошлого идеализировало русскую старину, веру, народ русский и его исторические деяния. Идеализировало Россию в целом, т. е. Государственную власть (от Бога!) — защитницу народа от иноземных врагов и т. д. Россия стала беззащитной. Её народ не охранялся более Государственной властью, а должен был сам, погибая, защищать чуждую и, в сущности, враждебную ему деспотическую власть, которой он вынужден был подчиниться под воздействием ужасающего систематического террора»[67].

«Музыка, вырастающая из почвы. Искусство — из почвы. Духовная жизнь — из почвы, или, наоборот, заемная. Те, у кого нет своей духовной культуры или она так незначительна, что ею жить нельзя, живут чужим, неглубоким, наносным явлением: искусством. Искусство — не только искусство. Оно есть часть религиозного (духовного) сознания Народа. Когда искусство перестает быть этим сознанием, оно становится „эстетическим“ развлечением. Люди, которым не близко это духовное сознание народа, не понимают сущности искусства, его сакраментального смысла. Поэтому они (эти люди) с равным удовольствием поклоняются Шекспиру и Пушкину, Баху и Чайковскому и т. д. Наиболее национальное искусство — это живопись. Высшее: икона, идеалы (святые народные идеалы), картины передвижников, национальные даже в выборе сюжетов, тем и т. д. То есть — предмет самого изображения. Поэтому они и вызывают такую злобу и неприязнь. Их несколько портит „критическая“ тенденция.

В конце концов, человеку, которому не дорого своё (в данном случае — Русское), вернее, для которого это — не своё, зачем ему любить Репина, Сурикова или Нестерова более чем Ван Гота или Сезанна. Они для него как бы одинаковы. Но и в Сезанне он видит только поверхность и не понимает его существа, потому что Сезанн такое же глубоко Французское явление, как Чайковский — Русское и т. д. Поэтому идеал их — любить как бы всё. Приходишь к выводу, что высшее искусство — это национальное искусство. И в нём есть, ко всему прочему, понятному всем, ещё главное, глубинное, почвенное, которое должно быть доступно уже не всем. Так вот, чем больше этих не всех, понимающих сакраментальную сущность искусства как выражение духа, тем выше творец такого искусства, тем он крупнее. Америка или, например, Дания и другие (богатые) маленькие европейские страны не имеют своего, живут чужим, думая, что они понимают его. У нас же есть своя духовная культура. Надобно её продолжать, развивая её традиции…»[68].

«Когда говорят о сплошной темноте и невежестве Русского крестьянина, то все уже верят в то, что это факт, так оно и было на самом деле. Ну а, например, церковь, которая была почти в каждом селе? Само здание её было образцом красоты, а колокольный звон, его торжественность, слияние с красотой природы, росписи и картины в церкви, горящие свечи, запах ладана и благовоний, одежда священника, изумительная музыка, которую не только слышали, но и пели сами прихожане (т. е. они же и артисты) и. наконец, чтение Евангелия, величайшей из книг, полной любви и мудрости.

Дальше: резная крестьянская изба, наличники, крыльцо, окна, деревянный орнамент. Посуда, полотенца и кружева, одежда (в особенности праздничная женская), народные песни (неисчислимое их количество, одна лучше другой), танцы, игры, хороводы. Резные коромысла, дуги, сбруя, прялки — всего не перечислишь! Да! Гончарная работа, целое искусство: макитры, миски, свистульки, кувшины, горшки; деревянная игрушка…

А словесное творчество: пословицы, сказки, поговорки, загадки… Загадки приучают смолоду человека к сознанию того, что мир имеет тайну. Нет! Жизнь русского крестьянина была совсем не такой, какой её изображают теперь. Кому понадобилось всё это уничтожить? Ну, я понимаю, часть этого подлежала замене, например, посуда, одежда, игры. Но индусы, например, не уничтожили свою одежду, кто хочет — тот и носит.

Главное было — уничтожить Бога, веру, душу народа опустошить, а остальное уже шло само собой. Опустевшая душа заполнялась разным содержанием: сначала Марксизмом, потом Ленинизмом — каторжным трудом за хлеб, за то, чтобы только не умереть с голоду. Человек лишился земли и крова над головой. О земле он вообще забыл и возненавидел её, переставшую кормить, чужую. А между тем за неё было заплачено обильной кровью предков. Крыша над головой есть, душа заполняется зрелищем: хоккей, футбол, балет, телевизор (программа „Время“ и др. — „опиум для народа“), либо театр с пьесами Розова, Арбузова, Горина, Штейна, Рощина, Радзинского, Алешина, Володина и других (а сколько их грядет ещё), кино. Очевидно, всё же, прежняя жизнь себя изжила, но хороша ли та, что пришла ей на смену?

А музыка? С исчезновением духовной музыки, например в школе, её заменила немецкая музыка, главным образом. Первые впечатления ребенка связаны теперь не с Русской песней, т. е. искусством своим, созданием родного гения, а с Нотной тетрадкой Баха, увы, чуждого и всегда бывшего мне ненавистным своей мертвой механичностью. И так далее — до „симфонизма“ и додекафонии. Русская музыка превратилась в Германскую музыкальную провинцию. Мне скажут, например, а Стравинский, а Прокофьев? Но последний как раз не был ни симфонистом, ни додекафонистом, а Стравинский пришел к этому только в глубокой старости, в момент своего полного упадка»[69].

«Россия — грандиозная страна, в истории и в современной жизни которой причудливо сплетаются самые разнообразные идеи, веяния и влияния. Путь её необычайно сложен, не во всём ещё и разгадан, она всегда в движении, и мы можем лишь гадать, как сложится её судьба. Её история необыкновенно поучительна, она полна великих свершений, великих противоречий, могучих взлетов и исполнена глубокого драматизма. Мазать её однообразной, густой черной краской напополам с экскрементами, изображая многослойную толщу её народа скопищем дремучих хамов, жуликов и идиотов, коверкать сознательно, опошлять её гениев — на это способны лишь люди, глубоко равнодушные или открыто враждебные Родине. Это апостолы зла, нравственно разлагающие народ с целью сделать его стадом в угоду иностранным туристам, современным маркизам де Кюстинам или просто обыкновенным европейским буржуа. Такая точка зрения на Россию совсем не нова! Достоевский гениально обобщил подобные взгляды и вывел их носителя в художественном образе. Это — Смердяков»[70].

«„Все границы — это остатки варварства!“ — восклицает <…> политический лидер казахов, и ему не приходит, очевидно, в голову, что эти слова могли бы говорить Варвары, сокрушившие великий Древний Рим. Ничего не осталось от Варваров. Рим был сокрушен, но даже то немногое, что от него осталось, здания и храмы, триумфальные колонны и праздничные колесницы, гениальные стихотворения (Горация, Катулла, Овидия), скульптурные портреты, обломки водопровода, Аппиева дорога, многое, многое ещё и, наконец, само слово — Рим — остается для тех из нас, кто ещё живет в соприкосновении с культурой прошлого и настоящего, той, что создается и теперь в нашей стране, под нашим русским небом… А варвары… что ж, они и есть варвары, люди утилитарного, „современного“ строя мыслей, неспособные ни понять, ни, тем более, создать великое, ни оценить его. Их задача — иная: разрушить Христианство»[71].

Творчество Свиридова стало сосредоточением русской национальной музыки. Он вобрал в себя достижения предшественников, довел их до лаконичного совершенства и эмоциональной пронзительности и поставил их на определенную идейную платформу — платформу национальную, традиционную, христианскую и при этом новаторскую, но в новаторстве жизни, а не в новаторстве фиглярства. Им осуществлено концентрирующее сжатие русской музыки в эпоху разрушения, расточения и распада всего русского.

И вот эпоха распада и сжатия, кажется, сменяется эпохой восстановления и даже экспансии. До русской музыки тоже, несомненно, дойдет дело. И эта возрожденная русская музыка, несомненно, будет строиться на том музыкальном и философском наследии, которое оставил ей Георгий Свиридов. Это наследие не только мелодическое и молитвенное, но и боевое.

Что читать о Георгии Свиридове:

1) Георгий Свиридов в воспоминаниях современников / Сост. и коммент. А. Б. Вульфов; Авт. предисл. В. Г. Распутин. — М.: Молодая гвардия, 2006;

2) Музыкальный мир Георгия Свиридова / Сост. А. Белоненко. — М., 1990;

3) Свиридов Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017.

Илья Глазунов

Великий реставратор

Летом 1986 года холодная Москва ненадолго превратилась в художественную Мекку. К ужасу партийных бонз, очередь на выставку работ Ильи Сергеевича Глазунова (1930–2017), открывшуюся в Манеже, превысила длину очереди в мавзолей В. Ленина. А старожилы говорили, что это ещё пустяк по сравнению с тем, что творилось на выставке того же Глазунова в 1978 году.

Ни один живой русский художник ни до, ни после, не удостоился такого массового признания. Впрочем, и ненависти досталось ему как никому иному. По публике и едва входившей во вкус «гласности» прессе полз шепотливый слушок, что Глазунов то ли придворный художник Брежнева, то ли белогвардеец и монархист, то ли нарисовал на полотне «Мистерия ХХ века» ненавистного партии и госбезопасности Солженицына с его «Матрёной», то ли «русопят и погромщик» (самые продвинутые даже были в курсе, что одно может не противоречить другому). Либеральноинтеллигентные профессора живописи проводили мастерклассы для своих учеников, разъясняя им «почему Глазунов — это не искусство»…

А пребывавший в зените славы живописец готовил новый дерзкий переход границ. В 1988 году на выставке во Дворце молодёжи он представил монументальное полотно «Сто веков» (позднее он переименует его в «Россию вечную»).

Глаза в глаза встречались две России. Осиянная небесным светом, уходящая вглубь веков и тысячелетий Россия святых, и наш издерганный коммунизмом, дефицитом, жизнью по лжи и «перестройкой» современник, в котором историческое, традиционное, национальное было к тому моменту высушено до красноватых пустынных трещин.

«Россия вечная» потрясала своим масштабом — ты вдруг обретал Родину во всех её измерениях: во временную глубину, в широту, в высоту, уходящую к небесному престолу. Глазунов мастерски использовал приём ярославских иконописцев — наплывающее друг на друга великое множество нимбов, создающее ощущение нескончаемой полноводной реки святости, которой оказалась русская история.

Ушлые кооператоры почти сразу сделали из этой картины плакат, на котором были в небольшой схеме подписаны герои глазуновской картины. Я купил его и повесил в коридоре рядом с плакатом «битлов», а потом часами простаивал рядом, запоминая новые, никогда прежде не слышанные имена: Алексей Хомяков, Иван Аксаков, Иван Киреевский, Константин Победоносцев, Константин Леонтьев…

Илья Глазунов не только наполнял душу, но и пробуждал внутри тебя зов русской идеи. Это была и навсегда теперь останется Икона Русской Истории, которая давала каждому русскому человеку одномоментный визуальный образ русского прошлого и разъясняла — почему и зачем жить.

Разъясняла именно тогда, когда всё и все со всех сторон говорили русскому, что жить ему незачем.

В этой точке эпохи шипение либеральной публики начинало переходить в вой: «шарлатанство!», «лубок!», «коллаж!», «китч!» — искусствоведы, в очень штатском, заполняли страницы «перестроечных» изданий придирками к форме, отлично зная, что на самом деле до форменного беснования их доводит содержание.

Но и с формой, конечно, невежественная позднесоветская либеральная диссиденция, выросшая на борьбе бобра соцреализма с козлом буржуазного абстракционизма, дала маху.

Глазунов был одним из самых прогрессивных, авангардных, современных, своевременных художников в истории русской живописи. Этот факт плохо осознавался и осознается до сих пор благодаря традиционному, национальноисторическому содержанию его работ. Их форма была провокативно модернистской. Глазунов взял оружие противника и обернул его на службу Святой Руси.

Я этой либеральной слепоты избежал благодаря почти случайному обстоятельству. На висевшем в том же коридоре плакате с «Битлами» бросался в глаза формальный брат-близнец глазуновского приёма — обложка альбома The Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band («Оркестр клуба одиноких сердец Сержанта Пеппера»). Парадоксальный стиль его исторических картин пропускал традицию новгородскопсковской иконы, «Церкви воинствующей», ушаковского «Насаждения древа государства Российского» сквозь призму сюрреалистической прихотливости Сальвадора Дали (с которым Глазунова роднили политический консерватизм и монархизм), многофигурной плакатности Диего Риверы, славянского эпоса Альфонса Мухи.

Творчество Глазунова было органической частью не только русской, но и мировой художественной традиции и, в то же время, находилось на самом острие подлинного авангарда…

Пресловутую «коллажность» Глазунова мы лучше поймем, если сопоставим его… с Энди Уорхолом. Между двумя знаменитыми художниками немало общего — они принадлежали к одному поколению, оба были русские по происхождению (Андрей Варгола родился в семье русинов-лемков), в творчестве обоих важное место занимал коллаж.

Если Уорхол считается классиком поп-арта, то это направление, несомненно, влияло на Глазунова. Американец Уорхол стал культовым персонажем глобальной культуры, практически художественным мемом, так как именно культура США в какой-то момент подменила мировую. Русский Глазунов тоже стал культовым персонажем-мемом, выразителем национальной идеи русской цивилизации, решившейся на великий спор с глобальной.

Основной прием Уорхола — цветовое варьирование одинакового изображения, бесконечное клонирование банки «колы», Мэрилин Монро или Че Гевары, — своеобразная насмешка над пустотой и плоскостью современной западной культуры. Основной прием Глазунова — использование элементов русской традиции и истории так, как если бы они были для русского человека не тайной за семью печатями, а привычными повседневными элементами быта и рекламы (впрочем, и реальные рекламно-плакатные элементы он тоже использовал — как советские плакаты в «За ваше здоровье» или приметы 1990‐х в «Рынке нашей демократии»).

Шок-эффект картин Глазунова достигался за счет поп-артной подачи тысячелетнего русского прошлого, нашей национальной и культурной идентичности. Русское, загнанное советской властью «за можай», вдруг оказывалось вот тут, рядом, становилось как бы ощутимой повседневностью. Как будто и не было этого страшного отчуждающего разрыва традиции без малого в столетие.

И эта подача придавала русской традиции опасную в глазах дерусификаторов всех мастей принудительность и требовательность. Её можно было буквально пощупать руками.

В знаменитой серии работ, таких как «Князь Игорь», «Легенда о царевиче Димитрии», «Борис Годунов», живопись сочетается с золотом, шитьем, иными элементами, которые возможно пощупать рукой. И здесь снова техника модернизма ставится на службу идее материальной ощутимости русской традиции.

Многих эта глазуновская конкретность буквально выворачивала до глубочайшего возмущения. Одно дело, если Рюрик, Ярославна, Иван Грозный, убиенные царевичи Димитрий и Алексей, Святая Русь были давно, и совсем другое, если они, за счёт мнимо «рекламного» контекста, требуют от тебя отношения как к актуальной реальности. Россия и русское внезапно оказались не выморочным наследством, об которое можно было хоть вытирать ноги, хоть продавать интуристовской матрешкой… Русское было здесь и требовало с собой считаться.

Глазунов парадоксально переворачивал мир, в котором икона и царь казались дальним и никому не нужным прошлым, а фактом отныне и навсегда была кока-кола. Традиция набухала на глазуновских полотнах и прорывалась в наш мир, меняя и переделывая его на свой лад. И в самом деле — сегодняшняя Россия куда ближе к миру «России вечной», нежели 29 лет назад.

Илья Сергеевич Глазунов внес в это огромный вклад — он был одним из создателей ВООПИКа, боровшегося за спасение храмов, усадеб и парков. Он был одним из идеологов нашего национального консерватизма — не только в образе, но и в слове, и в организационной деятельности. Среди деятелей «русской партии» 1960–1980‐х гг. он вместе с Владимиром Солоухиным составлял твердый, бескомпромиссный «белый фланг» без всяких уступок национал-коммунизму — национальный, монархический, православный.

В своей шокировавшей партократов «Мистерии ХХ века» он изобразил Царя с убиенным Царевичем, Столыпина, Григория Распутина без всякой карикатурности, и, что было прямым вызовом советской системе, Солженицына и его Матрёну. Произведения писателя он постоянно давал читать своим знакомым, став одним из главных пропагандистов солженицынских идей и творчества.

Чем дольше всматриваешься во вторую половину ХХ века, тем яснее различаешь в ней центральное направление русской культуры — глубоко почвенное и национальное: Александр Солженицын и Валентин Распутин, Георгий Свиридов и Илья Глазунов… Они были объединены общностью тем и образов, общностью в любви и в ненависти. Их творчество — регулярное перекрестное цитирование. В их лице русская культура доказала, что, пройдя через страшные метаморфозы и псевдоморфозы ХХ века, она снова пришла к себе. Русские вернулись.

Глазунов создал мощную школу учеников, причем работающих в той реалистической манере, от которой сам Илья Сергеевич периодически отходил. Сплав глазуновской исторической интуиции и масштаба мысли и утонченного детального реализма породил такую монументальную фигуру, как рано ушедший ученик Глазунова Павел Рыженко. Современные учебники истории невозможно представить без картин учителя и ученика — иконичных полотен Глазунова и создающих эффект присутствия работ Рыженко.

Григорий Ревзин в своем невежественно-озлобленном некрологе в «Коммерсанте» назвал Илью Глазунова «победителем». Мол, в современной России восторжествовали все его эстетические и политические принципы. Увы, это не так. До торжества православной, национальной, консервативной, традиционной и, в то же время, устремленной в будущее и динамичной, как глазуновское творчество, России нам ещё очень далеко.

Но, несомненно, то, что Глазунов явил собой пример чрезвычайно успешного русского человека, прожившего жизнь, полную борьбы и достижений. При этом успех Глазунова был достигнут не за счёт отречения от русскости, а напротив — за счёт пробуждения её в себе и других.

Без усилий Ильи Сергеевича невозможно себе представить восстановление русского национального сознания на рубеже столетий. Именно он своим творчеством сделал этот порыв по-настоящему массовым, засеял и взрастил чувство русского в сердцах миллионов людей. То, что будущее России, именно России, без аббревиатур, оказалось снова возможным, — его огромная личная заслуга. Художник Илья Глазунов оказался великим реставратором русскости.

Что читать об Илье Глазунове:

1) Глазунов, И. С. Россия распятая. — 3‐е изд. доп. — М.: АСТ, 2017;

2) Новиков, В. С. И. Глазунов. Русский гений. — М.: Эксмо;

Алгоритм, 2009.

Игорь Шафаревич

Исчисление бесконечно малых

Академик Игорь Ростиславович Шафаревич (1923–2017) — выдающийся математик, смелый общественный деятель-диссидент, друг Александра Солженицына, автор прогремевшей на весь мир работы «Русофобия», посвященной русскому национальному сознанию и его врагам, один из главных идеологов русского пути, уводящего от «двух дорог к одному обрыву» — коммунистическому и либеральному. Запуганное «малым народом» Отечество практически не оказало ему посмертных почестей, хотя обильно пользуется плодами его трудов. Термин «русофобия», возрожденный Солженицыным, именно благодаря Шафаревичу вышел на уровень международного дипломатического словаря — скончавшийся почти одновременно с академиком дипломат Виталий Чуркин неоднократно обличал с трибуны Совета безопасности ООН «чудовищную русофобию, граничащую с человеконенавистничеством».

Пусть и со всеми издержками пророка в своем отечестве, Игорь Ростиславович прожил долгую счастливую жизнь. В стране, где мужчины его народа не доживают до 65, а самые общественно активные и до сорока, он прожил долгих 93 года. В это без малого столетие уместились, на самом деле, не одна, а несколько жизней.

Первая — жизнь одного из ведущих не только в России, но и в мире математиков. В 17 лет окончил вуз, в 19 — кандидат, в 23 года — доктор наук, в 35 лет — член-корреспондент Академии наук СССР; множество решенных сложнейших задач, выстроенных математических систем, признаний, званий и премий. И только звания академика пришлось дожидаться неожиданно долго — до 68 лет.

Но тому причиной была вторая жизнь Шафаревича — жизнь диссидента. С 1955 года И. Шафаревич подписывает письма, участвует в «самиздате», поддерживает А. Солженицына в самые трудные минуты. Он один из тех русских телят, которые бодались с советским дубом.

Шафаревич пишет убийственное в своей гуманитарной фундированности и аналитической точности исследование «Социализм как явление мировой истории». Он находит истоки социализма не у Маркса, не у Кампанеллы и Мелье, а в империи инков и древних восточных деспотиях, таких как Третья династия Ура в Шумере, построенная на строжайшем учете и контроле трудовых ресурсов и государственном распределении продуктов.

В конечном счете, умозаключает Шафаревич, все основные идеи социализма сводятся к фундаментальной воле к смерти, периодически овладевающей не только отдельными людьми, но и целыми обществами. Социалистическая уравнительность, ненависть к семье, обобществление и тоталитарный контроль — всё это формы нежизни овладевающей жизнью и порабощающей её. Социализм — рационально декорированная воля к нежизни.

Для социализма, на взгляд Шафаревича, характерно стремление уничтожить семью, религию, частную собственность, национальность. То есть все те социальные силы, социальные организмы, которые поддерживают и обогащают личностное существование человека, его индивидуацию. Шафаревич видит в социализме конечный пункт той нигилистической метафизики, которая с древнейших времен рассматривала индивидуальное, особенное как зло, которое должно быть принудительно влито во всеобщее. Социализм — крайняя форма нигилизма, который отождествляет «бытие» и «ничто». Не случайно одним из опорных авторов, через которых Шафаревич рассматривает социализм, является Жан Поль Сартр с его нигилизмом. Философская основа социализма — это метафизическое неприятие отдельности как формы существования мира.

Иногда возражают, что в России именно крах социализма и привел к торжеству нежизни, к пиру либеральных вурдалаков. На что Шафаревич резонно отвечал, что большинство этих вурдалаков были преподавателями марксистско-ленинской политэкономии, комсомольскими работниками и так далее. При этом устремленный к прогрессу через частную инициативу либерализм и устремленный к прогрессу же через тоталитарную сверхорганизацию коммунизм — это лишь «Две дороги к одному обрыву», как назвал мыслитель одну из самых известных своих работ. И тот и другой вид прогрессизма сущностно едины, противопоставляя себя жизни, свободе, вере, органическому началу в человеке и обществе.

Свою философию истории и жизни Шафаревич изложил в лекциях «Духовные основы российского кризиса ХХ века», предсказав, что падение советского коммунизма предвещает падение и его близнеца — западного либерализма. Похоже, мы подходим к той точке, когда это пророчество начинает сбываться, причем либерализм трансформируется перед концом в коммунизм самого левацкого и жизнененавистнического толка.

Удивительный парадокс И. Шафаревича — будучи математиком, представителем одной из наиболее абстрактных и идеалистичных форм человеческой мысли, он, на деле, был, пожалуй, самым крупным представителем философии жизни в ХХ веке: антиманихейское начало, гнушение «гнушением плотью» проведено у него очень последовательно. Он — защитник всего органичного, природного, того, что рождается, развивается и умирает, а не того, что висит на жизни сковывающими путами. Такими путами он всегда считал коммунизм.

Именно это привело к его третьей жизни. Солженицын сразу отметил в Шафаревиче какое-то глыбное национальное начало.

«Две тысячи у нас в России людей с мировой знаменитостью, и у многих она была куда шумней, чем у Шафаревича (математики витают на Земле в бледном малочислии), но граждански — все нули по своей трусости, и от этого нуля всего с десяток взял да поднялся, взял — да вырос в дерево, и средь них Шафаревич. Этот бесшумный рост гражданского в нём ствола мне досталось… наблюдать… Вход в гражданственность для человека не гуманитарного образования — это не только рост мужества, это и поворот всего сознания, всего внимания, вторая специальность в зрелых летах… (притом свою основную специальность упуская, как иные, или не упуская, как двудюжий Шафаревич, оставшийся по сегодня живым действующим математиком мирового класса)… А ещё Шафаревичу прирождена самая жильная, плотяная, нутряная связь с русской землей и русской историей. Среди нынешних советских интеллигентов я почти не встречал равных ему по своей готовности лучше умереть на родине и за неё, чем спастись на Западе… Глыбность, основательность этого человека не только в фигуре, но и во всём жизненном образе, заметны были сразу, располагали…»

Как русский диссидент Шафаревич хотел бороться с системой во имя интересов своего народа, своей нации, а не каких-то чужих. И на этом пути он открывает для себя, что подавляющее большинство диссидентского движения борется с советским не ради русского. Мало того, эта диссидентская тусовка, по сути, навешивает на русский народ, главную жертву коммунистического эксперимента, все грехи коммунизма, чтобы заодно с коммунизмом грохнуть и «Россию-суку».

Александр Зиновьев, сам ставший из диссидента неокоммунистом, лукавил, когда говорил, что «целили в коммунизм, а попали в Россию». Кто куда целил, тот туда и попал. Из осознания этого факта и рождается «Русофобия» — трактат-предупреждение. Шафаревич показал в нём с удивительной научной точностью, скорее даже зоологическививисекторской, нежели математической, ту идеологию, которая будет править сатанинский бал на наших просторах с начала «перестройки» (и не утихомирилась в полной мере и до сих пор).

«Русофобия» начинается со спора о философии русской истории: «Русофобия — это взгляд, согласно которому русские — это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкающихся перед сильной властью, ненавидевших всё чужое и враждебных культуре, а Россия — вечный рассадник деспотизма и тоталитаризма, опасный для остального мира».

Другими словами, во имя торжества демократии, свободы и общечеловеческих ценностей русских надо извести под корень, поскольку именно природа русского народа является главным препятствием на пути к царству добра, а коммунизм если в чем и виноват, то лишь в том, что имел неосторожность упасть на русскую рабскую почву, где немедленно стал уродством.

Шафаревич с какой-то вивисекторской, повторюсь, точностью, собрал и квалифицировал наиболее выдающиеся высказывания и фигуры этого русофобского дискурса прямо по методу «О частях животных», так что с тех пор ни Шендеровичу, ни Новодворской, ни Латыниной, ни их эпигонам абсолютно ничего нового прибавить не удалось.

Любой (повторюсь — любой) русофобский текст в современной российской журналистике составлен из штампов, уже зафиксированных в работе Шафаревича, который сделал обширные и показательные выписки из классиков и современников русофобского дискурса: «Россией привнесено в мир больше зла, чем какой-нибудь другой страной»; «Византийские и татарские недоделки»; «Смрад мессианского „избранничества“, многовековая гордыня „русской идеи“»; «Страна, которая в течение веков пучится и расползается как кислое тесто»; «То, что русским в этой стране сквернее всех — это логично и справедливо»…

И как резюме всего: единственный доступный для русских путь к счастью и свободе — оккупация, не чья-нибудь, а американская, «мозговой трест генерала Макартура», — как выражается цитируемый Шафаревичем Александр Янов.

Возможно, другой автор остановился бы на констатации русофобского феномена, привел бы несколько возражений по существу, да процитировал бы лакея Смердякова, мол «весьма умная нация победила бы весьма глупую-с», — когда всё это было ещё сказано, смердяковщина, ничего нового…

Но Шафаревич был человеком с глубоко научным складом ума. Увидев симптом, манифест проблемы, его мозг начинал работать, пока не достигал определенного теоретического понимания. А мозг этот был весьма богатым и изощренным. Он владел английским, французским и немецким, был всегда в курсе новейшей литературы и интересовался передовыми, но не «модными» в дурном смысле слова новейшими западными теориями. Круг его интересов — Арнольд Тойнби, Конрад Лоренц, Карл Ясперс и Карл Виттфогель. Математик Шафаревич имел первоклассную подготовку гуманитария.

Игорь Ростиславович был частью разрушенной на его глазах русской интеллектуальной вселенной. Житомир, где он родился в семье, восходящей к сербскому дьякону (его юго-западо-славянская фамилия родственна фамилии крупного чешского слависта П. Шафарика), южнорусский город, на Волыни, ставший сейчас символом глубочайшего украинского провинциализма (ассоциирующегося разве что с чертой оседлости), когда-то был интеллектуальной столицей юго-западной Руси. Здесь вырос тончайший из знатоков античной истории, никем ни до, ни после не превзойденный — Михаил Иванович Ростовцев, здесь же родился человек, построивший русским лестницу в Небо — Сергей Павлович Королев.

Гражданская война, погромы, украинизация и вот уже русским там делать было нечего. И они перебрались в столицу, где столкнулись на одних площадях коммуналок с нерусскими из того же Житомира, клерками Наркомзема, Наркомтяжпрома и Наркомвнудела, «упромысливавшими» русских мужиков коллективизацией (зрелище подконвойных раскулаченных подвигло маленького Игоря задавать вопросы о том, что происходит вокруг него).

Как человек, чей гуманитарный уровень соответствовал уровню М. Ростовцева и А. Тойнби, Шафаревич начал искать наблюдаемому им феномену русофобии серьёзные научные объяснения. И нашел их в социологической модели Огюстена Кошена (1876–1916) — французского историка, ещё молодым павшего на полях Первой мировой войны и оставившего небольшое по объёму, но очень яркое интеллектуальное наследие, касающееся интерпретации происхождения и развития Французской революции.

Аристократ-монархист Огюстен Кошен продолжал традицию Ипполита Тэна, трактовавшего революцию как заговор и разгул жестокости и злодейства, которые подорвали органическое развитие Франции. Однако там, где Тэн мастерским пером литератора живописал зверства, Кошен, с дотошностью инженера, проделал скучную работу: он выявил, какими именно путями сформировавшаяся в литературных салонах «нация философов» захватила власть во Франции, проведя сотни «стряпчих» в палату Третьего Сословия Генеральных Штатов, — а ведь именно эти люди довели Францию до Большого террора.

Среди историко-политтехнологических штудий Кошена есть и произведение более легкомысленное — «Философы», в котором в весьма издевательской манере описана та самая банда просветителей-энциклопедистов, которая захватила салонное и литературное господство над Францией и тем самым предопределила неизбежность политического захвата её революционерами. Кошен вспоминает здесь знаменитую комедию Аристофана «Птицы», в которой по совету грекаавантюриста птицы строят город между небом и землей и перекрывают доступ олимпийским богам к жертвоприношениям, после чего боги начинают пухнуть с голода и вынуждены идти на поклон к птицам.

Вот этой конструкции, малому городу, «городку», «местечку», и уподобляет Кошен «республику философов». Она перекрыла каналы коммуникаций между властью и народом, навязала себя обществу как посредника и фактически монополизировала социальный контроль. Слов «малый народ» в этом своём произведении Кошен не употребляет, говоря о «малом граде», «городке». А о «малом народе» говорит в другой работе, посвященной защите памяти И. Тэна, утверждая, что негоже приписывать всему французскому народу преступления «малого народа» революционеров, бесчинствовавшего в столице и бывшего меньшинством в провинциях.

Я специально так длинно останавливаюсь на генеалогии теории Шафаревича, чтобы показать простую вещь. Лгут те, кто утверждает, что это антисемитская теория, которая приписывает «малому народу евреев» бесчинства против большого народа — русских. Кошен и Шафаревич не вкладывают в это понятие этнического смысла, который во Франции и не имел места. Лгут и те, кто бросился обличать Шафаревича в плагиате — из теоретического материала Кошена, никак не систематизированного, он построил стройную концепцию «малого народа» как меньшинства, навязывающего себя большинству в качестве элиты и социального посредника.

Шафаревич сумел показать «малый народ» как всеобщее историческое явление — тут и кальвинистские секты, стоявшие за Английской революцией, и секта философов, стоявшая за Французской, и «левые гегельянцы» в Германии с их беспощадной германофобией и франкофилией, и русские нигилисты, среди которых никаких евреев не было. Шафаревич приводит пикантный факт: когда в 1881 году темные обыватели на основании еврейского происхождения одной из цареубийц — Гесси Гельфман — устроили еврейские погромы, ЦК «Народной Воли» в прокламации одобрил их как выступление трудящихся против эксплуататоров.

Сущность этого «малого народа» в восприятии себя как избранных, как гигантов, в ногах у которых должны валяться ничтожные простые смертные. Они воспринимали себя как орден, призванный владеть и править. В ХХ веке эту миссию «малого народа» взяла на себя «российская», «советская» (меньше всего к ней применимо слово — «русская») интеллигенция.

Весь «антисемитизм» Шафаревича, которым его позднее десятилетиями третировала либеральная критика, состоял в том, что он констатировал — социальная механика «малого народа» в ХХ веке приводилась в действие, прежде всего, этнической энергией еврейского национализма. В первой половине ХХ века евреи ради разрушения черты оседлости и создания своего мира шли в революцию, во второй половине столетия, ради своего воссоединения с Израилем — ринулись в диссидентщину. Но и в том, и в другом случае еврейский национальный порыв обретал форму характерной для «малого народа» ожесточенной ненависти к большому.

Подборка цитат, сделанная И. Шафаревичем из И. Бабеля, Э. Багрицкого, многих других светочей местечковореволюционной культуры, стала классической и кочует из книги в книгу. Пример Шафаревича подвиг Александра Солженицына на его фундаментальный труд «Двести лет вместе» (2001 г.).

Понятно, что Шафаревичу достались мегаваттные разряды ненависти, вплоть до того, что американская Национальная Академия наук в 1992 году потребовала от него добровольно самоотчислиться, чтобы не марать её своим «антисемитизмом» (к чести нашей РАН так «прогнуть» её на предмет Шафаревича не посмели ни коммунисты, ни либералы).

Хотя, если вдуматься, концепция Шафаревича не возводит на еврейский народ обвинение в русофобии, а снимает его. Да, Шафаревич приводит ярчайшие примеры иудейской ксенофобии с ветхозаветных и талмудических времен. Да, он приводит ярчайшие примеры еврейской революционной и интеллигентской русофобии в ХХ веке. Но из его концепции следует, что до начала ХХ века никакой генетической ненависти к русским в еврейской среде не было.

В концепции Шафаревича энергия освобожденного из гетто еврейства столкнулась с социальными формами революционного «малого народа» и заполнила в нём практически все свободные места. Яков Алтаузен не потому предлагал в своих стихах Минина расплавить, что евреи испокон веков ненавидят русских, а потому, что ненавидящая русских социальная форма была заполнена такими Алтаузенами. Но не только, конечно — там же имелись красный недоскоморох Ефим Придворов, «Демьян Бедный», или историкмарксист Михаил Покровский, оба чистейшие русаки, вклад которых в формирование советского русофобского дискурса был огромен.

«Очевидно, еврейские национальные чувства являются одной из основных сил, движущих сейчас „Малый Народ“. Так, может быть, мы имеем дело с чисто национальным течением? Кажется, что это не так — дело обстоит сложнее. Психология „Малого Народа“, когда кристально ясная концепция снимает с человека бремя выбора, личной ответственности перед „Большим Народом“ и дает сладкое чувство принадлежности к элите, такая психология не связана непосредственно ни с какой социальной или национальной группой. Однако „Малый Народ“ „воплощается“: использует определенную группу или слой, в данный момент имеющий тенденцию к духовной самоизоляции, противопоставлению себя „Большому Народу“. Это может быть религиозная группа (в Англии — пуритане), социальная (во Франции — III сословие), национальная (определенное течение еврейского национализма — у нас). Но, как во Франции в революции играли видную роль священники и дворяне, так и у нас можно встретить многих русских или украинцев среди ведущих публицистов „Малого Народа“. В подобной открытости и состоит сила этой психологии: иначе всё движение замыкалось бы в узком кругу и не могло бы оказать такого влияния на весь народ», — рассуждал Шафаревич. В его интерпретации «малый народ» во многом сходен с тем, что его друг и единомышленник Лев Николаевич Гумилёв назвал термином «антисистема».

Разница между еврейской и нееврейской частями «малого народа» была в одном — когда советская власть, перестав в нём нуждаться, начала его разборку и утилизацию, с русской частью «малого народа» удалось покончить сравнительно легко, так как её конструкция была чисто социальной (так же легко покончили во Франции с якобинцами).

А вот с еврейской частью вышло иначе — имея самостоятельный источник энергии, самостоятельные системы связей, по динамике и интенсивности далеко превосходящие и энергию ослабленного русского народа и энергию социально виртуальной советской власти, «малый народ» выжил, обрел новые ориентиры и цели — самосохранение внутри советской системы, выезд из СССР, либерализация СССР по образцу стран, где диаспорам живется хорошо. Произошло окончательное самоотождествление этнической и социальной составляющей, выразившееся в приводимой Шафаревичем чеканной формуле Надежды Мандельштам: «Всякий настоящий интеллигент всегда немного еврей».

В этот момент и «застукал» малый народ автор «Русофобии» со своей безжалостной вивисекцией. Поплатился за это сполна. «Настоящие проблемы начались, когда я написал „Русофобию“, — признавался Игорь Ростиславович. — В 1982‐м был арестован Л. И. Бородин… когда следствие уже завершалось, то ему сказали: „Ваша судьба решена. Хотите сказать, кто будет следующим? Шафаревич“. Он рассказал об этом адвокату, тот жене, жена — мне».

Нельзя сказать, что Шафаревич сам не провоцировал агрессию малого народа — наряду с суховатыми теоретическими выкладками и выписками в «Русофобии» немало убийственных публицистических пассажей, задевающих за живое. Он умел пройтись и по личностям. Например, в примечаниях он дает ядовитые характеристики двум кумирам интеллигентствующей диссиденции — Василию Гроссману и Александру Галичу — с их регулярными русофобскими эскападами, вроде насмешек Галича в адрес высмеиваемого передовика производства (русского): «Галичу (Гинзбургу) куда лучше должен был бы быть знаком тип пробивного, умеющего втереться в моду драматурга и сценариста (совсем не обязательно такого уж коренного русака), получившего премию за сценарий фильма о чекистах и приобретающего славу песенками с диссидентским душком. Но почему-то этот образ его не привлекает». Понятно, что такого литераторы и «тусовка» не прощают.

Но не на того напали. Шафаревич не боялся никого не только ментально, но даже в самом обычном человеческом смысле, когда стреляют. О чём оставил удивительную зарисовку, относящуюся к поездке русских патриотов в Приднестровье, Александр Проханов: «Поразил Игорь Шафаревич. Интеллигент, ученый с мировым именем, уже не молодой человек, он шел по простреливаемому мосту, не сгибаясь и не кланяясь пулям. Он чувствовал, что обязан и таким образом защищать Россию, русский народ. Он был в этот момент воедино с казаками, сражающимися в Бендерах, с приднестровским ополчением… И мы любовались им».

И этого человека хотели напугать гэбухой и «хýцпой». Полемика между анти-антисемитами и анти-анти-антисемитами, возможно, однажды закончится, сменившись какой-то другой. А вот сама политическая философия Шафаревича — «третий путь», уводящий от «двух дорог к одному обрыву» (коммунистической и либеральной), т. е. почвенничество, традиционализм, критика западного пути к демократии, подчеркивание необходимости органичных политических, экономических, нравственных форм, характерных именно для русской цивилизации — останется.

Для Шафаревича всегда и во всём на первом месте стоял русский народ. Для него это была та естественная органическая общность, та система солидарности, сохранение которых гарантировали продолжение человеческой жизни и в индивидуальном, и в родовом качестве.

Все свои работы Шафаревич писал, прежде всего, в интересах русской нации, заботясь о том, чтобы в сложном многонациональном концерте, раздирающем СССР и Россию, интересы русских не пострадали. Если он в полной мере и не преуспел, то, по крайней мере, создал точку сборки, создал тот антирусофобский дискурс, ту систему идейной поддержки русских национальных интересов, без которых нам в эти страшные годы было бы гораздо тяжелей.

Немаловажно и ещё одно существенное отличие Шафаревича, уже от значительной части окружавшего его патриотического сообщества — неоопричников, неосталинистов, неоимперцев. Побудительным мотивом написания «Русофобии» было решительное отрицание мнения, что сталинский тоталитаризм является естественным продуктом русской истории, а не революционным насилием над нею, что Сталин — это продолжение Ивана Грозного, Петра и вечной русской тяги к хозяйскому кнуту, что для русской души свобода невозможна.

Шафаревич категорически отрицал этот русофобский дискурс. Он, не без недоумения, относился к ситуации, когда его во многом единомышленники, фактически, приняли основные тезисы русофобской историософии, только с обратным знаком, заявив, что да — русскому человеку свобода не нужна, великий Хозяин — наш вечный исторический архетип, от Грозного до Сталина, а неоопричнина — наш политический идеал.

Перу И. Р. Шафаревича принадлежит работа «Русские в эпоху коммунизма» — своего рода оппонирование построениям Вадима Кожинова, создателя мифа о постепенной русификации сталинизма и «благодетельном» 1937 годе. С фактами в руках, Шафаревич показывает, что и при Ленине, и при Сталине, и в дальнейшем коммунизм был заточен против русской национальной жизни, в частности — против крестьянства, как наиболее конкретной формы этой жизни.

Шафаревич последовательно развенчивает все ключевые фигуры национал-коммунистического дискурса.

«Финансирование германским генеральным штабом большевистской партии в период между Февральской и Октябрьской революциями подтверждено столькими свидетельствами, как редко какой исторический факт. Тут и опубликованные в 1950‐е гг. документы германского генерального штаба, и свидетельства современников. Однако всё это было лишь продолжением старой традиции. Так, в 1904 году на Международном социалистическом конгрессе в Амстердаме Плеханов заявил, что он считал бы победу царизма в войне с Японией поражением русского народа…»

«Приписывать большевикам эпохи Октябрьской революции стремление к „собиранию России“ значит ошибочно переносить на них чувства, испытываемые многими сейчас.

Им-то русская историческая традиция была чужда и враждебна, виделась, по словам Ленина, как „великие погромы, ряды виселиц, застенки, великие голодовки и великое раболепство перед попами, царями и капиталистами“. Цель большевистского руководства была — мировая пролетарская революция. Как писал Ленин, „мы и начали наше дело исключительно в расчете на мировую революцию“».

«В результате Октябрьской революции вместо мира народ получил eщё три года Гражданской войны. Эта война, вызванные ею эпидемии и голод, унесли, по подсчётам разных историков, 13–17 миллионов человек. То есть по масштабу катастрофа далеко превосходила даже „перестройку“ (если не гадать о будущем)… И эта Гражданская война была заранее запланирована (как писал Ленин), специально разжигалась в деревне (как говорил Свердлов), её всеми силами стремились превратить в мировую (как об этом писали Бухарин и Тухачевский)».

Большой историографической заслугой Шафаревича является показ им феномена «Великой крестьянской войны» русского народа против большевиков. Она началась в 1918‐м, когда к концу года восстаниями было охвачено более половины территории, контролировавшейся большевистской властью, продолжилась казачьим сопротивлением большевистскому геноциду в 1919‐м и достигла высшего накала в 1921 году в ходе Тамбовского и Западно-Сибирского восстаний и мятежа в Кронштадте, когда массовые выступления вынудили Ленина перейти к политике НЭПа, временному компромиссу с крестьянством. Здесь могла быть реализована представленная фигурами профессоров А. Чаянова и Н. Кондратьева альтернатива (примирение крестьянства и советской власти), но она не была осуществлена в силу доктринальной крестьянофобии большевиков.

Речь шла о несовместимости двух социальных космосов. «Произошло столкновение двух несовместимых жизненных установок. С одной стороны — марксистской, социалистически-коммунистической, видящей идеал в обществе, построенном как грандиозная машина из человеческих элементов. Бухарин описал его как „трудовую координацию людей (рассматриваемых как ‘живые машины’) в пространстве и времени“. Ленин планировал труд рабочего: „отбытие 8‐часового ‘урока’ производительной работы“ при условии „беспрекословного повиновения масс единой воле руководителей трудового процесса“. А с другой стороны, этому противостояло восприятие жизни крестьянина, выросшее из глубокой древности, основанное на индивидуально-творческом труде в единстве с Космосом. Ненависть к крестьянству заложена в марксизме, начиная с самых его истоков».

Шафаревич подчеркивает, что никакого доктринального расхождения между Троцким, Зиновьевым, Сталиным и Бухариным в ходе их ожесточенной борьбы за власть в партии не существовало. Их общей установкой были русофобия, крестьянофобия и индустриализм не как средство подъёма производительных сил России, а как способ механизации человека.

«У партии как целого и была-то только одна программа, лишь переходившая из одних рук в другие. Если Троцкого обвиняли в том, что он хочет устроить „революцию в партии“, то Сталин позже сам назвал коллективизацию „революцией сверху“ (причём не только в партии, а во всей стране). Если перед XIV съездом Зиновьев опирался на тезис Ленина, что „нэп введен всерьёз и надолго, но, конечно, не навсегда“, то на XVI съезде эту цитату взял на вооружение уже Сталин. На XIV съезде Сталин, предупреждая, что переоценка кулацкой опасности может привести к „гражданской войне в нашей стране“, в то же время признавал: „Я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что больше всего партия подготовлена к лозунгу: ‘Бей кулака!’ Дай только — и мигом разденут кулака“. Сформулировав эту мысль, Сталин, несомненно, сделал для себя из нее вывод. Это была всё та же программа времен „военного коммунизма“ и крестьянской войны…

Крестьянство представлялось опасностью не только потому, что „рождало капитализм“. Оно по своему духу являлось антитезой социалистической идеи…» Сталинская индустриализация, которую одинаково хотели и он, и Троцкий, и Бухарин, отличалась от органичной индустриализации начала ХХ века тем, что её целью был слом русской антропологии, создание человека-машины, как носителя идеи социалистического нигилизма.

Шафаревич категорически осудил псевдопатриотический, а на деле — неокоммунистический мифологизированный культ репрессий 1937 года.

«В ряде произведений постепенно вырабатывалась более взвешенная и справедливая точка зрения на нашу историю: что жертвы среди „руководящих работников партии и правительства“ — это было далеко не самое страшное. Было рассказано о несравненно больших жертвах в эпоху Гражданской войны и коллективизации. Хотя бы в романе М. Н. Алексеева „Драчуны“, где описан голод 30‐х годов, и в статье М. П. Лобанова „Освобождение“, донесшей эту тему до широкого круга читателей, в „Архипелаге ГУЛАГ“ А. И. Солженицына, в романах В. И. Белова „Кануны“ и „Год великого перелома“, в статьях В. А. Солоухина и В. В. Кожинова в „Нашем современнике“ и т. д.

В последнее время стрелка как будто повернулась на 360 градусов и вернулась в прежнее положение. Опять стал популярен тот взгляд, что 37‐й год в основном сводился к уничтожению „старых революционеров“ — лишь с противоположной оценкой: „Так им и надо!“ Это как бы было наказание им за то, что они творили во время революции. Или суровое напоминание нынешним врагам России. Я видел даже в одной газете статью „Да здравствует 1937 год!“ (хотя заглавие, может быть, иронично?). Но в хрущёвские времена и позже, когда главной трагедией сталинской эпохи провозглашали „избиение руководящих партийных кадров“ как раз эти самые „кадры“ или их потомки (физические или духовные), в то время это было хоть как-то понятно (хотя безжалостно, эгоистично). А сейчас авторы прямо противоположных — почвеннических, русских — взглядов предлагают считать расстрел Ягоды или Зиновьева событием, своим значением заслоняющим расстрел десятков тысяч „кулаков и уголовников“ (то есть крестьян), вернувшихся из сибирской ссылки, расстрел десятков тысяч священников, расстрел Кондратьева, Чаянова, Флоренского, Клюева. Вот это представляется мне парадоксальным».

Мысль Шафаревича этому восторгу перед злом противоположна. Для него русская история была нормальным органическим историческим развитием, насильственно прерванным экспериментом по внедрению инфернальной социалистической воли к смерти. И личной задачей академика Игоря Шафаревича было вернуть Россию на пути жизни.

Путь жизни, в тех конкретных исторических условиях, в которых мыслил и действовал Шафаревич — это значило путь Нации. Он выпукло подчеркивал, что никакой альтернативы здоровому национализму как пути выхода из тупика, в который завел русских двуединый молох нежизни — марксизм и либерализм, попросту нет. Он участвовал в русских националистических партиях и общественных объединениях, вошел в редакционный совет издававшегося К. А. Крыловым журнала «Вопросы национализма».

Его собственная теория нации была теорией органической холистической целостности, носящей, как и все в богосотворенной жизни, поистине чудесный характер.

«Практически во все известные нам времена люди живут, объединяясь в группы, большие, чем семья, и меньшие, чем все человечество. В известной нам письменной истории действующими лицами являются нации, формирующие государства. В более древний период и в современных догосударственных обществах такую же роль играет племя. Оба понятия объединяются в одно — этнос. По какому принципу происходит объединение в этнос? Громадную роль играет родственность, единство происхождения, как в семье.

Роль этносов, видимо, связана с тем, что, объединяясь в эти группы, люди приобретают возможность находить ответ на вопросы жизни, абсолютно непосильные индивидуальному человеческому уму. При этом то, как находится ответ, остается совершенно непонятным индивидуальному уму: ответ объясняют тем, что „так повелось исстари“, или что так указал мифический предок, или что делать иначе — грех, табу. Это совершенно другой путь контакта человечества с окружающей средой, чем индивидуальное рациональное мышление…

Несомненно, существует много… примеров такого решения задачи „групповым разумом“ племени или нации (хотя бы открытие земледелия и приручение животных). Конечно, совершенно непонятно, как этот „групповой разум“ находит решение, недоступное индивидуальному человеческому разуму. Но ведь точно так же непонятно, как десять миллиардов клеток человеческого головного мозга вместе сочиняют стихи или доказывают теоремы…

Принадлежность к нации дает человеку более высокие жизненные цели, помогает оторваться от „малых радостей“ или, наоборот, совсем безрадостных трудностей жизни, способных полностью его поглотить, особенно в периоды, когда привычная жизнь резко ломается. Ведь вся известная нам история есть история не отдельных людей, а народов. И только через принадлежность к народу человек может ощутить себя участником грандиозного процесса истории».

Национальное является для Шафаревича тем началом, через которое индивидуальное становится больше, чем индивидуальным, не стираясь и поглощаясь, как в нигилистической механике социализма, а прорастая в других и составляя мощный соборный ум. Выдающимся участником этого национального соборного ума был Игорь Ростиславович Шафаревич, которому по праву принадлежит место среди наиболее выдающихся русских национальных мыслителей.

Что читать об Игоре Шафаревиче:

1) Игорь Шафаревич. «Я всю жизнь, сколько себя помню, думал о судьбе русского народа». Интервью Константину Крылову // Вопросы национализма. — 2010. — № 1; URL:https://www.apn.ru/index.php?newsid=36018;

2) Крылов, Константин. Филалет. Памяти Игоря Шафаревича // URL:https://www.apn.ru/index.php?newsid=36017;

3) Минаков, А. Ю. Двудюжий Шафаревич // Тетради по консерватизму. — 2019. — № 1; URL:https://politconservatism.ru/articles/dvudyuzhij-shafarevich;

4) Шафаревич, И. Р. Полное собрание сочинений. В 6 т. — М.: Институт русской цивилизации, 2014;

5) Шафаревич, И. Р. Записки русского экстремиста. — М.: Алгоритм, Эксмо, 2004;

6) Шафаревич, И. Р. Русский народ на переломе тысячелетий. Бег наперегонки со смертью. — М.: Русская идея, 2000.

Павел Рыженко

Баталист Бога

Внезапная и преждевременная кончина на 44‐м году жизни Павла Викторовича Рыженко (1970–2014) — тяжелейший удар для русской культуры. В сáмом расцвете творческих сил от нас ушел мастер, сочетавший утонченность детального реалистического письма (почти утраченную современными художниками), мощный талант военного и исторического живописца, умение эмоционально захватывать зрителя пронзительными сюжетами и, что особенно удивительно, бескомпромиссный русский патриотизм.

Рыженко перенял у своего учителя Ильи Глазунова любовь к историческим сюжетам, умение доводить идею до плакатной наглядности, но придал своему письму тщательность, отсылающую даже не к Сурикову или Васнецову, а к прерафаэлитам и академистам.

Рыженко умел рисовать и умел класть краски. Поскольку большинству современных художников, особенно представителям «актуального искусства», это умение не присуще, фигура молодого баталиста (тесно связанного с последним бастионом русского реализма — студией военной живописи имени Грекова), уже по одной этой причине воспринималась как скандальная.

Павел Рыженко дебютировал в 1996 году полотном «Калка» — посвященным одному из страшнейших военных поражений в русской истории. Гордый победитель Субудай рассматривает связанного, истерзанного, но не покоренного русского князя, смиренно принимающего свой мученический крест в воздаяние за гордыню и княжеские раздоры. На заднем плане — выстроенная из тел русских пленников пирамида для пирующих завоевателей. Тщательно выстроена композиция, выписаны каждая деталь костюма и пейзажа. Картину можно разглядывать часами.

Русское Средневековье и его битвы становятся одной из важнейших тем в творчестве художника. Стала хрестоматийной, вошла во множество учебников истории и хрестоматий картина «Благословение Сергия» (2005) — изображающая благословение преподобного Сергия князю Димитрию перед Куликовской битвой.

Настоящий шедевр — диптих, посвященный богатырюмонаху Пересвету, где, после эпохи советской секуляризации, воссоздан подлинный образ богатыря — смиренного монаха, по благословению преподобного Сергия принимающего смертный бой, не отвлекаясь от умной молитвы.

В «Молитве Пересвета» (2005 г.) с глубокой лиричностью и строгостью монашеского молитвенного делания сочетается характерный для Рыженко мягкий юмор, влюбленность в природу и всё творение. Рядом с преклонившим колена перед битвой богатырем — ёжик. И битва Пересвета становится битвой и за дело Божие, и за Русь Святую, и за этого ёжика как частицу Руси. «Победа Пересвета» (2005 г.): на лице Пересвета, сокрушившего врага, нет ни ярости, ни ликования, только чувство исполненного послушания.

Напротив — полна напора, динамики и торжества атака засадного полка в «Поле Куликовом» (2005 г.). Образ трудной победы. Удар дружины в момент полного изнеможения русской рати буквально разметал татар и генуэзцев, соединившихся в причудливом западно-восточном походе против Руси.

Особо следует отметить принадлежащие кисти Рыженко исторические портреты.

Напряженный злой взгляд человека, уставшего пытать, жестокого слуги, во всём покорного воле самодержца, на этот раз отправляющего его на войну и верную смерть. Это Малюта Скуратов получил царский указ, велящий ему ехать воевать в Ливонию («Царский указ. Малюта Скуратов», 2006 г.).

Вот кроткий царь Фёдор под насмешливым и высокомерным взглядом бояр в высоких шапках нагнулся, чтобы приласкать котейку. Чья правда правее? Высокомерие княжат или смирение царя, по кротости которого Россия получила мир, начала освоение Сибири, установила Патриаршество и даже взяла реванш за поражение в Ливонской войне. Не в этой ли кротости состоит «Тайна царева» (2006 г.)?

Ещё один сюжет на тему «царь и кот». Можно даже сказать, два кота. Ибо сам царь Алексей Михайлович («Тишайший», 2001 г.) здесь похож на кота — спокойного, сытого, тихого, задумчивого и, может показаться, — ленивого. Но ведь именно при «Тишайшем» Россия присоединила Восточную Сибирь и Дальний Восток, вернула Украину; гремели бунты и расколы.

Вот «Заточение» (2004 г.) из триптиха «Царская Голгофа». Царь-Мученик, Царица Александра и больной наследник в Александровском дворце в Царском Селе. Они ещё не знают, что обречены на расстрел, но уже всеми преданы и покинуты и остались наедине с мучительной думой о России и о больном сыне.

Это вторая узловая для Рыженко тема — революция, гражданская война, трагедия царской семьи и «белого» движения.

Самая душераздирающая работа этого огромного цикла — «Зонтик» (2008 г.). Маленькая девочка держит раскрашенный китайский зонтик над засыпаемым снегом трупом расстрелянной с другими «буржуями» матери. Рядом сидит революционный матрос-палач и до него начинает доходить весь ужас и бессмысленность содеянного. Умение передать идею через предмет — ещё одна особенность манеры письма Рыженко; достаточно взглянуть на «Ипатьевский дом. Расстрел» (2004 г.), где нет ни крови, ни смерти, только вещи.

П. Рыженко очень антиреволюционный и антивоенный художник — что может показаться парадоксом для баталиста. Для него война — это перерыв в тихой и молитвенной, наполненной простыми радостями и красивыми вещами мирной жизни. В этот мир и врывается зло и смута, чтобы убивать и мучить людей и ломать вещи. Подвиг нужен, чтобы остановить зло. Война нужна для того, чтобы всех не убили.

А революция — это безумие, морок, от которого нужно пробуждение. Этому посвящен ещё один триптих — «Покаяние» (2004 г.). Красный командир во время боя за монастырь слышит колокол, зазвеневший от удара снаряда («Удар колокола»), и происходит его пробуждение. Он идет на могилу матери («Венчик»), и вот уже это монах-странник, чем-то напоминающий Серафима Саровского, с умиротворением и любовью беседующий с муравейником («Муравейник»).

Красота монашества, продолжение и умиротворение в нём пути воина — ещё одна сквозная для Павла Рыженко тема. Одна из самых любимых поклонниками творчества работ Рыженко — «Ослябя» (2005 г.), — отложивший воинские доспехи инок в монастырском саду, на пасеке под яблонями, совершает свой тихий труд, от которого отвлечется, чтобы вместе с Пересветом отправиться в битву.

Ещё одна пронзительная картина — «Афон. (Есаул)». Русский беженец, сражавшийся за Белое Дело и проигравший, пришел на Афон, чтобы стать монахом. Мы не видим ни знаменитых лавр, ни монахов, только уставшего человека в военной форме и ослепительное слияние неба и моря. И мы понимаем, что здесь, на Святой Горе, этот измученный путник будет с Богом.

Тема эмиграции с пронзительностью раскрыта Рыженко в триптихе «Русский век». В левой его части «Царские погоны» (2007 г.) офицер Русской Армии прощается со своей гордостью, средоточием своей чести, которое теперь не в честѝ ни у «красных», ни даже у февралистов-«белых». Он уходит воевать в Добровольческую Армию с простой трехцветной нашивкой, а погоны зарывает в землю. Одна из шедевральных работ — правая часть триптиха — «Пасха в Париже» (2007 г.). В подсобке завода «Рено» небольшая группа русских эмигрантов справляет пасхальную службу в честь Воскресения Христова. Ещё недавно — главный праздник Империи, огромные крестные ходы. И вот — ничего, кроме этой подсобки и памяти о былом.

Настоящей религиозно-историософской публицистикой в красках стал «Страшный Суд» П. Рыженко (2007 г.), написанный им для собора в Якутске и шокировавший многих на выставке художника в Манеже в 2008 году. Я помню свое собственное ощущение, как я стоял перед этой картиной и не мог поверить, что кому-то хватает смелости так писать.

Мне всё казалось, что это сейчас запретят и я буквально за руку притаскивал знакомых показать им эту картину, — «пока не закрыли». Об этой работе Рыженко я написал своё первое о нём эссе — «Художник на весах Вечности».

Политическая и идейная актуализация ада и суда Божия была нормой и в средневековой иконописи, и в поэзии (имени Данте, думаю, будет достаточно). Однако никто не ожидал, что современный русский православный художник возьмется за это оружие с такой решительностью и остротой. В картине много общего с глазуновскими коллажами, но есть и принципиальное отличие — строгий реализм письма в сочетании со следованием православному иконописному канону. На этом стыке (воспроизведение канонической композиции, но при этом актуальный политический реализм) происходит настоящий разрыв шаблона: Страшный Суд и Воскресение переставали быть символической условностью, превращаясь в то, чему суждено быть в материальном мире и что идет уже сейчас.

Противопоставление телесного воскресения Святой Руси и суровой расправы Ангелов над натовскими военными, гомосексуалистами и защитниками абортов явно не вписывалось в стандарты современной политкорректности. Впрочем, ещё больше возмущало некоторых приравнивание византийского и русского воинства от первых князей и казаков до солдат Великой Отечественной и кавказских войн (сейчас Рыженко, несомненно, прибавил бы к ним ополченцев Донбасса) к воинству Царя Небесного. Русская рать как ангельский легион — своеобразный смысловой предел русской батальной живописи.

В преддверии столетия Первой мировой войны Павел Рыженко создал цикл посвященных ей полотен, из которых самым пронзительным является «Стоход. Последний бой Лейб-Гвардии Преображенского полка» (2013 г.) — героический и трагический эпизод Брусиловского прорыва. Трое гвардейцев стоят над полем смерти с изорванным полковым знаменем, поднимая в атаку остальных. Один из них похож на донбасского главкома Игоря Стрелкова и это не случайно — он был консультантом картины по военной форме.

Вскоре после ранней и неожиданной кончины Павла Рыженко, в сентябре 2014 года, во Владимирском скиту Калужской Свято-Тихоновой пустыни в деревне Дворцы, русским людям предстал последний шедевр мастера — диорама «Великое стояние на Угре». Исторический перелом к освобождению России, к суверенной национальной государственности, передан с характерным для Рыженко и в то же время концентрированным мастерством.

Мы оказываемся посреди обширного русского лагеря, занятого своими повседневными делами. В центре — воевода, читающий царский приказ, рядом с ним пеший и конный воины, у ног — плененные и связанные неприятели. Вокруг звучат молитвы перед иконами, горят костры кашеваров, воины латают сбрую или ведут разговоры о недавних боях, монахи ухаживают за ранеными. Как всегда у Рыженко можно сыграть в трогательную игру: «найди кота».

Это не столько зарисовка конкретного военного лагеря, сколько Икона Руси в Силах, в её совокупности и историческом движении. Мы видим Россию на подъёме, Россию, которая сосредотачивает свои могучие силы, чтобы навсегда и безвозвратно шагнуть в Большую Историю. И сами ощущаем причастность к этой России. Каждый зритель ощущает себя не только вне, но и внутри картины, вместе с русским войском. Рыженко удивительно точно передал то ощущение, которое царило в России накануне 2014 года и во многом оправдалось.

Перечислить всё наследие художника, оставленное им меньше чем за два десятилетия интенсивной творческой деятельности, попросту невозможно. Портреты русских царей и государственных деятелей (Ивана Грозного, Малюты Скуратова, Фёдора Иоанновича, Алексея Михайловича), пейзажи, батальные сцены и сцены из монастырской жизни.

Это был один из самых плодовитых и при этом тщательно работавших мастеров за всю историю русской живописи, сочетавший иконичность, идеологичность и детальную проработку материала.

Назову только ещё одну, отчасти особняком стоящую, работу — «Выбор веры. Святой великомученик Георгий Победоносец». Можно было бы ограничиться противопоставлением: «святой воин — жестокий царь», сделать акцент на мучениях святого, как и поступали большинство живописцев. Однако Рыженко пошел по другому пути — его Рим тщательно археологичен: перед нами тот самый город, тот самый Диоклетиан, узнаваемый по сохранившимся статуям. Город одержим декадансом, его языческие курения — это не столько почесть высшим силам, сколько прославление своей чувственности. Сила его легионов — не служение порядку, а потакание тирании. И те, кто как святой Георгий и царица Александра, не хотят участвовать в этом бесновании, сохраняют верность Богу и облику человеческому — враги, возмутители спокойствия, которые должны быть вычеркнуты из жизни, должны не напоминать о другом, высшем порядке бытия.

Творчество мастера опровергало клевету, что служение искусства высокой идее и эстетическая утонченность несовместимы, что современный художник должен быть небрежным порнографом. Рыженко отсылал к той древней эстетической концепции, в которой художник указывает на разрыв между реальным и идеальным миром и мобилизует человеческие силы на прорыв к идеальному. Не деморализует, не убаюкивает, не глушит громом доблести прошлых и грядущих веков, а склоняет душу к тихому подвигу.

Павлу Рыженко удалось синтезировать лучшие традиции русской живописи: эпический реализм В. Васнецова; жанровую и сюжетную конкретность, предметность «передвижников»; напор и живость «грековцев»; археологическую тщательность академизма; философичность М. Нестерова; монументальную плакатность П. Корина; идейную актуальность рыцаря русской традиции И. Глазунова.

Иногда утверждают, что, в отличие от литературы, русское изобразительное искусство уступает европейскому (в период его расцвета). Мол, мы самобытны либо в иконе, либо в авангарде. Может и так, не буду спорить, но сомнения нет — именно на русской почве классическое искусство долго продержалось и родило замечательные шедевры после того, как Запад от авангарда ушел к абстракции, а от абстракции — к деградации. Павел Рыженко был мастером, в творчестве которого в полной мере выразилось это сопротивление прекрасного.

При жизни Рыженко был не обделен признанием и вниманием. Он был любим народом. Выставочные залы всегда были полны. У множества людей на компьютере хранилась папка с репродукциями его картин. А уж как гонялись за его альбомами и репродукциями на бумаге и холсте. Но из-за молодости художника казалось, что все награды и почет успеются. Думалось, что признание, слава, ореол классика — всё впереди, для 60–70–80‐летних юбилеев. И вдруг оказалось — его уже с нами нет… Забвение Павла Рыженко было бы преступлением против русской культуры. Впрочем, оно и невозможно будет до тех пор, пока мы остаемся великим народом с великой культурой.

Созданный им образ русской истории, его иконический ряд, должен войти в учебники, альбомы, хрестоматии как часть культурного опыта, как часть идентичности нашего молодого поколения. Павел Рыженко, несомненно, заслуживает места рядом с величайшими русскими художниками XIX и ХХ столетий, как первый русский классик XXI века.

Что читать о Павле Рыженко:

1) Павел Рыженко — Сайт о русском художнике // URL:http://павел-рыженко. рф/галерея;

2) Рыженко Павел Викторович (Ryzhenko Pavel) (1970–2014) // Мастера современного искусства. Альманах. — Выпуск 34; URL:https://www.stydiai.ru/gallery/master‐46

Константин Крылов

Рыцарь Русского Ума

12 мая 2020 года на пятьдесят третьем году жизни скончался от инсульта философ, писатель, политик, публицист, без преувеличения — отец-основатель современного русского национализма Константин Анатольевич Крылов (1967–2020).

Болезнь решила не размениваться на периферию, ударив насмерть сразу по главному его органу — мозгу, тем самым как бы подчеркнув, то, что и так было хорошо известно всем, кто был хотя бы немного знаком с ним и его творчеством: Крылов был самым умным русским человеком нашей эпохи. В некоторые моменты мне казалось — самым умным на нашей планете. Обладателем интеллекта невообразимого по ширине, разнообразию творческих потенций, оригинальности идей. Это не значило, конечно, что всегда и во всём он был прав (обладание даже величайшим умом не гарантирует обладания полнотой истины) — он часто ошибался, иногда очень сильно ошибался. Но главное — этот величайший русский ум современности всегда с удивительной последовательностью был за русских.

Очень трудно отстраненно писать о человеке, с которым связывали четверть века дружбы, сотрудничества, бесконечных душевных бесед, раздражений, обид, примирений, но мемуары я напишу как-нибудь в другом месте, а здесь нужно рассказать о Крылове как о важной фигуре в истории русской мысли и политики.

Он родился в 1967 году в Москве. Его мать Валентина Ивановна работала на довольно высокой должности в Первом главном управлении КГБ СССР (внешняя разведка) и занималась разработкой аналитических систем раннего предупреждения о возможном нападении. Эта психологическая установка — раннее распознавание угрозы и предотвращение её, восприятие мира под углом возможной опасности для твоего народа, доминировало в Крылове от начала и до конца. Он и сам успел какое-то время поучиться на разведчика и послужить, но этот период был крайне непродолжителен, так как советская разведка рухнула вместе с системой.

Крылов имел два образования — физико-математическое, с уклоном в последнее (Московский инженерно-физический институт — МИФИ), и философское (философский факультет Московского государственного университета — МГУ). Однако исключительно масштабный аналитический ум, умение классифицировать явления, выявлять их метафизическую сторону, были лишь частью его личности. Это был человек ренессансного масштаба талантов — великолепно рисовал, музицировал, писал стихи, был исключительно талантливым писателем.

Литература, изумительное творчество писателя-фантаста Михаила Харитонова (литературный псевдоним К. Крылова), в последние годы его под себя подминала, что давало несколько более широкое социальное признание (в России государство и часть общества, увы, недолюбливают мыслителей-интеллектуалов и для того, чтобы позволить им жить, вынуждают их притворяться «писателями»). Человек это был жизнелюбивый, необузданный, брызжуще яркий, и, в то же время, с огромной внутренней дисциплиной и цельностью.

Как я уже сказал — его ум, начитанность, продуманность мнений были таковы, что оставалось только восхищаться теми возможностями, которыми, оказывается, может обладать интеллект, выросший в русской среде, на книгах на русском языке, напитанный русской культурой и русскими мыслями. Приходило в голову стихотворение Вячеслава Иванова, самим Крыловым очень любимое:

Своеначальный, жадный ум, —

Как пламень, русский ум опасен:

Так он неудержим, так ясен,

Так весел он — и так угрюм.

Самой странной, непривычной и, чего уж там, для меня лично дискомфортной чертой Крылова было его вероисповедание. Оказавшись в 1992 году в Средней Азии, он каким-то образом познакомился с тамошними беженцами из Ирана и принял маздеизм (зороастризм). В преимущественно православной или, на худой конец, обиженной на Православие, среде русской мысли он, поэтому, всегда был немного «белой вороной». Наши споры о религии с ним продолжались часами и никогда ни к чему не приводили.

Однако и это экзотичное вероисповедание было напрямую следствием особенностей его интеллекта. Оно позволяло Крылову оставаться очень рациональным и четко заточенным на то, чтобы всегда и во всем видеть врага во всех его проявлениях. Врага не как внутреннего искусителя, что характерно для христианского вероучения, а как внешнюю безжалостную силу, с которой не договоришься. А мир, как действие, как благость, как красоту он воспринимал не столько как повод для радости и благодарности, сколько как оружие, направленное Творцом против Врага.

Со временем этот дуализм начал играть с интеллектом Крылова дурные шутки, но для становления русского национализма в конце 1990‐х и 2000‐х гг. роль особенностей его мышления была исключительной: Крылов учил русских ненавидеть врагов.

Наше христианское сознание учит нас любви, пониманию, прощению по отношению к своим личным врагам и, к сожалению, это настроение невольно перехлестывает и в общественную жизнь. Мы стали не «прощать» зло, а его забывать, не помнить, даже не осознавать сделанное против нас зло в качестве такового. Вопреки тому, чему учил святой Филарет Московский: «Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов отечества, любите враги ваша», мы начинали гнушаться собой, бить ближних — своих же собратьев русских, любить врагов отечества и лебезить перед врагами Божьими. Русское национальное самосознание, порой даже у патриотов, дошло до точки мазохистского самоунижения, «самокозления» (как выражался Крылов).

Тогда-то и раздался сперва негромкий, доходивший только до ограниченных интеллектуальных аудиторий, затем всё более мощный голос философа. Небольшая лекция «Традиция и познание», опубликованная в журнале «Волшебная Гора» (1997, вып. VI, стр. 394‒403), стала своего рода философской революцией в истории нового русского национализма.

«Мы тут в России доблажились. До того, что нас просто затоптали. Мы улыбались в ответ на плюхи, и теперь нам ломают ребра. Над нами — без большого труда — взяла верх Нерусь и Нежить. Да в том-то и весь секрет. Русский такой — он зла не помнит. Не то чтобы даже прощает зло (прощение — действие сознательное), а вот именно что не помнит. И ежели гадить ему понемножечку, каждый раз помалу, то обобрать его можно полностью и целиком, — а потом-то можно будет уже и оттянуться и покуражиться, благо „уже не встанет“. Ну а ежели встанет и опять как-нибудь выберется — тоже не страшно. Память-то коротенькая. Всё простит и забудет на радостях. Потому, соответственно, всё и можно. Традиционализм — это, скажем так, нечто противоположное такому вот „без памяти прощенью“. Традиция — это Память, и — прежде всего — память о содеянном против нас зле».

Крылов проговаривал для офоршмаченного ельцинизмом (и зачуханного мнениями и требованиями «мирового сообщества») разрозненного «российского» социума очень важные мысли: у русских есть враги, они нас ненавидят, ненавидят они нас не «за то, что мы им сделали что-то плохое», а просто так, в может быть и за то, что мы сделали им что-то хорошее, или просто за то, что мы хорошие. Мы не должны извиняться за своё существование, не должны выпрашивать извинений за действительные и мнимые вины, мы должны быть собой, делать то, что должны делать, помнить зло, воздавать за него, а главное — не позволять творить с собой зло в дальнейшем.

«Память — это всегда память о зле, совершенном над нами, память о нашем поражении, о потерях и утратах. Иначе она не нужна и бессмысленна. Благо, которое есть, присутствует. Его не вспоминают, им обладают. Если его нет, оно было утрачено, и память — это память о том, что было утрачено и как оно было утрачено. Но Благо — это не событие. Память о самом Благе почти невозможна. Оно или есть, или нет. Нас соединяет с ним только память о его утрате, и отказ от этой памяти есть отказ от нашей единственной связи с ним, связи, которая — одна! — поддерживает в нас дух. Эта связь слаба, а желание забыть почти всесильно, на это есть тысячи причин, — ну хотя бы потому, что воспоминания о гибели Блага невыносимы. Но если их не останется, не останется даже тени надежды. Забвение Зла — это смерть сущности. Тот, кто забыл о причиненном ему зле, тем самым согласился с ним, одобрил и принял Зло, то есть сам его совершил и стал его частью.

Добро нужно помнить и чтить, как велят нам чувства чести и благодарность. Зло нужно помнить вечно, всегда, даже если все наши чувства и порывы противятся этому. Ибо только память о совершенном Зле может остановить его бесконечное повторение. Не нужно помнить о добре, чтобы творить добро. Но необходимо помнить о Зле, чтобы противостоять ему. На этом простом соображении основаны онтология, гносеология и этика традиции».

Этот принцип превенции зла, предотвращения зла, и зла вообще, и зла конкретно-исторического, направленного на нас, русских, является центральным в крыловской философии. Именно ему посвящена, прежде всего, его главная и пророческая книга — «Поведение», которая, со временем, я уверен, будет признана одним из величайших вкладов в историю философской мысли как удивительная по яркости работа в области формальной этики и социальной философии.

К сожалению, философом в современной России считается почти исключительно специалист по истории философии, работающий либо в вузе, либо в научно-исследовательском институте (НИИ). Хотя на деле специалист по истории философии является философом редко, потому, что его задача анализ идей, а не их производство. И способность производить философские идеи тут скорее мешает, так как вместо Г. Гегеля или Л. Шестова ты начнешь излагать себя.

«Историком философии» Константин Крылов не был, хотя у него есть блистательные работы в этой области: об Александре Зиновьеве, неоконченная — об Иване Ильине. Но в целом академическая история философии не была его преимущественной сферой занятий. В вузы его изредка звали, но настолько ненастойчиво, что нужно было очень хотеть стать рядовым, без кандидатской степени, преподавателем вуза, чтобы на эти призывы откликнуться. Несколько раз ему пытались организовать диссертацию, но опять же это требовало таких сверхусилий при неочевидности цели, что упрекать его, что он не бегал за этим призраком, как щенок, — глупо.

Итак, Крылов не был ни историком философии, ни работником философских учреждений. Следует ли из этого, что он не был философом? Нет, не следует.

Вопрос этот может быть разрешен в двух отношениях. Отношение первое — совершенно очевидное. Был ли философом Сократ? Был ли философом Ницше? Был ли философом Розанов? Был ли философом Ортега-и-Гассет? Если вы говорите «да», но, при этом, отказываете в звании философа Крылову, то глаза ваши бесстыжие. Если вы признаете хотя бы одного из вышеназванных крупным философом, но отрицаете такой масштаб за Крыловым, то это говорит о вашей нечуткости к тому, что есть философия. То есть если говорить о неклассическом типе философствования, то разговор вообще лишен смысла. Крылов очевидно крупнейший неклассический неакадемический русский философ конца ХХ начала XXI века.

Однако Крылов является одной из крупнейших фигур и в классической русской философии, поскольку сделал вещь, которую делали в мировой философии считанные единицы, а в России не делал никто — создал систему формальной этики. Это вещь, сопоставимая по уровню только с «Критикой практического разума» И. Канта и «Теорией справедливости» Д. Ролза. Я уверен, что со временем принципы системы Крылова так же лягут в основание социальной практики в России, как и принципы системы Ролза лежат в основании социальной практики Запада. Несомненно, что они будут изучаться не только в университетах, но и в школах на уроках обществознания.

Формальная этика — крайне непопулярна, поскольку всем людям, включая философам, чтобы почувствовать себя хорошими людьми, хочется в этике разобраться с ценностями. Однако после Канта отрицать важность формальных этических норм и логических конструкций не приходится. Тем более это не приходится делать после Д. Ролза, чья «теория справедливости», основанная на ряде формалистических допущений (если не сказать, в некоторых случаях, жульничеств) при этом лежит в основе социальной и гуманитарной политики большинства современных стран Запада. То есть формальная этика может иметь колоссальное ценностное и политическое влияние.

Константин Анатольевич Крылов был единственным известным мне русским философом, который построил строгую абсолютно формальную и логически неопровержимую систему этики, которой возможные варианты морального или аморального поведения человека фактически исчерпываются. Сделано это в небольшой и лаконичной, как всё великое, работе «Поведение»[72].

Содержание этой книги довольно просто — оно состоит в утверждении, что отношения человека и общества описываются четырьмя формальными логическими уравнениями, выражающими соотношение того, что должен делать или не делать человек, реагируя на то, что делают или не делают по отношению к нему другие люди. Этими четырьмя уравнениями описываются четыре этические системы (ЭС), каждая из которых может быть сведена к простому «золотому правилу», не требующему математических формул.

Первая этическая система. Я должен вести себя по отношению к другим так, как они ведут себя по отношению ко мне.

Вторая этическая система. Я не должен вести себя по отношению к другим так, как они не ведут себя по отношению ко мне.

Третья этическая система. Другие должны вести себя по отношению ко мне так, как я веду себя по отношению к другим.

Четвёртая этическая система. Другие не должны вести себя по отношению ко мне так, как я не веду себя по отношению к другим.

То, что совершенно шокирует любого ознакомившегося с формулировками и характеристиками этих этических систем, — это их абсолютная работоспособность в сочетании с логической полнотой. Действительно, большинство ситуаций и поведенческих моделей описывается именно этими формулами. Мы имеем дело с тем, что логически предсказанное, дедуктивно выведенное совпадает с реальностью.

Теория логически выведенных этических систем — это абсолютное достижение в мировой философии, достигнутое нашим соотечественником и современником, которого мы имели честь и удовольствие знать.

Далее: Крылов сделал следующий шаг в этике, который вывел его ещё дальше, подведя к тем вещам, о которых в этике почти никто не задумывается. А именно он создал концепцию этического полюдья, радикально отличающегося от морального долга. Он предположил, что реальная этическая парадигма в поведении большинства людей отличается от идеальных этических императивов, но подчиняется, при этом, их редуцированной форме. Сущность «полюдья» в том, что двусторонняя обусловленность, равновесность этической формулы заменяется односторонней формулой.

Полюдье, первая ЭС: Делай то же, что и все.

Полюдье, вторая ЭС: Не делай того, что другие не делают.

Полюдье, третья ЭС: Все должны делать то, что делаю я.

Полюдье, четвёртая ЭС: Никто не должен делать того, чего не делаю я.

Хотя в основе социальных систем и цивилизаций лежат полные этические системы, правилом практической жизни, а тем более — массового поведения, гораздо чаще оказывается полюдье.

Открытие полюдья как самостоятельного феномена в этике — это коперникианская революция в моральной философии и в исследовании человеческого поведения. Суть её состоит в том, что люди поступают в реальной жизни не по морали, но и не против морали, а по сокращенной, редуцированной версии морали, по усеченной этике, в которой нравственное правило упрощено до лозунга-поговорки.

Открытие это одновременно произвели два человека: Светлана Лурье в этнологии (концепция эрзац-этического сознания) и Константин Крылов в философии (концепция полюдья). Но открытия в философии в таком случае, безусловно, более фундаментальны, так как описывают самые общие аспекты реальности.

Кроме того, Крылов указывает на ещё три логически возможные формулы поведения, которые очевидно деструктивны для социума:

— аморальность и асоциальность: я буду делать то, что я делаю, а другие пусть делают то, что они делают;

— паразитизм: я не буду делать другим того, что они делают мне;

— насилие, варварство: я буду делать другим то, чего другие не делают мне.

В последних двух случаях схема Крылова имеет, на мой взгляд, некоторое упущение, связанное с его достаточно специфическим восприятием мира, характерным для зороастрийца и человека, чуждого христианской культуре: неравновесные отношения он воспринимает как априори негативные, в его системе немыслимы поступки формата одностороннего отказа от зла и одностороннего оказания благодеяний. Пробел для нашего мира, где бескорыстное добро практически отсутствует, — небольшой, но существенный.

Особенно сильное впечатление производит схема Крылова, когда из этической философии она превращается в историософию и в простой, интуитивно понятной форме представляет всемирную историю и современный мир как систему взаимоотношений четырех цивилизационных блоков, определяемых одной из этических систем. Первая система — Юг, мир архаики и современного ислама. Вторая система — Восток, мир развитых восточных цивилизаций, следующих золотому этическому правилу. Третья система — Запад, мир европейской и американской цивилизации индивидуализма и открытых возможностей. И, наконец, Четвёртая система — Север, лишь намечающаяся цивилизационная реальность, основанная на недопущении и ограничении зла, на индивидуалистически заточенном противостоянии беспределу. Крылов выступил продолжателем русской традиции цивилизационного мышления, восходящей к Н. Я. Данилевскому, и дал свой, весьма оригинальный и продуктивный вариант, в котором соединил дедуктивный логический анализ и остроумную историческую физиогномику, приправленную порой изрядной долей злости.

Юг. «Возьмем, к примеру, такую вещь, как „национальная солидарность“ у каких-нибудь горских народностей. Каждый из них по отдельности достаточно слаб и труслив. Но если их много, их поведение меняется. Они становятся беспредельно наглыми, а страх куда-то отступает. Если их надо запугать, их придется запугивать сразу всех вместе. Это тяжело, поскольку каждый из них следит за реакцией других и никогда не покажет первым, что он испугался. По идее, первым должен продемонстрировать новое поведение лидер группы: если удается повлиять на него, это автоматически влияет на всех, они теряют уверенность в себе и начинают нервничать, а то и откровенно трусить. Другое дело, что лидер старается держаться до последнего, поскольку такие эпизоды подрывают его авторитет, то есть право принимать самостоятельные решения и быть образцом для подражания.

Такие люди очень часто кажутся честными, верными своему слову. Это действительно так: они честны и верны слову, но вполне могут нарушить любые клятвы и даже не вспоминать о них, если только они это сделают коллективно, все вместе. Они стыдятся только друг друга, больше никого, индивидуальной совести у них нет, и если они все вместе (всем коллективом) решат кого-то предать, чего-то не сделать и вообще совершить любую подлость, они это сделают, и никакие угрызения совести их не будут беспокоить…

Справедливым кажется воздаяние за зло, равное количеству зла, а понятие добра требует нанесения даже большего ущерба противнику. (Например, в отместку за кражу хочется убить, за убийство — истребить всю семью и т. п.) Заметим, что ничего „эгоистического“ в таких желаниях нет. Это именно следствие представлений о добре и справедливости, не более того. Очень часто месть превращается в опасное и дорогостоящее занятие, требующее огромных затрат сил и времени. В фольклоре народов, живущих по Первой этической системе, всегда имеются истории о великих мстителях, потративших на это занятие всю жизнь и жестоко страдавших при этом».

Восток. «Культура такого общества является консервативной (то есть подавляющей свои возможности ради сохранения традиции). При этом традиционность такого общества только нарастает с течением времени, поскольку сфера допустимого поведения неуклонно сужается… Общества, основанные на Второй этической системе, не являются совершенно неизменными: если их предоставить самим себе, они медленно коллапсируют, схлопываются, ставя всё более жесткие рамки человеческому поведению.

Довольно интересным явлением в сжимающихся обществах является распространенность лицемерия. Постоянному сжатию сферы допустимого поведения противостоит „суровая правда жизни“: людям часто приходится делать вещи, выходящие за (всё время сужающиеся) рамки общепринятого. Это провоцирует то, что можно назвать „эффектом айсберга“: некоторые способы поведения в обществе реально остаются, но как бы „уходят под воду“: о них становится не принято говорить, их надлежит прятать, скрывать от посторонних глаз. В результате сильно сжавшиеся общества действительно становятся похожими на айсберг: на первый взгляд, в обществе существует всего несколько допустимых моделей поведения (верхушка айсберга), на самом же деле их гораздо больше.

Это проявляется даже в мелочах. Например, внешнее поведение людей, принявших Вторую этическую систему, с нашей точки зрения кажется неискренним. Это знаменитое „восточное лицемерие“ кажется нам признаком аморальности. На самом деле оно продиктовано как раз нормами морали. Идеалом внешнего поведения и хороших манер становится, таким образом, бесстрастие (или демонстративная вежливость). Это показное бесстрастие — аналог бездействия как идеала поведения. Внешне этот идеал выглядит так: всегда ровный голос, неподвижное лицо, легкая улыбка. Так, проявление сильных эмоций с точки зрения человека Второй этической системы — признак неуважения к собеседнику, то есть аморальности или слабости.

То же самое можно сказать и о знаменитой восточной скрытности. Если идеальное поведение сводится к полному бездействию, то социально приемлемым компромиссом можно считать показное бездействие, то есть сокрытие своих действий от других… На самом деле никакой восточной лени в природе не существует: есть желание завуалировать свои дела…»

Запад. «Либеральное общество можно назвать расширяющимся, или инфляционным… Как консервативное общество (восточное) нельзя именовать закрытым, а только сжимающимся, так и либеральное (западное) общество не является открытым, а только расширяющимся…

Вначале это приводит к быстрому росту возможностей общества. Появляются новые модели поведения, а значит — новые моды, новые занятия, новые профессии, новые изобретения и открытия. Новшество, развитие, прогресс — все эти понятия могут считаться хорошими только в либеральных обществах. При этом изначальная „зажатость“ общества, суженность сферы допустимого в нём является скорее плюсом.

Открывающееся общество успевает достичь больших успехов во всех сферах жизни, а остатки былых запретов и ограничений делают жизнь в данной обществе относительно приемлемой… Неограниченное расширение сферы допустимого приводит к тому, что „можно“ становится практически всё. Общество всё более снисходительно относится к вызывающему, опасному, а потом уже и преступному поведению. Предоставленное само себе, оно может просто „взорваться“…

Если Восток скрытен и лицемерен, то Запад можно определить как демонстративную цивилизацию. Такие явления, как мода, реклама и т. п., могли появиться только на Западе. Особенно же интересным является следующее: как на Востоке принято нечто делать, но скрывать это, так на Западе в порядке вещей как раз противоположное. Западный человек постоянно демонстрирует множество ложных или даже, так сказать, технически невозможных, типов поведения, которые на самом деле не реализует. Это касается всех областей жизни, но в целом каждый стремится изобразить из себя более интересного (на худой конец более оригинального) человека, нежели чем он является на самом деле.

Это вызвано очень простым обстоятельством. Существуют модели поведения, с виду вполне возможные и даже в чём-то привлекательные, но на деле нереализуемые. Есть вещи, которые можно изобразить, но не реализовать на самом деле. Речь не идет о каких-то физических или интеллектуальных подвигах. Но для нормального человека практически невозможно, например, всё время быть в хорошем настроении и искренне радоваться обществу окружающих (хотя со стороны такое поведение кажется вполне возможным). Тем не менее такое поведение можно изображать. Это не является подобием восточного лицемерия: восточный человек скрывает те чувства, которые у него (на самом деле) есть, а западный, наоборот, изображает те, которых у него (на самом деле) нет…

Если окончательная форма политического устройства, которую выработал Восток — это великие централизованные империи, то окончательная форма политического устройства Запада — отнюдь не „национальные государства“, как это иногда представляют, а то, что называется „мировой системой“ или „новым мировым порядком“. Становление и развитие национальных государств было только одной из стадий его возникновения…

Складывающийся сейчас западный „новый мировой порядок“ возникает… не путем „объединения сверху“ некоего множества, а путем растворения границ элементов этого множества; не путем введения новых, дополнительных порядков и законов, а путем уничтожения и отмены старых…

Наилучшим примером реализации идеологии „нового мирового порядка“ может послужить процесс объединения Европы. Он начался не с создания неких „всеевропейских органов власти“ и постепенного расширения их полномочий. Напротив, он начался с отмены некоторых законов, касающихся границ государств, таможенных правил, ограничений на перевозки товаров, и т. п. Все наднациональные органы управления в Европе слабы и ещё долго останутся таковыми. Зато процесс размывания границ между государствами идет достаточно быстро. Введение общеевропейской валюты, европейского гражданства и т. п. является не началом, а результатом этих процессов.

Восточные деспотические империи стремились объединить земли вокруг центра. Западные государства не пытаются делать ничего подобного: напротив, они стремятся растворить в „общем море“ все границы и пределы. На Востоке централизованная власть появляется первой и начинает постепенно распространять своё могущество, присоединяя к себе всё больше и больше земель, территорий, людей. На Западе единая централизованная власть может появиться только в последний момент, после „растворения“. Это процесс, идущий не сверху, а снизу — не введение дополнительных ограничений, а отмена существующих.

Не следует думать, что подобный процесс может проходить полностью безболезненно. На Востоке окраины расширяющихся империй воевали за свою независимость, поскольку империи угрожали их свободе. На Западе люди сопротивляются логике „нового мирового порядка“ потому, что он угрожает их идентичности.

Человек (равно как и народ) не может быть всем и принять всё. В этом смысле „новый мировой порядок“, размывая все и всяческие ограничения, может стать в конечном итоге столь же малопривлекательным, как и самое жесткое подавление личности и народа.

Идеал „нового мирового порядка“… это не „государство Земля“, а Земля без государств, без границ, с минимумом явной централизованной власти. Это прежде всего единый мировой рынок, законы функционирования которого поставлены выше любых государственных законов. Это, во‐вторых, единая юридическая система, гарантирующая права рыночных субъектов. И только в‐третьих это единая (но не обязательно централизованная) власть над планетой, впрочем, весьма ограниченная и имеющая не слишком большие полномочия. Скорее всего, это будет некий аморфный конгломерат различных международных организаций, поддерживающий некоторый минимальный порядок, но прежде всего не допускающий появления сколько-нибудь жестких центров власти и влияния, то есть поддерживающий мир в растворенном, „ликвидном“ состоянии».

Столь же развернутой характеристики цивилизации Севера К. Крылов не дал, ограничившись предположением, что советская система была периодом ограничения моделей, заимствованных у чужих систем, полюдьем Четвёртой этической системы, базирующимся на принципе «зависти». Постепенно из полюдья и его преодоления, предполагал Крылов, выкристаллизуется полноценная цивилизация, основанная на Четвёртой этической системе и её принципах: «Пусть все, но не я»; «Не позволяй другим того (по отношению к себе), чего ты себе не позволяешь (считаешь невозможным) делать сам (по отношению к ним)»; «Не позволяй — ни себе, ни другим (по отношению к себе) делать то, что ненавидишь в себе и в других».

Финальным аккордом, которым К. Крылов сразил своих читателей, было введение в русскую историю ХХ века 12‐летних циклов — в них описывалось «отыгрывание» в рамках зарождающейся новой цивилизации более ранних этических систем. Каждый «отыгрыш» проходит три этапа: харизматический подъём, период бури и натиска; расцвет и стабилизация; стагнация и поиск выхода. При наложении на реальную советскую историю этот цикл шокировал своей точностью: 1917–1929–1941–1953 — время Юга; 1953–1965–1977–1989 — время Востока; 1989–2001–2013–2025 — время Запада.

Напомню читателю, что книга вышла в 1997 году, когда ни поворот 2000–2001‐го гг., ни потрясения 2011–2012 годов невозможно было даже помыслить. Внезапный перелом «по Крылову» в 2001 году заставил скептиков признать, что эта математическая концепция имеет потрясающую предсказательную силу. Столь же малопрогнозируемый перелом 2014 года (от расцвета российского капитализма к острому конфликту с «новым мировым порядком», к отстраиванию русской цивилизационной и геополитической позиции по принципу «пусть все, но не я») вынудил перестать сомневаться даже закоренелых скептиков. В 2020–2021 годах мы уже ощущаем первые толчки того разрыва России с Западом и оформления собственного Севера, которые следуют из скорее мистически уловленного, чем собственно вычисленного «цикла Крылова».

Концепция «Северной этики» оказалась своего рода само-сбывающимся пророчеством. Довольно большое число людей, что особенно важно — мужчин, начали пестовать в себе северного человека, практиковать принцип «где сядешь — там слезешь», воспринимая его как часть личной и национальной этики. «Контрсуггестия», — как выразился высоко ценимый Крыловым Б. Ф. Поршнев, стала важной чертой нового русского психологического уклада. Если северная цивилизация действительно реализуется в истории, то именно Крылов окажется не только в роли предсказателя, но и в роли воспитателя на её первых шагах. Кажется, это и называется в светском смысле «пророком».

Понятно, что идея Севера, к тому же являющегося столь популярной в кругах философов-традиционалистов мифологемой (и одновременно символом), не могла не возбудить пророческих мечтаний о грядущем месте России в мире. Подлинный русский национализм может покоиться лишь на двух равновеликих идеях — внешнем и внутреннем суверенитете русской нации и внешнем и внутреннем суверенитете русской цивилизации. Без утверждения русской самобытности мечта о русской самостоятельности стоит не дорого.

Отношение К. Крылова к Западу было двойственным. Он его ненавидел и презирал как извращение человеческого духа, что особенно ярко выразилось в одном из самых злых его текстов — антиутопии «Новый мировой порядок». В то же время — он восхищался эффективностью Запада и никогда не считал, что мы сможем превозмочь «их» только потому, что мы духовнее. Мы должны быть умнее, жестче, безжалостней, эффективней, чем они.

Как националистический публицист Крылов, порой, уклонялся, преимущественно под внешними влияниями, в сторону переоценки национального суверенитета, трактуя его в чисто западническом ключе. Однако идея Севера, логика Четвёртой этической системы, сформулированная Крыловым столь ярко, давала установку на необходимость утверждения суверенности и самобытности русской цивилизации.

Важной идеей Крылова, органично вытекавшей из его мировоззрения, было понимание того, что наряду с нормальной этикой в человеческих обществах существует и ненормальная:

«я буду делать другим то, чего они мне не делают» (с отрицательным знаком, — положительного варианта он, увы, не хотел видеть). Это этика варварства (есть ещё близкая к ней этика паразитизма). Та последовательность, с которой он указывал на существование у цивилизации системных врагов, а не только «недоразвитых» или «инакоживущих», была просто поразительна.

Варварство. «Народы-диаспоры образуют нечто вроде промежуточной зоны между цивилизацией и её противоположностью, то есть чисто паразитические сообщества, использующие для достижения своих целей насилие и обман. Такого рода сообщества мы будем именовать варварскими, а соответствующее поведение — варварством.

Мы… полагаем, что варварство тесно связано с цивилизацией, и даже (в некотором смысле) порождается ею. Более того, варварство — вторичное (по отношению к цивилизации) явление. Кроме того, варварство вполне способно стать одной из основных исторических сил достаточно близкого будущего — и такой шанс ему предоставляет именно наступление мировой цивилизации. Варварские сообщества следуют „антиэтическим“ законам зла. В подавляющем большинстве случаев речь идет о насилии: „Я буду вести себя по отношению к другими так, как они не ведут себя по отношению ко мне (не могут или не хотят). Я буду делать с другими то, чего они со мной не делают (не могут или не хотят)“.

Говоря попросту, варвары — это люди, существующие за счёт того, что они могут доставить другим неприятности. Цивилизации приходится непрерывно откупаться от них, поскольку это обычно (в каждый данный момент) кажется более простым и дешевым выходом из положения.

Варварство является принципиальной позицией. Жить за счет насилия для настоящего варвара — это нечто достойное восхищения, предмет гордости, этическая ценность. Такое отношение к жизни в среде этих сообществ разделяют все, а не только те, кто реально смог стать разбойником или убийцей. Например, любая женщина из такого сообщества гордится, что её муж и сыновья убивают людей и приносят домой добычу, и презирает их, если они кормят семью за счёт честного заработка…

Внутренняя структура варварского сообщества (прежде всего система управления, то есть власть) держится за счет ресурсов и средств, предоставляемых цивилизацией. Обычно варварская правящая верхушка распоряжается техническими или идеологическими ресурсами, созданными цивилизацией и принципиально недоступными для изготовления или создания в самóм варварском обществе… Настоящее варварство начинается там, где все ходят с дубинами, но вождь и его охрана носят стальное оружие (которого данный варварский народ делать не умеет), а ещё лучше — ходят с автоматами и гранатометами. Первый и главный признак развитого варварства — это использование властью (и прежде всего властью) технических средств (особенно оружия) и идеологии, произведенных в цивилизованном обществе, причём таких, которых сами варвары не способны изготовить и тем более изобрести. Наиболее характерное внешнее проявление варварства — нарочито примитивные и дикие нравы в сочетании с развитой чужой (купленной, краденой или отнятой) материальной культурой… Варварство выживает, борясь с цивилизацией средствами самой цивилизации.

Всё сказанное заставляет сделать вывод о том, что варварские культуры преступны. Так оно и есть. Варварство отличается от обычной преступности только своими масштабами. Разумеется, делишки воровских шаек или мафиози не идут ни в какое сравнение с целыми варварскими „республиками“, „независимыми государствами“ и т. п., но суть их деятельности та же самая.

Особый интерес представляет своеобразная красота варварства — и, соответственно, периодически вспыхивающее восхищение части цивилизованных людей варварами. Ответ довольно прост: варварство стремится выглядеть привлекательным; это часть его политики мимикрии. Нигде не уделяется столько внимания бытовой эстетике, сколько у варваров, а их вожди обычно прямо-таки утопают в экзотической роскоши».

Всё это было написано тогда, когда радикальное движение «Талибан» едва не взяло Кабул, а Шамиль Басаев со всей «Ичкерией» не вылезал из эфиров либеральных российских телеканалов, но до «подвигов» «Аль-Каеды» и, уж тем более, до феномена ИГИЛ[73] оставались ещё многие годы.

Крылов направил на варварство интеллектуальный ланцет столь же острый, какой Шафаревич нацелил на «малый народ». Его ненависть к варварству и паразитизму, воплощавшим его историческим силам, явлениям, этносам, была беспощадной и в эпоху закручивания гаек в отношении русского национализма закономерно довела до приговора по 282‐й статье УК РФ в 2012 году.

Этот приговор за призыв «покончить со странной экономической моделью», выражавшейся в усиленном кормлении некоторых регионов только на том основании, что они способны причинить всей остальной России неприятности, доставил Крылову немало неудобств, связанных с тем, что его, в отличие от всевозможных варваров, включили в списки экстремистов и лишили даже права иметь собственную кредитную карточку, не говоря уж о возможности отдохнуть не на «Кавказских минеральных водах».

Социальная стигматизация, причиненная этим приговором, была той цикутой, которая медленно его убивала и убила. Россия расправилась со своим Сократом. Впрочем, народ русский к этому совершенно не был причастен, деяние было совершено одной лишь властью и на ней одной, а не на народе, пятно позора за этот приговор.

Одна из самых злых политических книг К. Крылова называлась «Прогнать чертей» и была посвящена всей той бесовне, которая сидит на шее у русского народа и стремится его громить и гнобить. Освободить русских, чтобы русская нация смогла возвратить себе Россию; не позволить заменить нас ни завезенными ради экономии копеечки ордами, ни безликими ушлыми «россиянами».

Один из первых знаменитых его текстов «Россияне и русские» и создал эту знаменитую оппозицию, в известном смысле не допустив нашего перекрещивания ельцинскими подручными, сформировав массовое негативное восприятие зачинаемого «ребятами демократами» нового этноса[74].

«Свойственное „демократам“ отношение к русскому народу с этих позиций легко объяснимо: это обыкновенная ксенофобия, свойственная молодым самоутверждающимся нациям. Точно так же объяснимо плохо скрываемое (а часто и демонстративное) отвращение „демократов“ к России и её истории: это не их история. По сути дела, „демократы“ пытаются освоить для себя и своих потомков территорию, населенную аборигенами. Разумеется, „поселенцы“ не хотят и не могут вписываться в общество аборигенов, да оно и не могло бы их принять. С точки зрения россиян, современная Россия представляет из себя нечто подобное „дикому Западу“ для американских колонистов: это территория, подлежащая освоению. Оккупантами россияне себя при этом не считают, и не потому, что они „родились здесь“ (и, в самом деле, россияне автохтонны), но потому, что они a priori отказывают существующим на данной территории социальным структурам (в частности, русскому государству) в легитимности: с точки зрения россиян, их деятельность — это скорее колонизация и окультуривание, нежели оккупация…

Трудность положения россиян в России состоит в том, что (постулируемое россиянами) культурное превосходство над аборигенами, без которого схема колонизации новых территорий работает плохо, на самом деле отсутствует. Русское общество отнюдь не является примитивным. Россияне попали в ситуацию, аналогичную не столько освоению американских прерий, сколько двусмысленному положению европейцев в Китае, где стандартная схема колонизации забуксовала из-за того, что местная культура была достаточно сложной и развитой. Поэтому перед россиянами встала дополнительная задача деструкции сложных культурных форм русской жизни…»

Деятельность Крылова как русского националиста была посвящена именно идее национального освобождения русских как в политическом, так и в ментальном смысле. Разумеется, эта деятельность встречалась со многими препонами, которые, пожалуй, увеличивались из-за его личностной черты — он никогда не стеснялся в публичных и публицистических выражениях в отношении кого бы то ни было, иногда просто увлекался «красным словцом», хотя в личном общении, напротив, был подчеркнуто доброжелателен, любезен и отзывчив. Но с трибуны, в газете, в редких выступлениях на телевидении, резал, как ножом, и это многократно увеличивало сопротивление системы.

Однако он никогда не был, прежде всего, уличным бойцом или политическим полемистом. Крылов всегда оставался теоретиком и генерировал вокруг себя мощное интеллектуальное поле. Так, он сформулировал одну из лучших и наиболее оригинальных в мировой историографии теорию нации.

«В дальнейшем мы будем рассматривать „народ“ как совокупность людей, конкурирующую с другими народами (другими такими же совокупностями людей) в Большом времени — т. е. как субъект конфликта, протекающего в Большом времени…

Конкурентные процессы в больших временных масштабах вполне наблюдаемы. Соответственно, „народы“ можно определить в качестве субъектов этих процессов, т. е. как макроконкурентные группы. Слово „макро“ здесь обозначает не столько численность нации (бывают и очень малые народы), сколько масштаб процессов, в которые они вовлечены. Даже небольшая группа людей, принимающая самостоятельное участие в глобальных процессах, есть полноценный народ.

Народ, „просто живущий“ на какой-то территории — и, может быть, весьма успешный по меркам Большого времени — может никак не проявлять себя во времени „малом“. Например, земледельцы, живущие в какой-то местности, могут столетиями страдать от набегов кочевников, которые нападают на их селения, грабят, жгут, насилуют, уничтожают урожай и т. д. При этом земледельцы могут относиться к кочевникам как к стихийному бедствию, с которым „ничего не поделаешь“. Может показаться, что земледельцы смирились с ситуацией. Однако в масштабах Большого времени они активно теснят кочевников: рождаемость среди земледельцев выше, пастбища постепенно распахиваются под пашни и т. д.

Но бывают ситуации, когда действий в Большом времени оказывается недостаточно. Например, те же кочевники могут причинять слишком значительный вред: народ просто не успевает восстановиться, восполнить нанесенный ущерб. В таком случае у него есть альтернатива: постепенно сдавать позиции в Большом времени или начать отстаивать себя в „малом времени“ — например, создавая оборонительную систему, окружая себя рвами и частоколами, организуя боевые дружины и т. д. Все эти мероприятия — громоздкие и затратные — возможны, однако, только в том случае, когда жители начинают осознавать себя именно в качестве нации. Такое осознание не дается сразу: требуется определенный уровень понимания ситуации, достижимый далеко не всегда и не во всех случаях. Но если уж он достигнут, народ начинает совершать поступки, нужные не только и не столько конкретным людям, сколько народу в целом.

Обычно подобная мобилизация наблюдается в критических ситуациях — например, во время войны. Однако есть способы сделать её постоянным фоном существования народа, озаботить народ задачами глобальной конкуренции.

Совокупность этих способов, приводящих к постоянной мобилизации народа, и есть национализм. И любой народ, активно заботящийся о собственном будущем (т. е. соразмеряющий свои действия с Большим временем), уже можно считать „нацией“.

Основная тема националистической мысли такова: что мы можем сделать сейчас, чтобы наш народ (пусть даже в лице наших отдаленных потомков) выиграл в глобальной игре, ведущейся в Большом времени? В таком случае национализм можно определить как доктрину, которая утверждает, что макроконкурентная группа должна иметь возможность принимать участие в микроконкурентных процессах, прежде всего в текущей политике. Национализм проецирует отношения, имеющие место быть в Большом времени, на „малое“, „человеческое“ время. Нация начинается там, где думают глобально (или о глобальном, „на столетия“), а действуют локально (здесь и сейчас, но имея в виду дальние цели).

Тут становятся возможными националистические фигуры речи — например, ходовое „без собственной национальной государственности мы не можем надеяться на сохранение генофонда, языка и культуры нашего народа“. Здесь утверждается прямая зависимость процессов, происходящих в Большом времени (например, „сохранение генофонда“), от текущих процессов „малого времени“ (обретение „национальной государственности“ здесь и сейчас), а сама проекция осуществляется через поле политического дискурса.

Существует ли всё же разница между „нацией“ и „этносом“? Опять же — да. Как правило, статус „этносов“ получают группы, которые не были уничтожены или ассимилированы самоутверждающейся нацией, но которые не удалось сразу переварить, и с ними пришлось налаживать отношения, а следовательно, „давать им место“ и как-то осмысливать их существование. На положение „этносов“ также низводятся проигравшие нации, утратившие свои трофеи, но ещё способные отстаивать своё существование. Собственно, если „нация“ определяет себя как „господствующую“, то „этнос“ — это оппозиционная структура по отношению к „нации“: он не столько утверждает свои долговременные интересы в „малом времени“, сколько защищается от чужого самоутверждения. Обычная мечта любого „этноса“ — чтобы его оставили наконец в покое»[75].

Константин Крылов сделал, как никто, много для становления в России умного, интеллектуального, «злого» национализма, не сводящегося только к просьбе, чтобы нас оставили в покое, но мобилизующего русских на обсуждение своего будущего и параметров нашей конкурентной борьбы с теми, кто хотел бы нас из истории вытеснить, получив наше место и ресурсы. Его национализм был заточен и против тех этнических групп в России, которые намеревались эксплуатировать русских и выдавливать их отовсюду; и против завозной вытесняющей массы; и против идеологов либерального разложения, тех, кто внушал русским установку на то, чтобы мы убили себя.

С годами Крылов всё больше сосредотачивался на критике российской власти, как той силы, которая могла бы содействовать национальной мобилизации русских, но на деле всеми мерами препятствовала ей. Печальная хроника этих препятствований власти слишком хорошо известна и имя самого Крылова в качестве жертвы в ней появляется не на одной странице. Но всё-таки, на мой взгляд, Крылов слишком увлекался обличением и даже поношением порой физиологически ненавистного ему «начальства», пренебрегая (или жертвуя) доступными для него возможностями долгосрочного воздействия на положение в общественном сознании и рычагами завоевания интеллектуальной гегемонии.

Отчасти он оказался в средóвой ловушке: основной его референтной группой были обращающиеся к русскому национализму молодые интеллектуалы, в которых ещё слишком много было родовых пятен «российской интеллигенции» — в частности, пламенная антигосударственность. Государственничество же, напротив, соотносилось с антиинтеллектуализмом. Чтобы быть для этой группы интеллектуалов «своим», Крылову постоянно приходилось подчеркивать свою оппозиционность в куда большей степени, чем это было бы прагматически полезно для стратегии русского национализма.

В целом «начальство» двигалось с определенной задержкой в том направлении, которое показывал Крылов, но его лично рассматривало уже однозначно негативно. Это снова и снова толкало его на самоубийственные атаки революционизма, которые вновь и вновь успеха не приносили. А для большой стратегии «пережить их всех, не мараясь сотрудничеством», Крылову банально не хватило времени жизни.

Деятельность К. Крылова на ниве русского национализма была огромной и бурной. На многих этапах мне посчастливилось выступать с ним единым фронтом, а то и «спина к спине». Книги и статьи, сайты «Доктрина. Ру» и «Традиция»; участие в младоконсервативном политическом движении и в сдвинувшим некоторые оси нашего политического самосознания докладе «Контрреформация», основная концепция которого принадлежит именно ему; легендарный в начале 2000‐х еженедельник «Спецназ России»; газета «Консерватор»; правозащитное «Русское общественное Движение» (РОД), созданное вместе с Натальей Холмогоровой; журнал «Вопросы национализма», ставший на несколько лет главным теоретическим органом русского национализма, хотя и с несколько национал-либеральным уклоном; так, увы, и не зарегистрированная «Национально-Демократическая Партия» («НДП»).

Я, поначалу, недоумевал: зачем ему понадобилось в тот момент, когда наконец-то ценители его литературного, прежде всего, творчества обеспечили ему неплохие деньги, вбухать их значительную часть на создание и финансирование заведомо безнадежного в смысле регистрации партийного мероприятия? С годами я понял — «НДП» стала точкой сборки для многих молодых интеллектуалов-националистов, дала им возможность ощутить своё неодиночество и двигаться дальше по этому русскому пути. И регистрация или нерегистрация тут, в конечном счете, была вторична.

Не все из этих «птенцов гнезда Крылова» оказались равноценны, но это уж как везде. Самое важное своё испытание «НДП» прошла в 2014 году, когда безоговорочно поддержала Русскую Весну — активисты «НДП» отправились сражаться на Донбасс, рекой потекла помощь, побывал и выступил в Донецке и сам К. Крылов. В отличие от некоторых других русских националистов, внезапно начавших «заукраинствовать», Крылов был предельно четким. Безупречное «чувство врага» его не подвело и на этот раз.

Ту программу, которую Крылов предлагал для России, он выразил в замечательной брошюре «17 ответов», вошедшей, в том числе, и в составленную академическими исследователями антологию «Национализм. Pro et Contra» как характерный образец современного этапа русской националистической мысли (см. ниже).

Каким образом русские националисты собираются заниматься сбережением нации?

«Сбережение народа» — лозунг, выдвинутый впервые Солженицыным. Он подразумевает физическое, экономическое, культурное и национальное возрождение русских.

Начнем с самого простого, демографического аспекта. Численность русских стремительно сокращается. Основная причина — сверхсмертность, особенно мужская, не имеющая аналогов в современном мире (включая развивающиеся страны). Простой перечень уже известных причин сверхсмертности занял бы несколько десятков страниц убористого текста. Начать пришлось бы с актов геноцида (например, на Кавказе), а закончить — например, обсуждением химического состава содержимого пивных и водочных бутылок (которые содержат не только алкоголь, но и просто различные яды).

Но всё это разнообразие причин укладывается в одну парадигму: практически в каждом конкретном случае мы видим либо попустительство государства, либо его прямое поощрение тех или иных, губительных для русских, мер и действий. Фактически можно говорить о политике русоцида, истребления русских как народа.

Я сейчас не буду обсуждать вопрос о степени осмысленности и целенаправленности этой политики. Достаточно обозначить главное: прекращение русоцида во всех формах является первоочередной задачей русского национального государства. Без этого все остальные меры — типа «повышения рождаемости» и т. п. — не будут иметь никакого смысла…

Русские националисты способствуют сбережению русского народа уже сейчас. Хотя бы тем, что именно русские националисты сейчас являются единственными строителями гражданского общества в России. Именно русские националисты помогают людям защищать себя в опасных ситуациях столкновения с антирусскими силами (в том числе государственными), организуют их и направляют их усилия в конструктивное русло. Так, в последние годы развивается русская правозащита, причём каждый успех в этом направлении оказывает оздоровляющее моральное влияние на множество людей и служит примером обществу в целом — точно так же, как каждая неудача, каждый акт несправедливости по отношению к любому русскому человеку оказывает негативное влияние на общество в целом…

Я уже не говорю о том, что само сообщество русских националистов является более здоровым, — биологически и морально — чем русское общество в среднем… Русский националист понимает, зачем живет. Вокруг него — не черная дыра, а родная земля, которую он должен вернуть себе и завещать потомкам. Он знает, что его жизнь имеет ценность, его усилия не тщетны, а враги, хотя и сильны, но всё-таки не всесильны. У него есть за что уважать себя — в сегодняшней ситуации само участие в русском движении является достаточным поводом если не для гордости, то для самоуважения. Возможно, ему не хватает уверенности и он не всегда понимает, что делать — но, по крайней мере, у него есть ориентиры.

Что именно хотят построить в России русские националисты в случае прихода к власти?

Русское национальное государство… Русское государство будет строиться по принципу «никогда больше». То есть: все его институты должны работать на то, что завоеванные русскими права и свободы не могли бы быть у них отняты снова, чтобы никогда больше не повторился русоцид…[76]

Разумеется, в крыловских национал-демократических построениях было много наивного. Например, популярная среди национал-демократов идея о том, что раз русских в стране большинство, то национальные и демократические цели априори совпадают. Это не так. Нация, как прекрасно показал сам же Крылов в теоретических работах, это холистическая целостность, действующая в большом времени. Современная демократия же обращается к гражданину как к индивиду, действующему в своих частных интересах.

Национальная рамка — общность языка, ценностей, традиций, культуры, психологии, создает возможность демократического процесса. Но сам демократический процесс направлен на разделяющие нацию, агрегированно-частные ценности партий. Нация как целостность оказывается в демократическом обществе политической сиротой и постепенно размывается до полного обрушения. Если же какие-то партии, обычно правые, ставят во главу угла национальное начало, то оно становится предметом политической дискуссии и борьбы. Да и национальное, как показывает история, защищается уже не в рамках демократических, а в рамках политических принципов.

Можно предположить, что в теории опорой национальной демократии должен быть индивид с воспитанной в нём ясно выраженной национальной идентичностью. Будучи сам национален, он как избиратель и политик попросту не сможет действовать против национальных интересов. Но в этом тоже есть элемент наивности. Национальное, как и любая другая ценность, может подвергаться разными русскими националистами разной интерпретации. К примеру, мы с Крыловым оба русские националисты, в целом единомышленники, постоянно сотрудничали, однако наши взгляды на значение православной традиции в русской национальной жизни расходились диаметрально. Причём если бы большинство избирателей приняли точку зрения одного из нас — другой, наверняка, никогда бы её не принял даже в этом случае.

При этом та или иная точка зрения, являющаяся в долгосрочных последствиях антинациональной, может разделяться большинством избирателей, даже если все они принадлежат к одной нации. То есть нация через демократические механизмы может навредить сама себе. Разумеется, это возможно и в случае злонамеренной автократии, и уж тем более олигархии. И демократия, выражающая общее согласие с правлением, это весьма добротный предохранитель. Но не более чем предохранитель. Рассчитывать на то, что правление большинства, если оно принадлежит к одной нации, окажется тем самым национальным, было крайне наивно.

Не случайно оказалось, что все старые демократические национальные государства, включая такие подчеркнуто этнократические как Ирландия, подорвали собственные нации, иногда, как во Франции или США до состояния, близкого к аннигиляции. Такие демократические нации как венгры или поляки, для которых самосохранение стоит на первом месте, всё дальше отворачивают от чистой демократии (где на смену националистам завтра могут прийти антинационалисты) в сторону выраженного национал-авторитаризма. Демократическая Нация-Суверен подтачивает себя как холистическую Нацию-Этнос. Чтобы сохранять себя как нацию, она должна быть выше своей демократии и своего «народного суверенитета».

Но всё это мысли и сомнения с дальним прицелом. Чтобы их высказывать, сначала нужно было проговорить базовые принципы русской национальной демократической политики, — а Крылов умел четко проговаривать то, что надо проговорить, и артикулировать то, что надо артикулировать, как никто другой. Его национальное чувство самосохранения, в любом случае, было выше любых сомнений. Он всегда и во всём был за русских и никогда не ставил выше русских никаких других лояльностей, доктрин и принципов.

В последние годы в К. Крылове, конечно, стали нарастать определенное разочарование и усталость, связанные как с полной бесперспективностью любых политических усилий, так и со сдающим здоровьем. «Розановские» провокативнонегативистские нотки в его голосе стали звучать всё чаще.

Здесь выявилась та самая проблема, которая изначально была заложена в его дуалистическом мировоззрении. Он всё время смотрел злу в лицо, ходил слишком близко от АнграМанью[77], при этом не отдавая себе в полной мере отчета в том, что злое начало может находиться не только вовне, но и нашептывать изнутри (это первое, что узнает человек из православной аскетики). Совершенно дикие внутренние импульсы он, по возможности, сублимировал в отвратительной глумливой поэзии от имени «Юдика Шермана», но в какой-то момент этот абсорбент, видимо, переставал справляться с «сублимированием» и ко мне обращались возмущенные знакомые: «Ну как такое можно писать?»

Я утешал их: мол, Крылов, написавший то, что он уже написал, может дальше писать почти всё угодно. А сам Крылов (в этом заключался своего рода компромисс) всё больше начал превращаться в Михаила Харитонова — великолепного писателя-фантаста, чей парадоксальный талант не могли не признавать даже враги (и это обеспечивало ему хотя бы пятачок пространства для социального признания и востребованности).

В 1999 году в разгар натовских бомбардировок Сербии он написал язвительный фантастический рассказ «Всегда Coca Cola», посвященный тому, как в будущем Соединенные Штаты превратят гуманитарные бомбардировки в шоу-бизнес. И подписал его «Михаил Харитонов». С этого момента и начался удивительный путь этого писателя-фантаста, которого из западных коллег я бы сравнил, пожалуй, с Филиппом Диком. Пугающие антиутопии, саркастическая конспирология, безжалостное вскрытие подноготной всего человеческого, нечеловеческого и недочеловеческого. Всё это собрано в двухтомнике, который выпустило в 2010 году издательство «Владимир Даль».

Затем последовал законченный и ждущий публикации роман «Факап», по сути перезагрузивший и отменивший «вселенную» братьев Стругацких. Удивительное сочетание классической фантастики, производственного романа об управленцах среднего звена, дневника «маленького человека», выполненного в лучших традициях Гоголя и Достоевского, и историсофско-религиозного конспирологического романа. Всё это помножено на «фанфик»[78], после которого «оригинал» знаменитых братьев, на мой субъективный взгляд, потерял всякое значение, оставшись лишь расширенным приложением к «харитоновской» фантастической вселенной.

Не законченным осталось, увы, обширное повествование «Золотой ключ, или Похождения Буратины» — «нечеловеческая комедия», как определил её автор. Огромный раблезианский сатирический роман, который, возможно, будет оценен в полной мере лишь через столетия после его написания.

После схода со сцены поколения Солженицына и Шафаревича, Крылов остался крупнейшим национальным умом России. Однако если к А. Солженицыну, Э. Лимонову, А. Дугину, даже к автору этих строк (всегда во многом остававшемуся лишь учеником Крылова) пришло какое-никакое, пусть полуофициальное и застенчивое признание, Крылова официоз продолжал ненавидеть, чураться, игнорировать. И этого разделения государства и виднейшего русского ума уже не исправить, хотя именно оно и подтверждало правоту всех тех злых слов, которые он говорил в адрес нашей власти.

Последнее что я прочел от него в соцсетях — было поздравление православных с запрещенной «по случаю ковида» Пасхой, сопровождавшееся выражением сочувствия большинству и восхищением меньшинством, которое решилось праздновать, несмотря на все запреты. Очень жаль, что ему так и не суждено было прийти к Христу; огромность этого ума местами порождала и огромную слепоту, а жизненной дистанции не хватило, — он ушел непоправимо рано.

Но у Крылова на том Суде будет могущественный заступник, тот, о ком он говорил с уважением и теплотой в течение всей жизни: «Существует только одна историческая фигура, которая является полной и абсолютной противоположностью не то что какому-то „Сталину“, а вообще всей советчине в целом. Это Государь Император Николай Второй, безупречный человек и великий политик, поднявший Россию и русский народ на небывалую высоту — и убитый именно за это». Молитвами святого государя, Господь да помилует этого блистательно умного и рыцарственного человека, сражавшегося всю жизнь за Россию и за русский народ, а значит и за дело Божие.

Нам же остается только оплакивать то, что он ушел от нас так безвременно рано, постигать его творческое наследие, не превращая его в непогрешимый «коран» (как всякий гений с большим размахом мысли он бывал неправ и весьма часто), но не пропуская ни единого из бесчисленных оставленных им мысленных сокровищ.

Произведения Константина Крылова:

1) Алексеев, М. Ю., Крылов, К. А. Особенности национального поведения. — М.: Арт-Бизнес-Центр, 2001;

2) Крылов, К. А. Поведение. — М.: Педагогический поиск, 1997; 2-е изд. — М.: Алькор паблишерс, 2021.

3) Крылов, К. А. Нет времени. — СПб: Владимир Даль, 2006;

4) Крылов, К. А. Прогнать чертей. — М.: Скименъ, 2010;

5) Крылов, К. А. Русские вопреки Путину. — М.: Алгоритм, 2012;

6) Харитонов, М. Ю. Сочинения в двух томах. — СПб: Владимир Даль, 2010.

Примечания

1

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. 1. Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством в царствование Великого Князя Ивана Васильевича. Ч. 1 (годы с 1487 по 1533). — СПб: Тип. Ф. Елеонского и К°, 1882. — С. 460.

2

Холмогоров, Е. С. Существовало ли Русское национальное государство? // Национализм: pro et сontra. СПб: РХГА, 2017. — С. 771–779. Автор последовательно придерживается взгляда на досовременное существование наций, в целом разделяя этносимволический подход Энтони Смита. Подробнее см.: Холмогоров, Е. С. Русские. Нация, цивилизация, государственность и право русских на Россию. — М.: Книжный мир, 2020. Подробное рассмотрение бытования концепта «русское национальное государство» в советской историографии середины ХХ века: Юрганов, А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. — М.: РГГУ, 2011.

3

Вопрос об историчности похода Нур-Даулета и Ноздреватого — один из ключевых при реконструкции событий Стояния на Угре. Рассказ о нём содержится в «Казанском летописце» (Казанская история. — МЛ.: Изд-во АН СССР, 1954. — С. 56–57) и не имеет параллелей в других источниках. Это позволило С. М. Соловьеву отвергнуть его как недостоверный. Но при этом надо учитывать общую историографическую тенденцию Соловьева к умалению личности Ивана III, представлению Стояния на Угре как «негероического» события, то есть мы имеем дело с классическим анти-мифом. Вслед за К. В. Базилевичем (Базилевич, К. В. Внешняя политика Русского централизованного государства. Вторая половина XV в. — М.: Территория, 2001. — С. 145–146) мы не видим оснований отвергать этот рассказ: он удачно объясняет мотивы действий Ахмата и ложится в канву других стратегических операций Ивана III, неизменно включавших войну на реке. Было бы странно, если бы в минуту крайней опасности Иван не использовал инструментария речной войны.

4

«Должен иметь тело» (произвольный перевод части латинской фразы habeas corpus ad subjiciendum — «представь арестованного лично в суд»). Так с XV века называли институт английского уголовнопроцессуального права, в основе которого была защита личности и её прав. — Прим. ред.

5

Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. — Рязань: Александрия, 2007. — С. 167.

6

Цымбурский, В. Л. Остров Россия. Геополитические и хронополитические работы. 1993–2006. — М.: РОССПЭН, 2007. — С. 25.

7

Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографической комиссией. — СПб, 1851. — Т. 4. — С. 22.

8

Отписка Семена Дежнёва якутскому воеводе Ивану Павловичу Акинфиеву о морском походе его с устья р. Колымы до устья р. Анадырь. (Апрель 1655 г.) // Известия всесоюзного географического общества. — 1948. — Т. LXXX. — Вып. 6. — С. 578.

9

Там же.

10

Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографической комиссией. — СПб, 1851. — Т. 4. — С. 22.

11

Иванов, Алексей, Зайцева, Юлия. Дебри. — М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2017. Здесь и далее обозначается в скобках (с указанием конкретной страницы): «(Дебри, 2017)».

12

Никитин, Н. И. Освоение Сибири в XVII веке. — М.: Просвещение, 1990. — С. 81–82.

13

Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографической комиссией. — СПб, 1851. — Т. 4. — С. 20–21.

14

Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографической комиссией. — СПб, 1846. — Т. 2. — С. 275–276.

15

См. URL-ссылка:http://thejns.org/doi/10.3171/2015.3.FOCUS1596

16

Так в конце XVIII — начале XIX в Европе нередко называли французских дворян, бежавших из Франции после Великой французской революции. — П рим. ред.

17

«Против» (лат.). — П рим. ред.

18

Единица информации (аудиовизуальная), узнаваемая во всех культурных слоях (в особенности социальных сетях Интернет и пр.). — Прим. ред.

19

Эмигранты (англ.). — Прим. ред.

20

<Катков, М. Н.> Заметка к издателю «Колокола» // Русский вестник. — 1862. — № 6. — С. 834–852.

21

Цит по: Маркевич, Б. М. Письма Б. М. Маркевича к графу А. К. Толстому, П. К. Щебальскому и другим. — СПб, 1888.

22

День. — 1863. — № 21. — С. 2.

23

Волей-неволей (лат.). — Прим. ред.

24

Леон Гамбетта (1838–1882) — французский политик-республиканец, премьер-министр Франции в 1881–1882 гг. — Прим. ред.

25

Стихотворение, сложенное из строчек уже известных читателю произведений. — Прим. ред.

26

Чернышевский, Н. Г. Барским крестьянам от их доброжелателей поклон // Чернышевский, Н. Г. Письма без адреса. — М.: Советская Россия, 1986. — С. 295. При жизни Н..Г. Чернышевского не опубликовано. В апреле 1861 года было набрано в нелегальной типографии (Москва), но не размножено. Впервые напечатано (с сокращениями) в 1906 году. Полный и наиболее точный вариант опубликован в 1923 году. — Прим. ред.

27

Бердяев, Н. А. Русская идея. Миросозерцание Достоевского. — М.: Издательство «Э», 2016. — С. 457–458.

28

Колюпанов, Н. П. Биография Александра Ивановича Кошелева. — Том II: Возврат к общественной и литературной деятельности (1832–1856). — М.: Типография-литография товарищества И. Н. Кушнерев и К°, 1892. — C. 251.

29

Непременное условие (лат.). — Прим. ред.

30

Хандорин, В. Г. Мифы и факты о Верховном Правителе России. — М.: Общество развития русского исторического просвещения «Двуглавый орел», Издательство М. Б. Смолина (ФИВ). — 2019. — С. 161–162.

31

Там же.

32

См.: Ратьковский, И. Хроника белого террора в России. — М.: Алгоритм, 2018.

33

Гагкуев, Р. Г., Цветков, В. Ж. Красный и белый террор // Революция и Гражданская война в России. 1917–1922 гг.: фотоальбом. — М., 2016. — С. 236.

34

Хандорин, В. Г. 2017. А был ли мальчик? // URL-ссылка:https://64vlad.livejournal.com/292477.html

35

Колосов, Е. Е. Сибирь при Колчаке: Воспоминания, материалы, документы. — Пг: Былое, 1923. — С. 127–128.

36

Хандорин, В. Г. Мифы и факты о Верховном Правителе России. — М.: Общество развития русского исторического просвещения «Двуглавый орел»; Издательство М. Б. Смолина (ФИВ), 2019. — С. 172–173.

37

Ленин, В. И. Полное собрание сочинений. — Т. 38. — С. 355.

38

Муза истории в древнегреческой мифологии. — Прим. ред.

39

Камчатский листок. — 1922. — 15 сентября. — № 61.

40

Так назывался сборник статей Д. С. Мережковского, вышедший в 1905 году. — Прим. ред.

41

National Aeronautics and Space Administration — Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства США. — Прим. ред.

42

Последователь учения Григория Паламы (1296–1359), защищавшего исихазм (мистическое учение Восточной Православной церкви о молитве) от нападок прокатолически настроенных еретиков (Варлаам Калабрийский и пр.). — Прим. ред.

43

Подводная лодка атомная с ракетами баллистическими. — Прим. ред.

44

Авианосная ударная группа. — Прим. ред.

45

От аббревиатуры PR (англ. Public Relations, т. е. «связи с общественностью»). — Прим. ред.

46

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 554–555.

47

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 286.

48

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 496.

49

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 664–665.

50

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 234.

51

Указ. соч. — С. 349.

52

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 158–159.

53

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 379.

54

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 363.

55

Указ. соч. — С. 303.

56

Указ. соч. — С. 623, 625, 633.

57

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 695.

58

Свиридов, Георгий. Я — русский человек // Завтра. — 1997, 3 февраля

59

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 312.

60

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 141, 237.

61

Указ. соч. — С. 240.

62

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 129.

63

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 95–96.

64

Указ. соч. — С. 441.

65

Указ. соч. — С. 312.

66

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 195.

67

Указ. соч. — С. 717.

68

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 233–234.

69

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — С. 258–259.

70

Указ. соч. — С. 350.

71

Свиридов, Г. В. Музыка как судьба. — М.: Молодая гвардия, 2017. — C. 702.

72

См.: Крылов, К. А., Крылова, В. И. Поведение. — М.: Педагогический поиск, 1997. Книга практически недоступна в печатном виде, но широко доступна в интернете. Готовится переиздание. — Прим. автора.

73

Все упомянутые в абзаце террористические организации запрещены в Российской Федерации. — Прим. ред.

74

Крылов, Константин. Россияне и русские. К постановке проблемы // URL:https://traditio.wiki/krylov/rossian.html

75

Крылов, Константин. Нация как субъект конфликта // Вопросы национализма. — 2010. — № 3.

76

Крылов, К. А. 17 ответов на вопросы русским националистам // Национализм: pro et сontra. — СПб: РХГА, 2017. — С. 696–724.

77

В зороастризме — бог тьмы, первоисточник зла. — Прим. ред.

78

Любительское сочинение, созданное по мотивам известного литературного произведения. — Прим. ред.

Content

Егор Холмогоров
Добрые русские люди. От Ивана III до Константина Крылова
Исторические портреты деятелей русской истории и культуры

От автора

Посвящение

Иван III Как «óтчина» стала Отечеством

Василий Тёмный выходит из тени

Обретение суверенитета

Русское национальное государство

Национальному государству — национальную стратегию

Поворот оси мировой истории — открытие Сибири

Дипломатия Третьего Рима

Русь, ты вся Ренессанс на морозе

Иван Грозный Правда первого Царя

Семён Дежнёв Удачливей Колумба

«Россия создалась Сибирью»

В поисках Анадыря

Путь конкистадора

Русская история успеха

Приложение Клевета на Семёна Дежнёва

Фёдор Ушаков Непобедимое оружие милосердия

Михаил Кутузов Герой на оба глаза

Пуля «между глаза и виска» и чудо-спасение

Кутузов не был «одноглазым»

«Судьба бережет голову Кутузова на что-нибудь необыкновенное»

Русский генерал глазами француза

Как Кутузов на самом деле победил Наполеона

Пётр Котляревский Сорок ран Генерала-Метеора

Николай I На твёрдом основании страха Божия

Чудо 14 декабря

Долг страшный, долг священный…

Контрреволюционная нация

Рождение русского стиля

Русское и по-русски

Служу не себе, а вам всем

Вечная николаевская Россия

Константин Аксаков Жизнь с бородой

Михаил Муравьёв-Виленский Как Белоруссия вновь стала русской

Бородинская рана

«Союз Благоденствия»

Польский вопрос

Недобрый следователь

Парадный подъезд

Муравьёв и вешатели

Новомученики западнорусские

Народное правосудие

Страна Муравия

Русификация русских

Честь «русского людоеда»

Ставка на русских

Михаил Катков Философ на газетном троне

Метафизика центростремительного движения

Государство или революция? Катков против Герцена

«Новый Минин» во всеоружии слова

Национальная доктрина Каткова

«Департамент Каткова» во главе Империи

Против течения

Последние рубежи

Фёдор Достоевский Пророк

Великорус, малорус, белорус

Семейство русское и благочестивое

Бедные люди

Спор о Христе

Казнь

Евангелие в Мёртвом доме

Поджигатели

Случай с крокодилом

Капитал

Игрок

Человек без «тоже»

Баденский буржуа

Русский Бог и бесы

Православие и народность

Дневник писателя

В чём сила, братья?

Слезинка ребенка

Война во спасение

Арийская всечеловечность

Исход

Достоевский и мы

Константин Леонтьев Семь столпов византийской мудрости

Александр III Венценосный славянофил

Вождь «русской партии»

Россия для русских и по-русски

Величественный русский стиль

Национализация через индустриализацию

«Революция сверху» 1891 года

Великий Путь

«Россия та же самая святая, православная»

Константин Победоносцев Обер-консерватор

Илья Репин Правда Империи и ложь революции

Виктор Несмелов Неопровергнутое доказательство

Философия против революции

Невозможность «счастья»

Мысль, которая больше самой себя

Парадокс Несмелова

По образу и подобию Божию

Философия грехопадения и спасения

Столп мудрости

Пётр Столыпин «В нём русское было центром всего…»

Честный человек у власти

«Не запугаете»

Столыпин без галстука

Величайший оратор Нового времени

Русская нация прежде всего

Создать гражданина

Монархист от чистого сердца

Преображенная Россия: свидетельство оппонента

Нам нужна столыпинская Россия

Николай II Царь-Победитель

Кого убили в Ипатьевском доме?

Агиополитика нормального развития

Царь против голода

Соха императора Николая

Царь-Победитель

Кто был «кровавым»?

Михаил Дроздовский Твёрдый шагом

Александр Колчак Последний правитель России

Памяти Адмирала Колчака

Николай Гумилёв Белая птица русской поэзии

«Иду в последний путь…»

Поэзия Божьего Суда

Древних ратей воин отсталый

Символизм: музыка революции

Вызов Гумилёва

Колдовской ребенок

Конквистадор

Мир без царя

Ахматова. «Ты научила меня верить в Бога и любить Россию!»

Акмеизм: поэзия столыпинской реакции

Гумилёв и Африка: певец Черной Империи

Дело величавое войны

«И портрет моего Государя…»

Русская поэзия в заблудившемся трамвае

Заговор поэтов

Поэт былого и грядущего

Александр Шаргей Лунная петля

Георгий Флоровский Догмат и история

Сергей Горшков Адмирал Океана

Георгий Свиридов Самый русский композитор

Илья Глазунов Великий реставратор

Игорь Шафаревич Исчисление бесконечно малых

Павел Рыженко Баталист Бога

Константин Крылов Рыцарь Русского Ума

Примечания