Темби Лок

Вкус к жизни. Воспоминания о любви, Сицилии и поисках дома

Для Саро, того, кто зажег огонь любви.

Для нашей дочери, Зоэлы, всегда горящего пламени

И не думай, что ты можешь править путями любви, ибо если любовь сочтет тебя достойным, она будет направлять твой путь.

Халиль Джебран

Tembi Locke

FROM SCRATCH

Copyright © 2019 by Tembi Locke

First published by Simon & Schuster, Inc.

© Марченко Д. В., перевод на русский язык, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Отзывы о книге

«Эти прекрасные мемуары переносят нас в личное путешествие Темби, посвященное любви, родительским обязанностям и в конечном итоге потере ее мужа Саро. Она учится исцелению самым прекрасным способом – с помощью поддержки трех поколений женщин – и да, там есть итальянская еда. Много-много итальянской еды!»

Риз Уизерспун

«Потрясающе… Авторская работа в книге – великолепна. Лок дает своим читателям возможность насладиться погружением в чувственную событийность Сицилии. Она предлагает заглянуть в ее глубокие и благотворные отношения с дочерью, супругом и ее семьей. Когда она сравнивает приготовление сыра с горем, описывая, как и то и другое нуждается во «времени, труде и внимании», она предлагает новый взгляд на древнюю эмоцию. Даже ее описание классического смога над Лос-Анджелесом – свежее и яркое».

Associated Press

«Хотя история Темби – это история скорби и потери, это также праздник любви, еды, заботы и семьи».

New York Post

«Эти мемуары вновь подтвердят вашу веру в сильную, способную все выдержать любовь».

Refinery29

«История любви, трагедия и семейная сказка слились воедино в одной восхитительной книге…»

Real Simple

«Лок трогательно описывает процесс скорби и поиска утешения в течение трех лет в Италии после смерти своего мужа… В заключение она предлагает более дюжины сицилийских рецептов, которыми наполнены ее воспоминания о Саро. Обнаженные и идущие от самого сердца мемуары поднимут настроение читателям, страдающим от потери своих собственных любимых».

Publishers Weekly

«Завораживающе… Читателям не захочется откладывать в сторону мемуары Лок, настолько убедительно она описывает свой уникальный опыт и всеобщие взлеты и падения человеческой жизни».

Booklist

«В своем писательском дебюте актриса и спикер TED Лок предлагает теплые воспоминания о романтике, мучительной потере и исцелении… Очаровывающая история о любви, потерянной и вновь найденной».

Kirkus Reviews

«История Темби Лок отличается от всех, что вы слышали прежде… Стойкость и упорство Лок перед лицом такой потери невероятно трогательны, как и ее искреннее любопытство к месту, которое поначалу было не очень приветливо к ней… Откровенная, мудрая и со склонностью к красноречивым метафорам, она – прекрасный и сильный писатель… Трогательные и яркие мемуары Темби Лок – это эпический межкультурный роман, трагедия, история самопознания и, что самое лучшее, подтверждение простых исцеляющих сил хорошей еды».

Shelf Awareness

«Абсолютно блестящая история любви. Темби Лок написала глубоко личную историю, переполненную надеждой и вдохновением. Здесь есть и величественная красота умения найти себя в большой потере, и возможность трансформации для тех, кто позволил жизни по-настоящему их раскрыть. В этих незабываемых мемуарах Темби показывает нам, каким мощным – и в итоге возвышающим – может быть это путешествие. Переворачивая эти страницы, вы изменитесь навсегда».

Клэр Бидуэлл Смит, автор книги «Тревога: недостающая стадия горя»

«Как растет твоя любовь к супругу, когда ты только что вышла замуж, стала женой, сиделкой, а потом – молодой вдовой? Как сохранить ту любовь, которая стоила ожидания, проведенного под дождем? Чтобы сделать это, Темби взбирается на вулкан, готовит, объединяется с семьей своего мужа, живущей в маленьком городке Италии. «Вкус к жизни» – это разбивающие сердце, но обнадеживающие мемуары о прощении. И Лок – сильная, жизнерадостная женщина, заслуженная актриса, которая, как оказалось, еще и поэтесса».

Хелен Эллис, автор бестселлеров «Американская домохозяйка»

«Восхитительные мемуары о рисках, обретении любви и постройке дома вдали от дома. В «Вкус к жизни» Темби Лок трогательно описывает потерю, скорбь и исцеляющее чудо еды».

Лайла Лалами, автор книги «История мавров»

Пролог

На Сицилии любая история начинается с чьей-либо свадьбы или смерти. В моем случае – со всего вместе. И так получилось, что я оказалась за рулем ржавенького «Фиата» на продуваемой ветрами сельской дороге у окраины Алиминузы, маленького сицилийского поселка, с прахом своего мужа в миниатюрной деревянной шкатулке, зажатой между колен. Я почти добралась до оливковой рощи у подножия гор Мадоние, что на северном побережье острова; это были склоны земель семьи Саро, усеянные пятнышками старых абрикосовых и персиковых деревьев.

Когда-то вдоль этой дороги он срывал спелые ягоды с тутовых деревьев, скручивал упругие лозы с тяжелыми гроздьями винограда винных сортов, руками раскапывал почву, чтобы показать мне воочию, как растут клубни дикого фенхеля. Я наблюдала, как он бережно разворачивал наружные слои кожицы клубня. Потом он заставил меня закрыть глаза, поднес мне прямо под нос самую сердцевину, вынуждая вдохнуть землистый лакричный аромат, пробуждающий к восприятию тайн и загадок этих мест. Он настойчиво и целеустремленно показывал мне силу и нежность этого мира природы – тех мест, где он родился. Прошлым летом мы стояли, обозревая склоны, на которых он играл, будучи ребенком.

«Делай что хочешь, но привези хотя бы немного моего праха на Сицилию», – сказал Саро, когда мы стояли на этом самом месте, где я сейчас. Его рак недавно вернулся, но смерть по-прежнему воспринималась абстрактно. Я думала, у нас есть еще несколько лет впереди, может быть пять. И все же он готовился – и готовил к этому меня. Это место было тем самым, в котором он хотел оставить хотя бы часть себя навсегда, – и вот я здесь, преодолела почти семь тысяч миль от нашего дома в Лос-Анджелесе, чтобы исполнить обещание, данное ему тогда.

Звуки августовских сверчков и цикад, ящерицы, снующие в поисках убежища, в котором можно укрыться от полуденного сицилийского солнца, – все это окружило меня. Воздух был тягучим от удушающих ароматов эвкалипта, нагретой древесины и созревающих помидоров. В отдалении раздался звон колокола городской церкви, созывающий людей на обедню. На какое-то мгновение я представила свою семилетнюю дочку, бегущую босиком по вымощенной камнем улице. Вот еще одна причина, по которой я отправилась в добровольную ссылку на сицилийское побережье, – это был единственный способ сохранить ее папу живым в ее памяти.

Я запарковала машину на вершине крутого холма, поставила на нейтральную передачу и дважды проверила ручник. Затем нащупала между ногами коробку, содержавшую останки моего мужа, всю липкую от пота. Маленькая деревянная шкатулочка для колец, в которой когда-то он держал медиаторы для своей гитары, теперь являлась вместилищем частички его самого, которую я сохранила для себя. Коробочка оставила узор из вертикальных линий на том самом месте моего тела, которое он любил больше всего. Время пришло. И все же я не могла заставить себя выбраться из автомобиля.

Саро, будучи шеф-поваром, всегда говорил, что женится на американке или афроамериканке, обладающей кулинарной душой Италии. В его представлении я была итальянкой так, как людям и следует быть итальянцами, – за столом. Для него это значило любовь к свежей еде, почитание памяти и традиций, когда передаешь хлеб и пьешь местное вино. Это была жизнь, в которую я попала случайно, когда мы буквально врезались друг в друга под навесом лучшего во всей Италии магазина с мороженым. Судьба, удача.

Один взгляд – и я поняла, что его глубокие карие глаза таят в своей бездонности немыслимое количество историй и соблазняют меня поведать свои. Его профиль словно был срисован с одной из древних римских монет, а внешность – оливковая кожа, упрямый, волевой подбородок и копна волнистых угольно-черных волос – заколдовала меня картиной, изображавшей меня в его объятиях, вспыхнувшей в моем воображении, словно молния. Я сказала на своем лучшем школьном итальянском «Mi scusi»[1], а он ответил, ни секунды не колеблясь, «Hello». И в тот же миг все завертелось…

Теперь я понимала, что Саро, появившись в моей жизни, почти постоянно творил и создавал новые формы там, где прежде было лишь пустое пространство. Он умиротворял битвы в душе, неведомые даже мне самой, казалось, был всегда готов приласкать самые неупорядоченные, безответственные, несовершенные и противоречивые частицы меня. Вместе мы поглощали эту жизнь, словно с двух рук ели из одной тарелки. Готовые слушать, любить, смотреть в темноту и все равно видеть в ней тоненький серп луны.

Наконец я приоткрыла дверь автомобиля, и прохладный воздух хлынул внутрь, принеся с собой еще больше воспоминаний. Я думала о Саро и о земном удовольствии, которым мы наслаждались вместе в самом конце: о мороженом-льдинке в виде ракеты. Специфичность этого воспоминания поразила меня. Перенесла прямо в наш последний день. Когда пространство нашей жизни и все, что было в ней, уменьшилось до обусловленных смертью крошечных интимных жестов, например как я кормила своего умирающего мужа фруктовым льдом. Как я прикладывала льдинку к его губам, беспокоя каждый час медсестру просьбами достать новую упаковку с верхней полки морозильной камеры на случай, если мой муж очнется и сможет попробовать ее. Деликатная неизменная ласка, которую я хотела ему обеспечить, мои заключительные действия в роли той, которая любит и заботится. Мне хотелось, чтобы его последнее впечатление от больничной палаты было мягким, успокаивающим, даже в чем-то приятным. Он это заслужил. Все те годы, что он стоял позади меня на кухне, он учил меня, что детали – это главное. Ощущения от первого вкусового впечатления доступны только единожды. И если требовался фруктовый лед, то я решила, что это будет самый вдохновляющий фруктовый лед на свете: свежевыжатый лимонад с агавой. В те дни время мчалось и едва ползло одновременно. И хотя я делала все, что было в моих силах, чтобы подготовить нашу дочь, Зоэлу, которой только исполнилось семь, к жизни без папы – держала ее поближе, вовлекая в событие, которое навсегда изменит ее жизнь, – я все же переживала, что сделала недостаточно.

В последний день я закрыла раздвижные двери в нашу палату и присела рядом с ним на край больничной койки. Я водила тающим лакомством по его губам. Целая вечность с поцелуями этих губ принадлежала мне. Потом я поцеловала его в лоб и, когда выпрямилась, увидела, что кусочек растаявшего мороженого попал ему на язык. Он не отрывал от меня взгляда. Я тоже лизнула замороженный сок. Он улыбнулся. Мы делили приятный момент, как делали это в самом начале, когда он шептал мне на ухо после занятий любовью: «У меня неутолимая жажда твоей любви, любви к твоему телу и душе». И затем его не стало.

Его смерть стала еще одним событием, перевернувшим мою жизнь. Вся сила, которую я получила от него как женщина, мать и любимая, увяла мгновенно и полностью. Это словно быть выброшенной на острые скалы во время отлива брюхом кверху в полдень самого жаркого и солнечного, самого длинного дня самого длинного года твоей жизни. Казалось, не было дна у моих страданий, не было выхода – только вперед. Сквозь тьму, одиночество и острую нехватку его прикосновений. Но это было мое последнее обещание ему, и оно привело меня месяцы спустя, отчаявшуюся в поисках лучика света, к этому фруктовому саду в самом сердце Средиземноморья.

Прогудел последний удар церковного колокола, а я держала шкатулочку с прахом в руке. Amore, l’ho fatto – я сделала это. Я привезла нас так далеко. Я вышла из машины.

Садившееся солнце напомнило мне о нашей первой совместной поездке по Сицилии, когда мы забрались в самые глухие ее уголки. Кроме гор, коров, мужчин верхом на ослах и бесчисленных оливковых зарослей, смотреть было не на что. Мы не могли поймать радиоволну, поэтому в итоге много часов подряд разговаривали, изредка умолкая, пока наш миниатюрный «Фиат» преодолевал проселочные дороги с бесконечными спусками и подъемами. Я помню, что еще одним пассажиром нашего автомобиля был полуденный солнечный свет, наблюдавший за движением двух жизней. И теперь, когда я наконец выбралась из машины и выпрямилась, солнце снова было мне свидетелем. Земля под ногами казалась слегка рыхлой.

Передо мной возвышались большие железные ворота с колоннадой по бокам, сооруженной из спрессованной земли, глины и булыжников, уложенных друг на друга. Это создавало хоть и впечатляющий, но простой деревенский вход. По другую сторону от этого входа простирался забор из колючей проволоки, установленный поверх каменной подпорной стены. Она отделяла семейные владения от дороги. Я бросила взгляд на забор и немного прошлась вдоль периметра в надежде отыскать вход попроще, но такового не было.

Неожиданно утомившись, я присела на груду камней, которая образовывала импровизированную подпорную стену, и уставилась на городок внизу. Мне были видны купол церкви и поля за ним, стремительно переходившие в аллею, ведущую к морю. Затем я услышала шум приближающегося трактора вдалеке. Мне не хотелось в тот момент быть увиденной, я не хотела объяснять проезжающему по дороге мимо фермеру, который возвращался домой с жатвы, почему я стою возле заброшенных владений. Хуже того, я не хотела, чтобы до городка долетело хотя бы одно слово о том, что чернокожая американская женщина была замечена в месте, куда никто больше не ходил. Поэтому я встала и ускорила свой шаг. Я отчаянно искала осыпавшиеся из-за дождя или сползания почвы камни, чтобы пролезть через них и попасть внутрь. Я могла бы попытаться найти то место, где прошлым летом мы рвали с дерева персики и Саро поднял вверх нашу дочь, чтобы она могла достать самый близкий к солнцу фрукт.

На Сицилии любовь, правда и скорбь – непростые понятия. Каждое из них уходит так же глубоко, как корни оливковых деревьев, которыми много столетий усеян этот остров. Тайны часто уходят даже глубже. То, что я собиралась сделать, было не только тайной, технически это, скорее всего, было даже незаконным. В сельской Сицилии кремация настолько редка, что практически не существует. Несколькими неделями ранее уже состоялось официальное погребение на местном городском кладбище. Развеять же прах, даже небольшую его часть, где-нибудь еще помимо кладбища, вероятно, являлось нарушением и религиозных, и гражданских законов. Но моя жизнь выходила далеко за рамки условностей, пока я карабкалась по камням в попытках попасть внутрь.

Если бы я обдумала это заранее, если бы лучше спланировала, если бы мне не пришлось лгать о том, где я, всем своим знакомым в этом городке, я могла бы просто взять ключ от ворот. Больше всего я была обеспокоена тем, что об этом не знала моя свекровь. В конце концов, с этой женщиной я не всегда была в хороших отношениях. Родители Саро отклонили приглашение на нашу свадьбу, будучи определенно не в восторге от того, что их любимый сын женится на чернокожей американке. И все же сейчас и я, и моя дочь были гостями в ее доме; мы собрались все вместе – семья, понесшая тяжелую утрату.

Может, я могла бы избежать всех этих оскорблений и бед, которые я собиралась вытерпеть. Я могла бы открыто прийти сюда, на это место, а затем умиротворенно сидеть под лучами заходящего солнца, под парящими высоко над головой соколами и слушать доносящиеся издалека крики ослов. Но ни мое горе, ни моя любовь так не работали – и я поклялась любимому всей своей жизни. Поэтому я опустилась на колени и, позволив грязи вымазать меня с ног до головы, пролезла под забором из колючей проволоки. Я была полна решимости начать следовать последним инструкциям моего шеф-повара с нуля в надежде на то, что каким-то образом они приведут меня к началу моей оставшейся жизни без него.

Часть первая. Прежде

Tutto sta nel cuminciare.

Все зависит от начала.

Сицилийская поговорка

Первые вкусы

Я покинула самолет в Риме, уставшая после перелета, и вместе с толпой однокурсников направилась к пункту таможни и иммиграции, зажав паспорт в руке. Мне было двадцать лет, и я впервые оказалась за границей. Моя программа по студенческому обмену между Уэслианским и Сиракузским университетами во Флоренции началась.

Находясь в терминале, я впервые почувствовала запахи и звуки итальянского бара. Он был переполнен утренними посетителями, поглощавшими эспрессо и корнетти. Я подошла к кондитерской, положила руку на теплое стекло, а затем ткнула пальцем, словно ребенок, еще не научившийся говорить, когда бариста спросил, что я хочу. Я подняла вверх три пальца. И три разных корнетти в дорогу оказались у меня в сумке. Обычное, с кремовой начинкой и с мармеладом. На тот момент я еще не знала, что такие заведения существовали в Италии на каждом углу. Не знала, что еда в моей сумке – такая же распространенная, как кетчуп в Америке или скорее как пончики. Я была счастлива от одного только предвкушения первого кусочка.

Италия никогда не входила в мои грандиозные планы. Единственный грандиозный план, который у меня был в то время, – стать профессиональной актрисой после окончания колледжа. Актрисой я хотела стать, сколько себя помню. Так я себе представляла в целом картину своей жизни, хотя четкого маршрута к этой цели у меня не было. Это должна была быть какая-то резкая перемена. Я также не собиралась оставлять Уэслиан и свой сонный студенческий городок возле реки Коннектикут, вот только в конце сложного первого года обучения я наткнулась на 101-ю группу по истории искусств. Группе преподавал доктор Джон Паолетти, всемирно известный итальянский исследователь эпохи Ренессанса. В первый же день занятий, когда погасли огни, освещавшие аудиторию, и на экране появился первый слайд, греческий фриз из Коринфа, датируемый приблизительно третьим веком до н. э., я была очарована. Два семестра колледжа наконец обрели очертания. Спустя три недели история искусств стала моей специальностью. В следующем семестре я изучала итальянский, необходимый для завершения этого года. К концу второго курса у меня были прохладные, но довольно постоянные отношения с моим преподавателем итальянского, Коннором.

Коннор был старшекурсником из Новой Англии, голубых кровей, его семья жила в Италии. Однажды поздно вечером, после одной из вечеринок в его спальне на верхнем этаже общежития, я помогала ему убирать банки из-под пива, а он уговаривал меня решиться на семестр учебы в Италии.

Он заверил меня, что это был единственный вариант научиться свободно владеть итальянским, а еще я могла взять так необходимый мне перерыв, покинуть пределы провинции Коннектикут и все равно закончить учебу вовремя. Он предложил поехать во Флоренцию. Там жила его сестра, Слоун, которая отказалась от идеи получить диплом бакалавра колледжа Вассар в пользу эмигрантской жизни в Италии. Она была на несколько лет старше меня и уже долго жила со своим кавалером Джованни, с которым организовала совместный бизнес, открыв бар под названием «No Entry»[2]. Коннор заверял, что она возьмет меня под свое крыло. Его указания были предельно простыми: «Найди ближайший телефон-автомат, когда приедешь во Флоренцию, и позвони Слоун – она познакомит тебя с окружающей обстановкой». Номер ее телефона я положила в свой паспорт, когда поднималась на борт рейса авиакомпании «Алиталия», вылетавшего из Нью-Йорка.

Наградой за перелет стали новая система координат, новый язык и местные деликатесы. Италия не разочаровала. Поедая выпечку, я смотрела в окно автобуса, ехавшего из римского аэропорта во Флоренцию. Я наблюдала за проплывавшими мимо кипарисами, холмами, фермерскими домиками. Мне казалось, что места, которые я вижу впервые, я знала всю свою жизнь. Когда мы наконец под полуденным летним солнцем прибыли во Флоренцию и вышли из автобуса возле церкви Сан-Лоренцо, я не могла дождаться момента, чтобы наконец избавиться от компании девчонок, вместе с которыми приехала сюда по программе. Одного перелета через океан и двухчасовой поездки в автобусе было достаточно.

В отличие от них я приехала в Италию не для того, чтобы ходить по магазинам или где-то зависать с однокурсницами. У меня в кошельке не было кредитки моих родителей, и я не искала свидания с итальянским парнем и поездок в Париж раз в месяц. У меня впереди был семестр жесткой экономии денег, и я на самом деле собиралась изучать историю искусства. Было еще что-то, что я хотела получить от этих трех месяцев пребывания в Италии. Какое-то стремление, которое я не могла выразить словами.

После того как я забрала свою спортивную сумку из багажного отделения автобуса, наша большая группа была поделена и нас разместили по небольшим пансионатам возле вокзала на первые одну-две ночи, до тех пор пока мы не получим назначение и не расселимся по нашим итальянским принимающим семьям. Первое, что я сделала после того, как поднялась на три пролета по узкой каменной лестнице к своей комнате, рассчитанной на трех человек, – поставила свою сумку и встала в очередь к телефону у главного входа. Я сделала то же, что и остальные девочки, – позвонила домой. В моем случае сразу в два дома – сначала маме, затем отцу и заверила обоих, что добралась и со мной все в порядке. Затем я позвонила Слоун.

– Ciao, Tembi![3] – ее голос звучал так, словно мы виделись пару дней назад за стаканчиком аперитива. – Коннор говорил мне о тебе, я знала, что ты позвонишь. Ты где?

– Я возле вокзала в отеле. – Я не сказала «пансионат», поскольку не была уверена, что мое итальянское произношение будет верным.

– Я приеду за тобой, – произнесла она с томным новоанглийским переливом на итальянский манер. Я мгновенно поняла, что она всегда будет куда более европейкой, чем когда-либо стану я. – Давай поужинаем. Мне все равно нужно быть в центре города сегодня вечером по работе. Заберу тебя в восемь.

Когда я повесила трубку, время было примерно где-то после обеда, насколько я могла судить, устав от перелета. Достаточно, чтобы вздремнуть, принять душ и подготовиться к своему первому настоящему итальянскому ужину. Когда остальные девочки начали собираться и планировать погулять возле отеля, может быть поглазеть на витрины и что-нибудь поесть, я отклонила предложение присоединиться к ним.

– У меня здесь подруга, она попозже меня заберет, – объяснила я. Это прозвучало как завуалированное хвастовство, которое явно не способствовало прибавлению мне друзей.

Слоун влетела на территорию пансионата без пятнадцати девять на стареньком бело-голубом «Фиате Синкуисенто». Эту машинку я видела только один раз в «I Vitelloni», фильме, который смотрела на занятии по итальянскому неореализму.

Она остановилась прямо на тротуаре, спрыгнула с водительского сиденья и обошла вокруг машины, чтобы обнять меня. Выглядело все так, словно мы были друзьями, расставшимися давным-давно, и нам не терпелось заново познакомиться. У нее были каштановые вьющиеся волосы, спадавшие ей на загоревшую грудь, которая у нее имелась, несмотря на то что она не надела лифчик. Ее улыбка была такой же дерзкой и яркой, как и ее цветочное мини-платье от Бетси Джонсон. Но от чего я на самом деле не могла оторвать взгляд – так это от ее длинных ног. Коннор упоминал, что у нее диплом бакалавра театральных искусств, и это было очевидно – она держалась так, словно только что сошла с театральных подмостков. Стоя рядом с ней, я чувствовала себя страшным троллем в своих джинсах Gap, футболке с V-образным вырезом и шнурованных ботинках – одежде, которая казалась такой крутой для того, чтобы гулять по улицам Уэслиана.

– Запрыгивай! – сказала она, наконец перестав меня обнимать. Она открыла пассажирскую дверь и перелезла прямо через рычаг переключения передач на свое место. Садясь, она закинула на заднее сиденье свою сумку из замши, а затем, немного подумав, снова потянулась за ней и, поставив ее на колени, достала оттуда косяк. – Будешь?

– Нет, спасибо. – Выглядело так, будто она уже сделала несколько затяжек – на косяке остались следы помады.

– Ну тогда попозже, время еще есть. – Она запустила мотор. – Мы сначала встретимся с моими друзьями возле Сан-Кассиано, поужинаем у них дома. Он – художник, а она – оформитель витрин для магазинов Луизы. А затем все вместе отправимся в бар. – Она глубоко затянулась, потом потушила окурок об пол автомобиля.

– Положи это назад, – сказала она, передав мне свою сумочку. – И свои вещи тоже, – добавила Слоун следом, сняв с моих колен полотняный малиновый рюкзак.

Я сделала, как мне сказали, и мы тронулись. Воздух летнего города дул в открытые настежь окна автомобиля. Она везла нас сквозь лабиринт бесконечных ходов и узких, мощенных брусчаткой улочек, освещенных янтарным светом фонарей. Я высунула руку в окно, и Флоренция пролетала сквозь мои пальцы.

Когда мы наконец добрались до жилища Массимо, тосканской виллы где-то рядом с домом, где прошло детство Никколо Макиавелли, я изо всех сил боролась с подступившей тошнотой и нервами.

– Там кто-нибудь говорит по-английски?

– Немножко, но я буду переводить. Идем!

С этими словами она повернула ручку незапертой входной двери и немедленно ворвалась в дом, словно торнадо, который только что коснулся земли, направившись в сторону звуков джаза и болтовни, доносившихся из какого-то дальнего угла на первом этаже.

Я робко плелась следом, пораженная зрелищем вокруг. Я была убеждена, что иду по съемочной площадке «Merchant Ivory film». Каменные полы, изысканные гобелены, книжные полки из красного дерева. Слоун обернулась, чтобы схватить меня за руку перед тем, как выйти на террасу, расположенную на внутреннем дворе, где я увидела по меньшей мере десять-двенадцать итальянцев, собравшихся в группки по два-три человека. Каждый разговор казался интимным и поставленным, все происходило за завесой сигаретного дыма. Слоун сжала мою ладонь и склонилась ко мне, чтобы шепнуть:

– Я заставлю Массимо показать тебе его коллекцию картин, прежде чем мы уйдем.

Я с тревогой дергала низ своей футболки, пытаясь натянуть ее поверх джинсов. Оробев, я была не в состоянии что-либо ответить.

– У него в спальне есть Пикассо. – С этими словами она вытолкнула меня на середину террасы. – Eccola, Tembi! Un’amica americana[4]. – Затем она драматично поцеловала меня в щечку, развернулась и бросила меня одну. Там что, люди насыпали тонкие полосочки кокаина на кофейный столик?

Я повернулась в сторону невозможно космополитической и богемной группы, собравшейся за беседой, и мне хватило ума отказаться от кокаина. Я так и не попросила показать Пикассо. По правде сказать, я не знала как, да и не была готова просить едва знакомого мужчину отвести меня в свою спальню. И все же, несмотря на усталость от перелета, я обнаружила, что какая-то доселе неизвестная часть меня стала приобретать очертания. Энергичный пульс этого вечера получил надо мной власть, и я поклялась там, что всегда буду рада неожиданному. Эта новая я радостно приняла бы любую часть такого приключения. К лучшему или к худшему, но я была открыта ко всему, что могло случиться. Я чувствовала себя словно желток в яичнице-глазунье, яркой и оживленной, но хрупкой. Слоун указала бы путь, а я бы последовала – в пределах разумного. Мне уже нравилось ощущать своей кожей эту новую страну, а ее язык пустил корни у меня во рту. И с течением ночи, спотыкаясь о свой детсадовский итальянский, я перестала краснеть, становясь все более и более уверенной с каждой новой беседой. За один день Италия сделала меня собой. Мои ожидания были невысоки. В конце концов, говорила я себе, я пробуду здесь всего несколько месяцев. Оглядываясь вокруг, я и представить себе не могла, что эти люди когда-нибудь станут мне друзьями на всю оставшуюся жизнь. Италия была коротким приключением, перерывом во времени. Прекрасным промежуточным эпизодом.

Под утро я была уже в пансионе, в своей трехместной комнате, глядя в потолок и серьезно раздумывая над тем, чтобы ущипнуть себя. Из столовой под нами поднимался запах кофе, просачиваясь через каменный пол. Позвякивание чашек о блюдца, ложечек о фарфор, постукивание тарелок, которые расставляли на столах, аромат кофе и свежей выпечки дразнили меня. Переполненная восторгом, я не могла дождаться наступления следующего дня.

Двумя месяцами позже Слоун нашла меня за уборкой туалетов в своем баре, «No Entry». Он находился в сердце исторического центра Флоренции, возле Пьяцца Санта-Кроче, и оттуда было рукой подать до Арно. Она, как водилось, заскочила в бар в полдень и увидела меня со щеткой в руке под музыку Билли Холидей, доносившуюся из магнитофона. К этому времени моя подруга стала моей начальницей, поэтому я занималась уборкой бара. Вопреки ранее данным себе обещаниям быть дисциплинированной, за шесть недель я спустила все деньги, рассчитанные на семестр. Они трансформировались в сумочки, ремни, ужины и поездки по выходным в Рим и Стромболи. Я обнищала, но не собиралась обращаться за помощью к родителям. И в результате чистила туалеты в «No Entry», когда не была занята книгами, до либо после учебы.

– Нам нужна водка! – провозгласила Слоун, высыпая в мусор чашку вчерашних вишен мараскино. Ее бар был почти пуст. В одно мгновение она решила, что мы немедленно должны все бросить и отправиться в бар по соседству, «MI6». Она дружила с владельцем этого бара, и они частенько брали в долг друг у друга спиртное, когда у одного из них оно заканчивалось. Бар был всего в паре кварталов от нас и, вероятно, до отказа забит водкой, плюс повлияла ее самоуверенность, появлявшаяся после марихуаны. Предстоящая полуденная жара заставила ее ускорить свои и без того быстрые движения. Я хвостом следовала за ней, пытаясь поспевать за длинноногим шагом и вызванной наркотиками настоятельной необходимостью. Наркотики я никогда не любила, но во Флоренции пыталась относиться более лояльно к легким веществам. Затянись разок, другой, это не причинит вреда, Темби. Давай, не будь такой занудой. Мне казалось, Слоун перепробовала все, и именно об этом я думала, когда мы завернули за угол Виа дель Аква и я столкнулась с мужчиной.

– Mi scusi, – пробормотала я.

По воле судьбы, Слоун знала его. Ну разумеется. Она знала всех. Она представила его: Саро.

– Ciao, mi chiamo Tembi. Si, Tem-BEE[5], – произнесла я на своем лучшем школьном итальянском. Это прозвучало неестественно, словно я не была уверена, что правильно произношу слова. Моим единственным спасением был акцент, который звучал не совсем уж позорно, и то, что я относительно легко могла произнести собственное имя.

– Sono Saro. Tu sei americana?[6] – спросил он, улыбнувшись. На нем были белые брюки и черный кожаный бомбер. В октябре. Куртка была расстегнута, и из-под нее выглядывала белая футболка со словом DESTINY[7] на всю грудь, написанным большими круглыми оранжевыми буквами. Дизайн состоял из смеси граффити и странных картинок – ракета, кусок пиццы, амеба, гитара, какое-то созвездие и цифра 8 желто-голубых оттенков, всплывающая то тут, то там. Это поразило меня, словно карикатура на чье-то безумие. Я надеялась, что не его. И почему итальянцы носят футболки, украшенные непонятными английскими словами? Я отвернулась, но прежде заметила его обувь. Это были черные ботинки по щиколотку. Я тотчас же подумала об эльфах.

Посмотрела на него и улыбнулась.

– Si, sto studianto la storia dell’arte[8]. – Бам! И весь мой итальянский на этом закончился. Поэтому я предоставила Слоун вести дальнейший разговор уже без меня.

Мы стояли перед Виволи, который, как мне говорили, делал лучшее мороженое во всей Тоскании. Я отвернулась от Слоун и Саро, чтобы получше разглядеть толпу, которая текла в магазин и из него. И когда повернулась обратно, по-настоящему взглянула на Саро, целиком. Даже слепой мог заметить, насколько он привлекателен. Но то, как он смотрел на меня, внезапно заставило подумать, что мне стоило надеть лифчик получше. Его взгляд был страстным и сосредоточенным. Это заставило меня ощутить свое собственное дыхание. Заставило меня заметить линию его бровей и длину ресниц. Мне пришлось сконцентрироваться, чтобы услышать, о чем они говорят. Из реплик, которыми он и Слоун обменивались, я начала понимать, что он шел с работы в «Acqua al 2», ресторане, хорошо известном среди местных и туристов и располагавшемся менее чем в квартале отсюда. Он был шеф-поваром. Сексуальным черноволосым кареглазым парнем с прекрасной комплекцией и оливковой кожей в стране, полной привлекательных черноволосых кареглазых мужчин с оливковой кожей. Но именно он среди всех поверг меня в душевное смятение.

В течение следующих нескольких недель он взял за привычку появляться в «No Entry» каждый вечер после того, как закончит работу, и мы всякий раз беседовали минут по двадцать. Всякий раз он представлялся заново, и мне это казалось привлекательным. Я узнала, что он родился на Сицилии в семье фермеров и жил непродолжительное время в Буффало, в Нью-Йорке, – в подростковом возрасте, когда его семья переехала в Америку. Но Штаты не приняли их. Им пришлось вернуться на Сицилию, и спустя год он покинул дом, чтобы учиться на переводчика в Университете Флоренции – этим он прервал династию фермеров, уходящую в глубь веков. Спустя два года он бросил учебу и нашел себя в качестве ученика повара. Мы разговаривали достаточно для того, чтобы я узнала, что он был добрым, заботливым и участливым. Часто, когда мы прощались, он говорил: «Позволь мне пригласить тебя на ужин».

И каждый раз я давала ему уклончивый ответ: «Конечно, может быть, когда-нибудь, разумеется».

Саро, при всей его непринужденности, открытости и привлекательности, не принадлежал к тому типу мужчин, который мне нравился, – ни в Штатах, ни в Италии. Он казался слишком доступным, слишком милым. Меня же привлекали надменные, уклончивые и определенно трудноуловимые. После множества университетских интрижек, которые быстро приводили в никуда, я не была склонна искать чего-то серьезного. Я собиралась сфокусироваться на учебе, а не на парнях. Но проще сказать, чем сделать.

На самом деле мой первый романчик в Италии случился с парнем на острове Стромболи у побережья Сицилии. Как я могла быть настолько глупой, чтобы провести ночь на крошечном островке в межсезонье, где единственный паром отплывал оттуда всего лишь раз в пять дней? Не самое лучшее мое время. Мне пришлось провести остальные четыре дня, прячась от местных и своего нового друга, Рокко, который горел желанием показать мне вулкан острова еще раз. Для таких, как я, дома, в Техасе, существовали прозвища. И «глупая» – не одно из них. Следующее мое свидание было с человеком, которого я прозвала «Il Diavolo»[9]. Он был восхитительной смесью всех стереотипов об итальянских мужчинах – сексуальный, внимательный, не признающий моногамию. Работал в строительстве, занимаясь реконструкцией зданий пятнадцатого столетия, находившихся в историческом центре Флоренции. Он был высокомерным, надменным, мастером туманно изъясняться и ни слова не знал по-английски. Но опять-таки меня интересовали не разговоры. Отношения длились максимум несколько недель. Но когда он порвал со мной, мне казалось, что я преодолела семь миль самой скверной дороги босиком во время шторма. Эти отношения были обречены, и я знала это, но всякий раз, когда я его видела, то каким-то образом находила дорогу прямо к нему в объятия. Это был мой криптонит, моя персональная слабость.

Я не испытывала никакого желания встречаться с этим шеф-поваром в куртке-бомбере. Несмотря на это, всякий раз, как я его видела, внутри меня вспыхивала какая-то искра. Я честно пыталась держать его во френдзоне – никакого секса – до одного вечера, когда не выдержала.

Дэвид Боуи пел «Rebel, rebel»[10], пока я пробиралась от бара сквозь толпу флорентийской богемы, европейских аспирантов и недавно прибывших североафриканских иммигрантов, которые собрались в «No Entry» тем вечером. Клубы дыма от выкуренной марихуаны плавали в воздухе, создавая впечатление, что я снимаюсь в ремейке «Scared Straight». Мне щипало глаза, а моя одежда пропиталась этими запахами. Добравшись обратно к своему месту за столиком, я кисло поглаживала свой третий по счету стакан виски в одиночестве и пела, ни к кому конкретно не обращаясь «Rebel, rebel, you’ve torn your dress. Rebel, rebel, your face is a mess»[11]. А потом почувствовала, как кто-то тронул меня за плечо.

– Давай выйдем наружу, у меня есть кое-что для тебя. – Я оторвалась от коктейля и, повернувшись, увидела Саро. Неоновый свет на вывеске бара озарял его угольно-черную копну волос малиновым нимбом. Ого, может, мне надо было остановиться после двух бокалов.

– Который час? – спросила я.

– Час ночи, – ответил он. Его кожа сияла. Мне хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней. Но вместо этого я посмотрела вниз. Он по-прежнему был в своих клетчатых поварских штанах и этих забавных ботинках.

– Вообще-то мне надо идти. У меня утром занятия в Уффици. – Я допила остатки виски и встала. В этот раз мои ноги меня подвели. Мне пришло в голову, что я, должно быть, похожа на клише из рассказов об американских девушках во Флоренции: маниакальный шопинг, пристрастие к кьянти и дрейф от одного итальянского любовника к другому – все под маской изучения эпохи Ренессанса. Где-то внутри я понимала, что упускаю самое главное. Я приехала во Флоренцию не для того, чтобы ночью быть завсегдатаем баров, а днем похмельным студентом. Мне повезло потрогать настоящую европейскую мечту о культуре, искусстве, идеях, но я делала это сквозь дымку дешевого виски из Теннесси. Я почувствовала приближающуюся головную боль. Затем шагнула вперед, к выходу, пошатнулась и была вынуждена ухватиться за плечи Саро. И тогда я заметила, что его щеки вспыхнули, а дыхание немного сбилось.

– Вот, присаживайся на мое место. Я ухожу. Присядь сюда. – Я сама вежливость во плоти, когда навеселе.

– Я в порядке, – ответил он, начиная расстегивать куртку. Его шея тоже покраснела. Это было первый раз, когда я впервые увидела пучок волос, торчащий из выреза его футболки, и задумалась, как выглядит его грудь. – Я прибежал сюда в надежде, что ты еще не ушла.

Он только что сказал «в надежде»? Никогда прежде английский не звучал так лирично. Безо всякой задней мысли я потянулась к нему, чтобы поцеловать в обе щеки – своим привычным итальянским приветом и прощанием, – но потеряла равновесие и вместо этого прислонилась к его плечу на момент чуть дольше, чем требовалось. От него пахло древесным углем, оливковым маслом и чесноком. Я глубоко вдохнула. Это сочетание было соленым и заманчивым. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя.

– Давай просто выйдем наружу, на минутку. Я хочу сделать тебе сюрприз. – Английский должен всегда звучать именно так. Я позволила ему взять себя за руку.

Он вывел меня, и порыв холодного зимнего воздуха, встретивший нас по другую сторону дверей, заставил меня мгновенно протрезветь. Я заморгала из-за ветра, бившего в лицо. Внезапно все показалось резким и остро очерченным. Тени были вытянуты из-за янтарного света уличных фонарей. И там, прямо около дверей, опираясь на массивную каменную стену, стоял велосипед. Он был цвета красного карамельного яблока, с корзиной и звонком.

– Для тебя. Ты сказала, тебе нужен велосипед, чтобы передвигаться по городу. Лучше, чем автобус, а? – С этими словами он отдал мне ключи от огромного навесного замка. – Это все, что я смог найти за такое короткое время.

Мой рот слегка приоткрылся.

– Нет, я не могу его принять. – И при этом я так сильно его хотела, что мне пришлось сдержаться, чтобы не закричать прямо там на улице и не разбудить людей, живущих здесь на верхних этажах. Ни один мужчина никогда прежде не прислушивался к моим нуждам и не удовлетворял их спустя несколько дней. Но затем в мою голову заползла следующая мысль. Ничего не достается бесплатно.

– Давай я заплачу. – Я потянулась к своей сумке-шоперу, которую приобрела за внушительную сумму в свою первую неделю пребывания во Флоренции. Я обожала носить ее с собой по городу, хоть она и была слишком огромной для моей расчески, копии паспорта, помады и смятой обертки от шоколадки «Baci Perugina»[12] с цитатой Оскара Уайльда «Любовь к себе – это начало романа, который будет длиться всю жизнь».

– Попытку расплатиться я приму за оскорбление. Велосипед – это подарок. Забери его домой.

Если ты сейчас с ним не рассчитаешься, тебе придется расплачиваться за это позже. Черт.

– Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе хоть чем-то. Это американская особенность. Как насчет того, чтобы хотя бы поделить стоимость на двоих? – Это предложение оказалось бесполезным. – Давай я отдам тебе тридцать тысяч лир? – это все, что имелось в моем кошельке на тот момент. Даже будучи пьяной, я понимала, что это всего лишь около восемнадцати долларов при наилучшем обменном курсе. Предложение было жалким и обидным, но меня это не волновало. За восемнадцать долларов я рассчитывала получить свое спокойствие и новенький велосипед. Следом, словно пораженная внезапным приступом высоких моральных принципов, на манер тех, которым меня учила моя бабушка в Восточном Техасе, я добавила с особым акцентом:

– Ни на что другое я не соглашусь.

– Va bene[13]. – Он сказал это тем непринужденным тоном, которым итальянцы одновременно и уступают в споре, и вместе с тем отвергают предложения. – Но позволь мне хотя бы составить тебе компанию по дороге домой. Уже поздно, у меня есть моя «Веспа»[14], и я могу поехать рядом с тобой, чтобы убедиться, что ты в безопасности.

Я ощутила вспышку сентиментальности, прилив восторга и алкоголя. Моя штанина зацепилась за педаль, когда я пыталась сесть на велосипед. Я была не в том положении, чтобы отказываться. Алкогольно-адреналиновая лихорадка мне это подсказала.

– Ты живешь с семьей возле стадиона, нет? – Этот парень и вправду уделял внимание тому, что я говорила во время наших встреч.

Мы ехали по улицам Флоренции той ночью в безмолвном единении. Миновали скульптуры Давида работы Микеланджело и «Юдифь и Олоферн» Донателло. Тени играли на лице Саро. Велосипедная поездка через центр Флоренции ранним туманным утром в компании с итальянским шеф-поваром. Я не ожидала получить так много от моего учебного семестра за границей. Но наверное, где-то глубоко внутри я на это надеялась. Мне хотелось ущипнуть себя. Но в этом не было необходимости. Это было слишком круто для того, чтобы быть реальностью. Саро был слишком хорош, чтобы быть настоящим. Это облачко итальянского романа исчезнет вмиг. Я знала, что исчезнет. Я не верила, что такое случается легко и просто. И абсолютно не доверяла любви или себе в ней.

Когда мы повернули на бульвар Алессандро Вольта, улицу, ведущую к дому семьи, с которой я жила, я испугалась. Я влюбилась в него.

– Я отсюда сама доеду. Спасибо за велосипед. Увидимся. – После этого я начала крутить педали так быстро, насколько мне позволяли мои отекшие ноги, даже не удосужившись махнуть рукой на прощание. Я не посмела оглянуться назад на Саро. Я могла все испортить даже в самом романтичном городе на Земле.

Весь следующий месяц я уходила из «No Entry» задолго до того, как закрывался его ресторан, тем самым избегая повторения неловкости, которую я создала между нами в ночь с велосипедом. Я также опустила занавес на третьем, и последнем, акте моей мыльной оперы с каменщиком Il Diavolo. Он променял меня на другую американку с длинными черными волосами и кредитной картой своего отца. Я написала отчетную курсовую работу на тему раскола Медичи и папы Льва Десятого и переехала в свою собственную квартиру с двумя другими девушками – одна из них была американкой, вторая канадкой – и одним озорным итальянским диджеем, который спал с канадкой. Все это время я чувствовала себя взбудораженной, потерянной, очарованной, но несколько раздосадованной своей новой жизнью во Флоренции.

Спустя неделю после Нового года, в ясный солнечный день, я снова столкнулась на улице с Саро. Когда я увидела его лицо, внутри меня засиял свет. Я наконец сдалась перед тем фактом, что не смогу полюбить, постоянно обороняясь, – что бы я ни делала и каким правилам ни следовала бы. Ничто из этого не работало. Я подозревала, что мне следует быть более открытой, такой же спонтанной, смелой и интуитивной, как та женщина, которая первоначально решила приехать в Италию. Что-то внутри меня подсказывало: ты же в самом романтичном месте на Земле, если не сейчас – то когда? Откройся любви. Без малейших колебаний я кинулась его обнимать на американский манер и спросила:

– Хочешь, давай куда-нибудь сходим?

Его лицо было открытым и приветливым. Я заметила легкий изгиб его губ в первый раз. Он прятался на самом видном месте.

– Si, разумеется, у меня завтра выходной. – С ним все было так легко. – Мой друг занимается монтажом фильма в студии возле собора. Тебе ведь нравится актерское мастерство и фильмы, нет? Хочешь, зайдем к нему и затем пообедаем?

Я что, также упоминала, что мечтаю однажды стать актрисой?

– Да, нравится. Актерская игра – это тоже часть моей учебы в Штатах.

– Я встречу тебя на площади Пьяццо дель Дуомо завтра утром. В одиннадцать? – с этими словами он отпустил тормоз на своей «Веспе», а я стояла в полной неподвижности, наблюдая, как его фигура уменьшалась в толпе, когда он пересекал Понте-Веккьо.

На следующий день во Флоренции шел снег, впервые более чем за десять лет. Я запарковала свой начищенный малиновый велосипед на краю Соборной площади, достала из его плетеной корзины свой рюкзак и направилась к соборным ступеням. Тем утром Флоренция пребывала в состоянии изумления и суеты. Дети, очарованные огромными неряшливыми хлопьями, подставляли небу свои языки, а их родители бродили по кофейням, недоверчиво бормоча что-то про снег. Флорентийцы надели шлемы, чтобы спрятаться от тихого мягкого снегопада, а их мопеды оставляли следы на мощеных улицах. Даже автобусам требовалось времени больше, чем обычно, чтобы впустить и выпустить пассажиров, а все уличные торговцы попрятались под навесами.

На ступенях я расположилась возле объемных бронзовых кафедральных дверей Гиберти и стала ждать Саро. Литые рельефные фигуры из Ветхого Завета позади меня казались еще более стоическими и вечными, когда снег касался их застывших форм. Я смотрела, как снег падает дальше и тает, приземляясь на мои поцарапанные ботинки, а холод мраморных ступеней, на которых я стояла, проникал в мои ступни. Я чувствовала себя босой. Часы пробили одиннадцать. Мое свидание задерживалось.

К четверти двенадцатого мои шапка и пальто промокли насквозь. Конечно, я восприняла время нашей встречи буквально. Неужели Италия ничему меня не научила? Пунктуальность была понятием относительно важным, а время – всегда приблизительным. Я заглянула в свою сумку в надежде на то, что там будет что-нибудь съедобное. Потом посмотрела на людей на противоположной стороне площади, сидящих в барах, потягивающих капучино и эспрессо. Я начала задумываться, не закончится ли это свидание так же, как предыдущие, далекие от идеала романы, которые у меня были с тех пор, как я приехала в Италию несколько месяцев назад. От одной только этой мысли мне захотелось сесть на велосипед и вернуться в свою крошечную новую квартирку на Пьяцца дель Кармине.

Двадцать минут – это больше, чем я могла выдержать на холоде независимо от того, насколько живописно вокруг. В тот день у меня не было занятий, но здравый смысл у меня был. И последнее, что я хотела, – это подхватить пневмонию, ожидая того, кто, очевидно, не придет. Я поплотнее запахнула пальто и отчаянно попыталась вспомнить, куда засунула перчатки, которые мне прислала бабушка из Восточного Техаса. Поднеся кончики пальцев ко рту, я погрела их своим дыханием. Затем, перешагивая по две ступеньки сразу, стала спускаться по лестнице обратно к своему велосипеду. Что за парень – сначала дарит тебе велосипед, а потом динамит первое свидание?

Смахивая снег с ресниц и гадая, что вообще такого могло произойти, я покрутила педали обратно через Арно к себе домой.

Час спустя я выглянула в окно квартиры, находившейся на верхнем этаже здания на Пьяцца дель Кармине. Было уже слишком поздно для завтрака – единственного вида еды, которую мы держали дома, а для того чтобы отправиться обедать, я была слишком взволнована. Мне хотелось дождаться звонка Саро. Я знала, что он позвонит. Я бы поклялась в этом своей жизнью. Я чувствовала, что знаю его. На самом деле я не знала его толком, но я знала его сердце. Определенно должно было случиться что-то серьезное, чтобы он не пришел.

Затем я услышала звонок. И рванула на бешеной скорости, заскользив по мраморному полу, рискуя свернуть себе шею, чтобы первой взять трубку общего телефона, висевшего на колонне в центре гостиной.

– Mi dispiace[15]. Прости. Прости меня. – Голос Саро был торопливым и настойчивым.

– Что случилось?

Молчание.

– Я проспал. – И следом со скоростью выстрела: – Прошлой ночью в ресторане был Роберт Плант. Я готовил ужин для него и его группы после выступления. Они сидели до двух часов ночи. Я вернулся домой в три. Мне так жаль. Ты бы хотела снова встретиться со мной в центре? Мы все еще можем пообедать, нет?

– Через полтора часа у меня занятия, так что не думаю, – соврала я. Я не была точно уверена, почему, разве что меня не привлекала идея вернуться на холод. Может быть, я хотела, чтобы он пришел ко мне.

– Я отвезу тебя на учебу, а потом подожду.

– Это необязательно. – Теперь я уже сожалела о своем вранье. Не слишком ли жестко я обращалась с этим парнем?

– Тогда приходи вечером в ресторан. Я приготовлю тебе ужин. – Прежде чем я смогла ответить, его голос сломался от искренности. – Пожалуйста, приходи. Возьми с собой друзей, если хочешь. Это будет для меня удовольствием. – Он немного помолчал. – Я думаю, вместе мы могли бы быть чем-то замечательным.

Никто раньше мне не говорил ничего подобного. Эти два слова, «что-то замечательное», поразили меня током, словно молния. Он так легко и без усилий вызвал в моем воображении видение о нас и о чем-то замечательном, что внезапно оно показалось таким же правильным, как масло, намазанное на хлеб. Я была ошеломлена его храбростью, его уверенностью. Он приглашал меня в мечту о моем собственном будущем, которую я даже не знала до этого момента. Но как только слова были сказаны, я поняла, что пути назад нет. Да, конечно, я хотела чего-то большого, и, может быть, с ним у меня это было бы.

– Va bene, – ответила я, тайком восторгаясь, что моя судьба с ее величием может начаться с хорошей трапезы.

«Acqua al 2» была преполнена тем вечером, люди толпились у входа, храбрясь на холоде и надеясь получить столик. Я ждала у края толпы, высматривая двух своих подруг, приехавших по обмену, – Каролину и Линдси. Я последовала предложению Саро и позвала их с собой – отчасти потому, что не хотела ужинать в одиночестве, а отчасти потому, что мне было любопытно узнать их мнение о Саро.

Линдси, долговязая спортсменка из Милуоки, занимающаяся лакроссом, с копной рыжих непослушных кудряшек, которые она называла «ирландские афро», приехала первой.

– Que pasa, chica?[16] – ее итальянский был порывистым и заикающимся, поэтому у нее была привычка пользоваться другим своим стандартным иностранным – испанским, чтобы облегчить себе жизнь. Он звучал точно так же испорченно и безнадежно по-английски, но ее, казалось, устраивал сам факт, что она разговаривает на иностранном языке. – Каролина, по вcей видимости, опоздает – она идет пешком с противоположной стороны садов Боболи. Ты же знаешь, она боится ездить вечером на автобусе.

Конечно, как я могла забыть? Каролина была религиозной, из общины Южных Методистов, и молилась всякий раз, переступая порог общественного транспорта Италии. Она рассказывала это на своем иностранном все три часа с той же скоростью, с какой мы плыли на пароме с материка до Стромболи. Конечно же, она опоздает.

– Идем, – сказала я, повернувшись в сторону света, исходившего от ресторана.

Оказавшись в узком холле, я сразу направилась к хостес. Саро сказал мне обратиться к ней, к Люсии.

– Mi scusi.

Она подняла вверх глаза, взглянула на меня и моментально выпрыгнула из-за стойки в конце десертного бара. Улыбка на ее лице напоминала ухмылку довольного кота, съевшего канарейку.

– Sei la Tembi, no? Vieni[17]. Подойди. – Она взяла мое лицо в свои ладони и поцеловала дважды, в обе щеки. По-видимому, я не нуждалась в представлении. Мгновенно она схватила меня за руку и повела в центр зала. Линдси вприпрыжку шла позади меня.

Люсия шла передо мной в джинсах Levi’s 501[18] в обтяжку, загорелая крашеная блондинка с римскими формами, бархатным голосом и заразительным смехом. Владелица и хостес, она была лицом ресторана «Acqua al 2» и управляла его главным помещением, словно оперная певица, командующая главной сценой. Так с ней, крепко сжимающей мою руку, мы прибыли в самое сердце обеденного зала, где она самоуверенно провозгласила:

– E lei! – Это она! – затем, немного повернувшись, снова обхватила мое лицо и сказала: – Саро оставить столик для тебя. Ты понимать мой английский, нет? Я иду взять вино из подвала, la cantina[19]. – Она указала на узкую мощеную лесенку в углу зала и сразу же поцеловала меня еще раз. В мгновение ока она исчезла, оставив меня посреди ресторана. Я будто вернулась на виллу в ту первую ночь во Флоренции. Я была оставлена в самом центре событий без малейшего представления о том, что делать дальше.

Стоя там, в главном зале, я могла понять, почему иностранцы стекались в «Acqua al 2». Его образцовое меню и бесспорно итальянское гостеприимство оказались только началом. Главную зону с отдельными кабинками по ее периметру занимали большие обеденные столы, залитые уютным мерцанием свечей. Это было место, где восходящие итальянские звезды, инди-музыканты, политики левого толка и ветераны театральных подмостков ужинали вперемешку с туристами. Посетители беседовали друг с другом, наслаждаясь едой, а бутылки вина – монтепульчано, кьянти классико, насыщенный тиньянелло, бледноватый газированный мускато – пустели в мгновение ока. Представшая передо мной сцена была одновременно праздничной, пьянящей и словно поставленной в театре. Собственная торговая марка ресторана, изображенная на бумажных салфетках на столах, была разработана известным мультипликатором. На ней официант нес тарелку дымящейся пасты влюбленной парочке, сидящей на авансцене в стиле барокко. Надпись над занавесом гласила: «Любовь, рожденная в театре, длится вечно». 1200 квадратных футов флорентийского очарования, упакованного в расписанные фресками стены, сводчатые потолки и арки пятнадцатого столетия.

Со своего места в центре зала мне было видно Саро, который двигался, словно чародей, за пеленой шипящего пара, управляя крикливым перезвоном кастрюль, задавая ритм и распространяя на тарелки свою магию из узкой, обжигающе горячей кухни. На первый взгляд она выглядела словно пещера Аладдина. Саро был в белой футболке, фартуке до пола, белых башмаках и красной бандане, из магнитофона на заднем плане орал Джеймс Браун – «This is a man’s world»[20]. Саро поймал мой взгляд, улыбнулся и жестами показал, что позже подойдет поздороваться.

– Мне кажется, она с ним спала. – Каролина наконец прибыла, и Линдси вводила ее в курс дела, сразу после того, как мы примостились за нашим угловым столиком на первом этаже возле бара.

– Это не наше дело.

Но я знала, что Каролина считает иначе и все касательно Саро – ее дело. Она была знойной красавицей из Южного методистского университета, ежедневно писавшей письма своему школьному другу и готовой ради этого надеть рубище. Все указывало на то, что она считала меня падкой на мужчин шлюшкой, которая еще не уверовала в Господа. И я была уверена, что она молилась за спасение моей души с того самого момента, как мы попали на Стромболи и Рокко уложил меня на вулканический песок. Но еще я подозревала, что она принадлежала к тому типу девушек, которые могут за километр определить «подходящего» парня. Если учитывать мои амурные похождения во Флоренции, она полагала, что стоило вставлять молитвы Господу нашему и Спасителю даже в наши самые заурядные и повседневные разговоры.

– Да не спала я с ним, – настаивала я. Но они сомневались.

– Нам дадут меню? – спросила Линдси, увидев, как официант принес поднос, полный тарелок, за соседний столик.

Прежде чем я успела ответить, Люсия оказалась возле нашего стола, открывая бутылку белого вина.

– Cominciate col vino bianco[21]. – Она исчезла так же быстро, как и разлила вино по нашим бокалам. А появившись снова, несла единственное блюдо чего-то, выглядевшего как зеленое ризотто. Я ощутила аромат прежде, чем успела толком понять, на что именно я смотрю. Запах был землистым, кремовым, лесным, с оттенком мяты.

– Risotto con sugo verde[22] – первое блюдо. Саро хотеть познакомить вас с блюдами нашего меню. Tutto menu. Всего, полностью. – Мне очень нравилось, как Люсия повторяла слова, заостряя на них внимание. Блюдо коснулось стола, слегка подпрыгнув. – Это первое. Buon appetito[23]. – На этом она снова исчезла среди каменных стен, словно встречающий гостей Мерлин. Заклинание было наложено, хотя я еще даже не попробовала ни кусочка.

Поднеся вилку ко рту, я погрузилась в нечто, что может быть описано только как эпикурейский рай на тарелке. Ничто из моего рисового репертуара не смогло бы подготовить меня к такому. Каждое зернышко было мягким и в то же время твердым в сердцевине, нежно тая во рту, словно текстурный бархат.

– Ладно, это неплохо, – проговорила Линдси с полным ртом. – Еще раз, где ты нашла этого парня?

– Он мой велосипедный вор, помнишь? – Это было прозвище, которое я дала Саро в знак уважения к своему любимому фильму в стиле итальянского неореализма. Также это было отсылкой к флорентийскому черному рынку, торговавшему велосипедами. Я обнаружила, что мой сияющий красный велосипед с корзиной и звонком – подарок, перевернувший страницу моей дружбы с Саро, – вероятнее всего, был украден. Саро купил его по дешевке, как и все во Флоренции, кто покупал велосипед. Он предупредил меня, чтобы я проверяла, повесила ли я на него замок. А еще сказал, что, если его украдут, он обыщет весь город, но найдет его. И снова купит.

– Я думаю, тебе стоит серьезно задуматься над тем, чтобы провести какое-то время с этим мужчиной, хоть он и украл велосипед, – сказала Каролина, уставившись на тарелку, прежде чем соскрести оставшиеся зернышки ризотто.

– Да не воровал он его! Он его купил!

– Откуда ты знаешь? – спросила Линдси, подмигнув. Она была абсолютно уверена, что все итальянцы имели предрасположенность к криминалу и опасностям. Одна только мысль об этом приводила ее в волнение.

– Потому что так он мне сказал. – Мне едва удавалось скрыть раздражение, поскольку в данный момент я сосредоточилась на том, как Каролина доедает последние крохи нежного ризотто. Покончив с ним, она облизала губы с чувством глубокого, можно даже сказать, сексуального удовлетворения. Ее голубые глаза слегка прикрылись, и она протянула «уммммм» всем своим телом. Выглядела она словно грешница, спасенная в шатре верующих наложением рук. Было совершенно понятно, что ризотто Саро оказалось ее кулинарным моментом воссоединения с Иисусом. После того как она его доела, она сияла, словно новообращенная в веру. Я отчасти ожидала даже, что последует «Аллилуйя».

– Было бы неправильно попросить добавки? – спросила она застенчиво.

– Может, ты бы попросила Люсию принести тарелку лично тебе?

Для меня последние крохи еды имели первостепенное значение. То, что я поделилась ризотто Саро с ней, внезапно пробудило во мне собственнические чувства. Она сожрала эту последнюю порцию шедевра моего предполагаемого бойфренда-шеф-повара без малейшего намека на раскаяние.

Люсия приходила снова и снова, с огромными порциями еды: строццапрети[24] с тушеным красным салатом и соусом маскарпоне, фузилли[25] с соусом и обжаренным на открытом огне болгарским перцем, ньокки[26] с горгонзолой в белом мартини и выдержанным пармезаном. Я стала понимать, что Саро обращается исключительно ко мне; каждое блюдо – съедобное любовное письмо: сочное, дерзкое. После третьей или четвертой тарелки я была вынуждена признать, что этот шеф-повар в эльфийских ботинках занимался со мной любовью, а мы еще даже не целовались!

К концу ужина я пребывала в экстазе, насытившись до головокружения и с сердцем, замирающим от мысли, что Саро мог оказаться абсолютно реальным бойфрендом. Я мельком подумала про сигарету, хотя не курила никогда в жизни.

Каролина и Линдси встали из-за стола приблизительно в одиннадцать вечера, чтобы пойти домой. Люсия вызвала для них такси, поскольку Каролина была не в состоянии идти обратно пешком, а Линдси… Линдси оказалась пьяной в хлам после трех бокалов десертного вина. Покидая «Acqua al 2», она стремилась попрощаться с каждым, кто находился в ресторане, восторженно размахивая руками.

– Adios, muchachas![27] Я люблю тирамису, – добавила она, споткнувшись о ступеньки и едва не упав. – Я вернусь, amigos! – И на этом она и Каролина исчезли в ночи, оставив меня в одиночестве у бара.

Спустя мгновение Люсия пристроилась рядом со мной с очередной бутылкой винсанто и этой своей кошачьей улыбкой. Я чувствовала, что что-то назревает.

– Sei americana, no? – Флорентийцы все время подозревали, что я из Бразилии или из Эфиопии. Иногда даже казалось немного унизительным сообщать, что я просто черноокая девушка из провинциального Техаса. Но не в этот раз.

– Техас! Ковбои! Даллас! – воскликнула Люсия. Я быстро догадалась, что она имела в виду не город, а ТВ-шоу из 1980-х, с JR[28] в роли ведущего. Оно по-прежнему транслировалось в Италии. – Я обожаю JR и Красивых!

«Красивые», как я поняла, были мыльной оперой «Отважные и прекрасные». Я никогда ее не видела, но внезапно оказалось, что большинство итальянцев ее смотрели и часто обсуждали, кто там с кем в отношениях. Поэтому на какое-то мгновение я решила, что оказалась загнанной в угол и мне придется дать краткую историю об американской поп-культуре. Но вместо этого Люсия подвинулась ко мне вплотную и спросила:

– Саро тебе нравится, нет? – Это было больше утверждением, чем вопросом.

– Si, mi piace Saro, – ответила я по-итальянски максимально формально. Но Люсия не купилась.

Она склонилась ко мне еще ближе – так, что мне стал виден контур лайнера на ее губах и я почувствовала запах «Мальборо».

– Sul serio, no? – Serio означает «серьезно». Даже после бутылки кьянти и нескольких глотков винсанто я знала это. Ей нужны были ответы. Но прежде чем я успела произнести хоть слово, она прямо набросилась на меня.

– E bello, no? Красивый. Саро красивый. – Она обхватила мое лицо своими ладонями и взмолилась: – E un amico del cuore. Trattalo bene. E unico. – Он мой близкий друг. Обращайся с ним хорошо. Он уникальный в своем роде. – После этого она ушла, двигающиеся в такт ее походке задние карманы джинсов Levi’s были последним, что я успела увидеть.

Я встала, чувствуя внутри странное восторженное трепетание, которого не ощущала прежде, и начала подниматься вверх по лестнице, ведущей в главный зал. Толпа, находившаяся там, немного поредела. Остались по большей части флорентийские парочки, но вокруг по-прежнему было оживленно. Не очень качественный, но легкий джаз в исполнении Паоло Конте лился из колонок, а стойка с десертами почти опустела, там одиноко красовалась последняя порция тирамису. Я вспыхнула, подойдя к кухне, чтобы попрощаться.

Саро улыбнулся.

– Тебе понравилось? Я хотел сделать тебе что-нибудь приятное.

– Да. – Он вынуждал меня чувствовать себя так, словно я ходила босиком по раскаленным углям.

– Сегодня очень загруженный вечер, я не смог прийти, чтобы поздороваться. – Он был открытым, его простота манила. – Я подойду завтра к твоему университету.

– Si. – Односложные ответы – это все, что я могла выдавить из себя в этот момент.

Затем Саро потянулся ко мне и поцеловал в щеку. Его кожа была влажной, покрытой оливковым маслом и потом. Наши щеки издали легкий причмокнувший звук, когда он отстранился, – звуковое подтверждение того, что мы на самом деле прикасались друг к другу. Я надеялась, что на этом мы могли бы оставить все как есть. Один поцелуй был восхитительным. Два могли бы меня прикончить. Он уже наполнил меня своей пищей, своим творчеством. И теперь возможность почувствовать его во плоти – его глаза, нос, рот и мягкий изгиб бровей – заставила меня слегка пошатнуться. Но нет. Он еще не закончил со мной. Он потянулся, чтобы поцеловать меня в другую щеку, и прошептал прямо в ухо:

– Я счастлив делать это снова и снова. Только скажи мне когда.

Я буквально вывалилась из ресторана на Виа дель Аква после полуночи, загипнотизированная его кожей, его едой, тем, как его рука коснулась моей поясницы, когда мы прощались. Я выбрала маршрут домой подлиннее и поехала вдоль реки Арно, моего любимого места для ночных поездок, когда весь город спал. Я ехала по мосту Понте-Веккьо и остановилась на нем, чтобы полюбоваться тихими водами реки подо мной. Мост был покрыт янтарным светом, а вода отражала все отблески фонарей и немногочисленных окон, горевших на тот момент.

Покинув мост Понте-Веккьо, я пересекла угол Пьяцца дель Кармине и Борго Сан-Фредиано и подняла глаза на церковь напротив моей квартиры; она примечательна фреской, которая предположительно является первой известной работой молодого Микеланджело. Все то, что происходит впервые, – это не мелочи; первое содержит в себе начало чего-то значительного. Я подозревала, что только что влюбилась окончательно в своего велосипедного вора-шеф-повара: и каким бы клише это ни было, это была любовь с первого кусочка.

Любовь как долгосрочное понятие была концепцией, для меня труднодостижимой. Мои родители разошлись, когда мне исполнилось семь лет, и развелись, когда исполнилось восемь. Моя мама повторно вышла замуж, когда мне было девять, а отец заново женился, когда мне было двенадцать. Пока я находилась во Флоренции, моя мама снова вступила в бракоразводный процесс спустя почти двенадцать лет замужества за моим отчимом. Во время своего детства я успела пожить в пяти разных домах за десять лет. Дом этого родителя против дома того родителя. Второй мамин дом. Папино жилье во время повторного развода и дом, который появился у него, когда он снова стал женатым мужчиной и к тому же отцом еще одного ребенка, что вот-вот должен был появиться на свет. Когда мои школьные подружки говорили о том, чтобы «пойти домой», они чаще всего имели в виду особое, специфическое место, с их собственной спальней, где у них выпал первый зуб или куда они впервые тайком пустили мальчика. Такую версию дома я не знала. У меня не было конкретного места, с которым я смогла бы связать свои воспоминания. Разумеется, были здания, даже дома, но они были приемлемы лишь с определенными эмоциональными оговорками. У меня было своего рода двойное детство, в котором я пыталась соответствовать жизни моих родителей, в какой стадии она бы ни находилась. Это было распространено среди моего поколения – детей поколения, появившегося на свет после периода беби-бума. Мои родители, Шерра и Джин, не являлись исключением.

Они встретились, когда молодые студенты университетов с головой нырнули в культурную революцию 1960-х и 1970-х годов и события Панафриканского освободительного движения, которое мы привыкли называть просто «Движение». Мои родители отчаянно хотели переделать Соединенные Штаты в более справедливое и равноправное место. Они поженились, будучи в возрасте двадцати и двадцати двух лет. Они не знали самих себя и, можно сказать, толком не знали друг друга. Я думаю, им понравилось то, что каждый из них обещал другому. Он был студентом-активистом, а она – первой красавицей, числившейся в списке любимчиков декана, которая стояла в первом ряду, когда он произносил свою университетскую речь. Оба они были идеалистами, стремившимися переделать мир.

Закономерно, что в результате их контркультурной деятельности на обоих моих родителей были заведены дела в ФБР. Отец попал в тюрьму за подстрекательство к мятежу.

Моя мама организовала профсоюз на фабрике, на которой она работала, по-прежнему при этом оставаясь в списке декана Университета Хьюстона. Я проводила с ними поздние вечера в Комитете по поддержке африканского освобождения, бывшей резиденции монахов церкви Святой Марии в третьем округе Хьюстона. Они печатали информационные листовки, дымя сигаретами. На фоне играли пластинки с записями «The Staples Singers». Мой отец путешествовал со Стокли Кармайклом[29], бывшим членом партии Черных Пантер[30], в Танзанию и Заир, чтобы попытаться научить революционеров с материнского континента тем же техникам сопротивления, которые использовали у нас в Америке, чтобы свергнуть Белого Человека. Это было бурное время, такое, которое легко могло разрушить брак. И оно это сделало.

Мое имя, Тембекиль, было дано мне не кем иным, как самой Мириам Макеба, которая на тот момент была замужем за Стокли. Макеба была изгнанной южноафриканской певицей, известной под именем Мама Африка. А еще она являлась врагом общества номер один для правительства Южной Африки. Она пела о свободе, содействуя программе антиапартеида от Парижа и Японии до самого Нью-Йорка. Когда я достаточно повзрослела, чтобы осознать, кем она была, я стала часы напролет размышлять об этой женщине, этой героине, этой личности, которая выбрала для меня имя прежде, чем я сделала свой первый вдох.

Но что впервые заставило меня понять, что значит быть изгнанником, – это уроки по теме, посвященной ей, в четвертом классе. Быть изгнанной из дома. Не иметь дома вообще. На самом деле я не являлась изгнанницей, но, будучи ребенком, не всегда чувствовала свои корни. Иногда я даже фантазировала о том, чтобы обрести дом вместе с Мириам Макеба. Она представлялась мне крестной, которую мои родители, будучи атеистами, мне не дали. В моих детских фантазиях я и Мириам были двумя изгнанницами, скитавшимися по всему земному шару.

К тому моменту, когда моим родителям было уже за тридцать, Движение распалось и на горизонте маячила эра Рейгана[31]. Они, как и многие из их поколения, ушли с передовых линий пикетов и начали задумываться над тем, как устроить свою жизнь в Соединенных Штатах, которые не очень-то стремились меняться. Теперь у Шерры и Джина было уже двое детей – моя сестра Аттика родилась спустя три года после меня, и они брали ее повсюду с собой, пока каждый из них пытался реализовать собственное понимание семьи. Они уже переделывали свою жизнь, пока взрослели, и, будучи родителями, уже имели печальный опыт утраты мечтаний.

А сейчас в Италии, едва ли двадцати лет от роду, я пыталась разобраться, что же заставляет людей сходиться и оставаться вместе навсегда. Эта мысль, которую озвучил Саро, что вместе у нас получилось бы нечто долгосрочное и значительное, была прекрасной, но непроверенной. И все же, когда он это сказал, она ощущалась как настоящая и вполне реализуемая. И хотя я продлила срок своего пребывания во Флоренции и должна была вернуться в Америку через несколько месяцев, Саро намекал, что мы могли бы провести вместе лето и что он мог бы приехать ко мне в Уэслиан. Однажды после того, как мы занимались любовью, он сказал мне: «Люди едят по всему миру. Я могу работать шеф-поваром где угодно. Ты можешь выступать на сцене только в Лос-Анджелесе или в Нью-Йорке. Я буду рядом с тобой».

С ним мне хотелось рискнуть. В его видении нашего будущего было нечто чрезвычайно самоуверенное. Он был непоколебим. Он видел то, что видел, и любое его действие вовлекало меня в это его видение. И я чувствовала себя в безопасности. В безопасности открыть свое сердце, оказаться уязвимой. Достаточно безопасно, чтобы рискнуть и сделать нечто, чего еще никто из моей семьи не делал, – завязать отношения на огромной дистанции с итальянцем на двенадцать лет старше меня, без высшего образования, который собирался обеспечивать наше совместное будущее «готовкой». Это было невероятно, романтично, идеалистично и беспрецедентно. Приключение, которое я хотела осуществить, не имело четких рекомендаций или руководства, не было примеров ни из моей жизни, ни из жизни моих родителей, которым я могла бы последовать. Его родители, судя по тому немногому, что Саро рассказывал мне, были женаты всю его жизнь и жили в том же городке, в котором и родились. Саро и мне предстояло проложить свой собственный путь.

Не было никого, с кем мы могли бы себя сравнить и сопоставить, никого, к кому мы могли бы обратиться с расспросами, какие плюсы и минусы есть в отношениях на расстоянии, в любви межрасовой, межкультурной, говорящей на двух разных языках. Это было пугающе, но одновременно и освобождало. Словно впервые в своей жизни я сердцем принимала смелое, отважное решение, оно ощущалось значимым, интуитивным, желанием, идущим из глубины души.

С другой стороны, у моей семьи были предубеждения. Когда я во время одного из наших воскресных разговоров сообщила отцу, что встречаюсь с мужчиной из Флоренции, едва упомянула об этом – все его родительские чувства забили тревогу, ведь я была такой маленькой и так далеко от дома. Что еще хуже, я заявила, что останусь в Италии дольше, хотя я и так уже продлила свое пребывание один раз. Я сказала ему, что, скорее всего, не приеду летом. Или же если приеду, то недолго поработаю в его адвокатской фирме, ровно столько, сколько потребуется, чтобы заработать денег на обратный билет в Италию. Это все, что ему потребовалось, – он и моя мачеха, Обри, забронировали билеты на первый же рейс в Европу. Они оставили моих трех младших братьев дома с матерью Обри – самому маленькому из них едва исполнился год, и я видела его всего два раза. Они сели на самолет, летевший в Швейцарию, самый дешевый, который удалось найти моему отцу. Затем они арендовали автомобиль и пересекли на нем итальянскую границу и направились на юг, сначала в Тосканию, а затем – во Флоренцию. Папа сказал мне, что он хотел посмотреть, как я поживаю, приехать в Италию к своей дочери, а заодно и устроить для Обри небольшой отпуск. Но чего он не сказал – и я это чувствовала, – что он очень стремился посмотреть в глаза одному конкретному итальянскому мужчине. И у него было абсолютно четкое намерение заявить этому итальянцу, чтобы тот пошел к черту, если понадобится.

Папа прибыл во Флоренцию в полном техасском обмундировании – включая ковбойскую шляпу и высокие сапоги из крокодильей кожи. На нем была замшевая куртка, и, будь я проклята, эта куртка была с бахромой! Один только взгляд на него, спустившегося по Виа Калзаоли и заполнившего своим присутствием всю Пьяцца делла Синьориа, заставил меня обожать его еще больше, чем прежде, а еще задуматься над тем, какие такие адские силы я привела в движение. Его намерение встретиться с Саро не подлежало обсуждению. Он между делом предложил мне и Саро присоединиться к ним с Обри и вместе посидеть за коктейлем в «самом сердце Флоренции». И Саро было велено встретить нас почти сразу после того, как я воссоединилась со своей семьей. Я изрядно нервничала, переживая, что Саро окажется настолько напуган моим отцом, что не сможет вымолвить ни слова или, даже хуже, будет чересчур стараться ему понравиться.

Но Саро появился непринужденно и вовремя.

– Очень приятно познакомиться с вами обоими. – Саро пожал руку моему отцу и обнял Обри. – Я подумал, что мы могли бы поужинать сегодня вечером все вместе. Я забронировал столик в своем ресторане.

Он держался гостеприимно и открыто – и то и то мой отец уважал, я это знала. Но именно Обри оказалась тем человеком, который смог распознать любовь Саро ко мне. Позже, после прогулки по Флоренции, проведенной за разглядыванием витрин, она сказала моему отцу: «Не пытайся даже думать о том, чтобы обсуждать их разницу в возрасте. У нас с тобой она тоже составляет двенадцать лет. Ясно как белый день, что он чувствует к ней, тебе не о чем беспокоиться». Она мгновенно ликвидировала все зарождавшиеся сомнения и успокоила моего озабоченного отца. В моем клане Обри была сторонником Саро.

Моя мать оказалась более крепким орешком. Она преодолела свой второй бракоразводный процесс и с головой бросилась в новые отношения, с мужчиной, которого она по иронии судьбы встретила, когда приехала ко мне во Флоренцию. Он был сыном дипломата, сенегальцем, мусульманином и получил образование в Сорбонне. Полная противоположность моему отчиму – американцу мексиканского происхождения, самоуверенному бизнесмену, любившему костюмы Армани, с которым она провела двенадцать последних лет своей жизни. Этот брак сгорел в огне лжи, сомнительных решений, подозрений в изменах и прочих обвинениях, отголоски которых дошли до меня.

К тому времени как я улетела во Флоренцию, этот союз окончательно сошел с рельсов. Моя мама не особо распространялась об этом, а может, я не дала ей возможности это обсудить. Их расставание было выматывающим. Мой отчим всегда избегал чувства привязанности, несмотря на тот факт, что половину своего детства я провела под одной крышей с ним. Хитрый и изворотливый по натуре, он любил подразнить меня насчет занятий спортом, что еще меньше способствовало установлению хороших отношений между нами.

И как только моя мать развелась, она была невероятно рада запрыгнуть в самолет и прилететь ко мне. Был как раз период Рождества, а я никогда не проводила раньше Рождество вдали от дома. И как бы я ни любила Флоренцию, с Саро я еще тогда не начала встречаться и ужасно тосковала по дому.

И когда мы с ней потягивали капучино и уминали выпечку в кафе напротив Садов Боболи, она внезапно начала спокойный, но очень настойчивый допрос о том, почему я вообще училась в Италии. В ее понимании я была ребенком активистов, людей, которые смогли взрастить во мне чувство культурной гордости и политической информированности. Я воспитывалась в сочувствии к тому, с какими вызовами пришлось столкнуться цветным народам африканской диаспоры. И почему же тогда я поехала в Италию, в самое сердце европейской культуры, на учебу за границей? Почему я была не в Кении, как, например, дочь ее подруги Мэри со времен Движения? Дочь Мэри участвовала в программе Фулбрайт[32] и преподавала кенийским детям английский – это было частью ее учебы в Университете Уэсли. Почему я была не такая, как дочь Мэри? И почему, во имя Господа, я продолжала встречаться с «белыми мальчишками»? Она желала для меня лучшей судьбы, чего-то большего. И она воспользовалась тем временем, которое мы провели в кафе за едой и напитками.

– Но, мам, я – бакалавр истории искусств. И моя специальность включает в себя знание в совершенстве французского, немецкого или итальянского. Если бы я училась в Кении…

Она оборвала меня прежде, чем я закончила:

– Я говорю о куда более глобальных картинах жизни, чем те, которые ты выбираешь. Находясь здесь, ты фактически исключаешь саму себя из возможностей находиться рядом с теми, кто не белый. – Ее афроцентризм основывался на различных доводах, и в этот момент этими доводами был черный цвет кожи, во-первых, во-вторых и вообще.

– Я не знаю, что сказать. Мне здесь нравится, и я не исключаю кого-то или что-то.

– Нет, исключаешь. Посредством своего местонахождения ты исключаешь.

Это был разговор, который ни к чему не вел. Я бы никогда не победила. Я была дочерью чернокожих активистов, которые предполагали, что я продалась. Передайте мне, пожалуйста, еще один кусочек пиццы. Я знала, что она будет настаивать на своем.

Когда я начала встречаться с Саро, мои родители, если и обсуждали это, избавили меня от подробностей. В конечном счете, когда речь шла о делах сердечных, каждый из них был достаточно мудрым и проницательным, чтобы держаться на дистанции. Они хотели просто высказать свое мнение, а дальше позволяли своим детям либо утонуть, либо взлететь, если вопрос касался любви. Не имеет значения, какое мнение имел каждый из них, в конце концов, я верю, что в итоге они желали мне счастья. И если оно заключалось для меня в том, чтобы встречаться с итальянским шеф-поваром, они были готовы это поддержать. И по крайней мере, они вырастили дочь, которая знала, как следовать своим убеждениям, а также училась следовать зову своего сердца. Где-то глубоко внутри, возможно, они даже радовались моей храбрости. Шансы у нашей любви были такими маловероятными, такими незначительными, но они научили меня бороться за то, что имеет значение.

К марту месяцу я все еще снимала комнату в квартире на Пьяцца дель Кармине. Однажды вечером я ждала, пока Саро освободится с работы, и просидела большую часть времени, болтая с новой соседкой – американкой Кристиной, которая приехала из Сан-Франциско и заливала в меня истории, словно виски в стакан. К тому времени, как мы решили разойтись, было уже за полночь. Я планировала ненадолго прилечь и отдохнуть, пока Саро подойдет на площадь после часа ночи. Прошло уже четыре месяца с того дня, как он купил мне велосипед и мы вместе прокатились вдоль Арно. У нас уже установилось определенное расписание: когда он заканчивал работу в «Acqua al 2», он покидал центр Флоренции, ехал через реку на Пьяцца дель Кармине и ждал там снаружи. Он стоял через дорогу от моего дома и ждал, пока я подойду к окну. Увидев его, я открывала дверь. Он не мог позвонить в звонок из-за одной из моих соседок, которую мы с Кристиной в шутку называли «Пещерная Мадам»; на самом деле она принадлежала к целевому фонду трансплантологии, а ее имя значилось в списках сдающих в аренду те самые комнаты, которые мы снимали. Она была известна тем, что прекращала сдавать жилье любой из девушек, которая встречалась с назойливым молодым человеком. Позвонить в звонок после десяти часов вечера считалось назойливостью.

Когда я проснулась вся в поту от выпитого кьянти и переполненная паникой, было полчетвертого утра. Я так глубоко погрузилась в сон после грустных рассказов о несчастьях своей соседки по комнате, что потеряла ориентацию во времени и пространстве. Я резко села на своей небольшой двуспальной кровати и сразу поняла, что что-то было не так. Я вскочила с кровати и едва не свернула себе шею, ринувшись по мраморному полу коридора к нужному окну. Я знала: его там не будет. Я упустила его.

Когда я, охваченная тревогой, подбежала к окну, первым, что я увидела, оказался проливной дождь. Черт! Серьезно? Могло быть еще хуже? Когда я выглянула в ночь и посмотрела вниз, он там был. Мой Саро. Его пальто было плотно застегнуто, его волосы – сплошной мокрой слипшейся массой. Он смотрел вверх на окна моей квартиры.

Один взгляд на Саро – и нечто новое о нем вдруг обрело четкость, кристаллизовалось. Этот мужчина, этот шеф-повар показывал мне, кем он был глубоко внутри: стойкость своего характера, несгибаемую готовность. Он объявил о своей любви, он продемонстрировал свою стратегию, но сейчас он превращал свою любовь в действие. Его пребывание под дождем словно было линией, которую он провел на песке. По одну сторону от нее он показывал мне ту любовь, которая могла бы быть у меня в жизни с мужчиной, который был непоколебим в соблюдении своих обязательств, бесстрашен и совершенно откровенен относительно того, чего он хотел; он показывал мне мужчину, который был полон решимости постоять за свою любовь – неважно как, неважно, что случится. Неважно.

По другую сторону этой линии была другая жизнь. Жизнь, которую я вела до начала отношений с Саро, кишащая посредственными обязательствами и противоречивыми взаимоотношениями. Эта линия была предельно четкой, а разграничение – черно-белым, словно кадр из неореализма. Вот он – мой новый любимый, мужчина, продолжающий ждать, стоя под дождем, когда было бы вполне приемлемо уйти. Он был мужчиной, влюбленным в меня до мозга костей. Ждать кого-то таким образом, при таких обстоятельствах было необычайным актом любви и верности. Но все же куда больше это было действием человека упорного, чей характер был непоколебим.

Когда я спустилась вниз, чтобы впустить его, первое, что он сделал, – намочил меня своими поцелуями. Когда я помогала ему снять куртку, первое, что он произнес:

– Я рад, что ты проснулась.

Перед отъездом в Италию мы с отцом отправились на пробежку в один из дней, когда он был недалеко от Хьюстона, и он дал мне очень мудрый совет. Вероятно, я поделилась с ним своими подозрениями, что брак мамы стремительно приближался к своему окончательному завершению. То лето я провела, работая в офисе его адвокатской конторы, где часто засыпала в обеденное время. Мне было скучно настолько, насколько может быть скучно любому студенту, вернувшемуся домой и не имеющему ни малейшего понятия, чем бы заняться.

Он почувствовал, что мне нужно знать что-то об отношениях, которые на тот момент были для меня туманны.

– Темби, в этом мире существует множество людей, которых ты можешь любить, – сказал он между вдохами.

– Ладно, пап, не тяни. – Мне стало некомфортно от этой неожиданной близости.

– Ну же, дай мне закончить.

Я не хотела это показывать, но он завладел моим вниманием.

– Существует много людей, быть может тысячи, которых ты можешь любить. Но на планете мало людей, – продолжил он размеренно, – может, даже только один или двое, которых ты можешь любить и жить с ними в гармонии и мире. Часть о гармонии – это ключ.

Он, в своей футболке с надписью «Коллегия адвокатов 1987», остановился рядом и посмотрел мне прямо в глаза. Я чертовски надеялась, что он не собирается расспрашивать меня о подробностях моей романтической жизни. Мой папа говорил нечто, что я могла услышать от него, только когда он трепался со своими друзьями за стаканом бурбона и барбекю. Это казалось настоящим. В отношениях, реальных партнерских отношениях, любовь хороша лишь настолько, насколько хороша дружба.

О чем я не знала – так это о том, что любить кого-то долгое время, в этой «гармонии», к которой я так отчаянно стремилась, означало также любить те части человека, которые оставались скрытыми. И хотя сердце Саро было раскрытой книгой, в нем все же оставалась какая-то тайна. Моя семейная любовь была данностью, устойчивой, открытой, даже находясь вне поля зрения. Когда же он говорил о своих родственниках, о семье (что случалось редко), за этим чувствовался след боли, чего-то беспокоящего, какого-то оттенка разочарования, который я никак не могла уловить. Это была та часть его жизни, которая еще не до конца проявилась. Но довольно скоро проявится.

Послевкусия

Вода с сицилийской морской солью закипает быстрее, чем с мортонской. Добавить свежий базилик в самом конце, а не вначале, когда варится томатный соус. Лавр уберет горечь. Замочить нут на ночь в воде со щепоткой соли. Это был предел моих знаний. Годы, проведенные с шеф-поваром, а также то, как закипает вода с солью и когда добавлять базилик, было вершиной моего кулинарного образования. Я никогда не планировала этот день, день, когда я буду стоять у плиты и в одиночестве готовить самой себе еду.

Свет в начале апреля проникал сквозь окна нашего дома возле Силвер-Лейк в кухню, которую спроектировал Саро – в стиле камбуза, с плитой на четыре конфорки, глубокой промышленной раковиной и гранитными столешницами цвета, который метко назвали «прибрежной зеленью». Эти элементы выстроились вдоль стены с панорамным окном, выходящем в сад на заднем дворе. Само окно было обрамлено шестиугольной плиткой итальянского мрамора, доходившей до потолка. Я думала обо всех поварах, на чьих кухнях мне доводилось бывать, прежде чем я встретила Саро. Никто из них не оставил после себя особого впечатления.

За исключением моего отца Джина и моей бабушки, жившей в сельской местности Восточного Техаса, которых я могу выделить из длинной череды дозорных над кастрюлями, люди обычно предпочитают иметь кого-то, кто готовил бы и кормил их. Я также наслаждалась безмятежностью, зная, что мой голод будет удовлетворен тарелкой приготовленной еды.

Конечно, я знала что-то о готовке, вероятно даже больше, чем многие из тех, кто привык это делать. Я была ленива, но не слепа. Я могла бы прикинуть приблизительно. Но это ведь не то же самое, что интуиция. Смогу ли я готовить с чутьем таким же, как у Саро? Смогу ли попробовать когда-нибудь еще раз его алхимию на кончике ложечки? Или же мое отсутствие вкуса было свидетельством горя, которое никогда больше меня не покинет?

Я посмотрела в окно на столетнее инжирное дерево, которое росло прямо за дверью в нашу кухню. А затем взяла его нож.

Первым, от чего у меня перехватило дыхание, оказался его вес. Интуитивно я выбрала самый большой из всего набора. Он располагался поверх всех остальных ножей в блоке и был единственным, которым Саро пользовался больше всего. Это была безупречно обработанная сталь, и каждая зарубка на рукоятке рассказывала свою историю блюд, эмоций. Она разделяла, нарезала и рубила тысячи сырых ингредиентов. Тяжесть в моей ладони вынудила меня присесть, а волна головокружения и тошноты накрыла с головой. Мой муж умер. Его нет. Саро ушел. Это было что-то такое, что мне приходилось переосмысливать снова и снова на протяжении семи дней с тех пор, как он сделал свой последний вдох.

Несколькими часами ранее я отвезла нашу дочь Зоэлу в школу впервые с тех пор, как умер ее отец. Ее возвращение в первый класс после недельного пребывания дома было первым большим шагом в новый, но странно знакомый мир. Она нуждалась в том, чтобы лазить по деревьям, висеть вниз головой над песочницей вместе с друзьями. Ей нужно было время вдали от домашней жизни, которая потеряла свою опору.

Я была не готова вернуться к карьере актрисы. Я не могла себе представить просмотр сценариев, попытки отодвинуть свое горе в сторону, чтобы погрузиться в жизнь какого-то персонажа. Не могла вообразить, как я смогу ходить по студии, стоять перед камерой или прийти на прослушивание, – не могла найти для этого всего убедительные аргументы. Игра всегда была моим творческим спасением. Я гордилась своей актерской карьерой, которую сумела построить: стоящие фильмы, съемки на телевидении и заслуженная пенсия, но сейчас я боялась, что, может быть, моя карьера умерла вместе с Саро. Он был моим единственным местом для мягкой посадки, моей константой в непрерывном потоке отказов, которые присущи индустрии кино и театра. Мои агенты и менеджеры знали, что меня подхватило подводным течением скорби и я едва могла выйти из дома. «Скажи нам, когда будешь готова, и мы пришлем тебе материалы», – сказали они. Шансы на это были равны появлению снега в аду в тот момент.

Я ступила на территории недавно овдовевших, и мне казалось, будто я вращаюсь вместе с астероидами вокруг Марса, в то время как мое тело было привязано к Земле. Будто бы каждое утро в моей голове звучал голос, говоривший на одном языке, а мир обращался ко мне на другом, заполняя мои уши торопливой белибердой, лившейся из хрипящих колонок. Мои чувства были спутанными. Звук – горьким вкусом на моем нёбе, а взгляд – грубым прикосновением, царапавшим мои веки изнутри. На дне скорби верх был низом, а низ – сторонами. Я не помнила, где у нас хранилась соль; держать нож требовало неимоверных усилий. Я смотрела себе под ноги, потому что не верила, что там находится твердая земля. Все, абсолютно все было лишено смысла и в знакомом, и в незнакомом мне мире. За исключением пребывания дома, возле нашей кровати, на кухне Саро и в комнате, где мы попрощались в последний раз.

Из кухни мне был виден мой бывший кабинет, превратившийся в больничную палату: в нем теперь располагался алтарь, сердце нашего дома. Той ночью мы с Зоэлой сделали все то же самое, что и во все предыдущие шесть ночей: собрались в комнате, почитали стихи Руми, включили любимую музыку Саро – блюзмена Альберта Кинга и исполняющего джаз Паоло Конте, воскурили шалфей и произнесли за недавно умерших молитву из книги о ритуалах со свечами. Эти ритуалы были нашими отчаянными попытками найти выход из тьмы.

Нашей погибелью стал рак. Впервые Саро поставили диагноз «лейомиосаркома» десять лет назад – редкий вид злокачественного поражения мягких тканей, внезапно развившийся в гладкой мышце его левого колена и метастазировавший в бедро.

Поскольку мы столько всего пережили за последнее десятилетие – взлеты и падения, клинические исследования, ремиссии, я и не думала предполагать, что ряд госпитализаций в течение месяца окажется началом конца. Что-то наподобие медицинского хаоса последовало после того, как он негативно отреагировал на новое лекарство. Внезапно мы попали в больничную обстановку: спорящие специалисты, эксперты, профессионалы, каждый из которых видел лишь один кусочек пазла, именуемого телом Саро. Я была единственной видевшей целостность его жизни, его тела, его искренних желаний. Я пыталась очеловечить пациента, бывшего за схемами анализов. Его зовут Саро. Называйте его Саро, а не Розарио – именем, данным при рождении. Он не испанец, а итальянец. Шеф-повар, отец. Женат двадцать лет. В круговороте светил гастрологии, гепатологии, эндокринологии, иммунологии, ортопедической хирургии я поддалась желанию написать свое имя на доске больничной палаты: «ОПЕКАЮЩАЯ СЕМЬЯ: Темби, жена. Чернокожая женщина, сидящая в углу». Это был мой ответ на то, что уже дважды медсестры спрашивали меня, не сиделка ли я.

Я использовала все свои умения проявлять заботу перед лицом обострившихся симптомов, противоречивых диагнозов и тоски дочери, чей отец отсутствовал дома все чаще и чаще. В каждую палату я положила томик стихов. Я принесла ему маску для сна, музыкальный проигрыватель, безогневую свечу. Я повсюду разбрызгивала ароматизаторы, чтобы истребить запах дезинфектора, и растирала ему виски и живот цветочным маслом, когда он спал. Я приносила домашнюю еду, приготовленную на нашей плите, потому что больничная пища была пустой, безвкусной и гнетущей психологически. В особенности для шеф-повара. Его посадили сначала на строгую бессолевую диету, а затем – на диету с высоким содержанием белка. Я заказывала богатые протеином органические смеси трех разных вкусов и держала их в ведерке со льдом возле его койки.

Каждую ночь я целовала его сердечную чакру, прежде чем покинуть больницу. Затем наблюдала, как, удаляясь, исчезал за спиной Беверли-Хиллз, – мне нужно было попасть домой прежде, чем проснется поутру Зоэла. Утром я вставала рано, звонила медсестре, чтобы узнать новости, кормила Зоэлу завтраком, успокаивала ее, говоря, что Баббо (папа) в порядке, и везла ее в школу в восточную часть города только затем, чтобы затем развернуться и поехать на запад через весь город обратно к Саро. Я проводила дни напролет, пытаясь понять, что происходит с его телом, пытаясь облегчить его жизнь.

Каким-то образом во всем этом хаосе того месяца я умудрилась сделать себе запись, чтобы отдать ее на прослушивание продюсерам двух пилотных ТВ-проектов, так как это был период найма на работу по сети, а в деньгах мы нуждались. Затем я позвонила своим агентам и сказала, чтобы они не рассчитывали на меня до тех пор, пока я им не сообщу. За двадцать лет я ни разу так не делала. Я взяла отпуск, сделала перерыв в работе, которую я еще не получила и, вероятно, не получу. Я избегала любых возможностей. Потому что была вынуждена предусмотреть другую возможность – возможность того, что Саро покинет меня.

Когда Саро едва не умер от острой сердечной недостаточности на операционном столе – это был переломный момент. Я больше не могла игнорировать тот факт, что все указывало на начало конца нашей борьбы с раком. Он очнулся после операции в реанимации, взглянул на меня и произнес: «Vittoria – победа!» Это была победа умирающего.

Я покрывала его поцелуями. Я хотела забраться к нему в постель и лечь рядом, чтобы чувствовать его кожу своей. Я хотела утешить его тело своими прикосновениями. Если бы можно было заняться с ним любовью – я бы сделала это прямо там. Но нельзя было опускать перила. Он был подключен к капельнице и мониторам. Максимум, что мы могли, – держаться за руки. Максимум, что могла я, – склониться к нему и дать ему обещание.

– Я вытащу тебя отсюда. Я привезу тебя домой. Любовь моя, я обещаю, наша история закончится не здесь.

Пока он засыпал, я давала и много других обещаний, таких, какие обычно дают живые умирающим, когда вдруг приходит понимание, что мы все в общем-то смертны. Что жизнь скоротечна и способна круто поменять направление в любое мгновение. Жизнь дается нам с трудом.

Я обещала ему поездки на машине, одну в Гранд-Каньон, вторую – на побережье Аляски. Если бы он выписался из больницы, может быть, это было бы осуществимо. Я могла бы пообещать ему луну со звездами, если бы знала, что смогу их достать. На короткое время я сосредоточилась на двух вещах, которые могла выполнить прямо сейчас:

– Я удостоверюсь, что обязательно приедет твоя сестра, и привезу Зоэлу повидаться с тобой.

После двух дней пребывания в реанимации Саро перевели в стационарную палату. Там все пропахло больницей, включая меня. От плаща, который я не снимала неделями, несло за километр. От меня воняло. Я носила в себе тревогу женщины, которая чувствует, как любовь всей ее жизни ускользает от нее. Я ходила по коридорам, пока Саро отдыхал. Стук каблуков моих зимних ботинок отдавался эхом и пронзал мои уши. Мимо меня по коридору прошел, судя по всему, новоиспеченный отец; в одной руке он держал воздушный шарик с надписью «Это девочка», в другой – пакет с едой из «Иви». У меня в руке были две упаковки больничного замороженного сока для Саро, которые я раздобыла на кухне педиатрического отделения на пятом этаже: один со вкусом лимона, другой – со вкусом вишни. Во второй руке я сжимала свой телефон.

Я говорила с его матерью, моей свекровью, Крос. Она была вдовой, потерявшей мужа из-за рака тремя годами ранее, носила только черную одежду и выходила из дома, исключительно чтобы сходить в церковь. Саро называл ее Мамма, а с того дня, как родилась наша дочь, я называла ее Нонна.

Ее голос был громким и обезумевшим, он носился в пространстве между моим ухом и плечом. Я пыталась представить ее себе – на расстоянии в шесть тысяч миль, в ее гостиной, маленькой комнате посреди диких горных склонов Сицилии.

– Как он? – спросила она меня на итальянском, единственно доступном нам обеим языке.

– Я взяла ему кое-что поесть. – Я остановилась, чтобы прислониться к стене.

Это был ответ без ответа. Но я была хорошо знакома с силой воображения. И потому дала ей возможность представить себе, как я кормлю ее сына. Это означало, что он был в состоянии, достаточно хорошем для того, чтобы есть.

Она говорила ему, что ей снились сны, в которых к ней приходила Матерь Божья, чтобы сказать, что ее сына зовут домой.

– Что говорят врачи?

– Они наблюдают. Они хотят посмотреть, насколько хорошо будет восстанавливаться его печень. – Я оторвалась от стены и продолжила идти к палате Саро. – Пожалуйста, скажите мне, что Франка приедет. – Франка была родной и единственной сестрой Саро. Никогда за все двадцать лет нашего супружества она не приезжала к нам в Штаты.

– Она приедет.

Когда я вошла в его палату, по телевизору над кроватью показывали «Славных парней». Школьная фотография Зоэлы в красной рамке стояла рядом на тумбочке. В уставе больницы был прописан пункт о том, что дети младше двенадцати лет не имели права пройти дальше границы больничного холла. Это было бессердечным и возмутительным. Единственный раз за все это время у меня получилось спустить Саро вниз к дочери на кресле-каталке. Им пришлось обниматься в общем холле у всех на глазах под звуки работающей кофе-машины «Старбакса» и песни «Rocket man», исполняемой на детском рояле. Первое, что она у него спросила, – почему он в платье. Второе – можно ли посидеть у него на коленях. Первый вопрос меня рассмешил, а второй – заставил расплакаться. Когда они расстались спустя пятнадцать минут, я знала, что у него может не быть еще одного шанса увидеться с дочерью, если я не найду способ провести ее к нему в палату.

Дни превратились в неделю, и я узнала, как вместе с дочерью проскользнуть в больницу, чтобы она смогла увидеть своего умирающего отца. Когда она зашла в палату, то тут же скинула свои балетки и забралась к нему на кровать.

– Баббо, давай я расскажу тебе историю про волка, который любил мороженое, – это я ее сочинила.

Я наблюдала за ними, сидящими на кровати, оба светились от радости встречи, а мне хотелось забрать всех нас отсюда. Я хотела задержать нежность этого момента навсегда. Но все только продолжало ускоряться. Конец жизни сначала идет медленно, затем быстро, а затем снова замедляется. Мы играли в больничную игру «ожидание».

Потом к Саро пришла заведующая отделением. Я на минуту вышла, а когда вернулась – застала их посреди беседы.

– Единственным вариантом осталась трансплантация печени, – сказала она.

Саро отвел глаза в сторону, а затем снова посмотрел на нее.

– Мне так не кажется. Оставьте ее для того, кому она на самом деле нужна, – ответил он. Его кожа была болезненно-желтушного цвета.

Я почувствовала, как земля ушла у меня из-под ног, и мне пришлось опереться на больничную койку, чтобы не упасть. Единственный оставшийся вариант не был вариантом вовсе. Прежде чем я успела все осознать, она направилась к выходу из палаты, собираясь продолжить обход. Мне понадобилось несколько то ли секунд, то ли минут, чтобы полностью понять, что ее больше нет в комнате, пока до меня доходил смысл произошедшего.

Я отпустила поручень кровати Саро и бросилась вслед за ней по коридору, ускоряя шаг, чтобы догнать ее у одного из докторов, или пациентов, или с кем там она была. Мои ботинки торопливо стучали по мраморному полу до тех пор, пока я не поймала ее в коридоре.

– Что конкретно вы сказали? – Когда я увидела, что она отводит от меня взгляд, вся остававшаяся у меня надежда на то, что его состояние улучшится или хотя бы стабилизируется, исчезла. Она все сказала, не произнеся ни слова. И все же мне нужно было это услышать. Звук собственного голоса испугал меня, когда я спросила:

– Он умирает?

Она глянула вверх, затем опять опустила глаза в пол. Затем кивнула.

И потом. Медленно. Наконец.

– Да, он умирает.

Вы никогда не будете готовы к этим словам, не имеет значения, насколько тяжелой и длительной была болезнь. Часть меня разлетелась на куски в этот миг.

– И если ничего больше нельзя сделать… в таком случае сколько времени? – Мне нужно было знать.

– Две недели, возможно, две или три. В лучшем случае.

– Как это будет происходить? Ему будет больно? – С каждым вопросом, который формировался у меня на губах, я пододвигала себя все ближе и ближе к миру без Саро, ближе к вдовству.

– Отказ печени – довольно безболезненный вариант смерти. Ему не будет больно, он будет чувствовать только усталость, с каждым разом все больше, до тех пор, пока не уйдет.

Это было первый раз, когда упоминание о его смерти было произнесено вслух: Саро умирает. Я услышала это там, на мраморном полу одной из лучших больниц с дорогим интерьером и катящейся мимо тележкой с больничным обедом.

Я вернулась к нему в палату, где он уже засыпал. Склонилась над ним, спящим, поцеловала его в лоб и, полная решимости, дала новое, пылкое обещание: «Наша история не закончится здесь, в больнице. Я собираюсь вытащить тебя отсюда».

Я направилась в холл, а там – к стойке медсестер. Что я делаю? Я должна забрать его домой.

– Пожалуйста, передайте лечащему врачу, что мы хотим паллиативное лечение, – сказала я дежурной медсестре. Она видела мое отчаяние.

– Хорошо, я передам ему вашу просьбу. Он должен будет подписать распоряжение. – То, как это было сказано, не добавило мне ни капли уверенности.

В какой-то момент времени между реанимацией и разговором о пересадке печени в Штаты из Сицилии прилетела Франка со своим мужем Косимо. Саро не мог дождаться, когда наконец увидит сестру. Когда она показалась, было заметно, что она не была готова увидеть брата таким немощным, с таким затрудненным дыханием. Моя стоическая золовка открыто зарыдала, едва взглянув на него. Она говорила с ним на его родном языке, и я знала, что это было бальзамом для его души. А она знала, что дает ему чувство умиротворения. Он смог лично с ней попрощаться, подержать ее за руку, посмотреть ей в лицо.

Когда Франка сидела с Саро в больнице, она заставляла его улыбаться, вспоминая детство на Сицилии. Она привезла ему чечевицу, которую приготовила на нашей кухне и положила в стеклянную банку. Отодвинув в сторону больничную еду, она разложила на обеденном подносе свою, домашнего приготовления. С утра до вечера они подбадривали друг друга. Но каждую ночь, когда я везла ее обратно домой, а он оставался в больнице, она беззвучно плакала. Когда я затем снова возвращалась в больницу, он говорил мне, что беспокоится о ней.

– Когда они его отпустят? – спросила она, когда срок ее пребывания у нас заканчивался.

Я попыталась объяснить все шаги этой процедуры в нашей медицинской системе, которая была куда более сложной и бюрократичной, чем любая из тех, с которыми ей доводилось сталкиваться на Сицилии.

– Саро нужны тромбоциты, чтобы он мог находиться в состоянии, достаточно стабильном для выписки из больницы. Чтобы доставить его домой, требуются точно рассчитанное время переливания, немедленное выполнение инструкций и врачи «Скорой помощи» в режиме ожидания рядом.

Она пала духом.

– Думаешь, это получится?

– Я делаю все, что в моих силах.

Через два дня настал этот момент. Мы вышли через черный ход, куда заезжали кареты «Скорой помощи». Фельдшеры провезли каталку по второстепенным коридорам. Спустя годы наблюдений больничной суматохи в одном направлении видеть те же коридоры в обратном порядке казалось движением в замедленной съемке. Я держалась за каталку Саро так, словно она могла укатиться, если я ее отпущу. Он никогда еще не покидал больницу в каталке.

Когда стеклянные двери открылись, морозный воздух грубо ворвался в мои легкие. Я не могла дышать воздухом нормальной жизни. В свете фонарей, расположенных на потолке гаража, Саро выглядел еще более желтушным и бледным, чем секунду назад. Я сняла с себя пальто и накрыла его. Когда парамедики с превеликой осторожностью поднимали его в машину «Скорой», они предупредили меня, что это будет долгая поездка. Никаких сирен.

Двери позади нас закрылись с тяжелым глухим стуком, словно запечатали вакуум. Я держала его за руку. Машина поехала. Вскоре я смотрела, как огни бульвара Беверли мелькали за окном. Одни люди покидали ночные рестораны, другие гуляли вдвоем или втроем по тротуарам. Когда-то и мы были парочкой, которая выходила, смеясь, из ресторана; когда-то мы катались на велосипедах через Арно в Италии. А сейчас держать его за руку было единственным, что имело значение. У него не было сил сказать что-нибудь. Даже одно слово. Когда мы пересекли авеню Вермонт, я поняла, что мы уже почти дома. Хоспис ждал нас. Зоэла спала наверху. Я везла Саро домой умирать.

Тот март в Силвер-Лейк был холодным и мокрым. И все же кусты бобов фава в нашем саду росли крепкими. Эти бобы священны на Сицилии. Их едят на Пасху. Бобы ассоциируются с обновлением, воскрешением, хлебом насущным. Саро рассказал мне, что бобы – единственные растения, которые дают что-то почве, а не истощают ее. Они обогащают ее азотом, распространяя благородство и целеустремленность с каждым ростком. Бобы фава в нашем саду той весной росли высокими – последняя связь с кулинарной жизнью Саро, его культурой, садом, который он создал. Годами ранее, когда он следовал рекомендациям своего врача отдыхать и восстанавливать свое тело после химиотерапии, чтобы его иммунитет достаточно окреп для следующей операции, он сделал проектирование нашего сада своей главной задачей. Он провел две недели, зарисовывая в скетчбуке его ландшафт – приподнятые клумбы в форме бриллианта вокруг центрального фонтана и дорожки, посыпанные гравием, чтобы ходить между этими клумбами. Меньше чем за месяц он трансформировал наш двор перед домом и посадил в центре бобы. И теперь они росли там, ярко-зеленые и качавшиеся на ветру, невосприимчивые к моему мужу, умирающему в соседней комнате.

Сам дом внутри распух от необходимых предметов и чужеродности хосписа. Мимо меня прошла медсестра, люди приходили и уходили. Я переступила через разложенный на полу твистер, разговаривая по телефону с Маргарет, социальным работником. Было позднее утро вторника.

Маргарет работала исключительно с детьми, которые потеряли родителей из-за рака, СПИДа, БАС и тому подобных заболеваний. После ряда вопросов о том, сколько лет нашей дочери, как долго болеет Саро и какие у нас планы насчет похорон, она перешла к сути своих консультаций.

– Дети, в особенности возраста твоей дочери, склонны к магическому мышлению. Ты должна будешь помочь ей понять, что происходит, потому что ее мозг будет хотеть это забыть. Ни ее разум, ни ее сердце не смогут выдержать такое.

До меня доносился ее голос, медленный и спокойный. Мне пришлось сесть на пол, отодвинув в сторону твистер.

Она продолжала:

– Ты обязана разрешить ей быть частью этого процесса. Когда ее отец умрет, приведи ее к нему. И не позволяй забрать тело до того, как она его увидит. Дай ей какое-то время побыть с ним. Дай ей прикоснуться к нему. Спроси, что она почувствовала. Это важно. Ей нужно будет запомнить, какая его кожа была на ощупь.

– Я не знаю, смогу ли я сделать это. – Мой голос эхом отражался в моей голове.

– Ты можешь, и ты сделаешь, – ответила она. Она поразила меня; она принадлежала к тому типу женщин, которые могут, не дрогнув, провести хирургическую операцию в полевых условиях под шквальным огнем во время войны в кромешной ночной тьме. – Есть кто-нибудь, кто сможет тебе помочь? Семья?

– Да, сестра, папа, мачеха… они здесь, – сказала я.

– Тогда ты справишься. – Но она не закончила, у нее еще было что сказать. – И я знаю, это прозвучит кошмарно. Но ты должна сфотографировать своего мужа после его смерти. Не вашу дочь и его вместе. А только его. Сфотографируй его. – Она повторяла это целенаправленно и упорно.

– Я не понимаю. – Я сгорбилась, неуверенная, остались ли еще кости в моем теле.

– Я хочу, чтобы ты потом спрятала эту фотографию. – Она произнесла это так, как будто это было то же самое, как вытащить пирог из духовки. – А вот и хорошие новости. Возможно, тебе никогда больше не придется снова на нее смотреть. Но однажды она может тебе понадобиться. И ты будешь рада, что она у тебя есть. Однажды твоей дочери исполнится шестнадцать, и вся ее скорбь будет свежей, заново запущенной всеми причинами отсутствия отца в ее жизни, она будет чувствовать злость, обиду и замешательство. И будет очень зла на тебя, на жизнь. Она может сказать: «Ты не разрешила мне попрощаться с моим папой» или «Я так и не побывала на его похоронах». И это не значит, что она выдумывает. Для нее это будет реальностью. Дети могут похоронить для себя то, что слишком тяжело выдержать. Для этого у тебя и будет та фотография.

Маргарет отправила меня в мое будущее без Саро, на десять лет вперед. К Зоэле, которая была подростком, злым и обиженным. Ко мне самой как к одинокому родителю. Она описывала мир, который я еще не смела даже представить.

Всего лишь за пару дней до этого, еще до того, как мы привезли домой Саро, я сказала Зоэле, что ее папа умирает. Мой друг поехал за ней в школу, пока я репетировала у себя в голове слова таким же образом, как обычно репетировала строки из диалогов для прослушиваний. Я пыталась сказать «Баббо умирает» тремя разными способами. С тремя разными интонациями. Тремя разными методами. Успокоить ее. Быть честной с ней. Сопереживать ей. Но это было не упражнение по актерскому мастерству. Всякий раз я давилась собственными словами, застревавшими у меня в горле. Никакое количество репетиций не смогло бы меня подготовить к этому.

Когда она пришла домой, я позвала ее к себе в комнату. Она играла на моей кровати, а я сказала, что сегодня ночью она может спать со мной. Я попросила ее рассказать о недавней школьной поездке в Калифорнийскую пустыню. Она рассказывала о койотах, пустынных белках и кактусах высотой со взрослого мужчину. Это все звучало будто слова с другой планеты. Планеты, населенной жизнью. Не тем миром, в котором я обитала в больничных коридорах. Я старалась сфокусироваться на ее глазах, пока она говорила. Я распустила ее волосы, завязанные в хвостики. Я хотела взять ее лицо в свои ладони, поцеловать ее. Потом я сказала:

– Милая, мне нужно кое-что тебе сообщить. Это про Баббо.

– Я знаю, – ответила она, в ее голосе не было ни удивления, ни огорчения. Только предвидение.

Семь лет от роду, а она сказала: «Я знаю».

– Я знаю, что он умирает, и это разбивает мне сердце, – продолжила она. Она не сводила с меня глаз, словно искала во мне возможность, что этого не случится. Возможность, в которой я могла притянуть ее к себе, обнять и сказать: «Нет, нет, малыш, я не о том». Но вместо этого я ответила:

– Мое сердце тоже разбивается.

– Когда?

– Я не знаю, но скоро.

Она посмотрела в сторону, потерянная в мыслях. В противоречивых мыслях. Она смотрела, не видя, на задернутую штору позади моей кровати. Выражение ее лица, ее самообладание вгрызались в мое сердце. Это было слишком для семилетнего ребенка.

– Твое сердце разбито, и мое тоже, – сказала я, потянувшись, чтобы взять ее. – Иди сюда, посиди со мной.

Она свернулась у меня на коленях и начала плакать. Я гладила ее по голове. Мы откинулись на кровать, обнимая друг друга, и лежали там в течение долгого священного момента, привязанные к тому, что у нас еще осталось. Друг к другу.

Меня всю трясло, когда я повесила трубку после разговора с социальным работником. Все, чего я хотела, это быть рядом с Саро. Я собрала себя с пола и пошла к нему. Потянула на себя раздвижные двери в комнату, которая несколько дней назад была нашей студией. Друзья, узнавшие последние новости, заходили к нам с цветами. Комнату заполнили цветущие и еще не раскрывшиеся бутоны букетов. На столе рядом с больничной койкой стояла свеча, рядом его любимая книга со стихами Руми, молитвенная карточка от Нонны из Сицилии и кусок хрусталя. Там, где раньше стоял мой письменный стол, теперь был кислородный аппарат, ровно и низко гудящий. Наша студия превратилась в больничную утробу.

Голова Саро была повернута в сторону. Он потерялся где-то в своих мыслях.

– Ciao, tesoro[33], – сказала я, обойдя кровать, чтобы быть к нему лицом. Мягкие игрушки Зоэлы лежали на покрывале у него в ногах. Она выстроила их в линию, и они все смотрели на него. К перилам кровати был привязан воздушный шар из супермаркета с надписью «Добро пожаловать домой» – серебряное сердечко из фольги, выбранное Зоэлой, которое она украсила своим почерком первоклашки: «TI AMO»[34].

Когда я примостилась на краю его кровати, он встретился со мной глазами, немного задержал взгляд, а затем посмотрел мимо меня.

– Только я, – сказала я. – Медсестра Кэти снаружи.

Улыбка коснулась его лица.

– Яблочного сока? – Я предложила пластиковый стаканчик с радужной соломинкой, который Зоэла оставила у его кровати, прежде чем отправиться в школу сегодня утром. Мы единогласно решили, что обычный распорядок дня будет для нее лучше всего. Но она хотела позавтракать с папой. Яблочный сок был ее сюрпризом отцу.

Он кивнул, и я согнула соломинку и поднесла ее к его губам. Когда я это сделала, он подвинулся и жестом показал мне, чтобы я наклонилась ниже. Его кожа была теплой, я все еще чувствовала его фирменную землистую смесь из соли и специй, пробивавшуюся сквозь запах лекарств, йода и детских влажных салфеток. Я поцеловала его в лоб, долго и крепко.

– Где Зоэла? – спросил он. Он уже забыл.

– В школе. – Я поправила его покрывало, а потом направилась в противоположный угол комнаты, чтобы добавить громкости на его айподе. Затем я вернулась и снова присела к нему на кровать. За все эти годы я привыкла к мысли о таком развитии событий. Это было одним из моих упреждающих способов борьбы со скорбью. Я могла ехать по какой-нибудь дороге на прослушивание, застрять в пробке на эстакаде 405-го шоссе возле Центра Гетти, и вместо того, чтобы мысленно повторять сценарий, я начинала обдумывать, какую музыку я включу Саро, когда он будет умирать. Я знала, что звук – это первая сенсорная связь человека в период внутриутробного развития, а еще я смотрела документальный фильм о Тибетской книге мертвых, который пояснял, что звук также является последним, что воспринимают чувства, когда мы умираем. Саро сможет слышать меня, слышать, что происходит вокруг него, даже если не сможет есть, говорить или смотреть.

Основная музыкальная тема из «Cinema Paradiso» играла на фоне.

Я ощущала, как он медленно уплывает в сторону бесконечности.

– Sto passando una primavera critica, la piu critica della mia vita. Я проживаю самую важную весну в своей жизни, – сказал он мне, пока играла музыка.

На миг я ощутила запах эвкалиптов и весенней травы. Я увидела Зоэлу, бегающую по зарослям лавра, ее темно-медовая кожа сияла на весеннем сицилийском солнце. Он назвал этот момент своей «весной».

– Я хочу, чтобы ты узнала любовь когда-нибудь. Другую любовь. Твоя любовь слишком красива, чтобы прятать ее и ни с кем не делить. – Он сказал это с легкостью, без намека на неоднозначность или огорчение. Так, словно это была самая обычная вещь из тех, что муж говорит жене. – Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью.

– Не надо. Пожалуйста. Не надо, – сказала я. Но я знала, что он произносил то, что должен был. Его сознание было поразительно чистым. Ясным, как божий день. Потом оно помутнело.

Я ощутила всплеск энергии, когда легла рядом с ним. С того момента, как мы встретились, его тело зацепилось за меня, словно якорь. И сейчас я чувствовала, как оно трансформируется, ищет новую точку опоры.

– Куда я направляюсь? – спросил он, глядя на меня, но сквозь меня.

– Я не знаю, но думаю, это место прекрасно. Оно всеобъемлюще, ты будешь в умиротворении. – Я поглаживала тыльную сторону его ладони, массировала его пальцы своими.

– Разбуди меня, когда Зоэла придет домой. – Он закрыл глаза.

– Разумеется.

Я вышла из комнаты, оставив его отдыхать.

Я услышала, как через два дома от нас церковный колокол пробил одиннадцать часов утра. Иногда я ненавидела, что мы жили на той же улице, где находилась церковь. Колокол отмечал моменты, которые не хотелось отмечать.

В гостиной мой папа, моя мачеха Обри и моя сестра Аттика собрались вместе за столом. Они возглавляли группу, которую можно описать не иначе как командный центр хосписа, – отвечали на все входящие звонки, расписывали график посещения для знакомых, информировали семью о том, что происходит. Между вечером пятницы, когда мы привезли Саро домой на «Скорой», и этим утром мир кардинально изменился. Моя мама уехала из Лос-Анджелеса обратно в Хьюстон на работу. Мой отец и Обри приехали, чтобы сменить ее в роли семейной поддержки. Моя сестра носилась между моим и своим домами, закупая продукты, выполняя поручения хосписа, ухаживая за всеми, следя, чтобы у Франки и Косимо была еда и все остальное, в чем они могли бы нуждаться.

Один из двоюродных братьев Саро приехал из Буффало, штата Нью-Йорк, чтобы попрощаться. Франка и Косимо, оцепеневшие от горя, собрались возле постели Саро, чтобы попрощаться перед тем, как вернуться обратно на Сицилию. Приходы и уходы членов семьи и друзей вызывали головокружение.

Когда Зоэла вернулась из школы домой в этот день, она направилась прямиком к папе в комнату. Она назвала его «соня» и поинтересовалась, можно ли ей тоже мороженое.

Затем мы поужинали возле его кровати, пока он отдыхал. Зоэла смотрела «Кота в сапогах», а потом красила ногти дедушки лаком, потому что именно этим она хотела заняться, и никто не хотел ей перечить. Она пожелала Саро спокойной ночи и сказала, что любит его. Затем я уложила ее спать.

Она проспала уже около двух часов, когда дыхание Саро изменилось. Я сразу же вызвала сиделку Кэти.

– Это то, что я думаю? – спросила я. Больничная медсестра дала мне памятку о том, чего можно ожидать на последних предсмертных этапах.

– Да. – Она была спокойна, сосредоточенна, словно лучик света в моей тьме.

Жужжал кислородный резервуар.

– И как долго?

– Это зависит… у всех по-разному. Так, как сейчас, может продолжаться какое-то время, иногда даже день или два.

Я облокотилась на перила кровати. Хромированный металл был ледяным в отличие от жара, стучавшего у меня в висках. Я не выдержу «день или два».

Я взяла в свои руки руку Саро. Он не отреагировал. Но прикосновение к нему по-прежнему выдавало его присутствие. Его жизнь. Я помассировала его указательный палец и взглянула на Кэти. Она достаточно хорошо нас знала, чтобы понять, что нужно выйти из комнаты. Раздвижная дверь пискнула, закрывшись за ней, и я повернулась к Саро.

Это был тот самый момент. Он настал.

– Саро, полегче со мной. Пожалуйста, милый, облегчи мне это.

Последующие шесть часов, пока ночь не сменилась ранним утром, я сидела рядом у его постели. Я держала его за руку, безостановочно покрывала его поцелуями, не такими, как почти двадцать один год назад, но повседневными, наполненными чувством. И говорила с ним.

– Ты был замечательным супругом и удивительным отцом. Ты почтил мою жизнь своим присутствием в ней. Я буду любить тебя вечно. Все в порядке, ты можешь уйти, любовь моя.

Я нежно шептала ему в ухо. И чувствовала, как тепло моего дыхания возвращается обратно ко мне.

– Это тело отлично тебе послужило, но теперь ты его покинешь. Amore, я всегда буду рада увидеть тебя в своих снах и буду с нетерпением ждать нашего следующего времени вместе.

«Ti amo, amore mio bello».

Я повторяла это как стихотворение. Как мантру. Рефрен моей любви. Снова и снова. Когда я уставала от собственных слов, я начинала читать вслух Руми. Я ласкала его ступни. Гладила его волосы. Забиралась к нему в постель. Вылезала из нее. Поправляла каждый раз покрывало, когда он сбивал его в сторону. И когда мне показалось, что его тело начало страдать, я позвала медсестру. Тогда я прошептала «Я люблю тебя», в то время как она капнула из детской пипетки ему в рот несколько капель морфина, чтобы облегчить дыхание и расслабить мускулы. С каждой каплей я чувствовала укол сверкающего жала предательства. Морфин. Он ненавидел наркотики.

Я знала, что он хотел оставаться чистым и не подавленным туманом седативных средств так долго, как это было возможно.

– Не слишком ли много, нам обязательно надо это делать? – спросила я Кэти. Мой голос был тихим, но полным новых страхов. Может, я что-то делаю не так? Я знала, что морфин был необходим, чтобы облегчить умирание. Все памятки больниц писали об этом. И все же ничто касательно смерти не было простым и легким. Ни для меня, ни для него. Это был труд, такой же труд, как и жизнь в этом мире.

– Да, так будет лучше, и я дала ему совсем немного, – успокоила меня сестра Кэти. Я наблюдала, как она раскрошила половинку белой таблетки. Она быстро растворилась в воде, перед тем как Кэти добавила ее в капельницу. – Это снизит затрудненность его дыхания. – И это сработало. Отек сошел с его языка и распухшего горла.

К трем часам утра я была измождена. Я попросила свою сестру побыть с Саро, а сама пошла на второй этаж, чтобы полежать рядом с Зоэлой.

У меня в комнате тельце Зоэлы было теплым и маленьким. Она умиротворенно спала, издавая легкое похрапывание. В этот момент она казалась мне одновременно и сильной, и ангельской. Я впервые подумала, что теперь в этом мире мы, только мы вдвоем. Затем я разрешила себе закрыть глаза. Насладиться передышкой. Только на секундочку, сказала я себе. Я посплю всего одну минутку.

Следующее, что я помню, это свою сестру, стоящую в сумерках возле моей кровати.

– Его дыхание сильно изменилось. Я думаю, ты должна пойти сейчас к нему, – сказала она.

Я сделала сорок шагов от своей спальни к комнате, ставшей хосписом.

Когда я потянула в стороны раздвижную дверь, его лицо было обращено к ней. Он смотрел прямо на меня. Я слышала дыхание, которое, я знала, было его последними вдохами.

Ох, любовь моя.

Я забралась к нему в постель. Одинокая слеза появилась в уголке его глаза.

– Прости меня. Я заставила тебя ждать. Я заснула. Но сейчас я здесь. Я здесь.

Он ждал, чтобы я побыла возле него. Я поцеловала его в слезинку. После этого было еще лишь несколько вдохов. Они были неглубокими, слабыми, а затем стихли. Я лежала рядом. Я вдыхала новый воздух, воздух, в котором больше не было его.

Он ждал меня, так же, как ждал тогда во Флоренции, стоя возле фонаря под зимним дождем. Он покинул этот мир с тем же присущим его характеру упорством в своей любви, и я ничего не могла поделать с ощущением, что он говорил мне, что снова будет ждать меня и в следующем мире.

Я долго лежала там в тишине. Воздух был тяжел от моего стучащего пульса. Я поцеловала его еще раз. Может быть, мне стоило убедиться в его физическом уходе. Прошло двадцать минут. Дыхания не было. Наконец я почувствовала себя достаточно собравшейся для того, чтобы встать. Я была готова отважиться сделать первый шаг в новую жизнь. Я должна была сказать своей дочери, что ее папы больше нет.

Я повернула ручку двери, ведущей в мою спальню. Было немногим более семи часов утра, и солнечный свет мягко заливал комнату. День продолжался.

– Милая.

Я погладила ее по спине. Мне не хотелось ее будить, потому что когда это произойдет, ее жизнь полностью изменится. Слова вязли у меня во рту, словно состояли из клея. Слеза Саро по-прежнему была на моих губах. Но я усилием воли заставляла себя двигаться вперед, поскольку то, что случится дальше, то, как я буду справляться со всем отныне, останется с ней на всю ее жизнь.

– Зоэла, amore, – я обняла ее и поцеловала в щечку. – Зоэла.

Она отвернулась. Я снова поцеловала ее. Я хотела перенести ее из состояния сна в реальность как можно мягче. Это утро она будет помнить всегда.

Когда ее глаза достаточно открылись, а она свернулась возле меня так, как мы делали много раз с момента ее рождения, я сказала:

– Баббо умер, солнышко.

– Когда? – Ее глаза были едва открыты.

– Пока ты спала. – Она смотрела на меня безэмоционально, совершенно не понимая. – Я думаю, мы должны спуститься вниз и увидеться с ним. Он хочет, чтобы мы с ним попрощались. – Она не протестовала. Я посадила ее к себе на бедро, и мы пошли вниз.

Когда мы спустились, я сделала все то, о чем говорила мне сотрудница социальной службы. Зоэла почитала стихи. Положила ему на грудь цветок. Мы сказали ему, что любим его. Дважды я убеждала ее, что он не просто спит. Как бы тяжело это ни было для меня, я ее не торопила. Весь процесс занял пятнадцать, может быть, двадцать минут. Потом я ей сказала, что ее дедушка и бабушка ждут в другой комнате. Дедушка отвезет ее позавтракать. Она может выбрать куда.

Я просидела с Саро еще один час. Потом позвонила Нонне.

– E andato via. – Он ушел, – сказала я.

Она взвыла прежде, чем я успела сказать еще хоть слово. Затем в трубке стало тихо. Мне было слышно, как она плакала на том конце провода. Тишина объединила нас, и мы находились в ней до тех пор, пока она не спросила, как себя чувствует Зоэла.

– Cosi cosi[35], – ответила я и позволила тишине снова захватить нас.

Потом я услышала, как она встает, двигая стул по керамической плитке пола на своей кухне.

– Я собираюсь пойти в церковь помолиться. Все теперь в руках святых.

Логика смерти взяла верх. Я звонила своей свекрови на Сицилию и разговаривала с ней каждый день. Она рассказала мне про сон, в котором ей явился Саро, и о том, кто в ее сицилийском городке заходил выразить соболезнования. Эти короткие, трехминутные разговоры были тяжелыми, и всякий раз она спрашивала меня об организации похорон. На Сицилии в сельской местности мертвых хоронят в течение двадцати четырех часов. С момента смерти Саро Нонна все время спрашивала, где же он. «Ma dov’e il suo corpo? – Но где же его тело?» Она не могла себе представить своего сына, застрявшего в чистилище, в пространстве между смертью и последним пристанищем в чужой стране. Она не могла себе представить его тело, отданное незнакомым людям, его американскую жену, даже неуверенную в том, где оно находится. Все, что я могла ей сказать, только то, что было известно мне самой. Что его прах можно будет забрать или заказать доставку домой через десять дней, что похорон не будет – вместо них назначена служба поминовения через неделю. Я старалась объяснить концепцию поминовения на итальянском женщине, для которой таких ритуалов не существовало априори. Она по-прежнему спрашивала, где его тело.

Я ей еще не сказала, что частично привезу его прах в Италию – последнее обещание, которое я ему дала. Не сказала, потому что еще не знала подробностей. Мне нужно было время, чтобы все организовать. Более того, я не была уверена относительно сроков, когда я перестану беспокоиться о том, что нужно выйти из дома, не говоря уже о том, чтобы выехать из страны, да еще и с дочкой.

Я не могла вообразить себе даже приготовление обеда.

* * *

Я включила газ и зажгла крошечный огонек во всей этой темноте. Я хотела возжечь огонь во имя моей скорби, я хотела вернуть его обратно. Может быть, вода, закипающая в кастрюле, вернет мне его, даже если на секунду.

Стоя на кухне Саро, я краем глаза увидела свою семью, собравшуюся за обеденным столом в гостиной. Они обсуждали тонкости похорон, подводили итоги касательно больницы и домашнего хосписа и уточняли детали поминок. Они делали это бодро и энергично, в то время как я с трудом могла выпить стакан воды.

Ранее тем же утром моя мачеха постучала в двери моей спальни, после того как Зоэла ушла в школу.

– Да, входите.

Обри, полтора метра ростом, появилась в дверном проеме, держа чашку ромашкового чая.

– Я заканчиваю итоговую версию очерка жизни Саро для программы поминок. Ты не хочешь перечитать ее еще раз, прежде чем я ее отправлю?

Я совершенно забыла, что каким-то образом написала историю его жизни на следующий день после того, как он умер. Вспышки маниакального трудоголизма с последующими часами тотальной недееспособности казались первыми проявлениями последствий потери мужа.

Она передала мне лист бумаги с текстом – его жизнь в шести параграфах, напечатанных коринфским шрифтом.

Я никогда не думала о составлении некролога, посвященного моему любимому. Но оказывается, думала. На самом деле я собирала цитаты из его писем, дневника, надписей на почтовых открытках. Какие-то заметки, наброски, которые он оставлял кусками в последний год своей болезни. Он хотел, чтобы о них узнали другие люди, он хотел, чтобы о них знала наша дочь.

Мой взгляд упал на слова во втором предложении, собственные слова Саро о своем происхождении: «из рода фермеров-крестьян, уходящего корнями в Византию. Они трудились, чтобы вырастить маслины, лимоны, чеснок и артишоки на бедной, неплодородной, каменистой почве горных склонов». Далее он называл себя «шеф-поваром по случайности». Еще ниже, в параграфе о его отцовстве, я добавила фрагмент стихотворения, которое он написал в честь дня рождения Зоэлы. Он описывал появление ее любви в своей жизни как «бывалое судно», достаточно крепкое, чтобы «переплыть бушующие воды» и «доставить моряка обратно к его родному дому».

Невидимая ловушка распахнулась подо мной, и я почувствовала, как часть меня падает туда, вниз, когда я возвращала Обри бумаги.

– Все в порядке, – ответила я.

Она показала мне две фотографии Саро и спросила, какую я хочу выбрать. Я никакую не хотела, я хотела его. Но выбрала ту, которую я сделала на нашу десятую годовщину свадьбы – на которой его искрящиеся глаза обещали вечную жизнь впереди.

Она спросила меня про белые цветы и хочу ли я исполнителя, чтобы тот пел. Я сфокусировала все свое внимание. Я попыталась достать ответы сквозь серый туман, заполнивший мой мозг, который делал невозможными попытки закончить мысли, а потом рухнула обратно на кровать. Я ревела в его подушку до тех пор, пока мои глаза не опухли настолько, что едва открывались.

Через час я спустилась вниз и обнаружила свою семью сидящей за столом.

– Я не думаю, что могу присутствовать на поминках Саро. Я не уверена, что смогу. Я останусь дома, а вы идите, – заявила я.

Члены моей семьи начали мягко убеждать меня в обратном. Они обещали подстраховать меня. Друзья приходили каждый день, поодиночке и группами. Они обнимали меня, а потом мы сидели на диване, уставившись в неверии в стену. Смерть – она такая. Вероятность такого исхода была огромна и довольно очевидна на протяжении всех лет болезни Саро. А потом, когда это случилось, осталось лишь неверие. А для меня остались только утомленность и ее компаньон, выводящая из строя тревога. Я ощущала себя такой же новой в этом мире, как и в день, когда я родилась. И такой же уязвимой.

Обри в качестве благородного жеста решила переехать к нам на какое-то время. Она была со мной три дня назад, когда психотерапевт рекомендовал нам не оставаться в одиночестве по меньшей мере три следующих месяца. Не думаю, что та женщина имела это в виду буквально, учитывая, что Обри жила за четыре штата от Техаса. Но она приняла этот вызов. И будучи такой, какая она есть, она видела перед собой меня – неспособную позаботиться даже о себе, не говоря уже о ребенке. Мы были как оголенные провода, и выполнение простых задач требовало неимоверных усилий. Простой звук бегущей воды бил мне по ушам, Зоэла плакала каждый вечер, с восьми и до полуночи, требуя вернуть своего папу. Когда я попробовала сесть за руль, мне понадобилось более десяти минут, чтобы сдать назад и выехать со двора. Время и пространство дезориентировали меня и переполняли мою память. Паника поднималась у меня в груди еще до того, как я пыталась встать с кровати. Питание носило поверхностный характер. Поэтому Обри была с нами, чтобы отправить меня в душ, приготовить ланч для Зоэлы и расстелить мне постель, чтобы я могла снова в нее забраться после того, как отвезла свою дочь в школу в первый день.

Родительские комитеты из школ Зоэлы и из ее бывшего дошкольного учреждения опекали нас и организовывали обеды во время хосписа и сразу же после смерти Саро. Это был непрерывный поток блюд Южной Калифорнии, по большей части вегетарианская кухня. Высококачественная еда от серьезных домохозяек окружала нас. Но когда мы с Зоэлой садились есть, и вкус, и текстура этой пищи на наших тарелках были незнакомыми и трудными для усваивания.

Техасские крупы были нашим запасным вариантом. Кукурузная каша была блюдом, передаваемым из поколения в поколение. Во времена нужды и тягот держи ее кастрюльку на печи. Каши с маслом, которые готовила Обри, были единственным, что я могла есть. Каждый раз, как я накладывала ложку каши на тарелку, я думала о ней как о поленте Саро – но без ее привычного цвета и вкуса. И все же, изрядно приправленные маслом и солью, крупы воспринимались мной неплохо. Хотя я была глубоко благодарна за всю ту пищу, которую нам приносили в течение этих недель, и часто плакала из-за безграничной щедрости круга наших близких друзей, откровенно говоря, это было неперевариваемо эмоционально. Во многом как и моя новая жизнь. Киноа, в частности, стало моим личным врагом. Прежде я любила его, но в таком горе оказалось, что для того, чтобы принимать пищу, переваривать ее и делать чем-то успокаивающим, требовались усилия. Еда навынос была ничуть не лучше.

Я готова подписаться под этим. Берешь пакет, открываешь его, смотришь на едва теплую еду, внешний вид и вкус которой оказались сведенными на нет сыростью, запечатанной в пластик и жесть. Я гоняла ее по тарелке, потому что все вокруг твердили мне, что я должна поесть. Мысль о продолжительности ее жизни блуждала где-то на задворках моего разума – немного иной вид потерь, который сложно объяснить кому-то, кого никогда не любил шеф-повар.

Это была та грань моего горя, которая и привела меня на кухню. Она была и инстинктом, и желанием. А еще там присутствовал страх. Я хотела быть рядом со своим мужем. Моя семья интуитивно знала это и оставила меня впервые за неделю в одиночестве. Я поняла, что в этой моей первой попытке приготовить что-то самостоятельно проявлялось мое горе – оно требовало, чтобы я принимала его понемногу. Прочувствовала весь путь. Поверила, что меня поведут в верном направлении.

«Начни с soffritto», – сказал бы он.

Я это и сделала. Я нарезала свои первые тонкие пластинки чеснока. Выровняла их тыльной стороной ладони в тонкую белую линию так, как, я видела, Саро делал это в начале приготовления тысяч блюд. Его ладонь вела чеснок к тому, что было следующим шагом.

Он говорил мне: «Это скромная приправа, но она добавляет долю смелости каждому блюду. Малым можно многого достичь».

Il soffritto – это акт подчинения, подчинения лука и чеснока маслу.

Приготовление еды – оно о капитуляции. Он всегда это показывал.

Поэтому я нарезала следом лук, превратив его в неровные кубики. Я наблюдала, как Саро приводит необработанные ингредиенты в состояние капитуляции, освобождая их от формы и вкуса, чтобы создать что-то новое. Он был моим мастером-алхимиком. Я себя чувствовала как этот лук, который только что высыпала на сковороду, – прозрачной и ранимой.

Я хотела вернуться к первым вкусам – risotto con sugo verde, который я пробовала в «Acqua al 2». Я поняла тогда, что все, что случится со мной дальше возле этой плиты, в моем доме, в мире, – с того момента будет жизнью повторений «впервые».

«Fai una salsa semplice – приготовь простой соус», – я представляла, как он говорит это.

Я потянулась за бутылкой с томатным соусом, стоявшей в моем буфете, последней из привезенных прошлым летом из Сицилии. Я открыла бутылку и вылила жидкое сицилийское лето в сковороду, поверх soffitto.

«Используй базилик, а не лавр. Добавь немного сахара, чтобы убрать кислый привкус».

Я копировала движения и жесты, которые Саро показывал мне, и я оживала.

«Un piatto di pasta ti farebbe bene, amore – тарелка пасты сослужит тебе хорошую службу». Это всегда было его советом.

Сомнения – жидкость, как и вода. Спустя неделю после смерти Саро я сомневалась, что способна на что-либо, как на кухне, так и в жизни. Но я знала, как поставить кастрюлю с водой на плиту. Я смотрела, как вода наполняет кастрюлю, осознавая ее текучесть, ее податливость. Была ли моя жизнь сейчас такой же, чем-то текучим и меняющимся в соответствии с капризностью жизненных ситуаций?

Я выключила воду, поставила кастрюлю на плиту. Добавила соль и ждала, пока вода закипит.

«Горсть – это порция для одного. Всегда бери две пригоршни, шесть – если придут друзья».

Шесть пригоршней пасты казались невообразимы. Но сейчас приготовление даже одной порции pasta col sugo di pomodoro[36] было пределом моих возможностей.

Двенадцать минут спустя я слила воду из кастрюли с пастой и подставила пару свое лицо. Я налила соус на пригоршню спагетти, которую я сделала, закончив приготовление пасты в сковороде на итальянский манер. Я только что приготовила свое первое блюдо, рассчитанное на одного, на кухне Саро.

Я попробовала кусочек. Это было не хорошо и не плохо. Я могла почувствовать сомнения и любовь, может щепотку веры, ложечку решимости. После нескольких съеденных вилок я оттолкнула от себя тарелку. И пока я смотрела на наш задний двор с инжирным деревом, обещающим летние фрукты и подставляющим солнцу крупные, похожие на лампочки плоды, я приняла решение. Я отвезу прах Саро этим летом на Сицилию. Я сдержу обещание, данное моему любимому, и, возможно, в процессе я смогу обнаружить новое – уже для себя и для будущего, которое в тот момент казалось мне немыслимым.

Вилла. Метла

Саро взял на себя инициативу в развитии наших отношений на расстоянии. Когда я вернулась в Соединенные Штаты после своего длительного пребывания во Флоренции, он разработал план. Я приезжаю летом обратно в Италию и читаю книги, лежа на пляже, пока он работает шеф-поваром на острове Эльба. Он приезжает в Уэслиан осенью, когда у меня последний курс обучения, а затем еще раз весной на выпускной. После моей защиты он найдет нам жилье во Флоренции, пока я буду работать в летнем театре Беркшира, а затем мы решим, что делать дальше. У нас все получится, несмотря на разницу в часовых поясах, океан, два разных языка и то, что мы находимся на разных этапах наших жизней. И хотя я все еще не встретилась с его родителями, мы следовали за мечтой о наших отношениях, и раньше, чем я могла себе представить, я могла начать реализовывать еще одну большую мечту: сделать карьеру актрисы.

Во время работы в летнем театре меня согласился представлять нью-йоркский менеджер по талантам. Решение о том, что мое будущее в Нью-Йорке, а не в Италии, как думали я и Саро, заняло всего лишь полсекунды. И я не могла дождаться, когда уже наконец смогу рассказать ему эти новости. Когда я ему позвонила в промежутке между репетициями из Грейт-Баррингтона, Массачусетс, я стояла в кабинке придорожного платного телефона.

– Хорошо, что людям всего мира всегда нужно что-то есть, – сказал он с восторгом в голосе. – Я могу быть шеф-поваром где угодно.

Месяц спустя он решил продать свою долю нового успешного бара, который открыл вместе с друзьями. Двумя месяцами позже он уведомил «Acqua Al 2» о своем уходе и был готов переехать в Нью-Йорк.

– Ты уверен? – спросила я у него. В то время я жила в Нью-Йорке и ночевала на диванчике у своей тетки, живущей в Верхнем Ист-Сайде, чтобы сэкономить деньги: днем я посещала занятия по актерскому мастерству, а вечером работала официанткой.

– Разумеется. Я не вижу своего будущего без тебя, – заявил он. Я не могла дождаться, когда уже он приедет ко мне в Штаты, но я знала, что ему понадобится несколько месяцев, чтобы закончить все свои дела во Флоренции, и ему будет очень тяжело прощаться со своими друзьями.

Но я знала, что ему нравилась идея переезда в Америку. Я надеялась, что для него это будет чем-то вроде восстановления. В конце концов, он провел свои подростковые годы в Буффало, в Нью-Йорке, когда его родители ненадолго эмигрировали туда. Его отец устроился на работу на завод по производству вермишели, а мать работала посменно на швейной фабрике по пошиву курток. Отец ненавидел снег, а мать занималась отупляющей работой: пришивала один и тот же лацкан к одной и той же модели мужских курток на протяжении трех лет. Саро рассказал мне о крушении их надежд касательно «американской мечты». Его семья в конечном счете вернулась домой, когда ему исполнилось семнадцать и он только окончил американскую среднюю школу. Он не хотел уезжать.

В то время история, как его родители превратились из фермеров в фабричных работников, а затем обратно стали фермерами, была краеугольным камнем всего, что я о них знала. Еще то, что ни у одного из них не было образования выше пятого класса. Я сочувствовала мрачности, которую представляла себе в те годы в Буффало. И мне было интересно узнать побольше о людях, которые сумели собрать своих детей, привезти их в страну возможностей, а потом доставить обратно на родину, на Сицилию, где, как сказал Саро, возможностей было намного меньше. Его родители поразили меня своими решимостью, трудолюбием и целеустремленностью, если не чрезмерной изобретательностью – чертами, которые были присущи некоторым членам моей семьи.

Чего я еще не почувствовала – так это их сопротивления, а чего еще не понимала – это глубины всей запутанности и междоусобиц, пронизывающих насквозь все их внутрисемейные отношения. Эта реальность внезапно обрушилась на меня всего лишь за два дня до того, как Саро наконец должен был выехать из Флоренции ко мне в Нью-Йорк.

– Что значит, ты им еще не сказал? – Я расхаживала, запыхавшись после подъема на пятый этаж, по скудно меблированной квартире, которую нашла для нас в Верхнем Вест-Сайде. Я выбрала ее потому, что у меня было представление, какая первая квартира должна быть у такой пары, как мы: внутреннее и внешнее пространство, кирпичные стены, крошечная, но исправная кухня и шкаф, достаточно большой, чтобы вместить одежду, по большей части мою и немного его. Я только что вернулась из «Jekyll and Hyde», тематического бара в Вест-Виллидж, где обслуживала столики, и очень разозлилась, не веря тому, что сейчас услышала.

– Сказать им это не так-то просто, – ответил он. Его голос звучал напряженно и слегка торопливо. Я слышала звуки итальянской улицы – рев мотороллеров и сирены «Скорой помощи» в отдалении.

Был поздний ноябрь. На секунду я представила себе каштаны, которые жарятся на стальных подносах, И людей, потягивающих горячий шоколад на Пьяцца делла Синьориа. Но потом важность того, что он говорил, вернула меня обратно.

– Конечно, не так просто. Мы собираемся вместе жить. В Америке! Я думаю, ты должен их предупредить. – Я делала все, что в моих силах, чтобы поддержать его, но его отношение к данному вопросу вызывало у меня нетерпение.

– Я скажу, я скажу! – ответил он.

– Саро, ты уезжаешь через два дня!

– Я это знаю. Мне просто нужно придумать, как преподнести эти новости. Они будут безутешны. Они решат, что никогда больше меня не увидят.

– Что? Почему вдруг они станут так думать?

– Потому что в их понимании люди, покидающие Сицилию, никогда больше не возвращаются обратно. Жить в Америке – значит забыть родной дом. – Я слышала в его голосе нотки беспокойства.

– Это лишено всякого смысла. Ты можешь прилететь обратно на Сицилию в любое время, когда захочешь. – К тому времени я уже сняла свою черную рабочую футболку и стояла в одном лифчике, глядя в окно на террасы квартир на 91-й улице, не волнуясь о том, увидит ли меня кто-нибудь. – У тебя же есть в Буффало дядя, и ты говоришь мне, что он никогда не приезжает на Сицилию?

– Может, раз в несколько лет. Но его жизнь – она в Америке, его семья тоже. Сицилия – это его прошлое. Это место, которое можно посетить, а не место, где можно остаться.

У нас было разное понимание мобильности. Я летала на самолетах с тех пор, как мне исполнилось десять. Однако Саро впервые отправился в полноценное путешествие на корабле – в Соединенные Штаты, это был трансатлантический лайнер с названием «SS Michelangelo». Эта дорога заняла три недели, проведенные в каюте третьего класса. На самолет он впервые сел, когда его семья возвращалась на Сицилию. И хотя он прилетал ко мне в Штаты несколько раз, он, похоже, пытался объяснить мне, что поездка обратно на Сицилию в этот раз будет несколько иной, если не буквально, то как минимум эмоционально.

Я продолжала давить:

– Ладно, хорошо. Просто пообещай им, что ты приедешь. И все.

– Это не так просто. Я не собираюсь возвращаться до тех пор, пока не смогу взять тебя с собой. А это будет не скоро. Кто знает, что может произойти за это время?

– Подожди, ты сейчас о чем? – Он впервые говорил то, что до сих пор оставалось невысказанным. За два года, что мы были вместе, мы никогда не обсуждали мою встречу с его родителями. Мы были настолько заняты, пытаясь сохранить отношения на таком расстоянии – покупая билеты в Штаты и обратно в Италию, – что мысль о поездке на Сицилию никогда толком не приходила мне в голову.

– Я о том, что не посвящаю в свою личную жизнь родителей. Я научился этому с Валентиной.

Валентина была его бывшей девушкой. Они встречались пять лет, прежде чем она увлеклась буддизмом и, собрав свои вещи, переехала, пока он был на работе. Валентина была кодовым словом для «провальных взаимоотношений».

– Чему именно ты «научился» с Валентиной?

– Тому, что мои родители не одобряют отношения между людьми разных культур. Можем мы об этом поговорить позже, например когда я уже приеду? – Он был готов прекратить этот разговор.

– Подожди! О чем ты говоришь? – Я уже сняла рабочие джинсы, переоделась в домашнее и уселась на диван, чтобы открыть бутылку вина. – Валентина была итальянкой!

– Нет, она была родом с Сардинии.

– Сардиния – часть Италии.

– Сардиния – часть вне Италии. Остров отдельно от Италии. Быть родом с Сардинии не то же самое, что быть родом из Италии, и уж точно не то же самое, что быть родом с Сицилии. Мои родители не одобрили эти отношения и не приняли ее. Встречу с моими родителями она возненавидела, а мой отец сказал моей матери, что наши отношения никогда не сложатся. Темби, это неважно. – Он зашел слишком далеко в этом разговоре, который не должен был случиться по телефону, через океаны, разделяющие нас. – Мне правда пора идти.

– Ладно, но это было тогда. Какое отношение это имеет к тому, что ты скажешь им, что переезжаешь сюда? – Я понимала, что это означает, но хотела, чтобы он это сказал.

– Они будут думать, что не смогли выполнить свой родительский долг передо мной. Я бросаю их и при этом не женюсь ни на итальянке, ни на сицилийке. Но я люблю тебя. И это единственное, что имеет значение. Ладно, мне нужно еще заскочить в «Acqua Al 2», перед тем как я уеду.

– Тебе нужно разобраться с этим, Саро. Вот что тебе нужно сделать. И я тоже тебя люблю.

Вся эта ситуация в целом оставила меня с ощущением большой обеспокоенности: трещины в наших отношениях были глубже, чем должны были быть. И вся эта «Валентино-ситуация» была абсолютно ненормальной. Все равно что сказать кому-то из Луизианы, что у него не получится ничего толкового с кем-то из Нью-Джерси. У меня к горлу подступал ком, когда я пыталась это все переосмыслить. Я встала с дивана и налила себе еще один здоровенный бокал вина, которое можно найти в любом винном магазине на углу по цене меньше десяти долларов за бутылку. Несмотря на попытки отодвинуть родителей Саро на задворки своего разума, внутри я чувствовала странную смесь из растерянности, разочарования и злости на этих людей из горного края, которых никогда не встречала. Более того, казалось, они парализовали моего вполне способного мужчину, сделав его нерешительным относительно того, стоит ли вообще говорить с ними о наиболее важных аспектах его жизни. И если то, что он сказал об их реакции на девушку с другого средиземноморского острова, было правдой, что тогда они могут подумать о темнокожей девушке из Техаса?

В морозный полдень в конце ноября Саро вместе со всем своим багажом из Италии появился у нашей входной двери, преодолев пять лестничных пролетов. Весь день я провела в какой-то возбужденной мании активности – убирая, вычищая, заполняя холодильник, перекладывая новые подушки из магазина «Pottery Barn» на белом диванчике в стиле шебби шик, который я купила на чаевые, заработанные в баре. Я даже купила ему свежую итальянскую газету и положила ее на стойку на кухне. Я хотела, чтобы это место было идеальным и чтобы он чувствовал себя здесь как дома, едва переступив порог. Я представляла себе, как мы займемся любовью и пойдем по Бродвею поздно вечером, чтобы где-нибудь перекусить, а затем вернемся домой по Вест-Энд-авеню.

Первое, что он сказал, когда перешагнул порог:

– Мы сделали это, я здесь.

Я запрыгнула на него, обхватив ногами его талию и отказываясь его отпускать. Я не могла поверить в реальность происходившего. Он немного подержал меня, а потом я устроила ему экскурсию по всем 46,5 квадратным метрам нашего нового дома. Больше всего ему понравилась необработанная кирпичная стена.

– После того как мы тут обоснуемся, я приготовлю нам пасту и дам знать родителям, что я доехал.

– Что они ответили, когда ты сказал им? – спросила я, стараясь, чтобы это звучало непринужденно и непредвзято.

– Немного. Они не очень разговорчивы. Мой отец ничего не ответил. А мать вздохнула и сказала «береги себя».

– И все? – Я пыталась не поддаваться чувству, что их ответ оказался менее чем благосклонным, когда начала помогать ему распаковывать кое-что из его одежды. И все же у меня не получалось избавиться от нарастающего ощущения тревоги и недоверия к людям, которые были способны отгородиться от части себя. Такие люди казались обреченными причинять боль себе или другим.

Распаковка вещей не заняла много времени. Гардероб Саро был минималистичным по сравнению с моим – всех цветов радуги и с туфлями на каблуках всевозможных высот, которые только известны женскому полу. Когда мы закончили и он убрал свою последнюю футболку, я вручила ему телефон, чтобы он позвонил своим родителям. Ответила его младшая сестра, Франка, которая недавно вышла замуж и была беременна вторым ребенком.

– Скажи им, что я приехал, – сказал Саро по-итальянски. Потом они поговорили еще немного на сицилийском. Не уверена, что то, что я слышала, было диалектом итальянского или же самостоятельным языком, в любом случае я не знала и не понимала ни слова из него. Слушая только одну сторону разговора, мне было тяжело определить, находились ли родители Саро дома, и еще сложнее – понять, как он сам воспринял этот разговор. Когда он повесил трубку, он просто улыбнулся и отправился на кухню. Как бы мне ни хотелось это окончательно выяснить, я решила это отложить. Он выглядел заметно уставшим. Это была наша первая ночь в новом городе, начавшая нашу новую жизнь. Все, чего я хотела, это заниматься любовью, есть и, может быть, прогуляться вдоль Гудзона. В этот конкретный момент я предпочла оставить его родителей за пределами жизни нашей мечты, которая только что превратилась в реальность.

Саро замешивал свежее тесто для пасты деликатно, руками на нашей кухне размером с почтовую марку. Я подошла к нему сзади, заглянула через его плечо и сказала:

– Я думаю, мы должны пожениться. – В течение трех дней с того момента, как он приехал, это было все, о чем я могла думать. Мы разговаривали об этом в общих чертах на протяжении месяцев, но сейчас, поскольку мы начали жить вместе, это желание стало более настойчивым.

Он не оглянулся.

– Да, конечно.

Моя просьба жениться на мне, когда он готовил пасту, казалась самой естественной и логичной вещью, которую можно было сделать.

– Нам это нужно для иммиграционной службы. Тебе нужно разрешение на постоянное проживание, чтобы ты мог получить здесь работу. Мы можем пойти в мэрию.

Он положил тесто на доску и стал нарезать его на тонкие полоски по 25 сантиметров в длину, а затем сворачивать их в длинные тонкие трубочки.

– Конечно, давай поженимся, amore. – Он повернулся и поцеловал меня. Это был одновременно и простой, и решительный поцелуй. Полчаса спустя мы ели, глядя на террасу и внутреннюю сторону зданий 91-й улицы, сложенную из коричневого камня. Мы решили, что никому не будем говорить о своих планах относительно свадьбы. Само мероприятие состоится позже. А сейчас этот момент касался только нас двоих. Мы выбрали мою школьную подружку Сьюзан в качестве свидетельницы. Сьюзан была подходящим человеком для всего, что касалось конфиденциальности, и всего романтического. Она работала во Всемирном торговом центре, недалеко от мэрии в Нижнем Манхэттене. Короткий звонок, и она согласилась встретиться с нами в свой обеденный перерыв и побыть нашей свидетельницей.

Мы подали заявление и купили кольца в Вест-Виллидж. Это были простые серебряные кольца – они обошлись нам в двадцать долларов, а приобрели мы их у продавца, торговавшего благовониями, мундштуками и футболками с надписью «I LOVE THE BIG APPLE»[37]. Мы надели кольца и затем свернули за угол, чтобы выпить капучино в «Caffe dell’ Artista» на Гринвич-авеню. Я обожала это кафе с его не подходящими друг другу античными столиками, богемными лампами и повсюду расставленными глубокими диванчиками. Но больше всего мне нравилась традиция постоянных клиентов писать вдохновляющие послания, признания, желания и даже цитаты из произведений на ящиках столов и столешницах по всему кафе. Иногда попадались целые любовные письма, написанные годами ранее. В тот день и я оставила свое: «Я хочу прожить свою жизнь в любви и дружеских отношениях».

Когда мы наконец оказались в маленьком государственном офисе с мировым судьей на подиуме и небольшим окном с видом на Ист-Ривер, у меня кружилась голова в моей белой блузке с цветочным принтом и черных плиссированных брюках. В руках Саро держал свою итальянскую газету. Сьюзан, эмоции которой всегда были написаны у нее на лице, стояла позади нас вся в слезах. Я держала Саро за руку и не могла поверить сумасшедшей скорости, с которой районный клерк женил людей. Меньше чем за пять минут мы стали мужем и женой, и никто из членов нашей семьи об этом не знал. Это было именно то, чего мы хотели.

Солнце ярко светило, когда мы вышли из темных глубин мэрии. Мы решили, что лучшим способом отпраздновать это событие будут кусок пиццы и неспешная прогулка обратно по городу в сторону нашего квартала. Шанс пройтись по Манхэттену как молодожены случается только один раз. Мы выбрали живописный маршрут, сделав остановку в Челси, пройдя через Таймс-сквер и затем перейдя через Линкольн-центр, прежде чем вернуться в нашу квартиру на 92-й улице. Мы остановились и купили сыр у Забара. В тот вечер у нас была домашняя паста Саро, посыпанная тертым пекорино. Я налила вино, и мы поздравили друг друга. Моя жизнь ощущалась полной возможностей. Рядом со мной был мужчина моей мечты и чувство, что карьера, о которой я всегда мечтала, рядом, стоит только протянуть руку. Я находилась в самом центре магического водоворота.

– Ты должен им сказать, – сказала я Саро, когда мы поздним утром следующего дня отправились на пробежку вокруг Голливудского озера, прославленного муниципального пруда, расположенного на роскошном склоне между домами селебрити и эвкалиптовыми деревьями. Наше совместное время в Нью-Йорке оказалось коротким. После того как я исполнила мелкую повторяющуюся роль в мыльной опере, моих первых реальных ТВ-съемках, я сразу же нашла агента, который сказал мне, что я должна переехать в Лос-Анджелес, и чем быстрее – тем лучше. У нас не было ни работы, ни мебели, но было много амбиций. Я записалась на свое первое прослушивание и немедленно сказала Саро: «Я думаю, я смогу привыкнуть к этому».

Годы жизни в Лос-Анджелесе пролетели в стремительном круговороте прослушиваний, сценариев, отказов и поисков мест, где есть лучший итальянский кофе. У нас еще не было большого количества знакомых и друзей, и огромные пространства города ошеломляли. Но у нас был отвлекающий фактор в виде планирования нашей официальной свадьбы, которая перенесла бы нас обратно во Флоренцию, где мы сможем провести церемонию бракосочетания вместе с друзьями и семьями.

За почти пять лет, которые мы с Саро были вместе, я едва обменялась приветствиями с его родителями по телефону. И все же для меня оказалось неожиданностью, что он до сих пор не сообщил им, что мы собирались пожениться (снова), на этот раз в Италии.

Приглашения были заказаны на английском и итальянском. «Мы просим вас о чести присутствовать на свадьбе…» Саро заказал кольцо с огромным сапфиром, у которого были настолько голубые грани, что они могли заставить Средиземное море позеленеть от зависти. Это был пятикаратный цейлонский королевский голубой овал, окруженный шестигранными бриллиантами, посаженными в 18 карат белого и желтого антикварного золота. Я знала, что буду привыкать к такому кольцу всю жизнь. Все происходило одновременно.

– Я знаю, я знаю, – отвечал Саро. Он переводил дух, его черепашья скорость не поспевала за моей заячьей. – Притормози!

– Ну так когда? – я снова начала разговор уже за рулем нашей маленькой «Тойоты», спускаясь по ветреным холмам Голливуда, пока Саро искал на полу машины потерявшуюся бутылку воды. Любое упоминание его родителей напоминало ему об их взаимоотношениях, наполненных разочарованием, тревогами и страхом. Это были уязвимые места задолго до того, как он влюбился в меня.

– Не по телефону. Я должен сделать это по-своему, – сказал он, красный от нарастающей злости, поворачивая ключ в двери нашей квартиры на Кенмор-авеню в Лос-Фелисе.

– Саро, ты не выйдешь из этой квартиры до тех пор, пока не сядешь и не напишешь письмо своим родителям, – сказала я, протиснувшись мимо него, чтобы первой успеть в душ и оставить последнее слово за собой.

Пять черновиков, три дня, две болезненные бессонные ночи – и он наконец был готов отправить письмо. Оно гласило (на итальянском):

«Дорогие мама и папа!

Я надеялся, что мне не придется делиться этой новостью с вами в письме, но, к сожалению, я не могу сказать вам это лично. Я женюсь. Я люблю Темби, и мы проведем остаток наших дней вместе. Наша свадьба состоится во Флоренции этим летом, 26 июля. Я надеюсь, вы решите прийти. Я с радостью вас поприветствую.

Ваш сын, Саро».

Я отправила им письмо, и мы стали ждать.

Когда две недели спустя пришел ответ с Сицилии, он был решительным и в виде трехминутного потрескивающего телефонного звонка. Его отец, Джузеппе, сказал: «Non ho piu figlio. – У меня нет сына». Саро был опустошен. Наблюдать за тем, как он закрывается, было ужасно, словно хотеть помочь раненому животному, но не иметь никаких возможностей это сделать. Я пыталась приободрить его, но была сломлена весом своего собственного разочарования и рухнувших надежд. Такого я не могла предвидеть.

Если бы недоверие имело слуг, отец Саро был бы самым преданным из них. Вот то немногое, что мне удалось собрать из кусочков и частей информации, которые скрепя сердце предлагал мне Саро за эти годы. Я знала, например, что Джузеппе не разговаривает со своим собственным шурином почти двадцать лет, и все из-за неудачной шутки – она ему не понравилась. Я знала также, что он выращивает чеснок и готовит свое собственное вино, у него плоскостопие и узловатые колени, он играет в карты, а не домино и никогда не играет на деньги. Деньги он держит в тугой пачке, завернутой в пластиковый пакет и спрятанной между рейками под матрасом. Редко когда относит их в банк. Он доверяет почте больше, чем банкам, потому что почтальон живет в его городе, он знает, где его найти. А банковский работник живет в соседнем городе. В основном Джузеппе не верит никому из тех, кто родился за пределами входа и выхода из его почти забытого горного городка. Включая меня.

Я не думала, что их отчужденность может стать еще хуже, но сейчас он отрезал от собственной жизни Саро, а меня использовал как скальпель. Потенциальное его отсутствие на свадьбе я могла пережить, но изгнание собственного сына из жизни и семьи было выше самого дикого моего воображения. Я подозревала, что первый раз, когда я увижу своих родственников со стороны супруга, случится на чьих-то похоронах.

– Но что насчет твоей сестры? Она придет? – Его молчание сказало мне все. Не дожидаясь еще большего разочарования, я сказала: – Что ж, я отправлю им приглашения в любом случае. – У меня было пятьдесят переливающихся, тисненных охрой приглашений, специально напечатанных на итальянском для друзей во Флоренции в надежде на то, что хотя мы и не были близки, кто-нибудь из его семьи придет. И будь я проклята, если не отправлю их.

– Темби, я же сказал тебе. Они не придут. Мой отец – глава семьи. Он всем ставит условия в соответствии со своими желаниями. Моя сестра не придет из-за уважения к нему.

– Саро, полегче с «уважением». Хватит уже. Я что, в фильме «Крестный отец»?

Уголки его губ поползли вверх, образуя улыбку, когда он выдавливал лимонный сок на тарелку с фенхелем, нарезанным толщиной с бумагу и выложенным поверх пармезана и руколы. Он пытался накормить меня, чтобы вывести из боя.

– Смотри, мой отец думает, что о нем начнут сплетничать, даже насмехаться. Он считает, что все американцы разводятся. И в его понимании я женюсь на девушке ниже по статусу.

– Ниже по статусу? Прошу тебя! У меня для него есть новости. Выращивание чеснока не очень-то высокоинтеллектуальное занятие. – Я разломила багет на две части голыми руками.

– Я знаю. Я знаю. – С этими словами он передал мне тарелку и поцеловал меня, что должно было напомнить о том, что выхожу замуж я, в конце концов, за него, а не за его семью.

– Ладно, они получат приглашение. Пусть сами отвечают за последствия своих действий, – сказала я, отправив полную вилку ароматного, подслащенного цитрусами фенхеля себе в рот и переключив внимание на то, как я собираюсь сообщить новости о родителях Саро своей семье.

Я родом из длинной линии прогрессивного, ломающего барьеры техасского чернокожего народа. На вершине списка находится мой прапрапрадедушка Робук Марк, который был достаточно наглым, чтобы открыть собственный почтовый офис и продуктовый магазин для вновь освобожденных рабов где-то в лесной глуши сельского Восточного Техаса. Он отбивался от грабежей и угроз линчевания и, говорят, научил свою лошадь приходить одну в ночной темноте обратно к его усадьбе, чтобы он мог вернуться незамеченным пешком через лес, избегая членов Клана и мелких воришек. После Робука были президент исторического колледжа для чернокожих, майор, один из первых чернокожих полковников американской армии, дядя с университетской библиотекой, названной в его честь, и моя двоюродная бабушка Альта из Колдспринга в Техасе (население 649 человек). Среди ее претензий на величие числились не только выигрывавшие все призы помидоры, которые она выращивала каждое лето, но и тот факт, что ей хватило духу выйти замуж за единственного в городе (и очень ирландского) доктора, Дока, в 1968 году. Альта и Док бросили вызов Джиму Кроу, открыв магазинчик в одноэтажном здании ранчо из красного кирпича напротив Колдспрингской тюрьмы и повешенных на ее балках. Говорят, их присутствие остановило традицию вешать негров за окнами тюрьмы, потому что Дока в городе почитали.

Затем были моя мать и мой отец, активисты. Это люди, от которых я произошла.

Поэтому когда я позвонила своим родителям, давно в разводе, но оставшимся в дружеских отношениях, чтобы сказать, что семья Саро не появится на свадьбе по причинам они сами могут догадаться каким, я надеялась, что они не повернутся спиной к длинной фамильной истории повстанцев, преодолевающих далекие от идеальных обстоятельства. И я надеялась, что какое бы ни сложилось у них мнение о том, что я скажу, им достанет чувства такта оставить это мнение при себе. Моему отцу очень нравился Саро еще с того дня, как они встретились во Флоренции. Моя мама сидела рядом с ним на моем выпускном. Он готовил пасту рядом с барбекю моего отца на вечеринке, посвященной выпускному. Он и моя мама делились друг с другом своей симпатией к Сиддхартхе. Родители обожали его чувство юмора, его великодушие и, без сомнения, то, как он любил меня. И все-таки я набирала их номера с неприятным ощущением в животе. Я бы не выдержала еще большей драмы. Тем, кто наконец это высказал, был мой отец; он сказал: «Что же, его семьи будет не хватать, но мы собираемся провести чертовски отличное время в Италии».

Они не разочаровали. Это был именно тот ответ, который был мне нужен.

Саро должен был понять, что наша свадьба пройдет с моей семьей, если уж не с его. Празднование в Италии оставляло дверь приоткрытой на тот случай, если его отец передумал бы. Куда именно Саро запрятал свое чувство утраты в то время, я не знаю. Это была запретная тема, и он бы не стал говорить об этом. Это ранило меня, но я уважала его действия. Я выбрала любить его, несмотря на те части, которые я не понимала. Он продолжал повторять «ты их не знаешь». И он был прав. Я фактически видела только одну их фотографию. Они стояли около своего дома на Сицилии. На фотографии отец Саро, кажется, только что вернулся с работы в поле и стоял в проеме входной двери. На нем была коппола (традиционный сицилийский головной убор), а его руки все еще оставались грязными после дневной работы. Мать Саро стояла на переднем плане прямо перед ним на боковой дорожке. На ней был передник, и она стояла наклонившись, а солнце светило на них сверху. Дул ветер. Должно быть, это было как раз перед ланчем. Она выглядела в точности как Саро, и я вроде как даже любила ее за это. В руках она держала метлу и, видимо, подметала, застыв на середине движения. Картина яркая и полная интимности домашней жизни, супружества. Когда я смотрела на эту фотографию и думала об этих своих родственниках, которых я могу так никогда и не узнать, мне было больно.

Когда мы планировали нашу свадьбу, я потратила месяцы, чтобы разубедить Саро и избавить его от страха, что наше торжество будет чем-то похожим на кадры из «Крестного отца». Он представлял себе нелепые костюмы, священника, жаркую церковь, гигантское распятие Христа, нависающее над всем этим суровым испытанием. Короче говоря, он представлял себе картину каждой итальянской свадьбы в церкви, которую когда-либо видел. Это был образ церемонии, о которой я ничего не знала.

Мне пришлось повторять ему, что то, чего он так боялся, – невозможная сцена, участвовать в которой я никогда бы не стала. Мне пришлось напоминать ему, что я не католичка и что мои родители, бывшие атеистами и какое-то время даже коммунистами, сделали все возможное, чтобы я никогда не крестилась. Так что о венчании в итальянской церкви не могло быть и речи.

Тем не менее его сдержанность во всем этом деле была на грани всепоглощающего страха. Если ему доводилось пройти мимо сложившихся у него в голове образов свадьбы – молитв и религиозных зрелищ, – его мысли переключались на прием. О друзьях и моей семье, собравшихся в каком-нибудь отельном ресторане за ужином самого среднего качества; о том, что если бы члены его семьи пришли, гости обсуждали бы это годами. О том, что им понравилось бы, что им не понравилось, размеры порций, кто получил расстройство желудка, кто слишком много выпил. Ему не хотелось, чтобы свадьба на исходе дня ассоциировалась со сплетнями, потными подмышками и семьей, которая собралась за одним концом стола, боясь людей на противоположной стороне комнаты. Где-то внутри он надеялся, что ему удастся избежать всего этого торжества или, по крайней мере, сделать его как можно более скромным.

Вот только я-то была девушкой из Техаса, которая мечтала стать актрисой и влюбилась в итальянца, которого она встретила на углу улицы. Провести свадьбу в свой день рождения на итальянской вилле, которая располагалась рядом с владениями семьи Феррагамо, казалось самой логичной вещью на свете. Я пребывала в состоянии создания магии. И если приходила к каким-то выводам о чем-либо в таком состоянии, ничто уже не могло остановить меня.

– Это будет круто. Поверь мне.

* * *

Я нашла место для проведения нашей свадьбы, Виллу ди Майано, на обратной стороне обложки журнала. Роскошная вилла пятнадцатого века с огромными тосканскими колоннами и обширными лимонными и оливковыми рощами на холмах над Флоренцией. Это было место из итальянских сказок эпохи Возрождения. Главное здание когда-то использовалось как площадка для сьемок фильма «Комната с видом». Ее владелицей была женщина, которую мы называли «Герцогиня», именно этот титул она называла, представляясь людям. Саро довелось первому говорить с ней по телефону. Так было лучше. Даже со своим свободным владением я все равно начинала нервничать, если мне приходилось говорить по телефону на итальянском, при отсутствии зрительного контакта и жестов. К тому же звонить за границу было дорого, и я не хотела рисковать, тратя важные минуты на повторения, чтобы внести ясность, на поиски труднопроизносимых глаголов, которые отказывались слетать у меня с языка. Поэтому на Саро легла задача сделать первый ряд звонков и назначить встречу с Герцогиней во время нашей предстоящей поездки во Флоренцию.

Единственным его возражением относительно нашей задумки было наличие у него легкого сицилийского акцента. Это могло испортить все наши планы. В то время социальная иерархия в Италии низводила сицилийцев до статуса второго сорта по сравнению с предполагаемым культурным превосходством их северных сограждан. Имея дело с флорентийцами, сицилийцы были едва ли на ступеньку выше, чем «североафриканцы», и это было культурным кодом, способом игнорирования их как в качестве итальянцев, так и в качестве европейцев. Это была внутрикультурная дискриминация в полном объеме – нечто, с чем были знакомы и я, и Саро. Саро вообще дискриминировали так часто, что когда он искал жилье по приезду во Флоренцию, будучи студентом десять лет назад, ему пришлось отдать все имевшиеся у него на тот момент наличные, рассчитанные на год. И это лишь за то, чтобы на одну ночь получить возможность положить голову на подушку в городе Давида и Медичи. Он ненавидел флорентийскую буржуазию.

В апреле мы вылетели во Флоренцию, чтобы доработать наши планы, и встретились с Герцогиней, La Duchessa, лично. Она страдала от уникального и вместе с тем очень европейского положения – владела множеством атрибутов знати (именем, виллой и, возможно, даже запрятанной где-нибудь шкатулкой с фамильными драгоценностями), но совсем не имела денег. Ей было сорок пять, она была стройной, словно списанной с учебника флорентийкой в кашемировом костюме и лоферах от Гуччи, с загорелой кожей и крашеными каштановыми волосами. Выглядела она так, будто только что вернулась с отдыха, проведенного на Эльбе. Ее тело было сильным, точеным. Она напоминала звезду тенниса Мартину Навратилову, но держалась как Софи Лорен.

Впервые взглянув на сад с его рощами лимонов и оливковых деревьев и на собор, находившийся на аллее внизу, я была готова расплакаться. Двухэтажный зал с гобеленами, каменными стенами и охватывающим его по периметру балконом заставил меня ахнуть. Слава богу, мы заранее согласовали цену, иначе она могла бы взять меня туда разве что уборщицей.

Саро видел это все иначе. Он мог до одури говорить о мелкой буржуазии и пересказывать дни своей университетской учебы, когда был ярым ленинистом. Он сказал, что его друзья могут высмеять его выбор из-за капиталистического зрелища такой роскоши. Мне от этого всегда становилось смешно. Я напоминала ему, что один из его лучших друзей, Антонио номер два, ездил на «Лотусе» и имел «Мазерати». Многовато для антикапиталистических идеалов. Иногда меня поражало, что я была замужем за более молодой, утонченной итальянской версией своего отца, который провел дни своей молодости в качестве активиста. Противоречия между нашими точками зрения потешали меня, и я быстро напоминала Саро, что мои жизненные запросы были определенно буржуазными, если смотреть с его позиции. Я хотела детей, два дома, если возможно, актерскую карьеру и шикарные отпуска на море. Я была чернокожей девушкой из пригорода Техаса, чьи родители собирали хлопок для своих родителей, которые, преодолевая систематическое угнетение, пробивались через грязь и сосновые леса, чтобы стать образованными и достойными гражданами. Я сейчас находилась в Италии. Это мгновение мои предки не могли бы себе даже представить. Это был мой момент «посмотрите, чего мы достигли». И я собиралась насладиться им.

Вторая причина, по которой Саро ушел подальше в сады, пока я обсуждала детали с Герцогиней, была более тонкой и отражала наши внутренние различия. Саро был основательно ниже того уровня, на котором была готова выделяться я. Ему было комфортно оставаться вне поля зрения противоположно моей потребности быть замеченной. Он был землей в противовес моему полету. Этот контраст подходил нам как паре. Но он также вынуждал его нервничать. Никто из его семьи или друзей никогда не пытался заплатить аристократам, чтобы устроить вечеринку в их доме. У него не было шаблона для того, что я собиралась провернуть.

В тот благоухающий апрельский день, что навис над долиной, в которой раскинулся один из наиболее почтенных исторических городов Европы, он тихо и вежливо оставил меня. У нас будет свадьба в доме Герцогини. Саро успокаивал свои нервы, говоря себе, что мы уже были женаты. Мысль о том, что наш брак уже заключен, позволяла ему дистанцироваться от суровой реальности, в которой наша свадьба пройдет в Италии, а его родителей там не будет.

Мой темнокожий буйный американский клан обрушился на Флоренцию с чувством кайфа и восторга, словно они пробовали сливочную глазурь на домашнем пироге моей бабушки из Восточного Техаса, только что вынутом из духовки. Сочетание Италии, еды, свадьбы и моды волновало их. Они были готовы скупать Феррагамо и Гуччи с пугающей решительностью. В конце концов, это были поздние девяностые. Доллар тогда поднялся намного выше итальянской лиры.

Пока я надевала свадебное платье в комнате сразу за главной залой Виллы ди Майано во Фьезоле, моя сестра постоянно приходила ко мне, чтобы отчитаться о том, что происходит по другую сторону виллы. Саро и его друзья готовились. Он и так был на нервах, по мере того как наша поездка в Италию приближалась, а теперь все планы претворялись в реальность. И как только мы попали во Флоренцию, его отчаяние распустило крылья и взлетело.

А что еще хуже, у него началась непрекращающаяся ноющая зубная боль, которая привела его за два дня до церемонии в больницу. У него оказался абсцесс на коренном зубе, который нужно было немедленно оперировать. В результате наутро в день нашей свадьбы он был на обезболивающих и красовался опухшей левой стороной челюсти.

Свет струился сквозь окна почти два метра высотой, выходившие в сад, и я была полна предвкушения и восторга от того, что это все происходит на самом деле. Я видела стулья, расставленные рядами. В конце каждого прохода стоял букет цветов. В целом должно было быть около пятидесяти гостей: двадцать итальянцев, все – друзья из Флоренции, и около тридцати американцев. Моя сестра разрывалась между доставкой мне последних новостей и фотографированием меня и мамы, которая помогала мне надевать платье. Я была способна думать только о том, что я и Саро собираемся осуществить что-то волшебное и небывалое для нас обоих. Ничто в наших жизненных историях не заставило бы нас поверить, что мы можем оказаться здесь, во Фьезоле, посреди захватывающих дух камней и мрамора. И все же мы были здесь, на самой настоящей съемочной площадке, готовые вот-вот пожениться.

Это был также и мой двадцать пятый день рождения, что делало этот день каким-то особо необыкновенным. Моя сестра пошла буквально на все, чтобы добыть мне белую гардению, которую я должна была приколоть за левым ухом, а-ля Билли Холидей. Это было жестом почтения к голосу, который составлял мне компанию, когда я, будучи новоиспеченной студенткой, приехавшей по обмену в Италию, мыла туалеты в баре, возле которого я впервые столкнулась с мужчиной, за которого теперь выходила замуж. Моя бабушка подарила мне изящные антикварные зажимы для туфелек, сделанные из рога носорога, отсылающие к временам в Восточном Техасе, когда она посещала учебные и праздничные банкеты. Она пользовалась ими много лет, чтобы украшать свои обычные туфли и сделать их «новыми и блестящими» ради особого случая. У нее никогда не было денег на другие украшения. И ее зажимы для туфель в качестве «чего-то позаимствованного»[38] стали самой особенной частью всего, что было на мне надето в тот день. У меня было мое сапфировое помолвочное кольцо (что-то голубое) и платье от эфиопского дизайнера Амсале Аберра, купленное за треть от его реальной стоимости, когда шикарный отдел в торговом центре Беверли-Хиллз собирался закрыться (что-то новое).

Мой отец появился в прихожей перед комнатой виллы, ставшей в тот день примерочной. Он стоял, сияя, в льняном костюме цвета земли и ковбойских сапогах. У папы было всего два типа обуви: ковбойские сапоги и кроссовки для бега.

– Ты готова это сделать? Сейчас самое лучшее время для того, чтобы начать свою жизнь, – сказал он. Мой отец был полон азбучных истин собственного изобретения, народных пословиц Восточного Техаса, которые он постоянно улучшал. – Я готов провести свою дочь к алтарю в Италии двадцать пять лет спустя после того, как я впервые положил на тебя глаз, девочка. – Он подарил мне широкую улыбку, которая излучала любовь и гордость.

– Папа, пожалуйста. Ты собираешься болтать все время, пока ведешь меня к алтарю?

– Я мог бы.

– Ладно, тогда начнем. – Я взяла его под руку и крепко вцепилась в нее. Когда я вижу фотографии этого момента, мои глаза по-прежнему устремляются в центр, где складки льна на сгибе его локтя показывают, как сильно я нервничала. Я сжимала его руку практически со всей силой, на которую была способна.

Обри пела классический соул, «Flesh of my flesh», а капелла, когда я шла по проходу.

После того как мы сказали «Согласен» и «Согласна» и поцеловались, мы запрыгнули на метлу – это африканская американская свадебная традиция, уходящая корнями к временам рабства. Одновременный прыжок означает скачок в супружескую жизнь. Я держала одной рукой приподнятый край платья, а другой – руку Саро. На обратном пути от алтаря я заметила четырех людей, которых до этого не видела. На понимание потребовалась всего секунда. Лицо женщины было буквально копией лица матери Саро. Рядом с ней сидел мужчина. Я взглянула на Саро и увидела, что его лицо выражает нежную признательность. Это были его тетя Роза, сестра его матери, и ее муж, дядя Пеппе. Они приехали из Швейцарии с двумя своими детьми. Я сжала руку Саро еще крепче.

Не уведомив нас, они проделали весь путь на машине, имея в распоряжении только адрес на приглашении, которое я им послала. Они никому не сказали, что придут, ни отцу Саро, ни его матери. Поступить так значило бы предать семью. И все-таки они были здесь. Саро потерял дар речи и едва не расплакался. И впервые я в полной мере ощутила, чего мы лишились из-за отсутствия на свадьбе его родителей. Мое сердце распахнулось.

После того как был сделан ряд фотографий, включая групповое фото нашего маленького эклектичного племени, состоящего из семьи и друзей, в центре сада с древней, но поражающей воображение виллой на заднем плане, мы отправились внутрь, чтобы насладиться ужином из пяти блюд среди вековых гобеленов.

Рассевшись под лунным светом летнего тосканского неба, моя семья однозначно проводила чудесное время. Они танцевали «Harlem Shuffle» на садовых террасах и посылали свой смех завораживающим ночным огням долины Флоренции. В отеле нас ждали телеграммы из Сицилии от разнообразных родственников, которым я отправляла приглашения. Вместо танцев всю ночь напролет с его сестрой, дядями, тетями и кузинами мы получили сообщения на телеграфной бумаге, гласившие: «Rammaricati per non poter essere presenti alla ceremonia. Vi auguriamo una serena e lunga vita matrimoniale. – Мы сожалеем о том, что не можем присутствовать на церемонии. Мы желаем вам безоблачной и долгой супружеской жизни». От его родителей ничего не было.

Я прочитала эти телеграммы в одиночестве на следующее утро, чувствуя себя заново обиженной и злой. Его семья отреклась от него. В послевкусии магии предыдущей ночи я ощущала так много смешанных эмоций. Все это было болезненно горько-сладким. Я начала задумываться, встречу ли я вообще когда-нибудь людей, которые пропустили один из наиболее важных моментов в жизни своего сына из-за меня – и смогла бы я их когда-нибудь простить за то, что они разбили не мое сердце, а сердце Саро.

Я положила телеграммы на край отельного комода, чтобы были на виду на тот случай, если Саро захочет прочитать их позже, в одиночестве. Потом посмотрела из окна нашего номера на мост Понте-Веккьо и реку Арно, мягко текущую под его сводами. Я боролась с правдой того момента: создавая одну семью, Саро потерял другую.

Часть вторая. Первое лето

Nun si po’ aviri la carni senz’ ossu.

Мяса без костей не бывает.

Сицилийская поговорка

Остров камня

«Allacciarsi la cintura di sicurezza». Поначалу я не поняла слова бортпроводника, произнесенные в громкоговоритель. Это были бессвязные части головоломки, которые я не могла сложить воедино. Затем бортпроводник в проходе рядом со мной сказал это на английском: «Пристегните ваши ремни» – и указал на мой ремень безопасности. Мы готовились приземлиться на Сицилии, и всему здесь требовался перевод, даже языку, на котором я разговаривала двадцать лет.

Из иллюминатора самолета я видела два контрастных пейзажа: роскошное сапфирово-голубое море подо мной и гору бесплодных камней прямо по курсу. Вода и камень. Текучесть и непроницаемость. И ничего между ними, кроме меня, летящей по воздуху и снижающейся к кусочку каменного конфетти посреди Средиземного моря, на остров, олицетворяющий Саро.

Все, о чем я думала, – его прах в спортивной сумке, лежащей в багажном отсеке над моей головой, и как я пообещала его маме спустя неделю после его смерти, что я привезу его прах ей. Но сейчас я ощущала сосущую пустоту в животе. Каким чертовым образом я собираюсь прожить следующий месяц? Мне было недостаточно быть вдовой в собственном доме, говоря только на родном языке, засыпая каждую ночь в постели, которую я привыкла делить с Саро. Вместо этого я взяла свою скорбь в дорогу, потому что пообещала сделать так. Я швырнула саму себя сквозь пространство в направлении скалы еще большего незнания, большей неопределенности, чувств, которые не имели конца. Страдания в сицилийском стиле. Я собиралась обосноваться на весь последующий месяц в доме, где il lutto – траур – висел на входной двери, словно саван.

Внезапно мое решение показалось мне плохим выбором. Как я собиралась справляться со случившимся в месте, где все, включая траекторию солнца, было другим? Но во мне не было ни одной части, которая могла бы выбрать решение оставить все как есть. Я не могла выбрать более простой путь, путь, который не вел бы к концентрическим кругам скорби. Я боялась, что требую от себя слишком многого, чересчур рано проверяю свою выдержку. Саро умер всего четыре месяца назад.

Зоэла крепко спала у меня на коленях, зажав свою любимую игрушечную панду под мышкой. Ее веки подрагивали, когда я гладила ее волосы. Мы пересекли девять часовых поясов, а она закрыла глаза только на последнем отрезке пути.

Через несколько минут мы высадимся и будем ехать на машине полтора часа на восток – мимо каменной горы, что простиралась впереди перед нами, – к женщине, к матери и к городу, ожидавшему моего возвращения. Его возвращения. Саро возвращался, чтобы обрести последнее место отдыха рядом со своим отцом, Джузеппе, – мужчиной, который однажды отказался от собственного сына из-за меня. Я возвращалась с дочерью Саро, единственным человеком, носившим его имя.

Самолет коснулся земли тремя мягкими ударами, и я прижала Зоэлу покрепче, опасаясь разбудить ее раньше времени. Она была маленькой девочкой с глазами словно каштаны и с лицом, которое обожал Саро. Она была той, кто привел нас к еще более глубокому примирению и любви. Она была причиной, по которой Саро был готов бороться против медицинского диагноза за каждый год жизни, за возвращение на Сицилию. Пребывание дома, на родной земле, вместе со своей дочерью исцеляло его сердце так же сильно, как и химиотерапия – его тело, если не сильнее. Когда он смотрел, как его дочь сидит за столом его матери, к его лицу приливали краски, смех лился из него без усилий. Он создавал вечные моменты перед лицом того, сколько ему оставалось. Он подарил ей воспоминания о танцах на краю Средиземноморья. Часть меня отчаянно надеялась, что я смогу продолжить дарить ей сицилийское лето, прекрасные воспоминания о времени, проведенном с его семьей. Но также я задавалась вопросом физической и эмоциональной цены этого, ведь я все еще пыталась найти свои ориентиры и хотела помочь ей в ее поисках.

Я четко осознавала, что путешествую с семилетним ребенком, который все еще горевал так сильно, что по ночам его тело тряслось от рыданий до тех пор, пока он не засыпал. С ребенком, который отодвигал свой ужин в сторону, потому что хотел подождать своего папу. С ребенком, который отказывался даже разговаривать со своей итальянской бабушкой по телефону, потому что ее голос напоминал голос папы. Мое решение приехать сюда означало, что мне придется утешать ее и ее изменчивое горе на расстоянии в семь тысяч миль от дома. Мои собственные скорбь и любовь требовали всех сил, которые у меня были, а затем просили еще больше.

Мои родители спрашивали меня о целесообразности этой поездки в Италию, особенно вдвоем с Зоэлой. Я знала, что мы должны сделать это, только мы двое. И, несмотря на то что мой отец и мачеха предлагали поехать с нами, я знала, что мы должны были сделать это без отвлечения внимания и давления со стороны моей семьи, пытающейся позаботиться обо мне. Без моих попыток перевести все с сицилийского на английский, итальянский и обратно. И я не хотела заботиться о них в чужом месте. Они никогда раньше тут не были, и эта поездка была не подходящей для подобного рода времяпровождения. Плюс я не хотела взваливать на свою свекровь груз в виде дополнительных гостей. Нонна и я нуждались в личном времени, чтобы горевать вместе и получше узнать друг друга. Нам предстояло начать с конца и создать новое начало.

И все же мои родители волновались. Спустя четыре месяца после смерти Саро мое горе было все еще свежим. Мой папа, по-прежнему юрист и специалист по техасскому здравомыслию, устроил мне перекрестный допрос: могу ли я поменять билеты, если захочу вернуться домой пораньше? Моя мачеха выбрала другую тактику: «Что ты можешь взять с собой, что подарит тебе комфорт? Будь уверена, что ты достаточно отдыхаешь. Не делай ничего такого, чего тебе не хочется на самом деле». Моя мама предложила собрать посылку для матери Саро. Слушая все это, я задавалась вопросом, не осталось ли у членов моей семьи обиды из-за того, что их дочь была однажды отвергнута сицилийцами.

Любой мог видеть, как на мне отразилось горе в физическом смысле. Вместе с душой и телом Саро исчезли его пасты и супы. Я потеряла семь килограммов, пока он лежал в госпитале. Мое ближайшее окружение напоминало мне о необходимости пить, есть, спать. Я убеждала их, что я в порядке, но, по правде говоря, мне требовался ативан[39], чтобы добраться сквозь поток машин до школы, в которой училась Зоэла.

По-прежнему каждое утро я просыпалась в слезах. Отсутствие Саро в постели рядом со мной выворачивало наизнанку прежде, чем мои ноги касались пола. Я проживала дни исключительно силой воли, основным двигателем материнства и ощущением, что если я рухну – то рухну окончательно и больше уже не встану. По ночам я молилась, чтобы Саро мне приснился. Я хотела заняться с ним любовью, хотела его увидеть. Я жаждала его голоса, его улыбки. Я вынюхивала его запах. Когда мои страдания стали маниакальными, я переключилась на материальное – например, лихорадочно подсчитывала на клочках бумаги, на сколько еще хватит скромной медицинской страховки Саро с учетом частной школы, двух терапевтов, больничных долгов и свойственного моей профессии непостоянства.

Еще я начала писать ему письма, такие односторонние разговоры: Саро, мой любимый, что мы будем делать с этой утратой? Помоги мне переставлять ноги, одну за другой. Покажи мне, как, если ты ушел, быть семьей, состоящей из двух человек, родителем-одиночкой.

Но я также чувствовала нарастающее с ходом времени ощущение безотлагательности, с тех пор как позвонила Нонне сказать, что приеду на Сицилию. У меня было беспокойное, невыразимое желание, чтобы Зоэла ассоциировала дом и семью не со смертью. После всего, через что мы прошли, чтобы наконец стать семьей, жизнь показалась бы невыносимо жестокой, если бы просто это отобрала. И насколько я желала этого для Зоэлы, настолько же я хотела познать это для самой себя тоже. Я хотела проверить устойчивость идеи, что семья – это о том, кого ты выбираешь и как любишь. Я должна была доказать это и себе, и Зоэле. Я задумывалась, есть ли у семьи, с которой я боролась, те самые прочные, долговечные, износостойкие связи любви, которые и были целью моей борьбы.

И все же по дороге к выходу из аэропорта на короткое мгновение я серьезно задумалась о том, чтобы забрать свои сумки и сесть на обратный самолет в Лос-Анджелес. Потому что продолжать идти вперед согласно желанию Саро – развеять его прах и предать земле останки – по-настоящему означало бы, что он умер. Мертв не только в Лос-Анджелесе, но мертв и на Сицилии, мертв в доме своей матери, мертв в комнате, в которой мы всегда спали, мертв для утреннего кофе, мертв для обеденного стола матери. Казалось невозможным вынести это. И все же я продолжала идти вперед во имя любви.

Сухой, пропитанный солью полуденный июльский зной подтвердил, что мы на Сицилии. Косимо был за рулем, Франка сидела на пассажирском сиденье, а Зоэла снова уснула на моих коленях, на заднем сиденье «Фиата», в котором не было кондиционера. Она проснулась ненадолго только для того, чтобы провести пальцем по багажной ленте, обнять своих дядю и тетю и дойти до машины. Я завидовала ее сну. Я ничего не хотела больше, кроме как закрыть свои глаза и увидеть то, что приснится.

– Passami un fazzoletto. – Передай мне салфетку, – обратилась к Косимо Франка во время поездки. Она была молчалива и боролась с тем, что ее укачивало по дороге в Алиминусу, родной город Саро.

Мы проезжали мимо прибрежных городов, выстроившихся в линию на восток от Палермо. Миновали давно закрытый завод «Фиат» и новый супермаркет «Ашан». Затем мы свернули с шоссе и начали взбираться по склонам, пересекая ландшафт, который я знала так же хорошо, как свой собственный задний двор.

Наш путь пролегал мимо обветшалого стенда Targo Florio, поставленного в 1950-х годах в честь Европейских горных гонок на автомобилях. Я разглядывала редкие фермерские домики из камня, выросшие посреди пшеничных полей и маленьких семейных виноградников; впитывала в себя янтарные холмы, которые, казалось, соединяли землю с небом, выискивая знакомые силуэты овец, пасущихся у их подножия. Но было слишком жарко – даже овцы знают, когда надо отдыхать.

Косимо убивал время за переключением каналов радиостанций. Мы пытались поболтать, чтобы узнать, что нового произошло с тех пор, как мы видели друг друга в последний раз весной – их первого и единственного визита в Лос-Анджелес, когда Саро только собирался домой в хоспис. Они уехали за три дня до его смерти, попрощавшись так тоскливо и отчаянно, как обычно прощаются люди, живущие на противоположных полушариях Земли и знающие, что не смогут оказаться рядом в тот самый последний момент перехода; расстающиеся навсегда, гадая потом, было ли достаточно их последнего прощания.

– Come vanno I maiali? – Как твои поросята? – спросила я у Косимо. Его цыплята, поросята и оливковые деревья всегда были той темой, которая помогала завязать с ним разговор.

– Я зарезал их, чтобы у нас этой зимой было мясо, – ответил он, пожав плечами.

– А работа? Что у тебя с работой? – спрашивала я в надежде скоротать поездку ни к чему не обязывающим разговором, хотя на самом деле меня трясло от усталости и захлестывающего беспокойства. Треп был способом не отвалиться, быть частью компании ради Зоэлы, когда она проснется, и ради всего, что могло случиться, когда мы приедем в город.

– Я потерял свое место, когда приехал весной в Лос-Анджелес. Я пока что жду, хочу посмотреть, буду ли я им нужен этим летом, когда начнется поток туристов. Но город только что объявил о своем банкротстве. – Он всегда перескакивал с итальянского на сицилийский, когда обсуждение касалось политики и ее спутницы, коррупции.

Я знала, что он переживал тяжелые времена, разрываясь между работой дорожного полицейского в Чефалу и фермерским хозяйством. Как и многие сицилийцы, он хватался за то, что подсовывала ему судьба. В его случае это была сезонная подработка в недавно обанкротившемся городе.

Я смотрела на раскрасневшиеся щеки Зоэлы и кожу цвета корицы, пока Косимо ехал и говорил. Я размышляла над тем, вспомнит ли она хоть что-то из этого в будущем. Запомнит ли тот раз, когда мы отправились к ее бабушке с прахом ее отца в дорожной сумке, стоявшей возле наших ног?

La terra e vascia – так местные фермеры описывают эту часть Сицилии. Эти слова, «земля низко», – одновременно и утверждение, и иносказание. Они рассказывают приезжающим о том, как низко приходится наклоняться, чтобы обработать эту землю, возделать ее, превратить семена в урожай. Очень низко. Нужно трудиться без устали и ни на что не надеясь. Земля в этой части Сицилии непростая. Она сложна для культивации, камениста и часто невосприимчива к пахоте. Те, кто рассчитывает обеспечить себя с помощью земли, должны заниматься непосильным трудом, чтобы выжить. La terra e vascia делает труд и любовь понятиями, тождественными друг другу. Когда мы въехали в Алиминусу, я схватилась за ручку над пассажирской дверью, чтобы удержать равновесие. Я знала, что все грядущее будет иметь прямое отношение и к труду, и к любви.

Первое, что я увидела, когда мы свернули налево, на Виа Грамши, – группа стойких пожилых женщин и вдов, расположившихся на скамьях вдоль каменной обочины. Вдовы, согласно обычаю, были одеты в черное. Разного роста и разного возраста, они сидели перед домом, где прошло детство Саро, и ждали нас. Они приготовились к трауру.

Они делали это прежде много раз – для себя, для своих семей, для соседей, – вероятно, с незапамятных времен. Сицилийцы были привычны к чествованиям мертвых.

Когда мы проехали мимо последней пиццерии в соседнем городе Серда, Косимо позвонил домой, как делал это всегда. Это был акт внимания, чтобы моей свекрови, Крос – почитаемой женщине, имя которой означало «Крест» в честь креста, на котором был распят Иисус, – не пришлось сидеть в ожиданиях на скамье возле своего дома слишком долго, находясь на полуденной жаре. Ее библейское имя, тяжелое, как и ее характер, без сомнения, подходило женщине с такой выдающейся репутацией и влиянием в городе, где предательства и преступления могут преследовать тебя целыми поколениями.

Женщины Виа Грамши – мать Саро, ее двоюродная сестра, еще одна троюродная сестра по мужу, соседки – всегда выходили из своих домов, чтобы встретить нас, когда мы приезжали. Они настояли на том, чтобы быть свидетельницами возвращения Саро домой.

Когда мы ехали вверх по улице, Косимо ловко управлял своим «Фиатом», объехав вокруг трактора, частично запаркованного на обочине круто уходящей вверх однополосной дороги. Он проехал мимо еще двух домов с закрытыми ставнями и наконец затормозил перед фасадом узкого двухэтажного дома Нонны, примостившегося на середине улицы, которая заканчивалась тупиком. Мы были здесь. И женщины тоже были здесь.

Прежде чем я успела разбудить Зоэлу и поднять ее голову со своих коленей, двери распахнулись. Моя свекровь протянула нам навстречу руки:

– Sei arrivata. – Вы приехали.

В мгновение ока ее маленькие, но крепкие семидесятидевятилетние ладони оказались на моих плечах. Я все еще выбиралась из машины, когда ее щека прикоснулась к моей. Почувствовав ее мягкость, я погрузилась еще глубже в мир утраты. И снова время приостановилось. Мы обе застыли в этом моменте вечности. Потом время вернулось и стало эластичным опять. Мы стояли там, не веря, что пришел момент, о наступлении которого мы знали годами.

Затем она отпустила меня и кинулась в машину за Зоэлой, ее любимой внучкой от ее единственного сына.

– Amore mio, amore mio. – Любовь моя, любовь моя. – Ее голос дрожал. Она поднесла платок к своим мокрым глазам. Затем помогла Зоэле выйти из машины и заключила в свои объятия. Зоэла проснулась уставшая, горячая и дезориентированная. В объятиях своей бабушки и так далеко от дома она начала плакать и тянуться ко мне.

– E stanchissima. – Она очень устала, – сказала я в защиту Зоэлы, беспокоясь, что Нонна обидится. Хор матерей, плакальщиц и бабушек, окружавших машину, эхом повторил, соглашаясь: «E stanchissima, certo».

Я подозревала, что мать Саро может подумать, что Зоэла плачет, поскольку они не разговаривали друг с другом много месяцев. Нонна никогда, во всем своем горе, не заставляла меня позвать Зоэлу к телефону. Вместо этого она каждый день, когда мы разговаривали, спрашивала у меня: «Come sta la bambina? – Как малышка?»

Наконец Нонна добралась до причины, по которой мы все стояли во дворе, окружив машину, под полуденным жарким солнцем:

– Dov’ e? – Где он?

Ей нужен был прах. Она хотела своего сына.

Я повернулась к машине, достала с пола сумку и отдала ей. Выражение ее лица изменилось со стоического на бледное как бумага при одном только взгляде на мою ношу. Ребенок, которого она родила, воспитала, выкормила и любила, был внутри.

Эмануэла, ее первая кузина, живущая на той же улице напротив, поддержала Нонну.

– Entrate, entrate. – Заходи, заходи. – Она потащила ее к входной двери, подальше от уличной сцены, с деловитостью главного ответственного. Она уводила Нонну, чтобы укрыть ее от солнца. Затем вдовий хор, окружавший машину, распался, и они в унисон повели меня и Зоэлу внутрь, двигая нас всех, как одно горемычное стадо.

Когда под руководством женщин Виа Грамши мы оказались в доме Нонны, я внезапно почувствовала, что сделала большую ошибку. Окруженная кучей пожилых вдов, я ощутила себя подавленной и задыхающейся, словно мне и Зоэле могло не хватить кислорода. Я потянулась за сумкой. В ней лежал ативан, тридцать таблеток на тридцать дней. Я заволновалась, что этого может не хватить.

Вход в дом Нонны был украшен традиционными, вышитыми вручную кружевными занавесками и наружными ставнями на поблекшем каменном фасаде. Делая шаг внутрь, попадаешь в гостиную, с улицы прямо в жилую комнату. Ее дом, как и многие другие на этой улице, на самом деле раньше был стойлом для животных. Его построили больше столетия назад, чтобы держать там свиней, мула, цыплят и баррели оливкового масла. Спали семьями прямо на деревянных полах мансарды, расположенной над стойлами животных. Когда Нонна вышла замуж, в город уже провели электричество. А когда Саро был ребенком, в доме появились централизованное водоснабжение, наполовину готовая ванная комната и керамические полы, создавшие образ того дома, который я знаю. Во внутреннем пространстве не были спроектированы переходы между комнатами. Есть «снаружи», и есть «внутри». Мир полей, солнца, ветра, а следом, без излишних почестей, мир дома – убежище без притворства, чистая функциональность.

Внутри ее дома было темно, что не такая уж редкость для сицилийского жилища. Чтобы давать отпор враждебным проявлениям лета – ветрам, приносящим пески Северной Африки, солнцу такой силы, что можно в обед сушить одежду и готовить томатную пасту прямо на открытом воздухе, – дома в городе на дневное время закрывались ставнями. Прохладный воздух, создаваемый сочетанием каменных стен и темноты, был облегчением. Но также дом казался маленьким, низким, грустным. Он источал утрату. Воздух был насыщен ею.

На кружевном украшении в центре обеденного стола горела красная свеча со святым падре Пио, нарисованным на стеклянном подсвечнике. Обеденный стол в центре комнаты теперь стал алтарем.

Нонна поставила сумку рядом со столом и приказала мне достать прах. Я так и сделала. Он был в специальной транспортировочной коробке еще из похоронного бюро в Лос-Анджелесе. Коробку упаковали в голубой шелковый чехол, который застегивался, как конверт. Она поставила останки Саро на стол рядом со свечой. Казалось, свет в комнате стал тускнеть по мере того, как входило все больше людей, заполняя помещение и загораживая открытую дверь. Я в первый раз заметила, что диван и стулья были отодвинуты и расставлены по периметру комнаты. Их разместили так, чтобы окружить стол, который находился тоже в непривычном месте. Нонна присела на стул, ближайший к столу – и ближайший к Саро. Она сказала мне сесть рядом с ней. Зоэла свернулась у меня на руках. Я услышала, как кто-то в дальнем конце комнаты шепнул в мобильный телефон: «Chiama il prete. E l’ora. – Скажите священнику, пора».

За следующие тридцать минут комната наполнилась еще большим количеством людей: кто-то задерживался всего на несколько минут, а кто-то оставался с нами. Самые пожилые сидели на стульях, а те, кто моложе, стояли. Двери оставались открытыми, и только кружевная занавеска отделяла нас от мира за пределами нашего коллективного горя. Я никогда раньше не присутствовала на сицилийских поминках. Я только слышала о них от Саро. Он рассказывал, как умершие лежали в гостиной дома. Кузен Саро, Гиачино, – местный плотник и по совместительству изготовитель гробов. Склад, который он использует для хранения десяти-двенадцати гробов, находится рядом с домом Нонны, поэтому часто она первой в городе узнает о том, что кто-то умер, всякий раз как Гиачино его открывает. Он достает оттуда гроб и привозит скорбящей семье. Тело кладется внутрь родственниками, и начинается похоронный ритуал. В прежние дни он часто длился всю ночь. На рассвете тело переносили в городскую церковь для отпевания, а потом несли по улицам к кладбищу на окраине города. Люди выходили из своих домов, чтобы понаблюдать, как мимо идет похоронная процессия.

Сидя там, я начала осознавать, что являюсь не столько свидетелем сицилийских поминок, сколько нахожусь в самом центре. Разумеется, я знала, что мы отнесем прах Саро на кладбище на следующий день. Но я не предполагала, что такое огромное количество соседей и родственников появится в доме Нонны, чтобы выказать свое уважение, прочитать молитву, выразить свои соболезнования дочери Саро и мне, недавно ставшей вдовой. Я предполагала, что после суток, которые заняло путешествие, оказавшись в доме матери Саро, я смогу отдохнуть. Мы посидим с ней вдвоем. Мы будем обедать, плакать, разговаривать, как делали это раньше. Но сейчас сын и муж был мертв. И все было не так, как обычно.

Среди всей этой обстановки моя свекровь сидела, молясь так, что было слышно только ей одной. И раскачивалась из стороны в сторону. Остальные женщины, старые и молодые, делали то же самое. Они стали хором молящихся. Еще больше людей входило в дом, чтобы поцеловать ее в обе щеки. Они выражали ей соболезнования. Она не вставала. Она не обращала внимания. Она не прекращала молиться. Как и остальные: ее кузины, моя невестка Франка, вдовы и жены Виа Грамши.

Спустя полчаса прибыл священник. Он тоже начал молиться. Его молитвы означали, что началось официальное служение. Оплакивание, слезы – это все формировало пронзительную утробную песню утраты, которая, казалось, восходит до древних миров. Зоэла покачивалась у меня на коленях, полусонная. Мое тело немного дрожало. Я плакала новыми слезами, слезами, которыми я никогда не плакала в Лос-Анджелесе. Слезами, которые могли появиться у меня только на Сицилии. Когда интенсивность стенаний стала похожа на транс, взыванием ко всем потерям всех времен, мне захотелось упасть. Я хотела лечь на пол. Я хотела выть во весь голос, на пределе возможностей моих легких. Я хотела бежать по улице как сумасшедшая. Мой муж был мертв.

Вместо этого я сидела, уставшая после перелета, держа Зоэлу и неуверенная в том, как проходит этот ритуал. Мы с Саро никогда не присутствовали на похоронах. На свадьбах – да. На похоронах – нет. Я стала пристально рассматривать урну с прахом, стоящую на столе, словно это все было ошибкой. Он не мог быть мертв в двух местах, в двух реальностях. Мой разум говорил мне, что он в любой момент сейчас может спуститься по лестнице со второго этажа дома своей матери, увидеть всю эту сцену и сказать, что сицилийские вдовы ведут себя как маленькие. Он бы рассказал мне о правилах. В другой фантазии он бы спустился вниз и спросил: «Что все это значит? Перестаньте плакать. Я здесь». Мы бы улыбнулись и отправились на длительную прогулку по окрестностям. Он бы показал мне шелковичные деревья в самом разгаре сезона. Но ничего этого не произошло.

Я покрепче обняла Зоэлу и схватилась за медальон, висевший у меня на шее. В нем хранилась моя собственная связь с Саро. Этот медальон дала мне Аттика, и в него мы положили немного его праха, чтобы я носила его с собой. Это был сестринский и священный акт.

Мой терапевт предложила мне втайне от всех взять немного его праха и развеять его над Сицилией самостоятельно, отдельно от всех. Она знала, что эта поездка приводит меня в отчаяние. Она посоветовала сделать что-то, что осталось бы только между мной и Саро. После ее приема мне приснилось, что я нахожусь во фруктовом саду, а Саро рядом со мной. На следующий день мне позвонила подруга и сказала, что ей тоже снился Саро. Во сне они вместе ели абрикосы. Я соединила все вместе – предложение моего терапевта, сны и видения – и пришла к выводу, что должна развеять прах Саро под абрикосовым деревом – в том месте, которое он мне показал однажды в прошлом году. По этой причине я поделила его прах на три части: одна для погребения в Лос-Анджелесе, одна для его матери и одна для моей личной церемонии.

Сидя в доме своей свекрови и слушая католические молитвы, которые были связаны также с арабским и иудейским миром, я понимала, что это время предназначено для матери Саро, его сестры, его соседей и родственников. Этот момент был для города сицилийцев, который потерял одного из своих. У нас в Лос-Анджелесе были свои поминки – празднование жизни, а это были похороны, которые хотела устроить для своего сына его мать. Я подтянула Зоэлу еще ближе к себе, чувствуя себя подавленной, пока звуки, которые рождались группой голосов и разливались вокруг меня – разбивающий сердце скорбящий хор, – поднимались вверх, к стропилам над головой.

Прямо перед первыми признаками утреннего света я проснулась наверху в супружеской постели родителей Саро. Первый робкий луч этого дня пробивался сквозь ставни второго этажа. Откуда-то издалека до меня доносилось позвякивание овечьих колокольчиков. Пастух гнал своих овец вниз на пастбища. Зоэла спала у меня под боком.

Снизу долетал звук мягкой привычной кухонной хореографии Нонны. Я поняла, что она проснулась какое-то время назад. Ей хотелось посидеть наедине со своим сыном в комнате, в которой родилась и она сама. Это было ей необходимо, чтобы суметь похоронить затем часть себя – свое материнство – навсегда. И без сомнения, она уже приготовила соус для пасты, которая будет у нас сегодня на обед.

Накануне вечером она мне сказала, что мы проснемся рано, чтобы возглавить служение, которое начнется в семь часов утра. К восьми часам мы будем уже на кладбище, останется достаточно времени для закрытой церемонии, перед тем как кладбище откроется для посещения городскими жителями. Последняя часть, «прежде, чем оно откроется», была важной деталью, поскольку хоронить прах здесь было не принято. Ей не хотелось привлекать к себе внимание. Франка обратилась за помощью в местную администрацию, чтобы разобраться со всеми бумагами итальянского консульства. Документы должны были быть оформлены в соответствии с итальянскими указаниями относительно ввоза мной и захоронения его праха. Со своей стороны мне пришлось выдержать бесчисленное количество разговоров и переписок с ней, в которых я просила ее дать мне точный адрес и номер могилы, а она не могла предоставить ни то ни другое, поскольку кладбище Алиминусы располагалось на самом дальнем краю города, на улице, у которой не было официального названия. Это широко распространено в сельской местности Сицилии. Кладбища со времен древних греков и арабских племен располагались за пределами города, часто на безветренных склонах, вдоль второстепенных дорог, заканчивающихся тупиком. Люди, живущие здесь, знали, где оно находится, а остальное было неважно. Чужаков здесь не хоронили. И только чужакам могло понадобиться название улицы.

А чтобы вся бюрократия оказалась еще сложнее – на момент смерти Саро не оказалось свободных могил, где можно было бы похоронить его. Их создание было приостановлено то ли в итоге экономических проблем, то ли, возможно, из-за косвенного влияния мафии. Доступные участки уже забронировали или выкупили заранее зажиточные семьи на многие поколения вперед. У семьи Саро не было такой пустой могилы. Хотя они были не единственной семьей в городе, оказавшейся в таком затруднительном положении. Закономерным результатом такого явления стала следующая практика: люди начали «одалживать» могилы тем семьям, которым они были нужны, с согласием на то, что в будущем, когда будет доступно новое место, останки будут перемещены в новый склеп в пределах кладбища. По крайней мере, так мне это объяснили, когда я была еще в Лос-Анджелесе и пыталась понять эту систему, чтобы подготовить транспортировочные документы. Это казалось сюрреалистичным, как раз в стиле итальянских бюрократических махинаций, которые и сделали в свое время Италию объектом насмешек и шуток.

Я хотела, чтобы при перевозке праха Саро в Италию не возникло никаких проблем. Я чрезвычайно скрупулезно отнеслась к этому вопросу. Возможно, мой гиперконтроль произрастал из детства, проведенного с родителями, которые учили меня, как избегать любой конфронтации с власть имущими. Уже взрослой я столкнулась лицом к лицу с реальностью женщины с определенным цветом кожи, отправившись в путешествие в Рим. Меня часто подвергали допросам. Меня нередко задерживали карабинеры и иммиграционные службы. Я подходила под описание постоянно меняющихся лиц европейских иммигрантов. Я могла оказаться женщиной и из Марокко, и с Кубы, и из Эфиопии, и из Бразилии в зависимости от того, какой из щетинистых чиновников на меня смотрел и какая угроза была очередной на повестке дня у властей. За все эти годы я научилась держаться поближе к Саро, идя по коридорам, забирая багаж или проходя таможенный контроль. Я научилась демонстративно держать в руках свой американский паспорт, чтобы избегать всяческих задержек, ставящих под угрозу рейсы, соединявшие меня с ним.

И перевозка праха Саро с Зоэлой была процедурой, в которой требовалось исключить малейшую вероятность ошибки. Перед поездкой мне снились кошмары с обысками и конфискацией имущества, изъятием праха Саро или, еще хуже, моим задержанием на глазах у Зоэлы – и все из-за того, что я не прошла бюрократический экзамен и написала не так, как надо, свою букву «Т». Ни при каких обстоятельствах я бы не стала путешествовать с незадокументированной урной. Помимо этого итальянский закон строго воспрещал тайно перевозить человеческие останки. Праху требовались собственные проездные документы.

Весь процесс оказался эпическим испытанием на прохождение итальянских сумасшедших чиновников. Если не упоминать его стоимость, эквивалентную стоимости трехмесячного обучения в частной элитной школе, мне пришлось заполнить два сертификата о смерти (английский и итальянский), сертификат о местных похоронах, документы для поездки и свидетельство о рождении – все перевести на итальянский, а затем заверить, проставив на этих бумагах апостиль (легализующую печать, удостоверяющую подлинность документов одной страны в другой), а затем проставить еще раз печати, но уже итальянского государства. За каждый лист бумаги и каждую печать надо было платить налоги. Неоднократно я повторяла себе, что если бы Саро знал, сколько денег и нервов мне понадобится на то, чтобы перевезти его прах в Италию, он бы сказал мне высыпать его в Тихий океан и забыть об этом. Но сказал он не это. «Привези часть меня на Сицилию».

Если бы он не попросил меня отвезти его прах на Сицилию, я и подумать не могла бы, что смогу такое сделать. Я могла бы развеять его на нашем любимом отрезке пляжа в Санта-Барбаре, на том месте, куда мы столько раз приходили за годы лечения, для того чтобы поднять ему настроение.

Зоэла постепенно просыпалась, вытягивая свою хрупкую фигурку вдоль моего тела.

– Солнышко, мама собирается пойти скоро в церковь, а потом на кладбище с прахом Баббо. – Меня поразило, что я говорила о себе в третьем лице.

Глубоко в душе я надеялась, что она не захочет идти со мной. Я была измотана многочасовым перелетом и петляющей автомобильной поездкой до дома семьи Саро. Мне казалось, я не справлюсь с ролью заботливой матери, одновременно присутствуя на службе. Достаточно было представить, что мне придется тащить ее вдоль мощенных брусчаткой улиц через весь город на кладбище. Она будет уставшей и ошеломленной. У материнства есть свои собственные требования. В это утро единственные роли, к которым я была готова, – скорбящая жена и невестка из другой страны.

– Могу я на него посмотреть? – спросила она, протирая глаза ото сна.

– На кого посмотреть?

– Посмотреть на прах.

Это был вопрос, которого я не ожидала. Я села на кровати и опустила ноги, коснувшись ими мраморного пола.

– Милая, он внизу в голубой урне, на столе. Ты же видела его. – Я почувствовала доносящийся из кухни под нами аромат эспрессо, сваренного на плите. – Давай придумаем, чем тебя накормить. – Я попыталась ее отвлечь своим классическим родительским способом.

– Но я хочу его увидеть. Я хочу посмотреть, что внутри. – Она села на кровати с ясными глазами, полными нетерпения. Выражение ее лица сообщило мне, что слезы наготове. – Я хочу увидеть Баббо.

Она месяцами просила увидеть своего папу. Его смерть, его полное отсутствие были не под силу ее молодому уму. Когда я говорила о его смерти, это напоминало ей, как она прощалась с ним, о поминках в Лос-Анджелесе; когда я попыталась рассказать ей о том, что его тела больше нет, но его душа будет с нами всегда, она отказалась слушать. Она ненавидела этот новый мир, в котором он был вне физической досягаемости, но по-прежнему незримо рядом с ней. Для семи лет она воспринимала все слишком буквально. «Невидимый» было равнозначно «несуществующий». Мой ребенок, который еще даже не пошел во второй класс, стачивал зубы о великие загадки, над которыми человечество размышляло с начала времен. Куда же мы, черт возьми, уходим после того, как умираем?

Но даже интуитивная и точная в своих желаниях, она все еще была маленькой девочкой, которая спустя три дня после смерти своего отца заявила мне, что сыта по горло домом, полным горюющих взрослых.

– Все сюда приходят к тебе. Он был моим папой. Почему они не приходят ко мне?

Они приходили. Своим, взрослым способом, и семья, и друзья беспокоились о ней, приносили ей игрушки и подарки, а затем выходили из ее комнаты и шли посидеть со мной. Три дня такого режима оказалось для нее достаточно, чтобы увидеть паттерн и обратить на это мое внимание. «Я хочу увидеть своих собственных друзей». Три дня – и она уже учила меня тому, что ей нужно было на самом деле.

На следующий день я пригласила в гости пятерых ее друзей. Они играли. Они писали по ее настоянию сообщения для Саро. Они создали картину в комнате, где он умер. Они положили цветы возле свечи, которую я держала зажженной. Они пели, танцевали. Вкратце, она руководила своим собственным коллективом и устроила поминки в школьном стиле.

– Ты не можешь посмотреть на его прах. Он в урне, которая запечатана. Ее нельзя открывать. – Я знала, что это неправда, но мне нужно было дать ей реальную причину, которую ее мозг не смог бы обойти. Истинная причина, что я скорее укусила бы себя за локоть, чем открыла урну на столе своей свекрови, была слишком агрессивной для ребенка с ее темпераментом.

И как только ее слезы решили произвести свой сицилийский дебют, я добавила:

– Но у меня есть немного здесь, в медальоне. Ты можешь на него посмотреть.

Следующие несколько минут мы сидели на кровати, уставившись на медальон. На одной его стороне располагалось крошечное изображение Саро, которое я вырезала из фотографии, а на другой был маленький запаянный пластиковый пакетик, который я уложила в форму сердечка. Мы смотрели на медальон до тех пор, пока Нонна не закричала с первого этажа:

– Tembi, sei sveglia? Caffe e pronto. – Темби, ты проснулась? Кофе готов.

Спустя полтора часа я переступила порог кухни Нонны и, выйдя на улицу, направилась к церкви. Зоэла решила в конце концов остаться дома с ее кузиной подросткового возраста, Лаурой. На самом деле она снова заснула, и я надеялась, что она проспит до моего возвращения домой.

Жара набирала силу тем утром с особой целеустремленностью. Мы со свекровью медленно шли рука об руку, шагая в унисон сначала вниз по улице к главной дороге, бывшей единственным входом в город и выходом из него. Она держала прах Саро и притягивала меня поближе к себе, когда мы проходили мимо пекаря и сыродела. В обед мы должны были получить хлеб и сыр, которые готовились в этих магазинах. Я не была уверена насчет того, что именно она приготовила, но нам определенно принесли бы угощение от скорбящих. В этом я была уверена. Это будет что-то утешающее, легкое в усвоении. Это та еда, что придает силы жить дальше.

Мы прошли мимо свежевыстиранного белья, висевшего на веревках, и брусчатки, покрытой овечьим пометом. Почтальон на своей «Веспе» пролетел мимо, направляясь вниз по склонам побережья в соседний город, прежде чем он сделает круг и вернется обратно в Алиминусу. Когда мы обходили пьяццу, единственную в городе площадь, я услышала, как вдалеке продавец фруктов рекламирует свой товар, говоря на своем скрипучем диалекте в громкоговоритель, установленный на крыше его маленького грузовичка: «Pomodori e pesche, freschi, buoni, buoini!» Он обещал, что его томаты и персики будут свежими, и такое нельзя упускать.

Я увидела, как открывают аптечную дверь. Затем мясника, принимавшего своего первого покупателя – старого мужчину в копполе, докурившего сигарету, прежде чем подойти.

Мы с Нонной поднялись вверх по широким, гладким мраморным ступеням церкви и вошли в темную ризницу. Мы поддерживали друг друга во время всей десятиминутной прогулки. Остальные уже ждали внутри. Теперь моя свекровь отошла от меня, чтобы отдать священнику прах, а затем занять свое место на скамье, ближайшей к алтарю. Я села рядом с ней. Над всеми нами нависала статуя святой Анны, матери Марии и покровительницы этого города.

Священник провел короткую службу за упокой над урной с прахом. Он окропил ее святой водой, затем сказал пару слов о Нонне и ее силе, поддерживавшей его во время болезни. Он помолился за меня и Зоэлу. Чтобы сфокусироваться на его словах, я изо всех сил боролась с усталостью после перелета и истощением. Если бы мне только удалось сосредоточить свое внимание на чем-то одном, я бы пережила этот момент. Но вместо этого все, что я чувствовала, – это острое желание, чтобы Саро был рядом со мной, на этой самой скамье. Поэтому я опустила голову и остановила свой взгляд на столе, куда священник поставил прах Саро. Покрывало на урне было маленьким и скромным, с орнаментом. Я не отводила от него глаз до тех пор, пока моя свекровь не схватила меня за руку, потому что настало время идти.

Выйдя из церкви, мы пошли обратно, вниз по исполосованным белым ступеням к ожидавшей нас машине Косимо. Она должна была нам помочь избежать крутого спуска пешком и гарантировать, что мы не столкнемся с городскими жителями, тем более что к этому моменту их на улицах стало значительно больше. Нас уже ждал местный могильщик с ключами, чтобы открыть кладбище.

В проходе под аркой, ведущей к главному коридору со склепами, гулял легкий ветерок. Мы образовали небольшую группку скорбящих: Нонна, Франка, Косимо, двое кузенов, двое друзей детства, знакомый художник из соседнего города, знавший Саро в годы его молодости, священник и смотритель кладбища.

На время церемонии я прислонилась к кипарису. Я нуждалась в поддержке чего-то, у чего были глубокие корни. Птицы собрались в кроне дерева над нами, словно затем, чтобы понаблюдать за этой человеческой драмой, а может, и просто в поисках укрытия в переулках мавзолеев. В любом случае они были чем-то, на чем я могла сфокусироваться. Мне казалось, будто я плыву над своим телом, в небе вместе с ними. Присутствовать в своем теле означало чувствовать слабость в ногах, ноющую боль в бедрах. Мне пришлось бы страдать от головокружения, которое грозило мне падением прямо на булыжники. Мое тело было ужасным, страшным, нестабильным местом для того, чтобы в нем находиться. Поэтому я плавала в воздухе над ним. И я слушала.

Слушала, что было сказано в первую очередь священником: еще слова, еще молитвы. Потом я слушала речь Винчензо, товарища-художника, который являлся еще и близким другом наставника Саро, Джузеппе «Пино» Батталья, известного сицилийского поэта. Винчензо, художник, начал читать слова Пино как призыв к молитве. Это был стих о мертвых, но, слушая, я представляла, что стих был на самом деле для меня.

Il mio nome e aria,

il vento che soffia.

ora io vivo ancora in campagna

Мое имя – воздух, / ветер, который дует. /

И теперь я живу снова в сельской местности.

Поэзия спасала меня. Она была более реальной и устойчивой, чем мое собственное тело. В этот миг я осознала, почему вернулась сюда, на остров из камня: мне нужно было какое-то спасение. Я отчаянно хотела хотя бы на мгновение стряхнуть с себя постоянно присутствующую грусть и восполнить свою душу. Стихи были любовью, а поэзия – той самой нитью, соединявшей меня с Саро, Сицилией и моим домом в Лос-Анджелесе, где книги Пино выстроились на наших полках.

Смотритель жестом указал на прах. Это резко вернуло меня в мое тело, как если бы ветка с дерева упала и ударила меня по голове. Я оказалась почти раздавлена весом внезапно обрушившегося на меня беспокойства. В первый раз я поняла, что хороню половину своей жизни в сицилийской могиле. Каждую улыбку, каждую маленькую радость, каждый совместный секрет, целую жизнь чаяний и устремлений. Я передавала все это и всю часть себя, которую знала, мраморной усыпальнице. Далекое мычание мула, запах только что скошенного сена, морской соленый воздух были теперь моими свидетелями – элементы, которые отныне будут следить за этим всем.

Могильщик забрался по деревянной лестнице ручной работы, сделанной из досок оливкового дерева и связанной веревкой и чем-то похожим на высушенный бамбук. Лестница, мне казалось, была изготовлена отцом или дедом нынешнего смотрителя, чтобы добраться до верхних уровней стены мавзолея. Он поднимался ловко, держа в руках молоток. Сквозь слезы я заметила, что он был в старых, но накрахмаленных штанах. Его молоток ударился о цементный фасад, слой между криптой и мраморным фронтальным камнем, и расколол цемент на части, мелкие кусочки которого посыпались на землю внизу. Звук заставил птиц над нами испуганно вскрикнуть в унисон и улететь прочь. Их отлет образовал дыру в тихом, неподвижном воздухе.

Я закрыла глаза. Кто-то прижался ко мне. Это могла быть Нонна, или ее кузина, или кто-то из местных плакальщиц, всегда присутствующих в такие моменты.

– Tutto bene, forte stai. – Все в порядке, будь сильной.

Кто-то попросил у моей свекрови прах. Она передала его смотрителю, который спустился на несколько ступеней, чтобы забрать его. Когда я открыла глаза, он уже снова был на лестнице наверху, и я увидела, как он ставит Саро в темное пространство за цементной стеной. Я обратила внимание на то, что он разбил фасад не полностью, а лишь ловко проделал в нем небольшое отверстие, как раз достаточное для того, чтобы просунуть внутрь урну. Мы все стояли в тишине, когда он потянулся за ведерком со свежим цементом и мастерком. За считаные минуты он заделал дыру. Кто-то дернул меня за рукав – все закончилось. Настало время уходить. Я частично выполнила то, ради чего приехала. Саро был похоронен на Сицилии. Но мне еще предстояло отпустить его на Сицилии.

Пока мы ехали домой, измотанные и растратившие силы, я думала о Зоэле, ожидающей нас. Все, что произойдет между мной и Нонной в последующие недели, послужит определяющим фактором, останется ли Сицилия частью прошлого Зоэлы и станет ли частью ее будущего. Любой мог заметить, что мы трое – мать, невестка и внучка – образовали траурную триаду, и мы ходили по тонкому льду. Это было опасное место для того, чтобы начинать отношения. Я надеялась, что месяц, проведенный вместе, сформирует близость, что утрата не отдалит нас друг от друга. Наше будущее казалось неопределенным. Но во время возвращения с кладбища было слишком рано об этом судить. Прямо тогда все, что я хотела, – это оставить между собой и кладбищем километры мощеной улицы и вернуться к своей дочке. Она была той причиной, по которой я шла вперед, переставляя ноги одну за другой. Потому что даже в трауре материнство заставило меня выйти на люди. Это и было моим спасением с самого первого дня.

Нечто замечательное

Я всегда хотела быть матерью. Всегда. В начальной школе я и Аттика играли вместе, сочиняя и тщательно продумывая истории, в которых у каждой из нас было по шесть детей – три мальчика и три девочки. Все их имена начинались с одинаковых букв или имели общий ритм. Наши игры были полными драматизма и комедийных сценариев, которые мы черпали из «Добрых времен»[40] и «Семейки Брэди»[41].

Я всегда видела свою роль «матери» как цепочку четких заданий: забота о доме, приготовление сложных блюд, организация сумасшедших поездок в воображаемый супермаркет, где мы с Аттикой по очереди играли роль кассира в комнате нашей бабушки, используя перевернутый обеденный стул в качестве кассы. Мы доставали из кладовой все консервы и расставляли их по комнате. Я настаивала на том, что они должны были быть сгруппированы по типу еды: хлеб, печенье и пирожные – вместе, консервированные персики, тушенка и стручковая фасоль – на подоконнике возле телевизора.

Мы с Саро были женаты два года, когда я перестала принимать противозачаточные и оставила все на волю случая. Год спустя я не столько была обеспокоена, сколько мне было любопытно. И я полагала, что все происходит по воле божьей – поскольку построить свою карьеру с самых низов было бы значительно сложнее беременной или с ребенком.

Но к четвертому году мы уже достаточно забеспокоились, чтобы решиться пройти тест на фертильность. Результаты оказались неопределенными и невпечатляющими: угол наклона моей тазовой кости и низкая подвижность его сперматозоидов, скорее всего из-за того, что он работал по восемь и более часов в день возле обжигающе горячей плиты, вызвали затруднения. Мы были не очень разочарованы. У нас было еще много времени. Мне не исполнилось даже тридцати. При необходимости мы могли бы использовать даже спринцевание. Но втайне я самостоятельно начала изучать более подробно тему усыновления – эта мысль всегда была мне по душе.

После недолгих поисков я нашла агентство по усыновлению, основанное двумя мамами в Северной Калифорнии, – оно специализировалось на обустройстве детей с цветной кожей, в особенности на межрасовом усыновлении. Всякий раз, как мне приходило письмо из их новостной рассылки, мое сердце начинало биться сильнее от семейных фотографий, размещенных в нем. Я видела детей и семьи, которые их приняли, самого разного происхождения и состава; детей, выросших в детских домах с людьми, которые оказались достаточно смелыми, чтобы рискнуть полюбить великодушно и принять неведомое. Людей, к которым мне хотелось причислять и себя. Они видели что-то более существенное, чем кровные связи, когда речь шла о семье. Люди с этих страниц напоминали мне о семье, в которой выросла и я, со всем разнообразием оттенков. Они выглядели как тот мир, который был мне знаком, и как семья, которую я надеялась создать.

Члены моей семьи приняли мою кузину в свой род, воспользовавшись интернациональным удочерением, за год до того, как мы с Саро пошли к алтарю. Я издалека наблюдала за тем, как она росла, видясь с ней во время праздников и семейных встреч. Я замечала радость в глазах ее родителей; я видела в них любовь. Я видела, что усыновление имело глубоко преднамеренный и всеохватный характер. Я видела, что семью можно создать другим способом, и я была этим очарована.

– Мы и вправду это делаем? – спросила я у Саро, передавая ему пачку бланков. Спустя два года после постановки диагноза у него наступила ремиссия. Перспектива создать семью, надежда жизни перед лицом болезни была и волнующей, и унизительной.

– Конечно, мы это делаем. Это может стать самым лучшим из всего, что мы сделали. – Он взял заявление, бегло его просмотрел и затем поднял взгляд на меня. – Я должен это напечатать?

– Нет, проставить свои ответы. Дальше я уже позабочусь, – сказала я.

– Как мы разберемся с медицинской историей? – спросил он, выглядывая из-за бумаг. Его лицо помрачнело. Я только начала привыкать к тому, что оливковый цвет его кожи и румянец на щеках вернулись, после того как он прекратил принимать сильные медикаменты. Но эта уязвимость на его лице и постоянно висящий над нашей жизнью вопрос были тем, к чему я никогда не смогла бы привыкнуть. Они вызывали во мне страх.

– Как есть, правдой. Всегда. Мы всегда говорим только правду. – Я схватила его и поцеловала в лоб.

Если мы собирались стать родителями через усыновление – все должно быть основано на правде. Мы надеялись, что подойдем какой-нибудь биологической матери, которая точно так же не захочет скрывать свою правду. Мы были готовы рискнуть. И это был большой риск. Мы хотели, чтобы она увидела, кем мы являемся, невзирая на болезнь. Увидела, что мы – люди, глубоко любящие друг друга, люди, которые видели боль, преодолели ее и которые будут родителями, исходя из того, что действительно имеет значение.

– Ты должен ответить на вопрос: «Почему Темби будет хорошей матерью?» Что ты собираешься написать? – Я давила на него, чтобы он начал писать, когда мы сидели в гостиной за обеденным столом; перед нами была разложена стопка документов с различной информацией по усыновлению.

– Я напишу, что ты прекрасна. – Как он мог быть одновременно таким очаровательным и таким легкомысленным, я до сих пор не могла понять. Я всегда была или такой, или такой. Его двойственность была самым сексуальным из всего, что находилось в этой комнате.

– Это самый глупый ответ, который только можно придумать. Он ни о чем не говорит. Хотя вообще-то он говорит больше, чем ни о чем. Он говорит, что ты ценишь «прекрасное». А оно может быть какое угодно.

– Ты можешь мне позволить просто сделать это? Я люблю тебя. И если я захочу написать, что ты прекрасна, я так и напишу. – Он потянулся за ручкой, чтобы начать писать. – Мы будем выбраны, потому что мать ребенка увидит, как мы любим друг друга.

– Ладно, хорошо, мы любим друг друга. Но можешь ты ответить как-то поконкретнее? – Мне нравилось, что мы по-прежнему могли подшучивать друг над другом. Это был показатель нормальности после болезни, и мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.

– А что ты написала обо мне? – Он отложил ручку и протянул руку за моим заявлением.

– Что ты – один из самых интеллигентных людей из всех, которых я знаю, что ты пишешь стихи, что ты искренний, что еда, приготовленная тобой, объединяет людей, что ты играешь блюз на электрогитаре, говоришь на трех языках и читаешь на пяти. – Я заигрывала с ним под столом. – Тем не менее я не написала, что ты всегда путаешь Кевина Бейкона и Вэла Килмера.

– Ты бы не стала это рассказывать!

– Ровно до тех пор, пока я дышу и могу говорить.

– Ты уверена, что не хочешь попробовать забеременеть? Я не хочу, чтобы ты упустила этот шанс, если ты на самом деле этого хочешь. – Он моментально отложил бумаги в сторону, ожидая моего ответа.

Это было возможно – мы сохранили его сперму. В тот день, когда ему поставили диагноз, каким-то образом моему мужу хватило и эмоциональной, и ментальной стойкости, чтобы выйти из кабинета онколога, проехать за рулем еще три с небольшим километра в сторону Тихого океана и войти в двери банка спермы. Никто из нас не произнес ни слова за эту поездку, равно как никто даже и не подумал повернуть обратно. Вместо этого мы пришли без предварительной записи в приемную, он передал женщине заключение врача и вскоре после этого исчез за закрывшимися дверями кабинета клиники. Он был тем, кто оказался способен каким-то образом смотреть в будущее даже перед лицом диагноза, защитить то, что могло бы быть. Появившись спустя полчаса, он сказал: «Я не знаю, даст ли нам будущее то, что только что произошло, но я сделал все, что мог». А потом мы ушли. С тех пор мы каждый месяц платили взносы за возможность когда-нибудь однажды зачать собственного ребенка.

– Я не очень хочу быть беременной на самом деле. Поверь мне. Единственное, что я не хочу потерять, – это возможность быть мамой.

Я не была заинтересована в разморозке спермы. И ни я, ни он не хотели возвращаться к исследовательским лабораториям и тестам. Я не хотела, чтобы врачи в белых халатах стали началом нашего создания семьи. К тому же Саро однажды ночью осторожно признался мне, что его не очень вдохновляла идея заигрывания с судьбой, учитывая его генетику и непонятный характер его рака.

В последующие несколько недель мы заполняли тонны документов, у нас взяли отпечатки пальцев, перепроверили архивы ФБР, мы прошли полицейское освидетельствование, допросы, проверку наших финансовых отчетов. Мы написали письмо «Дорогая биологическая мать», в котором обещали, что «наше стремление – вырастить нашего ребенка в непредвзятой домашней атмосфере со всем теплом, милосердием и любовью, которые ему или ей принадлежат по праву рождения».

Мы получили рекомендательные письма от друзей. Мы написали рекомендации друг для друга, отвечая на такие вопросы, как «Объясните, почему вам так хочется стать родителями» и «Опишите свое жилье». Мы писали про наших собак, наших дальних родственников, местную начальную школу возле дома. Мы были осведомлены, что принятие такого решения было очень трудным для матери, и мы поблагодарили ее за то, что она дала нам шанс поделиться с ней тем, какие мы есть. И, что важнее всего, мы получили письмо от лечащего врача Саро, в котором было подтверждение ремиссии болезни.

Когда мы закончили с этим делом, началось другое. Я закончила съемки в «Шоу Берни Мака»[42] и отправилась прямиком в аэропорт, чтобы полететь на курсы для усыновителей, дающие материалы по уходу за новорожденными. На занятиях я меняла подгузники и давала срыгнуть куклам, следя за зрительным контактом и потребностью в привязанности. В комнате, полной потенциальных родителей, рассказывали о таких преимуществах усыновления, как возможность для отца держать и кормить ребенка вместе с матерью, о том, что это способствует установлению более прочных связей ребенок – родитель с отцом. Затем я села на самолет и вернулась, чтобы разобраться с работой в шоу с участием Энди Рихтера о семье с пятью близнецами-подростками.

Мы с Саро даже поприсутствовали на семинаре по межрасовому усыновлению в Лос-Анджелесе, где нам выдали сертификат о том, что мы думаем над «проблемами расы», «привилегиями белых» и «различиями в трансрасовом опыте детей разных национальностей и народов». И хотя ни я, ни он не имели непосредственного понимания, как эти проблемы связаны с усыновлением детей, мы ушли оттуда, уверенные в том, что как у межрасовой, интеркультурной пары у нас все супер в отношении межкультурных аспектов воспитания детей – несмотря на то, что наши родители жили в двух разных странах и даже не разговаривали друг с другом.

Мы убрали небольшую комнату дома в надежде на то, что в один прекрасный день там появятся колыбелька, кресло-качалка и пеленальный столик. Разумеется, мы пытались подобрать имя для нашей будущей дочери или сына. Девочка или мальчик – это было неважно. Раса не имела значения. Смешение рас не имело значения. Единственное, о чем мы попросили, – не предлагать нашу семью матерям, беременным двойней. Это было нашим единственным условием. Я знала, что мы можем справиться со многим, но также я понимала, что мы не справимся с двумя детьми сразу. Затем все, что нам осталось, – ждать.

Я была на тренировке по пилатесу, когда посмотрела в окно тренажерного зала возле нашего дома и увидела Саро. Его лицо светилось от восторга и радости.

– Что за ерунду творит этот парень? – спросила инструктор, освобождая меня от колец тренажера и наблюдая за тем, как Саро поспешно бежит через парковочную стоянку.

– Это мой муж, – сказала я, поймав его взгляд и пытаясь понять, почему он оказался в том месте, где никогда не появлялся. И пока слова вылетали из моего рта, осознание постепенно проникало в мой разум. Эта новость касалась ребенка. Я вскочила с реформера и помчалась к двери, чтобы встретить его. Если я окажусь права – то все произошло очень быстро. Прошло всего три месяца с того момента, как мы затеяли весь процесс.

– Она родилась. Ребенок родился. У нас девочка, – сказал он. Он передал мне свои ключи. – Нам нужно ехать.

– Ехать куда? Кто звонил? Подожди. Где – где она? – Где-то там была маленькая девочка, ждавшая нас. Это случилось. И очень быстро. Я стала мамой девочки. – Где малышка?

– В Сан-Франциско. Биологическая мать хочет с нами поговорить. Она выбрала нас, но она хочет с нами поговорить. Тебе нужно сходить домой. Мы должны позвонить ей через час. Вот, ты за рулем.

Мы оставили мою машину на парковке. Первое мгновение моего материнства произошло возле студии пилатеса на Силвер-Лейк.

Мы направились домой. Позвонив в агентство, получили предварительную информацию о том, кем была биологическая мать нашей дочери, о состоянии здоровья малышки, обстоятельствах, которые вынудили мать сделать такой выбор. Нам объяснили, как разговаривать с женщиной, которая только что родила: позволить ей направлять разговор, как она захочет; о чем спрашивать: обо всем, что мы хотим узнать; как успокоить ее: внимательно слушать; как поблагодарить: говорить от чистого сердца. Нам сказали, что разговор займет около тридцати минут, может быть меньше. В итоге он продлился больше часа. Она была мудрой, проницательной, прагматичной. Я была тронута тем, что она приняла решение только после того, как взяла свою дочь на руки, хоть и всего на несколько минут. Прежде чем выбрать родителей для ребенка, от которого она болезненно и с любовью отказывалась, она посмотрела малышке в глаза, понимая, что им двоим нужен был этот момент. Когда мы разговаривали с ней, я слышала любовь и надежду в ее голосе. Я догадывалась, что формирование потока чувств и их осознание займут дни, а их наличие – всю оставшуюся жизнь. Я от первого лица узнала, какая огромная утрата вовлечена в процесс усыновления. Она отпускала своего ребенка, которого любила и о котором заботилась, ради того, чтобы у него была та жизнь, которую она не смогла бы ему дать. Мы с Саро все время смотрели друг на друга, пока пытались ответить на все ее вопросы, даже на те, которые беспокоили нас больше всего, о его здоровье. В конце она сказала: «Когда я вас увидела, я просто знала».

Мы повесили трубку уже как новые родители. В спешке, безумии, волнении, вне себя от счастья эти родители кинули зубные щетки в дорожную сумку и направились в аэропорт Голливуд Бербанк, чтобы сесть на ближайший доступный рейс в Окленд.

Когда мы приземлились, то отправились прямиком в офис агентства, где должны были встретиться с женщиной, выбравшей нас родителями для своего малыша. Карен, куратор, рекомендовала нам встретиться лично, руководствуясь одним из принципов открытого усыновления. Оно было «открытым» в отличие от других, распространенных ранее «закрытых» усыновлений, когда ни одна из сторон не знала противоположную, а все записи были засекречены. Мы собирались усыновить ребенка в эпоху, когда наличие взрослых, сидящих вместе лицом к лицу, было желательным. Это давало нам возможность получше узнать друг друга и понять, что каждый из нас жизненно важен для понимания ребенком его или ее происхождения.

Когда мы с Саро приехали, мое тело трепетало от нервов и предвосхищения. Но это была нервозность не такая, как в день свадьбы, и не похожая на ту, которую я испытывала, когда проходила пробы для какого-то телевизионного сериала или фильма. Это был безграничный восторг. Я хотела полностью отдаться этому моменту. Я понимала, что моя жизнь вот-вот круто изменит направление. Но хоть я и ощущала предвкушение в своем теле, оно было наполнено еще и внутренним спокойствием, которое преобладало, потому что я знала: все, что сейчас происходит, похоже на божественное провидение. Мы с Саро остановились на пороге офиса, взялись за руки, встретились взглядами, и он произнес: «Andiamo!»[43]

Первое, что я заметила в биологической матери Зоэлы, это невероятная красота. Она была сногсшибательной. Второе, на что я обратила внимание, – это ее истощенное состояние. Она совершала самый сложный поступок из всех в своей жизни.

Следующее, что я поняла, – мы обнимаемся. Я обнимала ее так, как обнимаешь людей, когда благодаришь их от всей души. Так, словно я знала ее всю свою жизнь. Так, будто она знала все секреты об уходе за ребенком, которого мы обе любили, и, обнимая меня, могла их в меня перелить. Когда мы перестали обниматься, мы обе одновременно и плакали, и улыбались.

Саро спросил у нее, как она себя чувствует. Карен сидела с нами и фотографировала нас, чтобы однажды мы смогли рассказать нашей дочери, как мы встретились, провели вместе время и разработали план, родившийся из нашей общей к ней любви. У нас была возможность поделиться с ней фотографиями, запечатлевшими эти мгновения.

После этого Карен объяснила нам, кто сидит с ребенком, пока мы находимся в офисе, знакомясь друг с другом. Мы знали, что этот способ объединения семей был частью миссии агентства. При любой возможности оно старалось облегчить первую встречу между биологическим(и) родителем(ями) и приемными еще до того, как приемные родители увидят ребенка. Агентство хотело, чтобы мы все как родители пришли к истинному пониманию того факта, что мы заключаем пакт о любви и обязательствах, в центре которых всегда будут находиться интересы ребенка. За двадцать лет своей деятельности по организации усыновления они поняли, что встреча с приемной семьей помогает биологической матери отказаться от ребенка и начать поправляться.

Мы сказали родной маме малышки, как мы собирались ее назвать: Зоэла.

И мне, и Саро очень нравилось это имя, древнее итальянское прозвище, означающее «кусочек земли». Мы подумали, что это будет очень символичным для ребенка, который свел вместе незнакомцев. Ее имя отражало многообразие ее происхождения и культур. В ее жилах текла кровь афроамериканцев, филиппинцев, итальянцев и даже, как добавил Саро, сицилийцев.

Потом мы предложили отвезти биологическую мать домой, чтобы мы смогли провести больше времени вместе подальше от офиса. Она согласилась. Мы покинули офис в Окленде как трое людей, состоящих в новых взаимоотношениях, и направились к ее квартире в Сан-Франциско. На самом деле в нашей болтовне не было ничего особенного, кроме сердечной обеспокоенности, что мы только что изменили жизни друг друга и меняем жизнь ребенка.

Мы проехали дорожное кольцо и парк и оказались около ее квартиры. Деревья по-прежнему были во всех красках осени. Она вышла из машины, мы проводили ее до дверей и снова обняли. Сделали одну, последнюю, фотографию. На ней заметно, насколько мы полны эмоциями, у нее красные глаза, а я приобняла ее за плечи, будто не хочу отпускать. Мы трое, все из разных культур, каждый в своем решающем поворотном моменте жизни, фундаментально изменились. Затем она направилась вверх по лестнице, в жизнь, которая принадлежала ей и которая определенно понесла ее собственную молчаливую утрату.

– Мне кажется, я не смогу этого сделать, – сказала я Саро, как только мы вернулись обратно в машину. – Я не могу даже пошевелиться, не то что ехать за рулем.

Я начала плакать, не понимая даже, из-за чего. Мне казалось, что едва машина тронется, едва мы оставим этот момент в прошлом, едва мы отсюда уедем – мы сделаем что-то такое, что изменит всех нас.

Мы брали под свою опеку комочек любви, оставляя его родную мать в мире боли. Я резко упала на руль, парализованная противоречивыми чувствами.

Саро схватил меня за руку.

– Наша дочка ждет нас.

– Я знаю, я знаю. – Мысль о ней, о малышке, которую нам предстояло увидеть, с прекрасными глазами, черноволосой головкой, о младенце, появившемся на этот свет, чтоб дождаться нас, эта мысль о ней перебросила меня в восторг, такой же сильный, как и моя грусть.

– Давай позвоним в агентство. Дадим им знать о том, что происходит, – сказал Саро.

Я позвонила в офис Карен и рассказала ей, что ощущала противоречие, которого не ожидала, которое почти не имело смысла.

– Это вполне нормально, вполне нормально. Это был знаменательный день, – ответила она. Ее голос был спокойным, прохладным, собранным. – Многое произошло со вчерашнего дня. Но я хочу, чтобы вы знали, это самое сердце процесса усыновления. Запомни то, что ты сейчас чувствуешь. Запомни, потому что в центре усыновления есть и эта любовь, и эта утрата одновременно. Твоя дочь однажды узнает это чувство. Это понимание, что для того, чтобы в твою жизнь пришло что-то новое, необходимо попрощаться с чем-то старым. Это то, как твоя любовь превратилась в твою семью. Тебе пришлось попрощаться, а теперь тебе нужно поприветствовать свою дочь.

Она была права. Ее слова, ее голос дали мне определенность и смысл.

Я повесила трубку и прислонилась к Саро.

– Поехали заберем нашу дочь.

В районе Бэй было несколько семей, которые добровольно вызвались предоставить свои дома новорожденным, уже выписанным из больницы, но приемные родители которых еще не приехали в Северную Калифорнию, чтобы их забрать. Когда мы подъехали к дому женщины, приютившей Зоэлу на одну ночь, опять начался прилив адреналина, я занервничала, в моем животе запорхали бабочки, ударяясь мне в грудь.

– Добро пожаловать, входите. Я знаю, вы не можете дождаться, когда наконец увидите ее. – Женщина, открывшая нам двери, выглядела наполовину как Джони Митчелл и как профессор средних лет, занимавшийся изучением женской проблематики в Уэслиане. Ее темные с проседью волосы были разделены посередине пробором, а носила она вельветовые брюки и сабо. В ее доме пахло детской смесью и сандаловым деревом. Она придерживала дверь открытой так, словно делала это каждый день и была кем-то вроде повитухи-хиппи, заботившейся о новорожденных в одном из ранчо на склоне в округе Марин.

Оказавшись внутри, я увидела, что у нее самой двое детей, сыновья – один светлокожий и один темнокожий, – с разницей в возрасте приблизительно в год. Старший, трехлетний, все это время стоял прямо за своей мамой. Позади я увидела ее второго сына, сидевшего в высоком детском стульчике. Она кормила его как раз в тот момент, когда ей пришлось открыть нам дверь: в руке у нее по-прежнему была ложка. Она так и не выпустила ее из рук, пока извлекала его из стульчика, усаживала себе на бедро и велела своему старшему сыну показать нам малышку. В считаные секунды нас провели по коридору дома, построенного в середине столетия, мимо аквариума, по разбросанным игрушкам, через которые мы переступали. Затем мы пришли к колыбельке, стоящей в углу хозяйской спальни.

Ее сын указал на нее. Там спала Зоэла в голубеньком комбинезончике и с вязаной шапочкой на голове. Ее присутствие и ее дух встретили нас на середине комнаты, и я поняла, что открыла новый вид любви. Саро взглянул на нее и сделал шаг назад. Потом он опустился на кровать хозяйки и позволил эмоциям вырваться наружу. Он сидел неподвижно несколько минут. Временная приемная мать ходила вокруг, рассказывая нам, как часто Зоэла ест, когда у нее портится настроение, что она легко срыгивает. Когда Саро наконец взял ее на руки, она схватила его за мизинец и не отпускала. Он тоже обрел новую любовь. Почти четырнадцать лет назад во Флоренции Саро пообещал мне «нечто замечательное». Это было оно.

Материнство превратило меня в того человека, которым я должна была стать. Зоэла выковала из меня новую личность, перестроила меня. Когда я держала ее на руках после одного из поздних ночных кормлений и ей не было даже четырех месяцев от роду, я была напугана.

Если то, что я знала о себе на тот момент, было правдой, то в таком случае я стала мамой, у которой была куча недостатков: я была одновременно и хрупкая, и сильная, и только в лучшие дни благословленная моментами просветления и мудрости. И этот ребенок составлял мне компанию.

– Я дам тебе все, что смогу, когда и как угодно, – шептала я прямо в ее макушку, над затягивающимся нежным пятнышком, которое напоминает нам о хрупкости новой жизни.

Также с материнством пришло и ослепляющее напоминание о том, что я не могу избавиться от душевных терзаний, лежащих в основе человеческого бытия. Жизнь – беспокойная, смутная и сложная. Этому меня научила болезнь. Главное ее послание заключалось в том, что я была матерью, находившейся под угрозой возвращения недуга Саро.

Буквально через несколько месяцев Зоэла уже стремительно расширяла мой охват и видение мира, понимание себя, своих возможностей. Она вызвала во мне подъем сил и решительности. Но в то же время я чувствовала свою удивительную уязвимость.

– Я сделаю все, чтобы убедиться, что ты в безопасности в этом мире. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы уберечь тебя от ненужной боли, – говорила я ей, пока она спала. Я знала по собственному опыту, что матери могут разочаровать, могут ранить, могут ставить условия своей любви. Какая мать не пользовалась этим хотя бы в малых дозах, а иногда даже в вопиющих масштабах? В частности, я думала о годах, которые провела мать Саро, не видя собственного сына только потому, что он выбрал любовь, которую она не понимала.

В тот вечер я пообещала самой себе, что если я не сделаю ничего больше, то как минимум буду матерью, которая приложит все усилия, чтобы отодвинуть свои личные условия и суждения, и увижу, как этот ребенок, родителем которого я благословлена быть, превращается в личность, которой она может стать. Я буду присутствовать на ее свадьбе, я буду рядом и в горе, и в радости.

Когда я укачивала ее, а огни Лос-Анджелеса подмигивали мне через окно над моим креслом, я думала о множестве различных печалей, с которыми ей, вне всякого сомнения, доведется столкнуться однажды в своей жизни. Боль – это часть жизни. Это я знала. Если бы я могла научить ее тому, как быть принимающей, как бескорыстно любить, как меньше бояться. Как пережить боль, исходящую от других или даже которую можно причинить самому себе по незнанию. Мне хотелось, чтобы она знала, что любовь имеет множество форм. Что иногда она выглядит как умение отпустить, но может также быть и стремлением удержать любой ценой. Что однажды она может полюбить кого-то таким образом, к которому мир окажется не готов. Что получение такой любви будет связано с противостоянием, но итог может оказаться грандиознее, чем самые дерзкие ее мечты.

Хлеб и рассол

Семь лет спустя Зоэла играла на втором этаже дома своей бабушки и смотрела «Пеппи Длинный-чулок» на итальянском языке на переносном DVD-плеере уже через несколько часов после того, как мы с Нонной оставили прах ее отца захороненным на местном кладбище.

Я, сидя внизу, наблюдала, как Нонна перемещается по своей кухне, словно прочный молчаливый корабль, преодолевавший неспокойные воды. Ее кухня была пространством, в котором она, как мне думалось, распускала картину своей жизни, придирчиво осматривая все связанные между собой ниточки. Мне была слышна какофония звуков полуденной улицы, то возникавших, то затухавших: лающая собака, холостой ход тракторного двигателя, Эммануэла, зовущая Ассунту с улицы, чтобы попросить ее забрать хлеб из пекарни на обратном пути с рынка. Звуки были знакомыми, комфортными и противоречившими реалиям моей жизни в Лос-Анджелесе, где моя собственная кухня погрузилась в тишину после смерти Саро. Достаточно было встать перед плитой – и это вызывало печаль из самых глубин моей души. Но здесь, на кухне у Нонны, я могла сидеть. Я могла наблюдать. Я могла видеть, как опытная рука нарезает свежий чеснок, подсыпает соль в соус обильными щепотками, как это когда-то делали мы с Саро. Я могла быть в компании. Молчаливой компании. Было больше того, что надо сказать, чем понимания, как именно это произнести.

Я изучала кухню Нонны. Она была маленькая, вытянутая в линию: раковина для отходов, мойка для посуды, плита, что выстроились по порядку вдоль стены под ламинированными шкафами. Кухонный фартук из коричневой керамической плитки 20 на 20 сантиметров и простые коричневые шкафы, очерчивающие пространство. На каждых трех плитках повторялся античный сельский мотив: мужчина, делающий вино, женщина, накрывающая ужин для семьи при свете масляной лампы, и мать с дочерью, стирающие белье на городской площади. Линия заканчивалась старой дровяной печью, встроенной в стену, – это было типично для начала прошлого столетия. Печь использовалась во времена детства Нонны. Ее мать каждый день пекла там хлеб. Там же кипятили воду для пасты. А сегодня Нонна закидывала через черную кованую железную дверцу с засовом в ее брюхо кухонные отходы.

На другом конце кухни находилась единственная на весь дом ванная комната, а рядом с ней был чулан, в котором стоял холодильник. Здесь форма шла после функциональности. Каждое пространство стало таким, каким есть, когда в двадцатом столетии до города добралась модернизация: электричество, централизованное водоснабжение, холодильное оборудование. Приборы и устройства устанавливались там, где для них находилось свободное место и доступ к водопроводу. Дизайн диктовался доступом и необходимостью и часто отображал временную линию, порядок, в котором семья смогла позволить себе приобрести бытовую технику и улучшения. Холодильник был заключительным технологическим изменением, появившимся в доме, поэтому, когда семья смогла его купить, его поставили в единственное оставшееся свободное место – в чулан. Люди работали с тем, что у них имелось. Это была концепция структурных изменений жизни, которую я внезапно поняла еще раз, с новой безотлагательностью.

Большая утрата в жизни имеет свойство притягивать к себе все прочие потери. Я только начала это осознавать, спустя месяцы после смерти Саро. Его уход воскресил все виды чувства утраты, включая распад союза между моими родителями, который произошел, когда мне было, как заметил мой терапевт, всего семь лет. Столько же, сколько сейчас и моей собственной дочери. Казалось, что обе мои части, и из прошлого, и из настоящего, нуждались в глубоком утешении, а скорбь объединила эти времена в одно. Казалось, то, что Зоэла пережила потерю в том же возрасте, что и я, заставило более молодую часть меня со жгучей остротой искать стабильности.

Успокоение, которое я получила у Нонны, было странно знакомым чувством. Оно напомнило мне о времени, которое я проводила дома у своей бабушки летом, после того как родители развелись. Моя бабушка по маме была единственной, кто заботился обо мне и Аттике каждое лето после окончания их бракоразводного процесса. Тогда я была ребенком, скорбящим о разделившейся семье. Мои родители расстались, уверенные, что навсегда, и пошли каждый собственной дорогой. Оставить нас с матерью моей мамы на первые несколько лет после развода было самым благоразумным, поскольку они тогда погрузились в строительство их собственных жизней заново. Бабушка была на пенсии, и, как бывший педагог, она хотела влиять на жизнь своих внучек. Она хотела дать нам то, чего мы не могли получить дома, – стабильность.

И когда я была маленькой, я часто молча сидела, наблюдая за тем, как моя бабушка Одель готовит на своей кухне. Я занималась изучением кухонь и женщин, которые ими заправляли, еще со школьных лет. Ее кухня была местом, где я играла на полу еще совсем маленькой и кушала, сидя на табуретке для ног. Дом был скромным, кирпичным, выкрашенным в белый цвет и с черными ставнями. И, как и в доме Нонны на Сицилии, вход в него через парадную дверь вел прямиком на кухню. Построенный в 1950-х, он содержал в себе все обещания той американской эры: плиту с четырьмя конфорками, ламинированные столешницы, огнеупорный стол, холодильник и морозильную камеру. Островок с вращающимися барными стульями и вид на гостиную, окружавшую ее кухню. Буфет высотой от пола до потолка со встроенным крутящимся столом «ленивая Сьюзан» и с полочкой для специй. Моя бабушка поднялась над своими издольщицкими корнями, и ее кухня была тому доказательством.

Ее мать, моя прабабушка Фанни, жила через два квартала, и в ее доме я проводила время в перестрелках горохом и играх в валетов. Она владела собственным придорожным кафе для «цветных людей», путешествовавших туда и обратно по 59-му шоссе и второстепенным дорогам, ведущим к сельским поселениям чернокожих, в итоге ставшим городами Восточного Техаса. Фанни подавала жареные пирожки, пироги с цыпленком, содовую, капусту – основные продукты питания Юга и сосновых регионов между Хьюстоном, Далласом и Восточной Луизианой; в этих местах были распространены покатые крыши на верандах и хижины с газетами на окнах для утепления зимой. Легкий ветерок сдувал хлопья белой краски с таких веранд, поднимая их в воздух, словно снег. Дощатые настилы под ногами были серыми и могли подарить занозу безо всякого предупреждения. Люди держали на краю веранды обычно одно кресло-качалку из сосны, иногда выносили второе, если кто-то из проезжих останавливался, чтобы предложить бушель кукурузы, сладкой и свежей, только со стебля. Моя семья вышла оттуда, с этих веранд и разнообразных рощиц между ними, включая городок Нигтон, Техас, где поколения моих предков сначала были рабами, затем издольщиками и, наконец, педагогами. У них я научилась тому, что еда является физическим и эмоциональным средством для существования, которое помогает людям преодолевать их нелегкие жизненные пути.

На кухне у бабушки я сделала первые шаги в готовке еды. Сначала я научилась помешивать деревянной ложкой в жестяной кастрюльке спагетти. Мне хотелось повторять ее выражение лица, ее действия. Глядя назад, я понимаю, что она разрешала мне «готовить», чтобы у нее самой была возможность заниматься более важными делами. Она ухаживала за своей престарелой матерью, своей свекровью и своим мужем – моим дедом, у которого была болезнь Паркинсона. И когда она готовила, она вздыхала, выпуская наружу свою собственную боль, недовольство и утраты. Она вкладывала все это в еду, в сочетания сладкого и острого, в масло и маринады. Я уже тогда могла сказать, что готовила она из-за необходимости, но вместе с тем это казалось способом самоуспокоения. И я ей не докучала. Что-то подсказывало мне, даже маленькой, что надо вести себя тихо или оставить ее одну. На ее кухне я узнала, что вкусная еда может принести любовь и отодвинуть в сторону злость, а что-нибудь сладкое – починить границы и утешить сердце. «Любовь спокойного дома» – таким был ее основополагающий принцип.

Нонна стояла около своей плиты спиной ко мне. Так всегда начинались наши трапезы. Она поставила металлическую кастрюлю на огонь. Я заметила, что в этот раз кастрюля была меньше, чем та, которую она обычно брала для приготовления пасты. Кастрюля с кипящей водой всегда была обещанием пасты, приготовленной в воде, текущей из акведука, источники которой находились в горах Мадоние. Но в этот день пасты требовалось меньше. Саро с легкостью мог проглотить две миски любой еды, приготовленной его матерью. А в этот раз были только Зоэла и я.

Я смотрела, как она солит воду, набирая всеми пятью пальцами полные щепотки морской соли, вероятно добытой из солончаков в двух часах езды отсюда. Соль была плотной и влажноватой, словно только что извлеченной из моря. Она стряхнула остатки с пальцев в воду так, будто задумчиво молилась. Я все еще находилась под чарами кладбища, птиц и жары, требовавшей подчиняться ей.

Я толком не могла определить, хотела ли Нонна вообще готовить эту еду. Я не могла отличить нужду от обязанности – потребность делать что-то, чтобы чувствовать себя живым, несмотря на ощущение утраты, или обязанность накормить гостей, приехавших издалека. Я подозревала, что никто из нас не был особо голоден.

Но мы делали то, что делали. Это происходило в обед, каждый день. Сицилийский ланч – священен. Это, как говорят на Сицилии, «Ne tu letu, ne iu cunsulatu. – И ты не стал счастливым, и я остался безутешен». Все равно мы должны были есть.

Я переоделась в платье-тунику. Нонна сняла свои официальные черные юбку и блузку и сменила их на более простую и комфортную вдовью одежду, которую она носила дома. Форма была той же самой: черная юбка-карандаш и черная блузка. Но домашняя версия, пошитая из хлопка, была менее строгой. На шее у нее по-прежнему висел деревянный крестик.

– Могу я вам помочь? – Я задавала этот вопрос на ее кухне уже почти пятнадцать лет.

– Нет, – ответила она, тряхнув головой. Ей нравилось, что кухня была только в ее распоряжении.

Она никогда не позволяла мне готовить в ее доме. Никогда. Даже ее сыну, шеф-повару, это не разрешалось. Не имело значения, как много ночей я провела под ее крышей, неважно, сколько раз она стирала мои лифчики и гладила мое белье, – я была ее гостьей. Даже если я и была частью семьи. Она предпочитала работать одна, в своем собственном ритме; она не нуждалась в компании, когда готовила. Раньше я просто, проходя мимо, перекидывалась с ней парой слов, но никогда не оставалась от начала и до конца. Она, как и многие женщины ее города, расценивала время, проведенное около плиты, как свою личную прерогативу. Мне запрещалось даже накрыть на стол.

Поэтому я вышла на улицу. Там я услышала громкоговоритель последнего передвижного уличного торговца: «Susine, pere, pesche, uva!» Он продавал фрукты – сливы, персики, груши и виноград, – сорта которых можно найти только на Сицилии и редко когда в супермаркете. У торговца, возрастом около пятидесяти лет, было узкое лицо, он был небрит, высок и немного сутулился. Он хвастался своей ухмылкой, обнажая зубы, посаженные так редко, словно это были недостающие костяшки домино. Я видела его уже не первый год. Для меня его лицо было коллажем культур этого острова: темная оливковая кожа, голубые глаза, греческий нос, как у скульптур Аполлона, – и все это накрыто шапкой кудрявых черных волос. Я была очарована сицилийцами, народом, который на протяжении столетий подчинялся сначала одним, потом другим правителям из Греции, Испании, Северной Африки и Нормандии. Сицилийцы представляли собой смешанную культуру победителей и побежденных, людей, которые смогли объединить зачастую сложные для совмещения разные языки, религии и национальности. В разнообразии сицилийских лиц можно увидеть сочетание африканских, греческих, арабских, еврейских, испанских и норманнских черт. В результате этих вторжений и завоеваний сицилийцы стали открытыми, но скептичными, и мне это казалось в равной мере и привлекательным, и отталкивающим. Их пища – это пьянящая комбинация культур, столкнувшихся на тарелке.

Торговец остановил свой маленький грузовик «Пьяджио» перед домом Нонны, высунувшись из водительского окна с микрофоном в руке. На Сицилии это старая традиция у уличных торговцев – рекламировать свои товары в виде песни. Саро сказал мне однажды, что, по всей видимости, она уходит корнями еще во времена правления арабов на острове.

Он остановился посреди улицы, прямо напротив меня. Такое расположение позволяло женщинам, живущим ниже по улице, подняться вверх по ней, чтобы что-то купить, а женщинам из домов в верхней части улицы – спуститься вниз. Это было справедливо, равноправно. К тому же его громкоговоритель был дешевым и работал не очень хорошо. А с этой точки звук разносился по улице лучше всего. Даже женщинам, у которых был включен телевизор, когда они готовили, было слышно, что он предлагает. Он продолжал нараспев рекламировать свой товар: сливы, персики, нектарины. Я сразу же поняла, что дела у него идут неважно. Для того чтобы продавать фрукты, он приехал слишком поздно. Никто, я подозревала, не собирался отойти от своей плиты, чтобы посмотреть на них, поговорить, а затем и купить, тем более что большая часть того, чем он торговал, уже была собрана в ближайших садах мужьями, сыновьями и зятьями, которые ухаживали за землей. На кухне Нонны, на столе, я заметила маленький деревянный ящичек со свежими грушами. Должно быть, их оставили, когда мы ушли на кладбище. Двери ее дома всегда были открыты. Груши, как я поняла, были с фермы ее кузена, Круциано.

Мужчина выбрался из кабины крошечного грузовичка и приблизился ко мне.

– Buongiorno, signora, – протянул он руку. Под его ногтями была земля. Когда я пожала протянутую руку, она оказалась грубой на ощупь. – Condoglianze per suo marito. – Мои соболезнования о вашем супруге.

После этого мне захотелось упасть в его волосатые объятия. Что-то внутри меня размякло. Этот маленький городок давал мне то, чего никогда не мог дать Лос-Анджелес. Парень в продуктовом магазине в Силвер-Лейк даже не знал о том, что мой муж умер, хотя я заходила туда каждую неделю на протяжении многих лет. Здесь же продавец фруктов, чьего имени я не помнила, знал и помнил о том, что мой муж умер.

– Grazie. – Мои колени внезапно превратились в лапшу, и я была удивлена тем, как ранимо звучал мой голос.

Он выпрямил свою руку, чтобы поддержать мое тело, потерявшее опору.

– Ma che si puo far? La vita e cosi. Si deve combattere. Punto e basta. – Но что мы можем поделать? Такова жизнь. Мы должны бороться. И этого достаточно.

Я кивнула в знак согласия, и еще что-то внутри меня сломалось и освободилось. У меня на глазах выступили слезы. Он не вздрогнул и не отвернулся. Вместо этого он кивнул в ответ.

– Si, e cosi. – Да, это так. – А потом сделал шаг назад и повернулся к своему фруктовому грузовичку. Он достал susina – сицилийскую сливу, маленькую, нежную, овальной формы и сиреневого цвета, отливавшую голубым и красным. Набрав две пригоршни слив в пакет, он вручил его мне.

– Grazie, Salvatore, – услышала я за своим плечом. Я не заметила, как моя свекровь появилась на пороге за моей спиной.

– Signora, ha bisogna di qualcosa? – Вам нужно что-нибудь еще?

– A posto. – У меня все есть, – ответила она.

На этом Сальваторе вернулся к своей машине, схватил микрофон и снова начал нараспев выкрикивать названия фруктов, словно пел серенаду.

Через секунду он уже двинулся на заднем ходу вверх по улице, по пояс высунувшись из окна и одновременно прикуривая сигарету. Двигатель натужно тарахтел.

Я вернулась обратно в дом со своим пакетом слив.

– Banane e Patate viene piu tardi, – сказала мне Нонна. Торговец, которого все называли «Бананы и картофель», должен был появиться чуть позже. Его прозвали так потому, что это были первые слова, которые он выкрикивал, когда ехал по улице, продавая свои товары. Я надеялась, что, когда он приедет, я уже буду спать. Внезапно оказалось, что мне срочно нужно прилечь. Мне потребовались все мои внутренние ресурсы для того, чтобы пережить ланч, а затем доползти по лестнице до кровати на втором этаже, чтобы вздремнуть.

В доме Нонна расставляла тарелки на кухонном столе. Обычно там мы всегда завтракали. Но ланч и обед всегда, сколько я помнила, проходили за обеденным столом в другой комнате. Этот стол располагался под продолговатой рамой, в которую была вставлена копия картины, изображавшая Иосифа, Марию и младенца Иисуса. Младенец сидел ровно и прямо, как взрослый, но лицо у него было подростковым. Он протягивал Иосифу букет белых лилий. На заднем плане виднелась долина, за ней – поля, а за ними – горы. Я знала еще со времен учебы по истории искусств, что лилии символизируют чистоту, невинность и непорочность. Но еще они несли в себе возрождение. Картина рассказывала мне о невинности, но скрывала в себе возрождение, которое наступало после ее потери. Мне эта картина всегда нравилась. Я находила ее очевидную пасторальную романтику самым оптимистичным произведением искусства среди всех прочих, которые имелись в этом доме, – он был полон распятий и изображений римских пап. Но еще больше я обожала раму ручной работы. Она мне всегда напоминала о похожей раме в доме моей прабабушки в Восточном Техасе. Та рама обрамляла трио, состоящее из Мартина Лютера Кинга, Джона Ф. Кеннеди и Роберта Кеннеди. Это был иной вид романтического оптимизма. Иная разновидность потери. И трапеза за обеденным столом в доме Нонны всегда была моей личной связью с другой моей жизнью, за тысячи миль отсюда. И я наслаждалась этой связью. Но сегодня этот стол не был накрыт. Сегодня он служил алтарем для горящей поминальной свечи, стоящей на подставке, сделанной вручную.

На кухне Нонна переставила кастрюлю на дальнюю конфорку – чечевица, приготовленная рано утром, еще до того, как Зоэла проснулась и попросила посмотреть на прах, снова закипала. Я учуяла запах чеснока. Я знала, что там была мята, которую Нонна хранила в терракотовом горшке под лавкой возле дома. У нас будет чечевица с пастой, догадалась я. Чечевицу вырастили здесь. Я никогда не ела чечевицу в своем детстве. На самом деле я думаю, что даже не знала, что это такое, до тех пор, пока мне не исполнилось лет эдак двадцать пять. Это Саро приучил меня к ней, а позже я увидела, что на Сицилии чечевица была больше, чем просто продуктом питания. Она являлась судьбой, фортуной. С кулинарной точки зрения ее едят для пропитания, особенно во время засухи или дефицита. С точки зрения культуры она известна тем, что приносит удачу путешественникам и сулит хорошую жизнь на Новый год. Но еще чечевица – это также и траурная пища. Она доносит до стола весь человеческий опыт. Lenticchie была едой, в которой нуждалась семья, чтобы получить успокоение и поддержку, когда жизнь наносила непоправимый ущерб.

Так я сидела, наполовину додумывая мысли, в нашем совместном молчании. Отдельные фрагменты воспоминаний всплывали и уносились мимо с одинаковой скоростью. В Лос-Анджелесе я стала одержима тем, чтобы запомнить все. Во мне угнездился глубокий страх того, что я потеряю Саро еще больше, если вдруг утрачу память. Я все записывала, до мелочей. Я носила с собой блокнот, чтобы помнить, что как выглядело, например костяшки его пальцев, когда он держал нож. Как он вытирал сначала нижнюю часть тела после того, как принимал душ. Почти патологическую решимость, с которой он был готов проехать километры на машине, чтобы взять напечатанную копию его итальянской газеты, «La Repubblica», в газетном ларьке на краю Беверли-Хиллз, потому что тот парень всегда оставлял последнюю копию для него, неважно, шел дождь или светило солнце. Его переносицу в тот день, когда он умер. За столом у Нонны эти воспоминания мелькали быстрее, чем я успевала их схватить. Я чувствовала головокружение.

Нонна поставила передо мной неглубокую чашку чечевицы с диталини. На столе не было вина, только вода. Вина не было никогда. Она не следовала пословице «Mancia di sanu e vivi di malatu. – Ешь с удовольствием, пей умеренно». Нонна не пила, никогда за всю свою жизнь. Также она никогда не надевала брюки. Я понимала, что мне придется где-то достать вино в ближайшие дни.

Она отрезала хлеб, un filoncino, небольшой ломоть, который с момента, как мы уселись за стол, она ела молча, отрывая один кусочек за другим, ловко отщипывая и поворачивая, словно снимая фрукт с ветки. На стол она поставила также маринованные оливки, соленые сердцевины артишоков и салат из томатов с орегано, сбрызнутый оливковым маслом собственного отжима.

– Chiama la picciridda, – произнесла она на сицилийском. – Зови малышку.

Я поднялась со стула, у которого было сплетенное вручную соломенное сиденье, и направилась к узкой каменной лестнице, ведущей наверх. Странным образом я ощущала комфорт в поддержании сокровища простой рутины. Я взбиралась на отвесную скалу, шлепнулась на самую середину неизведанного и оказалась выброшена в самое сердце бескрайней скорби. Я могла лишь надеяться, что, следуя за хлебными крошками знакомого распорядка, я в конечном счете найду свой выход из этих непроходимых дебрей.

Зоэла была в кровати наверху. Она оставила Пеппи и DVD. Я не могла точно сказать, спала она или нет. В определенное время дня есть какая-то природная драма в игре сицилийского света. Он ложился поперек ее маленького узкого торса, сильный и властный. Такой свет я наблюдала только в Алиминусе. Он попадал внутрь через единственное окно в большой, но аскетически меблированной спальне Нонны. Должно быть, Зоэла открыла ставни и раздвинула их в стороны. Это была одна из тех маленьких деталей итальянской жизни, которые ей нравились. Она впускала свет в комнату, которая редко когда видела такое освещение, особенно в это время суток. Темнота дома Нонны нам обеим казалась дезориентирующей и одновременно восстанавливающей. Когда я взглянула со спины на нее, лежащую поперек накрахмаленных, высушенных солнцем простыней, я тут же представила себе в этом свете Саро. Представила, как он держит ее.

– Vieni, amore. E ora di mangiare. La nonna ti ha fatto la pasta. – Пойдем, любовь моя, время обедать. Твоя бабушка приготовила пасту, – сказала я. С ней я соскальзывала на итальянский, как всегда бывало спустя несколько дней после приезда. – Пища пойдет нам на пользу.

– Отнеси меня, – ответила она мне, словно была испугана или все еще не проснулась. Я знала, что такие периодические регрессии в эмоциях или развитии были одними из признаков страдания у детей. Я могла разглядеть в себе то же самое, поэтому сочувствовала ей. Я стремилась поддержать ее во всем, даже если это значило, что семилетнего ребенка придется нести на руках. Но втайне я надеялась, что такое будет происходить не каждый день. Меня коснулась мимолетная, но знакомая вспышка гнева. На доли секунды мне захотелось убить Саро за то, что он умер. Такие моменты часто заставали меня врасплох, но они также случались достаточно регулярно, когда мне нужен был еще один взрослый человек, к которому я могла бы обратиться за помощью. Когда она просыпалась посреди ночи, когда мне требовались свободные руки, чтобы придержать закрывающуюся дверь, когда ей хотелось, чтобы ее понесли.

– Конечно, но когда мы спустимся вниз, до стола ты дойдешь сама.

Она знала, что так далеко от дома я могу ей отказать только в очень небольшом количестве вещей. Уступая ее просьбам, я обретала предназначение – как мать, как скорбящая женщина и как бывший опекун, проведший последнее десятилетие, ухаживая за кем-то другим, и дезориентированный от незнания, что делать дальше.

Несколько минут спустя я подвинула свой стул к столу и принялась за еду, стоящую перед нами, еду, которая была и молитвой, и торжественной речью горя.

– Ma che farai nelle prossime settimane? – Что ты собираешься делать в следующие несколько недель? – спросила меня Нонна, когда Зоэла потянулась за кусочком хлеба.

Я не развивала мысль дальше, чем приехать сюда и похоронить прах. Все остальное было как чистый лист.

– Non lo so. – Я не знаю, – ответила я.

– Riposati, devi riposati. – Отдыхать, тебе нужно отдыхать. – Она знала, что такое вдовство. Поэтому я прислушивалась.

Мы продолжили есть. Когда находишься за столом – все остальное приостанавливается.

Приготовленная ею еда, попавшая в меня, словно была каким-то магическим элементом. Я чувствовала себя как ребенок, успокоенный привычным комфортом, основанным на последовательности и традиции, – тем комфортом и постоянством, в которых я нуждалась. Мне пришлось довериться женщине, помешивавшей в кастрюле. Она объявилась с устойчивой грацией и пониманием того, что лучшее, что она может нам дать, – это много отдыха и полный желудок. Это был рецепт противодействия нашей сломленности – ее, моей и Зоэлы, – теперь совместной. Все сопровождалось низким гулом скорби; я слышала его постоянно, как птиц в небе. Казалось, что все, чему предстоит случиться дальше в моей жизни, зависит от того, получится ли наладить мир с этим гудением.

Впереди у нас было четыре недели. Это очень много времени вместе для троих скорбящих людей, длинный, эмоционально непредсказуемый путь, который нужно было преодолеть. Я не доверяла своим собственным чувствам. И определенно не верила, что кто-либо из нас был готов к работе по созданию новых взаимоотношений – слишком чувствительными мы все были. Когда я доедала остатки чечевичной похлебки с ее землистым вкусом, бобы были словно расплющенные камушки обещаний у меня во рту. Потом я посмотрела на Зоэлу, которая казалась полностью удовлетворенной, с легкостью обедающей за бабушкиным столом.

Пирожное Скьявелли

– Саро, это убивает тебя. – Я держала фотографию ангелоподобного младенца, одетого в безупречную рубашечку для крещения и с золотой цепью с крестиком взрослых размеров, свисающими с его крошечного тельца.

С тех пор как Саро переехал в Америку, его сестра Франка родила второго ребенка. Ребенка, которого мы никогда не видели и, судя по текущему ходу событий, никогда не увидим. Франка прислала нам фотографии своих дочек на празднике. Но именно фотографии крещения второй его племянницы показали мне, насколько острой была ситуация.

– Я в порядке. Однажды я их увижу, – сказал он, глянув поверх моего плеча, а затем резко отвернувшись, словно он увидел на фотографии нечто, от чего его затошнило.

Я пришла к умозаключению, что наш брак будет страдать от молчаливой утраты, если не будут предприняты какие-то попытки изменить канву его взаимоотношений с его родителями. И хотя они не давали обета не разговаривать с ним вообще, их взаимоотношения зашли в тупик. За два года они несколько раз обменялись приветствиями по телефону, и по большей части тогда, когда Саро был уверен, что его отца нет дома.

– Однажды когда? Когда кто-нибудь умрет? – Я была на грани применения наиболее драматичного сценария, чтобы настоять на своем. – Ты же не хочешь увидеть своих родителей впервые после расставания только на чьих-то похоронах.

– Я не собираюсь идти на чьи-то похороны.

– Ладно, это слишком.

– Нет, я имею в виду, что не могу поехать на их похороны. На это не будет времени. Невозможно добраться из Лос-Анджелеса в Алиминусу за двадцать четыре часа. – Он откупорил литровую бутылку сан-пеллегрино и пил прямо из бутылки.

– Постой, ты сейчас говоришь о том, что подсчитывал это – часы, перелеты? – Я положила фотографию в кухонный шкафчик. – Я не имела об этом ни малейшего представления.

– Разумеется, я подсчитывал.

– Любимый, это значит, что если что-нибудь не изменится, ты можешь больше никогда не увидеть кого-то из своих родителей снова?

– И да, и нет. Я думаю, скорей всего. Скорей всего, да. – Он поставил бутылку в холодильник. – Давай не будем об этом разговаривать.

Но разговоры об этом стали тем, что мне нравилось делать. Я как-то примирилась с отсутствием родственников на свадьбе, в некоторой степени. Но я никогда не могла предположить, что это будет продолжаться так долго. И сейчас я наблюдала, как он смирился со своей ролью в этой семейной сицилийской мелодраме до ее болезненного конца. И чем больше это на меня ложилось, тем больше мне нужно было встретиться с этими людьми. Игнорирование поддавалось изменениям. Моя любовь к нему – нет. Если они хотели ненавидеть меня или недолюбливать, то пусть они ненавидят именно меня, а не мысли обо мне. Но с меня было достаточно. Настало время для старых добрых сицилийских посиделок.

Я купила два билета на Сицилию на следующий месяц. Туда же я добавила путешествие в Марокко, давно бывшее в нашем списке желаний, на случай если наши попытки наладить мир будут восприняты с равнодушием или, хуже, с открытой враждебностью. Я предполагала, что мы всегда в таком случае сможем заняться любовью на плетеных покрывалах в Фесе и съездить на поезде в Марракеш, пить там чай с мятой и наслаждаться кускусом и харриссой на каждом углу. Марокко могло бы отбить послевкусие, если Сицилия и семейное примирение окажутся на пробу слишком горьким блюдом.

– Мы летим на Сицилию, – объявила я однажды вечером. Саро только что вернулся домой со своего последнего места работы в пятизвездочном отеле в Беверли-Хиллз. Запах гриля и фритюра заполнил комнату сразу же, как только он закрыл за собой входную дверь. Его ботинки были испещрены пятнами то ли супа, то ли соуса – чем-то белым с зелеными вкраплениями. Я мгновенно подумала о бешамели с травами.

– Что?

– Сицилия. Мы летим на Сицилию. – Я сняла телефон со стены на кухне и вручила ему: – Позвони сейчас же своей семье, скажи им, что мы приедем.

Он ненавидел засады. Но создание такой западни оказалось единственным доступным для меня способом поговорить о том, о чем мы не разговаривали.

– Во-первых, сейчас там шесть часов утра. – Он с решительным стуком кинул свою сумку и ключи на столешницу.

– Они же фермеры, разве нет? Просыпаются вместе с курами?

– Раньше кур.

– Так даже лучше!

– Ти, что ты делаешь? Повесь обратно телефон. Я только зашел домой.

Я положила телефон. Он устремился вверх по лестнице нашего нового дома, перепрыгивая через две ступеньки сразу, чтобы забраться в душ и оказаться подальше от меня.

Я крикнула ему вслед:

– Если ты не собираешься им звонить, то хотя бы напиши еще одно письмо. Но побыстрее. Я уже купила билеты.

Он позвонил, но в этот раз ответ был мгновенным и прямолинейным: «Non venite al paese. – В город не приезжайте».

Я была сражена наповал. Ни в английском, ни в итальянском языке не существовало таких слов, которые могли бы описать это гложущее ощущение у меня в животе. А затем так же быстро моя спина выпрямилась, словно я была героиней Опры Уинфри, Софией, идущей вниз по дороге в фильме «Пурпурный цвет». Эти четыре слова «Не приезжайте в город» усилили мою решимость. Его семья оказалась такой неадекватной и недееспособной, что принести гору к Магомету предстояло мне. Я любила Саро тем способом, который не предоставлял альтернатив. Их сопротивление было пропорционально моему растущему стремлению попытаться воссоздать хоть какой-то мир. Я могла бы в конечном итоге принять отказ его семьи, раз уж это произошло. Но я была бы не я, если бы не предприняла последнюю отчаянную попытку в отношении Сицилии и не попыталась с этим покончить.

Саро же, в свою очередь, сильно нервничал, поскольку боялся, что эта поездка на самом деле окажется окончательным отторжением. И если все пойдет не так, я предполагала, что он молча повернулся бы к ним спиной и попытался забыть свое прошлое и эту историю.

Неуверенные, но не напуганные, шесть недель спустя мы сели на самолет, летевший к этому древнему острову в самом сердце Средиземноморья, с надеждой на то, что мы, может быть, посетим Алиминусу, городок, построенный на руинах арабского сторожевого поста пятого века в той части мира, которую я видела только в фильмах, таких как «Крестный отец» и «Создатель звезд».

Все, что мне было известно о Сицилии, – это отдельные фрагменты из рассказов Саро. Он играл в футбол на краю оливковой рощи в кедах, взятых у старшего кузена. Его семья могла позволить себе купить только одну пару обуви, и мать запретила ее портить. Он ел абрикосы, сорванные с деревьев в саду у дедушки. Городок за все время своего существования мог похвастать скорее количеством поголовья скота, а не жителей. Кухня в доме его семьи оставалась стойлом для мула до тех пор, пока он не становился подростком. А в его детстве на весь город был только один телевизор. И хотя я не видела детских фотографий Саро, я легко могла себе его представить, с круглыми коленками, шапкой густых черных волос и пронзительными любопытными карими глазами. Он был слишком умным для своей однокомнатной школы, ужасно чувствительным и мог прополоть грядку артишоков так же быстро, как и мальчишка вдвое старше его. У себя под кроватью он держал книгу со стихами, чтобы читать перед сном. Но оставалось так много всего, о чем я еще не знала.

У Саро не было завышенных ожиданий насчет этой поездки. Но он сказал, что даже если встреча с его родителями не состоится или, даже хуже, если я встречусь с ними и они мне не понравятся, он обещает, что Сицилию я полюблю. Насчет этого он был абсолютно уверен. Мне хотелось ему верить, поскольку я понимала, как много значит для него моя любовь к Сицилии. Поэтому я ответила: «Конечно», тайком переместив свои ожидания с Сицилии чуть подальше – на поездку по Марокко.

Хотя сразу же, как только мы приземлились, я оказалась очарована. Сицилия манила своим сапфирово-синим морем и засушливыми скалистыми землями, которые без предупреждения переходили в зеленеющие поля маков.

Мы отдали наши паспорта на проверку и зарегистрировались в маленьком семейном отеле на северо-восточном побережье возле Чефалу. Следующие десять дней ему предстояло быть нашим домом. Для меня, афроамериканской женщины. И для Саро, сына Сицилии, который женился на иностранке, даже не подумавшей взять себе его фамилию, юридически или неофициально.

Отель «Байя дель Капитано» стал нашей базой для отдыха после перелета и времени, которое мы собирались потратить на то, чтобы наладить линию связи для общения с семьей Саро в городе в сорока минутах езды от нас. Ресторан при отеле стал нашей второй гостиной. Мы читали там газеты, общались с персоналом, обедали с шеф-поваром. Продукты, которые я пробовала, имели свой первоначальный, насыщенный вкус, а все, что я ела до этого, теперь казалось каким-то жалким подобием. Я поглощала томаты, фенхель, спаржу и апельсины – жареное, запеченное, тушеное и превращенное в блюда, которые были острыми, но нежными, насыщенными, но простыми. Этот остров все сильнее зажимал меня в своих объятиях, с каждым проглоченным кусочком.

И это не было так, будто я смотрела на эту неизвестную мне часть мира глазами коренного жителя. Это был возвышенный взгляд глазами и через истории кого-то, кого я глубоко любила. Саро стал моим проводником в сердце своей культуры, своего языка и своей кухни. Я начала сопереживать той его части, которая была склонна предаваться воспоминаниям после просмотра «Нового кинотеатра “Парадизо”» или «Почтальона» – кинематографических портретов островной и, в частности, сицилийской культуры.

Здесь, на Сицилии, мы занимались любовью рано утром, под звуки церковных колоколов, а затем торопливо собирались, ведомые жаждой эспрессо и удовольствия от разговоров с местными. Мы еще больше влюбились друг в друга, когда мужчина, за которого я вышла замуж, кристаллизовался, сфокусировался, словно я увидела часть его, которая оставалась незамеченной, пока не появился нужный контекст. Его дом делал его больше самим собой. Встречу я его родителей или нет, это путешествие привязало нас друг к другу еще прочнее. Мы вместе приехали в центр конфликта, как команда, рискуя получить отказ, но с желанием и открытым сердцем. Я начала понимать его спрятанные части, которым нужно было сицилийское солнце, чтобы раскрыться. И внезапно это понимание сделало мысль о вероятной встрече с его семьей менее удручающей. Каким-то странным образом она перестала что-либо значить. По крайней мере, не до такой степени, как я себе представляла. Казалось, в этой поездке я заново вышла замуж за Саро и заодно обручилась с его родиной.

Но мы по-прежнему надеялись на воссоединение с его семьей.

Логистика операции «Воссоединение семьи» была следующей. Каждое утро мы сообщали Франке в городе, что будем в отеле между 17.00 и 19.00, на тот случай если кто-нибудь решит спуститься с гор и прийти к нам. Франка отчаянно хотела увидеться с братом вживую. С момента нашего прибытия она предпринимала попытки заключить мир и убедить их отца приехать вместе с семьей к нам в отель, чтобы встретиться. Семейный кодекс гласит, что если отец отказывается прийти, в таком случае и мать, в соответствии с сицилийскими патриархальными порядками, не придет. А если не придут родители – то и Франка не может. Выход за рамки этого древнего поведенческого кодекса будет считаться признаком неуважения и актом неповиновения. Саро объяснил, что таков был византийский порядок, и если его не соблюдать, это приведет к расколу до самого сердца семейной линии, к войне между сторонами. Джузеппе, согласно своему праву, руководил действиями всей семьи, так же как поступил два года назад относительно нашей свадьбы.

В городе не было тайной, что мы находились меньше чем в двадцати милях, терпеливо ожидая в отеле. Новости распространились, как обычно бывает в любом маленьком городке. Мама Саро просила совета у священника, разговаривала со своими ближайшими подругами. Судя по тому, что Саро мне рассказывал, Франка и его мама «все еще работали над этим». Нам просто нужно было дать этому время. Всякий раз, как он пытался мне это объяснить, я вскидывала руки в защитном жесте и просила налить мне побольше вина.

Между делом каждый полдень мы ждали, потягивая вино или эспрессо, или и то и другое вместе, убивая время, – вдруг кто-то придет повидаться с блудным сыном и его американской женой. Эти полудни в саду были сюрреалистичными. Мы одевались. Я красилась, делала укладку. Выкладывала подарки, которые мы купили в качестве жеста доброй воли. А затем мы ждали, как манекены на витрине, на фоне Средиземноморья до тех пор, пока не становилось понятно, что никто не придет.

Я чувствовала себя так, словно нахожусь в какой-то параллельной вселенной. Сицилия казалась местом, где личностная свобода была отринута и весь город с его людьми находился под заклятием чего-то большего, чем они сами, – истории, традиций, страха возмездия. Мне никогда раньше не доводилось наблюдать за культурой людей, так стремящихся повиноваться клятвам, данным группе, поверх индивидуальности. Саро пытался объяснить мне, что это все было предназначено для того, чтобы сохранить мир. Что семья разделялась навсегда, если жена, дочь или зять решали выступить против главы семьи. Посещение могло состояться только с его благословения. В противном случае возникнут озлобленность и напряженность с изрядной долей сплетен. Он не хотел, чтобы это произошло с его матерью, не хотел, чтобы это случилось с его сестрой. Поэтому мы просто ждали. И я держала язык за зубами, видя, как мой план принести гору к Магомету таял, словно дым.

На третий день ожиданий я посмотрела через окно отеля на ослепительные голубые воды и сломалась. Я наконец-то позволила разочарованию, боли и осуждению ворваться в меня. Я пролетела полмира только затем, чтобы увидеть, что никто не встанет и не сделает то, что правильно. Никто не хотел ставить Саро и его чувства на первое место. Я привела саму себя к ссылке.

– Я не буду спускаться в сад сегодня. Останусь в номере. Возвращайся за мной, если кто-нибудь придет.

– Amore, прошу тебя. Пойдем со мной. Если здесь никто не объявится в течение пятнадцати минут, мы переоденемся и пойдем на пляж. А потом устроим на закате ужин.

– Саро, это полный абсурд! Я чувствую себя дурой из-за того, что вообще предположила, что это сработает! Я не понимаю это место, эту культуру, эти правила. Я имею в виду, мне очень нравится здесь находиться, здесь прекрасно, но в то же время я это ненавижу.

– Я пытался тебе объяснить. – Он обнял меня. А когда отпустил, я увидела боль в его глазах. Но еще я заметила новое, ясное понимание. – Мы сделали то, ради чего приехали, это их выбор. Я люблю тебя. Пусть это останется на их совести.

Через пятнадцать минут никто так и не пришел.

Так продолжалось четыре дня подряд, пока наконец Франка не сообщила нам, что у нас будут первые посетители, кузены. На следующий день брат его отца и его тетя должны прийти. Потребовались дни, но Нонна и Франка разработали план. Ежедневно маленькая группка дальних родственников будет приходить к нам, таким образом усиливая давление на отца Саро. Они собирались использовать обратную психологию Старого Света, создав условия и атмосферу, которые выставят на публику Джузеппе как упрямого, равнодушного отца, мужчину, которому нравится наблюдать, как его жена в открытую рыдает и отказывается посещать службу в церкви, потому что он не разрешает ей увидеть их единственного сына. Мне нравилось то, как думали эти женщины.

А затем произошел сдвиг. На седьмой день приехали Франка, Косимо и их девочки. Это был огромный шаг вперед. Первая встреча с ней довела меня до слез. Она была очень похожа на Саро, даже немного выше его, с лучезарной улыбкой и добрыми глазами. Когда она подошла и мы расцеловали друг друга в обе щеки, я почти растаяла. Я сдалась, ожидая, что этот момент когда-нибудь наступит. В ту же секунду я восхитилась женщиной, которая незаметно трудилась, чтобы достичь этого мгновения. И знала, каким актом неповиновения для нее было стоять в саду под лозой бугенвиллеи, наконец-то встретившись со своей невесткой. Она выбрала любовь своего брата вместо бесконечного повиновения установленному порядку вещей. И поэтому она была героиней.

Но вспыльчивый шестьдесят-с-чем-то-летний отец Саро, Джузеппе, по-прежнему отказывался приехать. Он принял решение, которое еще и удвоил. К этому моменту вся ситуация была полна сицилийского пафоса, и, честно говоря, я опасалась за благополучие мужчины, который был способен неутомимо убеждать себя в том, что у него больше нет сына. И все равно я пыталась очеловечить его. Пыталась понять его позицию.

Я старалась представить себе, что где-то внутри он наверняка знает или хотя бы допускает мысль о том, что если он сейчас не увидит Саро, то, скорее всего, не увидит уже больше никогда. Америка, расстояние и жена-иностранка, которая виной всему произошедшему, позаботились бы об этом. Где-то внутри он должен был знать, что, преодолев такое расстояние, добравшись до Сицилии, мы протягивали, наверное, самую большую оливковую ветвь, которую он когда-либо видел на острове, где нет недостатка в оливковых деревьях.

На восьмой день ранним утром Саро загрузил наш арендованный «Фиат» и бросил мне ключи.

– Вот, ты за рулем. Я хочу найти Полицци-Дженероза. Мы будем ехать, пока не устанем или пока не опьянеем от качественной еды настолько, что не сможем уже вернуться.

Полицци, как он мне объяснил, это город, о котором он слышал еще в детстве, но так и не побывал там. Мне нравилось, как это звучит.

Одним из неписаных правил в наших отношениях была установка, что я – водитель, а он – штурман, когда мы путешествовали за пределами Лос-Анджелеса, по большей части из-за того, что я ездила за рулем еще с подросткового возраста, а у него не было водительских прав до тех пор, пока ему не исполнилось тридцать пять и он не переехал жить в Соединенные Штаты. А еще мы узнали, что один из нас был, как оказалось, ужасным пассажиром – это я. Своей нетерпеливостью и комментариями я сначала отвлекала его, потом доводила до злости, а зачастую это было комбо из того и другого. Он научился бросать мне ключи и довольствовался тем, что высовывался в окно и спрашивал дорогу, когда это было нужно.

Через два часа после выезда из нашего прибрежного отеля мы ввалились в горный городок – Полицци-Дженероза. У меня упал уровень глюкозы в крови, меня укачало в машине, и вообще я состояла из каких-то обломков. Я не предполагала наличие таких далеких, крутых, узких горных дорог со сводящими живот спусками в скалистые долины внизу. Один взгляд на каменные здания, выросшие прямо на краю утесов над пропастью, и сразу же становилось понятно, почему Полицци-Дженероза (что означает «Благородный город») был высокогорным сначала эллинским, а позже норманнским форпостом, стратегической точкой обороны. Добраться туда, даже тысячи лет спустя, было нелегко. Для этого требовалось больше, чем просто желание.

Переключая туда-сюда передачи в «Фиате» и стирая резину на левой стороне об дорогу, я швырялась бессмысленными угрозами в адрес Саро, в том числе и обещаниями никогда не иметь детей от него, если он не найдет мне тратторию, которая немедленно сможет задобрить меня лучшей тарелкой местной еды и доброй порцией домашнего вина. Он встретил мои гиперболы и гипогликемию с безразличием, уклонившись от атаки: «Однажды ты будешь благодарить меня за эти воспоминания». Когда я продолжила давить на него своими жалобами, он пригрозил оставить меня в ближайшей траттории, пока я не остыну, а сам отправиться смотреть футбол по телевизору в местном баре. Это была раздражающая ссора, прибереженная специально для молодых женатых людей, которые потерялись на острове, одновременно знакомом и чужом. Я наконец запарковалась и выбралась из двухместного автомобиля, чтобы утолить свой голод.

Было, наверное, около 14.30. Время сиесты. Часы, когда сицилийский поселок превращается в призрачный город закрытых ставнями окон и едва слышных звуков посуды, которую убирают со стола, перед тем как отдохнуть.

Мы повернули к «Pasticceria al Castello»[44] в поисках двух вещей: туалета и отдыха друг от друга. Наружу через открытую дверь струились запахи ванили, миндаля и сахара. Я дала Саро пройти первым через бисерные занавески. Неважно, насколько мы раздражали друг друга, я по-прежнему была чернокожей женщиной среди горных пейзажей Сицилии. Не то чтобы я ожидала, что со мной что-нибудь случится. Просто я всегда позволяла Саро первым наладить контакт, так же как он предоставлял мне это право, когда мы ездили по проселочным дорогам Восточного Техаса в земли моих предков, издольщиков. Мы оставались практичными даже когда ругались.

Собственник и по совместительству кондитер, Пино, пустил меня в уборную, пока Саро наблюдал за игрой в футбол на маленьком экране. Мы не рассчитывали на что-то большее, чем эспрессо и, может, указание направления ко все еще открытой траттории.

Саро и Пино завели беседу на диалекте. В считаные секунды выяснилось, что хотя Саро и был уроженцем Сицилии, он на самом деле проживает в Лос-Анджелесе со мной, своей женой, актрисой. Лицо Пино засияло, и внезапно его взгляд перепрыгнул на меня.

– Вы знаете Винсента Скьявелли?

Он обращался ко мне на грубом, поспешном итальянском, за которым я едва поспевала. Я знала, что Винсент Скьявелли был известным актером, с ролями в фильмах «Пролетая над гнездом кукушки», «Призрак», «Амадеус» и «Возвращение Бэтмена».

– Да, конечно. Не то чтобы лично, но я знаю его, – ответила я по-итальянски.

– Это родной город его дедушки. Он часто сюда приезжает. Вы должны передать ему что-нибудь от меня. – И прежде, чем я успела запротестовать, он исчез в своем логове из духовок для выпечки за витриной. Саро крикнул ему вслед:

– Конечно, мы передадим.

Пино материализовался с круглым плоским пирожным на картонке, покрытой золотой краской. Это было не просто пирожное, а традиционное пирожное Полицци-Дженероза, пояснил он. Пирожное, сделанное по определенному рецепту, в определенном городе в труднодоступных горах Сицилии – в городе, который видел не так уж много гостей. Пирожное, о котором Саро никогда не слышал. Пирожное, которого я не хотела, но которое (это я поняла сразу же) поедет вместе с нами.

– Да, конечно, мы передадим. – Саро повторно заявил о нашем согласии доставить пирожное, пока Пино заворачивал его в розовую бумагу и перевязывал золотой ленточкой, положив под нее визитку со своим номером телефона. И прежде, чем я могла сказать ему, что не знаю даже самое главное – как мне найти Винсента Скьявелли, пирожное оказалось у меня в руках, а мы уже уходили прочь. Я повернулась к Саро и одарила его взглядом, говорившим: «В самом деле? Ты же знаешь, что это пирожное никогда не покинет пределы Сицилии». На что он возразил невербальным «Не переживай, я повезу его».

Не знаю, что случилось в промежутке между возвращением Франки в Алиминусу и нашим возвращением из Полицци. Но на следующий день, наш последний день на Сицилии, мы уселись перед нашим полуденным эспрессо, красиво одетые и готовые принимать гостей, а в это время в парковочный карман, усыпанный гравием, заехала машина, из которой выскочила Франка, а позади нее была мама Саро.

В этом эмоциональном ошеломлении Саро, увидевшего свою мать, я не заметила большой фигуры, шедшей позади. Пока Саро не схватил меня за руку.

– Темби, это мой отец, – прошептал он. Его хватка была такой сильной, что я едва не вскрикнула. Затем он быстро отпустил меня, встал из-за стола и направился к своей маме. Я не могла отвести взгляд от его отца.

Джузеппе проделал свой путь к нашему отелю, чтобы встретить сына, которого он не видел годами, в саду под аркой из бугенвиллей. Я позволила себе вслух произнести «Черт!» – я не знала, кого поприветствовать в первую очередь, я даже не думала над тем, что я скажу при встрече. Прежде чем я смогла собраться, он уже оказался надо мной. Случилось сердечное объятие. Я робко улыбнулась в ответ.

– Ti presento mio padre? – Могу я представить своего отца? – Саро обращался ко мне так, словно мы выступали на заседании ООН.

Джузеппе оказался выше, чем я себе представляла, с обветренным из-за полевых работ лицом. Он был одет в мятые штаны и рубашку с воротником, застегнутую на все пуговицы, а сверху – пиджак. Одет так, будто собирался отправиться в церковь. А еще на нем была та же самая шляпа, что и на фотографии, которую мне показывал Саро.

– Salve[45], – сказал он просто, голосом, хриплым от табака и сдерживаемых эмоций.

Рядом с ним стояла мать Саро, Крос, в юбке и цветочной блузе. Она сжимала маленькую черную сумочку, которая выглядела редко используемой. Отцепившись от своего мужа, она направилась прямиком к Саро. Она светилась при виде своего сына от радости, нахлынувшей с возможностью снова обнять его. На ее лице было также и облегчение. Позже я узнала, что это именно она изменила ход событий и организовала встречу. Она проснулась этим утром, в наш последний день на Сицилии, надела свою лучшую воскресную одежду, приготовила своему мужу кофе и заявила, что собирается в поездку, на побережье к сыну ее отвезет на машине ее сестра. Она указала на тарелку с пастой, остывшей до комнатной температуры, и сказала Джузеппе, что он может остаться или может поехать, а она сделала свой выбор. Она не сможет спокойно прожить и дня, если ее сын сядет на самолет, направляющийся обратно в Америку, так и не увидев ее, и если она так и не увидит женщину, с которой ее сын выбрал жить до конца своих дней.

Когда Крос закончила обнимать сына, она повернулась ко мне. Ее лицо озарилось ласковой, в оба ряда зубов, улыбкой. Передо мной стояла целеустремленная женщина, у которой была улыбка моего мужа. Она поклонилась и произнесла:

– Grazie.

В тот вечер мы завершали наше пребывание на Сицилии нашим первым семейным ужином в придорожной траттории, примыкающей к руинам греческой Химеры. Она была местом, доступным карману его отца, и находилась достаточно далеко от их родного города, чтобы не создавать дальнейших сплетен. Мы преломили хлеб как хрупкая двухрасовая двуязычная семья Нового и Старого Света.

Я почувствовала, как на меня стремительно нахлынуло облегчение – это наконец случилось. Но также я была чрезмерно насторожена и следила за каждым своим движением. Я стеснялась своего итальянского, своих открытых проявлений чувств к Саро, даже своего выбора одежды: джинсы и топ с открытым животом. Я надела свитер, чтобы прикрыть себя, и провела в нем весь ужин. Никогда не думала, что для меня будет иметь какое-то значение то, что они обо мне подумают. Но это имело.

Саро разговаривал со своими родителями на диалекте – я улавливала лишь отрывки того, о чем они говорили. Периодически он поворачивался ко мне, чтобы перевести. Я держала его за руку под столом и разговаривала с Косимо, сидевшим по другую сторону от меня, о том, сколько у меня братьев и сестер, где живут мои родители, как называются сериалы, в которых я снимаюсь. Когда я не болтала с ним, я наблюдала за двумя маленькими милыми девочками – моими новыми племянницами. Им обеим не исполнилось еще и пяти лет, и с ними я могла разговаривать свободно, не переживая о том, что я использовала неверную форму глагола или артикль мужского рода там, где следовало применить артикль женского.

Передавая хлеб, никто из нас не упоминал прошедшие годы. Не было ни каких-то пышных извинений, ни выражения сожалений о потерянном времени. Мы просто ужинали и двигались вперед, словно только начав наши взаимоотношения с этого момента.

Я ела пасту с местными каперсами и простым томатным соусом, который радовал мое чувство вкуса как ничто другое. Я смаковала капонату с баклажанами и артишоки, обжаренные на гриле, посыпанные сверху листочками свежей мяты. Я выпила эспрессо после ужина по настоянию его отца, несмотря на то что недавно убедилась – бессонница после такого позднего кофе мне гарантирована. Я с готовностью устранила все препятствия, которые могли бы возникнуть между мной и этим пробным сеансом сицилийского сближения. Я даже преодолела свою неприязнь к зерновому алкоголю, сделав глоток грушевой граппы. Мне хотелось, чтобы всем вокруг было легко. Я понимала, что никогда не стану одной из них, но могу быть такой женой, которая поддерживает своего мужа, если он пытается поменять отношения с близкими ему людьми. Это я доказала. И это заставило меня тихо торжествовать, даже быть оптимистичной. Мы сделали это.

Уже в Лос-Анджелесе я вытащила из своего чемодана пирожное. Пирожное из Полицци, которое мы провезли через три континента. Пино сказал нам, что это пирожное – сухое и может храниться в упаковке вне холодильника до десяти дней. Он заверил нас, что, как только оно окажется в Лос-Анджелесе, в руках Винсента, он поймет, что с ним делать. Что-то о том, что его нужно полить ликером или что оно похоже на рождественское панфорте или на американский фруктовый пирог, – ничего из этого я не пробовала и не особо стремилась. Поэтому Саро стал хранителем пирожного, поскольку я хотела уклониться от излишних трудностей во время посадки на поезд в Фесе. Я запихнула его в самый дальний угол шкафа нашего гостиничного номера в Марракеше. В моем представлении, шансов попасть на земли Соединенных Штатов у этого пирожного просто не было. Равно как и шансов на то, что знаменитый Винсент Скьявелли когда-нибудь решит съесть десерт, предложенный ему абсолютно незнакомыми людьми.

Мы только-только успели пройти таможенный контроль после посадки в Лос-Анджелесе, как Саро спросил меня:

– Так как ты собираешься связаться с Винсентом?

Он произнес это с оттенком вызова, словно он справился со своей частью задачи, а теперь настал мой черед.

Я выждала пару дней, а затем позвонила своему агенту, чтобы узнать про агента Винсента Скьявелли, пересказав сложную и запутанную историю о пирожном и связи с Сицилией.

Спустя тридцать минут я раскрыла рот от удивления, когда Винсент Скьявелли позвонил напрямую нам домой. А еще через два часа сам актер стоял в нашей однокомнатной квартире – фигура ростом выше 180 сантиметров, в очках с круглыми линзами и позолоченной оправой и льняном пиджаке пастельного цвета.

– Это изумительно, у меня сегодня вечером как раз ужин. А из этого получится восхитительный десерт. – Он был в восторге, сияя от недоверчивой радости при мысли о том, что сможет разделить вкус горячо любимой земли своих предков с самыми близкими друзьями. И о том, что какие-то незнакомцы нашли время, чтобы привезти ему пирожное.

Мы немного поболтали о том, откуда именно на Сицилии был родом Саро, как долго он живет в Штатах, как получилось, что у нас оказалось пирожное, и почему Пино решил отдать его нам. Я не упоминала, что я тоже актриса, – в мире Пино это означало, что естественным образом мы с Винсентом коллеги и должны были знать друг друга. Через пятнадцать минут я сделала фотографию Саро, Скьявелли и пирожного прямо перед тем, как Винсент не спеша спустился по нашей лестнице и вернулся обратно в свою жизнь.

Мы с Саро пересказывали эту историю годами. Он пользовался ею как доказательством целеустремленности и упорства своей нации. Использовал ее как способ проучить американцев, показать им, что значит оставаться собой, когда ты находишься сразу между двух культур и называешь домом две страны. Каждый раз, рассказывая ее, он назначал главным героем не себя, а «Пирожное Скьявелли». Это пирожное было соединяющей нитью, которая привела голливудскую звезду в дом иммигранта. Так Саро видел эту историю. Я же разглядела в ней символ того, как Сицилия смогла мне показать, что дом – это место, которое мы носим в своем сердце.

История, которую он редко рассказывал, была о его отце, семейной вражде и нашем изгнании. Ее было труднее рассказывать, потому что ее тяжелее было прожить. И даже спустя годы восстановленная связь с его родителями оставалась такой же хрупкой и уязвимой, как пергамент вблизи огня. Когда мы в конце концов приехали в дом, где прошло детство Саро, на время отпуска, потом на свадьбу одного из членов семьи, а позже – на первое причастие, я спала под крышей Крос и Джузеппе в качестве гостя, стремясь как можно меньше разговаривать, быть незаметной, прятать лицо за книгой, пока не закончится поездка. Я уважала родителей Саро за те изменения, которые они пожелали сделать в себе. Многие люди так никогда и не достигают этого за всю свою жизнь. Но, по правде сказать, я не тешила себя надеждой близости с ними. Все, на что я надеялась, – деликатное примирение и цивилизованное взаимное уважение. Я могла теперь ожидать, что семья сочтет нужным оповестить меня в случае, если кому-то станет нехорошо или кто-то заболеет. Я и не подозревала, что именно мы окажемся теми, кто принесет зловещие новости.

Вулканический песок

Через две недели этого месячного путешествия на Сицилию, нашего первого путешествия без Саро, я с Зоэлой села на паром и совершила четырехчасовую поездку к Стромболи – вулканическому острову и самой дальней точке Сицилийского архипелага. Я отчаянно хотела покинуть Алиминусу. Почти постоянные напоминания о Саро – в доме Нонны, на городской площади, в баре при заказе эспрессо – стали головокружительными. Пребывание в городе вызывало двойной стресс, попеременно то залечивая раны, то вызывая волны боли и грусти. Несколько дней на побережье и поездка к отдаленной группке крошечных островов казались как раз тем, что могло удовлетворить мою тягу к путешествиям и подарить нам с Зоэлой время за пределами маленького городка.

Я догадывалась, что Нонне также нужно было немного времени, чтобы побыть в одиночестве. Мы втроем уже приноровились к ежедневной рутине, состоящей из обильной еды, продолжительного сна и ранних вечеров, которые мы проводили на скамейке перед ее домом, возвращаясь к нашей утрате. На кухне за чашкой кофе мы с Нонной беседовали. Я наблюдала, как она сушила свежий орегано, собранный в саду, потом просеивала его вручную через то же самое пластиковое сито, которым она пользовалась еще со времен учебы Саро на бакалавриате во Флоренции. Лето было спелым, полным воспоминаний и вкусов. И единственное время, когда мы находились порознь, – когда Нонна уходила на полуденную службу в церковь.

Очередь из туристов, садившихся на лодку, выстроилась в два ряда. Я взяла Зоэлу за руку, когда мы пересекали пристань.

– Солнышко, мы будем сидеть внутри, в каюте, а не на палубе. Ветер слишком сильный, а поездка к вулкану очень долгая.

– А можно мне посмотреть фильм? – спросила она, взявшись за лямки своего рюкзака в точности так, как я ее учила.

– Нет, это не как в самолете, здесь на борту нет фильмов. Ты можешь почитать или, что еще лучше, попробуй вздремнуть у меня на коленях.

Прошла половина нашего времени на Сицилии, а режим ее сна толком так и не установился. Акклиматизация оказалась просто сокрушающей. Со смерти Саро мы спали вместе в одной кровати. И в доме Нонны ничего не поменялось. Зоэла нуждалась в этом. Мне тоже это было нужно. Ночью она всем телом прижималась ко мне. Может быть, ей было страшно, что если она передвинется на противоположную сторону кровати, то потеряет меня, я умру во сне, как и ее папа. Поэтому она ложилась поближе. А ее маленькое тело давало мне чувство опоры. Я держалась за нее во время этих ночей так же, как она держалась за меня. Мы проверяли наличие друг друга. Поэтому заставить ее поспать на лодке означало, что она будет менее капризной, когда мы доберемся, и, возможно, у меня будет время тоже закрыть глаза.

Когда мы заняли свои места, я ощутила, что это был важный первый шаг – проверка моей способности вернуться ко мне прежней, к моей приключенческой части, к личности, которая так много путешествовала до рака и ухода за больным. Существовала ли она еще? Могла ли я пробудить прежнюю себя? Вместе с Саро я успела увидеть практически каждый уголок Сицилии, но были некоторые места, особенные места, куда мы стремились, но так и не смогли попасть из-за его болезни. Я была на Стромболи двадцать лет назад в качестве одинокой студентки, но не с Саро.

Я сказала себе, что в своей новой жизни я буду тем человеком, который покажет Зоэле мир. Я должна была ей показать, что мы по-прежнему способны найти зерна радости или восторга среди горя. Я еще не знала тогда, что это правда, но я хотела проверить, была ли реальна эта мысль. Стромболи казался символичным, гигантским первым шагом. Но едва мы оказались на пароме, двигатели провернулись и привели в движение подводные винты, как я осознала, что просчиталась.

Моя тревога ворвалась в меня, словно мясницкий нож, разрубающий куриную кость. Пять минут из почти четырехчасовой поездки, и я оказалась пронзенной страхом, что что-то может пойти не так, обеспокоенной, что я теперь была одна с Зоэлой в открытом море без мобильной связи до тех пор, пока мы не пристанем к берегу. К тому же у меня не было четких планов относительно того, что мы будем делать, когда приедем. Я никогда не путешествовала с ней вот так в одиночку. В ее рюкзачке лежал конверт с информацией об экстренных контактах, которую я напечатала еще в Лос-Анджелесе. Там были копии наших паспортов обеих национальностей, если вдруг мы потеряем друг друга или что-то случится со мной. Даже если разверзнется ад, я хотела, чтобы люди знали, кто ее семья, с кем контактировать, и о том, что эта маленькая девочка с хвостиками и коричневой кожей не одна в этом мире. Я часами просиживала в интернете в поисках советов одиноким родителям, как путешествовать с детьми за границу. Оттуда я узнала, что, находясь в другой стране, родители, чья фамилия отличается от фамилии ребенка, как и у меня, могут столкнуться с трудностями. Мне нужен был какой-то документ, который объединял бы нас, согласовывал бы наши разные фамилии на бумаге юридически. Поэтому в довесок к фотографии, изображавшей нас двоих вместе, в списке экстренных контактов я написала свою фамилию через дефис, изменив ее на двойную «Лок-Гулло». А ниже напечатала жирным шрифтом «PADRE MORTO, 2012 – ОТЕЦ УМЕР, 2012».

Я не хотела передавать все свои страхи Зоэле, и потому, когда она уснула у меня на коленях, я прошептала ей на ушко:

– Милая, мы собираемся забраться на вулкан и посмотреть на лаву.

Затем я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на геологических чудесах Стромболи, воспоминаниях о расплавленной земле, о море и ветре и матери-земле, которая выкашливала наружу свое внутреннее ядро. Масштаб вулкана и его постоянство на фоне человеческой хрупкости поразили меня. Было нечто первобытное в нем, в том, как его живучесть контрастировала с моим горем. Остров был магнитом для вдов, искателей приключений, любопытных созданий вроде меня. Или так мне хотелось думать.

Гладя Зоэлу по голове, я рисовала в воображении радостные картины: как мы счастливо взбираемся на вулкан, проводим день на черном песке пляжа, наблюдая, как лава разливается на фоне закатного солнца и бледно-голубого неба. Я фантазировала о том, как мы вдвоем трансформируемся, отправившись в паломничество к местам, где человечество умудрилось мирно сосуществовать с непостоянством жизни. Люди Стромболи жили у подножия активного вулкана, черт побери. И хотя он не причинял вреда уже сотни лет, в экстренной ситуации отсюда будет не так просто выбраться. Тем не менее эти люди проживали свою жизнь с этим неотвратимым пониманием, принимая толпы туристов в сезон, а потом живя в уединении на протяжении месяцев. Сама суть этого места была и соблазнительной, и неприятной. Я попыталась убаюкать себя мерным гудением лодочных двигателей.

Но моя тревога была сильнее моих размышлений о природе. Она переросла в бесформенную амебу, присосавшись ко всем возможным сценариям Судного дня – от затонувшей лодки до Зоэлы, которую начнет тошнить от морской болезни, я потеряю сознание из-за жары или мою кредитку «Американ Экспресс», и мне придется мыть посуду в местном ресторане, чтобы оплатить обратные билеты на паром, идущий в Чефалу. Внезапно мне захотелось вернуться обратно на землю, обратно в Алиминусу, в безопасный дом Нонны. И тут меня осенило: пришло осознание того, кем могла быть эта овдовевшая я. Я была либо наивной, либо своенравной, а то и все вместе взятое. Чем я вообще была одержима, делая такое? Мне уже было не двадцать лет, у меня не было партнера, на которого я могла положиться. И я взяла с собой в длительное путешествие без дополнительной компании взрослых маленького ребенка. Не было свободной пары рук. Я внезапно сильно забеспокоилась, что мы находились очень далеко от кухни Нонны и от общества. Мы были окружены людьми, которые нас не знали, и находились в таком месте, где инстинктивно не чувствовали себя защищенными. Где благополучие Зоэлы зависело не только лишь от меня. Если что-нибудь случится – болезнь, несчастный случай, потеря документов, – в Алиминусе в моем распоряжении был город, чтобы оказать помощь. И там у меня определенно была возможность развлечь Зоэлу время от времени, побаловать ее мороженым, если она вдруг впадала в уныние, и даже понести ее на руках, если она устанет. Я сделала огромный рискованный шаг и запаниковала, едва мои ноги оторвались от твердой поверхности. Запаниковала так сильно, что подняла голову Зоэлы со своих коленей, залезла в сумку и выпила ативан.

Немецкие и французские семьи сидели вокруг нас в лодке вместе с молодыми итальянскими парочками, желающими посильнее загореть, лежа на черном вулканическом песке. Мы с Зоэлой находились среди кучки американцев, по большей части подростков-старшеклассников с засаленными волосами и в мятых шортах, которые они достали из рюкзаков, чтобы путешествовать по Европе. Мы были единственными цветными людьми.

В открытом море, в лодке, полной незнакомцев, я стала предельно внимательной к тому, насколько беззащитны мы с Зоэлой, – к несовершенству структуры нашей жизни и невозможности справиться с любой дополнительной трудностью. Я посильнее прижала ее к себе и мысленно отправила молитву к небесам.

Первое, что я заметила, когда мы добрались до Стромболи, – порт. Его сильно отстроили по сравнению с тем, что я видела двадцать лет назад. А следующим я увидела Рокко, мою однодневную интрижку, только постаревшую на два десятилетия. Его было несложно пропустить. Он расположился около портового бара. И все его признаки были на месте – «Веспа», та же фигура, то же лицо, только все немного изношенное. Я глупо хихикнула. Саро, ты издеваешься надо мной с небес.

Увидеть в порту Рокко, приветствующего туристов, было словно посмотреть в зазеркалье, на нахальную параллельную вселенную. И в этой вселенной двадцатиоднолетняя я сделала другой выбор. Я выбрала Рокко, свой однодневный роман, и эта полуночная возня на черном песке пляжа превратилась в жизнь, где я разносила туристам пиво в летний сезон и гладила его белье в межсезонье. Рокко был трехмерной, бронзовой от солнца, предостерегающей сказкой. Подходящей под любое романтическое клише: милые девочки, всегда влюбляющиеся в недоступных плохих парней; итальянские жиголо, выслеживающие, словно на охоте, американских студенток, – мы были и тем и другим. Только он определенно там и остался. Один взгляд на него – и я крепче обняла Зоэлу.

Я хотела предупредить ее, что мужчины, сидящие на «Веспах», – словно мороженое, которое выглядит фисташковым, а на вкус – как анчоусы. Но я решила, что это разговор для другого раза, далеко в будущем.

Вместо этого я удивилась чувству, которое заползло в меня едва различимым, неуловимым ощущением несправедливости. Как так вышло, что этот мужчина все еще был здесь спустя двадцать лет? Вся жизнь прошла для меня с захватывающей дух любовью, браком, ребенком и смертью. Так много кардинальных перемен. А он все еще стоял здесь, такой же неподвижный и постоянный, как вулкан позади него. Я почувствовала укол смутного негодования в животе, глядя на Рокко. Он был больным местом, наглядной разграничительной линией моей жизни до появления Саро и моей жизни после. Его присутствие еще больше подчеркивало отсутствие Саро.

Я глубоко вздохнула, постаравшись расслабиться и отнестись к этому проще. Ладно, Вселенная, я поняла. Ты очень изобретательна.

А затем я устремилась вдоль пристани, держа за руку Зоэлу, подальше от возможного зрительного контакта с Рокко. И через несколько шагов внезапно воодушевилась, ощутив себя внутренне увереннее. Я так далеко привезла свою дочь. Я сделала это. Одна. Мои прежние сомнения растаяли, и я почувствовала себя сильной. Словно, может быть, только может быть, я смогу сориентироваться в трудностях моей новой жизни и не потеряться. Или в крайнем случае мы с Зоэлой могли бы побыть на острове вдали от дома и вернуться обратно. А может, это во мне заговорил ативан.

Я сжала ее ладошку и указала вперед, на вершину вулкана:

– Милая, это действующий вулкан. Первый, который ты видишь в своей жизни.

Она вскользь взглянула на него и повернулась ко мне:

– А как долго мы еще будем здесь, мамочка? Я проголодалась.

Ну разумеется, у детей есть свои приоритеты, в которые не входят вулканы и воспоминания о романах на одну ночь.

Я пообещала пиццу и мороженое, магические слова, способные поменять настроение любого адекватного человека. Затем мы отправились в город по узкой улице, ведущей вверх, которую я помнила еще с прошлых лет. Я знала, что по дороге нам попадутся места, где мы сможем поесть, благодаря небольшому количеству туристов, которые шли в том же направлении. Если ничего больше не случится, то нам хотя бы предстоял отличный обед на острове. Теперь, когда мы оказались здесь, мне было уже не так важно, что весь поход я затеяла из-за вулкана. Поход, по крайней мере тот, который я совершала внутри себя по территориям утрат, уже начался.

Через полчаса мы расположились в ресторане, восседающем на предгорье вулкана, с головокружительным видом на Средиземное море. Зоэла заказала spaghetti alle vongole – пасту с мидиями, свежей петрушкой и хлопьями красного перца. Когда мне было семь лет, во время поездок в Восточный Техас я ела консервированные венские сосиски и пила «Tang»[46] литрами. Она была дочерью своего отца во всей своей кулинарной изысканности.

Блюда с морепродуктами были тем, от чего я ее предостерегала. Все, что я могла себе представить, это как моллюски вызовут у нее несварение и затем последующую катастрофу по дороге домой. Но она хотела их. И Саро, я уверена, сказал бы: «Да, давай, попробуй. Наслаждайся». Я не гордилась тем, что становилась матерью, больше знакомой со словом «нет», чем с «да». Поэтому подбодрила ее, когда она решила заказать пасту.

– Только, может, ты не станешь есть все мидии? Только несколько, – посоветовала я.

Быстрый взгляд на меню в кожаном переплете – и я знала, что хочу: pasta con pesto all siciliana. Что делает это блюдо сногсшибательным – так это два нюанса, которыми оно отличается от своего жалкого подобия, соуса песто, который можно найти в любом американском супермаркете. На Сицилии повар использует миндаль вместо кедровых орехов и добавляет переспевшие томаты. Миндаль придает соусу крепкую структуру и плотную консистенцию, а томаты добавляют розовый оттенок и фруктовую кислотность. Само блюдо оформляется в ярких землистых тонах с ароматной смесью базилика и томатов.

Мы с Зоэлой ели в молчании – мы приспособились к этому после смерти Саро. Когда случается что-то такой величины, болтовня за столом кажется банальной. Даже семилетнему ребенку. К тому же, судя по моему опыту, двое взрослых – это всегда лучше, чем один, особенно если дело касается попыток разговорить ребенка возрастом меньше десяти лет. Саро без малейших усилий находил подходы к вечно изменяющимся интересам Зоэлы. А мне в тот день казалось, что я исчерпала все свои возможности для разговора. Поэтому я пила местное белое вино из небольшого кувшинчика в четверть литра – подходящий объем, чтобы пережить обед и не потерять способности здраво мыслить.

Зоэла достала из своего рюкзачка фигурки из набора «Мой маленький пони» и выстроила их на столе в один ряд, словно они были нашими гостями. В другой жизни я сказала бы ей: «Никаких игрушек на столе». Но мы находились в той жизни, где найти моменты радости было сродни обнаружению выигрышного лотерейного билета на пустой парковке. Ты принимаешь их и не задаешь никаких вопросов.

– Как насчет тоста за Баббо? – спросила я через несколько минут. Все книги о скорби и детях предлагают разговаривать о тех, кого мы любим, но потеряли, упоминать о них в повседневных разговорах.

– А это обязательно?

– Нет, я полагаю, нет. Я просто думала о нем.

– На самом деле я не очень хочу тост за него. – Она сложила пустые раковины от моллюсков вдоль края своей тарелки. – Я просто хочу знать, почему он умер.

Некоторые дети спрашивают «Почему небо синее?» или «Почему мой язык не достает до моего носа?». А это было «почему» моей дочери.

– Солнышко, он был болен, очень болен, долгое время. Что знаю я – это то, что он боролся, чтобы жить так долго, насколько это возможно, потому что он хотел быть здесь, рядом с тобой.

– Что ж, мне не нравится любить его. Это больно. – Она не отводила взгляда от ракушек.

– Я знаю. Ты будешь это чувствовать долгое время. Так мне говорят люди.

Она передвинула пони, одетого в фиолетовую фетровую шляпу с широкими полями, из-за чего пони выглядел так, будто присутствовал на свадьбе в Виндзорском дворце. Потом она сказала:

– Ну, я просто по нему скучаю. Поэтому мне бы хотелось, чтобы я не любила его.

Она уже говорила это раньше. Еще она говорила, что хочет умереть, чтобы быть вместе с ним. Говорила, что хочет, чтобы я умерла вместо него. Она говорила много всего того, что тяжело слышать, а еще тяжелее – пережить. Такие вещи, по утверждению психотерапевтов и книг, были абсолютно нормальными. Когда приходили такие моменты, когда горе становилось слишком большим и угрожало завалить весь дом, мы часто отправлялись во двор за нашим домом и ложились там на траву, распростершись телами по земле. На одеяле, глядя на звезды, я говорила ей, чтобы она отдала им свою боль. Они примут ее. Я говорила ей, что она может рассказать им все. Она может плакать, может кричать, может проклинать. Делать так, как она чувствует. Часто она произносила только одно: «Баббо, ты не должен был меня оставлять».

Сейчас же, сидя за столиком, угнездившимся на подножии вулкана, я сказала ей:

– Отсутствие любви к нему только заставит тебя чувствовать другую боль. Так много боли как раз потому, что так много любви внутри. И он любит тебя всегда, и навсегда.

– Ладно, тогда я собираюсь перестать его любить, – сказала она с сочувствием, уверенная в превосходстве своей силы над чувством любви. В ее глазах образовались слезы. Но она продолжала: – А то, что я нахожусь здесь, заставляет меня скучать по нему, и мне это не нравится.

Я почувствовала тошноту, пребывая на твердой земле.

– Находишься здесь, на Стромболи? Или на Сицилии вообще?

– И то и то.

Она озвучила то, что тревожило меня. Что я оказалась матерью, стремившейся ковыряться в открытых ранах, которые не могла исцелить.

Рядом появился официант и долил нам воды. Я начала заказывать еще вина, а потом поняла, что в моем графине на четверть литра оставалось еще немного. Я должна была принять эту новость с настолько трезвой головой, насколько позволял этот ферментированный виноград. Несколько секунд я наблюдала за тем, как худой черноволосый официант подходил к другим гостям, сидящим за остальными столиками, – семьям, которые по-настоящему были в отпуске. Мамам и папам с детками-ангелочками и подростками с лохматыми головами. Людям веселым и пропитанным солнцем. Людям, которыми я, Саро и Зоэла отчасти были, могли быть, могли стать, если бы не il destino – судьба.

– Пирожочек, перестать любить твоего папу возможно не более, чем остановить солнце и луну. Его любовь – это часть тебя.

Она посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом, пронзая меня своими глубокими карими глазами. Так, словно ей не нравились мои слова, я, этот разговор, ее жизнь. Затем отвела взгляд в сторону и вниз, уставившись на стайку бродячих кошек, которые собрались на глиняной крыше дома под нами. Она едва заметно пожала плечами, а потом спросила:

– Можно, я возьму еще одну мидию?

Черт, да ешь их все.

Остаток дня прошел без приключений, мы бродили от сувенирных магазинов к ларькам с мороженым и обратно. Зоэла захотела фигурку дельфина, высеченную из черного вулканического камня, который был здесь повсюду. Это был туристический китч, но я была счастлива ей угодить. Мы снова прошли мимо Рокко по краю толпы в порту. Он стоял, залитый солнцем, в слишком обтягивающих шортах, забалтывая туристов. Мне стало жаль парочку блондинок двадцати с чем-то лет в топах-бикини, с которыми он разговаривал.

«Возвращайтесь на лодку, девочки, – хотелось мне сказать. – Поверьте, он не стоит даже песка, на котором вы оставляете свои следы».

На закате мы с Зоэлой забрались обратно на паром. Когда он вышел в открытое море, капитан пустил судно холостым ходом, вдоль янтарного неба, окрашенного заходящим солнцем. Стоя на переполненной людьми палубе, мы наблюдали за извержением вулкана. Раскаленный жидкий камень, внутреннее ядро земли, бил фонтаном в небо со всем своим сиянием. Дрейф в открытых водах и наблюдение за тем, как земля выкашливает свои расплавленные внутренности, отсылая их в небо, раскрыли мое сердце так же широко, как и в день, когда родилась Зоэла. Вероятно, это было самое зрелищное впечатление от природы из всех, что мне довелось увидеть. Я застала землю в процессе созидания, став свидетелем геологической истории. Я крепко держала Зоэлу и прижимала к себе Саро в медальоне на шее. Я чувствовала, что он с нами, свидетель жизни своей жены и дочери здесь и сейчас. Мы были своего рода выжившими. Мы хранили свой собственный секрет жизни и того, что имеет в ней наибольшее значение.

И этот секрет, это глубочайшее понимание постоянства природы и противоположной ей неустойчивости человечества были тем, что, как я надеялась, поможет нам в итоге вернуть наше равновесие.

После того как солнце село и мы снова поплыли, Зоэла заснула у меня на руках. Я смотрела в иллюминатор нижней палубы на черное море, подсвеченное только лишь волнистой полоской лунного света. И хотя было невозможно разглядеть что-либо, я продолжала смотреть. В темноте я видела осколок луны, танцующий на воде. Это была наглядная метафора того самого момента моей жизни – фрагмента света и тьмы. Я надеялась, что следующий мой путь будет освещен так же, как луна освещала эти волны.

Горький миндаль

– La lingua va dove manca il dente. – Язык идет туда, где зуб отсутствует, – сказала мне Нонна, когда мы сидели и разговаривали на кухне перед ее полуденной молитвой в церкви.

Мы с Зоэлой через неделю возвращались в Лос-Анджелес, и Нонна рассказывала мне историю из своего детства про мальчика, которому нравилась девочка, которую не одобряли его родители. Однажды он увел девочку без сопровождения в поле за городом. Они провели там день, в старом стойле для мулов, и вечером он вернул ее родителям. На Сицилии времен детства Нонны это приравнивалось к побегу. И означало, что пара должна пожениться, поскольку целомудрие девочки теперь было под вопросом. Начнутся слухи и сплетни.

Когда парень вернулся домой, его разгневанные родители заперли дверь, чтобы он не вошел. Они выкинули через окно его одежду и подожгли ее. Он больше никогда не возвращался домой. А семья девочки не позволила ему жениться на ней. Он был обречен на жизнь в одиночестве. И так жил до тех пор, пока не умер. Нонна, рассказывая эту историю о несчастной любви, варианты которой существовали в любом маленьком городке Сицилии, подвела итоги этой пословицей про язык и отсутствующий зуб.

Я была заинтригована ее пересказом. Смыслов у рассказа было множество, а звучащий от Нонны, в свете нашей личной истории, он, бесспорно, приобретал огромную значимость. Нам удалось избежать участи той семьи, поднявшись над жизнями, которые разыгрывались, словно роли в сицилийской пьесе о морали. Мы преодолели отчужденность, не было одежды, сожженной на улице. Место, где мы находились в тот день, больше всего соответствовало части истории про мальчика, который провел свою жизнь, гоняясь за тем, что он потерял: семьей, девушкой, своей честью. Она рассказывала мне, что в течение жизни мы повторно возвращаемся к пустым местам. Это было ее понимание горя. Мы всегда пытаемся примирить наши воспоминания с реальностью. Зуб был метафорой для всех пропавших вещей, которые мы потеряли в этой жизни.

Пересказ историй, в частности старых историй и сказок из жизни Сицилии, был особенной связью между Саро и его мамой. Им нравилось повторно навещать сицилийскую историю через устные традиции. И сейчас она делилась похожим моментом со мной. И хотя мне пришлось просить ее говорить помедленнее, повторять некоторые слова на диалекте, переводить отдельные предложения на итальянский, она хотела это сделать. Я не была ее сыном, но я могла ее слушать. Это давало нам способ заполнить молчание, которое мы учились преодолевать. Нонна любила делиться мудростью в контексте старых притч. Я догадывалась, что невысказанная мудрость этой истории также состояла в прощании и жизни с чувством утраты. Через неделю нам предстояло попрощаться друг с другом. И приближающийся отъезд занимал большую часть моих мыслей. Ранее в тот день она спросила, начала ли я уже собирать чемоданы. Для американки типа меня это могло показаться чрезмерным, но каждое лето она заставляла нас собирать вещи так, чтобы они были полностью готовы за два дня до отъезда.

– Подумай, что ты хотела бы оставить здесь, – сказала Нонна. Эта фраза осталась висеть в воздухе.

За три недели, проведенные в ее доме, я начала чувствовать новую связь с ней, сформированную благодаря нашим общим обстоятельствам и любовью к Саро. Я стала более привычной к нашим периодам молчания. Я уважала то, как она говорила мне не плакать, если нахлынули эмоции: «Se cominici tu, non posso fermare. – Если ты начнешь, то я уже не остановлюсь никогда». Она повторила это несколько раз за время моего пребывания в гостях. Она не отрицала моих чувств, но также доводила до моего сведения, что для нее это тяжело. Она старалась, как могла. Я догадывалась, что она предпочитала плакать одна, один раз я это заметила, когда она перебирала четки.

Я была ничем не лучше, часто плача по ночам после того, как Зоэла заснет. Прощания никогда не давались мне легко. Но мысль о том, что мы с Зоэлой вернемся в Лос-Анджелес, в пустой дом, к рутине коммерческих прослушиваний и ужинов в одиночестве, была почти парализующей, несмотря на то что я готова была вернуться обратно в свою постель, готова увидеть своих друзей и семью. Все-таки я покидала одно из наиболее мирных и живописных мест из всех, что я знала, и отказывалась от определенной близости к Саро, которая могла быть только среди этих людей, только в присутствии его матери, в ее доме, за ее столом. Эта неописуемая близость была переполнена чувством утраты, но также была и успокаивающей. Часть меня не хотела следующего дня, часть меня хотела остаться здесь навсегда. Это была некая дуальность, понять смысл которой не представлялось возможным. Я постоянно вспоминала слова о Сицилии и Лос-Анджелесе, написанные Винсентом Скьявелли: «Это странная головоломка. Когда я на Сицилии, я хочу вернуться в Лос-Анджелес. Когда я в Лос-Анджелесе, я тоскую по Сицилии».

Вопрос о том, вернемся ли мы к Нонне следующим летом, оставался невысказанным – по большей части из-за того, что у меня еще не было определенного ответа на него. Следующее лето казалось таким далеким. Предстояло оценить финансовые возможности, провести рефинансирование ипотеки, ходить на прослушивания и окончательно подвести итоги – смогу ли я еще раз встретиться лицом к лицу с сезоном, заполненным таким количеством горько-сладких для меня и Зоэлы воспоминаний. Кто знает, где я окажусь через год? Должно быть, Нонна тоже задавалась вопросом, вернемся ли мы еще, после того как прах Саро похоронен. Разумеется, это была наша маленькая семейная традиция, но она лучше других знала, как вдовство способно изменить рассуждения человека и его планы на жизнь. Также она знала, мне кажется, что хотя между нами была крепкая нить, которая связывала нас, мы не были в полной мере близки. И решение о том, захочу ли я сюда вернуться, будет всецело зависеть от меня.

У нас с Нонной не было общего языка, на котором мы могли бы поделиться всем этим друг с другом. Поэтому мы просто не разговаривали о таких вещах. Вместо этого у нас было наше время, проведенное вместе, особенно на ее кухне, в том месте, где оживал весь дом три раза в день.

Она встала со своего стула и подтянула нейлоновые чулки, собравшиеся на ее коленях. Затем выключила огонь и накрыла кастрюлю тушеных томатов несоответствующей крышкой. Помидоры были собраны ранее в тот же день кем-то из соседей. К обеду они уже доспели сами по себе, их кожица начала лопаться, и они стали превращаться в насыщенный сок и свежую мякоть, которые должны были стать частью сегодняшнего ужина.

– Требуется время, чтобы все правильно соединилось, – сказала она, адресуя это томатному соусу. Я начала ценить тот факт, что в ее мире ничто не подгонялось спешкой – любовь, горе, радость, даже кастрюля на плите.

Зоэла играла наверху с Розой Марией, или «Розалией», как любила называть себя девочка. Она была внучкой Джиакомы, которая жила в конце Виа Грамши. На год старше Зоэлы, Розалия была легкой на подъем и приветливой. Девочки познакомились, когда Зоэле было то ли четыре, то ли пять лет, и с тех пор каждое лето они играли вместе. Она была в восторге от девочки, до такой степени непохожей на нее саму, – американка, темнокожая, говорит на двух языках и с мамой, готовой всегда открыть свою сумочку и щедро тратить евро на мороженое в баре на площади. Они были не разлей вода. Они ждали друг друга под дверями домов их бабушек. Зоэла рассказала Розалии, в домах каких женщин, живущих на Виа Грамши, можно получить конфеты. Их дружба была такой же прочной, как и раствор между каменными блоками фасада церкви.

Наверху они строили башни из покрывал, исполняли разные роли, играя большими кусками пазлов с животными и одноногой Барби. Они общались между собой, словно близнецы, на языке, который знали лишь они, – частично итальянском, частично сицилийском и частично английском. Они нашли способ устранить эту языковую пропасть. Когда я пришла их проведать, Зоэла сказала мне, чтобы я ушла. Ей нравилось превращать второй этаж дома Нонны в свои игровые владения каждый день, когда солнце начинало садиться, а город оживал после сиесты. А когда Нонна уходила помолиться, Зоэла повадилась спускаться вниз с Розалией, чтобы стащить итальянскую версию пирожных «Твинки», которые Нонна держала в буфете.

Два дня спустя я встретила фермера, идя через весь город на почту, чтобы отправить открытку. Он выгружал миндаль перед своим домом, вытаскивая его из своего грузовика и складывая в кучу на узком тротуаре с такой скоростью, что мне пришлось посмотреть на него дважды. Он был возраста Нонны. Лицо одновременно и древнее, и моложавое; сеточки морщин разбегались от его ярких голубых глаз, которые с легкостью могли принадлежать звезде кинофильмов, родись он в другом месте. Я не могла поверить тому, с какой ловкостью он поднимал свой урожай, учитывая, что его ноги были искривлены артритом.

– Signora, prendane un sacchetto. – Миссис, возьмите мешочек, – он жестом подозвал меня к себе. – Portine alla Croce. – Отнесите его Крос. – Затем он велел мне сказать ей, что это от ее кузена. И прежде чем я успела ответить, он исчез в своем доме и вернулся с полным мешком, чтобы я забрала его домой.

До этой прогулки мне в руки никогда не попадал мягкий зеленый миндаль, нежный и мясистый, со сладким послевкусием. Он рос на деревьях повсюду вокруг города. Летом он свисал с веток, зеленеющий, с мягкой скорлупкой. Миндаль был съедобным подарком для тех, кто собирался заняться работами по il raccolto – уборке урожая. Сицилийцы обычно употребляют его в качестве перекуса как самостоятельное блюдо или едят после ужина вместе с фруктами. Но он давал мне большой мешок уже высушенного миндаля, потому что, как он объяснил, ему нужно было освободить место для зеленого, который он принесет домой в течение следующих нескольких дней.

Я взяла мешок и поблагодарила его.

Было крайне необдуманным шагом нести три килограмма миндаля через весь город. На полпути вверх по последнему подъему перед домом Нонны моя спина начала мне отказывать. Когда я раздвинула занавески, чтобы войти в ее дом, она недоверчиво затрясла головой, наблюдая за тем, как мешок упал на кухонный стол с глухим стуком.

– Che cos’e? – Это что? – она уже открывала мешок, чтобы проинспектировать.

– Sono mandorle. – Миндаль. – Я понимала, что только что добавила ей работы по хозяйству в это определенно скучное утро.

– Dove le hai trovate? Ma sei pazza? – Где ты его нашла? Ты что, сумасшедшая? – Ее тон опровергал тот факт, что на самом деле ей нравилось, когда люди дарили мне подарки, чтобы я отнесла их ей. Это было признаком уважения и внимания. Даже если это значило, что ей предстоит больше работы.

– Мне нужен собственный мул для прогулок по городу, – саркастически заметила я, наблюдая, как она схватила мешок и поволокла его к своему «погребу» – прохладному месту под лестницей, где она держала оливковое масло, годовой запас томатного соуса домашней заготовки, банки с капонатой и артишоками и связки чеснока, подвешенные на веревке. Еще в самые жаркие дни лета в обед она там спала.

На следующее утро я проснулась оттого, что Нонна непрерывно стучит во дворе за дверью. Выглянув в двери балкона на втором этаже, я увидела, как ветер хлопает свежевыстиранными простынями, висящими на веревке. Я собрала волосы на затылке, влезла в льняное платье и спустилась вниз. Я обнаружила ее сидящей на перевернутом вверх дном деревянном ящике с киянкой в руке – она разбивала миндальную скорлупу, а у ее ног образовалось целое покрывало из осколков.

– Я могу помочь? – спросила я.

– Ты только ударишь себя по пальцу. – Ее голос был не тихим и не громким. Он был таким потому, что я отвлекла ее от каких-то мыслей. Я сразу же поняла, что она хочет побыть одна. – Я оставила тебе на плите свежесваренный кофе. – Она произнесла это, даже не посмотрев вверх на меня.

Я понаблюдала за ее работой еще несколько секунд. Непрерывная, монотонная. Чистить, отделять, раскалывать, работать – так она предупреждала жизненные проблемы, молиться – так она излагала эти проблемы Богу.

И прямо перед тем, как я повернулась, чтобы пойти зажечь огонь под туркой, она обратилась ко мне:

– Если ты хочешь забрать их, мне надо начать сейчас, нет? – Она говорила про миндальные орехи.

Я сразу же поняла, что занимало ее мысли: наш предстоящий отъезд. Он был и у меня в голове, когда я пила свой кофе, слушая звук разбивающихся скорлупок.

Пришел торговец – Нонна продолжала свою работу. Ее кузина Эмануэла прошаркала вниз по улице, чтобы забрать хлеб. Нонна продолжала колотить молотком. Эмануэла вернулась, и я забрала у нее хлеб. Нонна все колола орехи. Я положила буханки возле плиты, рядом с тушеными артишоками и кастрюлькой, стоявшей на слабом огне, в которой тихонько булькали кусочки цукини в бульоне из мяты и базилика.

Затем я вышла наружу навстречу утреннему ветру. Я достала из-под скамейки кирпич и положила его на каменную дорожку. Затем взяла вторую киянку, которая все это время лежала рядом с Нонной, и принялась бить миндальную скорлупу.

– Они восхитительны. Вот. – Она вручила мне орех, вынутый только что из сердцевины разбитой скорлупы.

Он был божественным, его вкус – нежным, с деликатным намеком на сладость. Мякоть ореха была какой-то структурно-твердой, но вместе с тем мягкой и приятно-упругой. Когда орехи оставляют без присмотра и они высыхают, они становятся даже лучше, более крепкими. Этот сицилийский миндаль был совсем не похож на орехи в пластиковых упаковках весом в шесть унций, которые продавались на заправках в Соединенных Штатах. Они были исключительным актом великодушия природы. Они напомнили мне, что вещи могут быть нежными или жесткими – в зависимости от условий и ухода, преднамеренного или нет.

Я потянулась еще за одним.

– Non quella. E amara. – Не этот. Он горький, – сказала она мне. – Нет ничего хуже, чем горький миндаль.

Amaro – горький – одна из разновидностей вкусов, которые находятся в эпицентре сицилийской культуры и кухни. Это вкус, который можно найти в диких лесных зарослях. Его дистиллят добавляется в ликеры. Amaro сближал сицилийцев нехваткой естественной сладости, они вплотную подбирались к вкраплениям ее глубины. На кухне сицилийцы соединяли вкус amaro, горькое, с чем-нибудь dolce, сладким, наделяя контрастные вкусы жизнью, создавая сцену для действия их обоих, бок о бок. Сицилийцы понимали, что горечь – это неотъемлемый вкус и в еде, и в жизни. Она придала индивидуальности сицилийской кухне. Без горечи нет сладости. И поэзия острова говорит нам о том, что то же самое справедливо и для сердца сицилийца.

Нонна указала мне на влагу внутри скорлупы, которую я только что расколола:

– Когда слишком много дождей, такое может случиться. – Внутри оболочки я увидела немного плесени и гнили. – Что угодно, если этого слишком много, может все разрушить. Даже если это вода.

Было очевидно, что она говорит о миндальных орехах так же, как ранее рассуждала о зубе. Но я не могла отделаться от ощущения, что еще она рассуждала о чем-то намного большем. Мы обе, стоя на твердой земле, тонули – в печали, которая, казалось, будет длиться вечно. Одного взгляда на Нонну было достаточно, чтобы понять: она знает, жизнь может быть горькой – так же, как радость и любовь. Она потеряла своего мужа и своего единственного сына. Она чувствовала во рту вкус горького миндаля. И она хотела, чтобы я избежала того же.

Я работала, а ветер подгонял, толкая меня в спину. Ласковый и молчаливый, этот ветер имел стойкий характер в городе с таким же стойким характером. Он заставлял шторы хлопать, ставни – закрываться. Влажные носки, развешанные на веревке для сушки белья, лупили по каменным стенам, потому что так им приказывал ветер. Он носил крики петухов над головами и вокруг колокольной башни, оставляя едва слышное эхо на хранение покрытым почками оливковым деревьям, которые росли в садах на окраине города.

Я понимала, что через четыре дня этот же ветер унесет меня прочь с острова.

* * *

Забраться в оливковую рощу оказалось несложно. Я нашла отверстие за большим лавровым кустом, где уровень земли был ниже, и я без труда смогла отогнуть ржавую колючую проволоку. Я присела на корточки возле побега фенхеля, сгруппировалась и переместила свое тело внутрь семейного сада, заработав лишь небольшие царапины на ногах и несколько колючек, прицепившихся к моим брюкам. Маленькие комочки земли попали мне в туфли, а щиколотки вымазались в пыли, за что мне, вероятно, предстояло объясниться позже. Но я была внутри.

Выпрямившись, я увидела, что на многих деревьях висят крошечные плоды, зеленые оливки-детеныши, размером не больше маленькой виноградины. Саро рассказывал мне, что когда они имеют такой оттенок зеленого с желтым отливом, это значит, что до созревания им еще месяцы. Линия черных муравьев торопливо бежала по диагонали по сучковатому стволу ближайшего дерева. Их шествие казалось безотлагательным. Земля под деревом, да и на всей площади рощи выглядела недавно убранной. Это упрощало попадание в намеченную точку; я могла идти, не беспокоясь о змеях или глубоких норах, которые в другой ситуации были бы спрятаны порослью тумминии высотой до колена – древней разновидностью пшеницы, которая каждый год прорастает повсюду после того, как ветер разбрасывает ее семена.

Я зашла глубже в рощу, осторожно пробираясь по уходящему вниз холму, чтобы не упасть. Дойдя до центра, я встала перед деревом, под которым собиралась развеять прах Саро. Послеполуденный бриз, пришедший со стороны Средиземного моря, освежил меня и придал смелости.

Дерево, которое я выбрала, не было самым старым или самым большим. Просто оно оказалось единственным на том месте, с которого открывался наиболее четкий вид на манящее, повсюду присутствующее голубое море, единственное, у которго я смогла бы присесть – я чувствовала, что меня одолевают эмоции.

Мои руки немного тряслись, когда я доставала маленькую деревянную шкатулочку из кармана и открывала ее. Я вытащила прозрачный пластиковый пакетик, предназначенный для маленьких ювелирных украшений, и открыла застежку. Если бы я более тщательно все продумала, у меня бы была заготовлена молитва, посвященная памяти и готовая для прочтения. Но все пошло не так. Пребывание на этом святом месте природы было единственной формой молитвы, подходящей для предания Саро земной тверди.

Прах покинул пакетик легко, падая мягко и медленно на землю. Я наблюдала, как он исчезает в сероватой грязи. А потом последние, почти неразличимые частички унесло ветром.

Он вернулся, вернулся навсегда к почве своего детства, стал свободным между морем и горами.

Когда я наконец встала, моя рубашка была покрыта пятнами пота и каплями слез. Цикады не прекращали стрекотность. Они были сицилийской симфонией. Вдалеке внизу зажурчал тракторный двигатель. Жизнь на Сицилии продолжалась.

Часть третья. Второе лето

Casa quantu stai e tirrinu quantu viri.

Дом настолько, насколько тебе нужно, и земля, насколько хватает глаз.

Сицилийская пословица

Реликвии

За два дня до первой годовщины со смерти Саро я почувствовала себя дурно, стоя на заднем дворе седьмого съемочного павильона студии «Парамаунт» в Голливуде, – на меня внезапно накатила волна горя. Мне предстояло пройти прослушивание для сцены допроса в полиции, для пилотного проекта телевидения. И я едва могла оставаться собранной.

Прошло пятьдесят две среды с тех пор, как Саро умер. Достаточно сред, чтобы Зоэла стала выше, чтобы у нее стало меньше молочных зубов. Достаточно сред для того, чтобы она продолжала меня спрашивать снова и снова: «Почему Баббо умер?» – и, получая мои ответы, так ими и не удовлетвориться. Достаточно сред, чтобы увидеть, как с нашего столетнего дома осыпалось еще немного краски, достаточно сред, чтобы увидеть, как жилое здание по соседству опустело и снова заполнилось жильцами. Я видела среды, по которым я не могла встать с кровати, и среды, по которым я не могла заснуть, – такие утомительные и обездоленные, что мне приходилось просить других людей отвезти мою дочь в школу, забрать продукты из магазина, постоять возле моего обеденного стола и помочь мне сложить одежду.

Я сложила пятьдесят две среды, одну поверх другой, в стопку, в основании которой было заложено утро той среды, которое изменило все. В то время я горевала по-партизански: скрытый траур подальше от публики с использованием любых тактик, которые для этого требовались. Более того, у меня была невысказанная вера в то, что, если я просто пройду через это и не позволю всему развалиться, к концу первого года все станет значительно легче. Этого не произошло, и я чувствовала себя одураченной.

Вместо этого я начала думать о своем горе как о персонаже в моей жизни, о чем-то, что я должна узнать получше, попытаться с ним ужиться, подружиться, потому что оно было больше, чем все, что я знала когда-либо. Оно тянуло меня вниз и иногда толкало вперед. В тот день я не была уверена относительно того, на какие действия оно способно.

Когда я шла через площадку к офису кастинга, я прорепетировала у себя в голове еще раз строчки: «Я нашла тело», затем: «Преступник не мог предположить, что это произойдет». Далее по сценарию: «Я не уверена, что хочу оставаться на этой работе». В этой последней строчке находилась исключительная, персональная правда. Прошел год, а я по-прежнему чувствовала себя не подходящей для работы вдовой.

Я взглянула вверх на нависающую над именитой голливудской площадкой водонапорную башню. Я любила студию «Парамаунт». Она была домом для моих первых телесериалов, и я никогда не уставала от ее архитектуры в итальянском стиле и стиле ар-деко. Но водонапорная башня придавала ей налет провинциального городка. Первый раз, когда мне довелось поехать на машине на студийную площадку, я использовала водонапорную башню в качестве ориентира, чтобы найти потом обратную дорогу к своему автомобилю. Она была украшена логотипом «Парамаунт» – горным пиком, окруженным звездами. Направляясь на прослушивание, я размышляла, на что это похоже – стоять на вершине горы. Забраться так высоко и суметь встать над всем этим, над облаками и туманами. Я размышляла о том, на что был бы похож перерыв в этой тяжелой работе – скорбеть.

Мимо меня проехал гольф-кар с ассистентом сериала «Морская полиция: Лос-Анджелес», разговаривающим по гарнитуре; посыльный бросил свой велосипед под пальмой, перед тем как исчезнуть в буфете. На секунду я задумалась: может, тоже зайти внутрь и взять эспрессо? А затем зазвонил мой телефон. Это была мама.

– Ты приземлилась? – спросила я. Она должна была прибыть в тот день из Хьюстона. Мой отец и Обри тоже приезжали в город, чтобы помочь с организацией первой годовщины. Я планировала собрать у себя дома друзей. Никто не хотел, чтобы я или Зоэла остались одни. Никто из нас.

– Что я могу взять в магазине? – спросила она. – Я хотела позвонить сейчас – вдруг ты потом будешь занята Зоэлой.

Она знала, что обычно по вечерам я не отвечаю на звонки. Окончание дня по-прежнему было для нас непредсказуемым. Некоторые дни были все еще тяжелыми, особенно с приближением годовщины. Зоэла снова вернулась спать в свою постель, но нам потребовалось много времени для переходного периода, чтобы она могла почувствовать себя в безопасности и достаточно защищенной, чтобы засыпать. Затем я сама заваливалась в кровать, изнуренная выполнением родительских обязанностей в одиночку и горем одновременно. Часто я лежала без сна. Когда мне наконец удавалось заснуть, меня посещал повторяющийся сон о том, как мы с Саро занимаемся на пляже любовью, как это было в Греции и на Эльбе. В этом сне были дюны из песка вокруг тента на пляже, где мы ежедневно встречались, чтобы завернуть друг друга в свои объятия. Он проникал в меня, и я вскрикивала, а затем выглядывала и видела приближающиеся волны. Я понимала, что наше убежище вот-вот будет смыто. Вместе с нами. И во сне я говорила: «Скорей, скорей, давай это сделаем». А затем просыпалась в тишине.

– Я не знаю, мам. Мы можем подумать об этом завтра? Я вообще-то иду сейчас на прослушивание.

– Супер, ни пуха тебе. – Хотя она управляла многомиллионным бизнесом, она обожала тот факт, что я сделала карьеру в искусстве, и всегда была в восторге, когда я ходила на прослушивания. – Ты справишься на отлично. Я куплю цветы. Ты их заслуживаешь.

Десять минут спустя я расположилась в комнате ожидания, полной других актеров. Еще через пять минут я стояла перед камерой. Очередные пять минут – и все закончилось.

Когда я вернулась домой с прослушивания, солнце светило через окно кухни золотым светом, купая столетние половицы в сиянии, глядя на которое я подумала о карамели, выложенной полосками. Я прислушивалась к раздутой тишине, опустившейся на мой дом. Я пока еще не смогла привыкнуть к ней. Иногда она бывала оглушающей. Эта тишина, казалось, бьется в окна и гремит сковородками. Зоэла была в школе, но я позвала ее по имени, а затем и Саро, чтобы вынырнуть из звука небытия. Потом я притворилась, что Саро зовет меня из другой комнаты, перебрасываясь ничего не значащими репликами туда и обратно. Это была игра, в которую я играла, чтобы заполнить пустоту, физическую и эмоциональную. И все равно в этот день их имена выпадали из моего рта прямо на пол со стуком. Только тишина отзывалась эхом в ответ.

Через два часа я смогу забрать Зоэлу из школы. Она наполнит дом вибрациями мультфильмов, настольных игр и игр с куклами и музыкой фортепиано. Она недавно написала рассказ, в котором маленькая девочка потеряла свою маму, потому что мама ушла «странствовать» в поисках отца девочки, который умер.

В этом году она отметила свой первый день рождения без своего папы. Она часто спрашивала меня: «Кто обо мне позаботится, если ты умрешь?» Этот вопрос протыкал наши разговоры у стоматолога, в самолетах, когда она клала голову на свою подушку.

– Я в порядке, я здорова, я здесь, с тобой. Я собираюсь быть здесь и увидеть, как ты состаришься. – Мой ответ превратился в мантру.

– Но ты не знаешь этого наверняка. – В восемь лет она уже знала о ловушках жизни.

– Ты права. Никто из нас не знает, когда мы умрем. Но что имеет значение, так это то, что мы живы сейчас. И я здесь, с тобой, сейчас. Прямо сейчас. – Это была одна из вещей, которым учили меня психотерапевты и книги, – что говорить, чтобы успокоить ее тревогу.

После выполненной работы тяжесть дня начала накатываться на меня, и я неожиданно оказалась бесцельной и рассеянной. Мне нужен был свежий воздух.

Поэтому я вышла наружу, в сад Саро, где росли бобы фава. Это место в моем доме снимало тяжесть с моего сердца. Воскрешение, обновление, средство к существованию – обещания этих бобов.

Стоя перед центральным фонтаном, я вспомнила, как этот сад создавался в январе годами ранее. К той весне Саро восстановился после операции и снова был на химиотерапии, когда я наконец попробовала pasta con fave, которую он приготовил прямо из собранных в саду бобов. Было что-то в этом первом блюде из его сада. Он нашел способ трансформировать отчаяние, страх и озабоченность в нечто прекрасное. Я буквально расплакалась, попробовав первую ложку. И после этого я поклялась сажать бобы все последующие годы. Когда заканчивался сезон, мы высушивали две пригоршни бобов, и они становились нашими семенами на следующий год. Такой порядок соблюдался пять лет подряд.

Даже в первый год, последовавший за его смертью, я снова посадила бобы поздним январским днем, на годовщину того дня, когда мы сбежали в Нью-Йорк. Я осмотрела плоды в саду: было больше двух килограммов бобов, готовых к сбору. Саро учил меня, как визуально оценивать урожай. Я хотела приготовить его любимое весеннее блюдо, purea di fave con crostini, на сорок друзей, которые должны были прийти, чтобы помочь мне отметить годовщину его ухода. Через два дня мы собирались отпраздновать его жизнь и поднять бокалы за тот факт, что я и Зоэла как-то преодолели самый тяжелый год в нашей жизни. Я перестала быть сиделкой, с ее непрерывной сортировкой пожаров и их тушением, только для того, чтобы этот хаос уступил место меланхолии скорбящей жены. Я хотела выразить признательность этой трансформации, тому, что я училась выживать. Я хотела сделать это правильно. Поэтому я начала отщипывать бобовые стручки от стеблей.

Собирая их, я чувствовала благодарность к тем, кого эти бобы накормят. Если друзья – это семья, которую ты выбираешь, то я выбрала лучшую семью на этой планете. Они – мой клан. Каждый из них пришел в мою жизнь посредством какой-то случайной встречи – первый курс колледжа, первый день в новом коллективе, поиски туфель в песочнице детского сада, принадлежавших нашим босоногим карапузам, Саро, представившийся родителям других межрасовых детей в парке со словами: «Мой ребенок выглядит как ваш ребенок, мы должны познакомиться». Мой клан образовался из всех жизненных путей, возрастов, интересов и профессий – художник по мозаике, адвокат, преподаватель, терапевт, инвестиционный банкир, актер, писатель, водитель лимузина, мультипликационный художник. Связующая нить между всеми нами – принципиальное стремление идти рука об руку, друг рядом с другом в самые неспокойные и болезненные моменты. Они мне достались по счастливой случайности, а остались – по собственному желанию. Я хотела, чтобы они попробовали сицилийские бобы. Бобы, которые я выращивала всю зиму в ожидании этого дня. Я хотела собрать свою команду, чтобы они знали: их любовь и забота в предшествующие двенадцать месяцев были единственной причиной, по которой я стояла прямо.

Поскольку для меня это было первый раз, когда в моем доме предстояло находиться такому большому количеству людей, я стремилась в буквальном смысле воскресить кое-что – традицию, которая была у нас с Саро, открывать двери своего дома друзьям с добрыми намерениями и действительно хорошей едой. Он всегда был магнитом, притягивавшим людей к нашему дому. Его компания, его еда, его хаотические рассказы про свое детство на Сицилии, где учитель однажды заставил учеников идти домой через весь город с надписью «Я – осел», приколотой к спине, потому что они не слушались на уроке. Друзья обожали эти истории, описывающие времена и места, словно кадры из «Нового кинотеатра “Парадизо”».

После его смерти я боялась, что наши друзья перестанут приходить, потому что я была не такой, как он. У меня не было его добродушия, «заходи в любое время», правила открытых дверей. Я была более жесткой, женщиной, которая полагается на составление четких планов, доводя это до патологии. Но я надеялась, что, организуя этот прием, я смогу вернуть в какой-то степени дух дружелюбия Саро и дом, полный людей, которые едят, проливают вино на стол и смеются, вспоминая прошлые годы.

Я вернулась обратно в дом и высыпала гору из свежих бобов, собранных в саду, на кухонный остров, собравшись приготовить его любимое весеннее блюдо, но я не могла вспомнить рецепт. Я помнила шаги по очистке и варке. Но остальное было расплывчатым. Мне нужно приготовить из бобов пюре с частью той воды, в которой они варились, или мне нужно сварить бульон? Добавлять чеснок или шалот? Чеснок, наверное, подумала я. Перец? Сколько оливкового масла? Подойдет ли вместо него сливочное?

Когда появлялись такие сомнения, был только один человек, которого я могла спросить. Нонна.

– Как дела в городе? – Она была единственным человеком, с которым я регулярно общалась на итальянском, помимо советов по приготовлению еды. Наши разговоры трижды в неделю поддерживали в какой-то мере мое свободное владение языком, нить с моей прежней жизнью. Так мы оставались на связи и в курсе того, что происходило у каждой из нас в жизни без присутствия Саро. Он разговаривал с матерью после смерти отца каждый день. Казалось естественным, что мы с ней сберегли традицию после того, как Саро умер. Это сделало нас ближе.

– Да как обычно. Я не очень часто выхожу из дома. Нет толку от того, что я выношу на улицу свою грусть, – сказала она, отвечая мне наполовину на итальянском, наполовину на диалекте. – Но я пойду на службу в день годовщины.

Ежемесячная служба, во время которой зачитывалось имя Саро, была ее способом подсчета времени. Я не могла сообразить, как сказать ей, что у нас дома состоится встреча в его честь, чтобы отпраздновать его жизнь. «Празднование» казалось ошибочным словом, чтобы использовать его в разговоре с женщиной, для которой не существовало подобных культурных ритуалов. У меня было много таких моментов с ней, когда я волновалась, что что-либо из мной сказанного потеряется при переводе. Это было еще одним проявлением того, как смерть Саро продолжала сказываться. Он бы знал, что именно сказать, он знал все нюансы и тонкости своей культуры: что исключить, что приукрасить, о чем рассказать в деталях. В его отсутствие я была восприимчивой к тому, как мое знание языка или неправильное его использование могут создать неловкость или причинить боль.

– К нам с Зоэлой придут люди. Моя семья приехала в город. Мы почтим Саро. – Я остановилась на итальянском слове «почтить», разговаривая с ней по телефону. – И я готовлю бобы фава, собранные в саду.

Она знала о бобах – семейной реликвии, передаваемой из поколения в поколение на Сицилии и которую мы выращивали каждый год. Она становилась счастливой при мысли о том, что они растут где-то в иностранных землях, обеспечивают нам пропитание за тысячи километров от нее. Она дала мне советы о том, как сохранить кремообразную текстуру бобов, когда из них будет сделано пюре. Потом мы поговорили про Зоэлу и ее школу. Она узнавала у меня, по-прежнему ли Зоэла спрашивает про Саро. И прямо перед тем, как мы почти распрощались, она меня удивила:

– Вы приедете на Сицилию этим летом?

– Да, мы будем там, – ответила я прежде, чем мой мозг успел сформировать ответ. Рефлексивность моего ответа меня поразила. – Я думаю, нам это пойдет на пользу, – услышала я себя со стороны.

Я повесила трубку и посмотрела на бобовую кучку. Реликвии некоторых людей – это драгоценности. У меня были бобы.

Через два дня я направила свою энергию на создание похожего на алтарь памятного стола в комнате на первом этаже, где Саро ушел годом ранее. Мы с Зоэлой зажгли свечи по периметру комнаты. Я включила его любимую музыку, разложила его любимые книги. Вокруг статуи Будды мы уложили четки. Затем я открыла раздвижные двери и произнесла молитву. Часом позже, один за другим, друзья и семья начали заполнять дом. Я приглашала каждого, кто пришел, пройтись по комнате, если они захотят, и оставить послание для Саро. Они могли это сделать молча или вслух или написать это в книге памяти.

Двор снаружи за домом был заполнен людьми, все были заняты разговорами о Саро, жизни, текущих событиях и еде. Бил фонтан, и запах жасмина разливался в воздухе. В этот день весеннее небо Лос-Анджелеса было ярким и милостивым.

Когда день начал приближаться к мягким сумеркам, мы вошли внутрь. Примерно тридцать человек собралось в гостиной вокруг камина, фортепиано и большого панорамного окна, выходившего на сад Саро.

– Спасибо всем вам за то, что вы сегодня здесь. Саро был бы очень доволен тем, что мы все собрались. И нам его очень не хватает. Я знаю, если бы он сейчас был с нами, у него была бы какая-нибудь история, чтобы ее рассказать. Но сегодня я приветствую любого, кто хочет поделиться историей о нем.

Зоэла сидела у меня на коленях, когда комната наполнилась жизнью историй о его дружбе, странностях, политических тирадах, мягком нраве, гостеприимстве и еде. И конечно, люди говорили о его любви. Ко мне, к Зоэле. Несколько наших друзей-музыкантов взяли его гитары, и импровизированный джем-сейшн завладел домом. Звуки фортепиано, бонго, акустической и бас-гитары наполнили воздух. Я чувствовала себя в этот момент самой живой за весь прошедший год.

Когда все разошлись, далеко после девяти часов вечера, я была уставшей, но все еще в приятных чувствах от такого количества любви. Убирая остатки еды, я заметила, что немного пюре из бобов осталось в холодильнике. Я подумала о своей беседе с Нонной несколькими днями ранее, о том, как я волновалась, что сказать, а чего лучше не говорить. Я обязала себя увидеться с ней опять. Будет еще одно лето. И точно так же, как я выясняла, как выращивать и готовить бобы самостоятельно, мне все еще предстояло выяснить так много – о жизни, о том, что значит быть родителем, о близости с его семьей, с которой необходимо было сохранить связь, несмотря на различия между культурами, географию и необъятную скорбь.

За столом

– Знаешь, ты не обязана это делать. Люди иногда уходят, – сказала Джули, когда мы сидели в «Иви» на улице Робертсон.

Это было через три месяца после того, как у Саро диагностировали рак мягких тканей, который метастазировал в его кость, и он находился на середине прохождения циклов изнурительной химиотерапии, сроки окончания которых были неизвестны. Джули была моим учителем актерского мастерства, подругой и наставником. Еще более значимым был тот факт, что ее муж умер, когда ей едва исполнилось тридцать, оставив ее воспитывать сына в одиночестве. Она знала все о выдержке, несчастьях и максимальном извлечении пользы из того, с чем ты имеешь дело. Также она столкнулась лицом к лицу с собственной смертельно опасной болезнью.

– Это может быть слишком, совсем не тем, на что ты подписывалась, – продолжала она, глядя мне прямо в глаза.

Буквально за два дня до этого мы с Саро пережили худший момент нашего брака. Мы обнимали друг друга, лежа в постели, после исключительно трудной недели химиотерапии. Его иммунная система вырабатывала так мало белых кровяных телец, что мы практически могли каждому дать имя. Ситуация была отчаянной. Поэтому я поцеловала его, когда мы лежали, и провела рукой вдоль его груди.

Он убрал мою руку и произнес:

– Я думаю, ты должна завести себе любовника.

– Что? – Он никогда не говорил ничего подобного. Я почувствовала, как комната поплыла. – Нет, это исключено. Нет, Саро. Я люблю тебя, и только тебя. Мы в этом всем вместе.

У нас не было секса уже на протяжении нескольких месяцев. Он был слишком болен, слишком слаб, его тошнило. Никто из нас не говорил об этом прямо. Мы просто обнимали друг друга каждую ночь, а затем поворачивались и погружались в тот сон, в который могли.

– Я не буду заводить любовника. Ты – мой любовник. Точка.

– Я просто не хочу, чтобы ты слишком сильно страдала. У тебя есть потребности, и я не могу их удовлетворить.

– Если ты еще хоть что-то скажешь, я убью тебя. Прекрати. Не говори этого. У нас все в порядке. – Я положила руку обратно на его грудь и снова поцеловала. – У нас все будет в порядке.

Потом я отвернулась от него с собственным пониманием того, что мы на новой психологической территории. Это касалось не просто борьбы за его жизнь, часть этого требовала борьбы за наш брак.

Я только что поделилась этим с Джули. Я думала, она меня подбодрит, скажет что-то, чтобы облегчить момент, поднять мне настроение. Я никак не ожидала, что она предложит мне бросить его.

– О чем ты говоришь? – спросила я, странное чувство поползло вверх по моей шее, но прежде, чем я успела распознать его, появилось другое – злость. Я оттолкнула от себя тарелку и оглядела помещение, полное шумных известных тусовщиков, которыми знаменито «Иви». Предложение обсудить рак Саро и бросить его было абсурдным. Внезапно я почувствовала усталость. Этот ланч был полной противоположностью легкого и беззаботного девичьего времяпрепровождения, которое она предложила, убеждая меня в том, что мне нужен момент легкомыслия после месяцев напряженного ухода за больным.

– Я серьезно. Уход – это один из вариантов, – продолжала она непоколебимо. Она даже налила себе еще чаю.

– Нет, это невозможно. – Я бы ни за что не оставила Саро. Она что, не понимала этого?

– Тогда, – произнесла она медленно, – ты должна это выбрать. И я имею в виду по-настоящему выбрать.

Она откусила еще кусочек, сделала глоток своего «Эрл Грея» и откинулась назад. Она добилась от меня ответа, как и собиралась. Потом она продолжила:

– Делай все, что в твоих силах, и держи свое сердце открытым. Стой лицом к лицу с неизвестностью. И ему – неважно, насколько плохо все будет, – придется делать то же самое. Если вы в это ввязываетесь – то ввязываетесь вместе.

Я уходила из «Иви» в тот день с пониманием, что мой брак может стать крепче, чем любой из нас мог себе представить. Или мы могли стать чужими друг другу, борясь с общим врагом. Что мне придется выбрать путь заботы о членах семьи. Но что важнее, я впервые осознала, что то, против чего мы боремся, вынуждает меня показать себя Саро в таком свете, в котором мне быть еще никогда не доводилось. Этот разговор с Джули дал мне понимание, что настала моя очередь быть тем человеком, который сможет стоять под дождем часами, открыто и непоколебимо, быть готовой и доступной для этого мужчины и принять все, что грядет.

Много курсов химиотерапии, три больничных стационара, затем тяжелая операция – а Саро так и не сказал своим родителям про свой диагноз.

– Я хочу сначала посмотреть, как пройдет полное лечение, – сказал он мне сразу, в течение пары дней после постановки диагноза. – Я хочу дождаться результатов. И не хочу их тревожить. Это убьет мою мать.

Он не желал слышать беспокойство в голосе своей матери за полмира от нас, в то время как сам едва был способен контролировать свою собственную жизнь. Я понимала, но все же это досаждало мне. Я своим родителям сказала сразу же, я на них могла положиться. Они подбадривали Саро, даже предлагали помогать финансово, с тех пор как он перестал работать и стоимость его лечения стала просто ошеломляющей. Мне не нравилось скрывать такую информацию от его семьи. У нас наконец-то наладилось открытое общение с его родителями. И не говорить им выглядело предательством, вопиющей нехваткой близости. Но у него были на то свои причины. Главной среди них было то, что если они не могут ничего сделать, находясь так далеко, то не стоит и беспокоить их – для них это будет слишком тяжело. Он хотел подождать. Поэтому мне пришлось дать Саро обещание ничего им не говорить, обещание, которое вынуждало меня замечать, сколько раздоров способен был вызвать рак. Мы вернулись обратно к утаиванию фактов от сицилийцев.

Однако когда приблизилось Рождество, Саро прошел уже более четырех курсов химиотерапии и замену коленного сустава на протез вместо ампутации ноги до бедра, как мы боялись. Он по-прежнему передвигался на костылях. Нас уведомили о том, что его бедренная и большая берцовая кости вокруг протеза будут заживать в течение месяцев и еще месяцы пройдут, прежде чем он снова сможет самостоятельно ходить. В это время я помогала ему перемещаться, и он проходил физиотерапию дома, пока мы ждали восстановления его иммунной системы, чтобы начать после Нового года новый курс химиотерапии. Он выбрал это время, чтобы наконец-то сказать своим родителям, что у него диагностировали рак.

– Il cancro non c’ e piu. Sto molto meglio. – Рак ушел. Мне намного лучше, – сказал он в наиболее реальном и честном разговоре из всех, которые были у него с родителями в течение предыдущих месяцев.

Я слышала, как дрожит его голос, пока он отвечал на шквал вопросов своих отца и матери, которые находились у телефона вдвоем. Его мать произносила «Розарио, Розарио!» с такой жалостью в голосе, что я даже испугалась и почувствовала, как меня затошнило. Меня снова одолели сомнения. Я сразу же поняла, почему именно он выжидал момент, чтобы им сказать. Невозможно было бы преодолеть все прошедшие месяцы, дополнительно взвалив на себя ответственность за то, чтобы успокаивать их отчаяние.

Саро расплакался, повесив трубку. Я оставила его в одиночестве. Мы научились чему-то новому в нашем супружестве – когда оставлять друг друга в одиночестве, чтобы предоставить больше пространства другому, и когда становиться ближе друг к другу. Прошло пять месяцев его ежедневного пребывания дома, без работы, с моей заботой обо всех аспектах его нужд и потребностей параллельно с ведением домашнего хозяйства. Мы находились рядом 24 часа 7 дней в неделю, в окопах. Мы сформировали новую линию взаимодействия, которая включала в себя также его возможность плакать в одиночестве.

Через день после того, как он сообщил новости своим родителям, позвонила Франка, чтобы сказать, что родители приедут в Лос-Анджелес, чтобы навестить Саро на Рождество. Она забронировала им билеты по их просьбе. Сказала, что билеты выйдут самыми дешевыми, если они останутся здесь на месяц. Никто не обсудил это с нами. Выглядело так, что мать, пропустившая свадьбу своего сына, не упустит возможности находиться рядом, когда у него рак. Мысль о том, что я проживу месяц рядом со своими свекром и свекровью в Лос-Анджелесе, заставила меня похолодеть. Когда я попыталась сказать Саро, что это может оказаться слишком длительным, слишком тяжелым и напряженным, он ответил:

– Темби, позволь им сделать это. Они хотят помочь. Я не знаю, правильно ли это для нас, но мы ничего не можем сделать в этой ситуации. – Лежа в постели, он перевернулся на другую сторону, лицом к окну. – К тому же я не знаю, когда снова смогу их увидеть.

Его родители были на борту самолета две недели спустя. С момента нашей первой встречи пять лет назад я едва ли виделась с ними раз в год, очень непродолжительное время. Мы взаимодействовали таким же образом, каким обычно взаимодействуют дальние родственники на принятых в таких случаях встречах: обмен любезностями и объятиями, улыбки друг другу в течение дня и совместные приемы пищи без малейшего намека на душевность. Я приняла то, что никогда не смогу сблизиться с его родителями. Даже элементарно присутствовать в жизни друг друга было достаточно большим препятствием, чтобы преодолеть его за всю жизнь. Я никогда не могла себе представить, что они приедут в Лос-Анджелес, посмотрят лично на то, как мы живем. Рак все изменил.

Утром в день их прибытия я подготавливала дом, пока Саро отдыхал, все еще слишком больной, чтобы делать многое. Но не слишком больной, чтобы скрывать свою тревогу или держаться в стороне от указывания мне, что именно должно быть сделано.

– Ты была в магазине? – прокричал он мне со своего места отдыха – нашей кровати, окруженной книгами и двумя выпусками «la Repubblica», его итальянской газеты, которые занимали его.

– Да, – ответила я из комнаты для гостей, находившейся через весь коридор, где я заправляла постель и развешивала для них свежие полотенца.

– Ты купила утюг?

– Что? Утюг? Зачем? Я не глажу вещи, – сказала я, направляясь к двери в нашу спальню, чтобы убедиться, что правильно его услышала, и взглянуть на мужа, который считал, что нашему дому неожиданно срочно потребовался утюг.

– Да, утюг. Моей матери нужно будет гладить.

– Серьезно, Саро, ты хочешь, чтобы я пошла и купила утюг в дополнение ко всему прочему? Серьезно?

– Темби, ей понадобится что-то делать в доме. Она не умеет водить машину, она не знает английского, поэтому не сможет смотреть телевизор. Она захочет делать какую-то работу по дому, чтобы как-то провести время. Она захочет гладить.

Да ради бога, подумала я.

– Ладно, Саро, после того как я закончу убирать и заберу твои рецепты на противорвотные лекарства, я поеду мимо магазина с бытовой техникой, чтобы купить утюг. Это должен быть утюг какой-то определенной марки? – спросила я, проявив свое недовольство во всей красе.

– Не будь такой. Ты же знаешь, что я сделал бы это, если бы мог. Но я не могу даже выбраться из этой чертовой кровати без твоей помощи. Я всего лишь хочу, чтобы все прошло как можно проще. О них придется позаботиться. Я хочу, чтобы это время прошло гладко.

Я понимала, что он прав, и тоже желала ему спокойствия и легкости. Он заслуживал этого. Он заслужил время со своими родителями, потому что его жизнь висела на волоске.

Мы забрали их в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. Мать Саро здоровалась с ним со слезами, отец поцеловал его в обе щеки. Они видели своего сына в первый раз после химиотерапии и хирургической операции. Перемены в его внешнем виде их потрясли.

Когда мы ехали через Вест-Сайд, мимо центра города, в Голливуд к нашему дому, они разглядывали огни города, нескончаемые потоки машин, различные архитектурные стили и повсеместно распространенные билборды с изображением кумира Лос-Анджелеса – Анджелины. Городской пейзаж был огромен. Мама Саро на заднем сиденье прижимала к себе свою сумочку.

– Ma dov’e il centro? – Но где же центр? – спросил отец Саро, выглядывая в пассажирское окно.

– Здесь нет такого, – ответила я на итальянском. – Это децентрализованный американский город. – Я не знала, знаком ли он с тем, что это значит, какую-то часть меня это не волновало.

– Здесь много маленьких районов, соседствующих друг с другом, – сказал Саро на диалекте, с легкостью сгладив мою грубость.

Я услышала, как вздохнула на заднем сиденье мама Саро. Она была заметно расстроена. Это все было для нее невероятно новым: путешествие, город, обстоятельства. Ее тревога за Саро была колоссальной.

Через сорок пять минут мы подъехали к нашему дому. Я повернулась к Саро:

– Покажи им дорогу.

Затем я осталась сидеть в машине одна. Мне требовалось время, чтобы осмыслить все происходящее. В тишине автомобиля на меня накатили слезы. Я плакала из-за того, что была перегружена и измучена тем, что от меня требовала делать эта жизнь. Тем, что любовь требовала от меня большего, чем я была способна выдержать. Провести месяц с родителями супруга тогда, когда наши с Саро отношения были настолько хрупкими, казалось, находилось далеко за пределами того, на что я соглашалась изначально. Я хотела убежать, я хотела вернуть свою жизнь обратно. Вместо этого я вытерла свое лицо, глубоко вздохнула и открыла дверь машины.

Когда я вошла внутрь, чтобы присоединиться к семье Гулло, первое, что я увидела, – Крос и Джузеппе, блуждающих по нашему дому: они трогали перила на лестнице, открывали наш холодильник, разглядывали фонтан в атриуме. Джузеппе похлопал по сделанным из медной трубы перилам, которые вели наверх. Затем он засунул свою голову в сушилку. Крос сняла свои туфли и погрузила ступни в чулках в ковер.

К тому моменту, как я провела их на второй этаж в спальню для гостей, стало очевидно, что они гордились. Не потому, что дом был исключительно большим или каким-то роскошным. Не имело значения, что у кроватей до сих пор не было перил, а наши прикроватные тумбочки – из «ИКЕА». Это был дом их сына, нечто, что он смог создать самостоятельно как иммигрант в стране, которую лично они считали ошеломляющей и негостеприимной.

Когда я предложила им отдохнуть после более чем двадцати часов путешествия, они отказались.

– Abbiamo portato da mangiare. – Мы привезли продукты, – сказали они в один голос. – Нам нужно их распаковать.

Буквально через несколько минут два из трех их чемоданов были открыты в коридоре на втором этаже, и они начали спорить о том, что приготовить на ужин из тех свежих продуктов, которые они привезли.

Затем Джузеппе снял свой самодельный пояс для денег – старую майку, которую Крос обшила муслином и расшила тесьмой. Мне было видно пачку евро внутри, достаточную для того, чтобы прожить здесь месяц. Эти деньги были результатом многих лет сбора урожая, многих лет экономии. Он обращался с этим поясом бережно, положил его осторожно на пол, чтобы можно было спокойно распаковать нетронутые продукты. Затем мы спустились вниз, где нас ждал Саро, все еще неспособный подняться по лестнице без посторонней помощи.

– Passami il cibo! – Передай мне продукты! – прокричал он матери.

Крос вручила ему через перила баклажаны, зимние испанские артишоки, плетеную связку чеснока и луковицы артишока для посадки; за ними последовали: бутылки с томатным соусом, канистра с оливковым маслом объемом в два галлона, банки с маринованными сердцевинами артишока, маленькая головка сыра, сушеный орегано, пластиковые контейнеры, в которых были ромашки, все еще на стебельках, связанные в пучок.

В этот момент я узнала о них две вещи. Во-первых, мои родственники были абсолютно незнакомы с тем фактом, что транспортировка свежих продуктов и их ввоз в Соединенные Штаты были нелегальными. Я была шокирована, глядя на чемодан, полный еды, попавшей туда прямо с сицилийских полей. Каким образом они провезли зимнюю зелень, головки чеснока и сыр через таможню, я никогда не узнаю. И во-вторых, они не доверяли американским продуктовым магазинам. Если уж они собирались ехать в чужую страну, они хотели привезти с собой то, что было им знакомо: хорошее оливковое масло, томатный соус, капонату, чеснок, который они вырастили собственноручно.

Я помогала этому процессу, передавая оставшиеся вещи вниз, Саро. Я была готова посмеяться вместе с ним над тем, насколько абсурдным все это было. Вместо этого он встретил мою саркастическую улыбку искренним восторгом.

– Bellissimo! Facciamo una pasta? – Превосходно! Приготовим пасту?

Было почти десять часов вечера.

Через полчаса Саро разговаривал со своим отцом в гостиной, а я показывала своей свекрови нашу крошечную кухню. Испанский артишок я засунула в контейнер для овощей целиком, вместе с нетронутыми корнями, рядом со своими роллами «Калифорния».

Она начала готовить в тот же вечер и больше уже не останавливалась до конца месяца. В доме все время пахло чем-то жарящимся, тушащимся, варящимся. В нем снова ожили знакомые звуки звенящей посуды, зажигаемых конфорок, открывающейся и закрывающейся дверцы духовки. Крос казалась счастливой, занимаясь этим. Это давало смысл каждому ее дню.

Мы нашли итальянский канал по спутниковому телевидению для Джузеппе, и когда он не вопил в экран на премьер-министра того времени, Сильвио Берлускони, мне было дано задание развлекать его поездками в магазин стройтоваров. Он бродил по проходам, удивляясь широте выбора – американскому избытку в полном его проявлении. Он хотел, чтобы я переводила ему все, начиная с названий дрелей и водосточных труб до надписей на раздвижных дверях.

Спустя неделю стало понятно, что я превратилась в посыльного за хлебом для Джузеппе. Я возила его на машине в магазин каждый день за свежим хлебом. Через неделю поездок туда дважды в день, как он делал бы, если бы находился на Сицилии, я была измотана. У меня дома был муж, который все еще регулярно посещал врача и по-прежнему принимал сильнейшие медицинские препараты, чтобы помочь восстановлению иммунной системы и содействовать росту костей, прежде чем начать весь цикл химиотерапии заново. У меня были родственники, которые не умели водить машину и не говорили по-английски. Они не были заинтересованы в посещении музеев, ресторанов или фирменных магазинов розничной торговли. Они хотели быть со своим сыном. Им нужен был хлеб. Они хотели быть уверенными в том, что их любовь стояла на защите против рака.

Как-то вечером, когда мы с Крос убирали на кухне, пока Саро отдыхал, а его отец смотрел телевизор, Крос спросила меня:

– Что говорят врачи? – Ее голос был хриплым и полным попытки задавить эмоции.

– Они не дают конкретных ответов, но пока что он хорошо реагировал на лечение. Некоторые люди живут потом годами без рецидивов, – ответила я.

– Но он возвращается? – спросила она, отбросив итальянский и перейдя со мной на сицилийский. Я ненавидела этот вопрос. Чтобы ответить на него, мне пришлось бы открыться реальности наихудшего варианта из возможных.

– Я не знаю, – сказала я на итальянском.

– У Саро было бы больше причин, чтобы жить, если бы были дети, – сказала Крос еле слышно.

Я чуть не уронила тарелку, которую вытирала, оцепенев от шока. Ее слова поразили меня в мое самое уязвимое место, словно удар в живот. Как она смеет? Что она вообще знает? Мы боролись за жизнь, и мы сберегли возможность для будущей жизни с детьми. Но у меня не было ни слов, ни энергии, ни желания все это высказать. Даже на тот момент я понимала, что это ее заявление, типичное для обеспокоенной сицилийской матери, не предназначалось для того, чтобы упрекнуть меня как женщину, как жену. И все равно оно заставило меня почувствовать, что я подвела Саро. Мне хотелось зарыдать, мне хотелось закричать. Но больше всего на свете мне хотелось, чтобы и она, и Джузеппе уехали. Я оставила тарелку на столе, поднялась к себе в комнату, закрыла дверь, заползла в постель и не разговаривала ни с кем до следующего утра.

На восьмой день их пребывания у нас в гостях я достигла своего предела. Взаимодействие между мной и Саро было напряженным, мы оба утомились по разным причинам. Я устала от оказания гостеприимства и помощи, чувствовала себя ничтожной, потому что не была женой, которая рожает детей и гладит белье своего мужа, как это делала Крос для Джузеппе. Саро был эмоционально истощен от бесконечных попыток убедить своих родителей, что с ним все будет в порядке.

– Мы должны выбраться отсюда и отправиться в Хьюстон, или я лишусь рассудка, – сказала я, когда мы лежали той ночью в постели. Его тело было мягким и, вне всякого сомнения, хрупким. Даже его руки, руки, которые когда-то трудились над созданием магии, – даже они были мягкими. Попытки осмыслить это все приводили в ужас каждую клеточку моего тела. Я ничего не сказала ему о комментарии насчет детей и решила, что не скажу никогда. Ничего хорошего из этого не выйдет. – Мне нужно увидеть своих родителей. Я не в состоянии встретить рождественское утро со всем этим. – Я указала на его лекарства на ночном столике и костыли в углу. Но что еще я имела в виду – это присутствие его родителей.

– Хорошо, amore. Если ты хочешь поехать в Хьюстон – давай туда поедем. – Он потянулся ко мне, чтобы поцеловать, а затем притянул меня ближе. – Все будет хорошо. Все будет в порядке, – сказал он. Ему хотелось в это верить, он нуждался в этой вере.

Никто из нас не произнес этого вслух, но я верила, что где-то в этом разговоре было желание, чтобы наши семьи наконец-то впервые встретились. Я думаю, мы оба боялись, что второго такого шанса может уже не быть.

Эта поездка в Хьюстон стала набором ключевых моментов, запечатленных на фотографиях, что помогло мне вспомнить ранний период его болезни, когда я была настолько измученной и травмированной, что мой мозг выкинул его из памяти. Я помню, как мы возили родителей Саро на Побережье Чаек, Джузеппе, впервые выбиравшего рыболовную удочку, головокружение у его родителей, когда они взяли в руки золотую медаль, которую мой дядя Фредерик выиграл на Олимпийских играх в 1976 году по легкой атлетике, как мой папа повез их на футбольный матч техасцев, а его отец размахивал вымпелом, когда на поле вышли чирлидеры. У меня есть короткое воспоминание о маме Саро, которая стояла в очереди в буфет, смотрела на лотки с барбекю и недоверчиво трясла головой. Это воспоминание – самое четкое, потому что это произошло как раз перед тем, как мы уселись ужинать все вместе, как две семьи, в первый раз. Мы ели за большим общим столом в доме моей тети Ронды. Крос сказала с искренним недоумением:

– Я не понимаю, зачем американцы кладут на одну тарелку такие горы еды.

– Я не знаю насчет всех американцев, но техасцы так делают, – произнесла я с улыбкой, счастливая оттого, что я рядом со своей семьей и что она сидит у них за столом.

По кругу передавали поднос с ребрышками.

– Мама, – сказал Саро, – ты не обязана все съедать.

Затем он взял ребрышко, а мой отец предложил ему чашку чаю. Стол был полон еды с истинно южной душой – той, которая кормила мою семью и сообщала, кто мы есть в культурном плане. Еды, которой моя семья всегда была счастлива поделиться с остальными.

– Я попробую это, – сказала она. Затем она украдкой взяла мясо со своей тарелки и подсунула его в тарелку Джузеппе, пока он сидел и разговаривал на сицилийском с моим дядей. Мой дядя, в свою очередь, смотрел на меня, чтобы я переводила. Джузеппе спрашивал, сколько земли нужно для выпаса одной головы крупного рогатого скота, разговор оказался на удивление подходящим для моего дяди, поскольку он был владельцем ранчо.

Нонна сидела молча, осматривая комнату, разглядывая лица за столом, подмечая жесты и взаимосвязи другого, чужого для нее языка так далеко от ее дома. Но по большей части она продолжала посматривать на своего сына. Я заметила, что с самого момента ее приезда она бросала на него долгие взгляды. Я полагала, что она старается принять его физические изменения: потерю веса, поредевшие волосы, необходимость в костылях. Но в Хьюстоне за столом она смотрела на него по-другому. И наконец заговорила где-то в промежутке между картофельным салатом и персиковой шарлоткой. Она повернулась к моей сестре, которая сидела рядом с ней:

– Non lo sapevo che mio figlio avevo tutto questo, questa vita, quest’amore qua.

Моя сестра через стол обратилась ко мне за переводом. Но мне потребовалось какое-то время, прежде чем я смогла озвучить эти слова. Я посмотрела обратно на Крос, и она пристально удерживала мой взгляд, пока я переводила.

– Она сказала «Я не имела ни малейшего представления, что здесь у моего сына есть все – такая жизнь и столько любви».

Саро построил свою жизнь в чужой стране самостоятельно, она увидела это впервые собственными глазами. Жизнь, в которой была семья, принявшая его как родного. Я читала в ее глазах облегчение.

И пока я сидела там, где все ели – не просто употребляли пищу, а делились своими мечтами, своими стремлениями, своими историями, – я видела, как эти ставки, эта угроза заболевания изменили все наши жизни. Изменилось то, что было важно. Мы были уже далеко от свадьбы во Флоренции, где мы читали телеграммы от половины нашей семьи, которая отказалась приехать из-за страха и различия в расах. Это путешествие в Хьюстон было первым разом, когда нам не пришлось гадать, на что было бы похоже иметь обе части тех, кем были мы вместе, в одной комнате.

Я где-то читала, что свадьба – это нечто большее, чем просто объединение двух человек воедино, это символ объединения двух семей.

Такого не случилось с нами на свадьбе. Для того чтобы свести две таких разных семьи вместе, понадобился редкий вид рака.

Рикотта

– La famiglia Gullo e tornata. – Семейство Гулло вернулось, – сказала Нонна, используя семейное имя, чтобы подтвердить, что мы – едины. Она никогда прежде так не делала. На ней были те же самые сережки, которые она носила более сорока лет подряд, и то же деревянное распятие на шее, которое ее сестра Кармела, монахиня, привезла ей из Ватикана. Она встала со скамейки возле входной двери своего дома и положила свои руки, покалеченные артритом, мне на плечи. Обручальное кольцо блеснуло на пальце.

Я улыбнулась и обняла ее обеими руками в американском стиле. Мы были на середине нашего второго ежегодного ритуала прибытия. Вдовы и жены Виа Грамши опять окружили машину, окутав ее своим обычным хором из приветствий и физических оценок: «Зоэла стала выше», «Твои волосы длиннее», «Ты выглядишь уставшей», «Ты выглядишь сытой», «Тебе нужно отдохнуть».

Первые приветствия всегда были оценкой того, как мы выглядим. Так было заведено на Сицилии. «Сытая» вкратце значило «хорошо накормленная». Это было правдой – я набрала немного веса с прошлого лета. Зоэла была сейчас ростом мне по грудь, и у нее появился намек на ее собственную. Я была рада тому, что они не прокомментировали последнее.

В течение часа мы расселись за столом, готовые к нашей первой совместной трапезе в этом году. Нонна щедро выкладывала ditalini con le lenticchie – крошечные макароны в форме трубочек с чечевицей – в неглубокую чашу для пасты. Еще был сыр, утыканный большими, угольно-черными горошинками перца. Они напоминали мне маленькие черные бобы в море пекорино. Мне всегда нравилось разнообразие видов овечьего сыра, с внешней корочкой, настолько соленой, что мои вкусовые рецепторы вспыхивали, оживая. В нем были все характерные черты Сицилии, сильные, но доброжелательные. Нонна нарезала его тоненькими пластинками, похожими на кусочки говяжьего филе.

Все выглядело так, словно не прошел этот год. Мое место было там же, где и обычно. Нонна расположилась поближе к плите, чтобы обслуживать гостей, не вставая. Зоэла шлепнулась слева от меня. Один кусочек – и у меня полегчало на сердце, стресс снизился. Лос-Анджелес начал отходить на второй план, словно он буквально существовал в другом времени и пространстве.

– Manglia. – Кушай, – сказала Нонна Зоэле, которая после двадцати шести часов путешествия была больше уставшей, чем голодной.

Я еще раз опустила ложку в миску, поглощая судьбу, участь и скорбь. Все вместе. Затем я схватила грубо отрезанный кусок хлеба из кучи, которая лежала на столе.

– Как вы? – спросила я, понимая, что Нонна будет выискивать во мне знаки того, что пребывание у нее дома и употребление ее еды на самом деле восстанавливает меня, собирает воедино.

– Я так, как Бог того хочет. Ни больше, ни меньше, – сказала она, пожимая плечами и параллельно с этим доставая пачку салфеток, которая лежала прямо под статуей Девы Марии.

Весь прошлый год я получала новости о том, кто в городе заболел, кто родился. Я получила детальный отчет о местных противоречивых выборах, на которых Нонна отказалась голосовать, поскольку на одну и ту же должность претендовали два кузена, которые боролись друг с другом. Мне было известно и о ее высоком кровяном давлении и диабете. Я знала, что у нее в плече защемление нерва. Еще знала о том, что мои племянницы были прилежными ученицами, а Франка и Косимо пахали на непостоянной работе, которая не позволяла никаких жизненных излишеств, не говоря уж о роскоши. И буквально за несколько дней до нашего приезда мы с Нонной разговаривали о бушующих лесных пожарах, охвативших часть острова.

Я повернулась к Зоэле, которая едва притронулась к тарелке и уже была готова встать из-за стола, чтобы отправиться в маленькую гостиную смотреть итальянские мыльные оперы – это было ее любимое времяпровождение, когда не было никаких других занятий. Но прежде чем я успела ее спросить, Нонна вмешалась.

– Mangia, Zoela, amore. Mangia, perche ti devi fare grande. – Кушай, Зоэла, любовь моя. Кушай, потому что тебе надо расти, – умоляла Нонна. Ей хотелось получить удовольствие, наблюдая за тем, как внучка бодро ест за ее столом. Она положила на тарелку Зоэлы еще один ломоть сыра.

– Зоэла, Нонна счастлива, что мы вернулись, – обратилась я к ней на итальянском, надеясь, что мы втроем могли бы побеседовать. На нашем общем языке.

– Я знаю, я слышала тебя, – ответила она на английском. Затем она встала и направилась в соседнюю гостиную.

– Хорошо, хочешь сказать ей что-нибудь о том, как ты себя чувствуешь, находясь здесь? – давила я.

– Конечно. – Она уселась на диван и начала снимать свои туфли, не отрывая взгляда от телевизора. Восемь лет – это, оказывается, еще одни восемнадцать.

– Хорошо, почему бы тебе не подойти сюда и несказать ей это лично? Или обнять ее еще раз. – Внезапно я перешла обратно на английский и на такие интонации, которые не позволяли звучать моей речи легко и непринужденно.

Нонна почувствовала, что что-то неладно.

– Picciridda mia. Я знаю, как она счастлива. Я вижу это по ее лицу и по тому, как ей понравился ланч. – То, как Нонна произнесла по-сицилийски «picciridda mia – моя крошка», подчеркивая свою привязанность, неожиданно заставило меня сдержать поток слез. Горе по-прежнему оставалось таким. Нежность вытаскивала его наружу. Мы были троицей разных возрастов и языков, пытающейся заставить это все работать. Мелочи значили очень много.

Зоэла вернулась обратно на кухню, вся – сплошная улыбка, и поцеловала Нонну в щеку. Затем развернулась на одной ноге и покинула нас снова.

– Босиком, словно цыганенок, – сказала Нонна, ласково улыбаясь вслед Зоэле. – Оставь ее.

Когда Зоэла вошла в другую комнату, она повернулась и обратилась ко мне опять на английском:

– Мамочка… как так получилось, что на стенах у Нонны нет фотографий, где вы с Баббо женитесь?

Это было последнее, что я могла ожидать, но ей было восемь, и она воспринимала мир по-другому каждый новый день. И это было первый раз, когда я поняла, что в итоге мне придется ответить на этот вопрос. Но не сейчас.

И когда Нонна начала убирать со стола, я осторожно ответила:

– В доме нет фотографий нашей свадьбы, но здесь много других изображений, на которых мы вместе. – И она больше не допытывалась.

Она не казалась мне достаточно взрослой, чтобы посвящать ее в подробности о том, как семьи могут не признавать тех, кого полюбили их дети. Мне не хотелось создавать раскол между ней и ее дедушкой и бабушкой. Для полноценного ответа требовался прежде всего контекст. А чтобы дать этот контекст, требовалось поднять со дна давно минувшее прошлое.

Однажды мне придется озвучить то, что оставалось пока невысказанным: что мы были семьей, встретившей препятствия на пути к соединению, и что процесс прощения иногда может оказаться тяжелым. Я бы рассказала ей о поисках любви, способности людей меняться и о воссоединении в саду отеля на берегу моря. Мне пришлось бы попытаться проиллюстрировать то, как жизнь требует от нас постоянно восстанавливать и ремонтировать взаимоотношения. Рассказать о том, как болезнь ее папы сблизила нас всех. И как ее рождение все изменило.

Она воспринимала бы эти поездки как часть своего детства: она приезжала в гости к своему «Nonno Pepe», как она называла Джузеппе, и к своей бабушке с тех пор, как ей исполнилось шесть месяцев. Ее отношения с ними складывались из мимолетных мгновений, кратковременных взаимодействий. Как, например, летом, когда ей было четыре года и она сидела на коленях своего дедушки каждый день, не зная о том, что это его последнее лето. Он был слишком болен для того, чтобы гулять с ней, болен раком почек, который пришел внезапно и агрессивно. И она выдувала мыльные пузыри прямо ему в лицо и щекотала ему шею, чтобы он рассмеялся. Их совместный смех, разливавшийся в воздухе, заставлял Саро плакать. Он уже шесть лет вел собственную борьбу, и он знал, что это последнее лето, когда он видит своего отца. И тем летом Нонна наблюдала, как они оба – ее сын и ее муж – одновременно ускользают, чему виной il male – рак. Это привело к тому, что она ослабела и у нее начались ужасные боли в сердце. После того как умер Джузеппе, она облачилась в свои черные вдовьи одежды, которые теперь собиралась носить до конца своей жизни, как и положено по традиции. Это напоминало обществу о ее утрате, о том, что она носит траур с собой. Это давало ей публичную роль – носительницы историй и воспоминаний о тех, кто ушел. Я должна была рассказать это все однажды Зоэле. И о том, что начало истории о нас как о семье не предвещало того, каким будет конец. И о том, что время прощает.

Все, что она пока знала, – это любовь своих дедушки и бабушки, которые встречали ее с распростертыми объятиями, потому что она была любимой дочерью их единственного сына. И все, что произошло прежде, было, как говорила моя бабушка, «дорогой, которая привела нас сюда».

И в это мгновение меня осенило: я поняла, что сейчас мы с Нонной были как раз теми, кто стоял в конце этой дороги. И что мы стояли в начале следующего пути.

Зоэла продолжала смотреть телевизор, по-видимому удовлетворенная моим ответом/не-ответом. Нонна вытерла последнюю тарелку и направилась к плите, чтобы поставить вариться послеобеденный эспрессо. Я переместила свое внимание обратно на сыр и откусила последний кусочек от нежного, плотного ломтика. Нонна заметила это, крутя верхушку кофемолки.

– Это от сыровара, что живет напротив бара на площади. Они с мужем делают сыр. У нее есть дочь такого же возраста, как Зоэла, – сказала она.

Я всегда охотилась за социальным времяпрепровождением, подходящим Зоэле, когда мы были в Алиминусе. А сейчас больше, чем когда-либо, общение со сверстниками было единственным способом заставить ее успокоиться, разговаривать на итальянском – я знала, что она это может, – и получить неожиданные моменты радости и спонтанности. Ее кузины Лаура и Жизель были намного старше, они уже оканчивали школу и собирались поступать в колледж.

– Зоэла, хочешь познакомиться с дочерью сыровара? – спросила я у нее по-итальянски, отрывая кусочек хлеба от ломтя и накрывая его сыром, чтобы дать ей. – Мы могли бы попробовать там все сорта, которые у них есть.

– Не очень, – ответила она, безразличная к моим попыткам расширить круг ее друзей.

– Почему?

– Потому что не хочу, – пожала она плечами. Это означало, что она была абсолютно не готова думать о чем-либо, кроме текущего момента.

– Но я буду там вместе с тобой. Может быть, мы смогли бы взять с собой Розалию.

Я усиленно старалась. То же самое я делала и в Лос-Анджелесе. Дома я пыталась добиться от нее социальной активности. Оставаться дома в одиночестве, вдвоем, часто было самой сложной частью наших дней. После целого дня, заполненного прослушиваниями, приготовлением еды, стиркой и вождением автомобиля, мне редко когда хватало сил на то, чтобы развлекать ее чем-то еще, помимо сидения вместе на диване в обнимку за просмотром телевизора. Нам не хватало того, как Саро играл на гитаре, а она пела во все горло «Respect» Ареты Франклин. Вместо этого мы смотрели кулинарные и вокальные ТВ-шоу. Совместная прогулка за мороженым была самым знаменательным событием большей части выходных. Я знала, что ей нужно больше. Поэтому в моей папке с входящими письмами и сообщениями было семь или восемь переписок с мамами других детей, которые точно так же пытались составить какое-то расписание, подбирали мероприятия, обсуждали предпочтения в еде. Быть планировщиком социальной активности ребенка – это изнурительно. Но для нее побыть с друзьями было лучше, чем полагаться на то, что я, ее скорбящая мать, буду всецело в ее распоряжении. Я понимала, что если я не начну активно исполнять роль ее социального координатора, мы вдвоем можем оказаться поглощенными грустью и инертностью. А что еще хуже, она станет какой-то современной версией Лауры из «Стеклянного зверинца».

На Сицилии с этим было проще. Каждый ребенок ел пасту, ни у кого не было непереносимости глютена. Если они хотели поиграть – они шли на улицу и играли. Она могла свободно бегать по окрестностям со своими друзьями, покупать мороженое в городском баре без риска потеряться. В Лос-Анджелесе, хотя я не была чрезмерно опекающим родителем, она определенно не делала ни шагу без моей постоянной осведомленности о том, где она находится. Здесь же она бродила там, где хотела, влекомая собственным любопытством и интересами. Я была очень рада за нее. И была решительно настроена на то, чтобы мы пошли к сыровару.

Позже, когда мы с Нонной потягивали эспрессо, сидя на кухне, я разрешила Зоэле пойти на улицу вытряхнуть скатерть. Затем я прошла четыре дома вниз, к Джиакоме, бабушке Розалии. Я спросила, где может быть ее внучка. Через десять минут она была у Нонны на кухне, и мы разработали план посещения сыроварни.

Через два дня я, Зоэла и Розалия вошли в сыроварню Донателлы в 6.30 вечера. Хватило одного беглого взгляда, чтобы я могла сказать, что она была совершенно не похожа на мою любимую лавку и хипстерское логово одновременно в Лос-Анджелесе – сырный магазин Силвер-Лейк. Сыроварня не была шикарной точкой розничной торговли, переполненной столами для дегустации и джазом, льющимся из колонок Босе. Это был самый настоящий магазин в самом прямом смысле этого слова. Я поняла в ту же минуту, как ступила с улицы на мощенный плиткой пол и увидела в комнате слева от себя огромный котел из нержавеющей стали, что здесь происходил процесс создания сыра. Продажа была второстепенным делом. Само собой, здесь стоял маленький стеклянный стенд, в котором лежали две головки сыра среднего размера, но у стенда не было даже подсветки. Возле кассового аппарата не было сотрудника. Календарь на стене был прошлогодним. Магазин был темным. Определенно, сыр готовили и разбирали в этом магазине очень быстро. Не было необходимости в тарелках для дегустации, покрытых медной патиной, словно сошедших со страниц журнала «Эль» или «Джон Колтрейн».

Нонна сказала мне, чтобы я не приходила туда раньше шести часов вечера. Она объяснила это тем, что семья Донателлы вставала рано, около четырех часов утра. Они гнали свое овечье стадо с полей над городом вниз, в долину, где животные могли спокойно пастись вдоль реки, впадающей в море. Затем они приводили овец, доили их и везли молоко на рынок. В первые часы пополудни они везли молоко обратно в город, на обед и для вечернего приготовления сыра. По средам они делали свежую рикотту. Местные семьи оставляли свои заказы за день до этого и забирали сыр, еще теплый, приблизительно в семь часов вечера, как раз перед ужином. В тот день была не среда, поэтому Нонна не была уверена, смогу ли я найти Донателлу в ее магазине. Они жили в доме над ним. Она посоветовала мне позвать ее с улицы, если в магазине окажется пусто. Но как бы очаровательно и по-старосветски это ни выглядело, американка во мне нашла эту идею немного назойливой, учитывая, что мы с Донателлой никогда прежде не встречались.

Нонна также рассказала мне, что прежде, чем переехать в Алиминусу, Донателла и ее муж продавали свой сыр на рынке. Донателла решила, что будет мудро научиться искусству приготовления сыров самой, поскольку она вышла замуж за человека из семьи скотоводов. Она считала, что глупо избавляться от молока, которое им не удалось продать, или, что еще хуже, продавать его задешево тем, кто потом делал из него сыр и зарабатывал куда больше денег, чем они когда-либо видели. Чем больше я узнавала про Донателлу, тем больше мне хотелось встретиться с этой женщиной, которая варила сыр и имела задатки провидца.

Зоэла и Розалия хихикали в углу, по очереди пытаясь усесться на старый винный бочонок. Я была счастлива видеть, как Зоэла с легкостью улыбается. Мне хотелось запечатлеть такие моменты. И я хотела наградить Розалию всем, чего пожелает ее сердце, за то, что с ней моя дочь улыбается. Она также заставляла Зоэлу говорить по-итальянски, в чем я не особо преуспела после смерти Саро. Я, ожидая, понаблюдала за ними минуту. Затем спросила Розалию, знает ли она, где я могу найти сыровара.

Розалия стала моим маленьким агентом разведки. В предыдущие лета она была моим посыльным, когда я не была уверена относительно времени или месторасположения мелких событий в городе. Она напоминала мне, когда заканчивалась служба. Она информировала меня о том, когда закрывается пекарня. Она подсказывала мне, по какой улице пойти, если я хочу взять с собой Зоэлу, чтобы показать ей последнего ослика в городе. Она, со своими очками в красной оправе и шапкой густых темных волос, напоминала мне детскую версию ведущей общественного радио. Ее хриплый голосок сразу же располагал меня ко всему, что было связано с Розалией.

– Мы можем позвонить в звонок. Она, наверное, наверху, – ответила она мне на сицилийском. И прежде чем я успела дать ответ, она побежала к дверям, с Зоэлой на хвосте.

Я стояла в одиночестве в сырном магазине Донателлы, и меня пробила дрожь. Внезапно я заскучала по Саро заново. Такое случалось в Алиминусе. Я проживала день, а его отсутствие приходило ко мне в лицах людей, которых я встречала. Я ощущала внезапное чувство потери, такое пронзительное, что это моментально меня дестабилизировало. И сейчас его нехватка была в голосе ребенка, который забрал нашу дочь, чтобы позвонить в дверь женщины, которую я никогда не встречала раньше, потому что это – то, каким образом все происходит на Сицилии. Таким образом, который Саро всегда считал интуитивным и превосходящим американский способ. Крайне малое количество вещей происходило на Сицилии благодаря искусному планированию; все случалось all’improvviso – поддавшись внезапному порыву. Это значило оказаться в нужном месте, когда предоставляется нужная возможность, и неожиданно это кажется самой очевидной вещью на свете. Саро очень понравилось бы, что Зоэла стучит в дверь кого-то, кого она не знает. Что через несколько мгновений я, скорее всего, попрошу этого незнакомого человека позволить нам помочь ей приготовить сыр. Это была та часть Сицилии, которую он хотел, чтобы я любила.

Я подумала о том, что он всегда говорил про этот остров: «Li ricchi cchiu chi nn’hannu, cchiu nni vonnu. – Чем больше ты имеешь, тем больше ты хочешь». Я рухнула на винный бочонок, чтобы снять эту тяжесть со своего тела.

Вернулась Розалия, Донателла следовала за ней по пятам. Я спрыгнула с винной бочки, как только наши взгляды встретились. Она была коренастой женщиной лет под сорок, с красными щеками и короткой стрижкой «под горшок», сходившейся клином у нее на шее. Она раскраснелась от летней жары, на ней был передник, говоривший о том, что, скорее всего, она занималась работой по дому, когда Зоэла и Розалия позвали ее.

Я протянула руку.

– Я невестка Крос, – произнесла я по-итальянски, выискивая у нее на лице признаки узнавания. Не нашла. – Моим мужем был Саро. Мы живем в Соединенных Штатах, в Калифорнии. – Я давала свои данные, стремясь показать ей, что была не абсолютной незнакомкой.

– Я знаю о вас. Жена Саро. Я никогда не встречала его, но я знаю вашу свекровь. – Она вытерла руки о передник, прежде чем протянуть одну из них, чтобы пожать мою.

Она была почти на два поколения младше Нонны, ее итальянский звучал непринужденно даже с сицилийским акцентом. Она, как и многие ее возраста и младше, обучалась итальянскому в школе и выросла, слыша его по телевизору. Кое-кого из подрастающих поколений приходилось сейчас заставлять учить сицилийский и говорить на нем, потому что они воспринимали его как неполноценный язык. Подростки иногда немного подшучивали над своими дедушками и бабушками, которые говорили на еще более устаревшем диалекте. Этот сложный, прекрасный устный язык умирает понемногу с каждым поколением.

Я переступила с ноги на ногу и кивнула. Разумеется. Я была единственной афроамериканской женщиной в радиусе, наверное, пятидесяти километров. Мы с Зоэлой не нуждались в представлении.

– Мои соболезнования, – произнесла она. – Очень мило, что вы пришли сюда. За Крос должна быть счастлива.

«За» – это привычный сицилийский титул, который дают пожилым женщинам, примерно то же самое, что сказать «тетя Крос».

– Чем я могу вам помочь?

– Я хочу купить немного сыра или сделать заказ. А еще я хотела бы узнать, в какой из дней вы варите сыр здесь, в магазине. – Донателла подняла брови. – Моя дочь, Зоэла, никогда не видела этого. Я хочу, чтобы она узнала, откуда берется еда, которую она так любит.

Зоэла в противоположном углу комнаты навострила уши при упоминании своего имени.

– Конечно. Какой вид сыра вы хотите? Мне только нужно узнать размер и вкус.

– Я собираюсь съесть его здесь, а потом отвезти немного в конце месяца с собой домой в Лос-Анджелес. Маленькие головки, чтобы было удобно взять в дорогу.

– Два килограмма? – спросила она, подходя к стенду и доставая маленький блокнот из-под пыльного кассового аппарата.

– Да, разумеется, – сказала я, неуверенная в том, насколько это много – два килограмма, но полагая, что она лучше знает.

Она сделала себе пометку в блокноте и снова посмотрела на меня. А потом на Зоэлу и Розалию.

– Вы уверены, что хотите варить сыр? Большинство людей здесь не хочет, чтобы их дети запачкались, делая что-то похожее. Они хотят видеть сыр на столе, но они не заинтересованы в том, как он создается. – Она смотрела на меня со скептицизмом.

– Я живу в Лос-Анджелесе. У меня нет сыровара, живущего в квартале от меня. И Саро это понравилось бы. Постирать ее одежду я могу в любой момент.

Донателла кивнула.

– Как хотите. – Она казалась довольной. Или ей была любопытна эта американская женщина, стоявшая перед ней.

В конце концов, я была гостьей, а не местной женщиной, которая должна следить за домашним хозяйством и готовить еду мужу и детям. У меня было время на то, чтобы любопытствовать о вещах, которые другие женщины расценивали просто как чью-то работу.

– Что ж, это мое американское любопытство, – сказала я, пытаясь превратить все в шутку, которая, я подозреваю, осталась непонятой и потерялась при переводе в ту же самую секунду, как слетела с моего языка. – В какой день нам прийти?

Мы договорились встретиться через два дня, поздно вечером. Она собиралась готовить свежую рикотту, и Зоэла могла бы сделать порцию, чтобы отнести ее домой Нонне. Мы должны были приготовить небольшие головки соленого пекорино, которые затем дозреют у нее в магазине. Вся эта деятельность казалась увлекательной, поучительной и полной пикантных перспектив.

– Мы принесем передники, – сказала я Донателле, когда Зоэла, Розалия и я вышли обратно на улицу под полуденное солнце. Главная улица ожила. Мы поприветствовали бригаду пожилых мужчин, собравшихся перед баром и на площади вдоль церкви, чтобы поиграть в карты перед ужином. У каждого было лицо, загорелое от работы в полях, и на каждом были накрахмаленная рубашка и сильно поношенная coppola storta, традиционная сицилийская шляпа, которая наталкивала людей за пределами Сицилии на мысли о мафии. И снова я подумала о Саро и о том, как он однажды рассказывал мне, что его отец выстлал подкладку своей копполы газетами, чтобы зимой у него не мерзла голова. Это была мелочь, которая вызвала во мне симпатию к Джузеппе.

В назначенный день я стояла в сыроварне, а Донателла учила меня тому, что есть два крайне важных момента при изготовлении свежей рикотты: первый, когда перемешиваешь овечье молоко, ожидая, пока оно свернется, и второй, когда кладешь свежеприготовленный сыр в сырную корзину, чтобы придать ему форму. В любой из этих моментов сыр может испортиться, и вся работа пойдет насмарку. Не говоря уж о великодушии животных, которые дают нам свое молоко и возможность готовить из него блюда, такие как лингвини с грибами и рикоттой или фузилли с рикоттой, лимоном и базиликом.

Когда девочки приступили к процессу изготовления сыра у Донателлы – чему-то настолько глубоко укоренившемуся в сицилийской кулинарной традиции, – я не смогла избежать очередной волны тоски по Саро. Я наблюдала, как в приглушенном свете маленькие ручки Зоэлы держат большую деревянную ложку, мешая ею рикотту в огромном промышленном котле из нержавеющей стали. У нее была концентрация Саро, его точность. Через открытое окно позади нас внутрь залетали звуки проезжающего мимо трактора и звонящих церковных колоколов. Я хотела обратно своего мужа.

– Порции, которую мы сейчас делаем, понадобятся дни, чтобы просолиться. Его нужно сжимать и сжимать, солить снова и снова, чтобы выдавить из него жидкость, а затем оставить его дозревать, завернув в ткань, при комнатной температуре, – объясняла Донателла Зоэле и Розалии. Она налила три полных ковша жидкости в пластиковую форму с ситом, а затем надавливала на нее раз за разом, заставляя жидкость заполнить форму. Я смотрела, как излишки жидкости выплескивались наружу и стекали в отверстие в полу по центру комнаты.

Я была очарована, наблюдая за Зоэлой в белом, до пола, переднике, за тем, как она мешает молоко в котле огромной деревянной ложкой и бережно отделяет крупные зерна творога, оставляя сыворотку на дне. Я поняла, как мало знаю о приготовлении сыра. Пребывая в полном неведении, я думала, что он формируется просто при помешивании и переливании. Я все время посматривала на Донателлу в поисках указаний и подтверждения, что все делается правильно. Внезапно мысль о том, что этот сыр получится очень хорошим, о том, что Зоэла будет гордиться тем, что она самостоятельно сделала головку сыра, показалась мне крайне привлекательной. Я отошла назад и сделала несколько фотографий.

– Баббо был бы рад быть здесь, чтобы увидеть тебя, – сказала я Зоэле на английском. Я знала, что он очень бы гордился Зоэлой и ее маленькими ручками, мешающие молоко изо всех сил.

Затем я задумалась над этимологией слова «рикотта». На итальянском это означает «повторно приготовленный». Для процесса ее приготовления требуется заново приготовить сыворотку – это делает сыр особенным. Это придает ему его вкусовые качества. В названии заключен принцип самого процесса.

Я продолжала смотреть, как девочки по очереди мешают, а затем перекладывают творог в корзинки, используют инструменты для давки, чтобы высушить новый, еще теплый сыр. И я не могла отделаться от ощущения, что меня тоже перемешали, процедили и снова придали мне новую форму. Метаморфозы, свойственные горю. Сейчас, спустя год, я начала отфильтровывать ненужные части своей жизни. Жизнь отделяла мой творог от моей сыворотки. Я начала понимать, что приготовление сыра, в особенности приготовление головки пропитанного пекорино, очень похоже на то, как управляться со своим горем. Для этого требуются время, труд, внимание. Еще его нужно оставить в покое на какое-то время. Ему нужны бережные руки, но вместе с тем и сильные намерения. И в процессе также есть и давление, и обработка, и укрепление. При изготовлении сыра обработка осуществляется за счет элемента земли – соли. Он требует давления и дополнительного времени. Но скорбь также включает в себя эти компоненты.

И вот, стоя в сыроварне, далеко от дома, я осознала, что жизнь готовит меня заново и это изменит меня, так же как молоко, сворачивающееся в котелке, которое помешивала моя дочь, станет чем-то другим. Я просто пока не знала, чем окажется это мое «что-то». Я знала лишь, что очередное лето в Средиземноморье и это приготовление сыра в горном городке Сицилии были одним из путей, по которому я могла туда добраться. Я знала, что времяпровождение с Нонной также являлось частью этого. Признавалась я себе в этом открыто или нет, но она была ключевой причиной, по которой я туда вернулась.

Священник

На Сицилии каждый день, когда наступало время убирать со стола остатки пасты, домашнего сыра, свежего хлеба и вяленых оливок собственного приготовления, у Нонны была одна цель: сменить телевизионный канал с любимой передачи Зоэлы, «Дон Маттео», на ее собственное любимое шоу, «Шторм любви», мыльную оперу немецкого производства, дублированную на итальянском. Когда дело касалось мыльных опер, Нонна предпочитала добрую порцию любви, семейные предательства, внебрачную беременность, периодические похищения детей и, конечно, молодых влюбленных, которые не были уверены в том, доводить ли свои отношения до свадьбы или нет. Добавить немного лжи, шикарных особняков, европейского побережья, снятого с воздуха, – и она была полностью удовлетворена.

Зоэла, однако, предпочитала один-единственный сериал: «Дон Маттео», морализаторскую теленовеллу, главным героем которой был священник с пронзительным взглядом голубых глаз и контрастирующей с ним черной рясой, раскрывающий преступления. В каждом эпизоде священник Дон Маттео вытирает свой мобильный телефон об то, что Зоэла называла его «платьем», всякий раз, когда открываются важные сюжетные обстоятельства. Сериал был итальянским гибридом олдскульного «Коломбо» и «Менталиста». В частности, Зоэлу притягивали сцены в кабинке для исповеданий. Она особенно любила моменты, когда Дон Маттео работал под прикрытием и был одет в джинсы и поло.

– Он выглядит как отец Джастина Бибера, – сказала однажды Зоэла, глядя в телевизор, когда мы заканчивали обедать.

Нонна подняла глаза от раковины, куда она складывала посуду после обеда, а затем посмотрела на экран. Она поцокала языком и сказала:

– Только на севере священники разгуливают по округе, выглядя таким образом.

Ей не нравился сериал, который смотрела Зоэла, и мне было понятно, что она уже готова переключить канал, чтобы не пропустить свою любимую мыльную оперу, как раз в тот момент, когда Дон Маттео почти пришел к заключению.

– Зоэла, почему бы нам не позволить Нонне посмотреть ее сериал, а ты можешь посмотреть фильм наверху на айпаде, – сказала я на английском. Я превратилась в посредника по телевизионным программам между поколениями.

– Но, мамочка, я хочу посмотреть, чем все закончится.

– Да, я знаю. Но Нонна только что приготовила нам ланч, и она любит смотреть свой сериал, пока убирает на кухне. Я могу тебе рассказать, чем все закончится… – Я видела много подобных сериалов и читала достаточно сценариев, чтобы знать их вполне предсказуемые итоги.

– Нет, не говори мне! – закричала она, испугавшись, что я могу раскрыть всю интригу. – Я хочу посмотреть его.

– Сегодня ты не можешь, милая. Может быть, завтра ты досмотришь эту серию в доме напротив, у Эмануэлы, пока Нонна будет мыть посуду. Но сегодня посмотри фильм наверху.

Эмануэла была первой кузиной Нонны, тоже вдовой, и жила от нас через улицу. Она восстанавливалась после недавней операции на бедре и была бы рада компании. Зоэла казалась сконфуженной моим предложением. Она оттолкнула стул, вручила мне свою тарелку, взглянув на меня косо, и отправилась наверх.

– Что случилось? Почему она идет наверх? – спросила меня Нонна на сицилийском.

– Потому что хочет посмотреть фильм, – соврала я.

Нонна пожала плечами, выключила бегущую воду в раковине, вытерла руки и взяла пульт от телевизора. Она включила «Шторм любви» как раз в тот момент, когда едва закончились вступительные титры.

Я помогла ей убрать – вышла наружу под жаркое солнце полудня вытряхнуть скатерть на середину улицы, подальше от входной двери, чтобы муравьи, привлеченные крошками, не проделали себе дорожку к дому.

Когда я вошла обратно в дом, чтбы сложить и убрать в сторону скатерть, Нонна уменьшила громкость телевизора в момент рекламной паузы. Она хотела мне что-то сказать.

– C’ e un prete di colore, – начала она. Временно исполняющий обязанности священника в городе был «цветным» человеком.

Все мое внимание теперь было в ее распоряжении. За исключением иммигрантов, которые дважды в год проезжали мимо, продавая всякое барахло на манер того, что продается в магазинах «Все по 99 центов», я не слышала ни о каком другом «цветном» человеке в Алиминусе, не говоря уж про священника.

Нонна не была уверена в том, откуда именно он прибыл, но, ориентируясь на ее описание, «africano», я подозревала, что он, скорее всего, был молодым священником из развивающейся страны, пребывание которого в городе было частью требований его семинарии. Внезапно мне срочно понадобилось его увидеть. Сама идея в целом о том, что у прихожан Алиминусы – африканский священник, даже на несколько недель, была одним из тех моментов пересечения культур, мимо которого я не могла пройти.

Нонна упоминала его раньше, когда мы решали, на какое время назначить поминальную службу по Саро. Он провел целую неделю в городе на Пасху, а сейчас вернулся на время летнего сезона, тогда как местный священник, падре Франческо, уехал на север на несколько месяцев в отпуск. Нового священника встретили с энтузиазмом. То, что у него было «доброе сердце», решили единогласно. Однако его итальянский был не очень хорош. Один раз он перепутал слова, предназначенные для умерших, после молитвы и выразил понесшим утрату сердечные поздравления вместо соболезнований.

– Теперь нам нужна свадьба, чтобы он мог выразить соболезнования, – сострила Нонна. Она любила хорошие шутки. Но ее смех быстро стих. У нее были на то серьезные причины: новые вентиляторы, которые появились в церкви.

В отличие от некоторых церквей в Италии во время летних месяцев маленькая церковь в Алиминусе не охлаждалась мраморными стенами и сводчатыми потолками. Она была узкой, с каменными стенами и без окон. Летом полуденная служба проводилась словно в сауне. Зимой же служба была наилучшим времяпровождением, так как лишь единицы из живущих в городе имели центральное отопление. Но на данный момент до зимы было далеко, а мы находились в самом разгаре летних дней.

– Мне нужно пойти сегодня на службу пораньше, – заявила она, едва закончив гладить одежду, которую она ранее заштопала. – Вчера вентиляторы были выключены, и моя одежда насквозь промокла.

Здесь не прекращалась битва между прихожанами относительно того, должны вентиляторы быть включены во время службы или нет. Некоторые жаловались, что потоки воздуха приводят к обострению ревматизма, в то время как другие, как Нонна, были прозваны «любителями ветра». Сегодня она вооружилась пластиковой крышкой от контейнера из-под мороженого, чтобы остужать себя, перебирая четки перед началом службы и пением в конце.

– Приходи в церковь после службы. Я хочу, чтобы ты встретилась со священником, – сказала она. – Он хороший, и я ему рассказывала о тебе. Возьми Зоэлу.

Позже тем же днем, пока Нонна готовилась уйти на службу, Зоэла носилась по улицам с Розалией и Гиневрой, дочерью сыроваров. Я спросила у Нонны, где она. Нонна высунула голову в окно и позвала Джиакому, живущую ниже по улице. Джиакома, в свою очередь, высунула голову из дверей и стала звать мать Розалии. Прошло десять минут – и Зоэла оказалась дома.

Я убедила ее и Розалию пойти со мной в церковь, когда закончится служба. Я сказала Зоэле, чтобы она проверила, надета ли на ней чистая рубашка и причесаны ли волосы. Мы являлись представителями Нонны, и хотя свободолюбивый цыганский вид моей дочери был вполне приемлем в хипстерских окрестностях Силвер-Лейк, здесь, на Сицилии, от внучки, идущей к священнику, требовались определенные формальности. Я пообещала ей мороженое после за все ее усилия.

Когда солнце начало опускаться за горную гряду по другую сторону долины, уходящей к морю, мы вошли в ризницу. Прихожане только начинали вставать со скамей и выходить. Мы прислонились к обратной стороне купели со святой водой, лицом к двум вентиляторам, работающим на полную мощность. Нонна заметила нас и велела подойти. Минуту спустя мы стояли в церковноприходском офисе и я пожимала руку африканскому священнику.

– Для меня большая радость познакомиться с вами, – сказала я.

– Я также очень рад, – ответил он. Его итальянский был неуверенным и звучал с приятным акцентом, который я не смогла определить. Пожимая ему руку, я ощутила прилив теплоты и дружелюбия. Я чувствовала что-то вроде неожиданной гордости за этого человека, с которым я только что встретилась. Здесь был товарищ с таким же цветом кожи. Здесь был мужчина, исполняющий роль духовного лидера в городе, полном людей, настолько отличающихся от него в культурном плане. Он делал это на итальянском, привнося свой язык, географию, национальность и расу. Мне казалось, мы оба знаем кое-что о том, каково это – быть иностранцем и не-итальянцем в Италии – возможно, он знал даже больше, чем я, учитывая его призвание и интимность, которая для этого требовалась. Мне хотелось по секрету сказать ему, что он делает «Божью работу» не только находясь в Алиминусе, но и гораздо большим количеством способов. Но мы пока что не могли так быстро поднять эту тему.

– Так здорово, что вы здесь, – сказала я. Между нами постепенно формировалась связь. Были и другие прихожане, у которых были особые просьбы или необходимость поговорить с ним лично. Но он нас не торопил.

– Откуда вы? – спросил он.

Я заметила в его глазах любопытство. Я видела то же самое, когда жила во Флоренции и наткнулась на группу только прибывших сенегальских иммигрантов. Мы являлись двумя людьми африканского происхождения, которые встретились за пределами диаспоры, – такое событие мгновенно формирует чувство общности с другим чернокожим человеком в любой точке земного шара.

– Я приехала из Калифорнии, Лос-Анджелес, – ответила я. Его лицо расцвело улыбкой, полной изумления, словно я говорила об альтернативной вселенной, полной фэнтези и причуд. Я задумалась над тем, сколько фильмов с пальмами и спасателями в бикини он видел в своей жизни. – А вы откуда? – в свою очередь спросила я.

– Бурунди, – сказал он. Мое знание географии было позорным. Я не могла представить себе страну на карте континента. Но я представила себе картину, на которой была семья, скучающая по нему, людей, которые делят своего сына с католической церковью.

Нонна рядом со мной цвела. Как для глубоко верующей женщины, представить меня священнику для нее было знаком оказания к нему уважения. Во время нашего разговора она залезла в сумочку, чтобы достать оттуда частное пожертвование. Теперь, зажав деньги, она положила руки на плечи Зоэлы и осторожно подтолкнула ее поздороваться.

– Это моя дочь, – сказала я. Зоэла подошла и пожала ему руку. Она сказала «Ciao» и посмотрела на него широко раскрытыми удивленными глазами, словно он был чернокожей версией Дона Маттео.

– Рад знакомству с тобой. – Он улыбнулся и взял руку Зоэлы. – Ты – американская внучка. – Он сделал полшага назад и окинул ее взглядом. – Да благословит тебя Господь, – произнес он, кладя свою вторую руку ей на плечо.

Зоэла улыбалась, немного смущенная вниманием. Затем она оглянулась на Розалию, которая ждала поодаль, возле кабинки для исповеди.

– Сколько тебе лет? В какой класс ты ходишь? – спросил он.

– Мне восемь, и я пойду в третий класс, – сказала она стеснительно на своем лучшем итальянском.

– Тебе нравится Сицилия? Хорошо быть здесь со своей бабушкой, не правда ли?

– Да. – Односложный ответ закрыл оба вопроса сразу. Мне стало понятно, что она потеряла интерес к священнику. Ей не терпелось вернуться обратно к Розалии, чтобы снова слоняться по городу до ужина.

Нонна вручила священнику свое пожертвование. Он улыбнулся, кивком головы поблагодарив ее.

Позади нас сформировалась нетерпеливая очередь, группа женщин с сумочками наготове, чтобы просить о специальных молитвах, исповедоваться, сделать пожертвование от своего имени или имени тех, кого они любят. Нонна взяла меня за локоть – универсальный сицилийский жест, означающий, что пришло время уходить.

– Я надеюсь, мы еще увидимся до моего отъезда, – сказала я, когда мы с Нонной отделились от толпы стоящих в зале.

Выйдя наружу, мы остановились на мраморных ступеньках в самый разгар заката. К нам сзади подошла Бенедетта, живущая через два дома от Нонны, она предложила пройтись вместе с ней и ее детьми обратно на Виа Грамши. Я же со своей стороны хотела прогуляться, чтобы насладиться первыми моментами дня без неумолимых прямых солнечных лучей. Мне хотелось бродить по холмам за городом, собирать ежевику прямо с куста. Побыть какое-то время в одиночестве и тишине, которую можно было найти, только если я покину каменные здания и мощеные улицы.

Я начала с небольших холмов над городом, вдоль которых тянулись маленькие участки обработанной земли, потому что с этого маршрута всегда начинались наши прогулки с Саро. Цикады уже устроились на своих постах среди миндальных деревьев. Природа здесь была роскошной. Она создала какое-то особое внутреннее спокойствие, которое я не могла найти в Лос-Анджелесе – там я всегда пребывала в движении. Сейчас я могла замедлиться, могла просто быть. Слушая оркестр цикад, я почувствовала запах жасмина. Я повернулась лицом к ветру, чтобы увидеть земли, простиравшиеся до голубого моря.

Я не видела ничего наподобие этого в Лос-Анджелесе. Над ним всегда висел смог, отделяющий жизнь, которую мы вели, от открытого неба. Я передвигалась по урбанизированным линиям, не поднимая взгляда, даже не глядя по сторонам. И тем не менее иногда такие виды мне попадались. Когда я ехала из Пасадены в Силвер-Лейк, мне было видно небо, которое тянулось в сторону океана – узкий, мимолетный вид, потому что я двигалась по автомагистралям и улицам.

С каждым поворотом мое восхождение становилось все более крутым, Алиминуса за спиной уменьшалась. Море выскочило передо мной, словно мы играли в прятки, когда я добралась до первого ровного плато. Затем Средиземноморье предстало передо мной во всем своем облике. Я остановилась как вкопанная, глядя во все стороны и не желая упустить ни одной детали пейзажа. С этой точки он был весь покрыт возделанными участками земли, которые, в зависимости от сезона, дарили томаты, артишоки, бобы, перец, баклажаны, цукини, чеснок, картофель, латук, свеклу, фенхель, зимнюю зелень, лекарственную ромашку, орегано, базилик. Оливковые, инжирные, миндальные, персиковые и абрикосовые деревья составляли мне компанию. Каждый вдох очищал мою душу. Глядя на эти земли, я не чувствовала внутреннего раскола, слишком глубокого или широкого для того, чтобы я не смогла его преодолеть.

Там, на окраине города, моя lutto – скорбь, которую я носила с собой незримо для всех остальных, – была свободнее. Мне не нужно было так крепко ее удерживать. Я знала, что не потеряю ее на этих просторах. И мне было приятно осознавать, что я также не потеряю там Саро. Здесь присутствовали город, история, культура, которые давали уверенность в том, что этого не случится. Саро не мог быть забытым здесь, и это позволяло моему все еще скорбящему сердцу дышать глубже. В какой-то мере я ощущала здесь его сердцебиение, пульсирующее в магии этого момента, словно оно ждало, пока я приду сюда, в наше тихое уединенное место в этом вечно спешащем мире. В сицилийском есть выражение: «Темнее, чем в полночь, быть не может». Жизнь в отдельные дни, более года назад, по-прежнему казалась постоянно присутствующей полуночью. Но пока я гуляла, мне захотелось направиться вперед, в сторону того слабого света, который был мне дан, – света летнего сицилийского солнца. Мне хотелось стоять под ним голой.

Через час я спустилась обратно в город и обнаружила на втором этаже Нонну, занятую глажкой, чего она никогда не делала в это время дня.

– Я глажу ночные рубашки Эмануэлы. После ее недавней операции на бедре ей нужна помощь. Идем. Сюда. – Она провела меня из комнаты в другую, оставив спальные принадлежности своей кузины на гладильной доске. – Я хочу, чтобы ты посмотрела на это, – указала она на комод в своей спальне.

Сначала я не поняла, что происходит, когда она начала показывать мне содержимое ящиков своего комода. Затем все стало ясно.

В верхнем ящике были ночные рубашки – шесть штук без рукавов для смены летом, с цветочным принтом, ни разу не использованные. Она сказала мне, что они предназначены для того, когда или если – или и то и другое – ей придется лечь в больницу. Больницы в Италии (и на Сицилии) не обеспечивают бельем. Она приготовила количество, достаточное для того, чтобы пробыть в больнице шесть ночей подряд. Благодаря этому Франке не придется стирать и гладить их каждый день ее пребывания там.

Во втором ящике было то же самое содержимое, но для пребывания в больнице весной, когда ночи холоднее. В третьем и четвертом лежала одежда для зимней госпитализации. Там были одежда из флиса, шерстяные ночные рубашки, даже низ от пижамы – такое Нонна не носила никогда, но он шел в комплекте с флисовым набором, и, возможно, ей пришлось бы тоже надеть это, поскольку зимней ночью в больнице на морском побережье могло быть недостаточно тепло. В пятом ящике лежали пошитые вручную кружевные наволочки. Наволочками, как я поняла, больница также не обеспечивала.

Когда мы добрались до последнего, шестого, ящика, мне пришлось встать на колени на покрашенные вручную половицы, чтобы помочь ей открыть его. Он находился очень низко, и ей приходилось напрягать спину, чтобы дотянуться до него. Я услышала за окном, как едет на машине торговец фруктами по узкой улице – он кричал, предлагая нам купить самые сладкие дыни и самые нежные сливы. Мы его проигнорировали. Я заглянула в содержимое шестого ящика.

Там в одиночестве лежал единственный чистый пластиковый пакет для одежды. Внутри находилась одна сложенная белая в цветочек ночная рубашка.

– Возьми это, я покажу тебе, – сказала она.

Когда я потянулась за пакетом, я обратила внимание на маленькую деталь внутри под прозрачным пластиком. Поверх нетронутой сложенной ночной рубашки лежала фотография. Это была фотография ее и Джузеппе, моего свекра, сделанная пятнадцать или двадцать лет назад. На фото она стоит позади него и они оба улыбаются. На заднем плане я увидела стол с подарками. Оба они празднично одеты. Видимо, фотография была сделана на чьей-то свадьбе. Я передала ей пакет, и она положила его на верх комода. Медленно она достала фото, отложила его в сторону и вынула одежду: ночную рубашку, нижнее белье, чулки.

– Это для того, когда я умру.

Затем она погладила одежду, разровняла чулки и бережно положила их и фотографию обратно в пакет. Мне было велено вернуть все обратно в шестой ящик.

– У меня должно быть это все. Никто не хочет, чтобы в конце его жизни кто-нибудь сказал: «Ей не хватало даже на то, чтобы иметь свежую одежду в больнице и достойное одеяние для похорон».

Я сказала ей, что все поняла. Она пожала плечами так, словно, быть может, я поняла, а может быть, и нет, но, по крайней мере, теперь я об этом знала. Затем снова вмешался баритон торговца, возвращавшегося вверх по улице. Нонна восприняла это как знак, что пора вернуться к глажке ночных рубашек Эмануэлы.

– Я делаю это, потому что ее невестка не любит гладить. Но к ней каждый день приходят повидаться люди. Это необходимо.

Она оставила меня стоять в одиночестве в своей спальне, а сама вернулась к работе. Я была застигнута врасплох, потрясенная тем, что только что произошло. Она показала мне свою самую уязвимую часть, пригласила увидеть и обдумать ее собственную смертность. Мне понадобилось присесть, словно я внутри стала мягкой. Между нами никогда прежде не возникало такой открытости. В один день она отвела нас к священнику и показала мне свою одежду для похорон. Я не была уверена в том, как именно нужно ответить на предложение о такой откровенности, о включении себя в прежде неизвестную часть ее жизни. За все наши годы вместе этот момент был, вероятно, самым интимным для нас. Она открыла свои спрятанные места в буквальном смысле, поделилась со мной своими желаниями относительно того, что должно было случиться, когда она утратит способность принимать решения. Это было планирование конца жизни в сицилийском стиле. Но я также чувствовала, что мне доверяют, словно она пригласила меня в новую камеру своего сердца и поощряла меня остаться там. Я чувствовала себя ее невесткой в новом смысле этого слова.

Покинув спальню и проходя мимо гладильной доски и мимо нее, разравнивающей складки на сорочках и лифчиках Эмануэлы, я была поражена кое-чем еще. Я осознала, что только что стала свидетелем еще одного примера того, как плотно взаимодействует здесь сообщество. К лучшему или к худшему. Любая из женщин на этой улице может быть призвана, и от нее будут ждать участия в болезни или смерти других. Они поддерживали друг друга. Это была традиция, такая же древняя и живая, как и руины сицилийского храма Геры – куда мы с Зоэлой собирались отправиться.

Гера и Сапфировое море

Поездка в Агридженто превратилась в почти четырехчасовое путешествие по дорогам без карты, полное тупиков и объездов. Косимо предложил отвезти нас, я думаю, потому, что часть моих родственников была дружно озабочена тем, что наше с Зоэлой самостоятельное пересечение внутренних территорий Сицилии без наличия кого-то из местных потенциально было обречено на провал. Франка тоже поехала с нами. По правде сказать, пережив множество инцидентов во время поездок по Сицилии и Италии, я почувствовала облегчение от того, что они со мной. Больше всего запомнилось, как пять лет назад мы были с Саро и заправщик на станции залил в бак машины с дизельным двигателем этилированный бензин. Спустя двадцать минут прямо на автостраде из строя вышла коробка передач. Была самая середина августовского дня. Не было даже ограниченной мобильной связи, машины пролетали мимо на скорости девяносто миль в час, мы не могли даже открыть окна, когда сломался двигатель. Не было техпомощи, которая могла бы нас забрать. Numero Verde, национальная итальянская служба спасения, была кошмаром из произведений Кафки – единственный голос в записи снова и снова на протяжении многих часов предлагал мне «нажать цифру один», чтобы соединиться с оператором. Саро проклинал всю нацию и заявил, что итальянская неэффективность – это бич всего человечества. Я молилась в ожидании чуда и чистила апельсины, которые мы купили для того, чтобы не допустить обезвоживания у Зоэлы. Нам пришлось прождать помощи несколько часов. Провести четыре часа, застряв на обочине кольцевой дороги возле Рима, летом – все равно что запустить двигатель в работу на холостом ходу в парилке. К концу путешествия я назвала Италию невыносимой и угрожала больше никогда сюда не вернуться.

Это воспоминание было свежо в моей памяти, когда я планировала нашу поездку в Агридженто, учитывая два важных обстоятельства, которые произошли в то лето на Сицилии: бушующие лесные пожары (вероятнее всего, из-за поджогов) и частично перекрытую трассу А19, ведущую от северного побережья к югу Катании. Тем не менее Косимо хотел начать наше путешествие с А19, поскольку он был знаком с ней и хотел избежать загруженного трафика Палермо, прежде чем выехать на основную трассу, ведущую к Агридженто. Это значило, что для того, чтобы добраться из Алиминусы до конечного пункта назначения, нам надо было пересечь остров, воспользовавшись второстепенными дорогами. Это путешествие заняло бы час-полтора по хайвеям Калифорнии, но на Сицилии на то, чтобы проехать то же самое расстояние, нужно часа четыре. Но я все равно оставалась непоколебима.

Я выбрала Агридженто, потому что Зоэла обожала сказки о богах и богинях, их достоинствах, борьбе, сожалениях, юморе. Саро рассказал ей о них всех, и она с готовностью погрузилась в его глубокие размышления о больших противоречиях в человеческом поведении. Мне хотелось поехать с ней туда, в Долину Храмов, самую большую археологическую площадку на Сицилии. Саро возил меня туда много лет назад. Мы целовались, стоя среди колонн храма Геры, богини бракосочетания. Это было место, где мое прошлое и мое настоящее могли бы, наверное, встретиться. Находясь ближе всего к Северной Африке, Долина Храмов была древним, священным, запоминающимся местом, где посетителям приходилось бороться с концепцией времени. Находясь в окружении храмов, нельзя не задуматься о том, что безвозвратно утеряно, в то же время замечая непрерывность жизни. Это было как раз то место, в котором я нуждалась.

Когда наша забитая битком машина наконец приехала в Агридженто, меня слегка укачало, но тем не менее я оставалась оптимистичной. Было жарче, чем я могла себе представить. Когда мы высыпали из машины в самый полдень, воздух казался раскаленным, как в духовке. Все усложняло еще и наше с Зоэлой сокрушительное чувство голода. Я не стала терять время и вытащила из своей сумочки крекеры и персик, который взяла из дома Нонны как раз для такого случая.

Между мной и моими родственниками много различий, но самое большое заключается в том, что я более чем готова остановиться в траттории ради хорошего ланча или перекуса. Я бы даже остановилась ненадолго ради передышки перед тем, как нырнуть в душный полдень, полный памятников и туристических достопримечательностей. Я принадлежу к школе легких на подъем туристов. Они же, в свою очередь, предпочитали добраться до конечного пункта, съесть приготовленный дома сэндвич, осмотреть достопримечательности и поспешно отправиться в обратный путь в надежде оказаться дома засветло. Они всегда выбирали ужин в стенах своего дома. Они крайне редко ужинали в незнакомых местах. Практически никогда. И в этот день я подчинялась их расписанию.

Пока они осматривали парковку возле археологических руин Агридженто, однозначно голодные и измученные жаждой и жарой, я внезапно почувствовала угрызения совести. По их общему отсутствию интереса мне было понятно, что я забрала их, оторвала от привычной рутины, пусть они и приехали со мной в одно из самых прекрасных исторических мест на Сицилии, осмотр которых, я думаю, никого из них не волновал. Мы только что провели почти четыре часа в тесной машине. У меня было чувство, что они не могут дождаться, когда наконец я покончу со своей требовательной американской предрасположенностью к путешествиям с места на место. Их жизнь могла совершенно спокойно пройти, как у Нонны, без посещения Агридженто. Я же, со своей стороны, была влекома стремлением, утратой, надеждой, таинственностью. Мне хотелось знать все больше и больше об острове, который я сейчас считала частью себя, своего прошлого, настоящего, быть может, даже моего будущего.

– Зоэла, идем со мной. – Я притянула ее к себе, пока она грызла персик. Я чувствовала, что все находятся на грани взрыва и, за исключением меня, не имеют ни малейшего желания осматривать руины. Жара была врагом. Я же была единственной, кто хотел бросить ей вызов. Поэтому мы с Зоэлой пошли. Я быстренько решила, что начну с самого большого и величественного храма, храма Геры. Все остальное, если я успею это увидеть, будет моим бонусом. Мы оставили наших родственников следовать их собственному темпу.

– Мамочка, жарко. – Зоэла ненавидела жару, всегда ненавидела.

– Я знаю, моя хорошая. – Мне был известен тот факт, что она способна какое-то время выдерживать и жару, и осмотр. Мне нужно было запустить этот процесс. – Здесь так жарко, потому что на этом самом месте Икар упал после того, как подлетел слишком близко к солнцу. – Она обожала легенду об Икаре. Саро читал ей эту историю бесчисленное количество раз. Ей нравилось перелистывать по очереди страницы своей книги с греческими мифами, где был этот рассказ.

Я изложила свою версию этой истории с таким же энтузиазмом, какой я привыкла использовать, чтобы убедить ее в фантазиях о зубной фее и Санта-Клаусе.

– Я думаю, мы можем даже увидеть то место, куда на самом деле упало тело Икара.

Если я не могу обмануть восьмилетку, тогда кто-нибудь должен отменить действие моей карты Гильдии киноактеров. Я бы даже нашла яму в земле и указала на нее, если бы это потребовалось. Мне лишь нужно было удерживать ее внимание достаточно долго, чтобы мы добрались до храма Геры и прикоснулись к колоннам. Это все, чего я хотела. Ну еще, может быть, сделать несколько фотографий. И если мне повезет, я бы про себя произнесла молитву, адресованную водам, которые видят земли Северной Африки.

Молитва на побережье была одной из тех вещей, которые я переняла за двадцать лет супружества моей матери и ее третьего мужа, Абе, старшего сына в мусульманской семье из Сенегала, который вырос в Дакаре и учился в Сорбонне. Он познакомил меня с традицией произнесения молитвы на любом берегу, который посещал. Он непреложно соблюдал эту традицию. Приезжая в Лос-Анджелес, он отправлялся в Санта-Монику, чтобы почтить своих предков и умерших, предлагая водам молитву. Даже если эта традиция являлась побочным эффектом его веры, культуры или личных стремлений, я бы не стала над ней шутить. На самом деле это не имело значения. Мне нравились сама идея и дух этой традиции. Во время болезни Саро она успокаивала меня, когда я покидала кабинет онколога в Санта-Монике на время его курсов химиотерапии и ехала две мили на запад, чтобы излить свои тревожные молитвы в океан. За два года после его смерти молитвы на морском побережье стали одним из моих ритуалов. И в этот день в Агридженто я надеялась прочесть молитву, которая сможет достичь берегов Северной Африки, которые мы с Саро однажды посетили. Это была нелогичная, но идущая от сердца идея, что если мое горе коснется всех мест, где побывала моя любовь, каким-то образом это поможет мне исцелиться.

– Франка, Косимо, – обратилась я назад к ним, когда мы с Зоэлой начали взбираться наверх к руинам. – Не спешите. Мы с Зоэлой пойдем вперед. Можем встретиться с вами через час на этом месте.

Они пытались понять, нужен ли на пыльной гравийной парковке возле археологических раскопок, на которой не было служащих, парковочный талон на автомобиль.

Я ушла, не дожидаясь ответа.

Следующие полчаса мы с Зоэлой бродили среди колонн храма Геры. Мы трогали пятисотлетние оливковые деревья. Обошли по кругу инсталляцию с упавшим Икаром. Какой-то художник установил бронзовый торс, огромный, словно пикап, однобокий и упавший, прямо на земле. И где-то между упавшим Икаром и Герой я начала ощущать эту дуальность, присутствие которой в моей скорби постепенно становилось привычным. Часть меня была в восторге от повторного посещения места, куда я приезжала много лет назад, а другая часть внезапно захотела броситься в море. Горе подступало так часто и незаметно: оставляло меня в борьбе с двумя противоречивыми чувствами одновременно. В этот момент я чувствовала себя словно еще один персонаж из греческой мифологии, Сизиф, бесконечно толкающий свой камень в гору. Моим камнем была утрата. А жизнь после утраты могла быть повторяющимся циклом поднимания тяжестей, их толкания и попыток поднять их выше, даже когда наслаждаешься видом моря.

И пока мы с Зоэлой бродили по археологическим раскопкам, этот внутренний допрос стал глубже и темнее. Может, мы с Саро были слишком амбициозны в нашей любви? Может, мы подлетели слишком близко к солнцу? Был ли рак каким-то космическим испытанием, посланным на нас богами? Хаотичность жизни не имела никакого смысла, давая и забирая в равных пропорциях. И хотя я знала, что у нас был великолепный брак, замечательная и динамичная любовь, я все равно хотела больше и чувствовала себя преданной. Преданной в дружбе, в любви на всю жизнь, в радости кого-то из тех, кто знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что нахождение возле храма богини бракосочетания сделает меня немного сумасшедшей.

Затем мне показалось, что кто-то включил блендер, и вся моя тьма начала вращаться на бешеной скорости. Я почувствовала ревность ко всем парочкам вокруг, у которых был отпуск, в их шортах и солнечных очках, отмечающим праздник новой или уже существующей любви. Я завидовала Косимо и Франке, которые все еще были друг у друга. Я завидовала всем женщинам, у которых еще были супруги, пусть даже у них был несчастливый брак, поскольку у них был кто-то, кто мог им помочь, а у их детей были отцы. Я приехала на юг Сицилии только для того, чтобы разозлиться на Саро за то, что он умер. Я ехала четыре часа на автомобиле, чтобы найти здесь чувство, такое же древнее, как и само время: гнев. Здесь, в Агридженто, я молча злилась на Саро за то, что он мертв и оставил меня в одиночестве двигаться сквозь болото воспоминаний, вопросов, – женщину средних лет, отчаянно желающую стоять среди уцелевших руин в надежде снова найти себя. И я стояла у ворот древнего храма, пытаясь восстановить части своей души.

Внезапно я поняла, что мы с Саро были женаты трижды: первый брак мы пережили как молодожены; затем еще один мы провели в окопах, борясь с раком; теперь же я была заново замужем за ним как его вдова. За те десять лет, что я заботилась о Саро, я растеряла части себя – мою врожденную чрезмерную эмоциональность, чувство собственной сексуальности, чувство оптимизма. Взлеты и падения за годы ухода за больным раком, казалось, вытравили это из моей жизни. И хотя этот уход за больным научил меня, как извлекать пользу из собственной силы, как любить глубоко и безусловно, как разглядеть ту большую любовь, которая существует всегда и повсюду вокруг нас, он также с каждым днем понемногу уменьшал мой внутренний свет, а горе – и того больше. Я устала от чувства постоянной усталости. Больше всего меня пугала мысль о том, что я больше никогда не смогу смеяться непринужденно, так сильно, что у меня будут болеть бока. Внутренне я беспокоилась, что могут пройти годы, прежде чем я снова займусь любовью с кем-то. Вещи, которые я когда-то делала регулярно, теперь ощущались за пределами моей досягаемости. Никто не предупредил меня, что вдовство будет полно страхов о том, чего никогда больше может не случиться. Я была в ужасе от того, что этот аспект моей скорби мог обладать целостностью каменных колонн.

Я начала понимать, что последнее бракосочетание с Саро определенно станет самым длительным. Он мог уйти от меня не дальше, чем луна от неба при дневном свете. Он был повсюду, пусть его и нельзя было увидеть. Для того чтобы научиться существовать в таком виде любви, требовалось время. Время, пожалуй, самый критически важный аспект при утрате.

По дороге обратно к дому сквозь сицилийскую пересеченную местность я смотрела в окно, и мне казалось, что я потеряла счет дням нашего пребывания здесь. У времени было свойство ускользать из плена. Как и сицилийский ландшафт, во многом оно играло с моим разумом злую шутку, то давая мне одномоментно долины со свежей зеленью, то забирая их, оставив бесплодные, зазубренные скалы. Тем летом с самого момента приезда на Сицилию мне сложнее, чем когда-либо, удавалось измерять его в аккуратных половинах и четвертях часа. Были только дни с долгими, растянутыми отрезками нескончаемого солнца, когда делать было совсем нечего, разве что следить, как утро и полдень, вздорные близнецы, требуют времени, каждый для себя. Затем наступали сумерки – они спускались быстро и задерживались, будто бы не желая подчиниться ночи. Я поняла тогда, что должна принять оставшиеся дни медленно, так же, как я постепенно принимала саму Сицилию.

Мне остро не хватало вкуса морской соли на губах и песка под ногами. Я хотела, чтобы нежность Средиземного моря открылась мне, пока я плыву на спине, лицом к солнцу. Мне нужно было ощутить, как мое тело становится легким, невесомым, плывущим туда, куда вздумается волнам.

Поэтому через два дня Косимо разрешил мне взять его «Фиат», и я привезла Зоэлу с подножий гор в Чефалу к морю. Проезжая по двухполосной прибрежной дороге, ведущей в город, мы миновали поворот к отелю «Байя дель Капитано». В какое-то мгновение я едва было не повернулась к Саро, чтобы вспомнить с ним, как мы тогда пили эспрессо в саду и ждали его семью. Память в таких случаях коварна. Но я продолжила вести машину, представляя ощущение от его ладони на своем колене и сконцентрировавшись на моменте здесь и сейчас, на дне, проведенном в Чефалу вместе с дочкой. Его жизнь проживалась сейчас, проходя через нас.

Когда мы приезжали в Чефалу, обычно происходили две вещи. Мы с Зоэлой спотыкались об Лидо Посейдон – здесь были три широченные глубокие морозильные камеры с потрясающим мороженым, и я заказывала себе пино гриджио или эспрессо, чтобы посидеть на берегу, – в зависимости от того, как прошел день. В этот день было вино.

По многочисленным поездкам Зоэла уже выучила распорядок. Она с важным видом подошла к официантке и попросила два кресла и один зонт. Она заплатила двенадцать евро за аренду и затем сказала охраннику двадцати с небольшим лет в красной футболке с надписью «Speedo», курившему сигарету, где именно нужно поставить наши стулья, чтобы мы ощущали связь с морем.

– Mia mamma vuole leggere. – Моя мама хочет почитать. – Она имела в виду, что мне нужно кресло прямо у полосы прибоя, чтобы я могла следить за ней, пока отдыхаю.

Нам повезло занять кресла во втором ряду от берега, а потом Зоэла направилась к морю, периодически оборачиваясь на меня, чтобы убедиться, что я следую за ней.

Я шла позади, немного отстав. Когда я ее догнала, мы остановились вместе на мелководье. Я сказала ей:

– Во сне я расскажу Баббо о том, какая ты исключительно красивая и потрясающая. Ты – жемчужина в его любимом море.

Она брызнула мне в лицо водой и спросила:

– Ты думаешь, он может меня видеть?

– Я верю в это.

– Он бы гордился мной?

– Безусловно.

Она улыбнулась. Казалось, мои слова успокоили ее. Я сопротивлялась настойчивому желанию взять ее маленькое тело на руки и воззвать к богам, чтобы те остановили время, помогли мне поймать благодать этого момента. Одновременно говорить о ее отце и заставить ее улыбаться было редкостью в нашей новой жизни. Я погрузилась под воду. И когда вынырнула на поверхность, воздух показался мне новым, теплым.

Нас окружали семьи, состоявшие из многих поколений; загорелые, пронзительно вопящие дети, флиртующие парочки, компании из двух-трех друзей – казалось, они собрались здесь со всего света. Они плавали, отдыхали. Их тоже притягивало море. По пляжу среди толп отдыхающих ходили иммигранты из Северной Африки и Бангладеш, продавая свой товар: полотенца, солнечные очки, чехлы для мобильных телефонов, накидки на купальники, надувные резиновые лодки в виде дельфинов. Пара китайских женщин предлагала сделать массаж прямо на пляже. Здесь мир стирал границы между рангами. Мы все были частью сборища на морском побережье, отодвинув в сторону страны происхождения и экономику. Я думала о всех вторгавшихся сюда, о завоевателях, искателях приключений, которые побывали на этих берегах за все эти столетия. Я думала обо всех беженцах, прибывающих из Сирии, Ливии, Северной Африки и субсахарских регионов Африки на Сицилию каждую неделю. Они бежали от гражданской войны, и следующий за ней гуманитарный кризис принес людей с множеством историй о незабываемой боли. Это была история миграций нашего времени. Сицилия изменялась, но она была всегда.

Зоэла подплыла ко мне. Она обхватила меня ногами вокруг пояса.

– Мамочка, почему, как ты думаешь, здесь, в Алиминусе, нет других коричневых людей? – Наше окружение не осталось незамеченным ею.

– Солнышко, Алиминуса – это маленький городок в той части мира, куда люди не иммигрируют. Он не похож на Лос-Анджелес или другие большие города. Долгое время он был городом, в котором жили только те люди, которые родились здесь, поженились здесь и у которых здесь есть дети. Приезжих мало. – Я остановила себя прежде, чем начала углубляться дальше в историческую и геополитическую обличительную речь. Я даже не могла начать обсуждение кризиса беженцев с ней. Я толком не знала, как говорить о детях, матерях и отцах, пересекающих Средиземноморье, чтобы добраться до острова, на котором мы находились, и об обстоятельствах, которые превращали это место в море слез.

– Но почему здесь нет коричневых людей вроде нас? – спросила она снова. Морская соль засохла у нее на лбу полоской вдоль линии роста волос.

– Потому что люди вроде нас, черные и коричневые, произошли не из Европы. Люди вроде нас были привезены в Европу, и во всю Северную Америку, и даже в Южную Америку, сотни лет назад в качестве рабов. – Я сразу же увидела себя дающей чрезмерные ответы дочерью людей, которые отвечали на вопросы моего собственного детства сложными взрослыми повествованиями. Если бы мы были на берегу, я, вероятно, начала бы изображать на песке линиями маршруты работорговцев.

– Но мы – единственные коричневые люди, которых они знают? – спросила она, словно вопрос и ответ на него одновременно достигли ее сознания.

– Наверное. Да. Скорее всего, не считая священника, – сказала я.

– Я не хочу быть единственной коричневой девочкой.

Я понимала, о чем она говорит: быть другой, быть единственной, быть в стороне из-за цвета кожи – это трудно. Я подозреваю, это заставляло ее чувствовать себя «другой», или, что еще хуже, ниже других. Определенно она не первая черная или коричневая девочка, которая по каким-то причинам не хотела проживать жизнь в этом мире, принадлежа к отдельному обществу. Черт возьми, написано неисчислимое количество книг и снято множество выигравших награды документальных фильмов, посвященных исследованию психологических сложностей, связанных с личностью и расой маленьких чернокожих девочек в доминирующем белокожем обществе. И хотя мы были не в Соединенных Штатах, я понимала, что должна была устранить любой психологический урон, который мог усугубиться. Я понимала, что должна делать то, что чернокожие матери делали на протяжении столетий: напомнить своей дочери, что она прекрасна и значима в мире, который часто говорит обратное.

– Быть коричневой – это прекрасно. – Я покружила ее в воде, приблизив ее лицо к своему. – Малышка, часть подарков, которые дают путешествия, – это попадать в места, где люди не такие же в точности, как ты. Жизнь была бы скучна, если бы мы никогда этого не делали. И я представляю себе, как однажды ты будешь путешествовать по миру. И не каждый окажется похожим на тебя, но тебе будет весело, и ты узнаешь много новых вещей обо всем на свете.

Я завершила разговор уверенностью, которую вложила в поцелуй. Этого казалось достаточно в данный момент. Затем она взяла в руки медальон с фотографией Саро, который я по-прежнему носила на шее.

Она потерла его, словно собиралась загадать желание.

– А можно мне съесть мороженое перед ужином?

– Да, – ответила я, обрадованная тем, что мы отошли от разговора прежде, чем мне пришлось бы отвечать на вопрос, который, как я полагаю, лежал на глубине под всеми остальными: «А для меня здесь есть место?»

Я провела большую часть двадцати лет своей жизни в попытках ответить на него – незнакомцам, миру, себе. Этот вопрос можно было отследить по прямой вплоть до моей первой поездки с Саро на Сицилию. Но я узнала, что самоопределение многогранно, а принадлежность требует подтверждения.

Позже, после ужина, состоявшего из жаренной на гриле меч-рыбы, сбрызнутой соком сицилийских апельсинов, на подушке из руколы – древнее сочетание моря и огня, мы вышли из ресторана и пошли вдоль по волнорезу. Я думала о Стромболи и нашей поездке туда прошлым летом. Зоэла тоже смотрела вниз на воду. Она повернулась ко мне.

– Я хочу знать, что там дальше… где она заканчивается?.. Как вода остается на планете, если это круг, но в то же время и прямая линия? Гравитация, но все же… – Ее лоб сморщился от напряжения.

Это был шквальный, широкомасштабный допрос, который сделал меня гордой – я увидела наяву результаты вложения своих долларов в обучение.

– Милая, это важнейшие вопросы, которые подталкивали человечество к исследованиям мира природы, – сказала я ей. Она посмотрела снова на меня так, словно поняла только семьдесят процентов того, что я ей сказала. – Ты сначала должна захотеть узнать, прежде чем сможешь отправиться в путешествие.

– Ладно, я хочу знать! – заявила она. Сицилия умела оказывать дополнительное влияние, помимо простых семейных связей.

Когда она это сказала, я пересмотрела свое собственное путешествие. Какая-то часть меня желала знать, что из меня получится. Это помогало мне двигаться дальше. Горе меня изматывало, но также благодаря ему я хотела жить. Благодаря ему научилась ценить кратковременность жизни. Мне хотелось быть рядом. Я хотела знать, чем обернется жизнь для Зоэлы – экстраординарного человеческого существа, которое называло меня своей mammina – маленькой мамочкой. Я хотела услышать голос женщины, которой она станет, когда она начнет вспоминать службу в крошечной сицилийской церкви с африканским священником и как она за него волновалась, потому что «тяжело быть священником, когда ты все еще учишь итальянский». Мне хотелось знать, вспомнит ли она, как пропела слово «аллилуйя», стоя прямо рядом с Нонной, когда священник произнес имя ее отца во время службы. Я хотела быть рядом, чтобы напомнить ей в один из дней – возможно, какой-нибудь ранней весной или, возможно, мрачным днем, когда осень переходит в зиму, – в тот день, когда она будет нуждаться в напоминании о том, кто она есть. Я хотела быть там, чтобы увидеть в ее глазах узнавание, если я буду пересказывать эту историю. Я хотела быть там, чтобы поделиться подробностями ее жизни, потому что я храню ее историю. Я хотела съесть ужин на кухне у своей дочери, слизнуть соус с ложки и почувствовать влияние руки ее отца. Я хотела прочитать письмо, которое она напишет мне из какого-то места в мире, которое я никогда не видела. Я хотела провести пальцем по почтовой марке и мысленно представить себе ее там. Я хотела знать, кого она выберет, чтобы полюбить. Я хотела встретить ее на перроне вокзала и чтобы она радостно спросила меня: «Почему ты так долго?» Она бы взяла меня за руку, рассмешила меня, выходя со мной вместе на оживленную улицу оживленного города, и она бы поймала такси, а я слушала бы ее голос, отмечающий время, пока мы едем. Я хотела знать, как выглядят мои руки в восемьдесят пять, какие туфли мне нравилось бы носить, по-прежнему ли я предпочитаю ремни вместо кружева, останется ли оранжевый моим любимым цветом. Я продолжала жить, потому что хотела знать, как кто-то собирает заново чью-то жизнь, превращая ее куски и осколки в новое целое. Я хотела потерять себя много раз и много раз заново найти свой путь. Я хотела знать еще больше способов, как нести любовь дальше, храня ее в самых незначительных жестах, как разглядеть ее в самых маленьких мелочах. Я хотела однажды подняться на сцену и поблагодарить Саро, моего любимого, самого лучшего, без которого жизнь была бы меньшей, более пресной. Я хотела бы увидеть пески в Берберских горах еще раз. Я хотела собирать шелковицу, есть ее до тех пор, пока не опьянею от радости, что природа дает все с такой свободой и такой полнотой. Я хотела держать кого-то за руку, когда он или она умирает, потому что это такая великая честь. Я хотела знать, что станет с людьми, местами, вещами, которые что-то значили для меня. Я хотела узнать что-нибудь новое от того, кого я пока еще не встретила. И я хотела знать, что я могу увидеть невыразимую боль, и знать, что она тоже меня изменит, но не уничтожит. Я хотела путешествовать дальше, чем видят мои глаза, и поприветствовать того, кто поможет мне туда добраться.

На следующее утро Нонна зажгла огонь и приготовила arancini – рисовые шарики с моцареллой внутри. Пока она их делала, она рассказывала мне историю рождения Саро. Я не была уверена в том, что именно вызвало такой порыв. Но у меня было достаточно опыта для того, чтобы уважать воспоминание, которое приходит без приглашения и должно пройти свой круг, чтобы стать законченным.

– У него была отметина в виде клубники в том месте, где на лбу заканчивается линия роста волос. Com’era bello. L’ho baciato ogni giorno. – Какая она была красивая. Я целовала это место каждый день.

Она была непривычно откровенной и приветливой. Я сидела, замерев. Все, что следовало далее, должно было быть высказано.

– У него было родимое пятно, капля кофе, на ягодице, справа, – продолжала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони, прежде чем вернуться к приготовлению рисовых шариков.

Внезапно я вспомнила часть мужчины, которого я любила, деталь, о которой я забыла. Его родимое пятно. Я любила это родимое пятно на его попе. Как я уже успела об этом забыть?

Она рассказала мне о том, как она была беременна, уже на поздних сроках, и в городе был день выборов. Она отправилась вместе с Джузеппе голосовать, и кто-то предложил ей кофе, пока они ждали в очереди.

– Мне было слишком стыдно принять от кого-то кофе у всех на виду. Тогда достойные женщины так не делали. Только мужчины пили кофе у всех на глазах. Я хотела его, но отказалась и присела. Я оперлась на свою правую сторону, чтобы мне было удобнее. – Она указала на свое правое бедро. – Так он и получил свое родимое пятно.

Саро оказался помечен ее неудовлетворенным желанием выпить кофе.

Она рассказала мне все это, пока добавляла мяту к гороху, который выглядел свежим, только собранным с поля. Затем она перестала говорить и вернулась к повторению своих маленьких домашних вещей, которые каким-то образом делали большой мир снаружи незначительным из-за своих нескончаемых амбиций. Мир, который мало ее интересовал, за исключением моментов, когда он оказывал влияние на ее семью, цену на хлеб, рост оплаты за телевизионные каналы.

Она резко переключилась на другую тему:

– Завтра утром ты должна встретиться с юристом.

Я решила, что неправильно ее поняла.

– С юристом? С каким юристом?

– Я отдаю этот дом тебе и Зоэле. Франка отвезет тебя, чтобы ты подписала бумаги.

Я стояла у подножия лестницы, несчастные влюбленные в телевизоре рядом со мной напыщенно и по-сериальному делали заявления о своей любви друг к другу. Я повернулась к Нонне, которая все еще находилась на кухне, пытаясь осмыслить то, что я услышала.

– Что вы сказали?

– Этот дом. Он твой. Я хочу, чтобы он принадлежал тебе. Он должен был принадлежать Саро, но теперь он твой.

Terra vostra[47]

Засушливая сельская местность Сицилии проползала мимо, когда мы ехали к notaio – нотариусу – за три города от нас. Я сидела сзади, притихшая и перегревшаяся. Косимо переключал радиостанции. Франка молчала. У меня на коленях лежали все необходимые документы: мои паспорта (американский и итальянский), свидетельство о браке, переведенное и заверенное печатью, свидетельство о смерти Саро, его паспорт с печатью итальянского правительства, подтверждающей, что он умер. Если итальянская бюрократия просто выводила меня из себя, то сицилийская была способна довести до истерики. Оказывается, согласно законодательству, такой вид передачи земли должен осуществляться в течение одного года после смерти. Тем не менее, поскольку я жила в другой стране и не знала об этом, мы уже на четыре месяца просрочили официальные даты. Насколько я поняла, нам предстояло просить пересмотра дела, указав на смягчающие обстоятельства нотариусу, который выполнял функции юриста по делам наследства. Я размышляла над тем, как нам справиться с логистикой, что я должна говорить, а что – нет, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Глядя на холмы, я решила, что лучше всего вообще промолчать. Прямо в этот момент я, возможно, становилась собственником земли на Сицилии, но я находилась далеко от дома и понятия не имела, как здесь это все работает.

Франка, напротив, была настоящим мастером по преодолению бюрократических трудностей и культурных нюансов, которые для этого требовались. Она знала, когда нужно надавить, когда уступить, как отсрочить, в какой именно момент проявить уважение, солгать или преувеличить, если необходимо, чтобы продвинуть все дело вперед. Косимо играл роль ее правой руки. Несколько лет назад я видела, как он стоял прямо позади нее напротив стола чиновника, скрестив руки, и ждал, чтобы наброситься с резким «Scusi», если официальное лицо начнет использовать грубые интонации или отказывать там, где не требовалось. Они вдвоем являлись энергичным дуэтом, альтернативой плохому и хорошему копам, если того требовала ситуация.

Саро всегда говорил, что у его сестры есть незаметная, но яростная черта упрямства. Когда они были детьми, если принятое семьей решение ей не нравилось, она была способна задраить все люки и приготовиться к длительному погружению. Она легко могла (и кажется, не прикладывая к этому никаких усилий) прожить три недели, не обмолвившись ни словом ни с кем из находившихся в доме. Ее забастовки стали еще одним главным персонажем в их семье. Эти молчаливые стычки с отцом были печально известны. Саро часто упрекал ее в этом, когда они повзрослели, так, как могут это делать только родные братья и сестры. Они смеялись над этим, и она напоминала ему, что его ответом на внутрисемейные сложности стал его уход. «Что ты помнишь о времени, проведенном тогда во Флоренции?» – спрашивала она. Я подозревала, что ей достались остаточные эмоциональные последствия обоих родителей, которые не понимали, что они сделали неправильно и почему их сын настолько сильно отличается от них. И если Саро освободился и удрал подальше, Франка, напротив, пустила корни еще глубже. Дочь. Покорная. Та, что живет на том же квадратном километре, где и родилась. Теперь она сидела напротив меня, выполняя поручение семьи, еще раз помогая вдове своего брата.

Я была настолько ошеломлена этой неизменной любовью, преподнесенной в виде такого неожиданного подарка, что мое сердце распахнулось, полное нежности и открытости со смесью из благодарности, ступора, счастья и даже с добавлением необъяснимого ощущения, напоминающего чувство вины. Последнее ощущение меня удивило. Заслуживаю ли я этого?

Мои мысли скакали всю ночь. Эхо слов Нонны «он должен был достаться Саро» отдавалось в ушах. Было ощущение беспокойного напряжения, вызванного противостоянием моего стремления и желания принадлежать этим землям, с одной стороны, и глубокого чувства горечи – с другой. Затем, когда я начинала чувствовать себя измотанной странным столкновением этих соревнующихся чувств и бурлящих мыслей, мое сердце снова взрывалось благодарностью.

При этом я всю предшествующую ночь размышляла о Франке и ее детях. Что они чувствовали по отношению к тому факту, что я получаю землю? Она и Нонна определенно обсудили это, потому что Франка была назначена в качестве посредника и именно она должна была отвезти меня на следующий день в офис юриста. Посему я полагала, она относится к этому нормально. Не секрет, что налоги, которые накладывает итальянское законодательство на собственников домов, имеющих второй объект недвижимости, неподъемны для большинства живущих в провинциальной Сицилии, где безработица доходит до пятидесяти процентов от всей работоспособной молодежи. Оставить дом Франке значило сделать ее однажды владелицей второго дома. Согласно моим начальным знаниям о налоговом кодексе Италии, это стало бы для нее, скорее всего, тяжелой ношей, а не подарком, в особенности если учесть, что она должна была помогать своим дочерям, пока те не повзрослеют, а работы она могла лишиться в любой момент. Для меня все это представлялось проще. Налоги для меня должны были быть минимальными по сравнению с теми, что я платила в Калифорнии. И все-таки причина с налогами не казалась подходящим основанием для такого подарка. Возможно, это все было планом Нонны? Свадебным подарком, который ее сын так и не получил.

До того как я вышла из дома, Нонна находилась во дворе, развешивая постиранное белье. В доме я заметила одну из ее вдовьих черных юбок, которую она положила на стол вместе с иголкой и ниткой. Она собиралась заштопать ее, пока я буду заниматься оформлением прав на землю. Когда она появилась в дверном проеме, мгновенно поймав равновесие, опершись на дверной косяк, она начала разговор словно на середине мысли:

– Если земля не будет принадлежать тебе – она не будет принадлежать никому.

– Grazie, – ответила я, чувствуя, как подступают слезы. Она не любила утренних рыданий.

– Если мы сейчас начнем – мы уже не остановимся. День – длинный.

Затем она надела увеличивающие очки поверх своих обычных и уселась за работу.

Пока мы с Франкой и Косимо продолжали спуск по извилистой дороге, проезжая мимо заброшенных фермерских хозяйств и редко используемого вокзала Серда, я вспомнила, что так и не позвонила родителям, чтобы сообщить им новости. Я не сказала своей сестре. Все произошло так быстро, так неожиданно, я была слишком сильно вовлечена в водоворот событий. Мне требовалось время, чтобы понять, что я чувствую относительно всего этого, прежде чем я смогу ощутить нечто похожее на торжество. В данный момент это было горько-сладким чувством. Мы с Саро часто мечтали о том, что у нас будет дом в провинции Сицилии, окруженный садом из оливковых деревьев. Теперь эта возможность появилась, но уже не стало Саро.

Вместе с домом наступала и ответственность. Смогу ли я позволить его себе в будущем? Кто поможет содержать его в порядке? Захочу ли я вообще продолжать возвращаться сюда, когда Зоэла вырастет? Все это казалось мне сложным, чтобы объяснить своей семье зараз. Тем не менее я знала, что они поймут всю значимость земельной собственности. Со времен рабства и Реконструкции владение землями было способом, с помощью которого моя семья (с обеих сторон) отмечала свой прогресс, боролась с прошлым и оставалась связанной с другими. Теперь настала моя очередь устанавливать связь, пусть даже и в неожиданном месте. И в то время, пока Косимо приостановил машину, почти полностью, из-за трактора, везущего огромные тюки пшеницы, я раздумывала, что фамильные земли значат для меня.

Во времена, когда моя бабушка по материнской линии была подростком и жила в одном из районов сельского Восточного Техаса, между чернокожими поселениями пост-Реконструкции Пайни и Нигтон, ее семья приобрела несколько сотен гектаров лесных угодий. Они обрабатывали их и трудились на них. Земля доставалась им кусочек за кусочком, небольшими приобретениями. Она находилась в низине и трудно поддавалась обработке, но оказалась по плечу людям, произошедшим от рабов и не имеющим образования.

Белые с предпринимательской жилкой искали вокруг Нигтона районы с более поддающейся обработке землей, позволяя маленьким сообществам афроамериканцев, вроде моей семьи, потихоньку начинать покупать некоторые земли, на которых их предки были рабами. Они влачили существование на территориях, окруженных куклуксклановцами, каким-то образом выживая в социальной системе, приверженной делу Джима Кроу.

И все же эти земли принадлежали им. И их оказалось достаточно для того, чтобы вести сельское хозяйство и вырастить четверых детей, отправить одного – мою бабушку – в колледж и оплатить ей степень магистра. Когда она была замужем и воспитывала мою маму, живя в соседнем городе, эти земли возделывались меньше. Тем временем ареал местной лесозаготавливающей промышленности расширялся, часто присваивая себе собственность чернокожих. Позже место для отдыха на озере Ливингстон попалось на глаза кому-то из застройщиков, превративших его в достопримечательность для жителей Хьюстона. Застройка разжигала интерес местных спекулянтов, которые систематически обманным путем продавали земли отсутствовавших на месте собственников.

Согласно легендарной традиции, такой же американской, как яблочный пирог и кумовство, местный белый собственник земель Дасти Коллингтон и его семья с успехом незаконно присвоили себе земли многих чернокожих фермеров, манипулируя записями в документах окружного секретаря. Он жил за счет отсутствующих поколений нигтонских потомков, тех, которые переехали в другие части страны во время Великой Миграции, тех, кто стремился к большим возможностям.

Между 1960-м и 1980-м, когда моей бабушки не было в округе, Дасти заявил, что члены семьи продали ему землю за определенную цену. У него даже имелись «записи», доказывающие это, фальшивый договор о купле-продаже, подписанный крестиком «Х». Этот крестик должен был подтвердить его утверждение о неграмотности продавца. Он заявлял, что моя прабабушка подписывалась крестиком, была безграмотной и продала ему почти шестьдесят гектаров земли. Я не знаю, что разозлило мою бабушку больше: тот факт, что Коллингтон назвал ее мать безграмотной (несмотря на то, что ее подпись стояла на документах, имевшихся в офисе окружного секретаря), или тот факт, что он утверждал, будто бы она продала фамильные земли, не посоветовавшись об этом со своей дочерью. К тому времени, когда моя бабушка умерла в возрасте девяноста семи лет – это было за год до того, как Барак Обама стал президентом, и в тот год, когда Саро был слишком болен, чтобы поехать на ее похороны, – земли нашей семьи уменьшились до площади менее чем сорок гектаров, несмотря на то что лишь ничтожный процент от изначальной площади был продан на самом деле.

Я наблюдала за борьбой моей бабушки, за ее попытками восстановить права на землю и официально обжаловать решения, принятые в пользу Дасти, издалека, когда уехала учиться в Италию, потом я приобрела свое первое жилье в Нью-Йорке, а позже переехала в Лос-Анджелес. Эта несправедливость приводила меня в ярость. И все же я по-прежнему любила аромат сосен, а извилистые грунтовые дороги из красной глины были у меня в крови. Я в прямом смысле знала их вкус. И эта земля была для меня местом, таким же реальным и живым, как и моя собственная кожа. Даже если мне никогда не хотелось бы быть настолько зависимой от нее, как мои предки, я любила ее так, как любят места, которые нельзя забыть, привычные душе и сердцу.

Когда мы приехали в офис нотариуса, я поняла, что моя роль заключается в том, чтобы сыграть американскую жену, едва понимающую хоть слово на итальянском. Я должна была сидеть позади и позволить законной передаче прав идти своим чередом. И я бы вмешалась тогда и только тогда, когда старомодному шоу сицилийских эмоций и пафоса понадобилось бы завершение. Поскольку помимо всего прочего, что я уже узнала, я также знала, что сицилийцы были способны сдвинуть горы в том, что касается боли утраты, смерти, потерь. Они считали это своим национальным долгом. И именно это делало их сицилийцами, а не итальянцами.

Интерьер офиса поразил меня, словно являлся декорациями к работе сицилийских кинематографистов. Это было нечто среднее между школьной библиотекой из фильмов о Гарри Поттере с кипами перевязанных документов от пола до потолка, тисненных золотом, и частным домом какого-то местного аристократа, который предпочитал плюшевые гобелены и шелковые до пола занавески в цветочек, дополненные богато украшенными ламбрекенами. Когда мы вошли в похожий на чью-то гостиную зал для конференций, меня пригласили присесть за огромный, античный лакированный стол на ножках в виде лап, держащих шары. На вывязанную вручную кружевную салфетку передо мной поставили хрустальный кувшин воды вместе с бокалом. Наличие воды предполагало, что мы пробудем здесь какое-то время. Затем нотариус, загорелый мужчина возрастом около пятидесяти лет с прической как у Джорджа Клуни, в поло цвета морской волны и кожаных водительских ботинках от Гуччи, положил передо мной большое фолио весьма внушительных размеров. Бумага была разлинована и заполнена красивым педантичным почерком. Похоже, в нем содержался реестр землевладения, линии наследственности и названия, перечисляющие участки мест, некоторые из них я узнала, некоторые – нет. Затем он попросил взглянуть на мой паспорт и на паспорт Саро. Когда я передавала их ему, он выразил свои соболезнования.

Минутами позже я увидела имя Саро, написанное свежими чернилами на том, что, как я полагала, является фамильным документом Гулло, описывающим родословную или наследственность. Юридические термины были напечатаны курсивом, который выглядел так, будто он был из восемнадцатого века. Мой взгляд упал на дату рождения Саро, его государственный идентификационный номер, место его рождения, наш адрес в Лос-Анджелесе. Ниже я увидела свое имя, далее – имя Зоэлы, еще даты, места, координаты, информацию о двойном гражданстве и языках.

На бумаге существование Саро уменьшилось до ключевых мест и основных событий, которые в общих чертах описывали жизнь, прожитую им: рождение, места, где он жил, свадьбу, ребенка, смерть. Когда я посмотрела на слова, написанные на этой странице, а затем снова взглянула на нотариуса, я начала плакать. Нотариус передал мне пальцами, пожелтевшими от табака, платок, и я поставила свою подпись.

Когда мы выбрались обратно на улицы Термини-Имерезе, попав прямо в центр хаоса во время часа пик, меня накрыло потоком выхлопных газов от «Весп», воздуха с морской солью, эвкалиптом и олеандром. Я зажмурилась от полуденного солнца, временно ослепнув. Теперь я владела землей на Сицилии.

У меня не было копии бумаг, подтверждающих произошедшее, или чека о платеже. Всем заведовала Франка, включая две оставшиеся поездки, чтобы завершить процесс передачи земли. Моя часть была выполнена. Я не переживала, Франке я доверяла полностью. Многое происходит на Сицилии таким образом. Но вместо этого я пыталась противостоять ощущению, что я нахожусь на самой вершине своих самых смелых фантазий относительно того, что жизнь по-прежнему может мне предложить.

Когда мы вернулись от нотариуса, Нонна готовила капонату. Запах весело шкворчащего лука с тонким ароматом мяты был таким же привычным, как запах подсоленной воды для пасты. Это блюдо было и сладким, и острым, квинтэссенцией Сицилии. Одна-единственная ложка могла поведать всю чувственную историю острова: солнце, ветер, земля, мавры и европейцы – это фантазия, замаринованная реальностью. Ароматная и текстурная, капоната была цвета ночи и на вкус как рай.

– Как все прошло? – спросила она у меня, положив свою деревянную ложку.

– Хорошо, я думаю, хорошо. Франка со всем справилась. Она знает все подробности.

– Хорошо. – Нонна вернулась к готовке.

Я смотрела, как она соединяет ингредиенты. Баклажан, оливки, сельдерей, морковь, томатный соус. По отдельности все было ежедневным продуктом, не особо ценным и богатым. Но все вместе создавало изобилие вкуса.

– Нонна, вы уверены, что я не могу помочь с оплатой налогов? Я знаю, что для вас это дорого.

– Если ты не можешь позволить себе подарить кому-то подарок, в таком случае у тебя нет подарка, – ответила она. При этом она закрыла кастрюлю крышкой, чтобы подчеркнуть свою точку зрения и дать вкусу капонаты раскрыться.

Продолжая наблюдать, я подумала, что Нонна кажется такой же укоренившейся и заземленной, как и любое древнее оливковое дерево из растущих на этом острове. Я поняла, что стою в тени ее дерева, основной корень которого уходит в глубь Старого Света, понимая, что даже если я пойду вперед, мне нужно будет место, на которое я смогу оглядываться. Давая мне дом, она сберегала это место для меня, для своей внучки, притягивала нас ближе, держала готовую еду на столе. Ее подарок оказался способом позволить мне стоять в ее тени до тех пор, пока я не стану способна выйти наружу, на солнечный свет.

Позже сквозь кружевные занавески, отделявшие дом от внешнего мира, на кухню Нонны проникло тепло ослабевающего, но все еще настойчивого солнца. Даже находясь внутри, я чувствовала дуновение ветра, тихо разрезаемого воробьями, которые кружились в танце низко над улицей. Теперь у меня на Сицилии было место, которое я могла назвать своим, место, куда я могла вернуться следующим летом и позже.

Часть четвертая. Третье лето

Nun c’e megghiu sarsa di la fami.

Голод – самый лучший соус.

Сицилийская пословица

Дикий фенхель

Я проснулась в первое утро своего третьего лета в фамильном доме Саро разгоряченной и с акклиматизацией после перелета, но в приятном оцепенении давно забытого воспоминания – моей первой поездки на остров, когда я и Саро случайно наткнулись на сельскую тратторию на северном побережье. Это воспоминание могло возродиться только на Сицилии, где знаки, звуки и запахи служили потайными ходами к частям Саро, событиям и мелочам, до которых я не могла дотянуться в Лос-Анджелесе. Жизнь после потери в этих местах становилась искаженной: воспоминания казались ненастоящими, а затем воскрешали сами себя неожиданно, почти магически. Но в то утро, когда я лежала в мягком утреннем свете в полусонном состоянии, оживляя давно утраченное воспоминание о фенхеле, я поймала магию за хвост и крепко за него держалась.

– Давай остановимся здесь, – сказал он после того, как мы провели лучшую часть дня в исследованиях второстепенных дорог и поселков вокруг отеля «Байя дель Капитано».

Мы съехали на парковочный лот с двухполосной дороги, идущей параллельно автостраде.

– Похоже, что там закрыто. – Я была немного ворчлива, немного голодна и сильно не уверена относительно своего местонахождения.

– Там не закрыто, – ответил он.

– Откуда ты знаешь? – с вызовом спросила я.

– Потому что сейчас три часа дня. И посмотри, что позади здания. Владельцы живут здесь. – Он показал на постройку рядом, с вывешенными постиранными вещами и геранями в терракотовых горшках, обрамляющими входную дверь. По всей видимости, это являлось всеми наглядными признаками, которых мне должно было хватить, чтобы сообразить: управляющий был внутри, а траттория – открыта.

Через мгновение мы толкнули входную дверь и обнаружили внутри пустующий ресторан на десять или около того четырехместных столиков. Он был декорирован по-простому, на каждом столике стояла маленькая вазочка, расписанная вручную, а желтые стены имели оттенок солнца, изображаемого на фресках святынь, разбросанных по всей Тоскании. С кухни доносились гитарные рифы Пино Даниэле. Владелец, он же шеф-повар, вышел к нам. Он был низким и коренастым, а его лицо выглядело так же, как и многие другие лица, покрывающие все острова Средиземноморья.

– Salve, – сказал Саро, поздоровавшись с ним, прежде чем тот успел нас поприветствовать. – Siamo appena arrivati dall’ America, possiamo mangiare qualcosa? – Мы только что прибыли из Америки, могли бы мы чего-нибудь поесть?

Была весна, и владелец/шеф-повар пояснил, что позже днем ожидает поставку меч-рыбы от местного рыбака в расчете на то, чтобы приготовить из нее ужин.

– Мы еще не открылись, но поскольку вы приехали из Америки, я приготовлю вам пасту. Sedetevi. – Присаживайтесь. – Он отодвинул деревянные стулья, передал нам два бокала и потянулся к бару позади за литром минеральной воды «Ferrarelle».

– Di dove siete? – Вы откуда? – Он открыл бутылку открывалкой, которую извлек из своего заднего кармана.

– Лос-Анджелес.

– Что ж, тогда как насчет тарелочки дикого фенхеля? У меня на заднем дворе растет немного.

– Это все, что нам нужно, – сказал Саро.

Перед нами появились две тарелки. Я увидела зелень, немного увядшую, обжаренную в оливковом масле с добавлением небольшого количества лука, а затем потушенную в томатном соусе. Поверх тарелка была присыпана тертой ricotta salata.

– На тарелке перед тобой – природа Сицилии, – произнес Саро, поворачивая вилку и скручивая спагетти в прекрасные бочкообразные комочки, готовые упасть ему в рот. – Это блюдо – сама весна. Дикий фенхель приводит нас к пониманию того, что мы живы и не имеет значения, что происходит.

В то утро я хотела большего, чем просто знать, что я смогу ощутить себя живой, снова живой в полной мере. Полужизнь после потери все смещала со своих мест. Я хотела, чтобы мне напомнили об изобилии жизни. Я вся изнывала от стремления, возможности воодушевляли меня.

В тишине того утра я хотела протянуть руку к Саро и ощутить изгиб его спины. Его кожа была бесстыдно мягкой, полной богатой чувственности. Мне хотелось прижаться ближе, рядом с его вдохами и выдохами. Я хотела приподнять заднюю часть его рубашки и потянуться ближе, чтобы поцеловать мое любимое место приземления – кожу между лопатками. Его спина представляла собой целые созвездия родинок. И я хотела нырнуть в пояс Ориона.

Я представила себе затем, что он не спит.

– Еще слишком рано, – прозвучал бы его голос, хрипловатый и сладкий. Я щедро добавила штрихов в свою фантазию: торговца за окном, продающего только что пойманную меч-рыбу, стейки по килограмму весом, свет позднего утра, проникающий через ставни нашей голой мраморной комнаты. В моей фантазии пространство было прохладным, но меня не обманешь. Я представляла нас на Сицилии в июле.

– Нам нужно вставать, – сказала бы я, думая о завтраке и его ритуале: капучино, булочках и пачкающихся чернилами газетах. – Саро, ты знаешь, как я не люблю полки с выпечкой, когда они пусты.

– Тебе нужно попросить того парня оставлять тебе что-нибудь, нет? – Саро всегда верил в дружбу с парнем в местной кофейне.

Я полежала еще немного в постели, вызывая все свои самые глубокие желания. Я представляла, как его тело поворачивается ко мне. Как он пахнет солью и землей, с оттенком кардамона. Мысли о завтраке отступили к бледным стенам, покрытым лепниной.

– Как ты это делаешь? – хотелось мне спросить у него.

– Делаю что? – сказал бы он.

– Заставляешь меня думать об ужине еще до того, как я выпила свой первый кофе за день?

– Amore, ты бы думала об ужине со мной или без меня. Я просто делаю твой ужин лучше.

Я бы засмеялась, а он бы поцеловал меня. Занятия любовью на Сицилии всегда были полны экстаза. Мне требовались секунды. Но вместо этого я вернула себя назад в реальность.

Когда занялось утро, настало время вставать и начинать свое третье лето, состоящее из сицилийских июльских утр в качестве вдовы Саро. Но мои мысли по-прежнему были заняты моим сном. Я осознавала лучше, чем когда-либо, что у меня не было секса вот уже почти три года. Во время моего очередного ежегодного посещения гинеколога она пошутила, что мои женские части могут атрофироваться. Этот разговор встревожил меня так сильно, что я даже поискала определение слову «целибат», все еще сидя в машине на парковке. Целибат подходил монахиням, бабушкам и женщинам, находящимся в коме. Разумеется, я была знакома с женщинами своего возраста, которые какое-то время жили, соблюдая целибат. Но они либо приходили в себя после тяжелого разрыва отношений, либо пытались излечиться от каких-то сексуальных пристрастий. По правде говоря, я чувствовала себя словно сорокалетняя девственница с двадцатилетним опытом. Одна из моих замужних подруг предложила мастурбацию. Я же сказала ей, что это все равно что предложить тому, кто хочет обед из пяти блюд, достать банку тушенки из запасов, отложенных на случай землетрясения. Конечно, это сработало бы в крайнем случае как способ, чтобы избежать катастрофы, но никоим образом не являлось заменой полноценному сбалансированному питанию. После того посещения врача я снова начала делать упражнения Кегеля, стоя в автомобильных пробках или когда я находилась возле плиты, на всякий случай, вдруг я снова решу пустить в ход свои «женские части».

Может быть, появление Саро во сне было его способом напомнить мне о той моей части, с которой я потеряла контакт в момент его смерти. Может быть, он предлагал мне снова открыться возможностям.

И пока я лежала дома у Нонны со спящей рядом Зоэлой, я знала, что за предыдущий год своей жизни провела хорошую работу, непрерывно пытаясь примириться с утратой, делая дрожащие шаги вперед. За два последних года моя дезориентированность уменьшилась, но грусть осталась прежней. И хотя сейчас я чувствовала себя более уверенно в этом мире, более спокойно принимала перемены, которые пришли вместе с потерей, моя жизнь все еще ощущалась деформированной во многих незнакомых местах. По-прежнему накатывали волны горя – у меня просто выросло умение управлять ими. Это были переосмысление и перестройка, которые давались нелегко. Раньше горе было равносильно тому, когда оказываешься захваченным подводным течением. Теперь же я чувствовала, что пробила себе путь к поверхности воды. Я могла видеть небо, но у меня не было ни энергии, ни желания плыть в новом направлении. Я только-только училась заново дышать.

Я знаю, что люди заново отстраивают свою жизнь после развода, потери работы, смерти, болезней. Нам уготовано переделывать наши жизни по меньшей мере один или два раза за все время нашего жизненного пути. Я пришла к принятию того, что реконфигурация кусочков моей жизни и как родителя-одиночки все еще горюющего ребенка, и как актрисы сорока с лишним лет, – это нечто, для чего требуется время. И как раз время давала мне Сицилия. Поэтому я оторвала ступни от кровати и поставила их на мраморный пол.

Дни простирались передо мной словно широкое поле. Я опустошила наши чемоданы, пока Зоэла спала сном ребенка, попавшего между часовыми поясами, языками и мирами. Затем я спустилась вниз, чтобы совместно с Нонной выпить первый эспрессо.

Я только теперь толком рассмотрела ее, впервые с того момента, как мы приехали накануне. Она держалась хорошо, была более радостной. Ее улыбка встретила меня как старого друга. Она поставила корзину с фруктами на стол и насыпала сахар прямо в moka caffettiera, пока я расставляла кофейные чашки.

Прежде чем мы успели начать разговор, Эмануэла просунула голову сквозь кружевные шторы, висевшие по обе стороны от открытой входной двери.

– Mi’ nora e tornata. – Моя невестка вернулась, – сказала Нонна, издав гортанный смех, который можно было услышать даже через два дома от нас. Слово «невестка» на сицилийском звучит как «nora» или «nura», что для меня созвучно с итальянским словом «onore», означающим «честь». Это давало мне неописуемое чувство тепла, словно я каким-то образом проявила к ней почтение.

Они с Эмануэлой пошептались какое-то время про статую Мадонны, расположенную на въезде в город. Из того, что я смогла понять, ее необходимо было почистить и украсить свежими цветами. Им казалось, что оставить ее стоящей среди поблекших после зимы пластиковых цветов будет проявлением неуважения.

– Но сначала позавтракайте. Я собираюсь за хлебом. Сколько буханок тебе взять?

– Две, которые длинные. – Нонна дала ей два евро, которые перед этим достала из тайничка под вазой с гвоздиками, что стояла рядом с фотографией Саро и его отца. На этом Эмануэла повернулась и исчезла почти так же быстро, как и появилась.

Мы с Нонной обсудили события наших жизней, которые произошли после того, как мы последний раз сидели вместе: ее кровяное давление, мой сад в Лос-Анджелесе, работу. Мы каждую неделю разговаривали по телефону, как и прежде, но перебирание новостей заново вживую делало их опять свежими и новыми. Я умоляла ее докладывать мне о каждой новой сплетне, развлекать меня рассказами о местных политиках, говорить о том, кто болен или сидит взаперти. Рассказывая мне о своем мире и слушая отрывки о моем, она чувствовала себя лучше. Нам обеим хотелось убедить другого в том, что мы в порядке. Что мы тащим себя вперед.

– Тот фильм, сниматься в котором я отправилась в Атланту, выйдет этой осенью. – Я знала, что она никогда не посмотрит «Тупой и еще тупее» или какую-нибудь другую из моих работ за прошлый год. Она определенно не имела ни малейшего понятия о том, кто такой Джим Керри.

Она слушала внимательно. Для нее моя работа актрисы была волшебством, словно каждую свою роль я вытаскивала как кролика из шляпы. Уровень безработицы на Сицилии был таким высоким, что сама мысль о том, что я работаю – даже если она не могла полностью понять, чем я занимаюсь, и не могла описать это незнакомым людям иначе, чем «она работает в обстановке фильмов», – все равно мысль об этом приносила ей удовлетворение.

Она скрестила свои мягкие, мясистые руки на груди и посмотрела на календарь со святыми, висевший на кухонной стене.

– Следом за здоровьем идет работа, и хорошо иметь и то и другое. – Затем она сняла одну из домашних туфель, чтобы дать ноге отдохнуть от кожаных ремешков, которые оставляли на подъеме ее ног следы. – А школа, ты в состоянии платить за школу Зоэлы?

Я подумала, она хочет спросить, как у Зоэлы обстоят дела со школой. Но она быстро переходила к более практичным вещам. Еще будет время обсудить чтение, письмо и арифметику.

– Mi arrangio, – ответила я. – Я справляюсь.

Это было правдой, я справлялась. Моя финансовая стабильность зависела от непрерывного потока новых предложений о съемках, остатков выплат от предыдущих работ, оставшейся части маленьких выплат по страхованию жизни Саро, которую я использовала для больших внезапных трат и во время неизбежных спадов в моей работе, и, наконец, от сокращения объемов его медицинского долга. Бесспорно, это было хождение по грани. Но я бывала в ситуациях и похуже. У нас по-прежнему был наш дом, я по-прежнему могла водить Зоэлу в ту же самую школу. Мы не пострадали от тех второстепенных потерь, с которыми сталкивается такое большое количество овдовевших семей. Я перечислила то, чем была благословлена, и скрестила пальцы.

Затем я спросила у нее, как идут ее дела.

– Я держу свет выключенным и повторно использую то, что могу. – И это было правдой. Она держала только две лампочки из шести в светильнике, который висел у нее над кроватью. – Я должна экономить на тот случай, когда Франке понадобится помощь, чтобы ухаживать за мной. – Она была материалистом до мозга костей.

Затем мы пошутили насчет того, как мое пребывание на Сицилии в летнее время на самом деле сэкономило мне стоимость лос-анджелесских летних лагерей и компенсировало ежедневные расходы на жизнь там. В конце нашего времяпровождения на скамейке мы добрались до того, что совместно решили записать Зоэлу в местный городской детский лагерь, работающий по полдня. Она могла бы пообщаться там с детьми, когда не носится по улицам со своей лучшей подружкой Розалией. Плата за месячную запись на весь июль составляла в итоге пятнадцать евро, или восемнадцать долларов. Я была способна потратить больше этого в течение одного-единственного полудня на перекусы в «Старбаксе».

– Здесь не на что тратить. У нас есть еда, у нас есть крыша над головой, тебе не нужна машина. – Она сказала это так убедительно, что на долю секунды я задумалась о выходе из системы: перевести Зоэлу на домашнее обучение, надеть домашний халат и получать свои ежегодные выплаты по медицинской страховке от итальянского правительства.

Затем она поинтересовалась моими планами на предстоящие недели нашего визита.

– Ну, в конце месяца на мой день рождения должны приехать мои родители. – Незадолго до этого разговора я упоминала о том, что они могут приехать, теперь же эта информация была подтверждена.

– Хорошо. Тогда они должны будут увидеть городской праздник! – Она произнесла это с таким энтузиазмом!

На вторую годовщину смерти Саро мой отец сказал Зоэле, что однажды увидится с ней на Сицилии. Это было еще одним важным эмоциональным рубежом, особенно для Зоэлы. Взросление для нее означало еще больше жизни, прожитой без отца; каждый год она помнила немного меньше, и это причиняло ей боль. В тот день мои родители приехали навестить меня, и мы все вместе отправились на кладбище в Лос-Анджелесе. Аттика прочитала стихотворение, которое она написала для этого случая. Зоэла возложила цветы и танцевала вокруг, водя хороводы вместе со своей кузиной. Я сказала ей, чтобы она позволила своим инстинктам вести ее вперед. Танец был возможностью выпустить энергию и выразить физически то, что она не могла передать словами. В этой тесной группе мы обрели тех людей, которые могли оберегать наше пространство, пока время шло вперед. Все прикоснулись к мемориальной доске и прочитали про себя молитву, а позже мой папа пообещал Зоэле, что он приедет к ней в гости, когда она будет дома у бабушки. Никогда прежде ее бабушки и дедушки не собирались вместе в одной комнате. Последний раз, когда они все собрались, пришелся на день за два года до того, как Зоэла пришла в нашу жизнь.

И теперь это должно было случиться. Мой папа и Обри собирались приехать в день святого покровителя города и в мой день рождения.

Нонна не видела их со дня своей поездки в Хьюстон, больше десяти лет.

– У меня есть дом на окраине города, он готов их принять. Твой папа по-прежнему любит сосиски?

– Может, даже больше, чем раньше, – пошутила я.

Она изложила мне свой план: они могли бы остановиться на другом конце города, в доме тети Саро, той самой тети, которая проживала в Швейцарии, которая приехала на нашу свадьбу и муж которой размахивал в воздухе салфеткой вместе с моими родственниками под песню «Natural Woman» Ареты Франклин на нашей свадьбе. Ее муж уже ушел в мир иной, но перед этим успел построить дом в Алиминусе, в котором они собирались жить, выйдя на пенсию. Он пустовал все время, стоя на краю города, за исключением двух раз в год, когда тетка приезжала на поезде осенью, чтобы собрать урожай оливок, и еще раз летом на Феррагосто, национальный итальянский праздник, который отмечают 15 августа, когда половина Италии закрывается и отправляется к морю.

– Я надеюсь, он не слишком простецкий для них, а еще он находится там, где пересекаются бризовые ветра, и там тихо, – сказала она.

– Это будет великолепно. Он им понравится. Спасибо.

Взволнованная и растроганная мыслью о том, что наши семьи снова воссоединятся, я оставила ее сидеть за столом, а сама пошла наверх будить Зоэлу. У нас был приблизительно месяц на то, чтобы наслаждаться каждое утро присутствием Нонны. И я не хотела, чтобы она пропустила хотя бы одно из них.

Шествие

На третий день нашей поездки я приготовилась отправиться на край города, в то место, где il silenzio parla col vento e ti porta ricordi – тишина беседует с ветром и приносит воспоминания. За домом Нонны воробей пил воду с верхних слоев почвы под кустом базилика, посаженного в рассыпающийся цветочный горшок. Торговец рыбой с обветренным лицом уехал, нос меч-рыбы указывал при этом на запад, высунувшись сзади из кузова его универсала. Я задержалась возле кухонного стола.

Я не была на городском кладбище целый год. В этом году я начала новую традицию: приносить с собой камень всякий раз, как я туда прихожу. Еще в Лос-Анджелесе я набрела на книгу «Слова – это камни: Впечатления о Сицилии» Карло Леви про Сицилию и несгибаемый дух обычных людей по всему острову. У Саро в коллекции, которая хранилась в нашей гостиной, была эта книга. Заголовок напомнил мне, что когда Зоэла была младенцем, Саро проводил с ней время на пляже, выискивая камни. Одни из них по форме напоминали сердце, другие – саму Сицилию. В течение всех лет после его смерти она и сама это делала на каждом пляже. Прошлым летом на Сицилии она нашла камень в виде сердечка и написала на нем «Я люблю тебя». Затем я отнесла его на кладбище по ее просьбе. Теперь я хотела принести новый камень, и я представляла себе, как со временем, после многих посещений, там соберется коллекция – немного похоже на еврейскую традицию приносить камни к могилам любимых. Я была уверена, что найду подобный камень, идя по дороге к окраинам города.

Я начала с первой улицы города и медленно пошла вниз по мощеным дорогам. Было воскресенье, почти время ланча, едва ли подходящее время, чтобы отправиться в подобное паломничество. У всех окна и двери были плотно закрыты, чтобы защититься от жары. Безжалостное летнее солнце стояло высоко в небе.

На Сицилии иногда поднимается внезапный ветер, порывы которого сухие, резкие и несущие с собой воздух с гор Северной Африки. Он называется сирокко. И хотя я пережила два сирокко-лета, в этот день все было по-другому. Он был нежнее и почти не нес с собой пыли. Не было песка, покрывающего машины, а его порывы не разбрасывали зерно на много километров вокруг, с успехом уничтожая посевы.

Спускаясь вниз, я проходила улицу за улицей из прилегающих столетних конюшен и хлевов, каменных построек, которые с ходом времени эволюционировали в скромные оштукатуренные дома. Внутри за их стенами были комнаты, где рождались семьи поколение за поколением. Я спустилась ниже, пройдя мимо здания заброшенного зернохранилища, служившего когда-то Саро комнатой начальной школы. Еще дальше я миновала прекратившие свое существование городские фонтаны, где его бабушки набирали воду для стирки, приготовления пищи и для того, чтобы их мужья могли выкупаться, вернувшись домой после рабочего дня, проведенного на полях. Я пересекла городскую площадь, куда выносили сушиться томатную пасту. С каждым моим шагом вниз прошлое и настоящее отделялись друг от друга без малейших усилий, а затем снова сливались воедино. Горячий воздух был тяжел от жасмина и эвкалиптов.

Я прошла мимо ступенек, ведущих в церковь. Я поздоровалась с мясником, пекарем, сыроваром. Я прошла мимо мула, привязанного к дереву, он скреб копытами около низкорослой пальмы. Его хвост хлопал, убивая мух. Пока я шла, город начал убывать, открываясь полям, которые разворачивались в сторону находившегося поодаль ущелья. Я разглядывала византийскую паутину из полос возделанной земли, передающихся по наследству, бедной почвы, которая на протяжении столетий требовала тщательной обработки. И по-прежнему земля выплевывает дикий фенхель, миндаль осыпается с деревьев, а каперсы непрошено вырастают из-под камней. Фенхель и сухой ветер Северной Африки сопровождали меня в этом паломничестве.

Когда я пришла, мне не потребовалось много усилий, чтобы открыть железные ворота кладбища. Так же легко, как подобрать книгу. Словно я оказалась там, чтобы перечитать определенные главы, в которых сюжетная линия моей старой истории закончилась, а непредсказуемая новая началась.

По другую сторону ворот солнце было спрятано за стенами, а воздух был прохладнее. Коридоры мраморных стен давали мне тень. Они укрощали ветра, приходившие с моря. На мгновение все лето исчезло. Это могла быть весна или осень. Этот вход на кладбище был местом вне сезонов. Единственное, что можно сказать наверняка, это то, что на кладбище я была женой, вдовой, любимой, которая провезла прах мужа через полмира, потому что он попросил.

Я уходила вглубь от ворот и улыбалась, задумавшись над тем, предвидела ли этот момент какая-то часть мужа, поэта – шеф-повара, который по-прежнему занимался со мной любовью, пока я спала. Представлял ли он меня, надушенную сицилийским летом, идущей по камням предков, чтобы добраться в это место на краю его города. Его легкий смех зазвучал у меня в голове. Он знал. Он хотел, чтобы я сделала именно то, что я делала сейчас. Он хотел, чтобы я стояла среди мрамора, сглаженного временем, и чтобы снова нашла его здесь, у подножья предгорного поселения. Он хотел, чтобы я нашла его на острове в сердце Средиземноморья.

И когда я остановилась перед склепом, первым делом стала двигать крепкую, хоть и сильно пострадавшую от времени деревянную лестницу, чтобы поставить ее напротив стены мавзолея. Однако в этот час вокруг не было никого, кто мог бы мне помочь. Было воскресное время обеда. Любой местный осведомитель скажет, что это самое худшее время дня, чтобы отправиться на поиски воспоминаний. Зенит дня в июле на Сицилии все только усугублял. Другие женщины, более мудрые вдовы, чем я, были где-то еще. Они стояли возле плиты, доготавливая обед из баклажанов и только что собранных цукини. Они накрывали на стол и нарезали хлеб. Но я, находясь на Сицилии, не готовила. Поэтому я продолжала медленно двигать громоздкую лестницу, подтягивая по цементу по диагонали сначала одну сторону, а затем другую, до тех пор пока не установила ее напротив стены с именем Саро.

Мои первые шаги всегда были неуверенными. Я посмотрела вниз и увидела несколько расшатанных гвоздей, удерживающих перекладины лестницы на месте. Но я понимала, что дрожу не из-за выпавших гвоздей.

Оказавшись наверху, я увидела на карнизе камень с надписью Зоэлы, сделанной от руки. Я стояла лицом к лицу с фотографией на надгробии Саро, рядом с такой же, на которой был изображен его отец. Выражение лица его отца, застывшего в вечной позе, напомнило мне об одном из приездов в тот год, когда семья воссоединилась.

Отец Саро тогда только что вернулся с работы в полях и вручил мне большую связку чеснока, подарок. «Puoi fare una foto. – Ты можешь сфотографировать». Ему нравилось, когда я фотографировала его или плоды его тяжелого труда. Поэтому мы встали посередине Виа Грамши, прямо на брусчатку. Афроамериканская невестка, городская и образованная, фотографировала своего выращивающего чеснок свекра, мужчину, который зашивал деньги в пояс своих штанов, чтобы чувствовать их прикосновение к своей коже, когда он трудился в поле. На этой фотографии он сжимает кухонный нож в обветренной, пораженной артритом руке, приставив его к центру нити с чесноком. Словно он может разделить ее на две или оставить целой. Выбор полностью зависит от него.

Мы держали эту фотографию в рамке дома в Лос-Анджелесе. За несколько недель до того, как Саро ушел, он попросил, чтобы я принесла фотографию вниз и поставила ее на стол в фойе. Говорят, когда кто-то близок к смерти, он начинает говорить об умерших любимых людях, звать их, даже просить увидеться с ними. Тогда я этого не знала, но сейчас это было все, о чем я могла думать, когда увидела фотографию его отца.

Я прошептала любовное послание камню, который нашла, и положила его на выступ. Это был ничем не примечательный камень, просто плоский и серый. Хотя на острове можно найти камни из древней желтой и черной лавы и красного агата, камни серого цвета, как я слышала, считаются жемчужинами Сицилии. Наконец я спустилась вниз на землю, чувствуя, что пора возвращаться домой на обед. Я была уверена, что Зоэла уже проснулась. Нонна будет без конца в ожидании высовывать голову на улицу, чтобы увидеть, как я поднимаюсь вверх к ее дому, и успеть бросить пасту в кипящую воду.

Я отошла от стены мавзолея, закрыла глаза и развернулась, чтобы начать обратный путь домой. Я не попыталась вернуть лестницу на место. Оставить ее так значило оставить знак, говорящий, что кто-то приходил сюда повидаться с мертвыми.

На следующее утро я обнаружила Нонну, Эмануэлу, Бенедетту и Крочетту сидящими вокруг кухонного стола, они говорили полушепотом, приглушенно, на сицилийском. Их лица выглядели удрученно. Нонна использовала рекламную листовку из утреннего письма в качестве веера. Умерла семнадцатилетняя жительница Алиминусы.

Судя по тому, что мне удалось услышать, болезнь пришла к девочке внезапно в середине зимы. Врачам в соседнем Чефалу было очевидно, что этот случай находится за пределами их компетенции. Ее немедленно транспортировали в Рим, где ее родители прожили прямо возле больницы последующие шесть месяцев. Монахини из соседней церкви кормили их из столовой при монастыре. Доктора со всего мира приезжали к девочке, поскольку в итоге оказалось, что она – одна из тринадцати людей в мире, у которых были похожие симптомы; редкая, странная, загадочная хворь, не имеющая названия.

На протяжении месяцев священник обновлял данные о ней каждую неделю на воскресной службе, прося помолиться за нее и ее семью. Теперь пришло известие о том, что она совершила свой переход. Над городом нависла тень. Каждый привязался к ней, «такой молодой». Взрослые мужчины плакали, не скрываясь, при упоминании ее имени. Повсеместно, у табачных и газетных прилавков, в баре, на площади, в переполненных документами комнатах местного управления, ее смерть стала единственной темой для разговоров в городе. Трагедия, казалось, усугублялась таинственной природой случившегося, невозможностью даже назвать смертоносную болезнь.

– Ее семья, бедная мать, она никогда не оставляла свою дочь, – сказала Бенедетта.

– Боль от незнания, – произнесла Эмануэла.

– Трое детей родилось, а тридцать человек умерло в прошлом году, – добавила Бенедетта.

Это были генеалогические факты Алиминусы.

– Чаша весов склонилась в другую сторону. Кто знает, что после нас останется… это то, как мы нашли этот мир, и то, как мы его покинем, – вставила Нонна. Это было старое выражение, которое помнила каждая из них. Затем они дали молчанию опуститься на них, по-видимому размышляя о потере юной жизни.

Мое сердце сочувствовало ее семье. Я кое-что знала о борьбе с редкими и невидимыми врагами. Я думала о том, как спустя десять лет ухода за больным я должна была быть подготовленной к тому, что грядет. Тень болезни Саро висела надо мной все время, но я никогда не была готова иметь дело с ее прихотями. Его рак непрерывно изобретал себя заново, а экстренные ситуации были так же близко, как и воздух, которым я дышала. Я видела, как спокойный воскресный завтрак с чаем и свежеиспеченными круассанами перерос в хаос из-за негативной реакции на лечение, что привело к поездке в реанимацию. Я видела, как он встает из-за обеденного стола, говоря, что чувствует себя нехорошо, только затем, чтобы потерять сознание в ванной комнате мгновение спустя и удариться головой о раковину при падении. Я видела, как меняется его настроение, сталкиваясь в маниакальном спектакле, переходя от мрачности в ярость за доли секунды. Я организовала наши жизни, подстроив их под ненадежный механизм, известный как его иммунная система. Угроза всё время нависала, она могла драматически объявиться в одну из недель, а затем спрятаться без предупреждения на следующей. Я видела, как он сломал зуб однажды, просто надкусив багет, его зубы были хрупкими и ломкими из-за облучения. Это все были те вещи, к которым я никогда не могла себя подготовить.

– Мы должны отнести на кладбище свежие цветы. Завтра шествие, – сказала мне Нонна.

– Разумеется, я отнесу их, – ответила я, внезапно чувствуя, что падаю в обморок. Может, из-за жары и сухого ветра с гор, может, из-за эмоций. Я присутствовала в Алиминусе на многих торжествах, праздниках, свадьбах, враждебных выборах, но ни разу – во время рождения или полного процесса похорон. Это было еще одно важное начало.

Оставив на следующий день у склепа Саро свежие цветы, обратно с кладбища я пошла забытой дорогой, которая прежде использовалась для мулов. Мне было известно, что я находилась на дороге, которая, как говорят сицилийцы, делает человека выглядящим словно un’anima persa – потерянная душа. Но это было именно то, чего я хотела. Я не желала никого видеть, только я и ветер. Тем не менее, когда я приблизилась к последнему в городе работающему фонтану, расположившемуся там, где дорога расширялась, предоставляя достаточно места для путешествий на мулах и каретах сотню лет назад, я взглянула вверх и увидела, что похоронная процессия юной девушки уже началась. Скорбящие только начали шествие к церкви от статуи покровительницы города, святой Анны, что приветствует приезжающих на окраине города. Часы пробили одиннадцать утра, и опять подул ветер.

Я продолжала свой медленный подъем по ступеням, решив на полпути прижаться к стене, находившейся в тени, чтобы получить поддержку и перерыв. Для того чтобы подойти ближе, я была неподобающе одета. В красных брюках и цветочной блузке я не могла ни о ком скорбеть.

Я наблюдала, как мимо пронесли узкий гроб, его несли на плечах шестеро ее одноклассников, подростков с прыщами, намазанными гелем волосами и телефонами, торчащими из задних карманов. Падре Франческо, одетый в белую рясу, шел перед гробом; ее родители, придавленные горем, но каким-то образом стоящие на собственных ногах, шли позади. За ними следовала толпа местных жителей, каждый из них нес по одной белой розе. Женщины постарше скорбно плакали, а запах ладана пронизывал по-резкому летний неспокойный воздух.

Когда последние плакальщики прошли мимо того места, где я стояла, я отклеила себя от стены и преодолела последние оставшиеся ступеньки, выводившие на главную улицу. Некоторые из пожилых женщин, тех, что носят черные платья и ортопедические носки, уже покинули свои наблюдательные пункты в окнах своих домов. Они знали, как все будет происходить дальше, и, по-видимому, решили вернуться в свои соломенные кресла и еще немного помолиться.

Когда я добралась до дома, Нонна сидела за столом. На ее глазах тоже были слезы. Она наблюдала за процессией, стоя в дверях высоко над главной улицей.

Увидев ее, я неожиданно начала терять сознание. Вероятно, она распознала выражение моего лица, поскольку сразу же выдвинула стул, чтобы я могла на него сесть. Что я и сделала.

Скорбь на Сицилии – это не индивидуальный опыт, а общественный, где людей призывают быть свидетелями и поддерживать друг друга. Приблизительно таким же образом некоторые из африканских культур используют барабанную дробь в качестве активного символа борьбы с их горем – ритм проигрывается непрерывно целыми днями, день и ночь, снова и снова, чтобы постоянно напоминать обществу о его утрате, – на Сицилии же история об ушедших рассказывается снова и снова. Я приготовилась сидеть и слушать, как Нонна засвидетельствует смерть.

Но вместо этого мы сидели в молчании довольно долгое время. Ничего не требовалось добавлять к этому моменту.

Потом она спросила:

– Ты отнесла цветы?

– Да, и затем пошла обратно длинной дорогой.

– Ничего не может быть длиннее, чем дорога, по которой идут сегодня ее родители.

– Я знаю.

Ветер играл с занавесками, висящими над входной дверью.

– К тому же с таким ветром они ослабнут еще больше.

День продолжался. Нонна отправила нас с Зоэлой наверх, чтобы поспать.

– Идите отдыхать. Слишком много солнца и слишком много смерти в один день.

Когда день сменился вечером, солнце смягчилось, а ветер успокоился, Зоэла и Розалия исчезли в играх и дружбе, делая водяные «шары» из полиэтиленовых пакетов и кидая их вверх и вниз по Виа Грамши. Я отправилась купить еще хлеба и прошла мимо edicola, газетного киоска, продающего также ручки, игрушки, батарейки и солнцезащитный крем, затем остановилась возле сырного магазина, чтобы оставить там заказ на рикотту. Я хотела заказать ее пораньше, потому что знала, что нужно время, чтобы она созрела за то время, пока я здесь нахожусь, прежде чем я смогу забрать ее в Лос-Анджелес, когда наступит нужный момент. По дороге домой я столкнулась с пожилой женщиной, у нее были пронзительные голубые глаза и скрюченные пальцы ног в ортопедических сандалиях. Она была одной из далеких кузин Нонны, очень общительной. Ее имя ускользало от меня, словно суп с вилки.

Поэтому я называла ее просто «Зиа», отчего она улыбалась.

Перечислив свои болячки и выразив неудовольствие поднявшейся на десять центов ценой на хлеб, она спросила про мою семью в Штатах. Я сказала ей, что они приедут в гости и попадут на праздник святой Анны. Отчего она порывисто прижала руки к груди, выражая удовольствие и удивление. Затем она обхватила мое лицо ладонями.

– Связь, которую ты создаешь, словно цветок. Ему нужны почва и солнце, вещи, которые, слава Господу, даются с избытком. Но это ты, все мы должны поливать этот цветок, чтобы он рос. Без воды любые взаимосвязи остаются маленькими. Они не могут раскрыться и в конце концов умирают.

Она снова взяла мое лицо и поцеловала его дважды, прощаясь. Затем она направилась по крутой мостовой к своему дому.

Зиа говорила о семье, Зоэле, связях и заботе об отношениях. Но я позволила себе прочесть кое-что еще в ее словах. Что, если моя собственная жизнь была словно цветок, чем-то, к чему я постоянно склонялась и о чем должна была заботиться? Сицилия была водой и солнцем, которые укрепляли меня, чтобы я стала сильнее после своей потери. И может быть, то, что я оставила камень на кладбище, выразив тем самым акт памяти, имело еще и дополнительное значение, может быть, это было символом длительной неизменной любви Саро. Его любовь, жизнь, болезнь и смерть научили меня очень многому, но именно основа его любви и являлась моим спасением в утрате.

Я продолжала идти домой и, когда прошла мимо каменных стен, образующих улицу, отпустила сон в раствор и трещины, в каменный дневник моего лета на Сицилии. Я буду использовать любовь этого места, чтобы усилить себя. Это мое каменное наследие, подарок от жизни Саро.

Соус

Дни в Алиминусе двигались монотонной грациозной походкой, и ко второй неделе мы с Зоэлой подстроились под их шаг. Каждый день она проглатывала стакан теплого молока и две пригоршни печенья и убегала вниз по улице.

– Следи за машинами на площади и не ходи через мост на краю города, – напоминала я ей.

Я целовала ее на прощание, зная наверняка, что она снова объявится во время ланча ради хорошей порции оливок, пасты со свежими бобами, сыра и хлеба. А потом так же наверняка снова убежит после отдыха во время дневной сиесты.

Тем временем мой папа продолжал звонить мне на Сицилию, чтобы держать в курсе насчет своего приезда. Наши разговоры были приблизительно следующими:

– Там есть доступ к Wi-Fi?

– Нет.

– А как насчет американской кофеварки?

– Папа, возьми растворимый.

– Мы возьмем машину напрокат.

– О нет, не нужно. Давай я приеду за вами.

– Темби, я проехал за рулем всю Европу и Восточный Техас. Я могу с этим справиться. – Любовь моего папы к дорожным путешествиям была почти библейской.

Обри встревала в разговор и начинала их любимый обмен поддразниваниями:

– Ехать за рулем, да? По Сицилии? Ты собираешься делать это так же, как и говоришь на португальском?

– Нет, это на самом деле так. Я в состоянии справиться с сицилийскими дорогами. А мой португальский – это просто для развлечения.

Папа утверждал, что говорит на трех иностранных языках: португальском, суахили и «восточнотехасском». Это было давнишней семейной шуткой. Он заявлял, что выучил португальский во время путешествий со Стокли Кармайклом в Мозамбике, в Анголе и Гвинее-Бисау; суахили – помогая борцам за свободу в 1974 году в Танзании; а «восточнотехасский» – собирая хлопок на полях возле усадьбы своих дедушек и бабушек. Все члены семьи были согласны с тем, что он мог едва связать два слова на любом из этих языков в лучшем случае. За исключением «восточнотехасского», конечно. В нем он ориентировался как рыба в воде.

– Папа, я бы чувствовала себя намного лучше, если бы ты просто нанял водителя, который довезет вас из аэропорта. Ориентироваться на Сицилии – настоящее испытание. Честно, она не предназначена для туристов или не-сицилийцев. Давай я поговорю с твоим трэвел-менеджером.

– Да, Джин, пожалуйста. Давай сделаем так, как проще. – Обри была чувствительным Инь в противовес его авантюрному Ян. Она продолжала: – На самом деле, Темби, мы позвонили, потому что мне надо знать, какие подарки можно привезти для Нонны, Франки и Косимо.

Дарить подарки было коньком Обри. В другой жизни она могла бы открыть бизнес, покупая невероятно ценные подарки людям из жизни других людей. Она обладала одним из редких умений, таких как диапазон голоса больше пяти октав или умение жонглировать огнем, ходя при этом на каблуках. А это было умением, которого не хватало мне. Ей хотелось, чтобы моя сицилийская семья знала, как сильно техасская семья любила Саро и ценила их гостеприимство. Я пробежалась по списку возможных вариантов для моих племянниц, шурина и невестки. Затем добралась до Нонны.

– Привези ей что-нибудь для дома. Что-то такое, что почтит память ее сына. Это все, чего она бы хотела. И еще, может, черный шарфик.

Это звучало расплывчато, и я чувствовала себя опозорившейся в том, что до сих пор не смогла выяснить, что можно подарить женщине, которая сейчас была мне словно вторая мать.

В разговор снова вмешался папа:

– А еще мы приезжаем в утро твоего дня рождения. Чем ты хочешь заняться, чтобы отметить?

– Ох, пап. Я не знаю.

Я правда не знала. Это был не только мой день рождения, но и моя годовщина. Два жизненно важных события, навеки соединенные. Теперь, через девятнадцать лет после моей свадебной церемонии во Флоренции, мои родители и семья Саро снова будут вместе на годовщину того дня, в который мир различий и недоверия удержал их порознь. Теперь они будут вместе, но без того человека, для которого их совместное пребывание, в особенности на Сицилии, значило так много.

Лето было сезоном заготовки соусов. В воздухе пахло дымом и томатным соусом. По всему городу сушились пустые темно-зеленые стеклянные бутылки из-под минеральной воды и коричневые из-под пива; их расставляли на стеллажах и в ящиках на тротуарах перед домами и magazzini – подвалами и местными гаражами, в которых держали тракторы, сельскохозяйственное оборудование и котлы для традиционного приготовления томатного соуса. Томаты, визитная карточка лета, темно-красные сливки сорта «San Marzano» прямо с полей шли на приготовление соуса, как это делалось на протяжении многих поколений. Хранилища и погреба по всему городу скоро должны были заполниться выстроенными в линии бутылками с соусом, чтобы помочь обитателям пережить зиму. Сицилийцы говорят: «Величайшая радость – знать, что в самый разгар зимы ты можешь открыть бутылочку и приготовить пасту со вкусом лета».

Нонна не готовила соус с тех пор, как умер Джузеппе, – шесть лет. Ее столетний медный чан стоял, завернутый в шерстяное одеяло, рядом с инструментами Джузеппе для нарезки артишоков и развешивания чеснока в комнате, похожей на чердак, которая находилась между черепичной крышей и вторым этажом ее дома. Она предоставила Косимо и Франке заниматься заготовкой соуса. Каждый год они готовили количество, достаточное и для нее тоже, от тридцати до сорока литровых бутылок. Но этим летом рабочий график Косимо не предоставлял возможностей для заготовки соуса в ближайшие две недели после того, как я должна была вернуться в Лос-Анжелес. И потому этим в тот день занимались ее кузины в начале улицы Виа Грамши.

В то утро за столом во время завтрака Нонна проследила, чтобы Зоэла не выбросила маленькие бутылочки из-под своего грушевого и персикового сока. Она собиралась помыть их, прокипятить, а затем спрятать.

– Мы можем использовать их для соуса. Эти маленькие бутылочки отлично поместятся в твоем чемодане. И они рассчитаны как раз на обед для двоих. Когда ты придешь домой с работы – откроешь одну, и у вас с Зоэлой будет еда.

Она продолжала:

– Я делаю то же самое и для себя. Маленькие бутылочки – это то, что мне нужно с тех пор, как я живу одна. Если ты хочешь посмотреть, как его делают, отправляйся к Нунции попозже сегодня днем. И возьми Зоэлу.

Я подозревала, что Нонне нравится мысль о том, как Зоэла проведет время вместе с одной из ее кузин, живущих на главной улице, пролегающей через весь город.

Три поколения и две ветви семьи Лупо начинали работу, поджигая хворост, собранный на полях, чистили томаты, солили их, нарезали лук, подготавливали базилик, заполняли чан, а затем разливали все по бутылкам и убирали на хранение. Процесс занимал три дня подготовки (почистить и простерилизовать бутылки, собрать томаты), долгий день приготовления самого соуса, а затем еще день или два нужны были, чтобы соус остыл. В отличие от остальных семей, которые начинали эту работу в два часа ночи и работали до десяти часов утра, семья Лупо готовила свой соус после обеда и до ночи, поскольку их погреб располагался на юго-западном склоне холма. Поэтому в силу географических особенностей они были избавлены от давящей полуденной жары и дом хорошо проветривался, когда они открывали все окна.

План «Возьми с собой Зоэлу» был не так-то прост. Чтобы оторвать ее от Розалии, требовались огромные усилия. В большинстве своем детям не нравилось готовить соус. И они не готовили его ни с какой другой семьей, за исключением своей собственной. Его приготовление являлось семейной традицией, связанной с определенным риском. Это был невероятно тяжелый труд, и часто им не разрешалось даже находиться возле кипящего котла. К тому же дети быстро уставали и начинали ныть. Это была одна из причин, по которым так много семей готовили соус ночью, пока дети спят.

Отмывая маленькие порционные бутылочки, я высунула голову в дверной проем, чтобы поболтать с Зоэлой и Розалией.

– Ро-заа, – это было прозвище, данное ей женщинами, живущими на той же улице, поэтому я называла ее так же. – Мы с Зоэлой сегодня вечером будем готовить соус дома у Нунции, ты хочешь пойти с нами?

Они сидели на скамейке возле дома Нонны, убивая время за созданием видеоклипов на айпаде Зоэлы. Последний был триллером о гробах, спрятанных в соседней постройке от дома Нонны.

– Нет, я не могу пойти, у меня занятие по игре на кларнете.

– И то верно. – В прошлом году она получила место в городской музыкальной группе. В связи с приближающимся шествием на праздник святой Анны она должна была практиковаться следующие несколько дней. – Я не могу дождаться, чтобы послушать, как ты играешь. – Втайне я была взволнована, поскольку это значило, что я не получу от Зоэлы отпор. Мне на самом деле хотелось, чтобы она увидела, как появляется томатный соус, которым она наслаждалась каждый день, сидя за столом Нонны. И я хотела приложить свои руки к воплощению в жизнь этой древнейшей традиции города. Это казалось замечательным завершением лета.

День полз со скоростью улитки. Отдых после обеда, чтение. У меня даже был план насобирать каперсов, растущих в конце Виа Грамши. О том, что это такое, мне рассказала Джианна, живущая в доме над разросшимися лозами. Я никогда не видела растущие каперсы вживую. Еще она рассказала мне, что в некоторые годы ветер разносил семена, разбрасывая их между мощеными ступенями. Я собиралась набрать по меньшей мере две пригоршни, посолить их и положить сушиться рядом с томатами перед домом. Я намеревалась взять это все с собой в Лос-Анджелес, когда придет время закрыть мой чемодан.

Затем рано перед обедом зазвонил телефон.

Нонна ответила на звонок, раздраженная тем, что ей пришлось прервать свой полуденный отдых. Я слышала, как она отрубила: «Pronto?» – так громко, что было слышно наверху. Секунду спустя она крикнула мне:

– Pigghia u telefono. – Она воспользовалась сицилийским, сказав мне, чтобы я взяла трубку. Не итальянским. Что бы там ни случилось, это было срочно.

Через одну улицу от нас произошла автомобильная авария. Никто не пострадал, но один из водителей был англоязычным туристом. Он не говорил по-итальянски, а я была единственным человеком в городе, говорившим по-английски. Звонил сосед, поскольку им нужно было, чтобы я поговорила с англоязычным, и они надеялись, что я смогу побыть переводчиком и снизить накал страстей в сложившейся ситуации.

Когда я прибыла на место, я обнаружила мужчину сорока с лишним лет в узких джинсах и белой льняной рубашке. Он был шокирован, увидев, как я появилась из-за деревянной двери сквозного прохода между двумя улицами. Заметно напряженный и окруженный сицилийцами, он стоял в самом центре улицы. Назревал скандал.

Мы быстро обменялись любезностями и приветствиями так, как это делают люди, владеющие общим языком, в чужой стране. Он оказался музыкальным продюсером, отдыхающим со своей новоиспеченной семьей в сельской местности Сицилии; они снимали фермерский домик недалеко от места происшествия. Глава семейства выбрался в город за хлебом, только чтобы обнаружить, что все закрыто. Мужчина, чью машину он ударил, как я вскоре выяснила, был Калогеро, тот самый приветливый фермер с искренним смехом, который каждый год давал мне чечевицу, выращенную у себя на поле, чтобы я взяла ее домой в Лос-Анджелес.

Как только Калогеро увидел меня, он сразу же переключился:

– Parla con quello! – Поговори с этим! – Затем он вскинул руки вверх в классическом сицилийском жесте, выражающем разочарование, смирение и возрастающее негодование – это движение сказало мне все, что мне нужно было знать.

Прежде чем я смогла перевести, англоязычный мужчина поспешил начать защищаться. Он был непреклонен, утверждая, что это исключительно вина Калогеро. Хватало одного взгляда на его универсал «Ауди», и становилось понятно, что, скорее всего, он прав. Похоже, что Калогеро сдавал назад, выезжая со своего двора, и не глядел на улицу. Люди редко пользовались ей. Англичанин, по-видимому, не ожидал, что из глубин двора может появиться машина на заднем ходу.

Я спросила англичанина, можем ли мы поговорить где-то в стороне от растущей толпы.

– Мужчина, которого вы обвиняете в том, что он врезался в вашу машину, кузен мэра, – сказала я. Я начала с того, что казалось мне наиболее существенной частью информации, которую ему нужно было знать.

Он посмотрел на меня сконфуженно и встревоженно, словно хотел спросить, какое отношение к делу имеет кузен мэра.

Но я думала так, как думают сицилийцы, а именно – ставят социальную иерархию превыше фактов в конкретной ситуации.

– У вас есть страховка на аренду автомобиля? – спросила я.

– Нет, я не думал, что она мне понадобится. Я всего лишь хочу, чтобы он подписал бланк, лежащий в бардачке, о том, что это он ударил меня.

Было жарко, середина сиесты. Скандал становился громче, а толпа снаружи дома – больше. Казалось, каждый стремился рассказать мне, что именно он увидел.

– Давайте зайдем внутрь, – сказала я, потащив его к входной двери дома Калогеро.

В уютной, безупречной кухне три поколения моих чечевичных фермеров сгрудились возле кухонного стола, чтобы засвидетельствовать невиновность своего родственника. Они сидели за покрытым пластиком столом, рассчитанным на четверых. Остальные нависли над ними. Традиционный сицилийский керамический светильник с нарисованным на нем изображением мавров и виноградной лозы раскачивался над головами. Ящик с томатами стоял на стуле рядом, похоже ожидая своей очереди на превращение в кипящую массу.

Я переходила туда и обратно между английским и итальянским, переводя и язык, и культурные установки англичанину, который внезапно начал осознавать, что вся собравшаяся веранда была настроена против него. На Сицилии вина всегда относительна. Факты всегда зависят от того, как ты видишь происходящее в мире. И все равно двадцать минут заняло только рисование иллюстраций на обороте салфеток в попытках воссоздать то, что произошло, прежде чем англичанин прекратил взывать к логике и подчинился тому факту, что он был в городе сицилийцев. Людей, которые никогда не предадут того, кто их крови. То, что случилось на самом деле, было по факту неактуально.

– Вы не в Тоскании, вы на Сицилии, – сказала я, напомнив ему о том, что Италия не являлась монолитом, а Тоскания не являлась заместителем всей нации, несмотря на то что показывали в фильмах. Тосканцы приветливо встречали туристов уже полсотни лет, поглощая сотни тысяч посетителей со всеми их вопросами, проблемами и неожиданными инцидентами, которые могли случиться во время отпуска. Сицилия, в особенности провинциальная, практически не имела туристической инфраструктуры. Здесь английский не преобладал, а местные не отводили взгляд, приглашая мир войти.

– Теперь я понимаю. – Это внезапно поразило его, словно факт, такой же ясный, как и сицилийское июльское небо.

Затем он повернулся ко мне и, наверное, впервые за час, который мы провели вместе, увидел меня – темнокожую американскую женщину, сидящую за столом среди людей, на которых она не была похожа и которых не защищала, но, кажется, понимала.

– Как вы вообще сюда попали? – спросил он.

Я дала ему единственный ответ, который мог объяснить все:

– Я была замужем за сицилийским мужчиной. Теперь я его вдова.

Он помедлил мгновение, словно пытаясь осмыслить, как цепочка жизненных событий, озвученная мной, привела нас к этому моменту. Затем он выразил свои соболезнования. Спустя десять минут я уговорила его отказаться от идеи продолжать дальше дело с возмещением ущерба по страховке.

– Скажите им, что вашу машину, стоявшую на парковке, кто-то повредил. Нет ничьей вины. Заплатите штраф и наслаждайтесь остатком своего отпуска, – посоветовала я.

– Это прекрасное место, – сказал он, имея в виду раскинувшиеся поля, уходившие в долину внизу. – Но слишком плохо складываются обстоятельства. Не могу сказать, что захочу еще раз вернуться сюда. Эти люди все усложняют.

Я хотела довести до его сведения тот факт, что он находится на территории, которая за все свое существование была завоевана и управлялась множеством различных вторгавшихся на нее иноземцев. И что инстинкт сицилийцев не предполагает облегчения жизни постороннему.

Я смотрела, как он уезжает вверх по извивающейся дороге мимо ежевичных зарослей, преодолевая повороты, ведущие к сельскому домику, который он арендовал. Я была готова вернуться домой. Все произошедшее оказалось довольно изматывающим.

Когда я пришла, Нонна приготовила нам полуденный кофе и все пожимала плечами, пока я пересказывала ей историю Калогеро и англичанина. Ее сумочка лежала на столе. Она собиралась вскоре пойти в церковь. Священник из Бурунди вернулся, и она хотела пораньше попасть в церковь, чтобы занять место возле вентиляторов.

По дороге домой меня остановила жена Калогеро и вручила мне сумку сушеного нута, собранного во время весеннего урожая, в качестве благодарности. Мы с Нонной решили почистить его, ожидая, пока сварится кофе. На бобах все еще были остатки земли и соломы. Нонна промыла их, чтобы убрать все ненужное, а я стояла наготове с решетом и полотенцем для посуды в цветочек, чтобы их высушить. Мы работали в молчании, запах кофе заполнял кухню. У меня было чувство, что что-то тревожит ее разум. После того как я просушила последнее оставшееся решето с бобами и высыпала их в неглубокую миску для дальнейшей просушки на солнце, кофе наконец был готов. И она наконец заговорила.

– Ты приняла сторону Калогеро? – Она налила маленькую чашечку эспрессо себе и побольше – для меня. – Потому что остальные приходят и уходят, а мы здесь все вместе.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы заметить весь спектр того, что было сказано, – и утверждение, и приглашение; момент, который был типично сицилийским, как и земля, на которой мы стояли. Нонна воспринимала это как «мы против них». В то же время она проверяла меня на преданность и чувство принадлежности к этому месту, этому сообществу. И за всем этим скрывался ее вопрос, являюсь ли я частью «нас» в ее понимании.

Ответ был для меня безоговорочным.

– Да, приняла, – заверила я ее. – У вас не будет никаких проблем. Калогеро, скорее всего, будет приносить вам чечевицу и нут весь следующий год.

Она засмеялась и протерла раковину и столешницу, убирая оттуда пыль или проблемы, которые не были видны никому, кроме нее. Я надеялась, что она также стирала все сомнения относительно того, как я отношусь к ней и к тому месту, которое она называет домом. Вскоре после этого она оделась в свой формальный вдовий черный цвет, побрызгала волосы на тот случай, если поднимется ветер, и ушла на службу.

Пока Нонна была в церкви, я оторвала Зоэлу от ее айпада и сказала ей, что кипящий котел нас ждет. Настало время готовить соус. Мы закрыли входную дверь и последовали за запахом горящего дерева и бархатных пухлых томатов.

Когда мы спустились в подвал, дела у всей собравшейся там семьи Лупо шли полным ходом. Одна пара контролировала мытье, другая добавляла лук и крупную морскую соль с солончаков Трапани. Там стояла измельчительная машина, куда вываливались закипевшие томаты, чтобы пропустить их через металлические сита и отделить мякоть от семян и кожуры. Именно там они и превращались в пюре. Запах дыма, который пронизывал город, на близком расстоянии становился почти божественным. В соседней комнате самый старший член семьи, Пина, помешивала второй чан, предназначенный исключительно для пюре. Она использовала деревянную ложку длиной почти в ее полный рост, от пола до уровня груди. Ее работа заключалась в постоянном помешивании соуса осторожными движениями, чтобы он не пригорал ко дну. Поблизости самые старые мужчины разливали соус по котелкам поменьше и относили их к месту, где стояли бутылки. Затем Мария Пиа заполняла каждую бутылку, закрывая ее крышкой. И наконец, там была часть погреба, отведенная под столетние соломенные cesti, большие корзины, стоящие на полу. Эти корзины когда-то носили мулы. Наполненные бутылки складывались в корзины и заворачивались в одеяла, чтобы остыть.

Мы с Зоэлой разглядывали древнее, продуктивное, четко вымеренное и ритмичное действо, не имея ни малейшего понятия о том, куда нам встрять. На мгновение я подумала, что наша роль заключается в том, чтобы стоять поодаль и смотреть: посторонние наблюдатели. Я волновалась, что все работы, которые я развернула, чтобы привлечь Зоэлу к приготовлению соуса, оказались сплошным разочарованием. Я знала, что ей станет скучно через пять минут, если все, что она может делать, – это стоять в жарком подвале и смотреть, как работают другие люди. Но она произнесла:

– Posso aiutare? – Могу я помочь? – Комната засветилась от удивления и энтузиазма, вызванного детским голосом, который хотел присоединиться.

– Certo. – Конечно, – был ответ, прозвучавший в унисон. – Возьми передник, – настоятельно рекомендовал кто-то.

– Voglio mescolare. – Я хочу мешать, – Зоэла показывала на первый чан, стоящий над ярким оранжево-красным пламенем. Деревянная ложка была в высоту больше, чем она сама. – Я могу делать это.

– Ты должна стоять подальше. Или же дым, лук и пар попадут тебе в лицо. Тебе придется стоять подальше, чтобы мешать.

Зоэла схватила ложку с некоторым ликованием, которое появлялось исключительно в те моменты, когда взрослые приглашают ребенка впервые принять участие в каком-то деле, прежде ему неизвестном. Она посмотрела на меня, ища моего согласия. Несмотря на очевидный риск огня, дыма и обжигающих жидкостей, было исключено, что я откажу ей в таком мгновении.

Я отошла немного назад, пока все трудились над молчаливым ритуалом. Девятилетние ручки Зоэлы делали что-то, что прежде делала ее бабушка, вполне возможно, делал ее отец. Это было коллективным, практичным, исцеляющим с помощью непрерывности, которая здесь требовалась. Так продолжалось некоторое время, а потом Мария Пиа нарушила тишину.

– Tutte le cose in questa salsa vengono da qui. – Все, что есть в этом соусе, пришло в него отсюда. – Она сделала ударение на «отсюда» и затем указала на открытое окно прямо над котлом, на поля в отдалении, обрамленные панорамным окном из камня. – Tutto viene da questo terreno. – Все пришло с этих земель.

Зоэла посмотрела вверх и наружу, я последовала за ее взглядом. Была видна долина, гряда гор на расстоянии где-то в двадцать миль. Склоны были исполосованы багровым – цветом летнего урожая томатов.

– Это наш маленький кусочек земли, – продолжала Мария Пиа, подойдя ближе к Зоэле. Она встала позади нее и положила на руку Зоэлы сверху свою руку, чтобы помочь ей перемешивать. Работа была тяжелой и утомительной. Я была готова помочь, но Мария Пиа чувствовала и это тоже. Зоэла с облегчением приняла помощь, но совершенно не собиралась покидать свой пост.

Она стояла мужественно, ее девятилетнее тело было таким же решительным и преданным действию, как и любое другое из занятых приготовлением соуса в этой комнате. Мое сердце расцвело от радости. Я восхищалась этим созданием. Она была таким ребенком, который, как я себе и представляла, превратится в женщину, которая не испугается, столкнувшись лицом к лицу с жаром и огнем жизни, и продолжит помешивать свой чан. Которая будет ценить землю, на которой мы стоим. Которая будет знать, куда бы она ни отправилась, что она – часть нашей совместной земли. Это было вложено в значение ее имени, Зоэла – кусочек земли.

Мы провели там еще час. Я разливала соус по бутылкам, я мешала соус в котле, я солила томаты, я училась открывать сердце плода древним способом, погружая большой палец в центр, где раньше был стебелек, и добираясь до сердцевины. Мы с Зоэлой пропахли дымящей эвкалиптовой древесиной, базиликом, луком и морской солью. Они были в наших волосах, в нашей одежде, проникли нам под кожу. Я вспомнила, как пахло от Саро, когда он возвращался в нашу крошечную квартиру во Флоренции каждый вечер после работы в «Acqua al 2». Это был заманчивый, живой запах, и я не желала, чтобы он покидал меня.

Я отправилась в постель в тот вечер уставшая, но в моей голове плясали сливовые помидоры. С ребенком, дочкой шеф-повара, мешающей соус в чане. Как мне хотелось, чтобы Саро находился там и видел все это. И я чувствовала, что он каким-то образом был там. Я чувствовала это так же, как чувствовала, что он ждал меня в то утро, когда мы попрощались друг с другом.

Мудрецы и святые

Я проснулась в свой сорок четвертый день рождения, думая про фенхель и поэзию Саро. Это было последнее утро, которое я проведу один на один с Нонной этим летом, перед тем как в обед приедут мои родители. Через несколько дней мы с Зоэлой отправимся в Рим, а оттуда обратно в Лос-Анджелес. Я слышала звук наполняющегося водой резервуара над стропилами спальни, который невозможно было спутать ни с чем. Воду в городе давали один раз в неделю с гор, и жителям позволялось наполнить свои резервуары на неделю вперед. Журчание воды отдавалось эхом от мраморных полов, проникая сквозь каменные стены. Оно было достаточно громким, чтобы разбудить меня. Зоэла все еще спала.

С первого этажа доносился запах чистящего средства. Я слышала, как Нонна передвигает стулья. Судя по всему, она энергично мыла полы. Уборка была для нее медитацией, традицией для окончания наших поездок. Мои родители должны были приехать через несколько часов, и определенно нам предстояло принимать непрерывный поток посетителей. Ее уборка могла оказаться моим последним шансом, чтобы поговорить с ней тихо, только вдвоем, лицом к лицу.

Я привела себя в порядок, завязав волосы и накинув поверх пижамы халат. Скорее всего, нам помешает кто-нибудь из проходящих мимо – обитатели Виа Грамши, идущие за хлебом, несущие свежие овощи с поля, вывешивающие постиранные вещи, или торговцы, продающие свой товар.

Они бы обязательно просунули голову в дверной проем, ведущий в кухню, чтобы поделиться местными новостями, или сплетнями, или тем, что их беспокоит. Поэтому я хотела достойно выглядеть, но не была готова полноценно одеться. А спустя три лета, проведенных вместе, Нонна знала: если я сижу у нее за столом в пижаме – я не спешу.

Когда я ступила на последнюю ступеньку лестницы, ведущей в скромную гостиную, я была предельно аккуратна, чтобы не поскользнуться на ее влажном полу.

– Stai attenta! – Будь осторожна! – предупредила она. – Я слышала тебя наверху. Кофе уже почти готов. Присаживайся.

Я сделала, как мне было велено. Она проверила огонь под кофеваркой, вручила мне мою обычную кофейную чашку и сразу следом за ней – сахар. Это было привычное, планомерное и непринужденное действие, элементарная кухонная хореография, которую мы выполняли раньше бесчисленное количество раз. Я умостилась возле стола.

– Mamma. – Я рискнула назвать ее так, это казалось уместным в данный момент. – Вы знаете, как я отношусь к прощаниям. – Полагаю, я осмелела из-за первых лучей солнца, своих мыслей о Саро, дня рождения, грядущих гостей и невысказанного беспокойства о том, что следующего лета у нас может и не быть.

– Ты не обязана говорить мне это, у меня на сердце тяжело еще со вчерашнего дня. И следующие несколько дней мне тоже будет не очень хорошо, – вздохнула она, уменьшая огонь под стоявшей на плите туркой. Она присела рядом.

Она начала расспрашивать меня о моих планах на день, и я сказала ей, что схожу последний раз на кладбище. Она напомнила мне, чтобы я взвесила свой багаж и взяла с собой в дорогу лишь то, что необходимо. Добавила, что у нас по-прежнему шесть бутылок с томатным соусом, которые надо запаковать и положить в чемодан. Мы разговаривали о мелочах еще около десяти минут.

Затем мы посидели молча. Булькающий звук эспрессо, поднимающегося к верху кофеварки, нарушил тишину. Она налила нам обеим по порции эспрессо, а затем произнесла:

– За то, через что ты прошла, за те годы, которые ты провела возле Саро, ты заслуживаешь такого вознаграждения.

Она говорила с редкой, искренней чувственностью о моей жизни за пределами ее дома, вдали от моментов, проведенных за ее столом. Я выпила свой кофе и посмотрела наружу через входную дверь. Прошло около минуты, прежде чем я поняла все то многообразие вещей, о которых она говорила. Затем, не теряя больше ни секунды, я схватилась за ту ниточку, которую она протянула мне в нашем разговоре.

– Я пытаюсь идти вперед всеми способами, известными мне. Воспитывая Зоэлу как можно лучше. Я стараюсь построить новую жизнь, – сказала я, чувствуя себя внезапно выставленной напоказ, словно разрезанная пополам дыня. – Я надеюсь на жизнь, которая будет для нас обеих масштабной. И мне, и Зоэле это нужно. И в любом случае у меня впереди есть еще сорок с чем-то лет. Мне бы хотелось, чтобы они были наполнены радостью.

Она пожала плечами:

– Ma come no? – Почему нет? – Она собиралась сделать очередной глоток кофе, но ее чашка была пуста, поэтому она устремила взгляд сквозь кружевные занавески ручной работы, висевшие на входе, вытерла рот салфеткой и продолжила: – Двигаться вперед не значит кого-то забыть. – Она повернулась и посмотрела на меня. – Я не знаю, понятно ли я изъясняюсь.

Я поймала ее взгляд. И задумалась, говорит ли она о том, чтобы я открыла свою жизнь для другой любви.

– Да, мне кажется, я понимаю. Мое сердце никогда не забудет, пока я буду идти вперед по этой жизни.

Она кивнула в ответ. Воздух вокруг нас был полон невысказанных слов. Она говорила мне своим способом о том, что я была известна и любима. И о том, что куда бы меня ни занесла жизнь, есть любовь, которая незыблема.

Она подняла вверх свои очки и воспользовалась той же самой салфеткой, чтобы вытереть свои глаза. Затем подвинула выпечку, булочки с абрикосами, в моем направлении.

Я понимала, что мы достигли очередного рубежа как подруги, вдовы, матери.

– Давай теперь позвоним моей кузине в Петралию. Эта вонзит в меня свои зубы, чтобы я остро чувствовала свою вину, если ты лично не скажешь ей «до свидания». Подай мне телефон.

Через пятнадцать минут я была одета и стояла возле двери. Я оставила Зоэлу, все еще спящую, чтобы прогуляться по холмам еще один, последний, раз. Я решила отправиться в то место, куда мы однажды ходили с Саро и его отцом. Я спустилась вниз по Виа Грамши и свернула влево. Позади меня звенели овечьи колокольчики – пастух гнал свое стадо на выпас в долину под городом.

Я почувствовала ветер, дующий с моря, и посмотрела в распростершееся небо. В это мгновение я не могла представить себе подарка на день рождения лучше. Я не видела неба, такого как это, в Лос-Анджелесе. Там небо воспринималось так, словно оно было куполом над городом. И в большую часть дней я торопилась вдоль по урбанизированным улицам, не имея даже причины на то, чтобы взглянуть вверх или по сторонам.

На дальнем конце сужающегося склона было наше семейное тутовое дерево. Его окружали четыре грушевых дерева, на которых росли миниатюрные зеленые груши с густым ароматом. Туда я могла прийти, чтобы сбежать ото всех.

Тишина была обеспечена.

Шелковица не разочаровала. Был конец сезона. Большая часть ягод осыпалась или была съедена птицами. Не имея лестницы, я бы не смогла достать ягоды, висевшие высоко. Поэтому я удовольствовалась теми, которые остались висеть на нижних ветках. И все, что касалось моей жизни с Саро, стремительно налетело на меня. Я вспомнила артишоки весной и соль у него под ногтями. Я грелась в этих мельчайших деталях. И вместе с этим давала терпким, сладким ягодам взрываться у меня во рту.

Затем я вернулась в город. Я отклонилась от маршрута и пошла по дороге, которая вела к маслобойне. Днем ранее я сидела с далеким кузеном Саро, Эпифанио. Он держал маслобойню, которая находилась за городом, и дал мне короткий импровизированный урок по degustazione dell’ olio di oliva – дегустации оливкового масла. Он сказал, что ключ к дегустации – в том, чтобы дать нёбу отреагировать на него, борясь с перечным травянистым привкусом и одновременно раскрывая его качество мягкости.

Вокруг маслобойни Эпифанио выращивал передающиеся по наследству разновидности мяты, шалфея и базилика – древние сорта, которые были распространены столетиями раньше, но малоизвестны нынешним сицилийцам. Все это росло с помощью природного перекрестного опыления, просвещал он меня, человек не должен был вмешиваться.

Мое внимание привлек salvia all’ ananas – ананасовый шалфей, отличавшийся от всех классических видов своей пестрой расцветкой. Живя на этой планете больше сорока лет, я даже не подозревала о существовании такого растения. Этот остров даже спустя двадцать лет продолжал показывать мне себя. Когда я растерла шалфей между ладонями, он начал источать нежный запах, напоминающий ананас. Эпифанио сказал, что я не смогу купить семена. Он размножался с помощью черенков, кусочек одного растения давал жизнь новому кустику.

Я стояла там, наслаждаясь ароматом ананаса, исходившим от моей ладони, и осознавая, что жизнь по-прежнему показывает мне свои грани, мне нужно только оставаться восприимчивой к этому.

Я побрела обратно домой, проходя мимо новых и новых участков дикого фенхеля. Я не замечала его прежде, но вот он был, с энтузиазмом растущий вдоль обочины той же самой дороги, по которой я проходила раньше, украшая собой ландшафт; белые стебли по колено и по пояс в высоту стояли, подняв вверх свои кустистые зеленые верхушки, которые казались обычному взгляду сорняками. Фенхель – это вкуснейшая вещь, которая способна произрастать среди сорняков на дороге жизни. Как говорил Саро, «он существует, чтобы заставить тебя почувствовать, что ты живешь».

Когда я пришла домой, Зоэла уже не спала и сидела за столом Нонны.

– Ciao, mammina. – Привет, маленькая мама, – сказала она с широкой улыбкой.

Каждое лето на Сицилии отмечало, как она выросла. Каждое утро она самостоятельно ходила за хлебом в булочную, училась древнему искусству приготовления свежей рикотты, резвилась в семейном саду. Сицилия стала для нее подарком, местом, где она всегда помнила своего отца. Ее независимость была поразительной, ее дружба становилась крепче, ее итальянский очаровывал. Она уже шутила на итальянском, вынуждая меня думать, что итальянская Зоэла – это альтер эго американской Зоэлы. И я любила их обеих одинаково.

Она писала почтовую открытку. Я заставляла ее делать это каждое лето – писать самой себе на почтовой открытке о том, что для нее значит прошедшее лето. Затем мы отправляли ее в Лос-Анджелес. На этой открытке был ночной пейзаж Чефалу. Я подумала о том, как мы гуляли по улицам далеко за полночь неделю назад. Мы позволяли морскому воздуху заполнять наши легкие, мы до отказа напились граниты на соборной площади. Она нашла il Gran Carro, Большую Медведицу, на небе и рассказывала ей о своем папе.

– Думаешь, он может видеть нас здесь? – спросила она.

Она знала, что близится конец нашего путешествия. Поэтому мы разговаривали о прощании с Нонной, ее кузинами, ее друзьями. Ее грусть была нескрываемой. Я видела, как она давила, и уклонялась от разговора. Она говорила про волосы Саро в день, когда он умер, спрашивала, сколько Нонне лет. А попозже, когда мы засыпали, она заставила меня пообещать, что я сделаю все возможное, чтобы «жить и стать столетней».

Я сказала ей, как делала всегда, когда страх и потери оставляли ее притихшей и задумчивой:

– Я здорова. Если я смогу, то буду здесь достаточно долго для того, чтобы увидеть, как ты станешь пожилой леди.

Она заулыбалась.

– Но я не буду жить к тому времени дома, знаешь же, – быстро указала она.

– Я была бы удивлена, если бы ты жила, – ответила я.

– Может быть, я буду жить здесь.

– Если будешь, убедись, что для меня здесь будет комната, когда я приду в гости.

После того как она закончила свою почтовую открытку и убрала завтрак, она начала помогать Нонне готовить ланч. Это было впервые. Зоэла позвала меня из соседней комнаты, где я заворачивала бутылки с томатным соусом в газеты и засовывала их в старые носки, которые Саро оставил здесь три года назад.

– Guarda, Mamma. – Посмотри на меня, мамочка. – Она терла сыр на вертикальной настольной терке, рукоятка которой была размером с ее ладонь. Это была самая старая кухонная утварь в доме, приобретенная вскоре после того, как Нонна вышла замуж.

Быстро окинув взглядом кухню, я увидела, что Нонна готовит три комплекса блюд: спагетти с классическим томатным соусом, баклажаны с пармезаном, сосиски, купленные у мясника, тарелку с сыром и листовой зеленый салат с морской солью, перемешанный вручную. Она добавит туда уксус, как только приедут мои родители. На десерт должна была быть свежая дыня с поля ее кузена Стефано.

Еда являлась центром ее семейной жизни. Готовка – ее второй натурой. Не было конкретных рецептов: ингредиенты, их количество, последовательность – все находилось у нее в голове. Однажды я попросила ее записать мне рецепт, и это было все равно что попросить ее написать, как она дышит или ходит.

– Non ti posso dire. Faccio come si deve fare. – Я не могу сказать тебе. Я просто делаю это так, как должно быть сделано.

Еда, приготовленная на кухне Нонны, рассказывала историю, грандиозную и личную историю острова и семьи. Она рассказывала историю бедности, горя, любви и счастья. Она говорила решительно о людях, которые периодически жили на хлебе, сыре и оливках, собирая дикие овощи в богатых урожаем садах, усеявших склоны холмов возле ее дома. Ее кухня всегда говорила мне о том, сезон чего настал в данный момент. Она напоминала мне о том, как близко я расположена к Северной Африке, к Востоку. Она говорила мне о людях, чьи нации прошли сквозь остров, и о том, каким образом они оставили на нем свой след. Но больше всего я любила то, что ее кухня могла показать мне, как один и тот же ингредиент может превратиться в несколько разных блюд. Ее еда говорила о подверженности ошибкам и предприимчивости в утратах, в любви, в жизни. Она научилась превращать средства к существованию в изобилие.

Сицилийцы говорят, что, открывая бутылку оливкового масла, можно почувствовать аромат земли внутри. Богатое антиоксидантами, свежее, оно поет о том, что в бутылке заключена жизнь. Я схватила бутылку оливкового масла, стоящую на столе, и налила немного на свежий хлеб. Я чувствовала вкус ароматного наследства артишоков, томатов и эвкалиптов, которые росли на периферии города. Их аромат проникал в жизнь растущих поблизости оливковых деревьев. То, что я нахожусь рядом с Нонной, делало со мной то же самое; каждое блюдо, которое она готовила, оставляло кулинарный послеобраз.

Прямо перед полуднем мне на мобильный позвонил папа и сказал, что водитель только что заехал в город.

– Оставайтесь там, я бегу, – ответила я, чувствуя странное головокружение.

– Ну а куда еще я могу пойти? Я ни слова не говорю по-итальянски и даже не знаю, где нахожусь, – упрекнул он. В его голосе слышалась радость.

– Ты на Сицилии, пап. Ты добрался до Сицилии.

Я крикнула Зоэле, чтобы она спустилась вниз из спальни на втором этаже.

Она со скоростью пули оказалась внизу с Розалией за спиной.

– Vieni con me. – Пойдем со мной, – скомандовала она подруге. Зоэла была полна стремления действовать. – Ti faccio conoscere I miei nonni dall’ America. – Я хочу познакомить тебя с моими американскими дедушкой и бабушкой.

Через мгновение мы все спускались пешком вниз по Виа Грамши, Зоэла бежала впереди меня, а Розалия шла рядом.

Двадцать лет я прождала этого момента.

Когда мы все обменялись объятиями на улице, группки наблюдавших за этим стали подходить к машине, чтобы сказать benvenuti[48]. Казалось, новости о приезде моих родителей уже начали стремительно расползаться.

Затем мы отправились обратно к дому Нонны. Все вдовы и жены Виа Грамши повыходили из домов, чтобы сказать benvenuti, пока мы поднимались по улице вверх. Но зрелищем, которое тронуло мое сердце, оказалась Нонна, гордо стоявшая в дверном проеме.

– Ciao, Gene. Ciao, Aubrey. Venite. – Входите, – произнесла она, отодвигая кружева и приглашая их внутрь.

Она делала то, что была неспособна сделать, когда ее сын был жив. Но сейчас она это делала.

– Поблагодари ее за то, что она приняла нас, – сказал мой папа.

– Я уже, пап, – ответила я, улыбаясь и подмигнув ему. – У меня все под контролем.

Мой папа никогда раньше не видел, чтобы я так много говорила на итальянском. Он внимательно наблюдал за мной, словно находясь по другую сторону невидимой перегородки, о существовании которой он до сих пор не подозревал. Его маленькая девочка обустроила себе местечко так далеко от Восточного Техаса, как только можно было себе представить.

– Спроси Нонну, можем ли мы помочь ей что-нибудь приготовить, – предложила Обри, показывая на кипящую кастрюлю на плите. Она готова была погрузиться в работу. Им не хотелось заставлять Нонну делать что-либо.

– Там все уже готово, – ответила я.

– Да, Нонна никогда не позволит вам делать что-либо на ее кухне, – встряла в разговор Зоэла. – Вы ее гости, вы только едите. Так здесь обстоят дела.

Через полчаса мы сидели за обильно накрытым столом. Я неистово переводила, в то же время накручивая на вилку пряди пасты, нежно покрытые соусом, таким же непритязательным, как и женщина, которая накрыла на стол. Она хотела быть уверенной в том, что моим родителям понравилась еда, что они счастливы. Я заметила, как Нонна поглядывает на Обри, которая, казалось, почти не ест.

– Lei non mangia tanto. – Она вообще ест очень мало, – тихонько сказала я ей на ухо, чтобы упредить возникновение любых обид.

Нонна убрала руку и повернулась прямо к Обри:

– Mangia! Кушай больше, у нас здесь много еды. – Она начала подвигать тарелки поближе к Обри. – Mangia!

Мы произнесли тост за Саро. Я позаботилась о том, чтобы мой папа попробовал домашнее сицилийское вино, которое осталось еще с тех времен, когда отец Саро делал свое собственное: остатки мякоти и осадок на дне, острые дубильные вещества – вверху, плотный вкус ароматного винограда – посередине. Ничего не пропадало впустую, вино не перегонялось и дистиллировалось дома. Такие вещи могли, как обычно говорила моя бабушка, «продрать тебе горло».

– Представляй себе сицилийский «Риппл», – пошутила я, имея в виду дешевые алкогольные напитки, широко известные по сериалам и фильмам 1970-х годов с чернокожими актерами.

– Тогда я сделаю лишь глоток, не больше. Ты же не хочешь, чтобы я заговорил на португальском, не так ли?

Сицилийский новеллист и эссеист Леонардо Шашиа однажды сказал: «Перевод – это обратная сторона гобелена». Это мне сказал и Саро однажды, когда пытался перевести стихотворение с сицилийского на английский.

Там, за столом, становилось понятно, что проводить время с Саро было все равно что ткать прекрасный сложный гобелен. После его смерти находиться рядом с его семьей было как смотреть на оборотную сторону этого гобелена. Были видны стежки, грубые узелки, места, где ткань потерта и изношена. Но это все равно все еще было частями того же самого прекрасного изделия.

После обеда я проводила своих родителей к дому сестры Нонны на окраине города, где они должны были остаться. Всю дорогу мы проходили мимо людей, и каждый из них останавливался, чтобы поздороваться с нами и поприветствовать. Они целовали дюжины щек и пожимали дюжины рук людей, которые мне казались такой же семьей, как и моя собственная. Каждый давал моему папе и Обри какой-нибудь совет, рассказывал, что значит находиться в Алиминусе, а я переводила им.

Больше всего мне понравился мужчина, что жил над берегом реки и с высоты птичьего полета наблюдал за происходящим на площади.

– Мы все – дети Божьи, просто посмотрите на наши руки. – Он поднял руку ладонью к моему отцу. – Но заметьте, все пальцы отличаются друг от друга. Один из них короткий, другой – длинный, третий – скрюченный. Каждый из них предназначен делать разные вещи. Но мы все – часть одной семьи.

Потом мы прошли мимо сеньора Шекко по прозвищу Мистер Мул, потому что у него был один из последних оставшихся в городе мулов и он часто выводил его на прогулку, наряженного в разноцветные ткани согласно традиции прошлого столетия. Он сказал моему папе:

– Siamo quattro gatti qua, porta a porta col cimitero. – Нас здесь всего четыре кота, живущих бок о бок с кладбищем. – Он поднял вверх четыре скрюченных от артрита пальца и ждал, пока я переведу. «Нас здесь всего четыре кота» означает «нас мало», «бок о бок с кладбищем» означает «старые и умирающие». Затем сеньор Шекко продолжал: – Ma siamo buoni, buoni e stretti. Capisce? Sua figlia è una di noi. – Но мы в порядке, и мы близки друг с другом. Понимаешь? Твоя дочь – одна из нас.

Мой папа улыбнулся и поблагодарил мужчину.

Когда мы уходили, папа посмотрел назад на мужчину с мулом, а после окинул взглядом весь город с его брусчаткой и постройками, такими же старыми, как само время, и обратился к Обри:

– Находясь здесь, я понимаю своего зятя совершенно по-новому. Но еще я наконец-то понимаю свою дочь больше, чем когда-либо. – Я была поражена его словами.

Поздний обед перешел в сумерки, и мы приготовились к шествию в честь святой Анны. Во время съемок фильма мы называем это время «волшебный час», момент, когда рассеянные лучи солнца делают все намного красивее. Здесь выцветшие каменные стены города становятся полотном, на котором расцветают все краски Средиземноморья. Это то время дня, которое придает Сицилии ее неподвластность времени.

Мы с Зоэлой забрали моих родителей и отвели на городскую площадь, где толпа местных жителей собралась у ступенек, ведущих в церковь. Настало время вынести статую святой Анны. Я взглянула вверх на церковь, на фасад из мрамора и известняка, на часы с римскими цифрами, на колокольную башню. Это было то же самое место, где два года назад я стояла, неуверенная в том, смогу ли снова найти смысл своей жизни, не говоря уж о том, чтобы заново представить ее, в то время как священник благословлял прах Саро.

Святая Анна, как я тогда узнала, была матерью Марии, бабушкой Иисуса. В католичестве Анна – праматерь матриархата, воплощение женской мудрости. Вероятнее всего, она пришла в христианство, изначально будучи языческой богиней плодородия Ану, чье имя означает «благодать». Один раз в год ее статую выносят из церкви Алиминусы, кладут на плечи мужчинам и проносят по городу, а процессия из местных жителей следует позади. Женщины, способные пройти через весь город, идут по брусчатке босиком сразу за ней, и тень статуи укрывает их в лучах заходящего солнца. Эти женщины молятся ей во времена сложностей и во времена праздников. Еще я узнала, что она является покровительницей вдов и путешественников. Я родилась в ее день, 26 июля. В ее день я вышла замуж. Для жителей Алиминусы это значило, что она – моя личная покровительница. «Ты вытащила козырную карту», – как-то сказала мне Нонна.

Я стояла на улице перед церковью, а мои родители и дочь находились рядом, когда священник прочитал молитву и начала играть местная группа. Зоэла помахала рукой Розалии, пока та играла на кларнете. Покровительница появилась из-за больших двустворчатых резных деревянных дверей. Это и вправду был волшебный час.

Совпадение и судьба – два слова для обозначения одного и того же явления. По совпадению случайной встречи во Флоренции мне было суждено стоять здесь два десятилетия спустя, за тысячи километров от моего дома, где я родилась, но одновременно в доме, который я выбрала, пробуя первые вкусы своего обновления. Любовь Саро, его жизнь и потеря его укрепили меня, сделали более восприимчивой к жизни и усилили в сломанных местах.

Я не сделала ни движения, пока статую несли вниз по ступеням и когда началось шествие. Тогда идти было некуда; мое путешествие в тот момент было окончено. Внутри я ощущала горько-сладкую перестройку. Я собиралась оставить это место с пониманием того, что впереди будет еще много жизни. Рана утраты превратилась в шрам любви. Я знала, что какой бы опыт ни ожидал меня в будущем, я всегда буду еще больше любить поэта и шеф-повара в эльфийских ботинках, который зажег во мне огонь на всю жизнь.

Я закрыла глаза, взяла Зоэлу за руку и попросила «Ану – Ана – Благодать» оставаться со мной – одной матерью, одной вдовой, одной путешественницей, куда бы я ни отправилась дальше.

Рецепты

ПЕРВОЕ ЛЕТО

Carciofi con Pomodori e Menta (Артишоки, тушенные в томатах с мятой)

Pesto di Pomodori Secchi, Oliva e Mandorle (Сушеные томаты и миндальная тапенада)

Spaghetti con Pesto alla Trapanese (Паста с сицилийским миндалем и соусом песто)

Insalata di Rucola con Pomodori e Ricotta Salata (Салат из руколы с томатами и салатной рикоттой)

Olive Aromatiche (Ароматные оливки)

ВТОРОЕ ЛЕТО

Ditalini con Lenticchie (Паста диталини с чечевицей)

Purea de Fave con Crostini (Пюре из хлебных бобов с кростини)

Pesce Spada alla Griglia con Salsa Salmoriglio (Обжаренная на гриле рыба-меч с соусом сальмориглио)

Caponata Classica (Классическая капоната)

Melanzane alla Parmigiana (Баклажаны пармиджано)

Sfuagghiu (Пирожное Скьявелли)

ТРЕТЬЕ ЛЕТО

Salsa Pronta (Классический томатный соус)

Pasta con Zucchini (Сицилийская летняя паста)

Penne con Finocchio e Fave (Пенне с фенхелем и хлебными бобами)

Insalata di Finocchio (Шинкованный фенхель и цитрусовый салат)

Granita di Gelsi Neri (Шелковичная гранита)

Первое лето

CARCIOFI CON POMODORI E MENTA

Артишоки, тушенные в томатах с мятой

Каждую весну моя свекровь готовит артишоки таким образом. Она настолько добра, что замораживает их, чтобы я могла насладиться ими, когда приезжаю летом. Когда я съедаю первую ложку, я думаю о них как о тушенных в доброте. Дома в Лос-Анджелесе Саро готовил вариант этого блюда каждый раз, как только наступал сезон артишоков.

Количество порций: 6–8

1 банка (800 г) целых очищенных томатов, предпочтительно итальянских «Сан-Марзано»

1½ стакана сухого белого вина

½ ч. л. молотого красного перца

2 ч. л. молотой сицилийской морской соли, больше – по вкусу

1 стакан натурального оливкового масла

8 зубчиков чеснока

½ стакана хлебных сухарей

1 стакан свежих листьев мяты, слегка давленных

6 средних артишоков

2 лимона, разрезанных пополам

Поместите томаты в большую толстостенную кастрюлю и раздавите их руками или вилкой. Добавьте вино, молотый красный перец, 2 чайные ложки соли, полстакана оливкового масла и 2 стакана воды. Отставьте в сторону.

Перемелите в кухонном комбайне чеснок, сухари и листья мяты на насадке-мельничке с крупной нарезкой. Во время перемалывания добавьте оставшиеся полстакана оливкового масла, чтобы получилась густая паста. Полученный соус песто отставьте в сторону.

Удалите с артишоков несколько слоев темно-зеленых наружных листьев. Используйте зазубренный нож, чтобы отрезать верхушки – 2,5 см или больше, и подровняйте стебель. Затем используйте разделочный нож или овощечистку, чтобы удалить грубый зеленый слой с основания стебля до тех пор, пока не покажется бледно-зеленый внутренний слой. Разрежьте стебель вдоль на две части и натрите все места срезов половинками лимона, чтобы они не потемнели. Используйте ложку, чтобы выскрести перегородки и достать колючие внутренние листья.

С помощью ложки обмажьте половинки артишоков соусом песто. Выложите в один слой в большую кастрюлю, утопив их в томатной смеси. Посыпьте поверхность тонким слоем хлебных сухарей.

Доведите до тихого кипения на среднем или слабом огне и готовьте под крышкой, переворачивая артишоки один или два раза, приблизительно 55 или 60 минут, пока они не станут легко протыкаться вилкой.

PESTO DI POMODORI SECCHI, OLIVA E MANDORLE

Вяленые томаты и миндальная тапенада

Этот вдохновленный Сицилией песто – основной продукт в нашем доме. Я держу его под рукой, чтобы макать в него кростини, намазывать на сэндвичи или, прежде всего, использовать в качестве аппетитного соуса для пасты. Сочетание миндаля, вяленных на солнце томатов и маслин с маслом всегда переносит меня на Сицилию.

Количество порций: приблизительно 1,5 стакана

½ стакана чищеного миндаля, крупно измельченного

2 ст. л. свежих рубленых листьев розмарина

¼ стакана рубленых листьев базилика

2 ч. л. бальзамического уксуса

2 ч. л. сахара

½ ч. л. копченой паприки

20 маслин в масле, без косточек

10—15 вяленых томатов в масле, нарезанных

4 порубленных зубчика чеснока

1 стакан натурального оливкового масла

крупная морская соль и свежемолотый черный перец по вкусу

Поместите миндаль, розмарин, базилик, уксус, сахар, паприку, маслины, томаты и чеснок в кухонный комбайн. Перемелите, постепенно добавляя оливковое масло, до тех пор, пока не получится густая масса. Если нужна более жидкая консистенция, добавьте больше масла. Соль и перец по вкусу.

SPAGHETTI CON PESTO ALLA TRAPANESE

Паста с сицилийским миндалем и соусом песто

Это было одно из первых блюд, которое я научилась готовить после первого лета, проведенного на Сицилии. Оно простое и непосредственное. И хотя оно происходит из города Трапани, найти его можно в меню по всему острову. Я пробовала его везде, начиная от Стромболи и Палермо и заканчивая Таорминой. Каждый раз шеф-повар добавляет в него что-то свое, используя больше или меньше томатов.

Чтобы приготовить его в пределах Штатов, я использую пик сезона томатов, потому что это блюдо – целиком о простоте вкусов, соединяющихся вместе в исключительной гармонии. Каждый ингредиент – это звезда.

Количество порций: 4–6

4 зубчика чеснока

¾ стакана чищеного миндаля

1 стакан натурального оливкового масла

5 стаканов базилика

1 свежий томат среднего или большого размера, очищенный и нарезанный кубиками 1×1 см

морская соль и свежемолотый черный перец по вкусу

450 г спагетти

натертый пекорино или пармезан для украшения (по желанию)

Смешайте в блендере чеснок и миндаль. Перемелите, добавив половину оливкового масла, пока масса не станет однородной, кремообразной.

Добавьте базилик, томат и вторую половину оливкового масла во время перемалывания для приобретения еще более нежной текстуры. Соль и перец по вкусу. Оставьте соус настояться, пока готовится паста.

Слейте воду из пасты, верните в кастрюлю, а затем добавьте песто, осторожно и тщательно перемешивая. Добавьте немного оливкового масла, чтобы полностью покрыть пасту соусом. Подавать сразу же. Я люблю посыпать ее тертым пекорино или пармезаном.

INSALATA DI RUCOLA CON POMODORI E RICOTTA SALATA

Салат из руколы с томатами и салатной рикоттой

Я нашла этот рецепт в личных записях Саро. Он задумал его как закуску в меню, которое назвал «Летний ужин на сицилийской террасе». Когда я впервые нашла рецепт, я не почувствовала ничего, кроме сладкой горечи, представляя еще один ужин с ним на какой-нибудь террасе Сицилии. Теперь приготовление этого простого салата для своих друзей – обязательный элемент лета на Силвер-Лейк.

Количество порций: 4–6

½ стакана натурального оливкового масла

2 ст. л. красного винного уксуса

1 ч. л. меда

3 пучка руколы без стеблей

650—700 г свежих летних томатов, порезанных на четверти

1 маленькая головка красного лука, тонко нарезанная

200—250 г сыра салатная рикотта, натертого на крупной терке

морская соль и свежемолотый черный перец по вкусу

Чтобы приготовить заправку, в маленькой миске взбейте венчиком масло, уксус и мед, добавив щепотку соли.

Подготовьте подушку из руколы на тарелке. Сверху выложите томаты, затем полностью покройте их луком и посыпьте рикоттой. Добавьте соль и перец по вкусу. Сбрызните заправкой. Подавать сразу же.

OLIVE AROMATICHE

Ароматные оливки

Ароматные оливки всегда стоят в миске на столе во время обедов Нонны. У нее есть две разновидности – черные и зеленые, собранные в фамильном саду. Она делает целую партию, когда мы приезжаем, и я ем их все время, пока мы гостим у нее. В Лос-Анджелесе я готовлю их сама и подаю на моей любимой керамической посуде из Сицилии на вечеринках.

Количество порций: 2 стакана

Ароматные черные оливки (маслины)

450 г маслин в масле

½ стакана натурального оливкового масла

2 ст. л. бальзамического уксуса

2 зубчика чеснока, измельченного

1 ч. л. крупно порубленных листьев розмарина

½ ч. л. молотого красного перца

тертая цедра 1 апельсина и половинки лимона

щепотка коричневого сахара

Смешайте в миске маслины, оливковое масло, уксус, чеснок, розмарин, молотый красный перец, апельсиновую и лимонную цедру и коричневый сахар. Тщательно перемешайте и оставьте мариноваться приблизительно на час. Подавайте маслины комнатной температуры.

Ароматные зеленые оливки

450 г зеленых оливок без косточки

½ стакана натурального оливкового масла

½ стакана моркови, нарезанной кубиками

1 черешок сельдерея с молодой листвой, нарезанный

2 зубчика чеснока, измельченного

2 ст. л. сушеного сицилийского орегано

½ ч. л. красного молотого перца

1 ст. л. красного винного уксуса

Если используются оливки, маринованные в уксусе, жидкость нужно предварительно слить, оливки – просушить. В миске смешайте оливки с оливковым маслом, морковью, чесноком, сельдереем, орегано, молотым красным перцем и уксусом. Тщательно перемешайте и оставьте мариноваться приблизительно на час. Подавайте оливки комнатной температуры.

Второе лето

DITALINI CON LENTICCHIE

Паста диталини с чечевицей

Это всегда первое блюдо, которое готовит нам Нонна, когда мы приезжаем. Когда я вижу, как дымящаяся тарелка ставится на стол, это исключительно поэтично. Я знаю, что я дома. Это блюдо говорит путешественнику о том, что этот дом делит свой стол с людьми, которых любят.

Количество порций: 4–6

¼ стакана натурального оливкового масла

1 красная луковица

3½ стакана сушеной чечевицы, зеленой или коричневой (не сорт «Ле Пюи»)

2 маленькие моркови, нарезанные

1 черешок сельдерея либо 1 маленький пучок зеленых листьев сельдерея, нарезанных

1 зубчик чеснока

1 ст. л. морской соли, больше – по вкусу

черный перец по вкусу

½ стакана свежего мангольда либо свежего шпината, нарезанного (по желанию)

щепотка сушеного орегано

1 пачка пасты диталини

Смешайте в сотейнике оливковое масло и лук и готовьте на среднем огне около 5 минут. Добавьте чечевицу и тщательно перемешайте, чтобы она полностью покрылась маслом. Добавьте 4 стакана воды, морковь и сельдерей, доведите до кипения. Затем добавьте чеснок, 1 столовую ложку морской соли, черный перец по вкусу и уменьшите огонь. Тушите под накрытой крышкой около 20 минут. Добавьте мангольд или шпинат, орегано и продолжайте тушить еще 20–25 минут. Соль по вкусу.

В это же время отварите пасту в хорошо подсоленной воде. Полностью слейте воду и переместите готовую пасту в сотейник с чечевицей, тщательно перемешав. Добавьте дополнительно немного оливкового масла для лучшего перемешивания. Посыпьте пекорино или пармезаном, по желанию. Подавать сразу же.

PUREA DE FAVE CON CROSTINI

Пюре из хлебных бобов с кростини

Очистка свежих хлебных бобов – это труд любви. Удаление оболочки и отшелушивание кожицы с каждого боба требует времени, терпения и душевного уважения к выращиванию этого благородного растения. Есть причина тому, что оно столетиями остается одним из главных в Средиземноморье. Для меня подготовка хлебных бобов – это своего рода медитация. Я включаю какую-нибудь музыку, наливаю себе бокал вина и готовлю бобы. Так делать меня научил Саро. Приготовленные кростини – это возвышенное лакомство, вдохновляющее и дарованное землей.

Количество порций: 12

900 г свежих хлебных бобов, неочищенных

2¼ ч. л. морской соли

2 ст. л. натурального оливкового масла

½ маленькой белой луковицы, мелко измельченной

2 ст. л. свежей мяты, нарезанной

½ ч. л. лимонного сока

морская соль и свежемолотый черный перец – по вкусу

1 багет или буханка домашнего хлеба

1 зубчик чеснока, чтобы натереть хлеб

тонко нарезанный сыр пекорино для украшения (по желанию)

Очистите хлебные бобы (удалите бобы из их объемных стручков). Заполните большую кастрюлю с толстым дном водой до половины и добавьте 2 чайные ложки соли. Доведите воду до кипения. В это время в миску средних размеров положите несколько стаканов льда и залейте водой.

Добавьте в кипящую воду бобы и готовьте не более 2–3 минут. Выключите огонь и высыпьте бобы в ледяную ванну. Не выливайте воду из-под бобов, так как небольшое количество этой воды понадобится для дальнейшего использования. Бобы необходимо выдержать в ледяной воде от 1 до 2 минут. Затем слейте воду из миски и удалите с каждого из бобов кожицу, отщипывая край и выдавливая боб из кожицы.

В сковороде средних размеров нагрейте оливковое масло и добавьте к нему лук. Готовьте до тех пор, пока лук не станет прозрачным – приблизительно 2 минуты. Добавьте бобы, остатки воды, в которой они варились, и оставшуюся соль. Перемешайте и оставьте тушиться на 5 минут. После уберите сковороду с огня, добавьте мяту и сок лимона и перемешайте. Выложите смесь в кухонный комбайн и измельчите до кремовой консистенции, добавляя немного оливкового масла, если необходимо сделать смесь более воздушной. Соль и перец добавьте по вкусу. Отставьте полученное пюре из хлебных бобов в сторону.

Нарежьте хлеб ломтиками толщиной в 2,5 см. Обжарьте их на огне или гриле до золотистого цвета. Затем натрите хлеб зубчиком чеснока, смажьте оливковым маслом и покройте каждый ломтик щедрой порцией пюре из хлебных бобов. Украсьте тонко нарезанным пекорино по желанию. Поверх присыпьте кростини оставшейся мятой.

PESCE SPADA ALLA GRIGLIA CON SALSA SALMORIGLIO

Обжаренная на гриле рыба-меч с соусом сальмориглио

На побережье Сицилии мы едим много свежей рыбы. В Чефалу, городе на берегу моря, нередко можно увидеть половину или даже целую свежепойманную рыбу-меч, выставленную повсеместно на витринах рынков. Во время одного из путешествий мы с Зоэлой сидели в ресторане, когда один рыбак принес свой улов прямо шеф-повару, который готовил исключительно свежайшую рыбу. На Сицилии жаренная на гриле рыба-меч подается с соусом сальмориглио, который является одновременно и маринадом, и заправкой. Это впечатляюще, чрезвычайно вкусно и легко в приготовлении.

Количество порций: 4

2 ст. л. сицилийского орегано, высушенного или свежего (тщательно порезать, если свежий)

2 ст. л. свежей нарезанной петрушки

2 ст. л. свежей нарезанной мяты (по желанию)

сок 2 или 3 лимонов, процеженный

1 стакан натурального оливкового масла

2 зубчика чеснока, мелко порубленного

крупная морская соль и свежемолотый черный перец – по вкусу

4 стейка рыбы-меч, каждый весом 150–170 г

Промойте свежие травы и высушите их. Оставьте 2 чайные ложки лимонного сока, чтобы использовать позже.

Налейте оливковое масло в миску и взбейте, постепенно добавляя чеснок, остальной сок лимона и травы. Маринад станет слегка густоватым, почти пастообразным. Добавьте перец по вкусу. Отставьте в сторону.

Смажьте рыбу-меч 2 чайными ложками лимонного сока и маринадом с оливковым маслом. Посыпьте морской солью. Обжаривайте рыбу-меч на гриле до тех пор, пока она не пропечется, приблизительно 3 минуты с каждой стороны, в зависимости от толщины стейка. Разложите по тарелкам. Ложкой выложите оставшийся соус на каждый стейк, и можно подавать к столу.

CAPONATA CLASSICA

Классическая капоната

Для меня это классическое кисло-сладкое блюдо из баклажанов – сердце Сицилии. Однако не бывает двух совершенно одинаковых блюд из капонаты; каждая – это самовыражение сердца и воображения того человека, который ее приготовил. Я ела ее на кухне Нонны и далеко на Сиракузах. Темная, пряная, соленая и сладкая – для меня это рай.

Количество порций: 4–6

Растительное масло для жарки

2 средних или крупных баклажана, нарезанных на кубики размером 3,5–4 см

соль по вкусу

½ стакана натурального оливкового масла

1 головка красного лука, разрезанная вдоль и тонко нашинкованная

3 черешка сельдерея, бланшированные 1 минуту в кипящей воде, а затем крупно нарезанные

2 моркови, нарубленные

10 зеленых оливок без косточек, разрезанных вдоль на три части

¼ стакана каперсов, промытых и высушенных

1½ стакана томатного соуса хорошего качества (рецепт соуса: страница 370)

1 небольшой пучок свежего базилика, рубленого

¼ стакана белого или красного винного уксуса

1 ст. л. меда или сахара, либо – по вкусу

½ стакана изюма (по желанию)

½ стакана свежей листовой петрушки, для украшения

Нагрейте слой растительного масла толщиной примерно 2,5 см в большой тяжелой сковороде. Обжаривайте нарезанные кубиками баклажаны небольшими партиями до появления темно-коричневого цвета со всех сторон около 5 минут. Высушите на бумажных полотенцах. Приправьте солью и отставьте в сторону.

В другой сковороде смешайте оливковое масло и лук и тушите на средне-сильном огне до легкого золотистого цвета приблизительно 5 минут. Добавьте сельдерей, морковь, оливки, каперсы, томатный соус, базилик, уксус и мед или сахар. Осторожно перемешайте. Соль по вкусу.

Аккуратно добавьте в сковороду баклажаны, чтобы они не распались на куски. Можно добавить изюм по желанию. Готовьте на медленном огне 2–3 минуты. Проверьте на соль. Затем выложите приготовленную капонату в большую миску или на блюдо и дайте остыть. Украсьте нарезаной петрушкой и подавайте блюдо комнатной температуры.

Капонату также можно подавать холодной в жаркий летний день. Для дополнительного вкуса и текстуры посыпьте сверху поджаренным миндалем.

MELANZANE ALLA PARMIGIANA

Баклажаны пармиджано

Баклажан, приготовленный на гриле, чудесно проявляет себя в этом блюде. И это единственный на самом деле способ, которым я готовлю его в Лос-Анджелесе. У меня есть слабость ко вкусу жаренной на углях еды, который невозможно получить при жарке на сковороде. Особенность этого блюда в количестве слоев. Двух слоев баклажана достаточно, но три или четыре будут просто божественны.

Количество порций: 4–6

4–5 баклажанов среднего либо крупного размера, нарезанных на круги толщиной 1–1,5 см

крупная морская соль

1 стакан натурального оливкового масла

свежемолотый черный перец

2 зубчика чеснока, рубленого

1 ч. л. сушеного сицилийского орегано

6 стаканов хорошего томатного соуса (рецепт соуса: страница 370)

⅓ стакана сыра пекорино или пармезан, крупно натертого

1 пучок базилика, без стеблей, порубленного

Предварительно разогрейте духовку до 190 °C.

Поместите нарезанные баклажаны в большую миску. Щедро посыпьте солью и оставьте в миске, чтобы выделился лишний сок. Через 45–60 минут слейте с миски сок. Сбрызните оливковым маслом, покрывая им каждый ломтик, приправьте черным перцем, чесноком и орегано.

Обжарьте каждый ломтик по 1–2 минуты с каждой стороны. Затем уберите в сторону.

Подогрейте томатный соус на среднесильном огне.

Смажьте дно большой керамической или стеклянной посуды для запекания оливковым маслом и сверху покройте томатным соусом. Выложите первый слой баклажанов и залейте его томатным соусом. Добавьте тертый сыр и лист базилика. Повторите со следующим слоем в том же порядке: баклажаны, соус, сыр, базилик. Запекайте до тех пор, пока не расплавится сыр и не закипит соус, приблизительно 30 минут.

SFUAGGHIU

Пирожное Скьявелли

Это пирожное – о путешествиях, тоске, настойчивости и надежде одновременно. Сегодня, когда я вижу фотографию Саро и Винсента Скьявелли, сделанную в нашей квартире в Лос-Анджелесе давным-давно, улыбающихся и держащих в руках пирожное, мое сердце устремляется ввысь. Мне нравится думать, что дети иммиграции наслаждаются каждый своим кусочком где-то, где бы ни были их души.

Примечание автора: насколько я знаю, пекарь Пино так и не рассказал свой рецепт Скьявелли. Его нет в книге Скьявелли «Множество прекрасных вещей». Я нашла этот рецепт, вариант пирожного, которое он упоминал в книге, на официальном сайте города Полицци-Дженероза. Я включила этот рецепт сюда ради истинно предприимчивого пекаря.

Количество порций: 12–14

Для начинки:

450 г свежего сыра тума

5 яичных белков комнатной температуры

2 стакана сахара

1 ст. л. молотой корицы

темный шоколад для вкуса

⅓ стакана засахаренных фруктов, нарезанных кусочками

Для пирожного:

4 стакана муки

1 стакан сала, нарезанного кусочками, и дополнительно для смазывания сковороды

6 яичных желтков, взбитых, комнатной температуры

1 стакан сахара

¼ стакана сахарной пудры

Предварительно разогрейте духовку до 190 °C.

Начинка. В миску натрите сыр на мелкой терке. Добавьте яичные белки, взбейте их вместе с сахаром, корицей, шоколадом и засахаренными фруктами, добавляя все по очереди. Хорошо перемешайте и отставьте в сторону.

Пирожное. Всыпьте муку в миску и сделайте в ней углубление. Добавьте в углубление жир, засыпьте его мукой и тщательно перемешайте руками. Добавьте сахар, яичные желтки. Продолжайте замешивать тесто руками. Если оно сухое, можно добавить немного воды. Раскатайте половину теста в тонкий слой толщиной 1–1,5 см и выложите на противень для выпечки круглой формы диаметром 22–23 см, предварительно смазанный жиром и присыпанный мукой.

Сборка пирожного. Вылейте начинку на тесто, следя за тем, чтобы ее не было слишком много, так как во время выпекания она поднимается. Накройте вторым слоем теста и плотно защипните пирожное по краям. Выпекать приблизительно час. Достаньте пирожное из духовки и присыпьте сахарной пудрой. Дайте готовому пирожному отдохнуть целый день, перед тем как подавать его на стол.

Третье лето

SALSA PRONTA

Классический томатный соус

Обычно этот соус делается из свежих томатов «Сан-Марзано» в большом котле над костром. Этот рецепт – вариант, который можно приготовить в любое время года на собственной кухне. Я готовлю большие кастрюли, затем храню его в холодильнике или в морозильной камере. Таким образом, я никогда не остаюсь без «готового соуса» для пасты, лазаньи, супов или баклажанов пармеджано.

Примечание автора: чем дольше готовить соус, тем гуще он становится. По желанию можно сделать его в виде жидкой пасты. Такая консистенция изумительно подходит в качестве соуса для пиццы.

Количество порций: 8 стаканов

2 банки (800 г) томатов «Сан-Марзано», нарезанных

2 больших головки красного лука, крупно нарезанного

4 зубчика чеснока, очищенного

½ стакана натурального оливкового масла

большой пучок базилика

1 ст. л. морской соли, больше – по вкусу

1 ст. л. сахара

орегано и молотый красный перец (по желанию)

Выложите в большую кастрюлю томаты и налейте полстакана воды. Добавьте половину от всего количества лука и 2 зубчика чеснока. Доведите до кипения, затем уменьшите огонь и оставьте соус слабо кипеть под крышкой приблизительно 40 минут, часто помешивая, чтобы избежать пригорания ко дну. Уберите кастрюлю с огня и пропустите ее содержимое через мясорубку или измельчите в блендере до состояния пюре.

Смешайте в кухонном комбайне оливковое масло вместе с базиликом и оставшимся луком и чесноком. Измельчите до состояния пюре.

В чистую кастрюлю выложите томатное пюре и пюре из базилика. Готовьте на среднем огне, не накрывая крышкой, пока соус не загустеет, 20–30 минут (дольше, если нужна консистенция густой пасты). Уберите кастрюлю с огня. Добавьте соль и сахар. Если готовится соус для пиццы или предпочтительнее более острый вкус, добавьте немного орегано и/или щепотку молотого красного перца.

Соус можно консервировать в стерилизованных банках, пока он еще горячий, или хранить в холодильнике 3–4 дня либо в морозилке в течение месяца.

PASTA CON ZUCCHINI

Сицилийская летняя паста

Существует много разновидностей сицилийских цукини, самый величественный – длинный зеленый сорт, известный как cucuzze. Фермеры всей Алиминусы выращивают их в изобилии. Они непритязательные, их добавляют в супы, пасты, жарят на гриле. Кукуцце нет на полках супермаркетов в Соединенных Штатах. Тем не менее для этого рецепта подойдут и цукини, купленные в продуктовом магазине. Это блюдо может быть использовано и в качестве соуса для пасты, и как самостоятельное.

Количество порций: 4–6

1 средняя головка красного лука, порубленная

½ стакана натурального оливкового масла

450 г свежих летних томатов, сорт «Рома» или сливовидных, очищенных и нарезанных

3 цукини средних размеров, нарезанных (можно предварительно очистить от кожуры, но это необязательно)

1 овощной бульонный кубик

½ стакана листьев базилика, порвать руками

морская соль и черный перец – по вкусу

спагетти либо длинная паста, в зависимости от предпочтения

порезанная салатная рикотта или тертый пекорино для украшения

В небольшой кастрюльке для соуса протомите на средне-сильном огне лук в оливковом масле 2–3 минуты, пока лук не станет золотистым. Добавьте томаты и готовьте еще 2 минуты. Затем добавьте цукини и перемешайте. Покрошите в кастрюльку бульонный кубик, добавьте базилик, три четверти стакана воды, соль и перец по вкусу. Накройте крышкой и готовьте на среднем огне до тех пор, пока цукини не станут мягкими – приблизительно 20 минут. Выключите огонь и дайте настояться.

Сварите пасту в хорошо подсоленной воде. По готовности слейте воду и верните пасту в кастрюлю. Добавьте цукини и томатный соус и тщательно перемешайте, добавляя немного оливкового масла, чтобы соединить соус и пасту. Выложите на тарелку и посыпьте сыром в качестве украшения или по вкусу.

PENNE CON FINOCCHIO E FAVE

Пенне с фенхелем и хлебными бобами

Если и есть блюдо, которое способно меня отправить в мое первое путешествие с Саро по Сицилии, в то время, когда он раскрывал мне остров во всем его великолепии, – то это именно то блюдо. Оно напоминает мне о его жажде жизни, его «весне», его окончательной эволюции духа. К тому же оно просто чертовски хорошее.

Для этого рецепта необходимо найти фенхель в продуктовом магазине. Но если у вас есть желание вырастить свой собственный, то вы удивитесь, на что способна природа.

Саро, я надеюсь, ты гордишься тем, как я готовлю это блюдо.

Количество порций: 4–6

1 ч. л. крупной морской соли

2 стакана свежих хлебных бобов, очищенных

2 стакана рубленой зелени фенхеля (верх луковицы)

¾ стакана натурального оливкового масла

крупная морская соль и свежемолотый перец – по вкусу

1½ ст. л. крупной морской соли

1 головка белого лука, порубленная

450 г пасты пенне

свежий тертый сыр пекорино

молотый перец для гарнира (по желанию)

Вскипятите литр воды, добавьте морскую соль и перемешайте. Затем добавьте хлебные бобы и зелень фенхеля. Варите на медленном огне, пока овощи не станут очень мягкими, приблизительно 10 минут.

Используйте дуршлаг, чтобы процедить бобы и зелень. Ненадолго отставьте воду, оставшуюся от овощей, в сторону, чтобы затем перелить ее в большую кастрюлю, которая будет использоваться для приготовления пасты.

В кухонном комбайне измельчите бобы и зелень до состояния пюре с добавлением половины стакана оливкового масла, добавьте соль и перец по вкусу. Уберите пюре в сторону.

Добавьте три литра воды в кастрюлю к воде от овощей и доведите до кипения. Добавьте еще 1,5 столовой ложки морской соли.

В это же время в большой сотейной сковороде нагрейте оставшуюся четверть стакана оливкового масла и лук на средне-сильном огне, часто помешивая. Тушите около 2 минут, пока лук не приобретет золотистый цвет. Уменьшите огонь и выложите в сковороду пюре из бобов и фенхеля. Продолжайте тушить на очень слабом огне около 5 минут.

Приготовьте пасту в хорошо подсоленной воде, часто помешивая, до состояния al dente. Слейте воду и верните пенне в кастрюлю. Добавьте пюре из бобов и зелени, хорошо перемешайте, добавляя понемногу оливковое масло, и протушите на слабом огне около 1 минуты. Добавьте немного воды, оставшейся от пасты, если предпочитаете более жидкий соус.

Подавать горячим, щедро добавив пекорино и немного молотого перца по желанию. Затем поднимите тост за свою жизнь.

INSALATA DI FINOCCHIO

Шинкованный фенхель и цитрусовый салат

Пребывание на Сицилии научило меня получать удовольствие от употребления свежего фенхеля, часто просто слегка подсоленного, в конце обеда. Есть фенхель в качестве дижестива, словно фрукты, – это старая традиция острова. Дома я использую этот рецепт в качестве альтернативы традиционному салату из латука. Я обожаю контраст текстур и яркие цитрусовые вкусы. В моей версии я отказываюсь добавлять в салат непосредственно дольки апельсина. Вместо этого я предпочитаю цедровую цитрусовую эссенцию, которая добавляется в заправку. Этот салат одновременно и хрустящий, и цитрусовый, и соленый с оттенком сладости – сицилийский, освежающий, бодрящий.

Количество порций: 4

2 ст. л. свежего сока, апельсинового или из сицилийского красного апельсина

2 ст. л. белого или красного винного уксуса

¼ стакана натурального оливкового масла

1 ст. л. меда

1 ч. л. семян фенхеля

½ ч. л. соли

¼ ч. л. свежемолотого черного перца

1 луковица фенхеля с ветвями и листьями, нарезанная тонкими пластинками

сок ½ лимона

½ большой головки красного лука, тонко нарезанная

¼ стакана маслин в масле

¼ стакана нарезанных листьев мяты

мелкая морская соль и свежемолотый черный перец по вкусу

тертый сыр пармезан

Соедините апельсиновый сок, уксус, оливковое масло, мед, семена фенхеля, соль и перец. Тщательно перемешайте и отставьте заправку в сторону.

Отрежьте стебли фенхеля, оставив ветви для дальнейшего украшения салата. Разрежьте фенхель пополам, выньте сердцевину и поделите на четверти. Используйте мандолину или маленький острый нож, чтобы нарезать фенхель на тонкие пластинки. Поместите их в миску и сбрызните соком лимона, присыпьте щепоткой соли. Добавьте лук и маслины. Затем полейте салат заправкой и слегка перемешайте. Выложите в неглубокую салатную миску или блюдо с бортиками и украсьте веточками фенхеля и мятой. По желанию добавьте ломтики сыра пекорино. Слегка посыпьте черным перцем и подавайте на стол сразу же.

GRANITA DI GELSI NERI

Шелковичная гранита

Шелковица – это съедобная ода сицилийскому лету. Я не бываю более счастлива, чем когда мы с Зоэлой рвем ягоды прямо с дерева. Они пачкают наши руки, оставляют пятна на одежде. Эти пятна рассказывают историю о встрече с богиней всех садовых фруктов. По этому рецепту можно приготовить блюдо в любое время, когда попадутся под руку свежие ягоды шелковицы. Остановить все свои дела, восхититься скоротечным фруктом, а затем пригласить к себе эти прекрасные пятна лета, приготовив быструю, вкуснейшую граниту. И когда все сказано и сделано, расслабиться и наслаждаться жизнью в сицилийском стиле.

Количество порций: 2 стакана

2 стакана свежих ягод шелковицы, вымытых и высушенных

сок 2 лимонов

⅓ стакана сахара (мед или кленовый сироп также подойдут)

Вымойте ягоды под слабым потоком воды и дайте им просохнуть как следует. Используя кухонный комбайн, измельчите их до состояния пюре и отставьте в сторону.

В кастрюльке смешайте половину лимонного сока, полстакана холодной воды и сахар. Держите смесь на слабом огне, пока не растворится сахар. В полученный сироп добавьте шелковичное пюре, а следом оставшийся сок лимона.

Перемешайте и уберите граниту в морозильную камеру в металлической форме для выпечки с низкими бортами на 30–40 минут. Затем достаньте и перемешайте вилкой. Это придаст блюду более нежную текстуру. Верните форму обратно в морозильную камеру и повторите все то же самое через 30 минут. Повторять вышеописанные шаги нужно несколько раз в течение 3 часов. Гранита должна быть твердой, но не замороженной.

Перед подачей повторно перемешайте граниту вилкой, чтобы смягчить текстуру. И наслаждайтесь.

Примечание автора

Чтобы написать эту книгу, я воспользовалась своими личными дневниками, письмами, имейлами, сообщениями и поздними записями моего мужа. Когда я могла, я консультировалась с несколькими людьми из тех, кто появился в моей книге. Истории, рассказанные мне – часто на диалекте, – полны пробелов и утерянных частей, что характерно для устного повествования. Я изменила имена и определенные идентифицирующие детали большинства личностей в книге, а некоторые являются составленными из нескольких. Время от времени я совмещала схожие события в одно для большей ясности. Также я исключала людей, но только тогда, когда это исключение не имело влияния на правдивость или суть истории. Во всем остальном эта книга – настоящий отчет о пережитом мной опыте, так, как я это помню.

Рецепты по большей части взяты из поздних личных записей моего мужа. Некоторые – из моих воспоминаний о том, что мы ели. Некоторые – от моей свекрови. Несколько я нашла и доработала так, как, мне казалось, доработал бы он.

Благодарности

Моя первая благодарность – Кристин Прайд, моему проницательному и одаренному редактору, за ее веру в эту книгу. С ней она росла, скачками и рывками, становясь намного лучше благодаря ее глубоким вопросам и мудрому редакторскому управлению.

Очень большая благодарность Ричарду Абату. Моя жизнь стала более полной и творческой в тот момент, когда он сказал: «Мне кажется, здесь есть что-то большее».

Если вы собираетесь написать книгу, вам здорово поможет, если у вас есть такая сестра, как Аттика. Она будет читать ваши имейлы, присланные в два часа ночи из маленького городка на противоположном конце света, и говорить: «Вот это книга! Я хочу прочитать ее!» Годы спустя она будет напоминать вам, что все еще ждет эту вашу книгу. Я дарю ей всю свою бездонную любовь и признательность.

Еще один человек, которого хорошо иметь на своей стороне, – Шона Кенни. Она читала мою рукопись по десять страниц зараз, неделю за неделей, целый год. Она радушно обсуждала, слушала, осторожно проверяла. Ее настойчивые и к месту озвученные наблюдения провели меня к самой вершине горы. И когда воздуха не хватало, а я думала, что должна повернуть назад, она говорила мне перевести дыхание и продолжать взбираться наверх. Спасибо тебе, дорогая подруга.

Я признательна моей команде в «Simon & Schuster» за их заботу и энтузиазм.

Громкое спасибо…

Моим родителям. Их поддержку этой книги превосходит только их поддержка меня. Моя мама Шерра всегда уважала мою творческую жизнь. Мой отец Джин всегда призывает меня жить полной жизнью. Моя мачеха Обри непоколебима в своей вере в мои мечты и своем неизменном оптимизме.

Нонне, которая с помощью своей тихой и постоянной любви научила меня материнству, мужеству и сердечности. Чтобы сказать ей, как сильно я ее люблю, понадобится вся жизнь.

Франке, Косимо, Жизель, Лауре и Карлу за то, что с любовью поддерживали идею об этой книге.

Саре Коссэйдж, Николь Рибауди, Ричарду Кортни, Патрику Хьюи, Кристин Боде, Эллен Анку, Дори ЛаМарр, Сьюзан Бэрреган и невероятной Донне Чейни за то, что слушали всегда.

Солом Уильямс, Эми Эллиотт и Обри за то, что были моими первыми внимательными и жадными читателями.

Монике Фриман, Гленде Хейл, Томасу Лок за то, что с усердием проверяли рецепты.

Джули Ариола, Марие Бартолотта, Сэлли Кэмп и Лине Каплан, моим чудесным проводникам, учителям и примерам, которые показывали мне то, что я не всегда могла увидеть.

Роберту за то, что он полон изящной, храброй любви и готов держать меня за руку всегда, когда я смотрю назад в прошлое, – чтобы я могла более полноценно войти в свое настоящее.

Организациям «Oak Glen», «Sequoyah», «Soaring Spirits». Программе писателей Калифорнийского университета и многим блестящим ее преподавателям, включая Элисон Син Ги, Кимберли Ауэрбах Берлин и Линн Лаубер.

Айре Бьек за его работу в качестве терапевта, писателя и наставника.

Эми Блум, которая давным-давно сказала мне: «Поезжай в Италию».

Винсенту Скьявелли, актеру, писателю, повару, который пришел к нам домой, чтобы забрать пирожное. Никто не знал тогда, куда нас заведут наши истории.

Кэтрин Винтеринхэм, которая заботилась обо всех нас в наше самое ранимое время.

Бесконечная благодарность…

Жителям Алиминусы за ваши открытые сердца, неукротимый дух и роскошный юмор, который уходит в глубь столетий. Я надеюсь, что поделилась хотя бы частью вашего величия.

Зоэле, искрометному духу и мудрой душе, которая вдохновляет меня жить отважно и полнокровно. Как же я благословлена жить в этом мире рядом с тобой в качестве твоей mammina. Amore, quanto ti amo.

И Саро, его вера в меня была и есть моей Путеводной Звездой.

Примечания

1

Извините (итал.). (Здесь и далее прим. пер.)

2

«Входа нет» (англ.).

3

Привет, Темби! (итал.)

4

Вот она, Темби! Американская подруга (итал.).

5

Привет, меня зовут Темби. Да, Тем-БИИ (итал.).

6

Я – Саро. Ты американка? (итал.)

7

Судьба (англ.).

8

Да, изучаю историю искусства (итал.).

9

Дьявол (итал.).

10

Песня Дэвида Боуи, выпущенная в 1974 году.

11

Эй чертовка, ты порвала платье. Эй чертовка, на лице черт знает что (англ.).

12

Бренд итальянского шоколада.

13

Хорошо (итал.).

14

Итальянский мотороллер.

15

Мне жаль (итал.).

16

Что случилось, девочка? (исп.)

17

Ты же Темби, не так ли? Проходи (итал.).

18

Модель джинсов.

19

Погреб (итал.).

20

Это мужской мир (англ.).

21

Начните с белого вина (итал.).

22

Ризотто с зеленым соусом (итал.).

23

Приятного аппетита (итал.).

24

Вид пасты, как правило изготовленной вручную.

25

Также разновидность пасты в виде спирали.

26

Итальянские клецки овальной формы.

27

До свидания, девочки! (исп.)

28

Джон Росс «Джей Ар» Юинг-младший – персонаж телесериала «Даллас»; его роль исполняет актер Ларри Хэгмэн.

29

Американский общественный деятель, участник движения за гражданские права в США и международного Панафриканского движения.

30

Американская леворадикальная организация темнокожих, ставившая своей целью продвижение гражданских прав темнокожего населения.

31

Имеется в виду правление 40-го президента США Рональда Рейгана, 1981–1989 гг.

32

Финансируемая правительством США стипендиальная программа, созданная с целью укрепления культурно-академических связей между гражданами США и других стран.

33

Привет, зайка (итал.).

34

Я тебя люблю (итал.).

35

Так себе (итал.).

36

Паста с томатным соусом.

37

«Я люблю Город Большого Яблока» (англ.).

38

Свадебная традиция, распространенная в Великобритании и в США, предписывает невесте использовать в своем свадебном наряде что-то новое, что-то старое, что-то позаимствованное и что-то голубое.

39

Лекарственное средство с успокоительным действием.

40

Американский комедийный сериал, транслировавшийся в 1974–1979 гг.

41

Американский комедийный сериал, транслировавшийся в 1969–1974 гг.

42

Американский комедийный сериал, транслировавшийся в 2001–2006 гг.

43

Вперед! (итал.)

44

«Кондитерская в замке» (итал.) – название кафе-кондитерской.

45

Приветствую (итал.).

46

Растворимый напиток.

47

Ваша земля (итал.).

48

Добро пожаловать (итал.).

Content

Темби Лок
Вкус к жизни. Воспоминания о любви, Сицилии и поисках дома

Отзывы о книге

Пролог

Часть первая. Прежде

Первые вкусы

Послевкусия

Вилла. Метла

Часть вторая. Первое лето

Остров камня

Нечто замечательное

Хлеб и рассол

Пирожное Скьявелли

Вулканический песок

Горький миндаль

Часть третья. Второе лето

Реликвии

За столом

Рикотта

Священник

Гера и Сапфировое море

Terra vostra

Часть четвертая. Третье лето

Дикий фенхель

Шествие

Соус

Мудрецы и святые

Рецепты

Первое лето

Второе лето

Третье лето

Примечание автора

Благодарности

Примечания