Диана Эванс

Обычные люди

Построил из стекла я дом

За много-много лет,

Да только у меня о нем

Уж гордых мыслей нет.

Гордиться у меня нет сил.

Шепчу я не со зла:

«Ах, хоть бы кто-нибудь разбил

Мой замок из стекла!»

Но слишком пышен он на вид,

И камень не швырнет

Сосед, что сам, полузабыт,

В таком дворце живет.

Эдвард Томас

Diana Evans

ORDINARY PEOPLE

Copyright © Diana Evans, 2018

Published in the Russian language by arrangement with Aitken Alexander Associates Ltd. and The Van Lear Agency LLC

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2022

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2022

1

M&M’S

В честь избрания Барака Обамы президентом США братья Уайли устроили вечеринку у себя дома в районе Кристал-Пэлас. Они жили возле самого парка, где ретрансляционная вышка вздымалась в небеса, точно уменьшенная копия Эйфелевой башни, металлически поблескивая днем, светясь красными огнями ночью, она озирала окрестные кварталы и прилегающие графства, а на зеленых лугах у ее подножия ютились останки давно погибшего стеклянного королевства: озеро, лабиринт из живой изгороди, сломанные статуи в греческом духе, выкрошившиеся каменные львы и динозавры, сделанные по канонам былой науки.

Раньше братья Уайли жили на северном берегу Темзы, но впоследствии перебрались на южный, привлеченные его творческой энергией и очарованием бедности (они сознавали свое привилегированное положение и хотели показать, что превозмогли ее духовно). Старший, Брюс, был известным фотографом, и его студия в задней части дома представляла собой лабиринт световых пятен и теней. Габриэль был экономистом. Они во всем являли полную противоположность друг другу: Брюс был крупный, Габриэль – тощий; Брюс выпивал, Габриэль – нет; Брюс костюмов не носил, Габриэль носил только костюмы. Но вечеринками они занимались с равным энтузиазмом и рвением. Вначале они составляли список приглашенных, который включал всех важных, успешных и красивых знакомых: адвокатов, журналистов, актеров, политиков. В зависимости от масштабов мероприятия выбирались и менее именитые гости – по особой скользящей шкале с учетом статуса, связей, внешности и характера. Все это братья обсуждали в своем зимнем саду, где проходило большинство их вечерних дискуссий. На сей раз они позвали больше народу, чем обычно: им хотелось устроить грандиозное мероприятие. Когда список был готов, Габриэль разослал всем приглашенным сообщения.

Затем они взялись за три важнейших ингредиента: напитки, еду и музыку. Вечеринку назначили на первую субботу после выборов, так что у них оставалось не так уж много времени. Они купили шампанское, орехи макадамия, куриные крылышки и оливки с красным перцем, попутно обсуждая основные моменты бессонной ночи со вторника на среду: как синие штаты съедали красные, как Джесси Джексон плакал в Грант-парке[1], как семейство Обама победоносно шествовало на сцену, окруженную прозрачными пуленепробиваемыми стенками; и следующий день – с необычно ясным и синим для ноября небом; и как люди, незнакомые люди говорили друг другу с открытыми улыбками «доброе утро», – и это в Лондоне! Составляя плейлист, который затем предстояло отдать диджею, братья представляли себе, как из окон Белого дома струится музыка Джилл Скотт, Эла Грина, Джея-Зи. Для звукоизоляции и защиты они закрыли фанерными листами металлический стеллаж в гостиной, а поверх ореховых полов постелили старенькие коврики. Они оставили картину Криса Офили на центральной стене и диван с декоративными подушками, но почти всю остальную мебель убрали. На зеркале в ванной Габриэль приклеил записку, которая должна была напоминать гостям: это все же дом, а не ночной клуб.

А потом появились гости. Они приехали отовсюду – из северных районов Лондона, из кварталов близ трассы А205, из дальних пригородов, с соседних улиц. В шубах из искусственного меха и джинсах в обтяжку, блестящих босоножках, кричаще-ярких рубашках. Они тоже не спали в ночь на среду, наблюдая, как синие пожирают красных, как дочери Обамы выходят на сцену в своих маленьких, превосходно сшитых платьях; при виде их взволнованно переступающих туфелек многие подумали о четырех девочках, которых сорок пять лет назад куклуксклановцы взорвали в алабамской церкви. Может быть, именно поэтому и плакал Джесси Джексон: девочек озаряло собственное пламя, и невозможно было, глядя на этот новый виток истории, не вспоминать давнее, куда более страшное событие; так что торжество оказалось в то же время и траурной церемонией. В тот вечер праздновали по всему городу – в Далстоне, Килберне, Брикстоне, Боу. Через Темзу туда-сюда сновали машины, и с высоты река была сама чернота, рассекаемая стремительными полосами света. Публика лакировала афропрически, подстригала эспаньолки. Облачка дезодоранта и лака для волос постепенно рассеивались под потолками пустых ванных комнат, в то время как гости подходили, парковали машины в тени вышки, прокатывали транспортные карты через турникеты станции «Кристал-Пэлас», пробирались к дому с бутылками мальбека, мерло, виски и рома, которые Габриэль принимал обеими тонкими руками посреди залитой светом сутолоки кухни. Обязанности привратника исполнял Брюс – пока не отдался питейным удовольствиям. Приходили все новые и новые гости: мужчины в хорошем настроении и соответствующих кроссовках, женщины, чьи в разной степени нарощенные волосы – кудри, косы, длинные прямые гривы – колыхались за спиной, покуда каждая гостья вплывала в музыку, словно очередная Бейонсе.

Среди гостей была пара, прибывшая в красной «тойоте»-седане: Мелисса и Майкл, знакомые братьев из медийного мира. Брюс знал Майкла еще со студенческих времен, по Школе востоковедения и африканистики. Майкл – высокий, плечистый, с узким щетинистым подбородком и красивыми глазами – брил волосы почти под ноль, так что с трудом угадывалась их густота и глянцевитость – наследие каких-то далеких индийских предков. Он был в свободных черных джинсах, глянцевой серой сорочке, стильных кроссовках – их белые подошвы мелькали, пока он, чуть пританцовывая, двигался вперед, и кожаной куртке цвета каштана. Мелисса пришла в пастельно-розовом шелковом платье с ярким подолом в стиле бохо, зеленовато-желтых босоножках с ремешками крест-накрест и черном вельветовом пальто со свободным воротом; надо лбом ее буйные кудри были стянуты в диагональные афрокосички, а в остальном лишь приглажены гелем. Такая прическа придавала лицу Мелиссы что-то детское: высокий лоб, лукаво-беззащитные глаза. Вместе эта пара являла собой пример обычной, преходящей красоты – на таких оглядываются, – однако вблизи становились заметны тени и первые морщины на лицах, потускневшие, неидеальные зубы. Мелисса с Майклом находились на излете юности, на том ее этапе, когда возраст уже дает себя знать через ускорение времени и багаж прожитых лет. Но оба настаивали на своей молодости. Держались за нее обеими руками.

Едва они вступили в столпотворение дома Уайли, как их верхняя одежда перешла к Хелен, беременной невесте Габриэля, а затем, при посредстве двух племянников-подростков в брюках со стрелками, переместилась в спальню наверху. Семейство Обама повысило ценность жеста «дай пять», так что в воздухе то и дело слышались хлопки. Гости расцеловывались, соприкасаясь одними щеками, похлопывали друг друга по плечу, много вспоминали о ночи со вторника на среду и о последовавших днях, рассуждая, как мир изменился, но при этом остался точно таким же. А с танцпола гремела музыка: «Love Like This» Фэйт Эванс, «Breathe and Stop» Кью-Типа. Часто успех вечеринки можно измерить по реакции гостей на песню «Jump» дуэта Kris Kross: начинают ли они подпрыгивать на припеве и как долго это длится. На этот раз все получилось как надо: диджей призывал всех прыгать, когда того требовала песня, щелкать зажигалкой, когда того требовала другая песня, время от времени восклицать: «Обама!» – иногда в такт музыке. Вскоре уже отчетливо ощущалась вопросно-ответная структура спиричуэла: стоило прозвучать этому имени, как его подхватывала толпа; в воодушевлении диджей мог повторить его снова или просто воскликнуть: «Барак!» – порождая еще один коллективный отзыв танцпола. Но за всем этим сквозило легкое разочарование, ощущение контраста между величием момента и реальными проблемами: ведь за пределами этого дома были парни, которые где-то еще могли бы стать Обамами, но здесь палили друг в друга, и девушки, которые где-то еще могли бы стать такими, как Мишель.

Становилось все жарче. Разгоряченные тела бессильно клонились друг к другу, и казалось, что существует лишь эта движущаяся темнота, эта музыка. Очередная песня началась со смеха Мэрайи Кэри, обсуждавшей с Джеем-Зи, с чего бы начать; затем последовал разговор между Марком Ронсоном и Эми Уайнхаус, которая извинялась за опоздание. Дальше вступил Майкл Джексон, визжащие рифы «Thriller», медовый вокал «P.Y.T.», и тут танцы синхронизировались в единый тустеп, три поворота и возвращение к исходной позиции: левая ступня вперед. Это стало кульминацией вечера. Потом музыка сбавит накал, темп замедлится, толпа начнет редеть, освобождая место для танцев, требующих большей свободы, к которым привыкли стены этого дома. Племянники снова забегали вверх-вниз по лестнице, перенося одежду в обратном направлении. Наступил долгий ночной исход: люди возвращались в город, их голоса осипли от воплей, их кожа стала влажной от пота, их слух притуплен от басов. Постепенно дом опустеет, а Брюс продолжит пить и только где-то перед рассветом почувствует, что ему срочно надо лечь, и уснет прямо на кухонном полу или на диване под Офили, а Габриэль, если он рано поутру спустится за стаканом воды для Хелен, подложит ему подушку под голову, накроет одеялом, слегка пнет ногой и с удовольствием представит, как они будут обсуждать лучшие моменты вечеринки и решать, кого из гостей стоит позвать в следующий раз.

Что такое хорошая тусовка, как не повод для любви ранним утром? Долгожданной любви. Поцелуи, прикосновения были почти забыты за всеми этими родительскими обязанностями, частыми пробуждениями младенца-сына, а на рассвете – требованиями маленькой дочки дать ей хлопья. Но разве сейчас, когда дом наконец опустел на целую ночь, – благодаря любезности бабушки и дедушки, живущих по ту сторону реки, – были дела более насущные, чем яростно, исступленно совокупляться, чем напомнить друг другу, что вы не просто партнеры в самом унылом смысле слова, но еще и любовники, а может, даже и влюбленные? Эта настоятельная потребность наполняла собой атмосферу в красной «тойоте», которая двигалась прочь от вышки, от праздника в честь Обамы, через Вествуд-Хилл в сторону района Белл-Грин. Машину вела Мелисса. Колени Майкла, слегка пьяного, касались нижнего края приборной панели, а правая рука с надеждой легла на бедро Мелиссы. Та не возражала, хоть на вечеринке Майкл и не стал танцевать с ней, и регулярно запускает посудомойку, не выгрузив оттуда чистую посуду, отчего та снова намокает, к бешенству Мелиссы. По бокам салона виднелись предательские остатки прежней обивки с узором из тускло-зеленых и лиловых листьев, с которой пришлось смириться, поскольку машина в общем обошлась дешево. От этого уродства спаслись только кресла, обтянутые фирменной тканью, правда, успевшей выгореть и вытереться под весом Майкла и Мелиссы в их регулярных совместных поездках.

В этой же машине, весной, когда через открытый люк сочился сладкий раскрепощенный апрельский дух, они переехали Темзу с севера на юг по Воксхолльскому мосту, направляясь к своему первому дому. Мелисса была на седьмом месяце, но все равно сидела за рулем: она обожала водить, ее завораживало ощущение простора, скорости и встречного ветра – да и потом, все равно некуда было поставить гигантский спатифиллум, безумно разросшийся в гостиной старой квартиры, кроме как на колени Майклу, благо у него не было беременного живота. Он придерживал растение, не давая ему упасть; громадные зеленые листья и высокие белые слезоточащие цветы касались потолка, стекол, его лица. Все имеющиеся в машине емкости заполняли их вещи: коробки с книгами, кассеты и пластинки, одежда, кубинская гейзерная кофеварка и чешская марионетка, картины индиго, одна с танцорами в сумерках, другая с танзанийскими птицами, эбеновая маска с рынка Лекки в Лагосе, русские матрешки, голландская жаровня, кресло папасан, остекленные фотографии Кассандры Уилсон, Эрики Баду, Фелы Кути и других кумиров, настольная лампа с регулирующимся штативом, кухонная утварь – а также их дочь Риа, которая спала, покуда по реке проносились россыпи бриллиантов, не ведающих о краткости своего водного бытия. Машина летела над рекой под долгую песню Айзека Хейза. Под ее отяжелевшими красными крыльями качалась и ворочалась вода, металась, вскидываясь мятежными волнами, потряхивала серебристыми плечами и трепетала в тихих арках мостов.

А примерно за сто пятьдесят шесть лет до этого, не на машине, а на множестве лошадей и телег, Хрустальный дворец и его содержимое так же транспортировались из Гайд-парка в новый дом посреди дубовой рощи, на живописной вершине холма Сайднем-Хилл. Закончилась Всемирная выставка 1851 года. Стеклянному королевству теперь уже незачем было красоваться в самом сердце главного лондонского парка, и оно отправилось на юг, сиять на окраине, куда люди, преодолевая многие мили и пересекая океаны, устремятся, чтобы увидеть колоссов из Абу-Симбела, гробницу из Бени-Хасана, трюки воздушной гимнастки Леоны Дэр на воздушном шаре, экзотические предметы из дальних стран. Реку переезжали мумии. В телегах ехали бархат, пенька, бельгийские кружева. Венские кровати. Майолика, терракота, великолепные самородки валлийского золота. А также боевые корабли, армейские винтовки, занятные ручные и ножные кандалы, шампанское из ревеня. Все это неспешно перебралось на конной тяге через реку и двинулось дальше через Ламбет, в Луишем, вверх по южным склонам, пока наконец не остановилось в зеленых просторах, которые позже назовут Кристал-Пэлас-парк, чьи далекие холмы таяли теперь за задним стеклом красной «тойоты».

Майкл надеялся, что нынешняя ночь будет такой же, как одна из тех ночей тринадцать лет назад, в первые месяцы их с Мелиссой романа. Тогда они тоже вернулись домой с какой-то вечеринки и, забыв о сне, о наступающем новом дне, продолжили танец в мягкой тишине простыней, покуда за окном рассеивался туман, разгорался свет и все громче пели птицы. Они войдут в пустой дом. Снимут верхнюю одежду и обувь, может быть, немного поболтают, а потом, сплетя пальцы, отправятся наверх в спальню и там возобновят разговор – сперва осторожно, как бы сомневаясь, а потом все быстрее и быстрее. Алмазы и самоцветы не теряют своего блеска. Они вдвоем словно бы развернут забытую запылившуюся драгоценность и увидят, что она по-прежнему сияет. Ладонь Майкла оставалась на бедре Мелиссы, чтобы удержать это сияние, хотя и приглушенное тем фактом, что разговаривать им, похоже, не о чем было. («Тебе понравилось? – Ага. А тебе? – Ну да, круто было. Устала? – Так, немножко. А ты? – Нет».) Бедро Мелиссы оставалось совершенно неподвижным, не поощряя ласки, но и не отвергая. По Вествуд-Хилл они выехали на круговой перекресток возле кафе «Коббс-Корнер», к началу торговой улицы, и перед ними, ухмыляясь в темноте, возник свадебный салон с худосочными манекенами в старомодных платьях, добавив огня в предвкушение их долгожданного соития. Тринадцать лет назад Майкл в приступе эйфории сделал Мелиссе предложение, и она ответила «да», но свадьба так и не состоялась. Она где-то затерялась – сначала в лени и нежелании все это организовывать, потом в охлаждении, которое, по данным исследований, обычно появляется через три года, а затем в куче домашних хлопот, что начинает расти возле дверей страсти, когда появляется ребенок и взрослая жизнь являет себя во всей красе, облаченная в мятый серый халат. А может, свадьба все-таки будет, иногда думалось Мелиссе. Тогда ее надо сыграть в одном из старых, колониального стиля корпусов Гринвичского университета; Мелисса – в ярко-синем платье со шлейфом, с обнаженными плечами, Майкл – в белом костюме. А потом они выйдут к Темзе как муж и жена, встанут у ограждения и будут смотреть, как вода танцует с солнцем. Правда, сейчас такое казалось маловероятным.

В тот вешний день они тоже ехали вместе со всеми своими вещами; ребенок пинался в животе, лист спатифиллума щекотал Майклу ноздрю. Мимо свадебного салона, по круговому перекрестку, мимо улицы Стейшн-Эппроуч, сквозь заторы у магазинов, где то и дело приходилось останавливаться. На торговой улице располагалось шесть парикмахерских, пять закусочных с едой навынос, четыре магазинчика «Все по фунту», пять благотворительных комиссионок, пять индийских кафе, два ломбарда, тату-салон, нигерийская типография, а также несколько довольно обшарпанных забегаловок. Starbucks и Cafè Nero до этой улицы еще не добрались и, возможно, не доберутся никогда, но предвкушение этого здесь уже чувствовалось. Так, на выцветшем тканевом козырьке одного из индийских ресторанчиков значилось:

с расчетом на то, что само существование этих далеких заведений в других залитых огнями мегаполисах привлечет клиентов к бурой тикке и повторно разогретой курме. В конце улицы находилась библиотека, которая все еще закрывалась по средам, отказываясь признать, что печатному слову давно уже не нужен отдых в середине недели. Рядом располагался парк с детской площадкой, окруженный многоэтажными домами. И наконец, у самой развязки с пятью съездами, застывшей в нескончаемой пробке, стоял супермаркет – почти такой же огромный, как «Япония». Где бы вы ни находились: на автостоянке перед супермаркетом, возле плакучей березы в одном из переулков или даже в каком-то из прилегающих районов – Бекенхеме, Кэтфорде, Пендже, – вы видели, как ретрансляционная башня, вздымается над окрестностями, то и дело возникая в просветах между зданиями. На самом деле башен было две: другую, поменьше, чем малая Эйфелева, возвели на вершине холма Бьюла-Хилл в явное подражание первой. Вместе они были высоким, далеким напоминанием о давнем стеклянном королевстве, которое заново возвели к югу от Темзы после утомительного гужевого путешествия.

Само стекло пришлось покупать заново. Оно прибыло на место в деревянных ящиках, выстланных изнутри соломой. Триста тысяч листов. Двести акров общей площади. Этот дворец станет втрое больше оригинала. На восточном краю участок имел уклон, так что там добавили подвальный этаж. Центральный неф расширили, и для баланса понадобились два новых крыла. Внутри было несколько залов: Византия, Египет, Альгамбра, Ренессанс. Гробницу из Бени-Хасана разместили в египетском. Изваяния львов – в альгамбрском. После девяноста дней пути все нашло свое место: бархат, валлийское золото, кандалы, шампанское из ревеня. В вольерах находились птицы, в цветочных святилищах – лилии. В кустах возле озера установили скульптуры динозавров. Когда все было готово, подмели широкую лестницу, ведущую ко входу, включили фонтаны и водонапорные башни, – и королевство возродилось: дворец на холме, гигантский стеклянный дом под сверкающей прозрачной крышей из железа и стекла.

В конце торговой улицы, через несколько кварталов после библиотеки, Мелисса свернула налево и припарковалась в средней части улицы Парадайз-роу, на правой стороне.

* * *

Их дом был тринадцатым в череде собратьев из блокированной застройки. Нумерация шла подряд: четные и нечетные номера по одной и той же стороне. Это был поджарый викторианский дом белого цвета, с узкой парадной дверью и двойными окнами. Внутри, над тесной лестницей, имелось потолочное окно, сквозь которое в ясные ночи виднелись далекие звезды. Комнаты были светлые, хоть и маленькие, стены слегка скошены, дорожка к входной двери – коротенькая, ширина коридора не позволяла идти по нему вдвоем бок о бок.

Прежде дом принадлежал семейной, ныне разведенной паре и их дочери и с годами претерпел многочисленные переделки, которые производили впечатление нелепости, особенно в том, что касалось дверей. Кто-то захотел перенести ванную вниз, так что позади кухни сделали пристройку с плоской крышей, и наверху появилось место для третьей спальни. Кто-то другой решил, что гостиная отдельно от столовой выглядит как-то одиноко и убого, поэтому в период моды на открытую планировку разделяющую стену снесли, оставив под потолком широкую, как в церкви, арку. Алан, бывший муж Бриджит, предыдущей владелицы, решил (когда еще не стал бывшим), что двойные двери гораздо лучше будут отделять кухню от ванной, чем раздвижное нечто гармошкой, которое Бриджит попросила заменить по причине поломки. Алану хотелось, скажем, чудесным солнечным утром спуститься вниз в своем шелковом халате, прошествовать через кухню в ванную и, вместо того чтобы сражаться с очередной неуклюжей и неромантичной пластмассовой штуковиной, одним движением распахнуть стильные белоснежные деревянные двери – дыша полной грудью, высоко подняв голову, с открытым сердцем, полным готовности встретить еще один день в браке. Так что он отправился в магазин стройматериалов «Хоум-бейз», расположенный неподалеку в здании из стекла и металла. Хотя Алан терпеть не мог «Хоум-бейз», он упорно ходил между полками в поисках нужных материалов, а потом в течение месяца каждые выходные занимался дверьми. Он пилил и шкурил. Он подолгу сидел на корточках, так что начинали болеть ляжки. Он пропустил свидание с любовницей. Он повредил запястье. И вот, к вечеру четвертого воскресенья, в прелестных розоватых сумерках, работа была завершена. Двойные двери. Величественные, роскошные двойные двери, со вкусом проводящие границу между потреблением и пищеварением. Бриджит будет довольна. Их любовь вспыхнет с новой силой. Ему больше никогда не придется ночевать в машине. Однако, воплощая свою мечту, Алан не успел задуматься о том, что места для нее недостаточно. Дверей в небольшом проходе и так уже хватало. Так что распахивание новых деревянных створок вовсе не вызывало той гордости и воодушевления, как ему представлялось, а проход в них – той радости. Алан породил дверной ералаш, в котором его двери были самыми кривыми, из-за них по утрам на первом этаже возникали заторы, а пояс халата самым раздражающим образом цеплялся за латунные ручки. Бриджит не впечатлилась. Вскоре Алан съехал.

Мелисса познакомилась с Бриджит и ее дочерью, когда приехала в этот дом во второй раз, уже одна (поскольку сомневалась, у нее было какое-то «ощущение», как она объяснила Майклу, связанное не только с номером дома). Бриджит оказалась угрюмой брюнеткой в строгом костюме. Она совершенно неподвижно стояла у обеденного стола недалеко от лестницы, пока Мелисса задавала ей вопросы насчет мышей, соседей и воров. Лишь когда Мелисса собралась уходить, так и не заглянув во вторую спальню (Бриджит сказала, что там спит ее дочь), хозяйка отошла от стола и направилась в коридор. Тут сверху донесся звук, словно бы шаги. Мелисса подняла взгляд, и на верхней лестничной площадке, прямо под потолочным окном, увидела девочку лет семи или восьми, в голубых пижамных штанах и желтом халатике. У нее была неестественно бледная кожа, особенно на руках. В соломенных волосах играли блики прохладного зимнего света, падавшего в потолочное окно.

– Лили, – сердито произнесла Бриджит, – тебе нельзя вставать с постели.

– Я не устала, – отозвалась девочка.

– Давай-ка иди обратно. Я через минутку приду.

Но Лили не шелохнулась. Бриджит повернулась, вспомнив о Мелиссе:

– Извините… моя дочка. Ей немного нездоровится.

– Немного нездоровится, – проговорила Лили с точно такой же интонацией. И стала спускаться по лестнице.

Она прихрамывала и чуть улыбалась – шкодливой, недоброй улыбкой. Бриджит попятилась. Добравшись до пятой ступеньки снизу, Лили уселась на нее и спросила Мелиссу:

– Что ли, вы та женщина, которая собирается наконец купить этот дом?

Несмотря на это, на «ощущение», на номер и все прочее, они его и правда купили. Высокие потолки, много света. Очаровательная раковина на кухне, квадратная и глубокая, убедительные полы с подогревом. Сад представлял собой просто мощеный квадрат размером чуть больше почтовой марки, но им требовался дом, им требовалось два этажа, чтобы можно было смотреть сны наверху и спускаться вниз к завтраку и навстречу новому дню. Они занимались поисками больше года. Искали на севере – слишком дорого; искали на востоке (во мраке Уолтемстоу, среди тощих газонов Чингфорда), но лишь здесь, далеко-далеко на юге, на этой пологой улице в Белл-Грин они смогли себе представить – и позволить – этот сон наверху, эти завтраки внизу, отдельную комнату для Риа, книжные полки в нишах, картины с птицами и танцорами на стенах, фотографии кумиров в коридоре, где было слишком много дверей и спатифиллум в свете сдвоенного окна.

И вот четыре месяца спустя вещи были выгружены из машины и высились пугающей горой на полу новой гостиной. Ламинат заменили лакированным дубовым паркетом цвета сливочного масла с вкраплениями свойственной этому дереву черноты. Стены отмыли концентрированным раствором соды, чтобы избавиться от следов кошки, принадлежавшей Бриджит. Остатки кошачьих токсинов выкинули вместе с синим ковром, покрывавшим лестницу. Его сменило покрытие цвета паприки, перекликавшегося с оттенком кафеля на кухне и в ванной. Спальню Риа, где раньше спала Лили, выкрасили в желтый. В этой же комнате потом будет жить и младенец, который покуда пинался и пинался, так что очертания его маленьких ступней проступали под кожей Мелиссы. А главная спальня, выходящая окнами на улицу, приобрела насыщенный, темный, сочный красный цвет: цвет неувядающей любви, цвет страсти. Все три окна прикрывали бамбуковые жалюзи. Танцующих в сумерках повесили на противоположную стену, а танзанийских птиц – возле лестницы. Огромная кровать из бутика в Камдене высилась посреди комнаты, словно гигантский массивный корабль. И вот в одну из ночей, когда все уже было сделано, гора вещей рассосалась и оставались лишь мелочи, которые и делают жилище настоящим домом (расставить безделушки, привинтить крючки для кухонных полотенец), Мелисса лежала на боку, словно выброшенная на берег прибоем, в своей черной хлопковой ночной рубашке, среди июльской жары, не в состоянии уснуть, и вдруг почувствовала, как огромная и цепкая волна прокатывается вверх и вниз по ее телу, более цепкая и властная, чем все предыдущие: пара призрачных рук стиснула ей живот, словно хотела его куда-то швырнуть, и Мелисса широко распахнула свои беспокойные глаза и уставилась во тьму безмолвной ночи. Она оказалась на краю пропасти. Совсем одна. Срок настал.

В семье Мелиссы женщины рожали с радостной, стойкой готовностью и природной выдержкой. Ее мать произвела на свет трех девочек и мертворожденного мальчика в эпоху воплей, до массового распространения эпидуральной анестезии. Сестры Мелиссы, Кэрол и Адель, обошлись лишь самыми простыми обезболивающими, отказавшись загрязнять родовые пути лишними лекарствами. Они были «земными матерями», для которых дитя – рулевой, тело матери – корабль, а боль – море, красота, даяние, объятия вселенной, обними ее в ответ. Мелисса, как показало появление на свет Риа, не была земной матерью: после трех дней прекрасных объятий с болью младенца пришлось иссечь из чрева матери, словно шекспировского Макдуфа. На сей раз Мелисса твердо решила вообще не посещать этот дом ужасов, это жестокое море и сразу отправиться под нож, однако примерно на пятом месяце, занимаясь йогой для беременных, она задумалась, каково это – наблюдать за могучими движениями родовых путей, за опорожнением раздувшейся утробы, за прорезыванием маленькой головки. Любопытство все усиливалось, и в конце концов она объявила своей акушерке, что желает ВРПКС[2]: термин, отсылающий к категории женщин, которым хватает ума попробовать вернуться к естественному способу через влагалище, рискуя разрывом кесарева рубца ради того лишь, чтобы испытать на себе, какова она – эта квинтэссенция женственности, апофеоз женского естества.

Стоя на следующее утро в квадрате своего двора после еще одной призрачной цепкой волны, Мелисса постаралась припомнить все, что говорили земные матери, CD-диски для медитации, преподаватели на курсах по подготовке к родам, книга по йоге для беременных, которую подарила Кэрол, и позволила своим ощущениям – это была не боль, а ощущения – мягко вывести ее к дому ужасов, который ей не вполне удавалось воспринимать как благословенный безмятежный берег, приятную… спокойную… прогулку… вдоль кромки… тихой воды. Она покачивалась, тихонько постанывала, дышала в ритме того, что вот-вот случится, и каждое призрачное сжатие было негромкой песней, каждое вздымание и опадание – спуском и подъемом в тумане вместе с дыханием. Мелисса представляла себе этого беспомощного, безобидного маленького детеныша, которому тоже было очень страшно. Только вообразите, каково это (писала одна из земных матерей на вкладке к диску): быть этим крошечным созданием, плавать в обволакивающем тепле надежной темноты, – как вдруг воды начинают трепетать и содрогаться, и теперь тебе грозит колоссальный, тяжкий переход в мир, в шумный, суматошный, колючий мир. Разве вы не испугались бы? Разве не захотели бы остаться на месте, не сопротивлялись бы изо всех сил? Если мать и дитя едины в общем сознании, если между ними существует взаимопонимание и эмоциональная связь, то переход окажется легче, утверждала земная мать. И Мелисса старалась покрепче держать это в уме и в сердце: этот страх, эту дилемму беззащитного детеныша, – в то время как ощущения распространялись повсюду от невидимого центра, вниз по ногам, вокруг бедер, ощутимее всего по спине, где словно образовалась жесткая металлическая пластина. Мелисса постанывала и шумно дышала ртом. Она по-слоновьи шагала взад-вперед, слушая Джеба Лоя Николса, думая о приятных вещах, которые произойдут позже, например, как она снова сможет заниматься зумбой или носить восьмой размер. План состоял в том, чтобы самостоятельно справляться с ощущениями в домашней обстановке, пока они не станут «слишком сложными», требуя участия врачей. Младенцам не нравятся больницы, утверждали земные матери. Там сплошь щипцы, вредный стресс и преждевременные вмешательства, так что подобных заведений следует избегать как можно дольше.

Но к обеду Мелисса уже считала, что больницы не так уж и плохи. Она явно уже на подходе, несколько сантиметров уже взяты, а какие ощущения! Майкл успел вернуться с работы и теперь бросал на нее робкие любящие взгляды, собирая сумки. Но он находился по другую сторону разлома: далекий друг, необходимый, но бесполезный. Оттуда, с той стороны, он видел ее величие, ее расцвет. Она была тот дом, где заключалось их будущее, она была дарительница жизни, могучая лавина. Он и боялся ее, и жалел одновременно.

– Напомни, чтобы я не садилась с тобой в машину, когда у меня в следующий раз начнутся схватки!

Майкл переезжал через «лежачих полицейских», словно пьяный. Он страшно нервничал, притом что терпеть не мог водить даже в спокойном состоянии. Мелисса поглубже отодвинула пассажирское сиденье: поднималась очередная волна. Она вцепилась в раму окна, за которым проносился веселый летний ветерок, выли дневные сирены Южного Лондона, где-то далеко позади маячили башни. Они добрались до Камберуэлла, припарковались на глухой улочке, потому что на больничной стоянке мест не было, и Мелисса, поддерживаемая под руку Майклом, поковыляла вперевалку в зловещее здание с зеркальными окнами и раздвижными дверями, и там врач-индианка с грустными глазами сообщила, что пора пройти в родильную палату. Они поднялись на лифте на четвертый этаж и уселись в приемной рядом с еще двумя женщинами, сотрясаемыми лавиной. Странно, что приемные в такие моменты – всего лишь приемные, не больше: торговый автомат, журналы на столике, плакаты на темы домашнего насилия и кормления грудью, – что женщины в столь экстремальных обстоятельствах все сидят вместе и ждут в обычной комнате с неудобными креслами – четырехугольной, а не в форме матки.

– Я хочу домой, – сказала Мелисса.

– Мелисса Питт! – позвал кто-то.

Из коридора вышла женщина в голубой полотняной шапочке и белом врачебном комбинезоне. Она возникла, словно фрагмент кошмара: выбившиеся из-под шапочки белые волосы, усталое розовое лицо, один глаз выше другого и безжалостная походка, равнодушный топот, словно за долгие годы акушерства она растратила все свои запасы сочувствия и теперь для нее все это – просто привычная, будничная работа.

– Заходите, – распорядилась она.

Майклу велели остаться в приемной, словно он не имел никакого отношения к происходящему, а Мелисса неохотно последовала за седой ведьмой. Та протопала по коридору в палату и оставила ее там, за бледно-голубой занавеской возле каталки, алюминиевой раковины и аппарата с проводками.

– Скоро к вам кто-нибудь подойдет, – сказала акушерка и ушла.

«Скоро» растянулось на пять минут, потом на десять. Между тем ощущения нарастали. В коридоре две чрезвычайно расслабленные женщины переговаривались друг с другом.

– Кто-нибудь придет? – спросила у них Мелисса. – Хоть кто-нибудь? Мне сказали, что сейчас кто-нибудь придет, но никто не пришел. У меня схватки.

Обе санитарки родильной палаты явно привыкли к подобному бессвязному бормотанию, к подобной тревожности. Вдвоем они стали гадать, кто же должен прийти. Обе скучали, обеим возмущенным продолжательницам давней традиции пополнять штат государственных больниц за счет иммигрантов с Карибских островов слишком мало платили.

– Сегодня большая загруженность, – сообщила одна. – Скоро к вам кто-нибудь подойдет, не волнуйтесь.

Мелисса вернулась в свой угол, где обнаружила, что ощущения кажутся слабее, если склоняться над каталкой и сжимать голову ладонями, когда накатывает очередная волна. Всплески делались все мощнее, все труднее было удерживаться на гребне. Прошло еще десять минут, и наконец чья-то рука плавно отвела занавеску, и появилась женщина в голубом халате – симпатичная и с добрым лицом.

– Здравствуйте, – ласково произнесла она. – Меня зовут Памела. Как вы тут?

Вопрос прозвучал довольно нелепо. Мелисса повторила, что хочет домой. Памела улыбнулась, подтащила аппарат с проводами и принялась их распутывать.

– Ну, давайте сначала проверим, безопасно ли это для вас – отправиться домой, – проговорила она и посмотрела в свою папочку. – О-о. У вас ВРПКС. Думаю, вряд ли вы сможете отправиться домой, если у вас ВРПКС. Это опасно.

Она измерила раскрытие: всего полтора сантиметра. Значит, это правда, подумала Мелисса. Снова будет как с Макдуфом. Ей хотелось плакать.

– Просто ложитесь на спинку, – попросила Памела.

Она подняла концы проводов и взяла резиновые присоски, с помощью которых отслеживают волны. Лечь – это было хуже всего. Лежать на спине, пока волны яростно проносятся вверх и вниз по твоему телу. Но Памела настаивала, и Мелисса позволила прикрепить резиновые присоски к животу, когда начался очередной всплеск. Волны все убыстрялись и убыстрялись. Мелисса напряглась и постаралась быть земной матерью, но теперь это стало почти невозможно, особенно в таком положении. Памела сказала, что скоро вернется, и какое-то время Мелисса просто лежала, а волны все накатывали и отступали, устраивая целые представления, радуясь новой горизонтальной стадии, распевая торжественные гимны, закручиваясь в воронки и образуя глубинные течения. На это время она и думать забыла о чувствах детеныша. Земные матери вспыхнули и сгорели. Нахлынула гигантская волна, приноровиться к которой Мелиссе не удалось, так что она слезла с каталки и принялась сдирать провода с живота. Тут снова появилась Памела.

– Что вы делаете?

– Я ухожу домой. Всё. Хватит. Это невыносимо.

– Послушайте, но почему вам так хочется домой? – спросила Памела. – Большинство женщин так трудно отправить домой, они хотят подольше оставаться в больнице, где безопасно. А вы вот хотите уйти. Почему?

– Потому что мне там комфортнее. Пожалуйста, просто снимите с меня эту штуку!

Мелисса дернула за провода и чуть не опрокинула аппарат. Снова пришли ощущения, и она со стоном наклонилась вперед. И вот тогда Памела посуровела. Она уже не была ласковой. Она обрушилась на Мелиссу со строгой, властной твердостью.

– Слушайте, – произнесла она, – давайте-ка я вам кое-что объясню. Вам опасно сейчас ехать домой, потому что у вас может произойти разрыв, и тогда вы истечете кровью и умрете. Вы понимаете, что я вам говорю? Мы не сможем вас спасти, если что-нибудь случится. К нам тут на прошлой неделе поступила женщина – у нее произошел разрыв прямо в приемной. Дома она бы, скорее всего, умерла. У другой женщины случился разрыв, когда она была дома, и умер ребенок. Да-да. Но если вы правда хотите домой, я могу вас сейчас же выписать – если вы и правда этого хотите. Я бы настоятельно рекомендовала, чтобы вы остались здесь. Но решать вам.

В свете новых аргументов Мелисса покорилась. Она отказалась от мечты о постепенном раскрытии в их кособоком домике. Следующую ночь она провела в сумрачном омуте предродовой койки, окруженной занавесками, делая долгие вдохи из цилиндра с газом и воздухом и отчаянно цепляясь за шею Майкла. Как она нуждалась в нем тогда. Как любила его. Он был весь сила и спасение. С теплой грудью, крепкий, высокий. Снова и снова, дыша лекарственными парами, она твердила ему, что любит его, – твердила опьяненно, настойчиво – только это она осознавала отчетливее всего. К четырем утра она окончательно распрощалась с мыслями о ВРПКС. Она хотела, чтобы ее разрезали. Апофеоз женственности сделался неинтересен, и немного позже ее на каталке ввезли в операционную.

Майкл шагал рядом с ней в голубом больничном комбинезоне, среди целого моря ассистентов. Все были в зеленых шапочках.

В операционной воздвигли временную ширму между почти-матерью и ее животом – чтобы она ничего не видела. Ей было видно, лишь как мелькают острые кончики инструментов.

Щелканье и звяканье скальпелей и ножниц. Серебристые лезвия, сверкнув под ярким светом, делают надрез.

И вот – ребенок, внезапно поднятый чьей-то рукой, словно мокрый мешочек.

– Большой мальчик, – заметил кто-то.

Майкл поднес его поближе, чтобы Мелисса могла посмотреть. Крошечное личико, обернутое белым. Сладенькое бежевое личико. Под одеяльцем он оказался ярко-розовый и желтоватый, розовее всего – в ямке между лопатками, желтее всего – на подошвах ступней, длинных, с длинными пальцами, один из которых завернулся внутрь от тесноты в последние месяцы. Кривоватые и косолапые ножки. А еще – длинные руки, извивающиеся, танцующие, словно задуманные как крылья. Глянцевитые черные волосы с золотистой прядкой на затылке, прямо над шеей. Темно-синие глаза, плавно скользящие туда-сюда, словно хрустальные шарики. Беспокойный взгляд. Рот шестиугольником – когда плачет. Ее отпрыск, ее продолжение. Она посмотрела на него, и исчезло все, кроме любви.

Они повезли его домой воскресным утром. Над Камберуэллом стелился беззвучный и серый день. Обрывки туч тянулись на запад. Воздух шелковился на щеках, и Мелисса заплакала прямо на широких ступенях больницы, потому что поняла: вот та жизнь, которой она отныне будет жить, – этот мужчина, этот мальчик, эта девочка, – и теперь уже ничего существенно не изменится. А еще потому, что она принесла это новое дыхание, это маленькое сердце в такое большое и опасное место. Они отвезли младенца в свой домик на Парадайз-роу. На стене в главной спальне Мелисса повесила красное деревянное сердечко, а под ним стояла люлька. С младенцем. Затем последовали две недели, полные того особенного волшебства, которое окружает новорожденного. Две потусторонние недели, когда сам воздух поет колыбельные, и вы всё смотрите и смотрите на складочки и гримаски этого маленького лица и вместе засыпаете вокруг вашего спящего детеныша, словно причудливые завитушки, словно скрипичный ключ.

– Мне кажется, началась новая стадия моей жизни, – призналась она Майклу, стоя у окна.

– Да, понимаю, – отозвался он.

На следующей неделе из пьесы изъяли одного из ключевых героев – Майкл вышел на работу.

* * *

До рассвета оставалось еще несколько часов. Они закрыли за собой калитку и вошли в дом, который после пышности вечеринки казался меньше и у́же, чем обычно. Мелисса шла впереди – по узкому коридору, где два человека не могли идти бок о бок. По пути она сбросила свои зеленовато-желтые сандалии. Ей хотелось спать. Ей не хотелось длить музыку в мягкой тиши простыней, в то время как за окнами разгорается свет и поют птицы. Но она чувствовала желание Майкла, его особую серьезность. Он проследовал за ней на кухню, где Мелисса решила заварить чай. Ромашковый, чтобы лучше спалось.

– Тебе налить? – спросила она.

– Нет, спасибо.

Он предпочел бы бренди – поздний сладкий праздник, в пустом доме, где не мельтешат маленькие ручки и ножки, где рано поутру никто не просит хлопья. Майкл взял бутылку с винной полки, которой пользовался только он, и наполнил себе бокал. И в свою очередь предложил налить Мелиссе. Зевая, она покачала головой, и он недовольно прислонился к квадратной раковине. Под их ногами источал тепло пол цвета паприки. На холодильнике висело семейство Обама в виде магнита, дразня их своим возмутительным совершенством и успехом; длинные руки Мишель обнимали девочек, Барак победоносно улыбался. Вокруг располагались магниты попроще: школьная награда Риа за хорошее поведение за обедом; самодельный серебристый Санта-Клаус; легкомысленная жалоба прописными буквами: «ВЧЕРА БЫЛ ПРОСТО АД, И СЕГОДНЯ УЖЕ ТОЖЕ!» – Майкл каждое утро соглашался с этой максимой, собираясь на работу. У него была стабильная, солидная должность: менеджер по корпоративной социальной ответственности в управляющей компании, – хотя когда-то он намеревался стать радиоведущим. Со своим остроумием и мелодичным голосом Майкл был просто создан для этой работы. Но он не продвинулся дальше пиратских станций: а потом понадобились деньги. Иногда он завидовал свободному графику Мелиссы, ее творческой профессии (она писала статьи для модного журнала). Он глотнул чудесного, согревающего бренди и предложил ей массаж.

– Мм… Ну может быть, – отозвалась она.

Но Мелисса была не любительница массажа, Майкл знал это. Рефлексотерапия, джакузи – все это не производило на нее никакого впечатления. Она предпочитала активность: бег, плавание, йогу. За ее узкими плечами и тонкой шеей таилась физическая сила. Мелисса была вся энергия – и телом и духом, в то время как Майкл был по природе расслабленным и небрежным. Он предпочитал сидячую жизнь и пассивную роль принимающего. И любил джакузи. В этом заключалось одно из принципиальных различий между супругами.

Когда чай был готов, Мелисса прошла сквозь неудачные двойные двери в ванную. Там было страшно холодно, несмотря на подогрев плитки цвета паприки, к тому же громко гудел вытяжной вентилятор: возникало ощущение, что находишься внутри электрогенератора. Панель, идущая вдоль ванны, расшаталась и начала отходить. Вытерев лицо, ровно в тот момент, когда она открыла глаза и отвела полотенце, Мелисса вдруг увидела, как что-то ползет по этой панели, вверх по ее вертикальному краю, прилегающему к стене. Оно дернулось, странно сверкнуло коричневым и скрылось в щели над панелью. Это была мышь, крупная мышь.

– Черт! – воскликнула Мелисса.

– Что такое?

– Там под ванной мышь.

– Что?

– Я серьезно, я ее видела. Она вон туда пролезла. – Мелисса показала.

– Ты уверена? – спросил Майкл.

Она уже отступила в зону столовой и теперь переминалась с ноги на ногу.

– Та женщина сказала, что мышей тут нет. – Она имела в виду Бриджит. – Я ее спрашивала. Она сказала, тут нет мышей.

– Придется кого-нибудь вызвать. – Майкл почувствовал раздражение, оттого что мышь явилась крайне не вовремя, и в то же время тревогу, которую твердо решил не выказывать. Он терпеть не мог эту гадость. Он ими брезговал. – Вообще-то я думал, что в наше время женщинам не положено бояться мышей, – шутливо заметил он, глядя, как она торопливо семенит к лестнице. – Считай себя феминисткой.

– Я не феминистка. Я женщина.

– Ну конечно, я знаю. – И он вопросительно-робко посмотрел на нее, интимным взглядом, одновременно несчастным и решительным. – Не уходи. Подожди меня.

Но она ушла вместе со своим чаем, взвинченная и ощетинившаяся. Оказавшись наверху, она переоделась в хлопковую ночную рубашку белого цвета – подарок ее матери, Элис, на тридцать восьмой день рождения. В ней было удобно. Мелиссе нравилось прикосновение к коже прохладной хлопчатой ткани. А Майкл постарался как можно быстрее провести ежевечернюю проверку. В частности, следовало посмотреть на плиту, чтобы убедиться, что она выключена; закрутить краны в ванной до упора, чтобы точно не случилось наводнения; подергать за оконные ручки, проверяя, что окна закрыты; и наконец – снять и снова накинуть цепочку на входную дверь и запереть ее. Каждый вечер, лишь сделав все это, он поднимался по ступенькам и шел к кровати – зачастую тяжелой поступью человека, измученного целибатом, но сегодня – пружинистым шагом сильного мужчины, и Мелисса, как он надеялся, почувствует это, ожидая его (возможно, в том пеньюаре кофейного цвета, что он подарил ей), и придет в возбуждение. Он был чрезвычайно разочарован, когда, пройдя под потолочным окном и повернув к спальне, заметил промельк ее наготы, но всполох соблазнительного смуглого бедра тотчас скрылся под длинной, чопорной ночной рубашкой.

– Пожалуйста, не надевай это, – попросил он.

– Почему?

Ему так и хотелось заорать: неужели ты сама не знаешь почему? Неужели ты не понимаешь, что у нас есть важное и неотложное дело? Разве ты со мной не заодно?

– Потому что она скрывает твою красоту.

– А вот и нет. – Мелисса надела бандану, затянула ее завязки. Она отлично понимала: именно ей придется в конце концов что-то решать насчет мыши, кого-то вызывать. Всех всегда вызывала она. Когда Майкл по утрам покидал дом, отправляясь на работу, он мгновенно забывал обо всех внутренних механизмах и о здоровье этого королевства, и Мелисса становилась его единственным правителем. – Она скрывает твою версию моей красоты, – уточнила она с некоторым ехидством. – А эта версия очень примитивна по сравнению с моей. Я тебе не нравлюсь такой, какой я нравлюсь сама себе.

Последовала тишина.

– Ты точно разберешься с мышью?

– Ну да.

– И еще нам надо починить окно, тут страшно холодно.

Через самое левое окно в спальню проникали ледяные зимние сквозняки: раму повело. Насыщенно-красные стены, мягкий свет из-под абажуров, лунное сияние, струящееся сквозь бамбуковые жалюзи на покрывало цвета кофе с молоком, – все это подразумевало более теплую атмосферу, так что комната казалась какой-то недоустроенной. Столетние половицы скрипели под их ногами, стоило пройти от кровати к платяному шкафу, что неприятно аккомпанировало холоду. И отсутствие Блейка, детеныша, в эту его первую ночь вне родного дома лишь усиливало чувство неуюта, владевшее Мелиссой. Ей не хватало его – его крошечного присутствия, его тихого частого дыхания.

– Надеюсь, у него все в порядке, – произнесла она.

– У кого?

– У Блейка, кого ж еще.

К чертям Блейка, подумал пенис Майкла. К чертям окно. К чертям мышь.

– Все у него прекрасно.

– Откуда ты знаешь?

Мелисса не рассказывала Майклу, как однажды проснулась среди ночи от какого-то шороха – три месяца назад, Блейку тогда было шесть недель. Какие-то приглушенные звуки раздробили ее сон. Она открыла глаза, посмотрела на люльку и увидела, как ступни и колени Блейка бьются изнутри об одеяло, которое закрыло ему все лицо. Мелисса в панике вскочила с постели и сорвала одеяло. И решила, что это дурное предзнаменование.

– Ты слишком уж переживаешь, – сказал Майкл. – Расслабься, дружок. Разве не здорово оказаться только вдвоем? Может, забудем про детей хоть на одну ночь? Это наше время. Давай получим удовольствие.

Он снял рубашку. Мелисса исподтишка наблюдала за ним. У него были широкие плечи баскетболиста и тонкие руки. Где-то внутри его, рядом с сердцем, горела подсветка в форме бумеранга, и внутреннее сияние делало кожу в этом месте чуть более желтой. А в области поясницы тянулись полоски такого же бледного оттенка, выделявшиеся на темном фоне, – как будто в прошлой жизни его секли плетью. Красота Майкла была неочевидной. Скрытной. Она являла себя внезапно, словно солнечные пятна в листве: отблеск света в выемке между ключицами, когда он расстегивает ремень возле шкафа, сведя руки, опустив голову, весь – здесь. Сверкающая белизна еще одного бумеранга – его улыбки, – когда они только познакомились. И густые брови, и все еще молодые глаза, лишь слегка тронутые горечью жизни. Мелиссу по-прежнему поражала эта внезапная, чрезмерная красота, спрятанная за его мальчишеским обликом. И теперь эта красота проступила снова, когда он склонился к кровати, складывая джинсы, – мощные плечи, готовые стиснуть и смять. Мелисса ощутила порыв давнего чувства, животную тягу к нему. Ее пронзила раскаленная молния любви.

– Завтра же воскресенье, – улыбнулся он. – Можем проспать хоть весь день, если захотим.

Он извлек из шкафа вешалку и перекинул джинсы через перекладину, ободренный смягчившимся лицом Мелиссы, ее особенным взглядом. Она улеглась на спину, в некотором ожидании. Майкл повесил джинсы на штангу в шкафу. Штанга была хлипкая, ее тоже не мешало бы починить. Уже дважды она обрушивалась, превращая его одежду в кучу тряпок на полу; и, когда Майкл повернулся к своей утонченной женщине, распростертой на постели, готовый наброситься на нее, штанга с бестактной и немилосердной бесцеремонностью вздумала проделать это снова, – и все его брюки, рубашки, пиджаки и джинсы вывалились на пол. Майкл выругался.

– Почему сейчас? – сказал он. – Почему, черт дери, именно сейчас?

– Ее нужно починить.

– Не могу же я сейчас ее чинить!

– Я не говорю – сию минуту. Я имею в виду – когда-нибудь.

Мелиссе стало его жалко. Она смотрела, как он идет к большой кровати, раздосадованный стоном половиц под ногами. Его бесила валявшаяся одежда, неопрятная куча, ожидавшая утра, но, хоть это его отвлекло и взбесило, он не собирался позволить шкафу, предполагаемой мыши или сквозняку нарушить его планы. Полностью раздетый, если не считать нижнего белья (тщательно подобранного перед вечеринкой и призванного туго обтягивать и выгодно подчеркивать), он поднял одеяло со своей стороны кровати и подобрался к Мелиссе. Оба чувствовали, что момент упущен, что для его возвращения потребуется много усилий, а было уже так поздно, – действительно начинали петь птицы; но последней у человека умирает надежда.

– Иди-ка сюда, – пробормотал он и понюхал ее шею.

Шея Мелиссы перестала пахнуть курятиной лет семь назад, и теперь просто пахла маслом ши, которым она мазалась. И все-таки Майкл искал тот давнишний запах, царапая ее щетиной. Мелисса почесала шею. Он попытался не обращать на это внимания. Она высвободила шею, вывернувшись как кошка и тогда он двинулся вниз, поближе к ее вырабатывающей молоко груди, так что он в общем-то не мог ее сосать, сохраняя хоть долю самоуважения, но какая к черту разница.

– Лучше не надо, – сказала Мелисса.

Ляжкой она ощутила, как он твердеет, и ее охватила досада, оттого что она с этим обязана что-то делать. Но сейчас у нее было не то настроение. Ее коробило не только то, что Майкл решил припасть к ее млечным берегам, но и то, что он начал слева. Он всегда начинал слева. Ее расстраивало это однообразие, эта лень и отсутствие изобретательности.

– Я устала, Майкл.

– О, не будь усталой, – сказал он.

Она снова легла на спину, ее рука вяло обвилась вокруг его шеи. Он поцеловал ее в живот. Но он чувствовал, как она словно бы отступает от него. Сейчас она была не с ним. Какое-то время он продолжал попытки, надеясь призвать ее к себе. Но потом, не видя ответа, отступил. Нет, не будет у них сегодня ночью никакой любви. Майкл убрал руки и грустно поплыл в сон. В небесах над районом Белл-Грин кружил вертолет. Промчалась одинокая сирена. Посреди обширного участка земли на вершине холма Вествуд-Хилл высилась Хрустальная башня, светясь красным.

Дворца не было. Он долго и неуклонно разрушался, покуда в 1936 году не сгорел дотла.

2

Дэмиэн

– Дэмиэн! – позвала Стефани с лестничной площадки. – Ты не знаешь, где лиловая простыня на резинках?

Он был на кухне, в пижамных штанах и халате; в кармане у него лежала одинокая и рассохшаяся «Мальборо лайт», которую он только что с несвойственной некурящим радостью обнаружил в самом дальнем углу навесного шкафчика. Дэмиэн уже готов был ее закурить – убедив себя, что это вполне нормально после одиннадцати месяцев воздержания. Он жалел, что, перед тем как бросить, не сумел в новогоднюю ночь как следует насладиться той Самой Последней в Жизни. Он был тогда слишком пьян. Единственный действенный способ отказаться от этой мерзкой и дорогостоящей привычки – выкурить тонну сигарет за раз, накуриться до тошноты (что он и сделал), а потом торжественно взяться за последнюю, с мрачной и скорбной сосредоточенностью, набираясь сил и решимости, чтобы последняя затяжка действительно обозначила собой точку (а вот этого он не сделал). Не получилось никакого прощания, никакого поклона, никакого занавеса, и это мешало Дэмиэну по-настоящему начать некурящую жизнь. Так что сейчас он позволит себе эту последнюю. Она явно предназначалась ему судьбой. Все это время она поджидала его здесь, за вазами, как раз ради такого вот утра, когда он проснется несчастным, слабым, подавленным и неудовлетворенным. Единственная проблема состояла в том, что он никак не мог найти, чем прикурить. После долгих алчных и раздраженных поисков он решился использовать для этой цели кухонную плиту и уже открыл было заднюю дверь, готовясь удрать в сад, как только зажжет сигарету. На улице шел дождь, но это его не останавливало.

– Дэмиэн?..

С огромной неохотой он двинулся в противоположном направлении, к коридору, отправив сигарету обратно в карман и продолжая ее поглаживать. Почему Стефани именно сейчас понадобилось спрашивать о какой-то простыне? Почему он на ней женился? Почему он живет на окраине Доркинга?

– Что там? – бросил он.

Стефани стояла на лестничной клетке в своей обычной для субботней уборки одежде: тренировочные штаны, мокасины, футболка с надписью «Я люблю Мадрид», без лифчика, из-под сине-белой косынки выбиваются жидкие каштановые волосы. Без макияжа. В такие моменты Дэмиэн каждый раз недоумевал: как охотно его жена подыгрывает собственному увяданию. Непонятно откуда возникла вдруг мысль: вот Мелисса, наверное, убирается с накрашенными губами, с сережками в ушах, в симпатичном топе – совсем другое дело. Понятно, что испытывает Майкл, когда видит ее такой.

– Я на прошлой неделе купила в «Би-Эйч-Эс» лиловую простыню. Убрала ее в сундук. А теперь она куда-то пропала, – сообщила Стефани. – Она была с резинками. Натягиваешь их на углы матраса, очень продуманная эластичная вещь, спину не надо ломать, чтобы подоткнуть простыню.

Сварливость в ее голосе имела несколько причин. Во-первых, Стефани совсем не понравился его тон, ее словно выставляли какой-то назойливой занудой, в то время как она говорит о необходимом поддержании быта и порядка в их общем доме. Во-вторых, этот тон свидетельствовал о том, как Дэмиэн в последнее время стал к ней относиться – с досадой, безразличием, даже пренебрежением, – что, как объясняла себе Стефани, связано с недавней смертью его отца. Похороны были всего месяц назад. Она старалась проявлять терпение и понимание, но все это начинало беспокоить: что он бесцельно слоняется по дому, практически не обращает внимания на детей и нарочно ложится спать значительно позже, чем она, а встает раньше (в частности, вчера вечером и сегодня утром), чтобы им не приходилось общаться друг с другом по-настоящему, а стоит спросить, что случилось и не хочет ли он об этом поговорить, он отвечает, что все в порядке, хотя это явно не так. А в-третьих, она терпеть не могла, когда что-то в доме перекладывали без ее ведома. И еще в-четвертых: она ненавидела заправлять простыни, особенно под этот нелепый громоздкий матрас, на покупке которого настоял Дэмиэн, потому что он дешевле, чем пенополиуретановый, который хотела купить она. И сейчас Стефани готовила простынную модернизацию: скоро на каждом матрасе в доме будут простыни на резинках; и если на нее огрызаются за то, что она пытается воплотить в жизнь свою маленькую утопию, что ж, – пусть Дэмиэн и лишился отца, – сочувствовать ему она не будет.

– Никакой лиловой простыни я не видел, – ответил он. – Я вообще не понимаю, о чем ты.

– Этот дом, – резко сказала Стефани, многозначительно обводя рукой потолки, стены, буфеты и пластиковые окна, просторную лужайку и простирающиеся за ней Суррейские холмы, – это общая территория, Дэмиэн. Ты понимаешь, что это значит? То есть мы все живем тут вместе, и ты, и я, и наши дети, да? У тебя их трое. Их зовут Джерри, Аврил и Саммер. Меня зовут Стефани, мы с тобой женаты, а у женатых людей принято разговаривать друг с другом, рассказывать о своих проблемах, если их что-то беспокоит.

Стефани чувствовала, как сама все больше расстраивается. Этот саркастический тон она усвоила в детстве, наблюдая, как ее старшая сестра-подросток спорит с матерью; но за собой стала его замечать – и довольно часто – лишь выйдя за Дэмиэна. И все же по отношению к Дэмиэну это было неправильно. Слишком жестоко. Он смотрел на нее снизу – грустно, неприязненно и слегка озадаченно. Стефани стало его жалко, но она все-таки продолжила:

– И если тебя что-то беспокоит, а я знаю, что так и есть, то сейчас самое время выложить это и поплакаться мне в жилетку, мистер, потому что если ты и дальше будешь вот так вот уныло бродить по дому, то я, честное слово, свихнусь. Я понимаю, тяжело потерять отца. Я знаю, что буду то же самое чувствовать, когда… если… когда мой папа… даже думать об этом не хочу, но… Дэмиэн, да поговори же ты со мной!

Теперь она уже плакала – не рыдала, это было ей несвойственно, но в глазах у нее стояли слезы, плечи поникли в мольбе. Дэмиэн почувствовал, что ему надо бы ее утешить, и это его раздосадовало еще больше. Он все еще думал о своей сигарете, все еще ощущал тот момент, когда собирался ее закурить. За парадной дверью слышался шум дождя, и Дэмиэн представлял себе, как дождь идет и за задней дверью, там, где поджидает она – Последняя. Он будет смотреть в небо, будет выпускать дым в воду, и на некоторое время его покинут все чувства, все обязательства, вся пустота, и он сам станет воплощением пустоты. В попытке вернуться в этот недолговечный рай Дэмиэн поставил одну ногу на нижнюю ступеньку лестницы в знак сочувствия, и Стефани, заметив это, спустилась на две ступеньки – проявляя большее великодушие, чем он, поскольку с психологическим здоровьем у нее все было более или менее в порядке. Ему полагалось что-нибудь сказать.

– Послушай, Стеф, у меня все нормально.

В ней снова зрел едкий ответ, но она решила потерпеть.

– Не расстраивайся. Прости меня. Я знаю, я сейчас такой… немного отчужденный. Это просто из-за работы и всяких таких вещей. И насчет Лоуренса я не переживаю, честно. Тут вообще ничего особенного нет.

– Ты хоть понимаешь, что это звучит безумно? Как тут может не быть ничего особенного?

Стефани казалось странным и отчасти ненормальным, что Дэмиэн называет своего отца по имени. Она никогда не слышала, чтобы он говорил о нем иначе. Сама она видела «Лоуренса» лишь несколько раз: однажды – на совместном ужине в лондонском Саут-Банке, в начале их с Дэмиэном романа, позже – на свадьбе. Лоуренс произвел на нее впечатление холодного, немногословного, немного надменного и не особенно счастливого человека.

– Вот представь себе. – Дэмиэн снова заговорил брюзгливым тоном. – Мы не были близки. Я не убит горем. Ты же знаешь, что мы не были настолько близки.

– Да, я знаю, что вы не были настолько близки, но все-таки это твой папа.

Секунду она разглядывала мужа, словно тот сидел в аквариуме, и поняла, что конструктивно этот разговор не завершится. Дэмиэну надо дать побольше времени. Она высказала то, что следовало высказать, испытала некоторое облегчение и теперь вернется в свой обычный субботний день, который, закончив уборку, проведет в великолепном и всепоглощающем общении с детьми. Следовало сделать кораблик из ирисок, до конца собрать пазл с изображением Букингемского дворца, посетить урок плавания, а еще – ах да, точно! – съездить вечером в гости к Майклу с Мелиссой, чтобы поглядеть на их младенца. Мысль о напряженной поездке в Лондон вместе с Дэмиэном радовала не очень. Подарок она уже купила (упаковку комбинезончиков на шести-девятимесячных, стопроцентный хлопок), но с этим, возможно, лучше подождать.

– Ты уверен, что хочешь в гости? – спросила Стефани. – Может, откажемся?

– Нет.

– Что значит «нет»? Ты не уверен? Или не хочешь, чтобы мы отказывались? Они же твои друзья, а не мои. Так что мне все равно.

– Нет, мы пойдем, – сказал Дэмиэн. – Я в порядке.

– Ты в порядке.

– Да. В порядке.

– Ладно. В порядке. Как скажешь. – Стефани в раздражении подняла брови, всплеснула руками и пошла обратно наверх. Она не позволит Дэмиэну испортить ее день. Человек имеет право на счастье. – Просто помни, что я рядом, если вдруг я тебе понадоблюсь, – сказала она по пути. – Не отстраняйся от меня. Ну, и все такое прочее. А я пойду поищу эту простыню. И пожалуйста, не забудь сегодня вымыть ванные.

Дэмиэн смотрел, как она уходит. Чувствовал он себя паршиво. Возбуждение, возникшее при мысли о сигарете, несколько остыло, но он все равно ее выкурит. Он вернулся на кухню, включил плиту – и обнаружил, достав сигарету из кармана, что та сломалась от его поглаживаний. Прямо возле фильтра виднелась прореха – в самом ответственном и неоперабельном месте. У него даже не было папиросной бумаги, чтобы сделать самокрутку. Навесной шкафчик давным-давно очистили от всех намеков, от всех искушений, за исключением этой случайной оплошности. Закрыть никотиновый гештальт не получилось. И Дэмиэн винил в этом лично Стефани.

* * *

Дэмиэн познакомился со Стефани на благотворительной конференции в Ислингтоне. В то время они оба жили в Лондоне. Он был инспектором по предоставлению жилья в районе Эджвер (его первая работа после окончания университета), а она служила в НОЗДЖ[3], в отделе фандрайзинга. Она была высокая, крепкая и скромная; не совсем его тип – в том смысле, что она не походила на Лизу Боне, Чилли из группы TLC или Тони Брэкстон, – но цельная и по-своему привлекательная, нечто среднее между Кейт Мосс и Элисон Мойе. Кроме того, у нее имелось качество, которым не обладал сам Дэмиэн: умение быть довольной, – и это действовало на него успокаивающе. Она выросла в Лезерхеде, небольшом городке на севере Суррея. Ее отец, Патрик, бывший диспетчер транспорта, теперь владел магазином растений и садовой мебели, расположенным возле трассы А24 по дороге к Хоршему. Магазином он занимался вместе со своей женой Вереной, матерью Стефани, наполовину итальянкой. Верена ведала бухгалтерией и административными вопросами, а Патрик отвечал за маркетинг и связи с клиентами. Он очень серьезно вкладывался в рекламу. Возле шоссе А24, примерно в трех минутах езды от магазина, располагался гигантский щит с надписью: «Вы только что проехали крупнейший садовый центр Британии. Самый широкий выбор британских и экзотических саженцев, плетеной и садовой мебели». Патрика не очень заботило, действительно ли его магазин – крупнейший в Британии, потому что тот правда был огромный и, возможно, крупнейший среди несетевых магазинов, во всяком случае среди магазинов, расположенных вдоль трассы на букву «А». Патрик всегда говорил, что в рекламном деле есть множество лазеек, так что ты можешь утверждать практически что угодно. В юности, прежде чем стать транспортным диспетчером, Патрик какое-то время работал в рекламной сфере. Он частенько рассказывал эту историю, побуждаемый слабым, безвольным выражением на лице зятя, – Патрику так и хотелось двинуть ему по зубам со словами «Да соберись же ты, парень!», но вместо этого он рассказывал историю:

– Я много лет работал в рекламе, пошел туда прямо из колледжа. Поначалу думал, что это, извините за выражение, лабуда. Но потом, знаете, втянулся. Столько есть способов, чтобы повлиять на людей. Все эти знаки и символы – они же повсюду вокруг нас. Каждую минуту они нас подталкивают, увлекают, соблазняют, мы просто этого не замечаем. Мы думаем, что мы умнее, ан нет. Я много раз говорил Верене, – правда, Ви? – люди очень часто чувствуют себя несчастными именно из-за того, что думают, будто им надо жить вне заданных рамок. Считают себя лучше окружающих. Хотя на самом-то деле мы оказываемся там, где оказались, в полном соответствии с нашими способностями и потенциалом. Я был чертовски неплохой рекламщик, и ты, я уверен, чертовски неплохой жилинспектор…

Это было в прошлое воскресенье у них в гостиной: ежемесячный сеанс запекания мяса и распекания зятя.

– Руководитель исследовательского проекта, – уточнил Дэмиэн (далеко не в первый раз). – Я изучаю воздействие солнца на обширные стеклянные поверхности многоэтажных квартирных комплексов. – Ему никогда не удавалось сократить это название: каждое слово представлялось существенным. – Но начинал я как жилинспектор.

– И сделал карьеру. Это хорошо. Да. Это хорошо. И звучит так интересно, правда, Ви?

– Просто очень интересно. Экология. Важные вещи… – согласилась Верена.

– Так и есть. Очень важная работа, – вставила Стефани. – Я ему все время это твержу.

– Уверен, что это так. Уверен. – Патрик застегнул пуговицу своей розовой рубашки. – И ты наверняка отличный работник, как и я был в рекламе. Но мне всегда хотелось иметь собственный бизнес, быть хозяином самому себе, повелевать своим царством и все такое. И если бы я не провел все эти годы в рекламе и в транспортном деле – оно мне тоже принесло пользу, – я бы, простите за банальность, не добился бы того, чего добился. Правда, Ви?

– Не добился бы. Правда, Стеф?

– Нет, пап. Не добился бы.

– То-то, принцесса.

– Мам, пап, вам что-нибудь дать? Еще чипсов? Орешков? Баранина еще не совсем готова.

– От чипсов я бы не отказался. С каким они вкусом?

– Тайский сладкий чили и сметана.

– Ух ты. Чего только теперь не вытворяют с чипсами! – заметил Патрик. – Когда я был маленький, продавались только соленые – с сыром и луком, а чаще просто с солью и уксусом. А когда появились со вкусом говядины и лука, это было просто как икра или что-нибудь такое. Как спутниковое телевидение. Приход Четвертого канала – это было что-то колоссальное, правда, Ви?

– О да. Это было сногсшибательно. – Верена пила уже третий бокал вина. – Помнишь, Стеф?

– Вроде бы да… Смутно. А ты, Дэмиэн?

– Ага.

– Раньше-то было всего три канала: BBC1, BBC2 и ITV. Помните передачу «Достояние семьи»?

– Я обожала «Достояние семьи»!

– Было дело, Стеф. По ITV шли все самые лучшие сериалы – «Шоу Бенни Хилла», «Опекун». Сейчас стало послабее.

– Все стало послабее, потому что теперь все со всеми конкурируют.

– Именно, Ви! О чем я и говорю. Для чипсов это не так уж плохо, если в результате у нас есть… какой там вкус, принцесса?

– Тайский сладкий чили и сметана.

– Вот-вот. Немного здоровой конкуренции не помешает, если на выходе получаются такие удивительные сочетания. Но если получаются передачи, которые – и там это отлично знают – оказываются, извините за выражение, полной лабудой, то для развлекательной индустрии это скверно, правда? Скажем, чем им не угодила «Трибуна»? Помнишь «Трибуну»?

– Ну как я могу забыть, пап. Ты нас ею мучил каждую субботу. Без исключений.

– Да, Дэмиэн. И если в это время кто-нибудь его отвлекал, он очень, очень сердился, – добавила Верена.

– Именно. Именно. Я обожал эту передачу. А они ее убрали. Просто не могу этого понять. И теперь вместо нее «В фокусе – футбол», а это, по-моему, уже совсем не тот уровень. Гэри Линекер – олух, извините за выражение. Модные рубашечки, гладенькое лицо, дамочки от него без ума, но он – не комментатор. С Доном Лезерманом не сравнить. Может, он и посмазливее, но мозгов у него и на половину Дона не наберется.

– Зато он много сделал для чипсов, – заметила Верена. – Все эти рекламные ролики…

– Но только для «Уолкерс». Они не делают новые вкусы, – сказала Стефани.

– То-то и оно. – Патрик взял еще одну чипсину. – Футболист превращается в рекламщика, а потом – в комментатора. Это как раз и возвращает меня к изначальной мысли, Дэмиэн. Просто помни: ты можешь быть кем хочешь, но очень важно ценить нынешнее положение и извлекать из него уроки. Может, однажды солнце на стеклянных поверхностях слишком раскочегарится, и придется, так сказать, выйти охолонуться. Но пока на твоем попечении драгоценнейшая жена и две драгоценные принцессы, да еще вот этот малютка принц – поди-ка сюда, парень! – ты должен быть добытчиком, дружище, и держать это в фокусе – ха-ха, как футбольный мяч, а? Кто знает, к чему это все приведет, верно? Нет предела совершенству и все такое.

Все смотрели на Дэмиэна с сочувствием, отдавая должное искусной череде Патриковых каламбуров.

– Ну да… Спасибо, Патрик, – пробормотал Дэмиэн.

– Ты великолепный исследователь воздействия солнца на обширные стеклянные поверхности многоэтажных квартирных комплексов, – сказала Стефани.

– Наверняка так и есть, – согласилась Верена. – Стеф, тебе нужна помощь на кухне?

– Нет, мам, спасибо. Все под контролем. Сиди спокойно, отдыхай. Может, тебе еще вина?

Возможно, именно из-за стойкого эффекта этих родственных распеканий Дэмиэн проснулся сегодня вялым, подавленным и неудовлетворенным. От них у него всегда оставалось впечатление, что он живет неправильно, Стефани неправильная, этот дом неправильный и вообще все неправильно. В присутствии родителей Стефани, казалось, возвращалась к своей давней, более провинциальной, более скрытной ипостаси, взращенной уроками верховой езды, долгими прогулками по сельским окрестностям, супружеским стоицизмом и детской, выходящей окнами на Суррейские холмы и очень похожей на ту, которую Стефани обустроила здесь. Дэмиэн с трудом мог разглядеть за этой цветущей папиной принцессой ту смелую, решительную, куда более интересную женщину, в которую он влюбился и на которой женился. Да и влюбился ли он на самом деле? Может, просто она заставила его почувствовать себя нормальным, энергичным человеком, потому что, в отличие от него, была целеустремленной и решительной в том, что касалось жизненных планов, и он пошел у нее на поводу? По-настоящему ей хотелось, призналась она ему как-то в пабе в самом начале отношений, только одного: завести семью. «Я хочу, чтобы у меня были дети, дом и муж. Работать я буду, но работа не так важна. Настоящей работой для меня станут дети. Я хочу о них заботиться. И не намерена их спихивать в ясли в три месяца. Я буду учить с ними алфавит, гулять в парке, помогать им рисовать картинки. Буду их кормить. Ну да, я старомодная. Но я имею право всего этого хотеть».

Так оно и вышло. Теплый дом-таунхаус, к которому вела гравиевая дорожка. Безопасная, тихая улица. Качели на заднем дворе. Полосатый газон. Бамбуковая беседка, подаренная Патриком, откуда летними вечерами выбегали дети: шелковистые щеки, мягкие волосы. Они поклонялись своей матери, словно восходящему солнцу. Они заполняли ее до краев. Она учила их различать деревья, видеть хорошее друг в друге, контролировать эмоции. Их школа была в числе лучших и получала государственную поддержку. Джерри трижды в неделю оставался по утрам в хороших, светлых яслях, пока Стефани работала в местном благотворительном фонде. Рядом располагался большой парк и два фитнес-центра, плюс до неприличия широкий выбор складов-магазинов «Сделай сам», стоков популярных марок одежды и сетевых забегаловок в нескольких минутах езды. А потом они всегда возвращались в этот большой, теплый и крепкий дом с голубой парадной дверью и голубым диваном в гостиной, где можно сидеть и смотреть в окно на свет и на листья скального дуба. Стефани очень любила этот дом. За опрятность, за толстые ковры наверху, за поверхности из старого дерева. Ей нравилось, как эта опрятность сталкивается с хаосом, порождаемым детьми, – их обувью, фломастерами, пластмассовыми микрофонами, куклами, пазлами, конструкторами лего, – однако никогда полностью ему не поддается, поскольку Стефани разработала эффективную систему хранения: в этом доме каждая вещь имела свое место, пусть и не всегда находилась там. Плюшевые мишки, куклы и всякие мягкие игрушки жили в оранжевой подвесной икеевской корзине над лестницей. Крюк для этой корзины Дэмиэн прикрепил не без труда, он вообще не отличался особой рукастостью (еще одна причина, по которой Патрик его не особенно ценил). Предметы меньшего размера, изображающие людей или животных, хранились в пластиковой коробке с меткой «Живые существа». Коробка вставлялась в массивный стеллаж в игровой комнате, в котором было еще несколько отделений: «Бумага» (для собственно бумаги, книжек-раскрасок, наклеек и открыток), «Звуки» (для погремушек, музыкальных инструментов, свистулек и т. п.), «Предметы» (для неодушевленных игрушек, кукольной мебели, ракушек, стеклянных шариков и т. д.). Стефани наклеила эти ярлыки в минуты, свободные от развозов в школу / из школы, домашних дел и общего управления домом. Также она развесила по комнатам фотографии себя самой, Дэмиэна и детей. Этот дом и в самом деле очень напоминал тот, в котором она выросла. Детство Стефани было вполне счастливое, и ей ничего не стоило его воспроизвести. Она была довольна. Это давалось ей легко.

Дэмиэн начинал свою жизнь совсем не так. Он был не из Суррея, а из Южного Лондона – дитя многоквартирных домов Стоквелла. Газон если и был полосатым, то находился в общем дворе. Лестница располагалась не в прихожей, а за входной дверью, одного из четырех утвержденных государством цветов: красного, черного, голубого или зеленого (Лоуренс выбрал черный). На пятый этаж можно было подняться на лифте, но его кабину часто использовали в качестве туалета собаки, а может, пьяные – только сами виновники знали истину. Добравшись до своего этажа, ты промахивал пластиковым брелоком-ключом над запирающим устройством, и перед тобой отворялась тяжелая дверь с металлической окантовкой, открывая путь в холодный узкий коридор. В каждой квартире имелась маленькая ванная, маленький туалет без окон, маленькая кухня, средних размеров гостиная, а также одна, две или три спальни, в зависимости от количества жильцов (у Лоуренса с Дэмиэном было две). Имелись также балкончики, которые владельцы украшали сообразно собственному вкусу. Некоторые оставляли их пустыми или использовали только для сушки белья; другие пускались во все тяжкие: размещали подвесные кашпо, садовые столики, деревья в горшках, фонарики, – гордясь и вдохновляясь этим прямоугольником на открытом воздухе, стараясь добавить какой-нибудь флоры, перенести сюда кусочек Челси. Балкон Лоуренса и Дэмиэна был пуст, если не считать скамеечки и пепельницы на подоконнике, а квадратный проем над перилами затягивала зеленая казенная сетка, которая защищала балкон от птичьих экскрементов. Здесь Лоуренс размышлял большую часть времени – вечером, ночью, утром и днем. У него не было желания выращивать цветы и создавать уют. Главным для него были раздумья.

Лоуренс Хоуп, общественный деятель и публицист, переехал в Англию с Тринидада еще подростком и сделал карьеру на своей ярости. Он был одним из активистов, лично видевших квартирных хозяев, которые не желали сдавать чернокожим комнату, полицейских, которые держали чернокожих взаперти, уличных отморозков, которые не могли оставить чернокожих в покое. И они давали сдачи. Лоуренс бунтовал, организовывал и руководил. Он писал статьи о пагубной жестокости расизма, выступал в тускло освещенных общественных центрах с речами о необходимости действовать, о важности черного единства. «Без единства мы погибнем», – говорил он Дэмиэну за завтраком, или за просмотром вечерних новостей, или субботним вечером в прокуренной гостиной, в компании товарищей-активистов. Тусклые залы общественных центров постепенно сменились большими лекционными, а его статьи начали печатать газеты. Сборник эссе Лоуренса Хоупа, посвященный борьбе за расовое равенство в Великобритании, считался в научных кругах серьезной работой и до сих пор входил в программу некоторых университетских курсов. Больше он не издал ни одной книги, и ему так и не удалось получить постоянную должность в университете; однако он продолжал писать, сидя в углу своей спальни, которую использовал в качестве кабинета, – даже когда интерес к его статьям пропал, приглашений выступить почти не стало, само движение, каким он его видел, рассыпалось, мир отвернулся и сосредоточился на себе самом, а наследие Тэтчер сделало из людей эгоистов. Лоуренс продолжал писать и размышлять, и в конце концов у него не осталось ничего, кроме ярости, и он усыхал вместе с ней, становясь все более тощим и одиноким. «Мы по-прежнему несвободны, – твердил он Дэмиэну. – Считается, что свободны, но это не так. Предстоит еще масса работы». Впоследствии Дэмиэна буквально преследовала эта предстоящая работа. Он смотрел на книжные полки, покрывавшие стены отцовской комнаты и уставленные трудами Фанона, Болдуина, Райта и Дюбуа, этих храбрых, увенчанных ореолом людей, которые всю жизнь занимались столь важным делом, – и задумывался о том, как же он сам будет продолжать это важное дело, в то время как иногда ему хотелось просто прийти из школы домой и посмотреть «Соседей», не думая о том, почему в этом сериале нет черных, а потом поесть мясную запеканку, или лазанью, или еще что-нибудь такое, что едят в счастливых домах, где кто-нибудь готовит.

Женская рука, вот чего ему не хватало. Этого светлого, нежного, яркого элемента. Тоска по женскому присутствию превратила его в сексиста. Ему хотелось, чтобы пришла какая-нибудь женщина, поставила на подоконник цветы и сделала их балкон похожим на Челси. Чтобы она стирала занавески, меняла постельное белье. Поднимаясь по лестнице на свой пятый этаж, Дэмиэн воображал, что вдыхает не больничную вонь муниципальной лестничной клетки, а струящийся из-под черной двери аромат специй, маринада, помидоров, курицы: обещание ужина, горячее блюдо ее любви. Женщина, по которой тосковал Дэмиэн, не была его матерью – та уехала в Канаду, когда Дэмиэну было пять, и так и не вернулась, так что он ее почти забыл. Женщина, по которой он тосковал (и которая в конце концов тоже их покинула), звалась Джойс и когда-то встречалась с его отцом, приходила к ним домой и создавала уют.

Джойс тоже приехала с Тринидада, только позже. Она была светлой, веселой. В ней еще чувствовался легкий ветерок родного острова. Она носила яркие юбки, которые трепетали на ветру, а в зимние месяцы – фиолетовый кардиган с золотыми пуговицами, а еще у нее были чудесные мягкие руки. Она готовила самую вкусную еду, какую Дэмиэну доводилось пробовать, вкуснее, чем в забегаловке на Брикстон-роуд, где они с отцом были регулярными клиентами. В маринады она щедро добавляла перец, блюдо из риса с горохом получалось у нее восхитительно рассыпчатым. Она пекла имбирные кексы, покупала ананасы и вырезала из них сердцевину. Они ели все вместе за раздвижным столом в гостиной – прежде это была просто пыльная подставка для заблудившихся папок и пустых стаканов, теперь же он всегда был полностью раздвинут и на нем стояла ваза с фруктами – и да, с цветами тоже. Джойс говорила, что мужчины – это мальчишки, а мальчишки – это мужчины, и что и тем и другим нужны женщины, чтобы помогать им жить. «Дэмиэн, – говорила она, – вытри рот салфеткой, когда доешь». Или: «Дэмиэн, я вижу, ты в той же рубашке, что и вчера, тебе надо ее поменять». Сидя за столом, они говорили о том, как прошел их день, рассказывали о своей жизни. Лоуренс стал мягче, он смеялся. Дэмиэн узнал об отце множество вещей, которых не знал прежде, – о его детских годах в Тринидаде, о которых раньше Лоуренс почти не упоминал, словно они не имели значения, словно его сформировала только Англия, словно он не существовал до того, как стал сердитым. Зов активизма отступил перед светлым очарованием Джойс, и отец тоже ненадолго просветлел.

Но эти отношения продлились недолго. Лоуренс устал жить в комнате вдвоем и жаловался, что не в состоянии думать. А Джойс стала обвинять его в том же, в чем когда-то обвиняла Дэмиэнова мать: что он – холодный, зашоренный, эгоистичный, высокомерный, что он никуда с ней не ходит, что он больше не старается ее порадовать, что он ее не ценит. Аромат маринада все реже встречал Дэмиэна, пока он взбирался по четырем лестничным пролетам, и однажды вечером, отпирая входную дверь, он услышал, как они ссорятся. Джойс говорила отцу, что тот не умеет обращаться с черными женщинами. Он может встречаться только с белыми женщинами, потому что белым женщинам не требуется такое уважение, какое нужно черным. Лоуренс велел ей убираться. Дэмиэн никогда не видел его таким сердитым. Позже, в темноте своей спальни, Дэмиэн почувствовал, что рядом с ним опускается ее мягкий силуэт, что его по щеке легонько гладит ее мягкая рука. Он не стал открывать глаза; он знал, что она уходит, и не хотел прощаться. Шорох ее одежды, когда она вставала, звук ее шагов, а потом полная тишина: она остановилась у двери. На следующее утро ее уже не было. Квартира вернулась к своей прежней аскетичности, Лоуренс с еще большим упрямством вернулся за свой унылый рабочий стол, к проблемам обращения полиции с чернокожими, подавления брикстонских волнений, несоразмерно большого числа черных в психиатрических лечебницах и в тюрьмах.

От всего этого у Дэмиэна возникло ощущение, что он обязан сделать в жизни нечто значительное. Подобно члену семейства Марли или Кути, он должен продолжать отцовскую работу, принять свое положение в социуме как проводника происходящих перемен. Однако, пытаясь решить, какую специальность выбрать в университете, чтобы следовать своему призванию, Дэмиэн уперся в стенку. В глубине души ему хотелось изучать литературу, но он чувствовал, что должен пойти на политологию или социологию, – и, взбунтовавшись против этого чувства долга, выбрал философию и провел три года, пристраивая сомнительные теоретические и литературные подпорки к главному вопросу о смысле всего: почему мы существуем? действительно ли мы существуем? для чего живем? какова цель религии? Когда Дэмиэн покинул университет, будущее представлялось ему еще более туманным; он позволил вовлечь себя (через знакомых Лоуренса) в написание рецензий на книги и научную помощь для съемок документального фильма о работорговле, над которым Лоуренс работал уже двенадцать лет. Между тем Дэмиэн подумывал пойти в магистратуру по филологии, словно бы возвращаясь к своему первоначальному порыву, но к тому времени у него появилось ощущение, что уже слишком поздно. Он обратился к рынку вакансий, к этим объявлениям, которые приводят опасные мечтания в безопасный тупик, и после нескольких собеседований как-то незаметно оказался в Эджваре, в муниципальном жилищном офисе, и принялся составлять черновики договоров об аренде, писать извещения о выселении, а также заниматься заявками на жилищные льготы. Не такую работу представлял себе Дэмиэн, но эту он воспринимал как временный вариант – пока не поймет, чем же действительно хочет заниматься. Он читал книги. Читал Шекспира, Кафку, Фланнери О’Коннор. Читал Рэймонда Карвера, и ему страстно хотелось самому запечатлевать пронзительные моменты человеческой жизни. И вот по вечерам, сидя в своей комнатке за старой партой из комиссионки, он начал писать книгу. Это был роман воспитания – история о мужчине двадцати с небольшим лет, который пытается найти себя. Дэмиэн работал над книгой целый год, куря сигарету за сигаретой, сидя в коротких носках и длинных шортах, так что голыми оставались только лодыжки – это было очень важно, холодок на щиколотках помогал ему сосредоточиться, – делая подробные конспекты и читая подходящие книги по психологии и теории идентичности. Но настал момент, когда он снова уперся в стенку. Он запутался. Слова спотыкались друг о друга. Всякий раз, когда Дэмиэн пытался написать фразу, мысль, возникшая у него в голове, жухла и обращалась в пепел; его охватило какое-то бессилие, и он не мог продолжать. Примерно в это время он и встретил Стефани.

Она остановилась возле него в третьем коридоре ислингтонского выставочного центра – красные туфли, каштаново-рыжие волосы, чистая бледная кожа, ростом чуть повыше его – и спросила, не знает ли он, как по этой запутанной карте найти конференц-зал, после чего они вместе отправились на поиски. С самого начала было ясно, что Дэмиэн ей понравился. Она этого не скрывала, она сразу все решила. Она подумала (и позже призналась ему), что он выглядит в точности как тот мужчина, который ей недавно приснился: немного коренастый и склонный к полноте, крупные руки, мелкие темные кудряшки, смуглая кожа, – он внезапно ворвался в ее сон, словно что-то искал. Может, тебя и искал, сказал он ей. Может, и так, согласилась она. Они лежали в его комнате, играла пластинка Бобби Макферрина, на полу лежали конверты для винила, сброшенные красные туфли валялись под партой, соприкасаясь носками. В этих туфлях она вместе с ним исходила весь город: концерты, пабы, рестораны, кино, глинтвейн в сумерках Камдена, вид на Темзу с набережной Хаммерсмита. Город был для нее лишь временным пристанищем, потом она вернется обратно на холмы, вместе со своей семьей, своими детьми, которые – она знала – у нее обязательно появятся, а потом будут носиться по полям и запускать змеев, будут кататься на лошадях, узнают, что такое леса и луга. В Лондоне тоже есть леса и луга, замечал Дэмиэн, но они же не такие, возражала она, в них все равно слышен шум машин, вой сирен, стрекот вертолетов, терпеть их не могу, сразу думаю об авианалетах. Они продолжали спорить, когда вместе сняли квартиру в Южном Лондоне, в районе Далвич: там они часто ходили в лес, стали супругами и затем гуляли по лесу уже с Саммер, которая сидела в сумке-кенгуру возле груди Стефани. Но однажды, когда они ехали на машине по переулкам Форест-Хилл, а Саммер мирно спала в детском кресле, Стефани среди бела дня увидела следующую сцену. На тротуаре стояло трое мужчин: один держал в руке камень размером с голову Саммер и целился этим камнем в голову второго, а третий пытался помешать нападавшему. Стефани не стала останавливаться, чтобы посмотреть, швырнул ли тот камень, но ее ужаснуло его кровожадное лицо. Приехав домой, Стефани в тот же вечер объявила Дэмиэну, что возвращается в Суррей, нравится ему это или нет, и пропустила мимо ушей его аргументы, что не только в Лондоне, но и в окрестных графствах людям, вероятно, иногда проламывают голову большими камнями.

Патрик и Верена были довольны. Они помогли дочке и зятю с начальным взносом за первый дом на окраине Доркинга, а потом, когда Стефани вынашивала Аврил, – с первым взносом за нынешний, финальный, гораздо более просторный дом на Ралли-роуд. Дэмиэн твердо решил вернуть все деньги ее родителям, но пока этого сделать не удалось. После знакомства со Стефани он дважды менял работу, но так и не сумел выбраться из жилищной сферы, только пробился выше – в консалтинговое агентство в Кройдоне. Теперь по пути на работу ему вообще не требовалось соприкасаться с Лондоном. Он мог вообще не заходить в метро. Он вливался в толпу пассажиров, стекавшихся на станцию Ист-Кройдон в 17:20, – вокруг нависали стальные офисные комплексы и высоченные серебристые небоскребы, напоминая какой-то инопланетный городок, – и заходил в набитый поезд, который затем по гладким, скоростным рельсам устремлялся за город; толпа понемногу редела, за окнами виднелось все больше зелени, город оставался далеко позади, и Дэмиэн добирался домой как раз вовремя, чтобы помочь Стефани уложить детей. Иногда он даже успевал с ними поужинать и послушать, как они рассказывают про свой день: про отметки за таблицу умножения, поездку на ферму, рождественский концерт; Стефани говорила о продлении страховки, о записи на уроки плавания, о предстоящих местных ярмарках и о цирковых представлениях, которые они могли бы посетить. Столько дел и ответственности, требовалось постоянно держать в уме массу всяких вещей и заниматься массой всяких вещей – и Дэмиэн почти не успевал осознать, как ему не хватает Лондона, городского гомона, ревущего Брикстона и любимой Темзы, карибских забегаловок, ночного блеска небоскребов, сомнительных ларьков с мобильниками, африканцев в Пекхэме, повсеместных плантанов, суровой красоты церковных прихожанок воскресным утром, Вест-Энда, дуновения искусства, дуновения музыки, ощущения безграничных возможностей. Ему не хватало метро, телефонных кабинок. В глубине души он скучал даже по коварным парковочным инспекторам и по бессердечным водителям автобусов, которые из вредности пролетали мимо очереди мерзнущих людей. Ему не хватало велопрогулок по маршруту университет Лафборо – пристань Суррей-Куйэс: мимо проносятся платаны, идет какая-нибудь женщина с длинными локонами, в обтягивающих джинсах на ремне с заклепками и вызывающих сапогах, возможно, держа за руку маленького мальчика. Очертания домов, переулки и даже, да, сирены и вертолеты, биение жизни – ему не хватало всех этих вещей, так хорошо знакомых. Но главное, он сознавал, что его место – там, что в Доркинге он никогда не станет настолько своим. Он находился за пределами города, не мог найти себя на его карте. Он чувствовал, что в каком-то важнейшем смысле живет вне собственной жизни, вне самого себя. Проблема (если это и правда была проблема: как можно называть проблемой такое, когда тебе надо оплачивать счета, кормить детей, поддерживать нормальное существование своего дома?) состояла в том, что он не понимал, что делать, как избавиться от этого ощущения, как добраться до того места, где он будет чувствовать себя на своем месте. И поскольку это была не такая уж серьезная проблема, даже и вообще не проблема, он гнал эти мысли, принимая все как есть. По утрам он доезжал до станции на велосипеде (хотя в последнее время перестал так делать и начал полнеть, как и предсказывала Стефани). Он садился на поезд, прибывал в инопланетный городок, потом покидал его и возвращался домой, разговаривал о насущных домашних делах – а все его сомнения, тревоги, желания и меланхолическое раздражение словно бы оказались убраны на хранение в буфет вместе с неоконченным романом, и лежали там тихо, аккуратно и послушно – примерно до настоящего момента.

* * *

Лоуренс умер в хосписе возле парка Клапем-Коммон от застойной сердечной недостаточности. Он удалился туда, откуда нет возврата. Его дыхание перестало стремиться к вечности. В последние дни Дэмиэн был с ним – глядя, как Лоуренс все глубже утопает в простынях, как его кожа делается пепельно-серой, а глаза желтеют, как он поворачивает голову влево и замирает в глубине сентябрьской ночи. Как странно: когда это произошло, Дэмиэн почти ничего не почувствовал. Лишь наблюдал, как Лоуренс умирает. Задремав в кресле рядом с кроватью он внезапно проснулся, как раз вовремя, словно Лоуренс позвал его своим жутким негромким покашливанием, словно не желал, чтобы сын пропустил этот миг. Дэмиэн сразу понял: что-то изменилось, отец уходит именно сейчас. И он смотрел, как этот человек обращается в прах, становится новейшей историей, как исчезает старик, от которого произошел он сам, Дэмиэн, – но кроме неслышного зова, кроме слабого прикосновения невидимых рук к его сердцу, не чувствовал ничего. Потом он некоторое время просто стоял, то глядя на белую подушку чуть левее лица Лоуренса, то переводя взгляд на лицо. А потом вышел из хосписа и принялся бродить по окрестным улицам, смутно чувствуя, что мир теперь стал другим, но не в состоянии это толком осознать. Он ожидал, что ощутит себя по-новому одиноким, что начнется процесс реконструкции, в результате которого Лоуренс войдет в зал его сознания облаченным в белые одежды святости, облагороженный болью, сияющий потусторонней мудростью. Дэмиэн полагал, что расплачется, или разозлится, или ощутит свою призрачность, свою связь с небесами. Но ничего такого не случилось. Облака не переменились. Деревья не транслировали никаких посланий. Он вернулся домой и провел последующие несколько дней за посмертными хлопотами. Лоуренс умер в четверг, сразу после полуночи. Уже в понедельник утром Дэмиэн вышел на работу.

Чувствовал он нечто другое, очень конкретное, но в то же время и туманное; это чувство явилось ему наутро после похорон в виде вопроса из десяти слов. Вопрос был беззвучным. Почти неразличимый, совокупность всех его устремлений; раз возникнув, он уже не покидал Дэмиэна: «Сколько еще ты будешь жить так, словно идешь по канату?» Он толком не понимал, что это означает. Вопрос казался надуманным, он раздражал, но при этом тревожил, как подвох. Он следовал за Дэмиэном повсюду. И сейчас продолжал крутиться в голове, в то время как Дэмиэн, все еще в халате, заканчивал уборку в туалете на первом этаже, а потом шел через кухню (перегороженную здоровенной гладильной доской и горой белья) в столовую, уставший от этого дома, от его дневной сумрачности, унизительной размеренности, от кокетливой и откровенно безвкусной беседки, – как же он ее ненавидел! «Сколько еще? – словно спрашивала она. – Сколько еще ты будешь жить так, словно идешь по канату?»

Вопреки предположению Стефани, Дэмиэну очень хотелось поехать к Майклу. С Майклом они были давно знакомы. Вместе учились в университете. В баре студенческого союза вели долгие споры о Франце Фаноне, расовых проблемах, черной музыке, и у Дэмиэна постепенно возникло ощущение, что все эти вещи важны для него самого, а не только для отца. Когда Майкл сошелся с Мелиссой, мужчины старались не терять друг друга: уже вчетвером они ходили куда-нибудь выпить или поужинать. Эти ужины всегда доставляли Дэмиэну удовольствие – совместное поглощение еды, фоновая музыка. Они вечно разговаривали о музыке, фильмах, книгах, и, прощаясь, он чувствовал себя более счастливым, вновь соединившимся с творческой, неустойчивой стороной своей натуры. Иногда, вернувшись домой и дождавшись, пока Стефани уйдет наверх и дом затихнет, Дэмиэн подходил к буфету в столовой, где хранил свои старые папки и бумаги, доставал свой недописанный роман и смотрел на него. Просто сидел на полу и смотрел на рукопись, и ему снова казалось, что это возможно. Дэмиэн перечитывал некоторые предложения и размышлял, как можно их улучшить, как можно переиначить и перекроить весь текст так, чтобы он стал насыщенным и завершенным. А потом убирал рукопись обратно в буфет с твердым намерением поработать над ней ближайшим же вечером – но ни разу этого не делал. В чем тоже винил Стефани.

В гостиной он увидел, что за столом сидит девочка. Она макала вафлю в кастрюлю с густой ржаво-бурой жидкостью. Сосредоточенная, она даже не подняла чуть рыжеватой головы, продолжая глядеть влево, куда легла полоса внезапного бледного солнца, знак передышки среди дождя, словно считывая оттуда инструкцию. Дэмиэн часто натыкался на своих детей вот так – словно на неожиданные капельки света. Их чистота по-прежнему надрывала ему сердце. Его поражала новизна их жизней, мысль об ответственности и влиянии на детей, о том, что они формируются под воздействием его поступков, какие бы они ни были. Это была Аврил, его средний ребенок, шести лет.

– Привет, милая, – произнес он. – Чем это ты занимаешься?

– Кораблик делаю. Из жидких ирисок.

– Ух ты.

– А потом, – добавила она восхищенно, – мы его съедим!

– Кто – мы?

– Мы все! Ты, я, Саммер, Джерри и мама! Вся семья!

3

Миссис Джексон

В Белл-Грин тоже шла уборка – подоконников, стеллажей, столиков, полов, – пожиратель времени, бессмысленная каторга, которая повторялась из недели в неделю, напоминая о нескончаемых домашних обязанностях и безнадежной рутине твоего существования. Мелисса терпеть не могла убираться. Это занятие вовсе не было целительным, оно не обновляло и не стимулировало творчество, как любили утверждать некоторые. Тебе просто летела пыль в лицо, вот и все. Мелисса убиралась с огромной неохотой и неудовольствием, в выцветшем, забрызганном краской джинсовом комбинезоне и дырявой майке, и выражение ее лица давало вполне наглядное представление о том, как она будет выглядеть в старости. Теперь, когда требовалось убирать целый дом, страдания Мелиссы усугубились, и, таскаясь с тряпкой по гостиной, коридорам и спальням, она слышала, как миллионы крошечных пылинок смеются над ней, крутясь в вихрях своей микроскопической свободы, оглушительно хохочут, когда она подходит к неподвижной черной глади телевизора, – пыль оседала на ней тут же, как только Мелисса ее вытирала, – пляшут и хихикают в свете потолочного окна, пока она с грохотом поднимается по ступенькам с пылесосом. Несколько утешали Ашер и Берес Хэммонд (музыка – сила), однако примирить с уборкой, пока она не будет окончена, не могло ничто.

Мелиссе не повезло: дом тринадцать по Парадайз-роу оказался каким-то особенно пыльным. Он был построен примерно в 1900 году на слегка наклонном участке с дающей усадку глинистой почвой, настолько характерной для многих частей Южного Лондона, что домовладельцам приходилось страховаться от проседания грунта. Из-за этого наклона, из-за вероятного съеживания и проседания все в доме казалось каким-то кособоким и сырым, словно внутри корабля. В восточном направлении полы шли слегка под уклон. Углы были не совсем прямыми, плинтусы потрескались в тщетной попытке плотно прилегать к стенам и одновременно соединяться перпендикулярно друг другу. В образовавшихся трещинах с легкостью заводилась пыль. Она оседала на декоративном поручне на лестнице. Из-за этой влажности, из-за сырости воздуха пыль налипала между деревянными панелями на стенах в столовой, где на рядке низко прикрепленных крючков висела детская верхняя одежда. Пыль копилась на притолоках, рамах картин, абажурах. Хуже всего дело обстояло в спальне, где от нее пострадало изголовье кровати из бутика и верхний край танцующих в сумерках. В платяных шкафах завелась плесень, источавшая затхлый, какой-то древний запах, и когда Мелисса нагнулась, чтобы выровнять ряд обуви, то уже во второй раз обнаружила на подошвах влажную белесую пленку, которая осталась у нее на пальце.

Майкл в это время гулял с Блейком. Риа сидела в соседней комнате, что-то делая с картонной коробкой и, по своему обыкновению, бормоча себе под нос. Вдруг бормотание прекратилось, и она позвала с пронзительной настойчивостью:

– Мама! – Последовал звук шагов, и девочка появилась в дверях, уперев руку в бок. – Мама, почему ты всегда выкидываешь мои вещи?

– Я не всегда выкидываю твои вещи.

Мелисса повернулась и посмотрела на дочь – длинноногую, большеглазую семилетку с меняющимися зубами. Сейчас не хватало левого верхнего резца, что придавало улыбке Риа что-то ведьминское, – улыбке, которая обычно с легкостью вспыхивала на ее лице, но сейчас пряталась. От Майкла девочке достались полные, четко очерченные губы и длинные, узкие, нескладные ступни, а от бабушки по материнской линии – намек на нигерийский нос. Ей нравилось носить одну белую перчатку, на левой руке (вот как сейчас), и ее до сих пор немного раздражало, что у некоторых вещей по два названия: «макароны» и «спагетти», «штаны» и «брюки». Это как-то запутывало.

– Нет, всегда, – возразила она. – Я что-нибудь приношу, какую-нибудь открытку, или рекламку, или еще что-нибудь, а потом пытаюсь ее найти, а ее вечно нет, потому что ты ее выбросила.

– Ну откуда мне знать, что мусор, а что нет? Мы же не можем хранить вообще всё, что ты притаскиваешь в дом. – Веточки, проездные, миниатюрные схемы лондонского метро, рекламы окон, камушки, осенние листочки, грязные заколки, монетки, бейджики, флажки, вееры, закладки, ветхие резинки для волос, комья грязи. Эта бесконечная лавина личного имущества была невыносима. – Я просто пытаюсь поддерживать порядок.

– Мои лотерейные билеты – никакой не мусор. Я собиралась их использовать.

– Но тебе еще слишком мало лет, чтобы участвовать в лотерее. Тебе должно быть как минимум шестнадцать.

– А, правда? Я не знала. Но вообще-то я их просто собирала. Они были мои. И были мне нужны. Я же не выбрасываю твои вещи. Если бы я что-нибудь твое выкинула, ты стала бы на меня кричать, ты бы конфусковала…

– Конфисковала.

– Ну да, конфисковала… так почему тебе можно выбрасывать мои вещи, а мне твои нельзя? – Риа ждала ответа, и Мелисса попыталась придумать спокойную, вескую и дипломатичную фразу, однако у нее никак не получалось. – Ладно, проехали, – сказала Риа и, громко топая, вышла из комнаты.

Нам следует помнить, что дети – тоже человеческие существа, советовал специалист по родительству, автор книги «Воспитывайте правильно», которую Мелисса однажды купила в припадке отчаяния, не понимая, как ей удастся воспитать ребенка, не прибегая к телесным наказаниям, которые Мелисса категорически не одобряла – да и в любом случае они не помогали. Она шлепнула Риа всего один раз – когда та в трехлетнем возрасте улеглась прямо на пешеходном переходе, потому что не хотела больше никуда идти, и этот шлепок не произвел абсолютно никакого эффекта: дочь так и продолжала лежать на этих полосках, и Мелисса волоком потащила ее к тротуару. Вскоре после того случая Мелисса и купила «Воспитывайте правильно». Непродуктивно и нечестно позволять нашей личности, нашим тревогам влиять на наших детей, утверждалось в книге, ведь перед ними стоит сложнейшая задача: сформировать собственную индивидуальность. Они заслуживают терпеливого обращения. Они заслуживают пространства, где смогут быть собой. Избегайте конфликтов. Почаще хвалите их. Эти крупицы гуманной премудрости всплыли в мозгу Мелиссы, вызвав некоторую досаду. И она отправилась в комнату Риа, настроенная на понимание и примирение.

Однако, что бы ни произошло в этой комнате, оно уже заставило Риа забыть об обиде, и теперь та снова что-то бормотала себе под нос деловитой скороговоркой, явно забыв о выброшенных важных вещах. Она присела на ярко-алом коврике перед своей картонной коробкой, вокруг которой виднелись коробки поменьше, обрывки бумаги, клейкая лента, ножницы, фольга, веревочки, карандаши, старая зубная щетка, парковочные талоны. Эта комната до сих пор напоминала Мелиссе о Лили, дочери Бриджит – девочка лежала в своем укрытии, пока чужие люди осматривали дом. Иногда Мелисса задумывалась: может, с этой комнатой что-то не так? Она была прямоугольная, сумрачная, выходящая на север. Кровать Риа стояла там же, где у Лили, – вдоль стены слева от окна. Кроватка Блейка располагалась в противоположном углу.

– Что ты делаешь? – спросила Мелисса.

– Строю дом. Чтобы в нем жить, когда я уменьшусь. Мне сегодня надо его доделать, а то я, может, не смогу уменьшиться. День уменьшения – только сегодня.

Риа не поднимала взгляд: она продолжала складывать верхние клапаны коробки в подобие крыши.

– А в какой-нибудь другой день ты не можешь уменьшиться? Ты же знаешь, к нам скоро придут гости. Вряд ли им понравится, если ты уменьшишься. Они встревожатся, даже решат, что это невежливо. Ты разве не хочешь поиграть с другими ребятами?

– С какими другими ребятами?

– С Джерри, с Саммер, с Аврил. Они все придут.

Риа ненадолго задумалась.

– Ну ладно, – наконец решила она. – Могут вместе со мной уменьшиться. Мне для этого нужны были лотерейные билеты – чтобы по ним другие люди попадали в дом. Без билета могу только я. А теперь мне придется вместо них взять эти талоны с парковки.

– Прости, что я выбросила твои лотерейные билеты.

– Да ничего, мамочка.

– В следующий раз сначала у тебя спрошу.

– Спасибо.

Спохватившись, Мелисса добавила:

– Прежде чем уменьшить ребят, обязательно спроси разрешения у их родителей. И у них самих спроси, хотят они уменьшаться или нет.

* * *

Дэмиэн со Стефани прибыли, когда солнце уже скрылось и вернулся утренний дождь, принеся с собой ледяной восточный ветер. Стефани пришлось вынести неприятную поездку, в точности такую, как она ожидала: Дэмиэн всю дорогу читал литературный раздел субботней The Guardian и ни с кем не разговаривал. Впрочем, он, кажется, немного развеселился, когда они выгрузились из своего здоровенного темно-серого универсала и двинулись по Парадайз-роу; Джерри несся впереди – он всегда с трудом высиживал в машине и теперь с наслаждением вырвался на свободу, – девочки следовали за ним. Именно в такие моменты, когда она созерцала свою семью в каком-то нейтральном месте за пределами дома, Стефани охватывало сильное и убедительное чувство правильности происходящего. Это ее банда, ее команда. Они всё выдержат; всякие пустяки ничего не значат – перепады настроения, обиды, простыни. И сейчас они отлично проведут время.

Отворяя дверь, Майкл нараспев произнес: «Приветик!» – и они столпились в прихожей, снимая обувь, куртки и пальто, распихивая перчатки по шапкам и карманам.

– Боже, – произнесла Стефани, разматывая свой длинный-предлинный шарф, – в этом городе все больше и больше машин! Мы сто лет стояли в пробке, правда?

Обращалась она к Дэмиэну, но тот не ответил, чувствуя, что это скорее не вопрос, а один из тех раздражающих, надоедливых оборотов, которые так любит Патрик. К тому же сверху на лестнице как раз появилась Мелисса в интересном черном топе, со сверкающими кисточками. Ее афроприческа стояла словно нимб. Мускулистые руки были обнажены до плеч. Она спускалась вниз, покачивая кисточками.

– Всем привет, – произнесла она.

– Привет, – отозвался Дэмиэн, обращаясь к ней одной.

Но тут внешний мир возник снова. Майкл сказал, что заторы, видимо, из-за дождя, а Стефани ответила:

– В последнее время, когда я оказываюсь в Лондоне, у меня голова идет кругом.

– Выпей вина, и расслабишься, – предложила Мелисса. – Красного или белого?

– Ну, я бы лучше белого, но, наверное, все будут красное, правда? Я как раз недавно кому-то говорила: никто больше не пьет белое вино. Чем оно провинилось? Я обожаю белое! Но мы принесли красного, смотрите.

Дэмиэн торжественно передал Мелиссе бутылку в голубом пластиковом пакете.

– А белое у вас есть? – спросила Стефани.

– Есть. Я тоже люблю белое.

Из динамиков доносился филадельфийский соул. В воздухе стоял аромат индийских благовоний, которые Майкл зажег после уборки в гостиной, в знак возвращенной ей безупречности. Джерри и Саммер нависали над Блейком, который сидел в своем креслице у дивана, сжимая погремушку, и похныкивал, недовольный наплывом публики. Риа спросила у Аврил, не хочет ли та подняться наверх и уменьшиться, но тут вспомнила, что ей следует вначале спросить разрешения у Стефани.

– Уменьшиться? Что? Уменьшиться? Ах, уменьшиться. Ну конечно, иди уменьшайся, – разрешила Стефани, поняв многозначительный взгляд Мелиссы.

Джерри вскричал:

– Меня подождите! – и устремился вверх по лестнице вслед за девочками.

Саммер велели пойти туда же, чтобы присмотреть за всеми, и та неторопливо и равнодушно направилась вверх по ступенькам.

– Ну а ты… – Стефани опустилась на колени перед Блейком, словно перед священной реликвией. – Только поглядите на него. Чудесный. Ах ты сладенький. Можно взять его на руки?.. Смотри, что мы тебе привезли, – весело проговорила она, протягивая ему комбинезончики; Блейк тут же потянул их в рот. – Будешь их носить, когда подрастешь… Ты будешь становиться все больше, и больше, и больше, правда? Ничего другого тебе делать не надо, счастливый малыш.

– Ого, кое-кто тут настоящая наседка, – заметил Майкл.

– А она всегда как наседка, – сообщил Дэмиэн.

– Ничего я не наседка! Я просто люблю маленьких, вот и все. А теперь расскажи, как прошли роды, Мелисса. Все хорошо? Я хочу знать все-все-все.

Блейка усадили на колени к Стефани (маленькая ступня по-прежнему смотрела внутрь, хотя косолапость постепенно сходила на нет), и Мелисса в пятнадцатый раз принялась рассказывать, как рожала; Майкл иногда вмешивался, добавляя подробностей и преувеличенных деталей. Стефани слушала с наслаждением. Это была ее любимая тема; время от времени она вставляла авторитетные суждения о том, что, с точки зрения земной матери, следовало сделать на том или ином этапе. Между тем Дэмиэн слушал музыку и рассматривал корешки книг на белых полках – там были Карвер, Хемингуэй, Толстой, Лэнгстон Хьюз, – ощущая, как где-то в глубине пробуждается знакомое чувство. Мелисса, которой надоело в который раз рассказывать о родах, попыталась вовлечь Дэмиэна в разговор и спросила у него, как вообще жизнь, как работа и прочее.

– Да все та же тягомотина.

– А чем ты занимаешься, напомни?

И он рассказал об изучении воздействия солнца на обширные стеклянные поверхности многоэтажных квартирных комплексов (тоже примерно в пятнадцатый раз). Уточняющих вопросов не последовало.

– А у тебя как? – спросил Дэмиэн, радуясь этой обособленной беседе, словно бы полной скрытого смысла, покуда Стефани с Майклом тем временем продолжали начатый разговор.

– У меня все… э-э… как-то шатко, – ответила Мелисса; ее кисточки поблескивали в свете лампы-зигзага. – Я сейчас на фрилансе.

Мелисса пять лет писала про моду и стиль жизни в Open, глянцевом журнале для жительниц города, но за несколько месяцев до рождения Блейка решила «переменить жизнь» и взять полноценный декретный отпуск. Когда родилась Риа, Мелисса вернулась на работу уже через два месяца, оставив девочку на попечение собственной матери.

– Все совсем по-другому, – добавила она. – Я скучаю по суматохе.

– Тебе повезло. Я бы с радостью оставался дома и писал, – признался Дэмиэн. – Это моя мечта.

– А что бы ты писал?

– Ну не знаю. Что в голову придет.

Он не решался рассказать ей о своем романе. Во всяком случае – не здесь, не так.

– Мечты существуют для того, чтобы воплощать их в жизнь. – У Мелиссы всегда имелся наготове запас жизнеутверждающих цитат от мудрых мыслителей, в их числе Паоло Коэльо, Элис Уокер, далай-лама и несколько других буддистов, которых советовала ей сестра Кэрол, преподавательница йоги. – Но теперь я больше читаю. Когда я увольнялась из Open, это как раз входило в мои планы. Теперь я пытаюсь нормально прочесть все книги, которые упустила, когда училась филологии в университете, – тогда мы анализировали до посинения, писали сочинения. Это мешало читать их, знаешь, просто читать, ради удовольствия. Я возвращаю себе литературную невинность.

Дэмиэн воодушевился.

– Я никогда не смотрел на это под таким углом. Я всегда жалел, что не пошел на филологию… Может, и хорошо, что не пошел.

– Поэтому я и оказалась в модной индустрии. Хотела убежать от слов.

– Но тебе все равно приходится писать слова.

– Да, но это осязаемые слова. Петли для пуговиц. Нити. Материальные вещи… – Она принялась пространно разъяснять различия между японской и американской джинсовой тканью: американская со временем правильно выцветает, давая классический винтажный оттенок, а у японской больше вариантов цветов и фактур. Мелисса имела в виду, что джинсовая ткань сама по себе – вещь осязаемая, неэзотерическая, не вторгающаяся в творческую сферу. Иногда, написав очередную заметку про одежду, Мелисса читала стихи. У нее в голове оставалось свободное место.

Музыка стихла, и Майкл пошел поставить новую пластинку. Возник неловкий момент, когда Стефани и Дэмиэн одновременно начали что-то говорить Мелиссе – какие-то комплименты насчет дома. Ей всегда казалось, что Стефани с Дэмиэном не подходят друг другу: конечно, Стефани выше ростом, но некоторым парам это не мешает, нет, тут дело в другом: Дэмиэн – такой неуверенный, замкнутый, растерянный, а Стефани – прямая и целеустремленная. Она сидела на диване в омуте своего длинного зеленого кардигана с таким видом, словно никогда в жизни ни о чем не задумывалась слишком глубоко. Казалось, эти супруги живут в тени друг друга.

– Кстати, я очень соболезную – я слышала про твоего отца, – сказала Мелисса Дэмиэну, и Стефани сочувственно, без улыбки глянула на него, а потом снова принялась выпрямлять косолапую ножку Блейка поглаживаниями вниз, как советовала акушерка Мелиссы.

Из кухни тянуло ароматом цыпленка под соусом карри и жареного риса с горохом, платанами и карибским красным перцем. Цыплята были сдобрены универсальной приправой, рис – тимьяном и кокосовым молоком. В качестве закусок служили полоски манго и сыра халуми, которые разносила Саммер, стараясь быть полезной; Майкл в это время разливал мальбек и белое. В двойных окнах стоял густой и плотный вечер. Ветер дул сильнее, сгибал и разгибал березы. Послышался даже удар грома.

– Ух, погодка-то неприятная, – заметил Майкл.

Как всегда в таких случаях, беседа постепенно расщепилась надвое. Мужчины стали говорить о спорте (бокс, футбол), женщины – о Блейке и его режиме сна и кормления. Мелисса поймала себя на том, что подробно расписывает трудности перехода на твердую пищу, на что Стефани отозвалась с большим энтузиазмом («Я вот как делала: просто давала им кусочки всякой еды, пока готовила, какую-нибудь брокколи, морковку, что-то такое, так что они успевали пообедать, сами того не замечая». – «Ну да, я тоже начала так делать, – сказала Мелисса, – но, если я сажаю его на стульчик, он ни к чему не притрагивается, просто сидит и сосет большой палец. Я ему говорю: слушай, да ты же минуту назад это ел, что изменилось?» На что Стефани отвечала: «Да он просто проверяет границы дозволенного. Они часто так делают. Им нравится чувствовать, что они что-то контролируют. Для них все в новинку, все удивительно. И если посмотреть на мир глазами ребенка, он же и правда удивителен. Очень интересно, поместится ли эта сковородка в ту, что побольше, влезет ли эта баночка из-под песто в этот большой стаканчик из-под мороженого, насколько вода мокрая, да и вообще все что угодно!»).

Потом разговор снова слился воедино, и они стали обсуждать общие для всех темы: ипотеки с фиксированным процентом, начальные школы, домашние усовершенствования, – при этом часто говоря о себе «мы» вместо «я». В языке семейной пары местоимение «я» исчезает. Каждый обозначает себя, словно монарх, как бы подразумевая своего партнера и умаляя ценность себя самого, так что границы отдельной личности размываются. Чтобы перевести дух, Мелисса то и дело сбегала на кухню проверить готовящиеся блюда, а потом поднялась наверх уложить Блейка и проверить, как идет уменьшение. Пока все сохраняли свои прежние размеры.

– Мм, как вкусно, – восхитилась Стефани, когда они сели за ужин. – Обожаю карри.

– И я, – отозвался Майкл. – Это Мелисса готовила.

– Рис приготовил Майкл.

– Интересно, правда? – заметила Стефани. – Что-то вроде рагу или карри встречается по всему миру. Везде одно и то же: помидоры и лук с какой-то основой тушат в собственном соку. Но в то же время у всех по-разному: в России это бефстроганов, в Италии – болоньезе, в Индии – карри, в Марокко – тажин…

Она сидела рядом с Дэмиэном, а тот – напротив Мелиссы, которая сидела рядом с Майклом. Дэмиэн изо всех сил пытался абстрагироваться от голоса Стефани и не смотреть на Мелиссу в упор: он опасался, что начнет откровенно пялиться на нее и тогда все увидят, что он пялится. Почему она сегодня такая хорошенькая? Почему у него возникло это диковинное ощущение – что ему полагается быть с ней, что пары распределены неверно? Ему трудно было вести себя так, словно все происходит правильно. В своих раздумьях он потерял нить разговора и не понял, что она имела в виду, когда спросила:

– А ты как, Дэмиэн? Никогда не думал вернуться?

– Куда вернуться?

– В Лондон.

Дети сидели на ковре по другую сторону церковной арки, где у них был ужин-пикник. Эми Уайнхаус пела, как она всегда поет, – словно не сумеет вспомнить следующую строчку, хотя потом всегда вспоминала, всегда возвращалась.

– Я об этом много думаю, – сознался он. – Я бы с радостью.

– Да ну? Почему? Тут такая тяжелая жизнь, – заметила Стефани. – Сколько там раз в этом году подростки кого-нибудь резали или в кого-нибудь стреляли? Раз сорок? Джерри, не вытирай руки о футболку, возьми салфетку.

– Двадцать восемь, – уточнил Майкл.

– Двадцать восемь. Ну, этого более чем достаточно, правда?

– Во всяком случае, о стольких сообщили в полицию.

Дэмиэн сделал последний глоток вина (на обратном пути машину должен был вести он).

– Не стоит обращать особое внимание на то, что говорят в новостях, – произнес он, обращаясь к Стефани. – Они дают нереалистичную картину. От этого люди становятся параноиками. Ты смотришь слишком много новостей, дружок.

– Но проблема с местными бандами действительно есть. Это же факт, правда? Я их сама видела. – Она поведала о мужчине с камнем близ малого кругового перекрестка в Форест-Хилл и о том, как это стало для нее последней каплей. – Некоторые из этих ребят глядят на тебя так, словно убить готовы. Как будто у них не осталось никаких принципов, никаких ограничений. Я понимаю, они не виноваты, виновато окружение. Но это хоть как-то пытаются исправить? Что делать со всей этой преступностью?

Словно в ответ на ее вопрос с улицы послышался вой сирены, а потом стих вдали.

– Видите? Там, где мы живем, их редко услышишь.

– Сирены везде, – возразил Майкл. – Они могут означать самые разные вещи. И виновато не только окружение. Эти ребята должны понять, кто они, кем могут стать, как им управлять своей жизнью. Я как раз с такими работал в молодежных клубах. – Когда Майкл был радиоведущим, он иногда проводил мастер-классы в молодежных центрах Лондона. – Некоторые из них были просто плохие люди, до мозга костей, это правда. Но большинство были не такие. Они просто еще… не сформировались.

– Как раз в этот период им грозит наибольшая опасность, – вставил Дэмиэн.

– Именно так. Нельзя просто собрать их всех и бросить в тюрьму. Это бессмысленно. Нет, позвольте им найти любимое дело: в музыке, в науке, в архитектуре. Если их что-то воодушевит, вся эта бандитская жизнь перестанет казаться им привлекательной.

– Я где-то читала, что мальчики в уличных бандах имеют гомоэротические наклонности, – сообщила Мелисса.

– Хочу в банду! – закричал Джерри.

– Нет, не хочешь, – твердо сказала Стефани, но засмеялась вместе со всеми. Не переставая смеяться, она подошла к сыну, чтобы вытереть ему лицо. – Вообще я же как раз об этом и говорю. Совершенно не хочу, чтобы они росли среди всех этих неурядиц и столкновений. Может, для кого-то Лондон и центр мира, – она имела в виду Дэмиэна, – но, вы уж извините, мне как-то не кажется, что это подходящее место для того, чтобы растить детей.

Сверху донесся плач, громкий и настойчивый.

– Блейк плачет, – заметила Риа (у нее на левой руке по-прежнему была белая перчатка). – Можно нам обратно подняться?

– Я думал, ты хотела телевизор посмотреть? – сказал ей Майкл.

Мелисса уже вставала, но тут Стефани спросила у нее:

– Может, я схожу? А ты отдохни. Я его принесу.

Она ушла, и вскоре плач прекратился. Стефани вернулась с Блейком на руках; лицо у него распухло от сна, волосы над золотистой прядкой примялись к затылку. Стефани прижимала его к себе, успокаивая тихим воркованием:

– Ах ты бедняжка, уставшая милашка, бедный лучик, вы только поглядите, просто принц, все хорошо, все хорошо. – И он уже был совершенно доволен и расслабленно обмяк в ее объятиях. Когда он заметил свою мать, его ручки вдруг вскинулись в безмолвной радостной песне, тельце задергалось, вспыхнула крохотная улыбка. Мелисса взяла его.

– Хотела его обратно уложить, но он ни в какую, – пояснила Стефани. – Думаю, он замерз. Там в комнате довольно холодно.

– Да? Мне тоже иногда кажется, что там холодно.

– Ну, если тебе так кажется, то ему и подавно. Может, стоит накрывать его вторым одеялом?

– А это не опасно, когда слишком много одеял? – После той ночи, когда случилось дурное предзнаменование, Мелисса опасалась чрезмерного тепла. А теперь забеспокоилась, что тепла недостаточно. В стране материнства всегда найдется о чем поволноваться. Мелиссе казалось, что она всему учится сызнова. – Я что-то такое читала в книжке «Заклинатель младенцев»…

– Ой, заклинатель-шмаклинатель, – отмахнулась Стефани. – Не верь этим дурацким книжкам. Это твой ребенок, ты сама знаешь, что надо делать. Сейчас столько всякой литературы насчет того, как заботиться о ребенке, все так любят командовать, тебе не кажется?

– Нет. По-моему, это довольно полезно.

Иногда Мелисса заглядывала в эти книжки посреди ночи, когда Блейк безостановочно плакал. Иногда она вцеплялась в них обеими руками, отчаянно выискивая какую-нибудь чудодейственную фразу, зерно небесной мудрости, которое смогло бы усыпить Блейка. Иногда доставала эти книги перед тем, как сама ложилась спать, вместо одного из тех романов, которые пыталась одолеть заново, или какого-нибудь сборника хороших стихов. Выходит, это опасное поведение. – Я не все их читаю, – добавила она, словно защищаясь, – только вот эту и еще Джину Форд, чтобы напомнить себе…

– Джина Форд! – От вина голос Стефани делался все громче. – Эта женщина вообще понятия не имеет, что это такое – быть матерью. У нее даже детей нет! Господи, она же просто няня. Что дает ей право указывать людям, как им заботиться о собственных малышах? Мол, они должны просыпаться в семь утра, а потом засыпать в девять утра, обедать не позже половины двенадцатого, а ровно в четырнадцать двадцать четыре надо менять им подгузники? Младенца нельзя втиснуть в такое расписание, это жестоко и бессмысленно. Когда ты меняешь подгузники? Когда нужно их поменять! Когда ты его укладываешь спать? Когда…

Ее прервал стук в окно.

– Что это?

Майкл подошел посмотреть, отвел в сторону жалюзи.

– Это миссис Джексон. В такую погоду. Бог ты мой.

Миссис Джексон была их соседкой из дома номер восемь. Ей было семьдесят с чем-то, она жила одна и постепенно забывала себя – как ее зовут, где ее пальто, какой у нее номер дома. Примерно каждые два дня она бродила взад-вперед по Парадайз-роу – как правило, в шлепанцах, с растрепанными волосами, – пытаясь разъяснить всем встречным, что она не помнит, где живет, но встречные не всегда могли ее понять, поскольку на половине фразы она сбивалась и заканчивала чем-то далеким от сути дела.

– Отведу-ка я ее домой, – сказал Майкл и вышел в темноту.

Он нравился миссис Джексон своим добрым лицом и мягкими манерами. На ней было лишь домашнее платье зеленого цвета, без пальто; тощие коричневые лодыжки торчали из-под подола, как палки; их терзал ветер.

– Вам не следует выходить на улицу в такой час и в такой холод, – сказал Майкл. – Вот он, номер восемь, видите? Вот ваш дом, вот этот, с желтой дверью.

– Спасибо. – Миссис Джексон взяла его руку в свои и улыбнулась, глядя на него снизу вверх. – Спасибо, милок. Добрый ты парень. Ты так похож на сынка моего, Винсента, он в субботу приедет из Америки, он всегда привозит мне всякую одежду, кастрюли, обувь, он такой хороший мальчик…

– Кому-то надо за ней присматривать, – заметила Мелисса, когда Майкл вернулся. – Это уже в третий раз за неделю.

– Бедняжка, – сказала Стефани.

На десерт был нью-йоркский чизкейк с фисташковым мороженым.

На обратном пути Дэмиэн сидел за рулем молча; на обочине иногда появлялись лисы, и их сверкающие глаза напоминали ему о поблескивающих кисточках на топе, об изгибе шеи в том месте, где начинается линия волос, об особенной форме носа в профиль. Вернувшись домой, он ничего не написал.

* * *

В эту ночь, лежа в главной спальне, Мелисса никак не могла заснуть. Дети спали в соседней комнате. Как обычно, она напоследок заглянула к ним: проверила, дышит ли Блейк, не закрыло ли одеяло ему лицо, не уменьшилась ли Риа, – нет, не уменьшилась, а ее картонный домик был заперт на ночь. Завтра она еще с ним поиграет, и они проведут долгое семейное воскресенье в обычном стиле этого скособоченного дома: съездят к матери Мелиссы на ту сторону Темзы, поджарят птицу, будут ждать понедельника, когда Майкл снова пойдет на работу, а она останется здесь, на Парадайз-роу вместе с Блейком.

Сейчас Майкл уже спал. Дождь настроил его на романтичный лад, и чуть раньше он потянулся к ней в красном сумраке комнаты и его руки вопрошающе сомкнулись у нее на талии; но она не могла настроиться на его скрытую красоту, на этот бумеранговый свет рядом с его сердцем. Снаружи по-прежнему, потряхивая жалюзи, дул сильный ветер – особенно в левое окно, откуда всегда тянуло сквозняком. Мелисса вылезла из постели и снова попыталась его открыть, чтобы потом закрыть как следует, и мельком взглянула на темные окна напротив, входные двери, квадратные садики. Ей не хватало неба за окном, как в их старой квартире на восьмом этаже. Там звезды казались такими близкими, а до луны было рукой подать. Мелисса успела привыкнуть к соседству Млечного Пути, и вид этих домов на другой стороне улицы вызывал у нее такое чувство, словно ее обокрали.

Как она ни дергала ручку туда-сюда, окно не желало поддаваться. И у нее вдруг возникло странное чувство, словно позади нее кто-то стоит совершенно неподвижно – ночное создание, как их называла ее мать. Существа, которые бродят в ночные часы, не совсем люди, которые наблюдают за нами. Мелиссу всегда пугало, когда Элис о них говорила. Она обернулась посмотреть, но там ничего не было, только сумрак комнаты, приотворенная дверь, за ней – лестница и потолочный люк. Окно дрожало и тряслось в своей раме. Казалось, кто-то – или что-то – пытается забраться внутрь. А может, выбраться наружу.

4

Со мной твой зум-зум будет делать бум-бум

До работы Майкл предпочитал добираться на автобусе: тут он мог смотреть в окно, к тому же он где-то прочел, что даже вылизывать унитаз полезнее для здоровья, чем сидеть на креслах обычного поезда метро. А если бы он предпочел метро, то пришлось бы сначала ехать на автобусе из своего района, о котором метро забыло, до Брикстона или до станции «Элефант-энд-Касл», а там спуститься в сутолоку лестниц и туннелей; к тому же он не любил быть под землей. Чтобы размяться, он шел переулками к круговому перекрестку возле кафе «Коббс-Корнер», неся на плече сумку, а в ней – флакон санитайзера; там Майкл садился на 176-й, который вез его по задам Форест-Хилл, через Верхний Сайднем, через Далвич и Камберуэлл, к фуксиевым вспышкам района Элефант-энд-Касл, а потом к Ватерлоо, через реку, на тот берег. Поскольку остановка Майкла была одной из первых, обычно ему доставалось его излюбленное место – второе впереди по левой стороне, – и всю дорогу он смотрел в окно на узловатые городские деревья, серые скопления голубей на газонах, ранних курильщиков близ остановок, зимние пальмы возле Далвичской библиотеки, приостановленные стройки, младенцев в колясках, с озабоченными лицами указывавших куда-то рукой, африканскую забегаловку в тени фуксий, маникюрные салоны на Уолворт-роуд, балконы многоквартирных домов, напоминающие поилки для скота, расселенные многоэтажные дома квартала Эйлсбери-истейт, небрежную походку патрульных полицейских, церковные шпили среди спутниковых тарелок, сомнительные гостиницы, мужчин с телефонами, женщин в нарядах, парней в виднеющихся из-под штанов трусах и их несимпатичных городских собачек какой-нибудь новой породы, железнодорожные пути, живые изгороди, проглядывающую там и сям зелень и ручейки.

На подступах к Темзе улицы начинали расширяться в бульвары, на какие-то мгновения становясь почти парижскими – стены домов чуть более гладкие, каменная кладка чуть более импозантная, – стряхивая с себя угрюмость, шероховатость южных окраин; словно женщина с растрепанными волосами приглаживала их, ступив в воды реки, которые поблескивали, бурлили, вихрились и закручивались вместе с ветром, а женщина шла вперед, и перед ней открывалась панорама севера: Парламент, Сомерсет-Хаус с его колоннами, флагами и лепными фигурками детей по антаблементу. В центре города и грязь была другой – грязь, происходящая от денег, их крайнего недостатка или избытка; один пафосный отрезок Стрэнда немного напоминал Нью-Йорк, а ближе к последней остановке, «Тоттенхем-Корт-роуд», открывался широкий проем Трафальгарской площади, над которой парил Нельсон на фоне Национальной галереи, а множество птиц слетались к чаше холодного голубого фонтана, словно к священному источнику.

В автобусе Майклу проще было убедить себя, что он не участвует во всей этой мышиной возне. Да, он носил костюм, у него их было три (черный, темно-синий и серый), два из них он приобрел лишь недавно, когда начал работать в «Фридленд Мортон». Однако носил его кое-как, словно избегая контакта с тканью. Его подлинная сущность оставалась нетронутой, безучастной, на самом деле она носила бежевые свободные штаны; к тому же поверх костюма было надето просторное, довольно модное зимнее пальто, так что Майкл казался не таким квадратным и меньше походил на картонную коробку с ножками. В автобусе публика отличалась большим разнообразием, чем в метро, и, вместо того чтобы сидеть друг напротив друга и мрачно глядеть в сумрак за подземными окнами, все сидели лицом вперед. Каждый ехал сам по себе, никто ни за кем не наблюдал. Не все пассажиры ехали на работу. Вот женщина в желтой шляпке, с девочкой годом-двумя старше Риа: вероятно, они ехали в паспортный стол в районе Виктория, или в Музей мадам Тюссо, или в Музей детства в Бетнал-Грин (Майкл любил эту мысленную игру – представлять себе другие варианты жизни, другие варианты понедельников и вторников). Вот мужчина средних лет, на переднем ряду с другой стороны – пьяный, серо-малиновый, навалившись на поручень перед собой, мотается из стороны в сторону в такт рывкам автобуса (едет в центр занятости на Уолворт-роуд или в паб, подождет открытия у входа, а может, он ездит туда-сюда на автобусе безо всякой цели: доезжает до конечной и не понимает, где оказался, так что опять садится на автобус, и опять то же самое). А вот два подростка в школьной форме («Короче, если ты ему наваляешь, я тебе дам десятку. Реально десять фунтов!»), которые едут не в школу. Майкл отлично знал, как выглядят ребята, когда направляются не в школу. Он сам в их возрасте много раз так делал, и тогда мог отправиться всего в три места: в парк, в торговый центр или в гости к одному из друзей – при этом изо всех сил стараясь замаскировать свой страх шумным поведением и дурацкой развязной походкой. Теперь они, чужие друг другу люди, ехали по улице Денмарк-Хилл, мимо больницы, где родился Блейк, мимо обветшавшей пятидесятнической церкви в ряду домов с магазинами на первом этаже. Майкл делал вид, будто и он тоже едет куда-то еще, в какое-то неожиданное место, где от него не требуется так много. Ему не очень-то нравилось работать специалистом по корпоративной ответственности в управляющей компании «Фридленд Мортон». В глубине души он чувствовал родство с этим старым малиновым пьянчугой. Майкл всегда относил себя к людям, которые либо умирают в молодости, либо становятся бродягами, рыдающими на парковой скамейке. Когда-то он был уверен, что не доживет до тридцати, и теперь, в тридцать семь, он был немного озадачен и всегда помнил о возможной альтернативе. Он чувствовал: если бы когда-нибудь, по какой бы то ни было причине, его освободили или отобрали у него его тяжкие и прекрасные обязанности, он бы с легкостью пошел на дно, чтобы честно воссоединиться со своим более потрепанным «я», – подобно воздушному шару с погасшей горелкой.

В пути Майкл слушал музыку на айподе. В списке «Любимые треки» значилось несколько исполнителей, в том числе Шагги Отис, Нас, Долли Партон и Джилл Скотт, но «любимым альбомом» по числу прослушиваний стал у него дебют Джона Ледженда Get Lifted 2004 года, и это было путешествие совсем иного рода. Оно начиналось коротким фортепианным водопадом, под аккомпанемент которого Джон приглашал пойти с ним вместе, чтобы увидеть кое-что новенькое, а затем волнами поднималась череда теплых мелодий, прослоенных госпелом, в интерпретации Майкла означавших одиссею мужчины, который постепенно превращается из ловеласа, любителя тусить в клубах и собирать телефонные номера, жадного до удовольствий изменника в ответственного, зрелого и преданного спутника жизни. Это был медленный и трудный путь, усеянный конфликтами и искушениями. Он любил свою подружку, но любил и свою свободу, и неужели подружка не понимает (пел он в «She Don’t Have to Know»[4]): хоть он и спит со всеми подряд, это вовсе не значит, что он ее не любит? Хоть он однажды слинял в Вашингтон, чтобы у всех на глазах подержаться за руки с другой женщиной, надев темные очки, чтобы его не узнали, – это не значит, что его подружка для него не та единственная? Нет, она не понимала, но штука была в том, что его подружка, та единственная, – не какая-то там обычная девушка. Она была особенная, крышесносная, «просто запредельная!». Снуп Догг порицал его за это в следующей песне – «I Can Change»[5]. Он говорил: «Когда находишь такую девушку, чувак, ты должен изменить себя, ведь такие попадаются нечасто, а когда попадаются, ты должен просечь, что пора меняться». Этот момент влек за собой грандиозное и окончательное разрушение беспутного собирателя женских телефонов: путь по мосту справедливости на другой берег, к тому, кем ты мог быть, к твоему лучшему «я», к тому, кто заслуживает эту девушку. Джон не хотел этого делать. Ох, это было тяжело, ведь он любил этих женщин, всех, всех теплых и обольстительных женщин в мире. Но все-таки он это сделал. Он провел в муках неопределенности одну песню, которая называлась «Ordinary People»[6], в ней его любовь была несомненна, но то и дело наталкивалась на всякие сложности, и каждый день вспыхивали ссоры, и никто не понимал, куда двигаться. Было два варианта: остаться с тобой (песня «Stay With You») или нет. Он остался. И в некоей точке за этим распутьем он достиг – они достигли – восхитительного плато. Они вышли в дикий и безмятежный воздух седьмого неба, и сказочно занимались любовью, и так глубоко понимали друг друга, и шли дальше, вперед, вместе, так высоко (песня «So High»), в будущее, которое повторит жизни их родителей – тех, которые не развелись. Когда на улице было холодно, они становились убежищем друг для друга (песня «Refuge»), сладостным омыванием души, солнечной тропой. Он проникся семейными ценностями и затосковал по той простой поре, когда семья была средоточием всего. Вот что действительно важно: проводить время с любимыми и продолжать любить их. Он вырос. Он достиг другой стороны. Он потерялся, но теперь нашелся, и на протяжении всего пути – фортепиано, отдаленное порхание струн, щелканье пальцами, вихри медных тарелок, голос Джона, насыщенный, как осеннее золото. Он закончил на высокой ноте песней «Live It Up»[7]: уверенные колыхания басов, эйфория скрипок, финальное торжество любви и жизни во всей ее борьбе, сложности, полноте. Это был один из лучших соул-альбомов в истории.

На тринадцатом году жизни с Мелиссой Майкл не очень понимал, в какой точке этого сюжета находится он сам. Он был бы рад сказать, что он «так высоко» или в чуть менее воодушевляющем «убежище», но это была бы неправда, хотя иногда случались такие мимолетные мгновения, особенно в духе «убежища»: к примеру, по вечерам, когда дети уже спали и Мелисса хлопотала на кухне или сидела в интернете, устроившись за обеденным столом, и в доме царило чувство покоя, теплоты, защищенности. Майкл давно миновал муки центральной песни и принял решение «остаться», но временами казалось, что он соскальзывает назад, невольно задумываясь, не мог ли он стать счастливее с кем-то другим или вообще сам по себе – снова стать холостяком, поселиться в однокомнатной квартире в Кэтфорде, поблизости от детей, чтобы в выходные водить их в игровой центр, или в Бродвейский театр, или к его матери. Может, ему следует стать одним из этих мужчин, отцом на расстоянии. Возможно, он так никогда и не уничтожил в себе окончательно собирателя женских телефонов и по-прежнему пребывал где-то в окрестностях «She Don’t Have to Know». Потому что, откровенно говоря, сейчас казалось, что они с Мелиссой не более чем соседи. В не таком уж отдаленном прошлом, когда он возвращался домой, она шла в его объятия и прижималась к нему, улыбаясь этой своей великолепной, сногсшибательной улыбкой, и они тут же принимались восторженно разговаривать – о том, что произошло за день или с кем они виделись, что прочли, какую прелестную фразочку сказала Риа, куда они поедут отдыхать. Их разговоры были как река, непрестанный поток, опьяненный собственным движением. Реке не было дела до их временной физической разлуки, она продолжала течь у них в головах, так что воссоединение всего лишь делало ее полноводнее. Но теперь было не так. Теперь, когда он возвращался с работы в своем костюме, Мелисса стояла у раковины на кухне, не поднимая глаз. Никакой улыбки, никаких объятий. Она больше не ставила поцелуйчики в конце своих эсэмэсок и писем. Теперь было только: «Можешь заскочить в супермркт? Кур. бедра, консервы, салфетки, молоко», или «Купи туал. бумагу, пжлст», или: «Сможешь быть дома к 18:30, чтобы мне успеть на зумбу?» Майкл поднимался наверх, чтобы переодеться в тренировочный костюм, и на полу рядом с корзиной для грязного белья видел три пластиковых пакета с одеждой, в которой он стригся: Мелисса безмолвно, с нарастающим раздражением, ожидала, когда он ее постирает сам. А потом, когда дети уже были в постели, Майкл и Мелисса обычно удалялись в свои обособленные царства: он – на диван перед телевизором, она – в спальню с книгой. Они жили в двух разных домах в пределах одного небольшого дома. «Отношения могут стареть, – пел Джон, пока 176-й приближался к реке, – и со временем охладеть».

Романтическая одиссея Майкла, хоть и не такая беспардонная, в целом походила на одиссею Джона – этого мистера Ледженда, который на обложке диска шел к алтарю в костюме, скроенном получше, чем костюм Майкла. Подобно ему (или тому образу, который Джон Ледженд создал в своей музыке), Майкл тоже познал немало женщин, прежде чем остепенился. В любви он был робким и пытливым, и за это нравился женщинам: сокурснице-политологу из ШВА[8], модели из Гондураса, девушке из супермаркета. Но никому из них он не отдавал себя целиком, когда с ними спал, а только на определенный процент, доходивший до ста лишь в случае, когда имелись известные гарантии и уверенность в том, что он не подцепит половую инфекцию. Майкл берег себя для чего-то, для кого-то, кого он не представлял четко, только знал, что это будет кто-то мягче, чище, возвышеннее. Его страсть отличалась деспотизмом. Он был создан для великой любви. И в поисках этой великой любви он, как и Джон в песне «Used To Love U»[9], оказался в отношениях, которые не удовлетворяли его, он разлюбил ее – и, более того, даже стал задаваться вопросом, любил ли он ее вообще когда-нибудь.

Ее звали Джиллиан, и она обожала его с каким-то жаром отчаяния, в котором он задыхался. Она училась на педиатра и играла на флейте. У нее были мягкие, пухлые губы флейтистки. Она была талантлива, она переживала за окружающий мир и хотела сделать его лучше, она выпускала изо рта парящих серебряных птиц. Но она слишком сильно хотела его – больше, чем что-либо еще, доступное ей. В свой двадцать второй день рождения (Майклу тогда было двадцать три), сидя с ним за столиком в карри-хаусе на Брик-Лейн, она сделала ему предложение. Она была немного пьяна, но говорила всерьез, и Майкл ответил: может быть, возможно, когда-нибудь – хотя вовсе так не думал, он просто не хотел ее обижать, потому что ей в жизни и так пришлось пережить немало страданий. На каждом шагу ей встречались мужчины, которые хотели ей навредить. Ее приемный отец тайком гладил ее по ночам. Ее домогался тренер по легкой атлетике, когда ей было двенадцать. Еще был какой-то мужчина в кухонной кладовке (из-за этого она не любила кладовки, особенно если у них закрыта дверь: у нее была привычка держать их отворенными): он пришел починить водонагреватель, но обнаружил ее, маленькую, в зеленых летних шортах, и сначала неподобающим образом потрогал ее в кладовке, пока никто не видел, а уж потом починил нагреватель. Даже удивительно, говорила она Майклу, как много в мире мужчин, которые хотят воспользоваться девушкой на минутку, чтобы утолить какой-то жуткий и быстро проходящий позыв. Просто невероятно много.

У Джиллиан была тяжеловатая, приседающая походка, словно она все время спускалась в невидимый подвал. Она казалась легкой, лишь когда играла на флейте. Она часто плакала. Когда они с Майклом были на людях, она всегда хотела идти с ним под руку или взявшись за руки – показывая, что на эту женщину уже заявили права, что она под защитой. Она с удовольствием готовила для него. Ей нравились традиционные женские роли, и она не восставала против предполагаемых ограничений, против этой могучей патриархальной тени. Рядом с Майклом Джиллиан отпускала себя, погружалась в теплоту его счастливой семьи – единственной счастливой семьи в ее жизни, – в это странное собрание веселых людей, в любвеобильные ароматы, исходящие из кухни его матери, в атмосферу тихого загородного дома. Она проводила с ним три ночи в неделю, четыре, пять, она любила его рано утром, пока его родители спали в комнате по ту сторону коридора, обхватывала его ртом, ничего не прося взамен, – только чтобы он лежал под ней, часто дыша и придерживая ее затылок ладонью, словно защищая. Сейчас Майкл думал о ней, слушая припев из «Used To Love U», хотя она не была похожа на девушку, о которой пел Джон, – такую, которой всего мало, которая очень высокого мнения о себе. Джиллиан вообще ничего не думала о себе, и в этом наиболее ярко проявлялась ее проблема. Она считала, что ей повезло, раз такой человек, как Майкл, приличный и добрый, принял ее, – и, едва заполучив его, она угнездилась в его жизни, точно маленький боязливый зверек. Отец Майкла души в ней не чаял. Она как раз соответствовала его ожиданиям: девочка, которая будет любить его младшего сына серьезно и щедро, девочка с благоразумными профессиональными планами. Со временем он стал относиться к ней как к дочери (однажды, когда они ездили за покупками в Вуд-Грин, он представил ее кому-то как свою невестку).

И все это усложняло ситуацию. Через два года их романа Майкл пришел к выводу, что не любит Джиллиан и никогда не полюбит. На двоих у них было слишком мало того, с чем два человека могут шагнуть в пропасть, веря, что вместе воспарят. Он очень старался. Старался навсегда утвердить свое сознание в том мгновении, когда, занимаясь с ним любовью, она выводила его в открытое море и он восхищался ее силой; или в каком-нибудь мгновении их первых месяцев, когда она была для него совсем новой, – еще не развернутый подарок, сулящий неведомые возможности. Но долго продержаться не получалось. Он снова соскальзывал в ощущение, будто ему хочется отдалиться от нее, будто она подминает под себя его жизнь, мешает ему ясно видеть и мыслить, мешает быть. Он начал недолюбливать определенные выражения ее лица; бездумное, безмятежное спокойствие, когда они вместе ехали в поезде; ее сосредоточенную, отрешенную и почти неряшливую манеру есть; ее привычку теребить кончики косичек. В клубах и барах Майкл начал поглядывать на других девушек. Ему не хватало смелости порвать с ней, так что (подобно Джону в «She Don’t Have to Know») он заводил мимолетные связи, в небольших количествах, и его грызло чувство вины. Он отыскивал всевозможные предлоги, чтобы не находиться возле нее. В конце концов она стала что-то подозревать, и лишь тогда, на излете ссоры, он сказал ей, что хочет все это прекратить. Реакция была ровно такой, как он и боялся: слезы, мольбы. Но потом Джиллиан утихла. Она сидела на краю кровати, опустив глаза – глядя вниз, в свой подвал. Спустя некоторое время она торопливо напихала что-то из своих вещей в сумку и ушла, вежливо попрощавшись с его родителями, но не обняв их, как обычно. Через восемь месяцев она позвонила и попросила его вернуться, но к тому времени он уже встретил Мелиссу.

Когда находишь такую девушку, чувак, ты должен изменить себя, говорил Снуп. Мелисса-русалка. Мелисса, с ее отстраненным взглядом и сияющей кожей. Мелисса легкой поступью идет по лондонской улице в бежевых штанах, кроссовках и браслетах, а Майкл следует за ней со своим другом Перри («Смотри, какая она спортивная, она офигенно спортивная»). Она была мягче, чище, выше. Она была просто запредельная. Она любила плавать – именно из-за этого сияла ее кожа. Если Мелисса слишком долго не плавала, она чувствовала, что пересыхает, словно морское животное, выброшенное на берег, и ее настроение ухудшалось. Он познакомился с ней на Ямайке, на карнавале в городе Монтего-Бей (оба делали репортажи – Мелисса для журнала, Майкл для радио); они были на пляже – Майкл, Перри и еще несколько журналистов, – болтали, играли в волейбол, и она отделилась от их компании и вошла в воду. На ней был старомодный купальный костюм черного цвета с диагональной белой полосой посередине, закрывающий верхнюю часть бедер. Майкл смотрел. Смотрел, как ее роскошное тело вступает в волны, как вода тянется к ней, одинокой, бесстрашной. Она поплыла прочь от берега. Ее смуглое тело изгибалось в синеве, русалочий поток, вращающийся новый мир. Она уплывала все дальше и дальше, а он смотрел, как волны поднимаются и опадают, катятся к берегу и соскальзывают назад. Он видел, как ее крепкие смуглые руки бьют по воде в кроле. Видел край моря, где оно закруглялось вместе с Землей, так что дальше уже ничего не было видно, видел скалы и остров. Майкл не отрывал взгляда от взмахов этих смуглых рук, но это становилось все труднее и труднее: ее захватывала ширь моря. А потом он потерял ее из виду. Она исчезла. Повернула за край океана. А может, соскользнула в глубину, может, ее что-то затянуло вниз. Он запаниковал. Его сердце забилось быстрее: вот только что она была здесь, эта сверкающая новенькая вещица, о которой он хотел узнать побольше, – а теперь ее нет. Майкл не мог проплыть и метра, но им овладел какой-то порыв, и он двинулся вперед. Закатал джинсы и, длинноногий, вошел в море. Он понятия не имел, что намеревается предпринять, и, когда забрался так далеко, как только мог, не отрываясь от дна, остановился и стал ждать, пытаясь заглянуть как можно дальше за край. Но ее не было видно. Через некоторое время он, промокший, вернулся назад и тупо стоял на берегу в мокрых джинсах, желая ее спасти, страстно мечтая стать ее героем, уже чувствуя (как часто будет чувствовать впоследствии), что недостоин ее. Потом он стал злиться на нее – как она могла просто взять и уйти, встревожить кого-то и вести себя так, словно ее не существует, словно его тоже не существует?

Она вернулась через двадцать минут, смеясь и с трудом переводя дыхание. Вся его злость улетучилась, когда она направилась к нему – ее сила, ее бедра, ее лицо, ее счастье, вот это море, сказала она, вот это заплыв, и он тоже смеялся: «Я думал, ты утонула». Это была она. Та Самая, Единственная. Он хотел ее. Хотел, чтобы с ним ее «зум-зум сделал бум-бум». Она ему так нравилась, что в этом даже, казалось, крылась некая опасность. Он сказал Перри: «Однажды она мне разобьет сердце. Я точно знаю».

Ладони у нее были маленькие, как и ступни. Она носила серебряные кольца с нефритом и янтарем. Она была как куколка – почти бесполая. Профиль у нее был мечтательный. Он часто ее рассматривал. Она любила приключения. Ей хотелось поехать в Аргентину. Она слышала, что на самом севере Аргентины есть горный хребет красного цвета, особенно живописный на закате. Ей хотелось поехать в Севилью и на юго-восточный берег Корфу. Ей хотелось поехать в Мексику и посетить дом Фриды Кало, подняться в перуанские Анды, жить где-нибудь вдали от Англии, существовать не там, где началась ее жизнь; ей хотелось проглотить весь мир. Она ни в чем не походила на Джиллиан – сосредоточенная на себе, самоуверенная, дерзкая. Она говорила, что ее никто никогда не сможет ограничить, что она никогда не будет находиться там, где почувствует себя стесненной. Майкла переполняли вопросы – куда больше, чем с какой-либо из прежних женщин, и ей это нравилось, нравилось, как внимательно он слушает ее. Он хотел знать все уголки и коридорчики ее сознания. Разворачиванию ее оберток не было конца. Чем больше он открывал, тем больше оставалось неизведанным. Она относилась к будущему мистически: казалось, она верит, что направляется не туда, куда стремятся все остальные, что ее жизнь сложится совершенно по-другому, что в каждое мгновение она словно бы сберегает себя, тайно обогащает себя, как Майкл Джексон в его стеклянном гробу, – держась поодаль от людей, чтобы не отвлекаться. Эти отстраненные глаза, всегда такие загадочные. «О чем ты думаешь? – спросил он у нее вечером на пляже. – Вот прямо сейчас, в эту минуту?» Он пытался поймать ее стоп-кадром. Но она ускользала. Она говорила «Я всматриваюсь в свои мысли» вместо того, чтобы сказать «Я думаю». Она выражалась с буквалистской цветистостью. Позже она будет посвящать ему стихи. Из Рима она писала: «Мой рот тоскует по твоему лону-подбородку» (имея в виду его эспаньолку).

За знакомством в Монтего-Бей последовали три месяца телефонных разговоров, во время которых они обсуждали свое прошлое и будущее, два дома Эдгара По, драматизм в песнях Мэри Джей Блайдж, глубину Кассандры Уилсон, партию «Национальный фронт», полицейских, Маргарет Тэтчер и ее политику, вулканы, родные страны их матерей и их собственные поездки в эти страны, размывание границ между ритм-энд-блюзом и поп-музыкой. Майклу часто удавалось ее рассмешить. Точно, раньше она очень много смеялась. Смеялась так, что из ее гортани раздавались какие-то клейкие звуки; ей было очень неловко (говорила она), потому что она тогда работала в маленьком офисе и всем было ее слышно. Во время этих разговоров все прочее исчезало, Майкл с Мелиссой были полностью поглощены голосами друг друга, медленно плавились во взаимном огне, но ему потребовалось три месяца, чтобы лечь с ней в постель. Она снимала в модном Кенсал-Райз комнату с раковиной в углу и позволяла ему переночевать после вечеринки или свидания, но он всегда спал на полу. В первый раз они поцеловались лишь после того, как он попросил у нее разрешения, он не мог найти другого способа, он стал робким – оттого, что она ему так нравилась, и от этого чувства, что она разобьет ему сердце. Они стояли возле раковины, поужинав спагетти с веганским фаршем (еще она ела тыквенные семечки, мюсли и другой птичий корм). Она была в розово-голубой дашики с очень откровенными прорезями рукавов, и он весь вечер пялился и старался не пялиться на ее смуглоту, на ее невысокие сладостные холмики, а теперь вечер кончился, и ему пора было уходить, потому что к ней должна была прийти ее подруга Хейзел, а он так и не поцеловал ее. Так что он честно сказал об этом и попросил разрешения, как мальчик, и она ответила «да», как девочка. Он наклонился к ней. Их губы сошлись, и мягкость, теплота стала нежданным вихрем, взрывом; этот поцелуй не требовал усилий, он существовал сам по себе, полностью сформированный, экстатичный по своей природе и при этом беспечный, он обладал собственной психологией и характером, он мог бы носить имя Франклин, или Дездемона, или Анджелина; и Майкл так увлекся, что подхватил ее, донес до кровати и усадил над собой, где ей и полагалось быть, и запустил руки ей под платье, и наконец прикоснулся, – и тут их прервал стук в дверь: явилась Хейзел. Сама эта помеха, оборвавшая момент, сделала его еще значительнее.

А потом долгими марихуанными ночами она впускала его в себя. Она была стеснительной. Она была небрежно-невинной. Даже когда все случилось, она, переодеваясь, пряталась за дверцей шкафа, но при этом беспечно расхаживала без лифчика в своих струящихся африканских платьях, посвящая его в тайны своих маленьких грудей, плавного изгиба спины. К тому времени, когда она переехала в ту самую квартиру на восьмом этаже, у них сложились более или менее прочные отношения, и вскоре он поселился там же, хотя она по-прежнему обращалась с ним так, словно он – какая-то необязательная вещица, которую она когда-нибудь может забыть в поезде. Однажды он спросил у нее – когда уже был влюблен так сильно, что это казалось нездоровым: «Что у нас с тобой? Кто мы друг другу?» Он чувствовал себя так, словно тонет. Она ответила своим заразительно-благоразумным, ничего не обещающим тоном: «Разве обязательно это как-то называть?» Она всегда держалась на некотором отдалении, чуть скрытно. Не то чтобы она была бесстрастной: во всяком случае, тогда. Они постоянно занимались любовью – импульсивно и восторженно. Они кричали. Из-за этого сосед снизу стучал по трубе центрального отопления. Они вставали с постели в середине дня, когда с балкона лучился свет, и отправлялись на кухню делать тосты, а на кухне просто сидели и смотрели на седьмое небо за ограждением, и говорили, говорили не умолкая, а потом все начиналось снова – с затяжного прикосновения к талии, со сравнения их таких разных ладоней, с пересечения взглядов, с чего-нибудь, что смешило ее, и они возвращались в спальню или в гостиную, где из окон открывался вид на город до самой Темзы, а потом ночь сепиевыми тонами ложилась на их тела. Каждый воскресный вечер она пропаривала лицо над масляной ванночкой. Особенно четко ему запомнился один такой вечер: он голышом стоял в дверях, глядя, как она покачивается под своим банным полотенцем в такт Трейси Чепмен, или Элу Грину, или еще какому-нибудь паровому голосу, в синей атласной комбинации, и в конце концов она подняла голову, увидела его и улыбнулась ему своей роскошной улыбкой, внушавшей ему такое счастье, такую наполненность жизнью, словно Мелисса вливала в него чистый солнечный свет. Их многоэтажка стала небесным дворцом. По ночам она сияла огнями, как малая Эйфелева башня. Мелисса говорила, что с ним она может «просто быть», что ей не нужно притворяться, что-то изображать; и он чувствовал то же самое, поскольку их объединяло глубокое беспокойство по поводу окружающего мира – отчасти из-за его повседневной жестокости, отчасти из-за их общей отъединенности от него, свойственной детям иммигрантов: как бы они ни старались стать тут своими, их все-таки не принимали полностью, никогда не видели по-настоящему. «Я нашла тебя, – говорила она ему. – Мой милый смуглый человек, как я рада, что нашла тебя». Они согревали друг друга. Они горели друг для друга. Они «просто были» и в те времена не раз заговаривали о свадьбе, он просил ее когда-нибудь стать его царицей, а она отвечала: конечно, стану, ведь это же ты, – словно это не имело вообще никакого значения, словно она разговаривала во сне; это казалось неизбежным, словно станция, до которой они доедут на поезде. В своем дворце на восьмом этаже они прошли через «Ordinary People», «Stay With You», «Let’s Get Lifted Again», «So High» и «Refuge». Если они ссорились, то потом всегда возвращались в приятное место, они продолжали трудиться над отношениями, они шли дальше, всегда возвращаясь обратно: пламя еще высоко, такое найти нелегко. 176-й автобус одолевал Стрэнд, и Джон пел на репите:

Oh I will stay with you

Through the ups and the downs

Oh I will stay with you

When no one else is around

And when the dark clouds arrive

I will stay by your side

I know we’ll be alright

I will stay with you[10].

Даже после одиннадцати совместных лет Мелисса исполнила для него «Stickwitu», песню группы Pussycat Dolls о том, что никто не мог бы любить ее крепче, никто не мог бы поднять ее выше, что она должна всегда держаться с ним. И сейчас, скользя в танцевальной гавани своего айпода, Майкл вспомнил один день – в Финсбери-парке, после собеседования, в их первые безмятежные годы. Стоял жуткий холод, он был в своем огромном черном пуховике. Во время собеседования он мог думать лишь о ней, своей царице, о том, как он вернется к ней домой, во дворец, что она будет поджидать его там и что имеет значение лишь это, ему не нужно ничего больше. Его не волновала работа. Его не волновали деньги. Он просто хотел, чтобы она была рядом, чтобы она дополняла и завершала его. Рядом со станцией «Финсбери-парк» есть круговой перекресток. В спускавшихся сумерках, сквозь плотный вечерний поток машин он рванул через дорогу, обгоняя других пешеходов, двигаясь гигантскими упоенными шагами, – но застрял на зеленом травянистом островке. Со всех сторон его обтекали автомобили. Она была на нем, в нем, повсюду вокруг него, она была – эти сумерки, сереющий свет, зелень, у него кружилась от нее голова, он вращался в ее вселенной. Он достал телефон и засмеялся, услышав ее голос в трубке.

– Как все прошло? – спросила она.

– Не знаю. Мне все равно.

– Когда домой?

– Уже в пути, – ответил он.

И потом закричал:

– Мелисса, я тебя люблю. Я тебя люблю!

* * *

Ну хорошо, но как же от такого доходишь до вот такого? Как от «Мой рот тоскует по твоему лону-подбородку» доходишь до «Купи туал. бумагу, пжлст», без поцелуйчика? Что сталось с Анджелиной, с Дездемоной? Как вся эта любовь может просто исчезнуть? Майкл не сомневался, что до сих пор любит Мелиссу. Его страсть к ней ничуть не угасла. Он мог затвердеть, просто глядя, как с ее пальцев соскальзывают кольца, как луч света играет на ее ключице, как она снимает носок. Она была в его сердце во все моменты и перипетии дня. Но любит ли она его до сих пор? Майкл в этом сомневался. Узнает ли она себя сейчас в песне «Stickwitu»? Глядя на него, будет ли она плавиться, как раньше, по ее словам, плавилась? Да разве это возможно, если она порой так на него смотрит, – совсем по-новому, холодно, словно хочет, чтобы он исчез?

Он знал, что разочаровывает ее: своей неинтересной работой, своей недостаточной жаждой приключений. Он с готовностью принимал сушу, а она стремилась в море. Для него приключения происходили внутри, в душе и в сердце, а для нее были чем-то внешним, вроде вулканов. Он преграждал путь к вулканам. Он стал ее плотиной, ее Джиллиан. Порой Майкл действительно не понимал, что его держит в этих отношениях, порой он задавался вопросом: возможно, он совершил полный круг и вернулся к «Used to Love U» и Мелисса теперь стала другой женщиной, такой, как в песне Джона, – высокомерной, требовательной, нетерпимой. Возможно, та, другая Мелисса ушла насовсем, и ему надо просто смириться с этим. Но он не мог. Он продолжал верить, что где-то еще горит огонь, а она, как и раньше, находится там, поджидая его. Автобус медленно продвигался по Стрэнду, мимо вокзала Чаринг-Кросс, мимо церкви Святого Мартина, куда Майкл водил Риа делать карандашные оттиски с латунных мемориальных табличек, – воспоминание об этом наполнило его глаза влагой (теплота маленькой ручки в его ладони, ее подпрыгивающая походка), и слова песни «Used to Love U» отдавались у него в голове: ложь этой жизни и усталость, нежелание длить такую жизнь. С какой-то новой злостью он почувствовал, что Мелисса и в самом деле теперь стала такой: недоброй, приземленной, мечтающей о Шоне Комбсе или о Джее-Зи, – что да, они и в самом деле проделали полный круг, и теперь он просто должен попытаться ее разлюбить. Так просто. Так просто – и при этом так трудно. Подъезжая к Трафальгарской площади в отступающем утреннем тумане, в людском водовороте, среди торопливых шагов, среди птиц, спускавшихся к ледяной чаше фонтана, он снова погрузился в воспоминание о круговом перекрестке близ Финсбери-парка: как весь мир вертелся вокруг него, а она была зеленой вселенной, совершенство и радость, и как грустно, что даже такие вещи исчезают.

Когда он вышел из автобуса и спустился по узкой грязной лесенке, не касаясь поручней, несмотря на перчатки, его охватило желание остановиться посреди Трафальгарской площади и снова сказать ей, что он любит ее, напомнить ей об этом. Но он не стал. Он двинулся по Уиткомб-стрит. Мимо прошла молодая женщина, поглядывая на него (на нем часто задерживали взгляд). Он повернул налево, к своей конторе, и отключил музыку. Было очень важно держать по отдельности эти две энергии, музыку и работу, чтобы музыка сохраняла свою силу, не подвергалась воздействию слишком ярких потолочных панелей, мертвых серенад ксерокса. Теперь Ледженд ушел, и Майкл напустил на себя официальный вид. Он прошел через сияние вращающихся дверей. Он двинулся через мраморный, уставленный растениями вестибюль к круглому островку в центре – другому зеленому кружку, где три энергичные секретарши бесстрастно, но любезно говорили что-то в свои микрофончики, прикрепленные к наушникам, – внятно, четко, безупречно произнося стандартное приветствие: «Доброе утро. Компания «Фридленд Мортон». Чем я могу вам помочь?» Майкл прошел мимо, украдкой бросив взгляд на девушку справа с длинными, густыми черными волосами и невероятно прекрасными глазами; о господи, эти глаза, таинственные и какие-то скорбные, карамельного, почти золотистого цвета, очерченные резкими дугами бровей. Он не знал, как ее зовут. Иногда они случайно встречались по пути в офис или из офиса – и всегда старались не смотреть прямо друг на друга, потому что между ними явно существовало притяжение; в какой-то момент не здороваться уже казалось грубым, а как только они начали здороваться, электрический разряд между ними стал слишком очевидным, и иногда она заливалась легким румянцем (смугловато-оливковая кожа легко краснела), так что теперь они зашли в тупик и иногда здоровались, а иногда – нет.

Сегодня Майкл поздоровался. И даже случайно легонько махнул рукой. Она неуверенно помахала в ответ. Смущенные, они улыбнулись друг другу.

5

Тем временем

– Доброе утро, детки! Доброе утро, мамочки! Я так рада всех вас видеть! Надеюсь, вы готовы повеселиться! Меня зовут Чуньсун Ли, и я – ваш инструктор клуба «Веселый малыш»!

Чуньсун Ли сидела по-турецки во главе прямоугольника женщин и младенцев, разместившихся на ярких ковриках под высокими потолками Центра христианского богослужения в Нанхеде; она широко раскинула руки, улыбнулась столь же широко и воодушевленно – и подалась вперед, как бы стремясь охватить всех и каждого. Мелисса сидела слева от нее, четвертой в ряду женщин; на ней была блузка Prada, доставшаяся ей бесплатно на фотосессии для журнала Open, и теперь Мелисса казалась себе чересчур нарядной. Блейк сидел перед ней, не обращая никакого внимания на Чуньсун и вглядываясь в путаный калейдоскоп своих младенческих впечатлений. Сразу справа от Чуньсун сидела худенькая чернокожая женщина, ее протеже, с лицом, отмеченным скукой и усилиями изобразить энтузиазм. Мелисса улыбнулась ей, из смутного, старомодного чувства товарищества, но женщина не ответила тем же. Было половина десятого утра, и все присутствующие сидели с босыми ногами.

– А сейчас, – сказала Чуньсун, беря в руки пачку карточек, – для тех, кто пришел сюда впервые… – Она с улыбкой кивнула Мелиссе и женщине напротив нее, чей ребенок был одет в джинсовое платьице-комбинезончик, но в остальном казался совершенно бесполым. – Мы начинаем каждое занятие с разных развлечений, веселых песенок, специальных жестов! Если вы еще не разобрались в жестах – не беда, их очень легко запомнить. Просто подпевайте нам. Попробуйте! Хорошо?! Хорошо, детки? Все готовы?

Протеже нажала кнопку на CD-плеере. Комнату заполнила тихая, мерцающая музыка, и Чуньсун принялась покачиваться. Одной рукой она поочередно поднимала карточки с изображением природных объектов – солнца, облачка, цветка, – а другой демонстрировала группе соответствующий жест. К примеру, солнце обозначалось так: из большого и указательного пальца делался кружок, а остальные пальцы растопыривались в виде лучей. Подбадривая своих младенцев, уже освоивших жестовую грамоту (что впоследствии поможет при поступлении в спецшколу), регулярные участницы тоже раскачивались и напевали, держа своих детей за ручки и помогая им складывать жесты:

Светит ярко солнышко,

Облачка бегут,

Птички на деревьях

Весело поют.

Мелисса неохотно присоединилась и принялась слабо покачиваться и подпевать, показывая Блейку нужные жесты и стараясь ободряюще смотреть ему в глаза, как остальные матери. Она чувствовала себя очень глупо, но твердила себе, что это продлится всего час и что она делает это ради него. Проведя пять месяцев вне сообщества родителей с младенцами – ни групповых занятий, ни кафе для кормления грудью, – она решила, что пора показать Блейку место, где бывают другие маленькие существа. Это было ее пробное занятие, которое (как объяснила Чуньсун Ли в трех эсэмэсках и одном длинном письме) будет бесплатным, если по его окончании Мелисса запишется на десять – десять сеансов по цене девяти, – а если они придут в понедельник, сегодня, то им с Блейком повезет поучаствовать в приключении на пиратском корабле!

Пиратский корабль – крупный объект из яркой пластмассы – стоял посреди прямоугольника собравшихся на сияющем голубом листе алюминия, призванном изобразить море. Экипаж состоял из четырех игрушечных медвежат в пиратских шляпах, на палубе высилась красная мачта с большим оранжевым парусом. За пределами прямоугольника, на просторах зала, маленьких людей ожидало еще одно сияющее море – высококачественных игрушек. Там были разноцветные счеты и искрящиеся ракеты, кубики, погремушки, звуковые коврики, над которыми на войлочных дугах болтались шерстяные зверюшки. Там был сухой бассейн с шариками, пестрая палатка, многообразные мигающие ходунки и россыпь трескучих тканевых книг. В высокие окна падал белый солнечный свет, намекая на далекий внешний мир, делая цвета еще ярче, еще приторнее.

– До чего весело! – воскликнула Чуньсун Ли. – А теперь мы будем знакомиться с очень интересными звуками и фактурами, а потом отправимся в плавание на нашем чудесном пиратском корабле!

Из разукрашенного ящика протеже раздала куски папиросной бумаги, ленты, маракасы, помпоны, и, когда всех в должной мере оделили (младенцы уже вовсю трясли маракасами, наполняя воздух шипением), Чуньсун прокричала:

– А теперь, мамочки и детки, мы еще послушаем замечательную музыку и будем трясти нашими инструментами в такт! Получится? Мамочки, помогайте своим деткам, если понадобится! Идет?!

Снова зазвучала музыка – бодрый акустический фолк, и младенцы, некоторые явно ошеломленные, стали судорожно хватать ленты и бумагу, с шумом комкать их, совать в рот, даже иногда кататься по всему этому – в моменты материнского недосмотра. У Блейка был обычный для него изумленный вид, однако сейчас к нему примешивался глубокий интерес и самозабвение: он то крутил в руках маракасы, то мял папиросную бумагу. Мелисса приходила к выводу, что не стоит записываться на десять занятий по цене девяти, но радость Блейка заставляла ее вновь и вновь возвращаться к горько-сладкой идее самопожертвования. Когда тряска завершилась, младенцев пригласили взойти на борт корабля. Там хватало места только для одного или двоих, но ребенок в джинсовом платье-комбинезоне пожелал стать постоянным капитаном. Мать уговаривала его уступить – робким, напряженным тоном («Ты должна уступить кораблик другим, Изабелла»), однако двух младенцев вытолкали локотками, а третий получил по лицу. Какое-то время бушевал мини-бунт, животы ерзали по алюминиевой поверхности океана, руки и ноги цеплялись за борт, развивая моторные навыки.

– Эта штука не предназначена для самых маленьких, – пробурчала женщина рядом с Мелиссой, недовольно покосившись на Чуньсун Ли.

Затем наступило время пузырей. Они устремлялись вверх из недолговечных зеркал мыльной пленки под дуновениями Чуньсун Ли и ее ассистентки, которые обходили вокруг прямоугольника, приостанавливаясь и склоняясь, словно святые, предлагающие небесные дары. «А-а-а-а», – говорили младенцы. «О-о-о-о», – говорили матери. Ручонки тянулись и ловили пузыри. Теплые ангельские личики обращались вверх. Как зачарованные они глядели на танец воздушных сфер, танец неуловимых, прозрачных, как они неожиданно взрываются, каждая сама по себе, точно веселая смерть. Чуньсун Ли принялась выдувать пузыри в сторону второго моря, подманивая детей к ожидающим их игрушкам. Младенцы последовали за пузырями, подпрыгивая, стараясь их схватить, хлопая по воздуху. Потом их внимание поглотили удивительные кнопочки, вертящиеся штуки, сияющая изнутри розовая палатка, подбрасывание легких как перышко шаров. Их матери сидели рядом на полу, заводя бессвязные, беспокойные разговоры о таких вещах, как марки памперсов, ясли, детские рисовые хлебцы и целебные свойства арники.

– Я занималась детскими жестами с моей первой, – сказала одна из женщин. – У нее почти год ушел на запоминание, но в итоге она знала почти восемьдесят слов.

– Я измельчаю абсолютно все, – сообщила другая. – Он ест то же, что и мы, только в виде пюре. И без соли.

Мелисса оказалась втянута в разговор с усталого вида женщиной, сидевшей возле сухого бассейна.

– Зимой их труднее развлекать, – заметила она. – У меня есть такая растягивающаяся штука, которую прикрепляют к двери на резинках, чтобы он мог учиться ходить. Ему уже почти четырнадцать месяцев, а он все еще ползает.

– Моя дочка научилась ходить как раз в четырнадцать месяцев, – ответила Мелисса.

Вот опять: ее рот образовывал предложения, которые ему было неинтересно произносить, а голос звучал вяло, монотонно. В целом дух беседы оказывался почти соперническим. Если одна женщина говорила, что никогда не использует готовое детское питание, другая, чувствуя свою ущербность, пыталась эту еду оправдать. Если одна рассказывала, что применяет метод Фербера, чтобы уложить ребенка, другая принималась объяснять преимущества укачивания для формирования эмоциональной привязанности. Мелисса тоже поддалась общему настрою. Это была своего рода болезнь, очень заразная психовербальная проказа. Мелисса подумала о Майкле где-то там, в большом мире, и невольно почувствовала зависть и обиду. В этой комнате мужчины были «где-то там». Они казались далекими, виртуальными созданиями, о которых говорили по-королевски: «Мы не используем коляску», «Наша трехлетка начинает ревновать». Здесь продолжалась давняя и нерушимая традиция. Здесь обитала история в нетронутом виде, хоть и одетая по-современному, но сохранившая свою глубинную суть, точно грязную тайну.

Во время этого заполненного болтовней перерыва Чуньсун бродила среди звуковых ковриков, общаясь с матерями, выказывая интерес к их детям, напоминая о сделке «десять по цене девяти» (она отказалась от успешной карьеры в области банковских инвестиций, чтобы совместить клуб «Веселый малыш» с заботами о собственных детях, и маркетинг имел для нее огромное значение). Не успела она опуститься на корточки рядом с Мелиссой, как Блейка вырвало на магнитный планшет для рисования. Мелисса стала рыться в сумке, ища детские салфетки, а женщина, с которой она говорила, приняла слегка недовольный вид.

– Бог ты мой, – проговорила Чуньсун Ли. – Нашу пташку тошнит?

Вторая часть занятия была посвящена игре с именами, бесконтактным танцам и новым жестам. Все завершилось прощальной песенкой, причем следовало махать друг дружке с противоположных сторон прямоугольника.

– Ну как? – спросила Чуньсун за регистрационным столиком, когда все кончилось. – Вы хотели бы записаться на десять занятий?

– Вряд ли я смогу на будущей неделе. – Мелиссе отчаянно хотелось вырваться отсюда. Ей казалось, что она задыхается в невидимом тумане счастливых умирающих пузырей. – Я просто заплачу за сегодня и, возможно, приду через две недели.

Лицо Чуньсун Ли омрачилось. Она укоризненно заметила:

– В таком случае вы не получите бесплатное занятие. Необходимо посещать занятия десять недель подряд. – Она пристально всмотрелась в глаза Блейка, подергала его за ручку. – Ты хорошо повеселился, Блейк? Тебе понравился пиратский корабль? – В ответ Блейк просто смотрел на нее своим озабоченным, изумленным взглядом. – Если хотите, я могу вам дать время до пятницы, чтобы записаться на десять занятий. Просто позвоните мне. Но после пятницы… не знаю, будут ли еще свободные места.

На этом Мелисса капитулировала. Она улыбалась и махала младенцам и мамашам, уходившим из зала, рассеивавшимся в разные стороны, собиравшим свои сумки, свои молочные бутылочки, куртки, слинги, обсуждавшим в группках по двое, трое или четверо, какое замечательное, высококачественное удовольствие они только что доставили своему потомству. Снаружи образовалась медленная очередь из трех- и четырехколесных колясок, катившихся по пандусу на улицу; а там женщины разбредались в белый свет дня под четко-черными ноябрьскими ветвями платанов – к обеду, к дневному сну, к пустым домам.

* * *

Согласно книге Джины Форд – женщины из Ирландии, не имевшей детей, – Блейку следовало проспать приблизительно два часа, с 12:15 до 14:15. Сейчас было 10:45. Обедал он в 11:30. Из-за невероятного возбуждения, вызванного детским клубом, Блейк уснул в машине по пути домой. Он не шелохнулся ни когда Мелисса извлекла его из детского кресла, ни когда она сняла с него курточку в коридоре, ни когда она громко включила радио на кухне, стянула с него носки и усадила на ковер в гостиной, прислонив к диванной подушке и немного встряхнув, а потом оставила его там, включив телевизор в надежде, что его выманят из сна жизнерадостные вопли канала CBeebies, где компания говорящих овощей показывала детям, как сажать репку. В конце концов Мелиссе ничего не осталось, кроме как пойти наперекор стойкому нигерийскому убеждению, усвоенному от матери: нельзя тревожить сон младенца – и разбудить Блейка, подув ему на веки и по-паучьи пробежавшись пальцами по его щекам. Его это не обрадовало. Пока Мелисса измельчала пищу, он ревел, и, когда все было готово, он ел очень медленно, тем самым срывая срок перемены подгузников перед дневным сном (12:00). Когда она отнесла его наверх, в 12:25, сна у него не было ни в одном глазу.

Другой вариант понедельника или вторника. Мелисса не села в автобус. Она не надела деловой костюм и туфли, не проехала по черным туннелям с низким потолком в какой-то офис вдали от ее дома и отпрыска. Теперь ее рабочее место располагалось прямо в доме, наверху, возле лестницы и потолочного окна. Комната дремала в ожидании роскошного и вожделенного послеобеденного сна. Этот момент был обетованной землей, где воплощались мечты. Когда Блейк наконец засыпал – жалюзи опущены, чтобы заблокировать свет, тихонько играет колыбельная, – Мелисса тут же усаживалась за свой письменный стол и работала в течение двух сладостных часов, чувствуя, как вновь пробуждается ее мозг, как заново заряжаются механизмы разума, как к ней приходит покой зрелости – результат самореализации и добросовестного труда. Но вначале следовала прелюдия к дневному сну, которая растягивалась на все утро и состояла из таких младенческих радостей, как книжки-раскладушки, книжки про животных и книжки про машинки, читаемые одна за другой, а также целый цирк игрушек, разложенных на ковре гостиной примерно так же (хоть и менее экстравагантно), как в клубе «Веселый малыш»: пазл «Ферма», где овечку надо вставить в выемку в виде овечки, а коровку – в выемку в форме коровки и т. д. А иногда они слушали детские песенки или какую-нибудь настоящую музыку, скажем Уитни Хьюстон или Канду Бонго Мэна, и устраивали внутреннюю домашнюю дискотеку. В какой-то момент между десятью и одиннадцатью у Мелиссы возникала нехорошая эмоция, которая казалась такой потому, что была связана с ее собственным драгоценным ребенком, – скука. Мертвящее, разрушающее душу безразличие. Настойчивое, хотя и невольное желание прикрыть глаза. Она начинала остро осознавать пустоту и тишину дома, внутренность стен, кривоватые углы; так что ради смены обстановки они могли отправиться в библиотеку, до сих пор отказывающуюся признать, что книгам посреди недели нужен отдых; они могли заглянуть на грязную детскую площадку неподалеку или пойти в какой-нибудь парк, где другие женщины, взявшие передышку, гуляли среди деревьев со своими колясками в середине буднего дня, раскачивали своих малышей на качелях, пели им, щекотали их, строили им рожицы, стараясь делать все как надо, стремясь казаться идеальными, замечательными матерями.

Все это так отличалось от дней ее обычной работы для Open, когда мир вокруг был открыт. Каждый день она куда-то ходила: на показ, на презентацию, в редакцию, на вечеринку. Она путешествовала по городу, пила коктейли в «Ол Бар Уан», ходила по магазинам на Кингс-роуд, где покупала все эти яркие классные наряды, которые теперь висели в шкафу, собирая плесень и пыль. Порой Мелисса сожалела о своем решении переменить жизнь и уйти на фриланс. Фриланс, начинала понимать Мелисса, означает отстранение – не чудесную отстраненную возвышенность, а уход со сцены, из телефонной книжки, из игры, в никуда. Во время беременности она рисовала себе блаженную новую жизнь, жизнь сбалансированного творческого материнства, где Блейк счастливо лежит в плетеном кресле, солнце сочится в окно, а она счастливо работает за своим столом. Она будет сама выбирать темы. Не станет ограничиваться модой, будет писать большие статьи об искусстве, о жизни. Она могла бы откопать свои давние стихи, которые все хотела снова посмотреть. Могла бы, наконец, попытаться наладить связь с полузабытой частью себя, снова найти себя, понять себя, а значит, в полной мере быть собой – более значимой, более глубокой, более подлинной. Ибо изнутри Мелиссу грызло парадоксальное ощущение того, что она до сих пор не знает точно, что же она за человек: принадлежит ли она окружающему миру или миру души? Устремлена ли она внутрь или вовне? Поэт она или писака-поденщик? Тогда она надеялась, что сумеет рассмотреть этот парадокс в своей новой, иной, более спокойной жизни, сумеет проанализировать его, но теперь она все больше убеждалась, что двух часов в день на это попросту не хватает.

И Блейк не всегда засыпал. Иногда, вот как сегодня, ему хотелось бодрствовать, быть как солнечный свет, и он изо всех сил сопротивлялся, пока она убаюкивала его, укачивала, ходила с ним по комнате взад-вперед, держа его на руках (как сейчас). А иногда он засыпал лишь ненадолго, и ей приходилось прекращать работу, едва начав. Тогда она снова читала ему книжки. Снова пазлы, поиск выемки в виде овечки, стук по ксилофону, и она снова думала о Майкле где-то там, вовне, беспечном, отсутствующем. К часу дня она приходила в некоторое раздражение. Она принималась думать о патриархате. Обо всех этих женщинах, которые сжигали свои лифчики и умирали ради права голосовать. О том, что Викторианская эпоха на самом деле не завершилась, о тюрьме традиций, о том, как много женщин столетиями проводили жизнь за воспитанием детей, хотя могли бы достигнуть гораздо большего. О Симоне де Бовуар, о Люс Иригарей, о Глории Стайнем, об Анджеле Дэвис. Какая же она, Мелисса, неудачница, какая трусиха! Она сама позволяет, чтобы ее угнетали. Ей вспоминались все феминистские теории из университетского курса «Женская литература». К ней возвращалась вся ярость Одри Лорд и Элис Уокер, так что к двум часам Мелисса уже блуждала в ущелье гнева и депрессии, столь темной и ядовитой, что она была не в силах улыбнуться даже Блейку. Но сама эта депрессия была феминистской депрессией – всех женщин, всех притесненных женщин всего мира; и Майкл был уже не Майкл, а главный угнетатель. Он был не лучше, чем патриархальный мучитель Шарлотты Перкинс Гилман, который заточил ее в комнату с желтыми обоями и заставил исчезнуть. Он был угнетателем Джейн Эйр, изгнавшим Берту на чердак. К трем часам дня пора было забирать Риа из школы, и Мелисса катила коляску по недоброй, сделанной мужчинами улице, а потом обратно. А потом в отчаянии ждала, пока Майкл (который был уже не Майкл, а патриархальный глава семейства) вернется домой. Настоящий Майкл успевал пропасть. Многоцветного Майкла уже не было. Того Майкла, что задавал ей вопросы и пошел за ней в море. Того Майкла, который изменил конфигурацию всего, изменил ее сознание.

Любовные странствия Мелиссы отличались от маршрута, пройденного Майклом. Если бы они сопровождались песней, это была бы «Hunter» Дайдо или «I Will Survive» Глории Гейнор. Мелиссе не нужны были мужчины. До знакомства с Майклом она относилась к ним с равнодушием. Это были странные, голодные создания. У них были странные тела. Они вечно чего-то хотели. Они хотели гладить, притягивать, целовать, проникать. Ей не нравилась соленая струйка их семени. Она не желала быть фантазией, «бутылочкой колы», как ее однажды назвали. Она предпочитала идти в одиночестве. Сама по себе она была сильнее. Мужчины только отвлекали, мешали. Часто она сходилась с кем-то главным образом потому, что очень нравилась этому кому-то. Был тот ирландец, с которым она познакомилась в Париже в семнадцать (он-то и назвал ее бутылочкой колы). Был тот мальчик, который пнул ее по ноге, когда она с ним порвала. Были темнокожие парни, которым хотелось чего-нибудь побледнее, и белые парни, которым хотелось чего-нибудь смуглого, и со всеми она оставалась безучастной, нетронутой, затронутой лишь физически (это шло из детства; жестокий отец, она обратилась в камень). Единственным исключением во всем этом безразличии стал парень по имени Саймон, с которым она познакомилась в Уорикском университете. Поначалу они просто дружили (так ей казалось проще), он был лондонский мальчик, высокий, светловолосый, с добрыми глазами. Они часами болтали, платонически лежали в его комнате среди ночи, пока однажды Мелисса не осознала: она что-то чувствует. Она была не совсем уверена, что это любовь, но ей казалось, что любовь должна ощущаться примерно так, почти так, так что она сказала ему, что его любит. Но говорила она это словно бы из какого-то дальнего закоулка своего мозга, и, когда они уже лежали вместе неплатонически, она поняла: они что-то утратили. «Тебе не приходило в голову, – спросила она у Саймона, – что людям, которые друг другу нравятся, не стоит прикасаться друг к другу?»

После этого она достаточно долго была одна и за это время поняла, что одиночество дается ей легко. А потом появился Майкл. Он был – доброта, жар, убеждение, нечто неожиданное, уникальное. Он носил очки и яркие шелковые рубашки, и везде у него был ямайский флаг: на браслетах, на кепках, на полосках спортивных костюмов. В нем было странное сочетание медлительности и скорости, его движения казались стремительными, но к ним примешивалась лень; самыми быстрыми у него были руки, они ножницами резали воздух, когда он говорил, они плясали, опадали, снова вскидывались. Он не походил на Тайриза. У него не было мускулатуры Ди Энджело. Но то, чем он обладал, было гораздо важнее этих поверхностных качеств: он был добрым – и внешне, и душой, – он был невероятно чувственным, и он умел смотреть на нее так, что она таяла изнутри. Ей нравились его вопросы, в тот первый раз, в шезлонгах Монтего-Бей, и как он склонялся к ней, сверкая белейшими зубами, и с жадностью смотрел на нее в упор, но это была жажда узнать ее лучше, выяснить, что таится в глубине, под плотью. Это позволяло ей устоять, но при этом ручейками сочиться к нему, в голубой жар Ямайки, в его жар. Мелисса постепенно открыла, что в нем есть две стороны, два оттенка: мальчика и мужчины. Он был подростком и жеребцом, клоуном и любовником. Он был ее тайной, скрытой красотой, которая проявляется не сразу, не вдруг. Благодаря Майклу Мелисса поняла наконец, ради чего вся эта суета, эта жажда гладить, притягивать, целовать, проникать. Его касания, его большие гладкие ладони, производившие в ней искрение, то, как он смотрел на нее… Она лежала на спине и позволяла ему делать все. Он был ее хозяин, его энергия не знала границ, его длинные руки обезоруживали ее, он был повсюду… «Ты как осьминог», – говорила она, уступая ему снова, и снова, и снова…

Но, несмотря на такую правильность, не все у них было правильно. Иногда она чувствовала: он хочет, чтобы в ней было больше нубийского, она для него слишком англичанка, в ней чересчур много белого. Он безумно хотел, чтобы она понимала его гнев, вспыхивавший в непредсказуемые, произвольные моменты: например, на полицию, на паспортный контроль, на все и вся, что чинило ему препятствия из-за того, что он чернокожий мужчина. И она понимала его, но не всегда, потому что у них была разная жизнь, разные детские страхи. Она обнаружила, что очень непросто вот так сливаться с другим человеком, идти не в одиночестве, впускать эти различия в сознание. От этого внутри становилось тесно. Ей не хотелось сливаться. Ей не хотелось удваиваться. Но она хотела Майкла, или ту его часть, которая была такой же, как она. Даже сейчас, думала она, укачивая Блейка, вышагивая с ним взад-вперед, заканчивая одну колыбельную и начиная другую, даже сейчас Майкл еще в каком-то смысле сохранил способность убеждать ее, влиять на ее решения. Но эта власть с каждым днем становилась все слабее и слабее. С Блейком на руках Мелисса вышла на площадку, прошла в красную комнату – главную спальню, – чтобы снова его переодеть. Он был еще одним центром сознания, ей приходилось думать за двоих, забывать о себе, его беспомощность усиливала ее собственную, стирая границы ее личности, но и расширяя их. Вот так это и происходит, думала она, изо всех сил стараясь улыбнуться ребенку. Так и доходишь от «Мой рот тоскует по твоему лону-подбородку» до «Купи туал. бумагу, пжлст», без поцелуйчика; и все-таки Блейк ей улыбался, болтал ножками в воздухе, вытаскивая ее из тени, – маленькое лицо выглядывало из света. На секунду она отвернулась от него, чтобы взять вазелин…

Когда она снова взглянула на Блейка, тот уже не улыбался. Он пристально смотрел куда-то ей за плечо, сосредоточенно, изумленно. Глаза у него расширились. Он замер от потрясения – словно животное, застигнутое слепящим лучом фар.

– Что такое? – спросила Мелисса.

Она снова стояла у окна, у того самого окна. Младенцы, утверждала Элис, умеют видеть ночных созданий. Они принадлежат тому же миру. Блейк продолжал неотрывно смотреть в одну точку, и Мелисса оглянулась. Она его чувствовала – неподвижное, холодное, отстраненное наблюдение. Но за спиной опять ничего не оказалось.

– Ночное создание? Вот сейчас?

В следующее мгновение Блейк вернулся к ней. Болтая ножками в воздухе, сияя изнутри, высвободившись из хватки того, что он видел. Выходя с ним из комнаты, Мелисса продолжала оглядываться назад и озираться по сторонам. В ее сознании промелькнула картинка: под потолочным окном стоит Лили, и солнечные блики играют в ее соломенных волосах. Мелисса снова попыталась уложить Блейка в его кроватку. Он по-прежнему сопротивлялся, заплакал, когда она ушла, затих, когда она вернулась. Она снова на протяжении целой колыбельной шагала с ним и укачивала его, и лишь тогда его мышцы расслабились, а веки отяжели. Мелисса в последний раз уложила его в люльку, и он наконец уснул, сжав в руке смурфика.

* * *

Оставалось пятьдесят пять минут на то, чтобы материализоваться, заново пробудиться в обетованной земле труда. Мелисса сразу же направилась в свой кабинет, где ее поджидал письменный стол, словно покинутый корабль, и опустилась в бархатное кресло. Она уставилась на экран, содержавший два первых предложения ее колонки для Open, на сей раз посвященной возвращению желтого цвета. Начиналась она так: «В этом сезоне на подиуме сияет солнце» (довольно тупо). Мелисса попыталась припомнить, что еще ассоциируется с желтым: лютики, горчица, – но ей никак не удавалось сосредоточиться, казалось, этот день уже сформировался под воздействием чего-то другого. Сделав глубокий вдох, заставляя себя принять нужный настрой, она поднесла руки к клавиатуре и уже собралась было написать слово, начать новое, более достойное предложение, но тут во входную дверь постучали. Вначале Мелиссе подумалось, что это стучится новая фраза, так что она не обратила на звук внимания. Но потом она осознала, что это реальный стук в реальную входную дверь их реального дома, и все-таки проигнорировала его, потому что это, скорее всего, просто пришли снимать показания газового счетчика, или предлагать теплоизоляцию чердака, или новое двойное остекление, или вступить в клуб каратистов, или купить органических овощей. Мелисса упорно цеплялась за кромку желтого предложения. Тому явно хотелось удрать. Тут снова раздался стук, и она поднялась, резко отодвинув кресло, и пошла открывать. На дорожке стоял крупный, грушевидного силуэта мужчина с черным брезентовым мешком в руке, в красно-серой теплой куртке с капюшоном и вязаной шапке. У него были усы щеточкой и еле заметная британская улыбка.

– «Рентокил» вызывали? – произнес он, прикасаясь пальцем к своему бейджу.

Мелисса посмотрела на него – с удивлением, потом с непониманием. Мужчина терпеливо ждал. Наконец она вспомнила. Понедельник, 14:15. Компания «Рентокил». Мышь. Под ванной.

– Да. Точно.

– Ага, – с облегчением произнес он, заполняя прихожую своей грузной тушей, опуская на пол свою сумку. – До чего сегодня холодно, правда? – заметил он, снимая перчатки. – Зато тут у вас очень уютно и тепло. К сожалению, мышам такое нравится.

Он улыбнулся, но эта улыбка не заняла на его лице много места.

В фильмах домохозяйки предлагают зашедшим мастерам чай, вспомнила Мелисса. Это входит в сферу ее ответственности.

– Хотите чаю? – спросила она.

– Было бы чудесно. Мне с молоком. Две ложки сахара.

Он наклонился и принялся извлекать свое снаряжение из брезентового мешка. Пройдя на кухню, Мелисса нашла для него чашку. Она стала искать сахар, который обнаружился в самом дальнем углу шкафчика. Сахар в этом доме не употреблял никто. Впрочем, у настоящей хозяйки всегда имеется запасец обычно ненужных продуктов на случай, если понадобится накормить или напоить очередного захожего работника. Печенья он не нашла. А следовало бы предложить ему печенье. Значит – просто чай. Мелисса довольно долго размешивала сахар, словно у ложечки имелась собственная воля, а потом поставила чашку на обеденный стол. Мастер даже не поблагодарил.

Переходя к делу, он достал планшет с бумагами и спросил:

– Ну-с, когда и где вы заметили наших маленьких гостей?

Мелисса не сразу поняла, что он имеет в виду мышей. После того как она увидела мышь, она ни разу не принимала ванну, только душ. Она представляла себе целую мышиную деревню, живущую своей жизнью под ванной: как они там играют на скрипочках, ходят в школу, устраивают пикники в потемках.

– Чуть больше недели назад, – ответила она, проводя мастера в ванную. Она рассказала, как мышь карабкалась по боковой стенке ванной и пролезла в щель наверху.

– Всего одна? – спросил он.

– Что одна?

– Одна мышь.

– Ну, я видела только одну…

– Хм-м, – произнес человек из «Рентокила», постукивая ручкой по планшету. Их голоса отдавались эхом в холодной ванной, где гудела вытяжка. – Хм-м. Они и вправду часто селятся в ванных комнатах, особенно зимой, когда пытаются согреться. Совсем не здорово их видеть именно тут, а? – И он слегка фыркнул. – А где-нибудь еще видели?

Они ставили мышеловки? Не замечала ли она надкусов на продуктах? Мелисса отвечала «нет», внутренне оплакивая желтую фразу, осознавая, как утекают минуты. Тут разговор принял дерьмовый оборот, в прямом смысле. Помет, сообщил мастер, – лучший индикатор присутствия мышей. Его вид ни с чем не спутаешь, это небольшие коричневые гранулы размером с «тик-так», только, сами понимаете, менее аппетитные. Мужчина рассуждал о мышах, словно друг их семьи, сочувственно, но мрачно: добродушный палач.

– Они себя не сдерживают, знаете ли, – добавил он. – Средняя мышь оставляет за день около восьмидесяти порций помета.

– Правда?

Мелисса пришла в ужас. Она невольно задумалась, откуда мастер это знает. Искал информацию в интернете? Есть ли у него офис? Домик для мышей? Энциклопедия грызунов? Вот он, мой понедельник: стою и беседую о помете, подумала она. В чем же светлая сторона? Ну, лучше быть домохозяйкой, чем мышью. У меня есть человеческое достоинство. Я умею пользоваться туалетом, я знаю, как оставаться сухой и чистой. К тому же меня никто не пытается убить.

– …Даже иногда больше, если мышь крупнее, – говорил тем временем мастер. – Доходит до ста – ста двадцати. И не забывайте, что они постоянно выделяют мочу. Пробежались – пописали. Вы не видели помет?

– Нет, – ответила она.

Или видела? Может, она приняла его за почку гвоздики? Или за изюминку? И съела ее? Или дала Блейку? Необходимость избавиться от мышей становилась все насущнее.

– Ага, вот, – произнес мужчина, указывая на нижнюю часть холодильника. – Тут есть немного. Вполне предсказуемо. Тут часто забывают помыть. Когда их выводишь, половина работы – убедиться, что нигде не валяются крошки. Они за этим и приходят, знаете ли. Используют дом как большую кормушку.

Он опустился на колени, чтобы отвести припольные панели, открывая взгляду забытые сумрачные области, и поставил в темноту какое-то ярко-голубое вещество в прозрачных шестиугольных емкостях. Яд. Мастер положил его и под ванну. И за холодильник.

– Действует постепенно, – объяснил он. – Не убивает их сразу. Они его съедят, а потом найдут место, где умереть. Будем надеяться, где-то на улице.

– А если не на улице?

– О, тогда вы почувствуете запах. Рано или поздно.

– И что же тогда?

Человек из «Рентокила» был явно озадачен этим очевидным вопросом.

– Просто заметете веником на совок и выкинете в мусорный бак.

– Мм… не думаю, что я смогу.

У Мелиссы был испуганный вид, и мужчина явно это заметил. Он слегка улыбнулся. Перепуганная женщина. Может, он поэтому и стал работать с мышами, – чтобы регулярно видеть объятых страхом женщин? Может быть, иначе он сделался бы насильником? Мелисса понимала, что это нездоровая мысль.

Теперь он поднялся, – Мелисса услышала, как у него скрипнули колени, – и уселся за обеденный стол, на котором стоял его миниатюрный принтер. В рацию, которая соединяла его с остальным миром борцов с мышами, он проговорил: «Я тут почти закончил. Буду минут через тридцать пять. Конец связи». Затем он сосредоточился на отчете. Чтобы что-нибудь сказать – поскольку ее поражала незначительность, мучительная обыденность ситуации (такой крупный мужчина, такая мелкая работа), – Мелисса похвалила принтер. Выяснилось, что это не особенно оригинальное замечание.

– Если бы я получал по фунту всякий раз, когда клиенты проявляют интерес к этой штуковине или говорят, что купят себе такую же, я бы озолотился. Классная вещь, правда? Помещается в кармане. А я ведь помню время, когда мне приходилось таскать все бумажки в офис и уже там распечатывать свои отчеты. Все страшно затягивалось. А теперь я просто печатаю и ухожу. Не знаю, что я без него делал бы.

Мелисса тупо кивала. Мастер передал ей отчет, и она спросила, не знает ли он, сколько тут всего мышей. Около четырех, ответил он.

– Обычно они селятся парами, как супруги. Главные проблемы возникают, если они начинают размножаться. От этого активность сильно увеличивается.

А наверх они могут попасть?

– О да, они умеют взбираться по лестнице.

Мысленным взором Мелисса увидела мышиные парочки, и не только под ванной: они заскакивали наверх, проникали в затемненные спальни, гнездились в теплых пещерках уютных туфель и ботинок, беззаботно облегчались. Желтая фраза окончательно умерла. Мелисса слушала инструкции с напряженным вниманием: поддерживайте дом в максимально возможной чистоте, каждые три дня проверяйте, не съеден ли яд, заткните железной ватой все дырки, ведущие наружу.

– А наверху вы не могли бы проверить? – спросила она, когда мастер вышел в коридор.

Он согласился. В спальнях было все чисто, однако по поводу чердака он заметил:

– Тут у вас как-то странновато. Видна древесная крошка. Думаю, это кто-то побольше мыши. Возможно, белки.

– Это же хорошо? Наверное, лучше белка, чем мышь. Так мне кажется.

Но он покачал головой:

– Тут вы ошибаетесь. Белки – они как крысы. У них просто имидж получше. Они проедят штукатурку. Превратят ваши ковры в лохмотья. Прогрызутся сквозь дерево. Они очень серьезно трудятся, чтобы добраться до того, что им нужно. А мышь просто съест то, что доступно. В общем, последите за этим.

Мастер открыл входную дверь, впуская порыв хрустального света. И сообщил, что вернется через две недели – проверить, нет ли трупов.

* * *

Пять минут спустя послышался нарастающий плач Блейка. Они отправились забирать Риа из школы, и остаток дня прошел в сводящем с ума домохозяечьем царстве: в частности, требовалось поджарить плантаны, держа на руках младенца, и проявить бесконечное терпение, следя за тем, как Риа делает уроки; подмести с пола рисовые зерна и комочки влажного салата; обнаружить, что заканчивается средство для мытья посуды, и отправить Майклу эсэмэску (вопиюще лишенную поцелуев по имени Дездемона), чтобы он его купил; ответить на телефонный звонок, чтобы выяснить, что это маркетологическая компания, интересующаяся, довольна ли она своим пакетом домашнего интернета, ровно в тот момент, когда Блейк ударил себя краем ложки по голове и завопил, отчего Мелиссе пришлось запереться в ванной и там прокричаться. Когда в 18:37 Майкл вернулся домой, она мысленно называла его всякими дурными словами, и ее губы сами собой сжимались, проговаривая ругательства внутрь. Такой ее и увидел Майкл – стоящей у раковины в домашней одежде, не в блузке Prada, волосы в полном беспорядке, она даже голову не повернула в его сторону, и ему стало грустно. По радио звучала скрипичная соната ре мажор Пьетро Локателли – в дворцовые дни Мелисса восстала бы против такой музыки, сочла бы ее нудной и унылой, но сейчас одобряла ее: эта музыка успокаивала, способствовала взрослению, просвещала, она была более утонченной, чем Баста Раймс или дуэт Нелли и Келли, и больше подходила для сопровождения детского ужина, – что дополнительно подтверждало распад личности, утрату индивидуальности, даже в том, что касается вкусов и предпочтений.

– Приветик, – сказал Майкл.

Его слова сопровождались радостным рефреном, которым Риа с Блейком ежедневно встречали папочку: «Па-па! Па-па! Па-па!» – пела Риа, подскочив со стула и приплясывая, а Блейк вскидывал ручки в воздух, пытаясь подпевать. Каждый день они безумно радовались, завидев его. Риа вбежала в его объятия, и он закружил ее, как делают мужчины, вернувшиеся с работы, и Блейк тоже захотел, чтобы его покружили, так что Майкл вынул его из стульчика (тем самым увеличив вероятность того, что младенца стошнит) и тоже повертел. Они были в полном упоении друг от друга, эти трое, и даже «приветик», адресованный Мелиссе, прозвучал округло и радостно, был наполнен ясным, веским счастьем и благополучием. В ответ ей удалось выдавить лишь тихое, монотонное «привет».

Майкл подготовил себя к такому приему. Пока он шел от кругового перекрестка, он пытался спрогнозировать ее настроение на основе их сегодняшнего общения, которое сводилось к беспоцелуйной эсэмэске насчет жидкости для мытья посуды. К тому же погода стояла серенькая, этот фактор также следовало учесть. Общий прогноз получался неутешительный. Майкл три раза стукнул себя в грудь, поворачивая на Парадайз-роу. Не злись. Будь позитивным. Будь понимающим.

– Как у тебя прошел день? – спросил он.

– О, он был полон радости и ярких, сочных красок.

Не зная, что на это ответить, Майкл вынул телефон, чтобы подбодрить себя. Его слегка напугал ледяной, глубокий сарказм в ее голосе, словно она стала маской самой себя, какой-то самозванкой.

– А у тебя как день прошел? – осведомилась самозванка.

– Все классно, – ответил он.

Что привело ее в ярость. «Классно» не означало ничего. «Классно» – это был его ответ на множество различных вопросов, но это слово не отвечало на вопросы, в частности на этот вопрос, хотя ответ ее вообще-то и не интересовал. Ей не хотелось с ним разговаривать. Ей ни с кем не хотелось разговаривать. Но тут он отважился спросить у нее (чтобы выразить заботу, проявить понимание), удалось ли ей сегодня поработать.

– Поработать? Поработать?! Мне?! Ха! – вскричала она, словно Бетт Дейвис в «Ночи игуаны», откинув голову назад, бросая бешеный взгляд на него в этом его тонком костюмчике. Ей страшно не нравилось, как он выглядит в костюме. Костюмы его не украшали. В них он казался каким-то квадратным.

– Нет, мне не удалось сегодня поработать, – бросила она. – Блейк никак не хотел засыпать, а потом явился мастер из «Рентокила». Он сказал, что мыши могут подняться наверх по лестнице и пожениться. Сказал, что в доме, возможно, есть белки. И что белки – как крысы, только у них имидж лучше. Тебе сегодня хоть на минуту приходилось задумываться о чем-то подобном, а? Тебе известно, – одной рукой она оперлась о раковину, выставив локоть вбок, а в другой руке сжимала нож, – что в среднем мышь срет восемьдесят раз за день?

– Что? – переспросил Майкл.

– Да-да. Именно так. А иногда даже чаще. И они писают, вечно писают, куда бы ни побежали.

Майкл опустился на край дивана и беззвучно, чтобы дети не слышали, произнес: «Твою мать». Мышиная моча повсюду. Это невыносимо. Надо посмотреть в телефон. Майкл бросил взгляд на дисплей, и Мелисса засекла этот взгляд. Тогда Майкл посмотрел на экран по-настоящему, долго, словно замер на краю бассейна, готовясь плавно нырнуть; он погрузится внутрь, воды новых технологий обхватят его, и он утонет в неоновой безмятежности своего айфона…

– Он расставил отраву, – говорила Мелисса. – Они могут умереть в доме, и тогда нам – тебе – придется их вымести и бросить в мусорный бак. Знаешь, в этом доме есть что-то странное. Сегодня, когда я переодевала Блейка… Ты меня вообще слушаешь?

– Да. – Он поднял на нее глаза, словно солдат в строю перед своим полковником.

– Ты и пяти минут не пробыл дома и уже пялишься в телефон. Неужели ты не можешь просто быть здесь, когда ты наконец здесь? Не можешь просто по-настоящему присутствовать?

– Я присутствую.

Мелисса думала, что, когда Майкл смотрит в телефон, он просто сидит в нем и ничего не делает, но она ошибалась. Когда он, по ее выражению, «пялился в телефон», он не просто пялился в телефон. Он искал более интересную работу, проверял почту на предмет важных писем, читал новости, узнавал, как дела у Барака Обамы и Льюиса Хэмилтона и сколько стоят дома в более безопасных районах, покупал музыку, искал рецепты пирожков с курицей, а сейчас (вполне рациональное и актуальное поведение) решил спросить у Гугла надежные рекомендации насчет изведения мышей. В его телефоне было все, вся жизнь, весь мир информации и всевозможной деятельности. Мелисса так отстала от жизни. Она такая допотопная.

Но, все еще надеясь на мирный вечер, Майкл сунул телефон обратно в карман и прошел на кухню, чтобы показать: он действительно здесь, полностью. Мелисса держала Блейка на бедре и целовала его напряженно сжатыми губами, которые расслаблялись лишь в момент поцелуя: Блейк, моментальный преобразователь, маленький чародей, сам служащий волшебной палочкой.

– Он сказал, что нам надо заткнуть железной ватой все дырки снаружи, – продолжала она, лихорадочно вытирая разделочный стол, – потому что они приходят с улицы, чтобы использовать наш дом как большую кормушку. Так что нам надо купить железную вату. Это такая вата из железной проволоки.

– Ладно. Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке.

– Ладно.

Майкл хотел есть. У него урчало в животе. Он открыл буфет в поисках еды. Там были какие-то крекеры и яблочные хлебцы. В кастрюльке на плите варился рис, но к рису, судя по всему, ничего не было. Не то чтобы Майкл ожидал, что она ему приготовит ужин, о нет, черт побери, нет. Он открыл холодильник. Коробка яиц (Майкл не любил яйца), что-то протертое в маленьких пластиковых контейнерах, какие-то приправы, а также порция сливочного сыра объемом с наперсток.

– Вот блин, еды нет, – пробормотал он.

Мелисса ощетинилась. Ее внутренняя антипатриархальная мужененавистница определила: он только что отчитал ее за то, что она не заботилась о домашнем очаге в течение своего совершенно свободного дня.

– Что? – сказала она.

– Что? – сказал он, потому что на самом-то деле он говорил сам с собой, просто издал риторическое восклицание, жалея, что нечем перекусить: он любил съесть что-нибудь вкусненькое, когда по вечерам страшно голодный возвращался с работы. Но Мелисса воспринимала это иначе.

– Ты что, жалуешься, – проговорила она свысока (на самом деле снизу вверх, потому что она была невысокая, но прозвучало это как сверху вниз), – что я не приготовила тебе ужин?

– Нет, – ответил он.

– Мне показалось, что да.

– Нет. Я просто…

– Ты что, правда рассчитываешь, что я буду тебя ждать с ужином на столе?

– Нет.

– Ты думаешь, я целый день только и делаю, что готовлю тебе ужин?

– Нет.

– Думаешь, мне больше нечем заняться, кроме как ухаживать за твоими детьми?

– Это наши общие дети.

– Да, – согласилась она, – наши дети. – И она сунула ему в руки Блейка. – Дети, которых мы сделали вместе, не забыл? И заботиться о них мы тоже должны вместе. Только вот выходит по-другому. Так что сейчас я пойду плавать, а ты можешь остаться здесь и присмотреть за нашими детьми. Блейка надо искупать. Не забудь снять у Риа с волос резинки, прежде чем она ляжет в постель. И не мог бы ты послушать рис? Он скоро должен быть готов. Все, мне пора. – Она вышла из кухни, но тотчас вернулась, осознав, что еще держит в руке посудное полотенце. – Если не хочешь, чтобы я вела себя как домохозяйка, – прибавила она, – не обращайся со мной как с домохозяйкой.

Она шваркнула полотенце рядом с раковиной и удалилась. Майкл остался на кухне вместе с Блейком, который пытался стянуть с него очки. Майкл чувствовал себя опустошенным, непонятым, к тому же недоумевал, что значит «послушать рис». Спросить Мелиссу он не осмелился, а после ее ухода вообще забыл про рис, хотя один раз все-таки посмотрел, как этот рис варится в своей кастрюльке, даже немного наклонился, прислушиваясь, различая его влажный пузырящийся звук. Только позже, почувствовав горелый запах, Майкл вспомнил. Охваченный ужасом, он помчался к плите, всерьез опасаясь за собственное будущее. Мелисса вернулась посвежевшая: она плавала на спине, стремительно отталкивалась от бортика, крутила руками, глядя на вечернее небо сквозь потолочные жалюзи бассейна, – но все затмила эта новая неудача. В тот вечер Майкл узнал: «послушать рис» означает следить, когда влажный, пузырящийся звук сменится сухим щелкающим, и, как только такая смена произойдет, необходимо отключить конфорку и накрыть кастрюльку крышкой. Это позволяет горячему воздуху окончательно размягчить изнутри «рисовый дом» (так выразилась Мелисса).

6

Мультикультурализм

На случай, если обитатели района Белл-Грин вдруг не замечали или должным образом не ценили присущее ему многообразие национальностей и культур (африканцы и карибы, восточноевропейцы, индийцы, иранцы, турки, нигерийцы, ямайцы, китайцы, греки и так далее), в школе, где училась Риа, каждый год в декабре проводился «вечер культур», чтобы отдать должное насыщенному и масштабному соединению этих таких непохожих стран. Дети в национальных костюмах исполняли народные песни и танцы. Писклявыми голосами читали стихи, посвященные красоте и пользе этнического разнообразия. Разыгрывали комедийные сценки, играли мелодии на блок-флейте, исполняли госпелы и костюмированные танцы, а также устраивали показ мод, где дети и взрослые шествовали по импровизированному деревянному подиуму, демонстрируя экзотические ткани, халаты, сари, тюрбаны, дашики. В смежном зале стояло множество традиционных блюд, пожертвованных родителями: там происходило ароматное свидание фуфу и самсы, пудинга моин-моин и супа эгуси, табуле и пахлавы, – и заодно вам могли заплести косички, или нарисовать на ладони узоры хной, или раскрасить лицо, или же вы могли попробовать себя в тамильской каллиграфии или польском вырезании узоров из бумаги. В этом году планировался специальный гость – бывший ученик школы по имени Джастин, который обладал музыкальными способностями и собирался спеть для собравшихся.

Майкл должен был отвести туда Риа. Она заранее знала, что это станет одним из ее лучших воспоминаний: как она шагает по дороге рядом со своим высоким отцом, в конце они сворачивают направо, у церкви – налево, потом еще раз налево, и вокруг – темнота начала зимы. Блейк уже будет спать, а вот она – нет, потому что она старшая и уже почти взрослая, так что они поднимутся по пандусу в шумный, оживленный зал, и ее школьные подруги тоже будут там: Шанита, Шакира, Эмили. Они посмотрят представление, а потом пойдут в соседний зал поесть чипсов, печенья с ванильным кремом, мармелада «Харибо», чупа-чупсов и всяких других вещей, которые обычно запрещают есть в такое время, и изучат все павильончики, и просто будут носиться и прыгать. Иногда Майкл будет ненадолго терять ее из виду, пока она предается всему этому веселью, а потом снова находить ее – в углу за болтовней с Шакирой или в коридоре за дележом мармеладных шариков. Девочки втягивали его в свои игры, заставляли качать их на качелях. Он был отец-комедиант, один из тех легких взрослых, которые понимают важность игры, которые умеют играть почти так же хорошо, как и дети. Риа не принимала участия в представлении. Она в таких случаях предпочитала наблюдать, вытягивая шею, высматривая, откуда лучше видно. В конце вечера они с Майклом пойдут домой, в еще более глубокой темноте – луна, фонари, притихшие улицы, и она без всяких возражений заснет, скользя вниз по длинной горке радости.

Подготовка к празднику заняла много недель: на сей раз ради нее пришлось пожертвовать уроками физкультуры, вместо которых дети репетировали песенки и танцевальные па; а те, кто не участвовал в представлении, делали декорации или рисовали национальные флаги, которые предстояло развесить на проволоках под потолком. Дома родители готовили костюмы. Они отыскивали традиционные юбки, а если таковых не было, то подрубали куски ткани, а если не было и кусков ткани, отправлялись за ними в Брикстон или Пекхэм. Женщины, недавно переехавшие из Африки, размышляли, какие наденут тюрбаны, как их намотают, с какой прической, будут ли закрывать уши, и если да, то насколько (это зависело от чувствительности ушной раковины и от того, носите ли вы очки). Женщины говорили своим детям, которые никогда не были «дома», что когда-нибудь повезут их домой, чтобы они могли увидеть страну, откуда они родом на самом деле. А если дети были непослушными или проявляли интерес к уличным бандам, родители делали акцент на воспитательной ценности родной страны: там уважение к старшим и к властям было непререкаемой, неотменяемой частью повседневной жизни, продолжением древних традиций, – так что заявление «повезу тебя домой» приобретало оттенок угрозы. Между тем выходцы из Средиземноморья доставали свои традиционные юбки, а представители Индостана подбирали маленькие блузки и сари, чтобы потом смотреть, как их малыши кружатся по сцене, все вместе радуясь бьющему через край великолепию их смуглой нации, – что не пришло бы им в голову в повседневной жизни.

У Риа была африканская юбка и подходящий к ней топ: Мелисса сшила их ей в прошлом году, когда их позвали на нигерийскую свадьбу. Но Риа не собиралась надевать их на представление: она не участвовала в показе мод, а зрителям одеваться в народное было не обязательно, они могли приходить в чем хотят. Риа собиралась надеть новые серые джинсы, майку с Моши-монстрами – подарок бабушки со стороны Майкла, черно-розовые кроссовки и белый пуховик. И она хотела, чтобы волосы у нее были распущены, а сверху прихвачены ободком. Мелисса с Майклом тоже планировали когда-нибудь свозить детей «домой», и в Нигерию, и на Ямайку, но это были дорогие и хлопотные поездки (множество прививок, дорогие билеты во время школьных каникул, необходимость посетить диппредставительство Нигерии на Нортумберленд-авеню и там часами дожидаться своей очереди в жарком, переполненном людьми подвале вместе с толпой раздраженных нигерийцев, чтобы в итоге, добравшись до стойки, услышать, что тебе нужно явиться на следующей неделе). Так что они собирались подождать, пока Блейк подрастет хотя бы настолько, чтобы понимать, где он находится и что означает эта поездка, и тогда затраты на культурное просвещение не пропадут зря. Мелисса иногда пыталась приготовить эба[11] с традиционным рагу – Риа всегда с удовольствием ела их у бабушки, а Элис всегда старалась накормить внуков нигерийскими блюдами, – но у Мелиссы никогда не получалось так же вкусно. Ей никогда не удавалось добиться правильной консистенции эба, рагу выходило хуже, да и вообще все это было такое муторное дело: купить ямс, очистить от кожуры, отварить, смешать с маниокой, истолочь в ступке, и все это ради чего? Ради того, чтобы получить какую-то второсортную иммигрантскую пародию. Поэтому случаи, когда Мелисса готовила такие блюда, постепенно стали именно случаями. Она предпочитала возить детей к матери, чтобы там они могли поесть правильную еду. Впрочем, для Риа все это не имело значения. Люди для нее не были черные или белые. Они были коричневые, бежевые или розовые.

– Мамочка, – сказала она как-то раз по пути домой из школы (в тот день они рисовали ямайский флаг), – у меня в крови три страны: Нигерия, Ямайка и Англия.

– Так и есть, – подтвердила Мелисса.

– Я наполовину англичанка, на четверть ямайка и на четверть нигерийка.

– Нет, ты на четверть нигерийка, на четверть англичанка и наполовину ямайка.

– Почему?

– Потому что я наполовину нигерийка и наполовину англичанка, а папа – полностью ямаец.

– Но я тоже хочу быть полностью ямайкой, – сказала Риа. – Я хочу быть ими всеми.

– Ты не можешь быть ими всеми и при этом только чем-то одним. В любом случае ты еще и британка.

– Значит, во мне четыре, а не три?

– Нет. У тебя британское подданство. Это юридический статус.

– Чего-чего?

– Нужно говорить «прости?».

– Прости?

– Что?

– Что за татус?

– Статус. Ты по закону живешь в Великобритании.

– А-а. Ясно.

И она ускакала вперед, а потом на углу напротив церкви дождалась Мелиссу с коляской и очень впечатляюще выскочила перед Блейком, раскинув руки и широко разинув рот, отчего тот засмеялся. Его смех был для Риа новой игрушкой, и она всеми способами старалась его вызвать.

Каждый день они шли по этому маршруту; поблизости носились другие дети – вместе со своими сопровождающими, в основном женского пола. Они видели одних и тех же людей: низенькую, очень белую девочку из жилого комплекса, с большой головой и суровым лицом; неторопливого мужчину в спортивном костюме, двигавшегося как кот; любительницу леопардовых принтов в леопардовых легинсах, с распущенными бордовыми волосами, прихваченными сзади заколкой того же цвета. Риа почти всегда придерживала капюшон руками, но иногда он держался и сам. По пути они говорили о самых разных вещах.

Они говорили про насекомых.

– Муравьи под любую дверь пролезут, – говорила Риа.

– Конечно, – соглашалась Мелисса.

– А вот мухи не смогут. Они слишком большие. А вдруг по мне захочет поползать куча мух? Мне нравится, когда по мне ползают мухи.

– Нравится? Мне вот нет.

– А мне да. Что, если мухи встанут в очередь, чтобы по мне поползать? – Она засмеялась. – Но только не по всей мне. Я бы не хотела, чтобы мухи по мне ползали везде, особенно если жарко. Мам, а почему мухи любят мусорные баки?

Они говорили про королеву.

– Моя подружка Алия сказала, что была в Букингемском дворце, и познакомилась с королевой, и осталась там на месяц. Она должна была мыть ей ноги…

– Кому?

– Королеве. И чесать ей ступни, и мыть посуду, и готовить ей обед. Ей вообще нужно было кучу всего делать, я сейчас не помню все. Думаю, мне бы надо начать учиться готовить.

Они говорили про привидений.

– Мам, а как ты хочешь умереть – спокойно или нет?

– Я совершенно точно хочу умереть спокойно.

– А я – нет.

– Но почему?

– Потому что я тогда не смогу вернуться в виде привидения. Привидением было бы прикольно побыть. Можно сколько угодно не ложиться, хоть до утра.

И про опасные свойства колы.

– От колы зубы съеживаются. Если все время ее пить, то после двух-трех дней все зубы начинают делаться все меньше и меньше, а потом просто выпадают. Мне подружка рассказала.

Стоя на углу напротив церкви, они видели вышку Кристал-Пэлас – вдали, над крышами, верхушками деревьев и телефонными проводами. О дворце они тоже говорили.

– Ты знаешь, что в Кристал-Пэлас-парке был огромный дворец из стекла, а потом он сгорел?

– Да, – отозвалась Мелисса. – В тысяча девятьсот тридцать шестом.

– Откуда ты узнала?

– Прочла в той книжке, которую мы взяли в библиотеке. – Риа недавно делала по дворцу школьный проект. – А про поезд ты тоже знаешь?

– Какой поезд?

– Который застрял в туннеле. С людьми.

– Что? И они все погибли?

– Наверное. Если, конечно, это правда.

– Значит, там должны быть привидения. Может, как-нибудь сходим в Кристал-Пэлас-парк и посмотрим?

– Давай.

Риа унаследовала от Мелиссы страсть к путешествиям. Обе были исследователи, искатели приключений. И сказали это не просто так. Они правда пойдут и посмотрят.

– Когда? – спросила Риа.

– Скоро. Думаю, до входа в туннель можно добраться через лес. Но он запечатан, так что нам не попасть. Только посмотрим снаружи.

– Ладно.

Здания по обеим сторонам: красный кирпич, крыши как ведьмины колпаки. Садики, вымощенные камнем дорожки, березы, жилой комплекс. Там они свернули влево и пошли по Парадайз-роу, вдоль ее изгиба, через дорогу – к ряду викторианских домов, где их тринадцатый номер – посередине, а в конце – главная улица, где сирены бешено раздирают воздух. Сирены, их тревожное завывание, всегда были где-то рядом. Мелисса, как и Стефани, не хотела, чтобы ее дети росли под эти звуки, чтобы в них притуплялась чувствительность, позволяя не замечать непрестанный вой. Ей хотелось, чтобы Риа и Блейк жили в каком-нибудь более спокойном, более зеленом месте, где экстренные службы не так заняты, – отчего и дети оставались бы спокойными, могли бы сохранить свою чистоту. Мелисса отдавала себе отчет, что из всего этого – района, где она решила поселиться, сопровождения Риа до школы, прогулок с Блейком в парке или посещения окрестных магазинов, всего того, что дети просто видят по пути, – она как бы по кусочкам собирает их детство, выстраивает для них запасы воспоминаний. Вспомнит ли потом Риа эти сирены? Вспомнит ли она тот день, когда по пути домой из школы они увидели, что дорога напротив церкви отгорожена белыми лентами?

В тот день Мелисса пошла за дочерью как обычно – к половине четвертого. Они зашли в учительскую, где Мелисса отдала заполненный опросник для родителей, и покинули школу. Перешли дорогу, свернули направо, миновали изгиб, попутно играя в «Вот что я заметила», но, добравшись до церкви, были вынуждены остановиться. Путь им преграждала белая полицейская лента. Другая такая же колыхалась на ветру чуть подальше, а между этими двумя лентами стоял полицейский фургон и несколько полисменов. У церкви собралась кучка зевак. Нетрудно было догадаться, что произошло. Только что здесь кто-то стрелял, прямо в этом месте, в начале Парадайз-роу. Это случилось в 15:35, когда дети как раз возвращаются из школы.

* * *

В рамках борьбы с женским неравноправием Блейка стали дважды в неделю оставлять у няни – тети Шаниты, подруги Риа. Это была громогласная полногрудая ямайка с красными локонами. Она воскликнула: «Привет-привет, миулый маульчик!» – выхватывая его из рук Мелиссы прямо в дверях. Ему не нравилось, что его покидают, и он много плакал. Уходя, Мелисса слышала этот плач, и ее точно перекашивало, словно изнутри вынули какую-то очень важную деталь. Блейк был сильнее привязан к ней, чем Риа в его возрасте. Мелиссе казалось, что, оставляя его там, она вмешивается в естественный порядок вещей, лишая себя некой возможности, нового направления жизни. Она оглянулась на дом няни, жалея, что не будет знать ткани этого дня: какой тканью будут вытирать Блейку нос, как ткани его юного мозга будут воспринимать новые впечатления.

Майкл заверил ее:

– Все будет отлично. Он привыкнет.

– Откуда ты знаешь?

– Обязательно привыкнет. Куда он денется.

На второй неделе Блейк плакал уже меньше – и делал храброе лицо, когда дверь закрывалась. Но вечером Мелисса все равно мчалась к нему, отчаянно рвалась снова предъявить на него права.

– Как тебе удается проводить вдали от него так много времени? – спросила она у Майкла. – Ты с ним видишься одну минутку утром и две минутки вечером. Тебя это не беспокоит? Не расстраивает? Или только женщины такое чувствуют?

– У тебя по-другому. Ты же его мама.

– Ну, а ты его папа…

– Я знаю, но…

Во время ежеутренней прогулки до кругового перекрестка возле кафе «Коббс-Корнер» и последующей поездки на 176-м все как-то выпадало из сознания Майкла – их дом, ребенок, пыль, посудомоечная машина, есть ли в этой машине посуда. Большой мир отвлекал и извлекал его из миров поменьше. Все явственнее становилось неравновесие между Майклом и Мелиссой – неравновесие совместных часов и часов разлуки. Оно становилось еще одной сущностью – темнеющей и обретающей плоть.

– Твоя жизнь не изменилась, – заметила она.

– Моя жизнь изменилась. Как ты можешь говорить, что нет?

– И в чем же? Расскажи мне.

И он рассказал ей – о вечерних тусовках, на которые не ходил, о встречах, которые пропускал, о том, как он каждый вечер мчался домой, чтобы ему недружелюбным тоном велели послушать рис. Ему не нравилась эта Мелисса с суровым ртом и равнодушными глазами. Он хотел другую Мелиссу, прежнюю, изначальную, с мягким лицом, обращенным к небу, с нежными, мечтательными глазами. Куда она подевалась?

– Ладно, – сердито сказал он. – Давай ты будешь садиться на сто семьдесят шестой каждое утро в полвосьмого? Ты вечно всем недовольна! Давай, езди на работу, а я буду оставаться тут.

– Я и так работаю, – ответила она. – Мне твои деньги не нужны. Я сама могу зарабатывать.

Этот диалог происходил у слияния гостиной и столовой, под церковной аркой; Мелисса стояла у подножия лестницы, а Майкл сидел на диване перед телевизором. Потом Мелисса поднялась наверх, не сказав «спокойной ночи», а Майкл налил себе еще бокал красного. Когда позже он лег рядом с ней в красной комнате, он подумал было заключить ее в кольцо, как в давние дворцовые дни, но она оказалась полностью закрыта для него и глубоко дышала, лежа на их общем корабле, словно их тела никогда не принадлежали друг другу. Утром он поднялся раньше ее. Блейк звал мать, и Майкл уложил к ней младенца на то место, которое только что освободил сам. Потом надел серый костюм. Перед тем как уйти, он зашел попрощаться с Риа. Она не спала, просто лежала на спине. Майкл сел рядом.

– Привет, папа, – сказала она.

– Привет.

– Сегодня четверг.

– Я знаю.

– И ты знаешь, что это означает.

– Я знаю, что это означает.

– Можешь еще минутку со мной побыть?

– Ладно. Одну минутку.

– Только длинную.

– Мне уже надо на работу.

– Но еще слишком рано.

– У меня рабочий завтрак.

– Рабочий завтрак? Это что? Вы там вместе с кучей других людей едите завтрак? Разные каши? Что-то такое?

– Ну да, что-то в этом роде. И говорим про работу.

– О-о. – Риа обдумала эту идею. – Мне не нравятся рабочие завтраки. По-моему, сначала нужно позавтракать дома, а уже потом идти на работу и там о ней говорить. Ты всегда на работе, папа.

Майкл рассмеялся:

– Знаю, но ничего не поделаешь.

Вид этого ребенка вызывал в нем какой-то священный трепет. Она обладала особой властью над ним – как никто другой. Она начисто смывала с него всякую темноту, все разочарования и томление. Со священным трепетом в ладони он провел рукой по ее голове, по пышным волосам.

– Сегодня вечером увидимся, – напомнил он.

Риа просияла: грядет мультикультурализм.

– Сегодня вечером! Прямо жду не дождусь!

Люди варили супы эгуси, жарили чапати, тушили рис, чистили плантаны. Ближе к вечеру во второй зал втащили столы, громко царапая паркет. Под потолком первого зала подняли на проволоках флаги стран мира, а для зрителей расставили маленькие синие пластиковые стулья. Пианино установили под нужным углом к сцене. По всему району Белл-Грин гладились и проходили финальную проверку народные костюмы, покуда свет за окнами стремительно угасал, перенастроившись на зиму. Она еще не началась[12], но атмосфера на этом холодолюбивом острове уже царила зимняя. Березы погасли, лишь голые ветви высились, как задутые свечи, над терпеливыми белыми стволами. Близились снегопады. Снег уже ощущался в острых уколах воздуха, в ударах ветра. Когда Риа вернулась домой из школы, уже почти стемнело. А когда Риа поужинала и переоделась в свою ненародную одежду, за окном стоял глубокий густой мрак. Она выпустила волосы на волю. Выбрала ободок Hello Kitty. Натянула носки. Сложила нужные вещи в свою фетровую сумочку цвета фуксии. И с нетерпением стала дожидаться Майкла.

После рабочего завтрака Майкл отправился в офис и, проходя мимо стойки в вестибюле, миновал девушку-дежурную с красивыми глазами и сказал ей «привет». Теперь они всегда здоровались. Он даже знал, как ее зовут: Рэйчел – потому что однажды они вместе оказались в лифте и он, протягивая руку, сказал: «Майкл», а она сказала: «Рэйчел», принимая ее, и таким образом им больше не требовалось неловко избегать друг друга. Он работал без обеденного перерыва, чтобы пораньше уйти и успеть на представление. На столе у него стояла фотография детей, и он периодически поглядывал на нее, заряжаясь теплотой и решимостью. В 16:45 Майкл собрал вещи и направился к дверям. И успел бы домой вовремя, если бы не целый ряд препятствий, как он пытался позже объяснить Мелиссе. Прежде всего (этого он не стал рассказывать) он снова столкнулся в лифте с Рэйчел, и они заговорили о крикете (как выяснилось, ее отец когда-то выступал за сборную Новой Зеландии, где она – как интересно! – жила до десяти лет, после чего ее семья переехала в Англию, а Майкл, конечно, в подростковые годы немало поиграл в крикет, так что многое можно было увлеченно обсудить: пробежка игрока в белом, непредсказуемый полет мяча, интуиция руки). Они продолжали разговаривать, выходя из лифта и вместе пересекая вестибюль, и он успел отметить, какая она привлекательно высокая, как приятно пахнут ее волосы, чем-то цветочным; оказалось, что она тоже уже уходила, так что он совсем чуть-чуть подождал, пока она заберет свою сумочку с островка-стойки, и они плечом к плечу направились к выходу, а потом даже немного прошли рядом по улице, пока не расстались на Чаринг-Кросс-роуд, возле одной из последних красных телефонных кабинок в Лондоне. На несколько мгновений он ощутил себя Джоном Леджендом в темных очках, выходящим вместе со своей запретной женщиной, и это вызвало в нем восторженный трепет, еще один проблеск жадного сомнения насчет того, где же его место в сюжете альбома Get Lifted. Кто она внутри, эта Рэйчел, разделяющая его увлечение крикетом? Он оглянулся на нее: она удалялась, кожаная сумочка ритмично постукивала о бедро, у нее были полные ноги и чуть тяжеловатая походка. Каково ее ощущать, трогать, какая она в своей новизне? Как это может произойти? Эти глаза, их великолепие, такая глубина, такая золотистость…

А потом у него был просто чудовищный путь домой. Он сто лет ждал 176-го, говорил Майкл Мелиссе, жутко долго, не меньше двадцати минут, в сгущающемся мраке, подсвеченном городскими огнями, но автобус все никак не приходил, что было весьма необычно для 176-го и явно указывало на особенную, какую-то сверхъестественную природу этой поездки. Так что Майклу ничего не оставалось, кроме как спуститься в метро (кто, интересно, вообще ездит на автобусе в час пик из центра Лондона далеко на юг? – прервала его в этом месте Мелисса). Он побежал (поскольку было уже 17:40, а представление начиналось в 18:30) к толкучке у входа на станцию «Чаринг-Кросс», собираясь с духом на спуске из безопасного верхнего воздуха в клаустрофобию нижнего, – в туннели, в эти жуткие туннели, растянутые на много миль в недрах земли, населенные всевозможными вредителями, подверженные – он невольно себе это представлял – катастрофическим обрушениям и рандомным взрывам, как продемонстрировало седьмое июля[13], после которого Майкл всерьез объявил метро бойкот.

На лестницах было очень тесно. Возле касс толпился народ, повсюду были «ходунки» – так Майкл прозвал тех пассажиров, кто скорее плелся, чем шел, или нес сумки в обеих руках, или еще почему-либо занимал много места. Наконец он пробрался сквозь турникеты, спустился по эскалатору на платформу Северной линии – и обнаружил, что и там толпа; Майкл пропустил два поезда, прежде чем сумел влезть в вагон. К счастью, в нем было чуть посвободнее, так что оставалась возможность дышать. Он стоял в поезде, следовавшем до станции «Лондон-Бридж», слушал на айподе Джилл Скотт, читал рекламу над окнами, изучал схему метро, посматривал на окружающих, но слишком нервничал, чтобы пытаться угадать, куда они едут: вот мужчина с гитарой, в замшевых ботинках; вот другой мужчина, с ярко-зелеными бровями, то раскрывает, то складывает лист бумаги, неслышно читает с него слова. Майкл обнаружил, что если концентрироваться на этих мелочах, на замшевых ботинках, на зеленых бровях, то ему не так тяжело находиться под мостовыми, – хотя главным образом он думал сейчас о Риа, поджидающей его дома, об утекающих минутах: 17:54, 17:56, 17:58. В 17:59, словно решив довести Майкла до белого каления, поезд понемногу замедлился и остановился где-то возле станции «Саутуарк».

Их окутал мрак. Настала полная тишина. И ни слова от машиниста. Вздохи, цоканье языком, шебуршение, скрежет зубов. Майкл взмок. Пассажиры потирали шеи, чесались, складывали руки на груди. Где-то в туннеле, вдалеке, что-то содрогнулось. Потом тряхануло где-то поближе. Люди начали переглядываться. Новое содрогание, еще ближе, и вот дверь в одном конце вагона открылась и вошел скверно пахнущий мужчина в грязном пальто. Держась за два вертикальных поручня там, где начинались ряды сидений, он прокашлялся и произнес следующую речь:

– А теперь послушайте-ка меня минутку. Я не пьяница, не наркоман, ничего такого. Я безработный, мне нужно помогать больной жене, в прошлом году потерял работу, а потом стал бездомным, потому как не мог платить за квартиру и все такое… Я ж говорю, я не пью, не колюсь, ничего такого, у меня просто трудности, сами понимаете, у всех такое бывает… Чтоб мне сегодня вечером поесть и покормить семью, мне надо собрать шесть фунтов. Денег у меня нету, но вас тут вон сколько, вы можете помочь с едой, даже если дадите всего по два-три пенса… Я не всегда так делаю, честно. Только если больше некуда податься. Спасибо, что выслушали. А если вы меня не смогли услышать – стало быть, не захотели.

Он зашаркал по вагону, выставив перед собой пакет, чтобы туда бросали монетки, и кое-кто так и поступил, в основном в противоположном конце вагона. Майкл дал ему два фунта. Поезд снова тронулся, попрошайка прошел в следующий вагон, и наконец они подъехали к «Лондон-Бридж». Майкл выскочил в открывшиеся двери, пропетлял между «ходунками» (сколько же вокруг «ходунков»!), взлетел по эскалатору, проскочил череду туннелей и проходов, казавшуюся бесконечной, так что у Майкла возникло ощущение, будто он никуда не движется и больше никогда никуда не попадет. Он миновал музыканта, игравшего на гитаре «Hercules» Аарона Невилла, и еще одного, игравшего на флейте; серебристый звуковой шлейф внезапно напомнил Майклу о Джиллиан. Теперь он бежал вверх по самому последнему эскалатору, а потом, после всего этого (рассказывал он Мелиссе), ему пришлось десять минут ждать поезда – настоящего, наземного, – чтобы добраться до того Лондона, о котором метро забыло. И только в семь часов Майкл промчался по торговой улице, сжимая в руке транспортную карту, мимо фастфудов «ТМ Чикен», мимо лавочек «Все по фунту» к Парадайз-роу, полный жестоких, раздирающих нутро мук совести: по его вине Риа пропустила начало мультикультурализма. К его удивлению, дом оказался пуст. Потому что сорока минутами ранее, пожертвовав расписанием по заветам Джины Форд, Мелисса, страшно злая, подхватила Блейка, надела ему комбинезон поверх пижамы, положила его в коляску, после чего они втроем – Мелисса, Риа и Блейк – вышли на Парадайз-роу, во тьму и холод, в конце улицы направо, у церкви налево, вверх по склону, а потом – в полный до краев первый зал, где они все-таки отыскали местечко в пятом ряду и стали ждать, когда начнется представление.

Пианист уже занял свое место. Из стереосистемы несся хайлайф. Дети, которым предстояло выступать, сидели на полу перед сценой, в то время как их матери, отцы, тети, дяди, бабушки, дедушки занимали детские стульчики в зале, и взрослые ягодицы, обтянутые джинсами или легинсами, нависали над краями тесных сидений. В помещении было жарко и становилось все жарче, покуда люди занимали места, приходили все новые зрители, становясь позади, прислоняясь к гимнастическим лесенкам вдоль стен или оставаясь в коридоре, когда в зале уже не осталось свободного пространства: так поступил Майкл, явившись посреди представления. Все окна были открыты и тем не менее запотели. Здесь царило ощущение яркого, всепринимающего хаоса, восторженного ожидания, к которому примешивались ароматы из соседнего зала.

Директриса, миссис Беверли, поднялась на сцену в венке из седых косиц и народном одеянии: рубашке-дашики из ткани кенте, длинной африканской юбке и ярко-оранжевых туфлях на каблуках. Ее глаза щурились за очками, и когда она выступала, то обычно кренилась вперед, словно в знак симпатии. Зрители притихли. Сложив ладони, миссис Беверли поблагодарила всех за то, что пришли:

– Меня всегда поражают наши дети и вы, ответственные родители, каждый год приходящие на наше представление. – Ее серьезные глаза усиленно моргали. – Получается, что мы действительно работали не напрасно, правда, ребята? – Она обвела любовным взглядом детей, ждавших внизу и всячески выражавших свое согласие. – Как вы знаете, дети очень готовились к сегодняшнему вечеру, разучивали песенки, помогали украшать зал – правда красиво получилось?

Зрители согласились, что так и есть. Блейк не стал соглашаться и заплакал. Мелисса принялась покачивать его вверх-вниз на колене, между тем как миссис Беверли попросила всех отключить мобильные телефоны и удалить «слишком впечатлительных» младенцев из зала, если они не очень довольны происходящим. В завершение директриса призвала всех похлопать исполнителям первого номера, чтобы заранее поощрить их, – и представление началось.

Первыми выступали две юные тамильские танцовщицы в алом и бирюзовом сари, покусывая губы и поглядывая друг на друга. Обе кружились и изгибались под музыку, позволяя вискозному шелку красиво струиться, потом выпрямлялись и сверялись с тем, что делает напарница. Слишком страшно было улыбнуться публике, встретиться с кем-то взглядом, а страшнее всего – со своими отцами и матерями (вероятно, с матерями в особенности). Так что в этом номере контакт между аудиторией и исполнителями полностью отсутствовал, отчего исполнительницы вызывали дополнительное умиление.

– А-а-ах, какие славные, – произнесла женщина рядом с Мелиссой, возле которой сидела девочка из жилого комплекса, та самая, большеголовая.

За тамильскими танцовщицами последовал госпел в исполнении школьного хора. Затем вышла греческая соло-танцовщица средних лет, чья-то мать, в народном платье с оборками спереди, расшитым подолом из лилового бархата и короткими пышными рукавами, дополненном зелеными, в блестках перчатками до локтя и золотыми туфлями, крепко облегавшими широкие короткие ступни. Лишенная всякой застенчивости, со своими бычьими, атакующими движениями, женщина являла собой разительный контраст с предыдущими танцовщицами. Всякий раз, когда она кружилась, приподнимая подол, или делала какой-нибудь аффектированный жест своими руками в блестках, зрители аплодировали. В волосах у нее был белый цветок и черная заколка. Она танцевала под густую и звучную музыку, с гортанными переборами струнных и тяжелыми континентальными басами. Во время выступления она начала потеть. Пот собирался в складках, прорисовавшихся у нее на лбу, темнея в подмышках, но она без всякого смущения продолжала, пока музыка не достигла крещендо: тогда она победоносно завершила свой номер, опустившись на одно колено и раскинув руки. Зрители разразились овацией, отдавая должное отваге и блеску ее выступления, ее готовности радоваться жизни в любом возрасте, подавая детям вдохновляющий пример. Жить никогда не поздно. Живи. Живи полной жизнью. Танцуй так, словно никто на тебя не смотрит.

Затем пришел черед тринидадского карнавала, потом последовала декламация стихотворения Бенджамина Зефенайи. Под занавес выступил Джастин, тот самый выпускник, который пришел петь. Но пение оказалось хуже, чем ожидали зрители при такой рекламе. Его с щедрыми похвалами представила миссис Беверли, и он под аплодисменты взошел по ступенькам на сцену, в обычной белой футболке поло и адидасовских кроссовках. Он шел, слегка откинув голову назад, словно собирался задать миру какой-то вопрос. Песня началась без вступления. Джастин не улыбнулся, ничего не сказал, просто обхватил микрофон обеими руками, бессмысленно уставился прямо перед собой и выдал мучительную версию песни «Angels» Робби Уильямса. Он приколотил песню черными гвоздями к кресту и потащил этот крест вверх по мрачному безжизненному холму, где она медленно испустила дух после многих затяжных и болезненных аккордов.

– Господи, кто ему сказал, что он умеет петь? – проговорила женщина, сидевшая рядом с Мелиссой.

Да, он был не Ледженд и даже не Робби, и, когда он закончил, облегчение в зале казалось почти осязаемым; те, кто пытался исподволь отключиться, зажав уши изнутри, теперь снова могли расслабиться, откинуться на спинки стульев и смотреть показ мод; мелькающие туда-сюда оборки и ткани и шествие безухих дам в тюрбанах.

* * *

После представления Майкл повел Риа вырезать польские узоры из бумаги, дегустировать фуфу, разрисовывать ладони хной и поедать мармелад «Харибо», а негодующая Мелисса отправилась домой вместе с Блейком. Позже он рассказал ей об этой чудовищной поездке домой, включая подземного исполнителя «Hercules» и остановку поезда в туннеле, но она держалась с ним очень холодно. Неужели Дездемона мертва, вместе со всеми своими отпрысками?

Все так и продолжалось. Они отдалялись друг от друга. Ее тело забыло его руки. Теперь они стали партнерами в самом нудном смысле слова, и сложность состояла в том, что они не могли обсудить это со своими лучшими друзьями, потому что до сих пор лучшими друзьями друг друга были они сами. Взамен Мелисса как-то вечером позвонила своей подруге Хейзел.

– Мне надо купить шмоток, – сообщила она.

– Мне тоже!

– Ну, тебе вечно надо.

Хейзел всегда отлично одевалась. Вероятно, даже сейчас, в этот унылый воскресный вечер, она сидела в своем дизайнерском плетеном кресле-качалке, облаченная в платье и изящные туфельки.

– Жизнь это тряпочки, – ответила Хейзел.

– Верю, верю. Шопинг-терапия. Безотказное средство.

– Что у тебя стряслось?

– Ничего.

– Да ладно.

– В общем, когда у тебя будет время?

– Например, в субботу. Как тебе?

– Давай.

– Давай.

И они условились встретиться в «Топшопе».

7

Дездемона

– Иногда я не понимаю женщин, – сказал Майкл Дэмиэну.

– Я тоже, – ответил Дэмиэн.

– Вот вчера, например, я хотел ее обнять – и знаешь, что она сказала?

– Что?

– Сказала: ты просто хочешь, чтобы я тебя обслуживала.

– Обслуживала?

– Как на бензоколонке. Она – заправка, я – бак машины. Я ей ответил, что я не бак.

– А она что?

– Нет, говорит, ты – бак. Все мужчины – баки. Вы используете женщин как топливо. Ты приходишь домой и рассчитываешь, что я буду лежать и поджидать тебя в сексуальном белье.

– А ты что?

– Сказал, что это неправда. Что я просто проявил любовь и симпатию, помнишь такие вещи? А она: ну да, ты хочешь, чтобы тебя всю жизнь страстно любили, да? А я: ну да, хочу, что в этом плохого?

– А она что?

– Сказала, мне надо трезво смотреть на вещи, что теперь все по-другому и жизнь не может идти вот так. Чувак, я вообще не понимаю, что с ней случилось. Она как будто превращается в другого человека.

– Может, это послеродовая депрессия. У Стефани была после рождения Саммер. Они от нее просто безумные становятся. Тебе надо смириться, вести себя кротко.

– Кротко.

– Ну да.

– Не хочу я быть кротким.

– Знаю. Но другого пути нет.

– Боже.

– И чем у вас все это кончилось?

– Она легла в постель. А потом я тоже лег в постель.

– В ту же постель?

– Нет. Я спал на диване.

После столь серьезного признания наступило мрачное молчание.

Был вечер пятницы, они выпивали после работы в брикстонском «Сате-баре». Вообще-то сначала они встретились на станции и пошли оттуда к крытому рынку в поисках бара, но друзей встревожило, что там нет чернокожих: их нигде не было видно, как будто всех их прогнали в темные мышиные норы на стыках зданий с улицей, – так что Майкл сказал: чувак, пошли в «Сате». Здесь они и сидели теперь, в ярко-розовом сиянии, в гламурном конце Колдхарбор-лейн, напротив – KFC, за углом – кинотеатр «Рици»; этот бар служил традиционным местом встреч для тех, кто отправлялся танцевать в «План Б». Это было одно из немногих мест в Брикстоне, которому удалось устоять под обезличивающим напором джентрификации. Собирались женщины в блескучих топах, кокетливых жакетах и шелковых платьях, с длинными гладкими волосами, нарощенными на их лживые головы, и с ошеломляющими ногтями. Такое место требовало усилий и от парней: хорошая стрижка, лучшие джинсы, по возможности подкачанные мышцы. Дэмиэн в своем скверном костюме ощущал себя жалким провинциалом. Майкл тоже пришел в костюме, но тот лучше сидел и пошит был получше, из гладкой темно-синей ткани, к тому же Майкл надел строгий пиджак, а к нему джинсы с модным ремнем, причем пузо у него не висело, как у Дэмиэна. Когда-то давно они обсуждали костюмы и свое к ним отношение. Для Дэмиэна, казалось, эта задача непосильна: пиджак всегда был ему слишком широк в плечах, а брюки – слишком тесны, и где бы он ни покупал костюм, тот всегда выглядел так, словно приобретен в Blue Inc на Оксфорд-стрит. И хотя Майкл утверждал, что и ему непросто, на самом деле у него не было таких проблем. Он одевался в деловом стиле – так, как одеваются деловые люди. Он двигался уверенной походкой. Как будто это не требовало от него никаких усилий – как и многое другое.

Чтобы поправить свое пошатнувшееся душевное здоровье (так видела ситуацию Стефани), Дэмиэн стремился проводить больше времени в Лондоне – для воссоединения с самим собой. Именно он предложил встретиться сегодня вечером. И как же приятно было пройтись по Брикстон-роуд среди вечерней сутолоки и сидеть здесь, в уютных кожаных креслах рядом с барной стойкой, вместе с близким другом, с мисочкой орехов и голосом Роя Айерса, звучащим из динамиков. Дэмиэн снова начинал томиться по прежней жизни, и опасность крылась в том, что сейчас, рядом с Майклом, эта жизнь уже не представлялась настолько недостижимой, как в Доркинге. Можно снять где-нибудь квартирку-студию, думал Дэмиэн, совсем не обязательно шикарную, просто крышу над головой, навещать Стефани и детей по выходным, дописать роман, уж в Лондоне он его наверняка допишет, а может, даже и заключит договор с издательством. От этой мысли Дэмиэна бросало в пот – как и от нехорошего удовольствия, с которым он слушал откровения Майкла. В раю М&М не все было ладно. Он наслаждался каждым словом.

– На меня эти отношения прямо-таки давят, – говорил Майкл. Он уже пил второй бокал виски. – Иногда мне хочется просто уйти. Ну, типа, не возвращаться домой после работы, а пойти куда-нибудь еще.

– Куда, например?

– Ну не знаю. В отель, в клуб, просто куда-нибудь еще.

– Но в том-то и штука, – сказал Дэмиэн. – Никакого «куда-нибудь еще» нет. Это просто фантазия.

Во всяком случае, так гласила теория, согласно которой он пытался жить.

– Разве?

– А разве нет?

– Знаешь, что меня останавливает? – спросил Майкл. – Только дети. Хочу жить со своими детьми, чувак. Хочу быть рядом, когда они просыпаются. Чувствовать запах их утреннего дыхания и все такое.

– Ну да, я понимаю. Все вертится вокруг детей.

– Но так не должно быть. Так я тоже не хочу жить.

Дэмиэн подумал: а ведь Мелисса права, Майклу и правда надо взглянуть на вещи трезво. В браке действительно все вертится вокруг детей. Сам Дэмиэн давным-давно смирился с этим: дети забирают любовь себе, они меняют ее, выпивают ее, возвращают обратно в липкой чашке, и на вкус она уже чуть иная. Породившая их романтическая любовь превращается в старый заброшенный садик, куда заходят лишь изредка, под влиянием вина и под настроение, – в то время как большая, семейная любовь цветет пышным цветом. Но ведь Майкл с Мелиссой не женаты. А это – важное отличие. Они не пересекли черту, и Майкл мог продолжать жить без штампа, мог поглядывать на всех этих упругих, посверкивающих женщин – как он время от времени делал сейчас, обращая особое внимание на одну вон за тем столиком, в жемчужном платье, тоже глядящую на Майкла, – и задумываться о других вариантах будущего, о новом опыте, новом удовольствии. Дэмиэн смотреть на женщин не отваживался. Если бы он смотрел на них, смотрел по-настоящему, ему пришлось бы в полной мере осознать, из какого уродливого, лютого воздержания состоит собственная жизнь.

Майкл отвел взгляд от красоток и уставился в свой бокал с нарастающей мрачностью. Он хотел Мелиссу, а не их. Но он перестал понимать, как ему достучаться до Мелиссы. Он забуксовал на месте. Трудно было остаться, но и уйти было не легче.

– Что делать, – проговорил он, – если достигаешь такого момента, когда знаешь: с этим человеком просто больше ничего не получится? Больше никогда ничего хорошего не будет. Как тогда поступить, а? Надо ведь принять решение, верно? Либо принимаешь безрадостную жизнь, либо делаешь что-то необычное. Я в последнее время много об этом думаю. – Он сдвинул бокал на край стола и пальцем нарисовал на столешнице квадрат. – Есть окно. Вот оно. На каком-то этапе жизни оно открывается для всякого. И тогда можно принять решение и не становиться тем, кем, видимо, становишься. Прыгнуть в омут, сделать что-то из ряда вон выходящее, безрассудное. Это твой последний шанс, и большинство людей его упускает. Они просто проходят мимо окна. А потом наступает день, когда оно закрывается, и закрывается навсегда. Этот момент с Мелиссой, вот сейчас, – это мое окно. Я могу или рискнуть и прыгнуть, или остаться где я есть.

– А ты мог бы прыгнуть? – уточнил Дэмиэн. – У тебя хватит смелости?

Майкл обдумал этот вопрос и вздохнул:

– Какой же я трус.

Они пили из своих бокалов и оба смотрели в это метафорическое окно, которое для Дэмиэна уже закрылось (а может, все-таки нет?), а для Майкла еще оставалось распахнутым.

– Когда вы поженитесь? – спросил Дэмиэн. – Ваша помолвка как-то уж слишком затянулась.

О своей помолвке они объявили на закате прошлого века. Было знакомство двух семейств, сбор друзей, шампанское и орехи кешью. А потом – ничего. Наступил новый век. Дети, новый дом. Чего они ждут? Им, черт побери, нужно просто пожениться, вколотить последний гвоздь в этот гроб, как делают все остальные.

– По-моему, на этот корабль мы не успели, – усмехнулся Майкл.

– Никогда не поздно.

– Ничего уже не будет.

– А тебе никогда не приходило в голову, что в этом половина твоей проблемы? – Дэмиэн, вновь оживляясь, прибегнул к логике, в которой и сам не был уверен до конца. – В том, что вы не совершили этот совместный шаг? Окончательный шаг? Ты не взял на себя обязательства полностью. Травка за оградой по-прежнему доступна. Тебе кажется, что она зеленее, но это не так. Вы же сами себя мучаете. Просто затворите дверь, хорошенько ее запечатайте – и живите своей жизнью дальше. Будь доволен тем, что имеешь, ага?

– Довольно унылый довод в пользу брака, – заметил Майкл, и Дэмиэн тотчас ощутил себя приниженным и раздетым, отчего почувствовал некоторое раздражение и желание нанести другу телесные повреждения средней степени тяжести, – скажем, ткнуть его пальцем в глаз.

– Вы со Стефани когда-нибудь ссоритесь?

– Бывает.

– Не могу себе представить, как вы ссоритесь.

– Наш метод – не разговаривать друг с другом.

А это занимает одну из верхних строчек в рейтинге опасных семейных ситуаций, совсем рядом с расставанием. Когда вы просто терпите друг друга, всячески избегаете друг друга, становитесь друг для друга туманом, паром, эфиром. Дэмиэн уходил на работу. Стефани отводила детей в школу и тоже шла на работу. По вечерам они укладывали детей спать, а затем каждый занимался своими делами. В их государстве тоже не все было благополучно, хотя Дэмиэн говорил об этом не так открыто: ему казалось, что тут больше поставлено на карту. Не то чтобы он всерьез обдумывал развод; однако на прошлой неделе, когда Стефани убирала дуршлаг в кухонный шкаф и он увидел, как она наклоняется, опустив плечи, с красным от кухонного жара лицом, а потом выпрямляется и опирается о разделочный стол, – в этот момент ему захотелось с абсолютной, сокрушительной честностью сказать: «Я больше не могу жить этой жизнью, я намерен уйти, чтобы спасти себя». Но, разумеется, он этого не сделал. Он не мог. Вечер прошел, наступил следующий день, и все продолжалось как обычно. Если ты поощряешь всякий порыв, который возникает у тебя в сознании, и действуешь под его влиянием – так рассуждал Дэмиэн, – то скоро окажешься посреди хаоса. Держись за те вещи, которые вас объединяют. Человеческое «я» – обреченное и беспутное создание. Им можно пренебречь, от этого не умирают. По крайней мере, не во всех смыслах.

Позавчера вечером Стефани посоветовала Дэмиэну:

– Обратись к врачу. Так люди делают, когда у них депрессия. Тут нечего стыдиться.

На что Дэмиэн возразил:

– У меня нет депрессии.

– Ах вот как, – саркастически, как часто теперь бывало, протянула Стефани. – Ну, у меня другое мнение.

Ее колодец утешения и поддержки иссякал. Истощились все эти «не отстраняйся от меня», «я тут, если тебе захочется поговорить» и прочее. Высох и затвердел платок, которым она промокала его лоб, утешая в это тяжелое время скорби и взрослого сиротства. Настало время психологии, ведь сама Стефани не имела должной подготовки, да и вообще жена может сделать не так уж много, когда муж превращается в привидение и проводит вечера перед компьютером, заходя на какие-то случайные сайты, – или что уж он там делает. Если лошадь не желает пить, иногда приходится силком притащить ее к воде и ткнуть туда мордой. И не заморачиваться насчет ее чувств.

– У меня трое детей, Дэмиэн, – добавила она. – Трое, а не четверо. Пожалуйста, ради всех нас, устрой так, чтобы тебе кто-то помог.

С этими словами она покинула столовую, оставив на обеденном столе листовки с рекламой психотерапевтов их района. И с тех пор она его практически игнорировала, а он игнорировал эти листовки, убрав их на полку, где хранились карты и телефонные справочники. Дэмиэн не мог представить, как усядется перед каким-то сочувственно кивающим незнакомцем в комнатке с цветком в горшке и с платочками в коробочке и будет снимать покровы со своего сердца. Он был устроен иначе. Его отец никогда не стал бы так поступать. Он бы счел это излишней жалостью к себе, блажью белых. Разве рабы ходили по психотерапевтам? Разве их лечили от посттравматического стрессового расстройства? Нет, заявил бы Лоуренс. И ничего, справлялись, копили в себе силу, пели песни, черпали поддержку в собственном духе, а ведь проблем у них было гораздо больше, чем одно-единственное жалкое семейное разочарование. У них каждый день кто-нибудь умирал, каждый час, каждую минуту, в массовом порядке, им резали глотки, их девушек насиловали, их братьев били плетью, их отцов линчевали. Кто ты такой, чтобы жаловаться?

Две недели назад Дэмиэн заехал в отцовскую квартиру в Стоквелле, чтобы забрать остатки его вещей. Книги, африканские деревянные фигурки, туфли из крокодиловой кожи – все это, распиханное по коробкам, теперь лежало дома, в гараже, ожидая сортировки. Дэмиэн толком не знал, что ему со всем этим делать, и само присутствие этих вещей лишь усиливало его терзания. Он видел нелепые сны. Однажды ему приснилось, что он в аэропорту, нужно успеть на самолет, и он бежит, но чемодан слишком тяжелый, и, открыв его, он видит внутри отца, но в виде мальчика, а не мужчины. А на прошлой неделе Саммер, которая была поразительно похожа на деда, вдруг посмотрела на него особенным образом, и у него возникло явственное ощущение, будто через нее сам Лоуренс явился передать ему привет. Или взять хоть это леденящее душу воспоминание, ожившее только что, когда Дэмиэн с Майклом переходили Рейлтон-роуд, направляясь от рынка к «Сате-бару». По той же улице примерно год назад Дэмиэн после деловой встречи шел в сторону станции «Брикстон» и увидел, как в его сторону движется оборванный старик в грязных джинсах и протертой до дыр джинсовой куртке: сальные волосы взлохмачены, исхудавшее лицо вытянулось, походка безнадежная, разболтанная, почти как у пьяного. Это был Лоуренс. Дэмиэн поначалу его не узнал. Своего собственного отца. Когда же узнал, то испытал потрясение и стыд – за них обоих. Они пожали друг другу руки. Некоторое время стояли, пытаясь завязать разговор, но получалось неуклюже, и спустя несколько минут Лоуренс побрел дальше. Дэмиэн смотрел, как он уходит, и самой яркой мыслью у него была такая: ни за что, ни за что он не позволит себе докатиться до такого. Ни за что не станет нищим, ковыляющим бродягой, которого не узнает собственный сын. А сейчас Дэмиэну пришло в голову, что Лоуренс уже тогда наверняка был болен. Лишь в последние полгода его жизни они виделись чаще.

– Слушай, прости, – сказал Майкл, словно прочитав его мысли. – Все хотел спросить, как ты справляешься без своего старика.

Дэмиэн кивнул и ответил с напускной небрежностью:

– Ничего, справляюсь.

Перед его мысленным взором встал призрак Стефани и ее психотерапевтических рекламок.

– Тебе его не хватает?

– Не то чтобы… Хотя да. Немного. На самом деле не очень.

– Слушай, бро, не обязательно об этом говорить, если ты не хочешь. Я все понимаю.

Дэмиэн все-таки подумал, не рассказать ли ему про то, что так отчетливо вспомнилось на улице, но ему было стыдно. Майкл не понял бы. Он вырос в счастливой семье, где мать с отцом любили друг друга всю жизнь, детей там обожали, и они не называли родителей по имени. Так что вместо этого Дэмиэн пошел за выпивкой, а потом они заговорили о других вещах и в конце концов снова вырулили на проблемы с Мелиссой. Это был насущный вопрос, к тому же в этой дружбе Дэмиэн обычно играл роль слушателя. Кроме того, так он меньше переживал из-за собственных чувств: выпивая здесь с Майклом, он отлично видел, насколько они неуместны.

– Вам надо устроить свидание, – сказал он. – Когда вы в последний раз куда-нибудь выбирались вдвоем?

– Когда-то в прошлом месяце, – ответил Майкл, и тут же, словно вызванный этим воспоминанием, возле их столика возник Брюс Уайли, со своим обширным брюхом, в неопрятных джинсах, с пивом в руке. С ним была одна из его моделек.

– Как оно, Майкл? – произнес он, стиснул его плечо в знак приветствия, а потом устроил дэп-ритуал[14].

– Привет, великанище, я тут как раз про тебя подумал. Памятная тогда выдалась попойка, – сказал Майкл.

Дэмиэн с Брюсом также обменялись рукопожатием: они не виделись несколько лет.

– А где же наша великолепная Мелисса? – спросил Брюс. – Пятница, вечер – время свиданий, так заведено у Обамы, сами знаете. Надеюсь, она не кукует дома одна.

– Это знамение свыше, – заметил Дэмиэн. – Видишь? Вам нужно свидание.

– Мы не Обамы, – возразил Майкл, когда Брюс двинулся дальше и тут же наткнулся на еще кого-то из знакомых (собственно, он знал практически весь бар).

– Неважно. Принцип тот же.

– Мне как-то не нравится секс по расписанию. Это не работает. Убивает порыв. Предпочитаю, чтобы все было более ненавязчиво.

– Кто говорит про секс? Это просто свидание, – возразил Дэмиэн. – Слушай, дети вечно путают все карты. Выведи Мелиссу в свет, только и всего. Сходите на танцы, в ресторан, что-нибудь такое. Сделай ее счастливой.

– О, сделать женщину счастливой не так-то просто, – рассмеялся Майкл. – На мужчин не следовало бы возлагать такую ответственность.

– Верно. – Дэмиэн тоже смеялся. – Но тебе надо хотя бы попытаться. Ведь так много поставлено на кон.

Майкл подумал об этом, осушая свой бокал.

– Может, ты и прав, – произнес он и снова поглядел вокруг, на всех этих красоток. Ни одна из них не могла сравниться с Мелиссой.

– Видимо, надо что-то сделать. Ведь она – любовь всей моей жизни.

* * *

– Так, мне нужны топы, юбки, брюки и туфли, – сообщила Хейзел.

– А мне нужно красное платье. У меня нет красного платья. Я пытаюсь быть более женственной.

– Ты вечно это говоришь.

– Знаю. И в итоге вечно покупаю очередные джинсы. Не позволяй мне этого делать.

– Ладно. Где ты, кстати, обычно берешь джинсы? Мне твои нравятся.

– В «Топшопе».

– Ой, их джинсы на меня не садятся, я слишком толстая. Они не шьют джинсы для женщин с бедрами.

– Ты не толстая, – возразила Мелисса. – У тебя фигура амазонки.

Как и планировалось, они встретились в «Топшопе» и теперь шли по центральному проходу на первом этаже торгового центра «Селфридж» от парфюмерного отдела к одежным. Зачем таскаться по магазинам плебейской Оксфорд-стрит, что-то выискивая, когда можно прийти вот сюда, где есть сразу все? Так считала Хейзел, любительница крупных универмагов, часто посещавшая также John Lewis и House of Fraser. Мелисса как раз любила таскаться по торговым улицам, правда, не по субботам, когда на них не протолкнуться, ведь бутики – лишь акценты, общая атмосфера не менее важна. Вообще Мелисса предпочитала более богемные места – на Портобелло-роуд или в Камдене, где из кубика тени под навесом порой выглядывает лицо продавца, морщинистое и заинтересованное, в то время как ты перебираешь серьги, кулончики, ткани, а рядом, в небольшом киоске, продают фалафель или глинтвейн, – и можно не спеша бродить вдоль торговых рядов, попивая горячее на холодном воздухе, среди странно окрашенных лучей света, особого обаяния булыжной мостовой, грязного поблескивания канала. Торговым центрам недоставало собственного лица, в них не хватало свежего воздуха. А «Селфридж» был прямо-таки монстром, сверкающим гимном материализму, и продавцы стояли, как надсмотрщики, со своими открытыми баночками крема или флаконами туалетной воды, с чрезмерно раскрашенными лицами, посреди головокружительного избытка предметов, эскалаторов, буйства электрических огней. Несмотря на множество этажей с высокими потолками, этот центр создавал скорее впечатление чего-то подземного.

Мелисса уже довольно давно не ходила за одеждой – с тех времен, когда покупала вещи для беременных. Теперь все казалось слишком ярким, или слишком тесным, или слишком оборчатым, нарядами для клоунов и охотящихся за женихами нимф: вульгарные цвета, странные сочетания деталей. Мелиссу это утомляло, а не восхищало, как обычно.

– Что за фигня, – сказала она.

Но Хейзел уже увлеклась шопингом.

– Обожаю это место. – Она подхватила нечто ярко-зеленое, кружевное, с большими дырками.

– Я даже не знаю, что это такое.

– Это платье.

– Ого. – Мелисса заметила серую юбку и приложила ее к себе. – Хм. Не знаю, как я отношусь к плиссировке.

– Плиссировка для школьниц и дам за пятьдесят. Ты мне сама говорила.

– Разве?

Они изучили хлопковые вещи. Осмотрели шифоны, шелка и атласы – не переставая болтать.

– Я обязательно скоро к вам загляну, навещу его. – Хейзел говорила про Блейка. – Я ужасная крестная. Но я же тебя предупреждала, верно? Ну почему вы так далеко живете?

– Не так уж далеко. Просто доберись до «Лондон-Бридж» и сядь на поезд.

– Но… на поезд! На настоящий поезд!

Хейзел принадлежала к числу тех лондонцев, которые считают юг столицы каким-то отдельным государством. Запад – лучше всего. Река – граница мира. За этой границей простиралась ничейная земля, с чуждыми улицами, где небо темнее, а люди грубее. Она не понимала, зачем Мелисса переселилась на непонятно какую улицу в таком вот анклаве на крайнем юге, вдали от друзей, родных и цивилизации. Сама Хейзел жила в богемном Хаммерсмите. До Оксфорд-стрит можно было за несколько минут доехать на автобусе или на метро. На поезд она садилась, только чтобы уехать далеко за город – например, к морю.

– Вы, западные, сразу хлопаетесь в обморок, если переезжаете через реку, – заметила Мелисса. – Жалкое зрелище.

– Припоминаю, что когда-то ты была такой же.

– Ну да, но я эволюционировала. И кстати, я начинаю привыкать ко всем этим поездам. В них хорошо читается.

– Тебе виднее, – фыркнула Хейзел. – А что ты читаешь? Мне бы не помешали какие-нибудь рекомендации.

– Пытаюсь осилить «Мидлмарч», но, кажется, не смогу. Как всегда, Хемингуэя, некоторые его рассказы. Только что закончила «Дорогу» Кормака Маккарти. Хорошая, но очень депрессивная, про конец света.

– Терпеть не могу такие книги.

Они давно сошлись во мнении, что «Средний пол» Джеффри Евгенидиса – одна из лучших книг всех времен и народов. Мелиссе нравились «Поправки» Франзена, а вот Хейзел не особенно, этот роман казался ей хаотичным, полным авторского самолюбования. Она любила «Бегущего за ветром» Хоссейни, но Мелисса эту книгу еще не читала. Что же до всяких Чеховых, Делморов Шварцев, Грейс Пейли и еще более заумных книг, которыми увлекалась Мелисса, то у Хейзел не было на них времени.

Она была самой давней, самой храброй Мелиссиной подругой. Они вместе учились в начальной школе. Сейчас Хейзел работала в рекламной сфере. У нее была шикарная широкая улыбка, за которой прятался непристойный язычок, и длинные, пружинистые, полуфранцузские-полуганские кудри, ниспадавшие ей на спину. Она была самой красивой в их школьной компании, вызывала самую сильную зависть; мальчишки всегда сначала западали именно на нее – а потом довольствовались девчонкой попроще, если Хейзел оказывалась занята. Она была напористая, уверенная в себе, непосредственная. Сегодня она пришла в обтягивающем платье из голубой шерсти, с тенями карамельного цвета, в сапогах-чулках на высоком каблуке. И в красном пальто. Такая уж она была. Она всегда сверкала.

В обувном отделе Хейзел присела померить розовые туфли на танкетке, но ей не понравилось, как они смотрятся в зеркале. Она поставила их на место, и обе отправились дальше, мимо комбинезонов и джегинсов, мимо слепого, постукивающего тростью, идущего под руку с молодой азиатской женщиной, мимо двух человек с детскими колясками. В динамиках играл ремикс одной из песен Мэрайи Кэри. Мелисса посоветовала еще одну книгу, и Хейзел попросила отложить ее.

– Заберу, когда приду навестить Блейка.

– Вообще-то тебе совсем не обязательно его навещать. Я и так все время ему напоминаю, что ты его любишь. Твой главный долг как крестной – забрать его, если со мной и с Майклом случится что-нибудь трагическое. Если, конечно, я не убью Майкла до этого.

– Не говори глупостей.

– Это не глупости.

– Ты его любишь. Он твой воздыхатель.

Мелисса уже рассказала ей про текущие боевые действия на Парадайз-роу, про размолвки, про то, как Майкл не собрал сумку с ночными вещами для Блейка, когда они ездили к его родителям, как он забыл сменить ему подгузник перед прогулкой в парке, потому что он не думает о таких вещах, мужчины просто не думают о таких вещах, и тут глаза у Хейзел начали стекленеть, и Мелисса, заметив это, быстро умолкла, пристыженная. Хейзел списала их ссоры на обычный разлад, какой бывает после родов. Ничего, все уляжется. Им надо лишь сохранять мир в семье и радоваться Блейку.

– Ладно тебе, не может быть, чтобы все было так плохо. Вы с Майклом крепкая пара.

– Сейчас нет никаких «нас с Майклом». Ушла вся непринужденность. Теперь это больше похоже на тяжкий труд.

– Погоди. – Хейзел оторвалась от вешалок. – Ты же не думаешь с ним разойтись?

– Мм… нет… вроде нет… Не уверена. В каком-то смысле, это само собой происходит. Как будто мы в любую минуту можем расстаться.

– Но вы же М&М’s. Как шоколад. Вы не можете расстаться. – Хейзел уже полностью забыла про шопинг, в ее лице сквозило смятение. – Если вы с Майклом разойдетесь, меня это убьет. Вы моя любимая пара. Ты же его по-прежнему любишь, правда? Скажи мне, что ты его по-прежнему любишь.

На этот вопрос Мелисса не ответила.

– Шоколадка может сломаться, – взамен заметила она. – Когда ее ломаешь на кусочки, она крошится.

– Нет, с M&M’s так не бывает. Это драже. Такую штучку разломать невозможно.

Обе рассмеялись.

– Даже если я его все-таки люблю, – проговорила Мелисса, – не думаю, что этого достаточно.

– Абсолютно достаточно. Просто в тебе говорит цинизм.

Впрочем, видя на лице Мелиссы безнадежность, абсолютное отсутствие веры, Хейзел встревожилась. Начиная сознавать остроту ситуации, она представила себе, как Риа и Блейк остаются без отца: для нее это было ужасно, это было горе и трагедия.

– Дети! – воскликнула она. – Как же дети?

Мелисса уже начала просматривать висевшие в ряд топы в отделе French Connection, ничего толком не видя, ни на чем не задерживая взгляд. Всякий раз, думая о детях, она словно бы вступала в царство сумрачных пещер. Ответов не было. Была лишь тьма и пыль, ощущение, будто идешь ощупью – и что все происходит так, как происходит.

– Все у них будет нормально, – отрешенно произнесла она. – Пока они будут видеться с нами обоими, все у них будет в порядке. Знаешь, ведь можно и по-другому воспитывать детей, не в нуклеарной семье. И вообще почему мы об этом заговорили? Я же не сказала, что мы совершенно точно расходимся.

– Вы не расходитесь. – Хейзел крепко ухватила Мелиссу под руку, и они двинулись дальше. – Вы с Майклом идеально подходите друг другу. Ты просто не осознаешь все до конца. Неужели ты правда хочешь быть матерью-одиночкой?

– А что в этом такого? Я была бы только рада стать одиночкой.

– Не была бы.

– Была бы.

– Это тебе так кажется, на самом деле не была бы. В одиночестве становится тоскливо. Уж поверь мне, я знаю. Тебе повезло, что у тебя есть хороший мужик, который тебя обожает. Майкл для тебя – в самый раз. Тебе с ним повезло. Надо радоваться такому, как он. Знаешь что? У тебя жизнь по-настоящему стала складываться, когда ты его встретила. Помнишь, ты жила в этой жуткой комнатенке в Кенсал-райз?

– Ну да. И что?

– И тебе приходилось пользоваться одной ванной с той ужасной девчонкой? И наверху жил мерзкий ублюдок, который тебе вечно угрожал? Как там его звали?

– Виктор?

– Он самый.

– Это ты вообще к чему?

– Ты что, не помнишь, как Майкл о тебе заботился? Тот день, когда этот тип колошматил тебе в потолок и орал на тебя, и Майкл поднялся наверх и разобрался с ним? Он защитил тебя. Он тебя охранял.

– Я сама себя защитила. Я туда тоже поднялась, если ты забыла. Майклу вообще не обязательно было там находиться. И потом, это была не такая уж плохая квартира. Комната у меня была вполне милая.

– Если бы не Майкл, ты бы там небось до сих пор торчала.

– Нет, не торчала бы.

– Очень может быть, что да.

– Нет.

– Ну и где бы ты была?

– Вот об этом я всегда себя и спрашиваю: где бы я была? Может, где-то совсем в другом месте. Жила бы где-нибудь в Бразилии, или в Перу, или на каком-нибудь карибском острове, кто знает? Возможно, он не дает мне развиваться. Может, есть другой путь, другая дорога, на которую он меня не пустил. Если бы все не произошло так, как произошло, значит, все произошло бы иначе, и этот путь мог бы стать… – Тут у Мелиссы зазвонил телефон. Отыскав его в сумочке, она произнесла в трубку: – Алло?

– Привет! – воскликнул бодренький голосок. – Я говорю с Мелиссой Питт?

– Да.

– Привет! Это Чуньсун Ли из клуба «Веселый малыш». Как у вас дела?!

– Отлично.

Мелисса, закатив глаза, посмотрела на Хейзел, которая закатила глаза в ответ на ее невнятную хиппарскую околесицу и вернулась к изучению товаров.

– Я звоню узнать, готовы ли вы записаться на десять недель. Десять по цене девяти! Помните наше специальное предложение? И я могу также…

– Я сейчас в магазине, – сообщила Мелисса. – Можно я вам перезвоню?

– Конечно! Не беспокойтесь! Но имейте в виду: остается всего три дня, чтобы воспользоваться новым вариантом специального предложения! Я буду ждать звонка!

– Хорошо, спасибо, счастливо.

– Счастливо!

– Господи, какая назойливая! Терпеть не могу назойливости, она производит обратный эффект. Неужели нигде нельзя скрыться от капитализма, где всякий пытается урвать свой доллар?

– Кто это звонил? – Хейзел приложила к себе пальто двух оттенков синего.

– А, это насчет детей, ерунда. О чем я говорила?

– О том, что, если бы не твой фантастический мужик, ты бы жила в Перу, и что существует не единственный путь проживать жизнь, и что все могло бы произойти по-другому, если бы не произошло так, как произошло, или что-то такое. Ты вообще отдаешь себе отчет, что у тебя какое-то нелепое стремление быть сильной, одинокой, нестандартной и – как это? – непокорной. Как будто ты не можешь просто жить, как все остальные. Что в тебе такое сидит? Ты упертая, вот что я тебе скажу. Из-за этого у тебя еще будет масса неприятностей. Полно женщин, которые бы с радостью с тобой поменялись местами. Как тебе это пальто?

– Хм… Ну не знаю. По-моему, смотрится как-то дешево…

– Хм. – Хейзел повесила пальто обратно. – Знаешь, что нужно вам с Майклом?

– Что?

– Подбавить перчику. Спорим, вы уже сто лет не трахались, а? Смотри, вот как раз для тебя. – Она подняла повыше красное платье, обтягивающее, с глубоким вырезом на груди. – Как тебе?

– Шлюховатое.

– Сексуальное!

– И стоит шестьдесят пять фунтов.

– За целое платье! Это же дешево. О боже, все усилия модной индустрии проходят мимо тебя. Давай-ка примерь. Иногда лучшие шмотки – те, которые никогда сама себе не выберешь.

– Ну, это я бы совершенно точно никогда не выбрала. Ладно, примерю. Мы пойдем в MAC? Мне нужна пудра.

Они проследовали в кабинку: Мелисса – с красным платьем и парой топов, Хейзел – с целой горой юбок, брюк и блузок, из которых кое-что потом купила. Мелисса купила это платье, покорившись Хейзел («Майклу ты в нем страшно понравишься, он тебя скушает целиком»), а потом подруги отправились в MAC, расположенный у главного входа, в отделе косметики. Отдел охраняла компания прекрасных созданий в черных нарядах, слушающих танцевальную музыку: леди MAC. Из косметичек на затянутых вокруг бедер ремнях леди ловко извлекали карандаши для глаз, тушь, тени – чтобы разрисовывать лица слабых духом. Это были поставщики голубого, исследователи розового. Они знали, как заставить тусклую кожу светиться и как убрать жирный блеск. Они понимали коричневый во всем многообразии его оттенков, что возносило их над теми брендами, которые позволяют лишь нескольким темным тонам быть безупречными. У входа в павильон находилось возвышение, над которым поджидала с ручкой и бумагой девушка с оштукатуренным лицом, обрамленным каскадом волос, – шла запись на макияж. Ее глаза были продуманно и тщательно украшены: широкие полосы теней, устремленные к вискам; слой серебристых блесток на голубом фоне, а из-под всего этого беспечно выглядывали прохладные зеленые глаза, с сознанием своей стильности, своей футуристичности. Вокруг, у шкафчиков стояли женщины, пробуя блески, нанося помаду на ладони, в поиске лучшей версии себя самих, – или сидели на высоких табуретах, закрыв глаза, обратив лицо вверх, отдавшись во власть косметической леди, надеясь на преображение.

В числе консультантов было два гея в обтягивающих джинсах и кожаных жилетах, тоже обильно накрашенные.

– Все путем, детка? – спросил один у Мелиссы, изучавшей разные виды компактной пудры.

– У вас есть NC45?

– Закончилась, извините, детка. Не хотите попробовать что-нибудь похожее? У нас как раз появилась новая линейка. Дает лучшее покрытие. – Он ловко достал пудреницу из вращающегося прозрачного шкафчика и открыл ее. Мелисса согласилась попробовать, и ее имя внесли в список. Несколько минут спустя она сидела на высоком табурете, а консультант проводил по ее лицу толстой кистью.

– О, вам отлично подходит. – Он сделал еще несколько легких тычков и взмахов кисточкой. – Смотрите-ка. – И он протянул ей зеркало. Лицо у нее было миндального, веселенького цвета.

– Очень мило, – заметила Хейзел.

– Не слишком темная?

– Нет! Выглядит шикарно. Вы просто еще не привыкли. Это частая ошибка в макияже. Люди смотрят и думают: слишком светлая, слишком темная, слишком красная, слишком желтая и тому подобное, они просто привыкли к тому, что видят в зеркале. Но то, что вы видите в зеркале, – только чистый лист бумаги. Его нужно раскрашивать.

– Именно. Я, в общем, как раз об этом и говорила, – заметила Хейзел. – Думаю, тебе надо ее взять.

– Ладно, возьму.

У MAC действовало специальное предложение: бесплатная помада в обмен на шесть коробочек из-под пудры – их Мелисса сейчас выгружала из сумки.

– Красотка, не хочу обидеть, но ваши брови надо бы подработать, деточка.

– Ага, я вечно ей талдычу насчет бровей, – сказала Хейзел.

– Это преображает лицо. Еще как.

– Я знаю. У меня сейчас как-то нет времени их выщипывать…

– Надо следить за собой, беречь красоту. У вас лицо просто прелесть, золотце. Не загубите его.

– Вот видишь, – проговорила Хейзел, когда они уходили, и взяла Мелиссу под руку; но Хейзел была выше, так что Мелисса высвободилась и сама взяла ее под руку. – Чувствуешь себя новой женщиной, верно ведь? У тебя красное платье, новое лицо, новая помада, пора идти в наступление. Я тебе точно говорю: вам с Майклом нужно просто какое-то время провести наедине, и все у вас будет отличненько. Пригласи на один вечер няню. Да я и сама посижу с детьми, если хочешь.

– Что? Ты? Поедешь на другой берег? Чтобы посидеть с детьми?

– Конечно, поеду, за кого ты меня принимаешь? Я же вижу, когда парочке срочно нужно любовное уединение. Вы с Майклом не расстанетесь. Я этого не допущу. Если вы с ним разойдетесь, я вообще перестану верить в любовь! Перестану надеяться, что для кого-то из нас еще есть надежда!

– Ладно, ладно, успокойся, – засмеялась Мелисса. Они уже выходили со своими пакетами из подземной круговерти в нормальную атмосферу; в лицо им дунул холодный воздух, и они вошли в толпу, движущуюся мелкими голубиными шажками. – Хотя тебе-то незачем беспокоиться. За тобой вечно бегают мужики. Расскажи-ка мне лучше о своей личной жизни. Что у тебя творится? Что-нибудь интересное?

Хейзел скоро исполнялось тридцать семь, и она уже какое-то время высматривала себе «того самого». Она действительно верила, что существует этот единственный, правильный мужчина, как в сказках, и хотела найти его, выйти за него, купить дом и завести детей, чтобы те носились по саду в подгузниках, которые ей будет лень менять. Она хотела пойти по традиционному пути, но уже начинала беспокоиться, что ничего не получится.

– На самом деле кое-какой прогресс есть, – сообщила она.

– Правда? О-о-о.

Его звали Пит. Наполовину грек, наполовину марроканец, он обитал на северо-западе, в Харроу. Они познакомились в «Старбаксе», у стойки с молоком и сахаром: она добавляла шоколад себе в капучино, а он – корицу себе в латте, его плечо очень приятно возвышалось в полуфуте над ее плечом, ей такое нравилось; возможно, он подходил на роль принца. Они помедлили – побольше шоколада, побольше корицы, добавить еще сахара, – и к тому времени, когда они искоса взглянули друг на друга, напитки у обоих были чрезвычайно сладкими; он улыбнулся, она улыбнулась, и они немного поболтали о том, кто что любит добавлять в кофе, а вскоре уже сидели за столиком у окна, разговаривали, узнавали друг друга. Он был консультант в турагентстве, любил тусить в клубах и ходить в тренажерку. Он подходил по всем параметрам: мускулистые предплечья, явно умный, чувство юмора, не живет с мамой, нет детей, – но Хейзел не собиралась торопить события.

– Мужчину своей мечты в «Старбаксе» не встречают, – заметила Мелисса.

– Ну да, я тоже так подумала, ясное дело, все равно что в клубе познакомиться. Но кто знает. Пусть уж как судьба решит. Сейчас мы просто общаемся. Всего два месяца прошло. Но он совершенно роскошный. Реально роскошный. Похож на Аль Пачино.

– Дай посмотреть. – В ответ Хейзел протянула ей свой телефон. Пит на экране и правда немного смахивал на Аль Пачино. – Ты с ним уже спала?

– А ты как думаешь? Два месяца прошло. Разумеется, спала. Не видишь, какие у меня мешки под глазами? Мы с ним просто как кролики. Он совершенно бешеный, даже по моим меркам, но при этом очень деликатный. Лучший куннилингус в городе. Этот парень точно знает, где надо подлизывать.

– А ничего, что я салат ем? – возмущенно фыркнула Мелисса.

Теперь они сидели друг напротив друга в «Вагамаме», ожидая, пока им принесут горячее.

– Ты сама спросила.

– Судя по твоим рассказам, он какой-то почти неправдоподобно классный. Может, иногда и правда мужчину своей мечты можно встретить в «Старбаксе».

– Нам как-нибудь надо повеселиться вчетвером – тебе, мне, Майклу и Питу.

– В каком смысле повеселиться?

– Не в этом смысле. – Обе смеялись. – Господи, у некоторых один секс на уме! Ты сама знаешь, я не могу тебя делить ни с кем.

Несмотря на все эти шуточки, Мелисса с ностальгией вспомнила точно такие же времена беспомощной, порывистой ранней любви с Майклом – и почувствовала зависть. Мысль о посиделках вчетвером ужасала ее. Когда недавняя пара встречается с давней, последняя ощущает себя несчастной, наблюдая, как эти двое голубков сияют друг для друга, восторженно глядят друг на друга и, сами того не замечая, сцепляют под столом руки. Чтобы не говорить этого, Мелисса пробормотала что-то туманно-невнятное.

Хейзел заметила уклончивость в ее голосе:

– Но сначала вы с Майклом должны повеселиться вдвоем. Раз уж зашла речь – когда, собственно, вы с ним последний раз трахались?

– А обязательно так грубо?

– Я серьезно, подруга, это очень важно. Если перестаешь заниматься сексом, все умирает. Это главная жизненная сила. Необходимейшая. Это просто надо делать. Ну скажи – когда?

– Не знаю. Несколько месяцев назад. Мы с ним сейчас по сути просто соседи.

– Только не это. У нас с Оли так было под конец. Это ужасно.

– Вот правда, сейчас на это нет времени. Я не могу быть всем, чего от меня требует моя жизнь. Это чересчур.

Мелисса едва сдерживала слезы, но виду не подавала.

– Но он же мужчина, Лисс. У него есть потребности. Ты должна выделить на него время, а то ты его потеряешь.

– Я не хочу выделять время. То время, что остается от всего прочего, я хочу использовать для себя, а не для него. Не желаю нести ответственность за чьи-то половые инстинкты.

Хейзел ужаснулась:

– Господи, ты сама-то себя слышишь? Ты меня пугаешь. «Нести ответственность»? Вот как ты на это смотришь, значит?

– Если честно, то да. Мы уже больше не два голубка, как ты и этот твой мистер Старбакс. Уже тринадцать лет прошло. Сколько раз можно заниматься сексом с одним и тем же человеком, чтобы секс при этом в конце концов не стал пресным?

– Ну попробуйте тогда что-нибудь новое.

– Например?

– Ну не знаю. Включи воображение!

Тут им принесли горячее. Мелисса заказала японскую лапшу рамен, а Хейзел – вермишель.

– Я только знаю, что вам надо заняться любовью, – продолжала Хейзел. – Мужчинам важно чувствовать, что их хотят. Очень многое может пойти не так, когда они не ощущают себя желанными. Не надо думать, что ты обязана это делать для него, смотри на ситуацию так, как будто делаешь это для себя. Понимаешь, о чем я? Это же двусторонняя история.

– Хм, – произнесла Мелисса без особой убежденности.

– Надень это красное платье. И вперед. Пускай он в тебя входит. Почаще делай ему минет. И все будет отлично.

– Ты всегда говоришь такие мерзости.

– Ты же знаешь, что сама этого хочешь, – заявила Хейзел, и обе погрузили палочки в свои макаронные изделия.

* * *

Под действием всех этих уговоров, напоминаний о супружеских обязанностях, об их совершенстве, их шоколадном единстве, Мелисса с Майклом выбрались на свидание. Не на вечеринку, где вы общаетесь с другими людьми и забываете друг о друге. Только они вдвоем: приятный тихий ужин в хорошем ресторане, вино, музыка, непринужденный взрослый разговор, за которым, возможно, последует прогулка рука об руку, сквозь романтический зимний сумрак; в этот вечер они вспомнят друг друга, вновь ощутят себя парой; смех, флирт, чуть пьяная поездка домой в такси, где они уже начнут ласкать друг друга, а под конец – знойное, искупительное соитие.

Таков был план. В качестве подготовки – ведь им следовало выглядеть как можно лучше, нарядиться друг для друга – Мелисса зашла в торговый центр в Бромли, чтобы ей выщипали брови. Там имелся отсек, где три непалки работали весь день, зажав нить между зубами. Они укротили ее осмелевшие фолликулы, подрезали торчащие волоски, и в конце концов брови стали тонкими, резко очерченными, что всегда на день-два придавало Мелиссе встревоженный вид. Заодно она купила красные туфли на каблуках, к платью, – такие могла бы носить Хейзел; на самом деле Мелисса как будто смотрела на них глазами подруги. В это время Майкл занялся собственными фолликулами, установив на машинке для стрижки короткий режим и скосив с черепа трехнедельную поросль. Так он выглядел более чистым, более точеным; и был очень многообещающий момент, когда Мелисса по обыкновению помогла ему закончить стрижку, проводя лезвием машинки от его шеи до темени, сглаживая края, протирая упрямые участки, – и для этого ей приходилось стоять очень близко к нему, между его коленями, подняв руки над его головой, и уже эта поза напомнила им, как идеально ее миниатюрность укладывалась в его крупность, в его длину, в его осьминожьи руки. Он не мог удержаться и слегка провел рукой по задней стороне ее бедер, сверху вниз, пока она стояла вот так и румянец субботнего солнца сочился через двойные окна. Это было теплое, естественное мгновение. Значит, надежда есть. Они могут вернуться к прежнему. Может, это и правда вот так легко.

Явилась Хейзел, весьма травмированная поездкой на юг:

– Боже, мой навигатор отказался работать. Помер прямо у меня на глазах, мне пришлось разбираться с картой! В конце концов я поехала по Воксхолльскому мосту, а не по Баттерси. Сама не знала, куда попала. Вам надо вернуться в цивилизованные края, дружочки. Ух ты, вы оба выглядите о-фи-генно.

Они выглядели как приукрашенные картинки самих себя. Подмазанные, подстриженные, надушенные; Мелисса – с новой помадой и пудрой, в платье и туфлях, смуглее и выше, чем привыкла быть, и Майкл – тоже в красном новом свитере с треугольным вырезом под каштановой кожаной курткой. Они хорошо смотрелись вместе.

– Не понимаю, почему маме и папе так надо сегодня вечером куда-то идти, – заявила Риа. – Почему нельзя остаться дома и просто хорошо провести время?

Риа терпеть не могла, когда они вдвоем отправлялись на какие-то свои приключения. От этого ей становилось одиноко – словно весь ее мир распадался на части.

– Иногда взрослым нужно побыть без детей, – объяснила Хейзел. – И потом, сейчас ты можешь тусить со мной. Что будем делать?

Печь кексы, смотреть телевизор, устраивать дискотеку, есть кексы, строить домик, делать горячий шоколад, уменьшаться, не принимать ванну. Это были только некоторые из предложений. Потом Риа стояла в дверях, глядя, как родители уходят. Она была, по обыкновению, в одинокой белой перчатке и в своем странном ночном наряде – хлопковом платье на лямках поверх флисовой пижамы. Она смотрела им вслед вплоть до того момента, когда они повернули за угол, на торговую улицу, и тогда оставалось смотреть лишь на платан, склонившийся над дорогой, и на луну за ним. Потом Риа снова вошла в дом.

Свежий воздух! Простор! Без детей! Без коляски! И без машины. Они шли пешком. Ночь выдалась ветреная. Это была первая неприятность. Такой ветер дует на тебя сразу со всех сторон, так что, куда ни пойди, волосы все равно растреплются. Кудряшки Мелиссы торчали в стороны, Майкл пытался держать ее за руку, они спустились вниз по склону, к станции, чтобы сесть на поезд и поехать в Кристал-Пэлас, где планировался ужин. Майкл забронировал там столик. Потом они отправятся на концерт-сюрприз, о котором Мелисса не знала. Майкл пытался воссоздать другой давний вечер, когда на ее день рождения он повел ее в театр «Сохо», а потом они, держась за руки, в темноте шли по лондонским улицам, как она любила, к одному из ресторанов Ковент-Гарден, он – чуть впереди, ведя ее, она – зачарованная таинственностью происходящего, восторгом неведения. Сегодня вечером будет точно так же. Он поведет ее, а она будет зачарованно следовать за ним. Они стояли на платформе, он обхватил ее руками, и она укрылась в его кожаной куртке. Но (вторая неприятность) это вышло как-то неуклюже, не как во время стрижки. Обоим казалось, что они разыгрывают представление для себя самих и смотрят его с чувством неловкости. Медленно подкатил поезд, его низкие огни сверкали над рельсами. Они вошли, сели рядом, лицом к темным окнам.

Когда сам Хрустальный дворец еще существовал, когда люди еще стекались сюда со всех концов света, чтобы увидеть колоссов из Абу-Симбела и гробницу из Бени-Хасана, в него можно было попасть по верхней или нижней линии. По верхней поезда больше не ходили, и Мелисса с Майклом высадились на платформе нижней линии и затем отправились вверх по ступенькам сквозь шуршащую, шелестящую флору (зелень вдоль путей сгущается и смыкается, так что вы словно бы входите в другой мир). Послушно держась за руки, они выбрели на улицу, в этот холмистый, волнистый район на дальнем южном краю Лондона, откуда открывается вид на сверкающий центр мегаполиса – далекую долину, озаренную множеством разноцветных огней. Слышались крики чаек (возможно, летящих в Брайтон), в этом далеком месте кажется, будто ты у моря, чайки и другие птицы парят между шпилями двух вышек: той, что повыше, на плоской поверхности Кристал-Пэлас-Перейд, и той, что пониже, – в конце улицы Бьюла-Хилл, ближе к Торнтон-Хит.

Они шли под вихрящимся ветром к улице Вестоу-Хилл, где располагаются все рестораны. Вокруг тоже шли люди, принарядившиеся ради субботнего вечера, – люди, которые переселились сюда ради доступных цен на жилье, тем самым способствуя бесконечному разбуханию города, захватывающего Кент и Бромли, превращающего Брикстон в центр, а Далвич – в модное место. Вслед за этими людьми сюда пришли мебельные бутики, смузи-бары, винтажные магазины, а туземное население, те, кто наблюдал за всем этим, продолжали вести свой очаровательный образ жизни: мальчики из многоэтажек выгуливали собак, старики удивлялись ценам на рубашки в гипермаркетах. Попадались и другие пары: они более естественно держались за руки, изучали меню, выставленные в окнах под тканевыми навесами.

Майкл заказал столик в одном из тех шикарных и впечатляюще современных мест с элегантными стульями и без музыки, где единственной необходимой музыкой считается еда, а настоящая музыка – ненужной помехой. Золоченые панели вокруг дверей и окон, светло-серые скатерти. Строгий, неулыбчивый метрдотель усадил их в центре зала возле колонны у всех на виду, и в этой изысканной стерильности им трудно было настроиться на нужную волну. Мелисса впервые в жизни попробовала жаркое из дикого голубя, отчего ей стало не по себе. Оба старались не говорить о детях, но это оказалось трудно, и в конце концов они заговорили о мышах. В повисавшие паузы они маленькими глотками прихлебывали свое вино, он – красное, она – белое. За соседним столиком сидели пожилые супруги, которым тоже было не о чем говорить и которые уже не пытались этого скрыть; у обоих были напряженные лица, помертвевшие глаза.

– Замечательно выглядишь, – выдавил Майкл в какой-то момент между горячим и десертом. И ровно в этот миг свеча, стоявшая в центре их столика, погасла.

– Спасибо, – отозвалась Мелисса.

В ней поднималась глубокая меланхолия. Ей хотелось оказаться далеко от Майкла. Но они были здесь. И здесь был ее шоколадный торт. С горьким краем из апельсиновой цедры, с темным шоколадным кремом, сочащимся из серединки. Она ела его с мрачной и абсолютной сосредоточенностью. Когда они покончили с десертами, Майкл посмотрел на часы.

– Ты готова? – спросил он.

– К чему?

– Пойдем.

Он поднялся, отодвинул ее стул, когда она вставала. Подал ей пальто, и она скользнула в рукава. И что-то такое было в этих мелких знаках внимания, что говорило: все еще может обернуться хорошо. За углом, близ Вестоу-Хилл, у тротуара стоял черный автомобиль. Майкл подошел к нему, посовещался с водителем, после чего распахнул дверцу, приглашая Мелиссу сесть в машину.

– Куда мы едем? – поинтересовалась она, хотя уже начинала получать удовольствие от этой таинственности, начинала вспоминать, и вечер исподволь менялся. Майкл лишь улыбнулся в ответ. Он сел рядом с ней, и они довольно быстро покатили вниз по холму.

У водителя громко играл ритм-энд-блюз. Это был лысый, тучный ганец в черной тенниске; на зеркале заднего вида, приплясывая, развивался ганский флаг. Водитель гнал машину как безумный, вниз и вверх по хрустальным холмам, он пропарывал южные кварталы, словно они – воплощение зла или словно он – трюкач Книвел, словно в его машине не сидят пассажиры. Мелисса опустила голову на сгиб руки Майкла. Мимо летели серые клочки ночной листвы на поворотах Хонор-Оук, вспышки цветущих лип, листья падубов в полукружьях неведомых площадей; шофер знал все эти улочки, березы возникали и исчезали легкими намеками сквозь темноту и скорость, за ними еще деревья, стремительные огни, мазки зелени. Водитель сигналил более медленным машинам, подрезая их под самым бампером. Он дергал на поворотах. Всякое торможение казалось экстренным. Когда он чуть не проскочил на красный свет, Мелиссу швырнуло вперед.

– Нельзя ли помедленнее! – попросила она, перекрикивая музыку.

– Извините, извините. – Он убавил ход, совсем ненадолго, отбивая ритм в такт группе Jodeci, но вскоре опять рванул вперед. В следующий раз он замедлился, чтобы лихо влететь на заправку, где он остановился возле колонки и вышел из машины.

– Погодите, через минутку приду, – произнес он.

– Эй, нельзя останавливаться на заправке, когда везете пассажиров! – возмутилась Мелисса.

Он все равно наполнил бак и отправился к киоску. Оплачивать полную стоимость Майкл отказался, при полной поддержке Мелиссы:

– Мы – ваши клиенты, а не ваши дружки.

Глядя на нее в зеркало заднего вида, водитель сообщил:

– Вы, гляжу, из Нигерии.

– Я наполовину нигерийка.

– По матери или по отцу?

– По матери.

– Я так и знал. – Он хмыкнул. – Вы прямо как моя жена. С ней вечно проблемы.

Он еще немного похмыкал, а потом с той же лихостью повез их в сторону Темзы, вдоль широкого асфальтового полотна трассы А2, затем свернул на съезд, ведущий к арене O2, и перед ними возник этот неудачный Купол тысячелетия, из которого торчала дюжина желтых столбов, словно чудовищные и очень болезненные иглы для акупунктуры, нацеленные в определенные точки Солнечной системы в ожидании сигналов от инопланетян. Столько надежд возлагалось на это сооружение на рубеже веков: что оно станет могучим, броским, каким-то научно-фантастическим – и в итоге создатели переборщили с футуристичностью, напрочь позабыв о красоте. После всего ажиотажа эта штука вызвала разочарование, и в начале нового столетия некоторое время никто вообще не знал, что с ней делать. Что делать с пустым дискообразным космическим кораблем общей площадью 80 тысяч квадратных метров, приземлившимся в уродливой бетонной пустыне близ автострады А2? Что же еще? Только отдать его музыке, и пусть музыка заставит его петь. Здесь, в этом колоссальном пространстве, в этих нескончаемо растянувшихся залах, поп-звезды и эстрадные певцы, эти ангелы современной эпохи, дарили слушателям свои голоса. Здесь Принс исполнял «Kiss» в белых сапогах на высоком каблуке. Здесь Spice Girls вернулись на сцену и выступали семнадцать вечеров подряд. Тут на увитой цветами трапеции качалась Бейонсе с развевающимися локонами. Комплекс O2 стал своего рода Уэмбли для южного берега, и акустика здесь была лучше, а самая лучшая – в IndigO2, зале поменьше, где выступали божества пониже рангом, не для стадионов, нишевые исполнители: любители романтичного регги, воскресители ритм-энд-блюза, джаз-хип-хоп-соул-дива из Филадельфии по имени Джилл Скотт – она-то как раз и стояла здесь, покачиваясь в зеленом дыму и туманном свечении, когда Мелисса с Майклом вошли в зал.

– Это Джилл, – сказала Мелисса.

– Точно. Это Джилл.

Она была певицей их ранних дней. Музыкой их дворца, седьмого неба. Она просачивалась сквозь комнаты – ее медовая патока, ее любовные стоны, ее хип-хоповские ритмы, которые то нарастали и бурлили, то снова замедлялись или вообще исчезали. Джилл Скотт посверкивала перед ними в бледно-зеленом дыму. Он поднимался с поверхности сцены, что-то шептал ее пышным афрокудрям, окутывал музыкантов. Бэк-вокалисты, все облаченные в черное, исполняли госпел-тустеп, прищелкивая пальцами. Пианист парил в джазе, а Джилл плавно пританцовывала – полная талия, широкая американская улыбка, глубокий и сладкий голос. Даже издали было видно, как блестят у нее глаза. Огни стали розовыми, потом желтыми. Она пела «Do You Remember». Между песнями она проговаривала слова-связки, причем голос ее не прерывал мелодии ни когда она пела, ни когда говорила.

Слушали ее поклонники соула и фанаты хип-хопа, афроцентристы в тюрбанах, любители нового джаза. Парочки покачивались, опьяненные звуком. Тут были и одиночки, они впитывали ее мудрость, – мужчины в дорогих рубашках, ищущие женщин, знающие, что как раз в таком месте их можно найти, что Джилл раскроет их, подогреет их изнутри. Джилл обладала этой властью – сотворить целый мир, своей сладостью, своей девичьей сущностью, мягкой, податливой, всецело женственной. Иногда она пела жестко: «хочу, чтоб меня любили», иногда гитары замирали, и она понижала голос до шепота – и, если закрыть глаза, каждому почти казалось, что она шепчет на ухо только ему. Они слушали, вращаясь вокруг ее оси. Тромбон звучал исподволь, как с подводной лодки. Трубы сыпали золотые водопады.

Посреди одной из песен Мелисса почувствовала на своей талии ладонь Майкла. Он хотел потанцевать с ней. Мягко обхватив ее руками, он повел ее, стоя позади, она – спиной к нему. Но здесь, даже здесь, в этом музыкальном мираже, что-то было не так. Они танцевали не так. Вообще-то они с ним никогда не танцевали совсем правильно, потому что по-разному воспринимали ритм. Мелисса ему подчинялась, он направлял ее, она танцевала в такт. А Майкл погружался внутрь ритма и выделывал что-то свое, медленнее такта, что-то расслабленное и небрежное, словно верил, будто его внутренний ритм важнее, чем ритм музыки. Поэтому, покачиваясь в танце, они покачивались не как одно целое. Их тела слегка терлись друг о друга, в них сквозила принужденность. Где-то в середине песни музыка снова замедлилась. Трубы притихли, ударные присмирели, фортепиано растворилось. Луч голубого света сосредоточился на Джилл. Она снова собиралась говорить.

– Девушки, – произнесла она. – Парни. Хочу вам кое-что сказать. Можно мне вам кое-что сказать? Идите-ка сюда… поближе…

Зрители замерли. Стоя посреди огромного диска стадиона, Джилл словно держала их всех в своей ладони. Их окутывал ее свет.

– Сегодня, – продолжала Джилл, – перед вами стоит разведенная женщина.

Музыка ненадолго взвихрилась – и опять улеглась.

– Да… Я была замужем и отдала ему все мое сердце… Я отдала ему все, мы были счастливы в нашей любви, утром, вечером, в эти холодные – ночные – часы… Я любила его всего, до самого донышка. Я была замужем на всю жизнь, навсегда… И знаете, что он сделал? Девушки, вы знаете, что сделал этот мужчина?

– Что? – вскрикнули женские голоса.

– Он ушел в дом к другой. Хм… да-да. Вы подумаете, что ему надо бы знать: мне нет равных, нет любви прекраснее, чем моя… – Джилл уже снова пела «One is the magic number».

Она обращалась ко всему миру, но казалось, к ним двоим. Этот момент стал самым громким – громче труб, громче тромбонов, даже громче финала, когда Джилл вышла на бис. Та самая музыка, которая некогда свела их, теперь призывала их расстаться. После этих слов они больше не танцевали. Майкл отправился к барной стойке, а Мелисса тем временем смотрела вокруг, на других людей, другие пары, других мужчин – и думала. Слова Джилл раскачивались на качелях в заднем дворике ее сознания, взад-вперед: «Перед вами стоит… разведенная женщина…»

* * *

Домой они ехали тихо, очень тихо. Никаких ласк на заднем сиденье. Каждый переживал свое опьянение в одиночку, и оно быстро проходило. По мере приближения к Белл-Грин разочарование от вечера все больше крепло. Оно ощущалось и в безрадостной, блеклой мрачности торговой улицы, уходящей под уклон в сторону Кента между недвижных манекенов в подвенечных нарядах. Вышки вдали обрезал опустившийся густой туман, он облепил их сверху, оставив от каждой всего половину. Мужчина и женщина, ехавшие на заднем сиденье такси, были совсем как эти две вышки, в своей отдаленности друг от друга, в своей отдельности, он был – Бьюла, она была – Хрустальная, и в этом обманчивом тумане казалось, что их ничто не сможет объединить, что они уже не сольются в одно. Такси повернуло на Парадайз-роу и остановилось у номера тринадцать. Дом пялился на них своей узкой физиономией, двустворчатые окна глядели сумрачно, зловеще, они были плотно затворены, чтобы не пустить внутрь холод.

Хейзел полудремала на диване перед включенным каналом «Музыка-4», где орава девушек в бикини млела от мускулатуры рэпера Нелли. Заслышав их шаги, она встрепенулась.

– О, привет, вы приехали. Я вырубилась. Как все прошло?

– Хорошо, – ответили они оба, и лица у них были напряженные, как у той пожилой пары в ресторане.

– Мы ходили послушать Джилл Скотт, – добавила Мелисса.

– Да ну? Ах да, я слышала, что она выступает. Ну и как, удачный был концерт?

И пока оба рассказывали, какая Джилл потрясающая – этот голос, эта дерзость, эта поэзия, – между ними нарастала давящая докучная тяжесть, напоминая о том, что, как все они знали, теперь нужно проделать, наверху, в красной комнате, о запоздавшем плавании, о тонущем корабле. Хейзел стала собирать свои вещи: лак для ногтей, меховую шапку, красное пальто.

– Кстати, – проговорила она перед уходом, – Риа что, ходит во сне? Я увидела, что она стоит сверху на лестнице, окликнула ее, но мне показалось, что она не слышит. Я, конечно, ее отнесла обратно в постель и все такое, она в порядке, просто это немного странновато.

Вскоре она уже ехала к себе на запад по своему навигатору (который заработал) и мечтала о Пите, одновременно надеясь, что этим вечером поспособствовала укреплению романтической любви в городе Лондоне. А между тем ее шоколадная пара беспомощно стояла в коридоре, обремененная предстоящей задачей.

– Схожу проверю, как они там, – сказала Мелисса.

Когда она поднималась по лестнице, перед ней снова мелькнул образ Лили под потолочным окном, только на этот раз там стояла Риа, спящая, не слыша оклика Хейзел. И Мелисса была рада отвлечься. Она надеялась услышать тоненький плач Блейка, на что-нибудь срочное, что позволит пойти на попятную, но дети спокойно раскинулись на своих хлопковых простынях, глубоко и ровно дыша. Блейк лежал на животе, открыв рот, выставив одну ручку вперед. Мелисса поправила ему одеяло, потому что в комнате было холодно, холоднее, чем обычно, особенно у дочкиной кровати, которая стояла возле окна. Глядя на нее – совершенно неподвижные полукружья ресниц, узкая долька лунного света на щеке, – Мелисса страстно хотела утонуть в свежести и новизне первых лет жизни, провалиться в их невинность. Желание было так сильно, что на мгновение ей показалось, будто она падает в тело Риа и уже не понимает, в чьем сознании обитает. Уходя из комнаты, Мелисса ощущала легкую, но отчетливую печаль, заставившую ее оглянуться: печаль оттого, что она сама уже не обитает в этой детской. Ее ждет Майкл.

Страсть, в самой истинной и яростной своей ипостаси, не ведает зубной пасты. Она не ждет, пока протрут лицо тоником. Она жаждет спонтанности. Она жаждет безрассудства. Страсть грязна, а они были слишком чисты – успели умыться, почистить зубы, проверить двери, окна, плиту и краны, чтобы дом не сгорел, не потонул и не взорвался. Майклу хотелось раздеть ее, извлечь ее из красного платья в красной комнате, но он снова опоздал. Когда он добрался до спальни, Мелисса уже вешала платье в шкаф. На ней был пеньюар цвета густого капучино, того же цвета, что и жалюзи. Майкл вбирал в себя ее образ, плавные очертания ее смуглой талии, мягкие, тенистые дюны ее бедер под атласом. Как же она сотрясала его, электризовала его, не делая почти ничего, просто стоя к нему спиной, подняв свои золотистые руки. Он хотел напиться ее сладости, сокрушить ее, пока не хлынет поток. Он хотел понести ее ввысь, как Ледженд, мимо высокогорья, в дикий и мирный воздух седьмого неба. Сегодня он поднимет их обоих, вытащит из-под старой любви, и та станет новой.

Но в шкафу столько пыли, думала Мелисса, сколько же ее оседает на моем красном платье, на моей одежде. Воздух здесь такой старый. Пол скрипит. Окно дрожит. Надо починить, а он так и не починил. Она изо всех сил старалась расслабиться, когда Майкл стал целовать ее шею, но свет еще горел, было страшно холодно, ей хотелось залезть под одеяло. Когда все эти препятствия были устранены, она снова постаралась расслабиться, сосредоточиться на ощущениях, на том, какие они приятные. Это приятная вещь, которой люди занимаются вместе, приятная… спокойная… прогулка… вдоль кромки… тихой воды. И тебе она доступна, эта теплая, расслабляющая вещь. Ни о чем больше не думай. Она придерживала ладонью его голову, которая на ощупь напоминала мех недавно освежеванного зверька. Мелисса бродила пальцами по равнине его спины, по отметинам от хлыста, а он пытался унюхать курятину, но не находил ее. Он дышал глубоко и быстро. Он мчался к ней, он даже почти уже миновал ее, ей трудно было за ним угнаться.

Поцелуй. Он целовал ее в губы. Этот центр, сердцевина. Так можно все понять. Он целовал ее долгим, влажным, требовательным поцелуем. Но этот поцелуй был так далек от того первого, полностью сформированного поцелуя, с собственной психологией и характером. Дездемоны тут не было. Не было и Анджелины. Поцелуй получился сухим, несмотря на влажность, – никакого вихря, никакой эйфории, – и, целуя ее, Майкл чувствовал, что она, отвечая на поцелуй, одновременно отстраняется. Этот поцелуй был скудным и конечным, тогда как Дездемона была бесконечной и бескрайней, в какой-то форме она, может быть, существовала и сейчас – в каком-то новом, молодом, свежем поцелуе другой пары. Немного расстроенный, Майкл чуть отодвинулся и стал расстегивать ремень. Они принялись возиться с его джинсами, мешая друг другу: она – в стремлении проявить инициативу и помочь, он – из-за того, что помочь у нее не получается. Его как-то смутила эта падающая ткань, он отвлекся на свои ступни, одна из которых запуталась в штанине. Пытаясь высвободиться, он потерял равновесие и чуть не свалился на Мелиссу. С носками вышло так же неизящно. Опасаясь снова пошатнуться, Майкл встал, и половицы застонали под его тяжестью – уродливая серенада неуклюжей любовной прелюдии. Но заниматься любовью в носках категорически нельзя – разве что в пароксизме страсти.

В это время Мелисса стряхнула с себя пеньюар, ее кожа теперь была свободна, и его кожа тоже, и свободен был тот луч света в виде бумеранга близ его сердца, чуть более желтое пятнышко. Он вернулся к ней. И был еще один поцелуй, более робкий, теплый и нежный, хотя все-таки не совсем правильный, так что Майкл двинулся южнее в поисках лучшего поцелуя, к ее груди. Левая, правая. Этот давний порядок, этот потрепанный сценарий. Она жаждала чего-то нового, чего-то иного. Ему хотелось, чтобы она сказала, что именно ей нравится, где ее трогать, как сильно нажимать. Он уже не понимал. Он не мог прочесть ее. Раньше Майкл всегда пытался предложить новую тропу в приключения, чтобы интерес не угасал. Приключения, верил он, таятся в выемках уже существующего, в складках и возможностях твоей собственной жизни. И незачем отправляться на юго-восточный берег Корфу, или подниматься на вершины Анд, или ехать в Чили. Можно путешествовать прямо здесь, в подрагиваниях и скачках, под низкими небесами. Когда-то он пробовал новое, другие позы, иные поцелуи, более смелые жесты, но с Мелиссой все эти роскошества пропадали втуне. Она не подходила для этих вдохновенных поисков, и в конце концов, с неохотой, он согласился усмирить внутренний огонь и покорился рутине. Они пришли к миссионерству: она – снизу, он – сверху. В конце концов, так все получалось. Все вышло как надо.

Происходило это тихо, очень тихо, почти без стонов, почти без дрожи. Мелисса позволяла ему пастись в районе ее груди, ее торса; она старалась сосредоточиться на ощущениях, на самой биологии процесса, но мысли начали блуждать (одеяло Блейка; деньги на школьные обеды; мыши, которые могут забраться вверх по лестнице; ночное создание; Риа под потолочным окном…). Однако потом Майкл поцеловал ее в тазовую косточку. А когда Майкл целовал ее в тазовую косточку, это значило лишь одно: следующая стадия, упоенное ритмичное лизание, то, ради чего она всегда возвращалась – с юго-восточных берегов Корфу, из перуанских гор, из мыслей о целибате. Ее тайное естество было для него праздником: рушащиеся мягкие стены, жидкая лавина. Она была водопадом. Она растянула над ними одеяла, чтобы им было тепло, и лежала, вытянув руки по бокам, выплывая к нему, плавно стирая себя, ведь какая-то ее часть еще оставалась в другом месте, в той пещере, где обитало самое подлинное в ней; и эта часть поджидала, когда минует эта великолепная вершина, этот пугающий, но сладостный всплеск, это чувство «о господи, что сейчас случится?», часто казавшееся ей подъемом на вершину, которая вызывает разочарование, взрывом, который растворяется в воздухе, поездом, прибывающим на станцию, которой больше нет.

Потом Мелисса почувствовала себя обязанной сделать ответный жест и взяла его в руку, но ее рука была нечестной. Эта нечестность отравляла ее сердце, словно яд, хотя Мелисса продолжала, с чувством ужасного долга. Она втянула его в рот и стала языком рисовать цветы на головке, и какое-то время все казалось правильным, почти естественным, и он воспрянул и снова наполнился жизнью. Но во всем сквозило что-то холодное, почти медицинское. Даже сейчас Майкл по-прежнему не чувствовал себя по-настоящему, в полной мере желанным. Задыхаясь, он рвался вперед, дотягиваясь, стремясь; а она была прохладная, сдержанная, она постоянно отступала. Они не летели. И не было видно седьмого неба. Они даже не покинули Белл-Грин. Раздраженный ею, однако же готовый, жаждущий, он вошел в нее, и она приняла его. У нее перехватило дыхание от того, как он заполняет ее, но сам он был так разочарован, что все заканчивается таким образом, в этой ужасной монотонности, – и в своем яростном стремлении достичь седьмого неба он подтолкнул Мелиссу, чтобы она перевернулась на живот, но ей не хотелось, и она сопротивлялась, цепляясь за него. Ее воля столкнулась с его волей, и так они возились в совершенной дисгармонии, и в конце концов она уступила, чувствуя, что гаснет и выцветает, становится чистой биологией, чистой наукой. Ради любви, ради шоколада, ради их детей Мелисса сделала, как он хочет.

Но эта поза была ей не по душе. У него был такой длинный, что скоро уперся в тупик внутри ее и, не имея возможности продвинуться дальше, толкался и дыбился в ней, вызывая неприятное саднящее ощущение.

– Ой, – сказала она.

– Больно? Приподнимись.

– Нет, нормально, – отозвалась она, не желая это длить. Он подложил под них подушку, а потом, в своем стремлении к большему – больше приключений, больше нового, больше любви, – вынудил ее встать на четвереньки, – неудачное решение, с учетом их разницы в росте, – и ей пришлось принять йоговскую позу собаки мордой вниз. Потом было еще несколько перемещений, чтобы им получше соединиться (мы же так хорошо соединялись раньше, думал Майкл, что же случилось?), и на гребне этой катастрофы он встал во весь рост, поставив на ноги и ее. Его ладони упирались в обои, ноги были неловко согнуты. Он толчками двигался в ней, снова и снова, он никак не мог приладиться, то и дело по-всякому менял угол, напирал все сильнее и сильнее, пока наконец не добрался до своей одинокой вершины, и тогда его колени подкосились и он упал вперед, опустошенный и огорченный. Когда все кончилось, он сдулся, словно воздушный шар с погасшей горелкой, утянул ее за собой, и они одной кучей рухнули на матрас.

Они потели, пристыженные, подавленные. Они все представляли себе совсем по-другому. Не получилось никакого искупления, никакой романтики. Сквозь бамбуковые жалюзи сквозила поздняя луна, и слова Джилл призраками скользили по комнате: «Перед вами… разведенная женщина». Они лежали в остывающей красной тьме, их праздник не удался, и теперь они не могли даже смотреть друг другу в глаза. Потому что оба понимали, с резкой, холодной определенностью: они пришли к конечной точке.

8

Рождество

Что ж, думал Майкл, если я не кажусь ей привлекательным, то, может, привлеку кого-нибудь еще.

Мейфэр, неделя до Рождества, город, принарядившийся для Христа, сияют окна, сверкают балконы. Майкл направлялся на шикарный званый ужин в шикарный ресторан в этой шикарнейшей части города: в новом костюме, в начищенных ботинках, в распахнутом – несмотря на холод – пальто (пальто он никогда не застегивал), совсем по-иному воспринимая мир. Удивительно, какими отчетливыми делаются проходящие мимо женщины, когда любовь выскальзывает у тебя из рук. Теперь повсюду, куда бы он ни шел, он ясно осознавал – с обостренной зоркостью, со всех сторон – все их формы, очертания, размеры, оттенки, оливковых и коричневых, высоких и миниатюрных, всех теплых и соблазнительных женщин мира. Он отступал к началу альбома Джона Ледженда. Он откатывался на юношескую, предмелиссовую стадию своей жизни. К примеру, вот сейчас рядом с ним в автобусе стояла мягкая, пышная, готическая брюнетка с немного жестокими губами, с обильными темно-розовыми тенями вокруг глаз. Он невольно заметил ее подрагивающее фарфоровое декольте, мягкие драгоценные скругления. И он невольно подумал, как она ему напоминает Рэйчел: так выглядела бы Рэйчел, если бы сильнее красилась, хотя он был рад, что она так не делает. Он надеялся, что Рэйчел будет сегодня на корпоративном ужине. Рэйчел считала его привлекательным.

По статусу ресторан почти соответствовал «Рицу». Компания «Фридленд Мортон» пустилась во все тяжкие ради членов правления, среди которых имелись и аристократы – несколько лордов, одна леди, одна баронесса, с повелительными, надменными голосами и наэлектризованными прическами. Майкл никогда не знал, что сказать этим людям. Они словно принадлежали к другому биологическому виду – притом что имели общее с ним подданство, – и он всегда чувствовал себя чересчур заметным и в то же время незначительным в их мночисленном присутствии. Обычно он скользил по краю этих мероприятий, ощущая себя слишком высоким и черным для того, чтобы располагаться в середине. Он находил какого-нибудь приятеля или уютную группку – и болтал с ними в уголке, приняв свою позу завсегдатая коктейльных приемов: ладони сведены вместе (и поэтому слегка напоминают ладони священника), голова немного опущена, ступни стоят ровно; он всем своим видом показывал, что контролирует ситуацию и совершенно спокоен внутри, что он отважен, энергичен и мудр. Подходя к ресторану, Майкл проверил, расправлены ли у него лацканы, заправлена ли рубашка, достаточно ли гладки и увлажнены ладони, – при этом гадая, как и всегда в таких случаях, будет ли он единственным чернокожим в помещении. Даже не верится: полярные шапки тают, кратер вулкана расширяется, Обама, всемирный экономический кризис, и вообще уже давно двадцать первый век – а он все еще задается этим вопросом. Последнее, что он сделал, перед тем как войти: выключил айпод. А потом решительно шагнул внутрь, готовый ко всему.

По одну сторону тянулись столы, накрытые белыми скатертями. По другую сторону, там и сям, стояли группки людей, беседующих с бокалами в руках. Большая люстра под потолком, диваны, яркие картины на стенах, многоголосое бормотание, свойственное вечеринкам без танцев, которое становится тем громче, чем больше гости пьют. Рэйчел тоже была там, в платье из мягкой лиловой ткани с ремнем на талии, и ее длинные волосы падали ей на плечи. Когда она заметила Майкла, они обменялись – он был в этом уверен – тающими взглядами, так что казалось вполне естественным, даже требуемым, подойти поздороваться с ней. И он подошел и сказал ей «привет».

– Привет, – ответила она.

И, как и переглядывание, эти приветствия несли в себе нечто значительное, нечто такое, что требовало дальнейшей реакции, некое ожидание. В частности, он ясно понял, что иногда, глубоко в ночи, она думает о нем.

– Вы знакомы с Майклом? – спросила Рэйчел у двух мужчин, с которыми беседовала: болезненно-желтоватые существа в темных костюмах.

– Нет, – ответили оба, после чего обменялись с ним рукопожатиями.

– Майкл из отдела по работе с клиентами. – Она повернулась к нему, широко распахнув глаза, которые лучились многозначительным «давай смоемся отсюда»; во всяком случае, так он истолковал ее взгляд.

За ужином они сели рядом. Они пили мерло. По другую сторону от Рэйчел располагался Брендан из отдела кадров, а по другую сторону от Майкла – Джанет из бухгалтерии.

– Хорошее вино, – заметила Рэйчел.

До этого они выпили шампанского.

– У тебя такие гладкие руки, – вдруг сказала она, словно готова была к ним прикоснуться.

Брендан покосился на Джанет, а Джанет – на Брендана.

– Тебе надо играть на пианино, – проговорила Джанет.

– Мне все время это говорят, – отозвался Майкл.

– Но ведь правда – с такими руками… Кто сказал, что у мужчины обязательно должны быть грубые мозолистые руки?

Брендан поглядел на свои ладони. На десерт была панна-котта и ликеры, а затем снова вино. Начинало казаться, что все они знают друг друга лучше, чем на самом деле, что Рэйчел – его возлюбленная. В какой-то момент Майкл даже прижался под столом ногой к ее ноге, как это делают в фильмах.

– А знаете что, друзья? – произнес раскрасневшийся Брендан, обращаясь к Рэйчел и Майклу. – Из вас получилась бы прелестная пара. Вам это известно?

О, алкоголь, отраднейший из наркотиков.

– Хочется потанцевать! – сказала Рэйчел.

– И мне тоже! – сказал Майкл.

– Давайте смоемся отсюда! – вскричал Брендан.

Забавно: когда пьешь, вскоре начинает казаться, что место, где ты начал, морально устарело, а ты стал другим. Не совсем Майклом, не совсем Рэйчел, не совсем Джанет или Бренданом, все они вытягивались, удлинялись, соединялись, воодушевлялись, но как-то приглушенно – и вот, покачиваясь, вышли наружу, в те двери, куда недавно вошли, будучи еще собой. В ночное буйство праздничных огней, в позднее уличное движение Мейфэра, оставляя позади членов правления. В итоге они оказались в винном баре на Дувр-стрит, месте для зрелых тусовщиков: здесь множество людей 40–50 лет танцевали в искристых нарядах под диско и живой джаз.

– У нас все занято, – с румынским акцентом заявила густо нарумяненная женщина, дежурившая в дверях.

– Мы не хотим есть. Мы просто хотим потанцевать, – сказала Джанет.

– У нас все заказано, – повторила та.

– Но посмотрите на них, – призвал ее Брендан, имея в виду Рэйчел и Майкла. – Они только что поженились. Приехали сюда аж из Лестера.

В этот момент бар покинула целая толпа народу, и хостес впустила их. Они спустились по сверкающим, дискотечным ступенькам, фальшивые новобрачные минутку даже подержались за руки, и все время, пока они были там, Майкл даже не думал о Мелиссе, если не считать того момента, когда он, ожидая у барной стойки, почувствовал усталость и внезапно затосковал по ней. Он представил, как возвращается домой, в тихий дом среди тихой ночи, и она ждет его в своем капучиновом пеньюаре, читая Хемингуэя, улыбаясь словам, и он войдет в красноту их спальни, она отложит книгу, поднимет руки, и он подчеркнет миниатюрность ее грудной клетки, положив на нее голову. Вернувшись на танцпол с очередной порцией коктейлей на всех, он невольно сравнил их, Рэйчел и Мелиссу: у Мелиссы грудь меньше, у Рэйчел больше; у Мелиссы ступни меньше, у Рэйчел больше, и в танце они движутся не так, как Мелиссины. Ему нравилось танцевать с Рэйчел, в ушах у него раздавался Ледженд, пел ему о слабости его натуры, о том, что противоборствующие его стороны еще предстоит примирить. Ее глаза, с их необычной ясностью. Правдивые, обнаженные. Они не ускользают, как глаза Мелиссы, не прячутся от него, ничего не таят. Такие притяжения, говорил Джон Ледженд, предрешены ангелами. Это капельки блаженства, напоминающие, что мы живы. И разве не должны мы следовать за ними? Когда щелкает выключатель, разве не следует воспользоваться светом, войти в эту комнату, прошествовать по этому ковру, потревожить эти простыни? Да, следует, охотно соглашался Майкл в своем текиловом дурмане. А Рэйчел кружилась в дурмане вермута, и он смотрел на нее, на ее сверкающие зубы, на ее мраморную шею. Она была практически запредельная. Вероятно, она заслуживала ста процентов. Я хочу, чтобы со мной твой зум-зум сделал бум-бум.

– Сколько тебе лет? – спросил он, перекрикивая музыку.

– Двадцать пять. А тебе?

– Тридцать семь.

Это породило секретные прикидки взаимной совместимости, приятные допущения. Не успел он опомниться, как они уже оказались на рождественской улице, а Джанет и Брендана нигде не было видно.

– Я в говно, – сказала Рэйчел.

– И я.

И вот они уже в такси, едут в ее сторону, на восток, в Уайтчепел.

– Я даже не знал, что в Уайтчепеле кто-то живет, – заметил Майкл.

– Обожаю Уайтчепел!

– Видимо, у тебя куча денег.

– Нет, не куча. Я же просто сижу на телефоне, забыл?

Но, оказывается, чтобы жить в Уайтчепеле, куча денег вовсе не нужна: в Лондоне бывает самое разное жилье для самых разных бюджетов, в данном случае – крошечная квартирка с двумя спальнями и объединенной кухней-гостиной-столовой. Соседка Рэйчел спала в своей комнате.

– Тсссс, – прошипела девушка, поднимаясь впереди него по лестнице, а он тем временем изучал ее лодыжки: хуже, чем у Мелиссы, но все же приятные, будоражащие. Плита в квартире находилась недалеко от дивана, пахло недавним ужином, а в комнате Рэйчел, в углу, была раковина, совсем как в старой комнате Мелиссы в Кенсал-Райз, где они познакомились с Дездемоной и Анджелиной. Майкла как-то беспокоила эта раковина. Ему стало грустно, захотелось убежать обратно, к своей собственной женщине с ее Хемингуэем. Вокруг раковины виднелась грязь, там, где отвалились куски цемента, и это тоже его сильно беспокоило. Он оторвал глаза от раковины, от всего, что было связано с Мелиссой или с его реальной взрослой жизнью. Они были здесь. Рэйчел. Ее комната. Рэйчел считает меня привлекательным.

– Включу музыку, – сказала она.

В CD-плеере на туалетном столике заиграла группа Boyz II Men. Они снова выпили. Все началось вполне предсказуемо – с «Обычно я так не делаю…».

Их поцелуй не стал Дездемоной, ничего общего. Он получился слишком пьяным, слишком влажным. Они не знали друг друга, они слишком мало смеялись вместе, чтобы создать что-то сравнимое. На ее кровати лежало лилово-голубое покрывало в рубчик, от этого довольно жесткое и неуютное. Они не стали забираться под покрывало, а легли прямо на него. Все произошло быстро, и постоянно сквозило осознание, что Майкл, вероятно, вскоре после этого уйдет. Она расстегнула ему ремень, он задрал ей платье, и в этой стремительности они стали великолепны, она оседлала его, ее волосы щекотали его по плечу. Ему удалось почти полностью вытравить Мелиссу из теней происходящего. Она была лишь маленький призрак, парящий возле раковины, и лишь в самом конце, когда Рэйчел обрушилась на него содрогающейся влажной массой, Мелисса, а вместе с ней Риа, Блейк, его мама, папа, брат, тетя Синтия (отцовская сестра из Америки) – все они возмущенно сгрудились вокруг жесткого лилово-голубого моря.

– О, как ты мне нравишься, – произнесла Рэйчел.

– Это было… ух, – проговорил Майкл в скомканный занавес ее волос, которые попали ему в глотку, так что он закашлялся. Приступ кашля оказался настолько сильным, что ей пришлось скатиться с него, и после этого любая завершающая нежность выглядела бы неуместной. Она принесла ему воды, набранной прямо из-под крана над раковиной, этой раковиной, и он смог сделать лишь крошечный вежливый глоточек – во-первых, из-за травматических эмоциональных ассоциаций, а во-вторых, потому, что это была, по сути, просто вода из Темзы, в строгом смысле не питьевая, и от этого Майкл подумал о Рэйчел плохо. Она прикрылась халатиком и снова села – на край кровати.

– Рэйчел…

– Тсссс. Я знаю. Знаю-знаю-знаю.

– Ну да.

– Уже поздно.

– Я, пожалуй, пойду.

Он быстро вымылся, поцеловал ее в щеку, нашел свой второй носок, проверил лацканы – и отправился на поиски ночного автобуса. Во время всего пути через реку, все дальше на юг, он чувствовал себя полным дерьмом. Как он посмотрит им в глаза? Что случилось с его продуманной системой процентов? Неужели все так плохо, что он скатился до мерзких одноразовых приключений? А если она узнает? Если он проговорится во сне? Он чувствовал себя замаранным, испуганным. Рождественские огни смеялись и пульсировали ему в лицо, пока он шел домой от «Коббс-Корнер». Он пытался вспомнить, каким был раньше – чистым, порядочным, пытался снова почувствовать себя таким, но не мог. Открыв двери, он вздрогнул, увидев, как Мелисса поднимается по лестнице в своей хлопковой ночнушке. Было четыре часа утра.

– О, привет, – произнес он.

Несмотря ни на что, он был так рад ее видеть.

– Привет, – отозвалась она.

Между ними тут же возникла теплота, эта первая, нерушимая теплота, которая остается, даже когда сама любовь уходит. Мелисса спустилась за лекарством: Блейк кашлял.

Майкл почувствовал, что необходимо объясниться:

– Пришлось ехать на трех ночных автобусах. На такси не мог. У меня при себе было всего десять фунтов.

Это была первая ложь такого типа, и из-за нее он почувствовал себя еще дерьмовее.

* * *

Рождественской елкой управлял ангел. У него было прекрасное королевство. Казалось, елка парит над глянцевитой грудой подарков, от веток исходит легкий туман среди магической смеси мишуры и волшебных цветных лампочек, пыли и блеклого дневного света из эркерного окна, выцветших оливково-зеленых иголок и елочных игрушек разнообразных расцветок и форм. Елку купили в супермаркете «Вулворт» в 1978 году. В течение года украшения хранили на чердаке, в коробках с отделениями, – пока не наступала пора светиться, сиять и мерцать. Тут были планеты, опоясанные кудрявыми волнами золотых блесток. Тут были лиловые диски с розовыми гребнями на краях. Тут были сосульки и снеговики, завернутые в фольгу шоколадные Санта-Клаусы, которых постепенно разворачивали и поедали дети, а взрослые общались, устроившись в креслах, уголках и закоулках старого дома. Ангел восседал наверху, в нимбе и длинных белых одеждах, слепо глядя оттуда неживыми глазами.

А вот слепота Корнелиуса, отца Мелиссы, была живой. Она затронула лишь один его глаз, левый, и возникла недавно из-за ускорившегося развития глаукомы. Благодаря другому глазу Корнелиус продолжал жить своей обычной жизнью, которая длилась уже восемь с половиной десятков лет. Привычные действия были развешаны на воображаемой веревке в аккуратной, поддерживающей последовательности: проснуться, посмотреть телевизор, покурить, побриться и одеться, покурить, посмотреть телевизор за обедом, покурить, посмотреть телевизор за ужином, покурить, лечь спать, покурить среди ночи, если вдруг проснешься. В бо́льших масштабах существовала Пасха, дни рождения и, конечно, Рождество. Рождество было самым важным, хотя Корнелиус теперь жил один; оно отмечалось в точности так же, как раньше: обильными украшениями из бумаги и мишуры. Пользуясь всего одним глазом (правда, делавшимся все зорче после кончины напарника), с помощью Адель, старшей дочери, жившей по эту сторону Темзы, в третью неделю декабря Корнелиус выставлял все коробки с игрушками на обеденный стол и проверял их содержимое. Забираясь на стремянки, они протягивали пестрые узорчатые нити – те пересекались под потолком, оборками покрывали карнизы, покорные удерживающим их канцелярским кнопкам. Корнелиус не сумел бы справиться с выпавшей кнопкой или провисшей гирляндой, поскольку жил один, так что кнопки они вбивали молотками. В коридоре вешали праздничные китайские фонарики. Над камином протягивалась цепочка рождественских открыток от оставшейся родни, живущей на севере. И все это держалось в таком виде не дольше чем до полуночи с пятого на шестое января, то есть, разумеется, двенадцатого дня Рождества. Тогда Адель возвращалась, чтобы помочь Корнелиусу снять украшения.

У Адель было двое детей – Уоррен и Лорен, девятнадцати и семнадцати лет. Все они навещали Корнелиуса 26 декабря, в День подарков: приходили Кэрол со своим пятилетним сыном Клэем, Мелисса и Майкл с Риа и Блейком и, наконец, Элис – их матриарх, их связь с родиной, теперь тоже жившая одна, в небольшой квартирке в Килберне. Они с Корнелиусом сохраняли теплые отношения ради таких вот праздничных семейных сборищ. Давно канули в прошлое дни устрашающей диктатуры Корнелиуса, когда он властвовал в доме с помощью жесткой дисциплины и больших количеств алкоголя. Теперь он был просто иссохший седой старик с повышенной тревожностью, и все старательно делали вид, что ничего подобного никогда не случалось. Корнелиусу нелегко было с этим справляться: внезапно нахлынувшая толпа народа, их странная городская речь, невыносимое массовое перемещение кухонной утвари и других домашних вещей, которые он отчаянно хотел видеть на их законных местах. Обычно он шаркал по комнатам со своей тростью, подбирал разные предметы и сердито спрашивал гостей, принадлежит ли им эта вещь. Попутно он выпивал немало вина, отчего губы его постепенно делались лиловыми, и докуривал каждую сигарету до полного конца. В воздухе стоял запах табачного дыма и влажной штукатурки. Ковры семидесятых с завернувшимися углами, словно вопили о прошлом.

Сейчас он сидел в своем зеленом кресле, установленном строго напротив телевизора, у его ног лежал пуфик, обтянутый сморщившейся кожей, а рядом стоял невысокий столик, на котором Корнелиус занимался делами: обедом, ужином, протиркой бифокальных очков с одной линзой, распаковкой подарков с помощью ножниц. Риа сидела на полу возле него, как часто бывало, когда они сюда приезжали. Она относилась к нему с необузданной жалостью, почтительностью и восхищением. Он был такой старый. Он не мог прыгать. Не мог бегать. Он был как старая улица, долго поливаемая дождем и посыпаемая градом, исхоженная, изъезженная. По всему его лицу виднелись рытвины и вмятины. Руки были в серых венах, словно в потеках ртутной лавы, и тоже казались слепыми. Время от времени Риа с любопытством наблюдала за ним, но Корнелиус словно не придавал этому никакого значения.

Уоррен и Лорен сидели на подлокотниках дивана, а Мелисса и Кэрол – между ними. Женщины говорили о йоге, о том, сколько времени нужно удерживать позу воина первых серий. Майкл расположился у обеденного стола за перегородкой, попивая пиво и играя с Блейком, а Элис и Адель находились на кухне вместе с Клэем. Работал телевизор. Беседы поднимались и опадали. Лорен говорила о планах на свое предстоящее восемнадцатилетие.

– Закажу лимузин, – сообщила она. – Розовый.

Риа спросила, что такое лимузин.

– Это такая дурацкая длинная машина, в которой сидят всякие сучки, – ответил Уоррен. Он был одет в красную толстовку с надписью «Золотоискатель».

– Кто это – сучки?

– Пожалуйста, Уоррен, выбирай выражения, – попросила Мелисса.

Она терпеть не могла этот дом. Всякий раз, приезжая сюда, она старалась не слишком задерживаться; ей было тяжело напрямую общаться с отцом: она по-прежнему видела отблески грозы в его глазах. В детстве казалось, что эта гроза может разрушить весь дом, словно он стеклянный. Всегда было легче, если рядом находилась Кэрол.

– Можно заказать за семьдесят фунтов, – говорила Лорен; в руках у нее была терморасческа, которой она проводила по своим локонам. – В салоне есть телевизор. Просто катаешься, в клуб там, еще куда-нибудь. Домой они потом тоже отвозят.

– Ну да, ну да, и кто будет платить? – поинтересовался Уоррен.

– У меня, между прочим, есть работа. Я как бы сама могу заплатить.

– А у меня тоже будет день рождения, – сказала Риа. – Мне будет восемь. Можно мне тоже лимузин?

Все расхохотались. «Тсссс!» – цыкнул Корнелиус, делая телевизор погромче. Он пытался смотреть сериал «Папашина армия».

С кухни пришла разгоряченная Адель.

– Что, никто не собирается помочь с едой?

Конечно, это несправедливо, что все ее усилия принимаются как должное, однако она и сама не хочет уступать контроль над готовкой, и, когда Майкл подошел к ней, Адель сообщила, что его помощь не требуется, а потом пробормотала, что помочь могла бы и Кэрол, потому что она вообще ничего еще не сделала – впрочем, как и всегда.

– Что ты творишь со своими волосами, Лорен? Ты их хочешь разлохматить? – спросила Кэрол.

Сама она красовалась в дредах и верила в нубийский подход к африканским волосяным фолликулам.

– Я их выпрямляю.

– Нужно просто быть естественной. Просто будь собой, будь свободной.

У Лорен от головы поднимался дымок. Она изо всех сил пыталась перекроить себя. Она призналась, что ее волосы некогда принадлежали кому-то еще, какой-то индианке, вот почему они так дорого стоили. Брови у нее были нарисованные – черные, резко прочерченные. Она была в обтягивающих голубых джинсах и в желтой блузке примерно такого же цвета, как ее кожа – на которую Лорен еженедельно наносила бронзирующий крем, чтобы подтемнить слишком светлый оттенок, свойственный бежевым народам. Она была фантазией о самой себе – постоянно воплощающейся в жизнь.

– Ты распрямляешь волосы другого человека, – сказала Мелисса.

– Это мои волосы.

– Они у нее на голове, а значит, это ее волосы, – подтвердил Уоррен.

Между тем Риа с Клэем уже вышли в коридор и теперь сидели на одной из ступенек посередине. Они ели шоколадных Санта-Клаусов и играли в наклейки.

– У меня в теле полно костей, – сообщила ему Риа.

– А у меня нет, – отозвался Клэй.

– У тебя тоже полно. Вот они – тут, тут, тут, – показала она.

– Нет, – возразил Клэй. – Нет у меня никаких костей. Только одна – в пупке. – И он задрал джемпер, чтобы показать.

А в гостиной наступила рекламная пауза. Уоррен смотрел музыкальные клипы на своем планшете, и Корнелиуса заинтриговал этот новый маленький экран, возможно, лучше подходящий для одного глаза. Он стал смотреть. На экране мелькали люди, вещи, музыка нового мира, рэперы с бугристыми ручищами, татуировками и очень белыми зубами.

– Я тебя на прошлой неделе видела в Фейсбуке, – сказала Мелисса, обращаясь к Лорен.

– Да ну? И как тебе моя страница?

– Вполне… милая, – Сама Мелисса мало пользовалась соцсетями.

– Пасиб, – поблагодарила Лорен.

– Давайте-ка посмотрим. – Уоррен перевел взгляд на телефон Лорен. Телефоны всегда были у них в руках. Последовало коллективное изучение Фейсбука с параллельным просмотром клипов. Звучал рэп Фифти-Сента «In Da Club».

– Это Пи Фидди? – внезапно спросил Корнелиус.

Его голос проник в самую сердцевину их группы – со своей знакомой чужеродной интонацией, пропитанной сгущающимся туманом старческого слабоумия.

– Ты хотел сказать «Пафф Дэдди»? – предположил Уоррен.

– Но я думал, он поменял имя.

Уоррен и Лорен поразились неожиданной осведомленности деда в области поп-культуры. Что казалось особенно удивительным при том, что теперь он многое повторял дважды и забывал не только имена людей, но и названия вещей, такие как «стол» или «проволока».

– Он и правда сменил имя, – согласился Уоррен. – Но теперь он «Пи Дидди».

– Я и говорю.

– Нет. Дидди, – вставила Лорен. – А не Фидди.

– Но разве нет такого, которого зовут Фидди? – растерянно спросил Корнелиус.

– А, Фидди. – Уоррен рассмеялся. – Ты про Фифти-Сента. Его называют Фидди, для краткости.

Но тут в комнату неспешно вплыла Элис, с высоко поднятой головой; ее очки сияли под древней люстрой, а тапочки и длинная африканская юбка издавали свистящий шелест. В руке она держала рюмку хереса. Она уселась возле окна, и рождественская елка парила возле нее, добавляя свой свет к ее таинственному сиянию. Элис не терпелось вернуться в свою пустую розовую квартиру. Что касается йоги, то ей казалось, что очень глупо со стороны Мелиссы и Кэрол продолжать занятия, когда надо воспитывать детей, – Элис неоднократно ставила им это на вид. Что касается ночных созданий, о которых Мелисса недавно ей говорила, то у Элис имелись самые разные рекомендации: повесь у входной двери головку чеснока; разрежь луковицу пополам и положи на подоконник; намажь ментоловым кремом то место, где появляется ночное создание, и присыпь сверху кайенским перцем; молись.

– И еще одно, – произнесла она, отпив хереса под гул других разговоров. – Когда принимаешь ванну, добавляй туда соль. И чтобы вода была очень, очень горячая.

– Ладно, мам, – ответила Мелисса с сомнением.

– А иногда клади на ночь под подушку один плантан.

– Что, целиком?

– Да. Тогда оно не будет приходить в твои мысли.

Эту последнюю рекомендацию Мелисса решила вообще не принимать к сведению. Кроме того, она отвергла материнскую теорию, согласно которой ночное создание завелось оттого, что ванная находится на первом этаже.

– Когда-нибудь у тебя будет дом получше, – сказала ей Элис.

* * *

Через два дня после Рождества настал день рождения Риа, и примерно в это время произошло два случая, которые окончательно убедили Мелиссу, что с домом 13 по Парадайз-роу дело нечисто. Первый случай был связан с огнем.

Несколько лет назад на четырехлетие Риа подарили платье феи с крылышками. Она сразу же надела его и взобралась на диван. Она стояла там, готовясь, предвкушая свой первый полет, парение в воздухе. Когда этого не случилось, когда она просто приземлилась на пол, как при простом обычном прыжке, она закричала: «Мама, эти крылья не работают! Купи мне другие!» Так что теперь Мелисса каждый год в день рождения водила Риа в театр – чтобы подарить ей полет иного рода, вознаградить за глубокую веру. В этом году они собирались на «Щелкунчика», ее первый балет. Риа надела новое черное платье с блестками по всему корсажу и длинным подолом, который превращался в полукруг, когда она приподнимала его с двух сторон; так она и сделала, стоя под потолочным окном, а затем слетая вниз по лестнице, – и позади нее трепетала черная атласная ткань. Перед уходом Мелисса велела дочери смазать руки кремом, потому что у Риа была сухая кожа.

В центр они отправились на поезде. Ноги сидящей Риа раскачивались и едва касались пола. Мелисса ощущала огромную гордость за нее и сильнейшее стремление защитить ее. Они видели подсвеченные голубым деревья вдоль берега реки, а вдали – туманный купол собора Святого Павла. Весь город сиял, огни были повсюду, падали на воду, танцевали на ее поверхности.

– Мне нравится, что у меня день рождения около Рождества, – заметила Риа, когда они шли по Стрэнду.

Как всегда, она бежала впереди, ее красные колготки сверкали из-под платья, дул грязный городской ветер, и Мелиссе пришло в голову, что Риа такая, какая она есть, отчасти именно из-за этого города – и что она, они обе принадлежат ему.

В фойе театра было полно народу. Они поднялись по круговой лестнице и отыскали свои места в задних рядах. Они сидели высоко, и внизу ждала сцена, закрытая и таинственная, готовясь подарить мечту этому дню. Вскоре занавес поднялся, и перед зрителями предстало Рождество: гигантская елка в углу, окруженная подарками, прелестная разукрашенная комната в выдуманном доме. Оркестр в своей яме был весь золото и серебро, его окутывал свет, и над ним танцевали руки дирижера. Девочка по имени Клара на цыпочках прокралась в комнату, а затем начался настоящий танец. Балерины, воплощенная синхронность, волной двигались на пуантах через пространство. Риа, сидя очень прямо, пристально глядя на них, прошептала:

– Глазам своим не верю.

Одновременность рук, поворотов, скольжений, уверенность движения.

– Откуда они знают, что им делать?

Мелисса объяснила, что они много тренировались.

– Но как они вообще могут вот так вытягивать носок? – И потом: – А почему Клара танцует в пижаме? – И еще: – Почему елка у них бумажная?

Все это время она сосала лимонный чупа-чупс.

– Этот синий человек и есть прекрасный принц? – спрашивала она.

– Это и есть мышиный король?

– А это настоящий снег?

И все это – до антракта. После антракта: «Почему поднимается эта золотая штука на занавесе?», «Почему эти люди на сцене ничего не ели?», «Поверить не могу, что Клара до сих пор в пижаме», «Кончилось?», «Но теперь-то кончилось?».

Когда они вышли в фойе, Мелисса, стоя у подножия круговой лестницы, сфотографировала Риа, которая стояла наверху и приподнимала подол своего платья полукружьем. Одна ее ступня выступала вперед, ноги были скрещены, точно их заразил балет. Она смотрела с улыбкой, полной и доброты, и эгоизма, свойственных детям. Этот снимок станет последним, где у нее две нормальных, здоровых ноги.

Но сначала был огонь – вечером того же дня, из-за именинного торта. Риа сидела за обеденным столом, все еще в том платье, а Майкл стоял напротив нее, держа на руках Блейка. Восемь свечей. Свет погасили. Мелисса вышла из рыжего сияния кухни, неся торт. Все пели. В этих звуках таилось чувство какого-то глубокого единения, пение было как незримая лента, связывающая их всех вместе; Майкла ненадолго отпустило ощущение грызущего беспокойства, и он легким движением положил руку на спину Мелиссы. Та поставила торт на стол. Когда Риа наклонилась задуть свечки, ее распущенные волосы попали в огонь, языки пламени устремились вверх – высокая оранжевая волна, быстро ставшая чудовищной. Риа ощутила этот пожар просто как дуновение теплого воздуха возле шеи: ее встревожило лишь выражение ужаса, вдруг возникшее на лице отца, даже на лице Блейка. Мелисса стала бешено колотить рукой по пламени. Оно погасло, Риа не пострадала, но в сознании у Мелиссы так и остался этот образ – пылающая голова ребенка, жуткая сцена за обеденным столом. Это стало еще одним дурным предзнаменованием.

* * *

Неделю спустя Мелисса и Риа, как и собирались, отправились в лес искать туннель, где когда-то застрял поезд, направлявшийся к Хрустальному дворцу. Они проникли в лес с улицы. По темной, неровной тропе они добрались до поляны, где вокруг них открылось светлое пространство с рядами тощих высоких дубов и грабов. Шум машин стих. Слышалось только пение птиц и шорох листвы над головой. Они стояли тут столетиями, эти деревья. Они видели, как двигались вчерашние животные – цапли, бобры. Тут обитали летучие мыши, совы, три вида дятлов. Меж стволов иногда мелькали собаки, задрав хвосты, наслаждаясь свободой.

– А мы сможем войти в туннель? – спросила Риа, пока они шли по лесу. Опаленная прядь волос, сбоку, была у нее короче и светлее остальных.

– Думаю, он закрыт, – отозвалась Мелисса. – Но давай посмотрим.

Они дошли до пешеходного моста, с которого Камиль Писсарро некогда писал пейзаж своего времени: бледный простор неба, удаляющийся поезд, делающий поворот, пустые поля по обе стороны. Они прошли мимо пруда с неподвижными водорослями, бросили в него палку и увидели, что она не тонет; миновали площадку для гольфа и веревочные качели. И наконец у подножия холма обнаружили вход в туннель. Черный, наглухо заколоченный. Крошечная голубая птичка вылетела из щели наверху. Риа была разочарована. Ей хотелось пройти весь туннель и попасть в стеклянный мир по ту сторону. Ей хотелось увидеть, как Леона Дэр висит на трапеции под воздушным шаром, исполняя гимнастические трюки в небе.

– Я видела ее фотографии, – сообщила Риа. – Она держалась ртом. Чтобы посмотреть, надо было заплатить один шиллинг. Сколько это – один шиллинг?

– Примерно десять пенсов.

Риа представила себе, как на другом конце туннеля люди в длинных платьях и в цилиндрах смотрят вверх, на Леону. И Мелисса тоже представила себе, как они с ней проходят сквозь туннель, мимо призрачного заброшенного поезда, и вокруг очень тихо, и она словно вступает в историю. Майкла там нет. Его не существует. Их не существует. Замечательная разновидность одиночества. Проход достаточно широкий, чтобы два человека могли идти по нему бок о бок. Мысленно добравшись до дворца, Мелисса побродила по залам, посмотрела фрески, гробницы, львов, сидящих кружком в Альгамбре, выпила бокал шампанского из ревеня.

– Нам пора бы назад, – произнесла она. Освещение менялось. – Скоро стемнеет.

– Ладно, – согласилась Риа. И они стали подниматься обратно – вверх по склону.

Тут-то и произошел второй случай. Едва они достигли вершины, Риа споткнулась в грязи и подвернула ногу. Она продолжала идти, но возле пруда с водорослями опять споткнулась – и заплакала. Она держалась за Мелиссу, неловко подпрыгивая и хромая, иногда ее приходилось почти нести. Так они добрались до выхода из леса. К тому моменту, когда они вернулись к машине, уже совсем стемнело, и лодыжка Риа распухла до размеров теннисного мяча.

Они поехали не домой, а в больницу. Выяснилось, что у Риа трещина латеральной лодыжки. Ей придется две недели пробыть в гипсе. Она ничком лежала на каталке, и медсестра обкладывала гипсом ее тоненькую коричневую щиколотку. Так она и уснула – и ей снился тот самый дворец. Дело было уже после полуночи, в лондонском боро Луишем.

9

Признание

Мужской голос вещал по радио:

– Мы с женой всегда напоминаем нашим детям, что мы – одна банда, одна команда, что мы работаем вместе. Все, что у нас есть, мы получили благодаря тому, что вместе этого добиваемся. Скажем, они нас просят купить последнюю игру для приставки или еще что-нибудь такое, а мы им говорим: знаете, на свете есть ребята, у которых вообще нет приставки, не говоря уж о последней игре. И мы поощряем их бороться со скукой как-то иначе: к примеру, играть в карты; мы с ними много играем в карты, устраиваем всякие игры, ну, чтобы напомнить им о самой сущности команды. Стимулируем их извлекать максимально возможное из того, что у них есть. Я не говорю, что мы вообще никогда не покупаем то, о чем они просят. Но надо знать меру. И мы никогда не делаем эту ужасную вещь: не твердим о том, что сколько стоит и как тяжело нам пришлось трудиться, чтобы это купить. Но мы пытаемся добиться, чтобы они ценили вещи. И в результате дни рождения, Рождество, Пасха – все это для них на самом деле не очень-то важно. Праздники не сводятся к безумному заваливанию подарками, к фантасмагории вещей. Это время, когда они могут немного больше пообщаться с бабушками-дедушками: качественное время в кругу семьи, понимаете? Важно, чему мы их учим, какие идеи внушаем им, пока они растут…

Несмотря на раздражающий, ханжеский, немного гнусавый голос этого анонимного отца, Мелисса, пока везла детей в игровой центр, мысленно отмечала дельные элементы его проповеди: ценить работу в команде, не нудить про стоимость вещей (что, конечно, и правда ужасно), – и ее терзало чувство вины и ненависти к себе: вчера она отругала Риа за то, что та положила в ванну свой канцелярский набор Hello Kitty, решив провести импровизированный эксперимент. Мелисса напомнила дочери, что набор стоит двадцать семь фунтов. Но, в самом деле, что такое двадцать семь фунтов для восьмилетнего ребенка? Для восьмилетнего ребенка на костылях, с закованной в твердое и белое левой ногой, для девочки, изолированной от школьных подруг, которой нужно хоть какое-то домашнее развлечение. Эксперимент Риа проводила, стоя на одной ноге, склонившись над ванной; больная нога опиралась на большой палец, а костыли стояли у стены. Перед этим Риа дохромала до ванной, как она хромала повсюду, стуча костылями по комнатам, подпрыгивая, опираясь, держась за стены и мебель, иногда размахивая костылем и сшибая вещи со стеллажей; но сколько в этом было решимости, воображения, исследовательского духа, сколько чисто физической активности и борьбы – куда больше, чем в просмотре CBeebies на диване. А Мелисса только и смогла, что отчитать ее за это.

За эти девять дней – после того как Риа сходила в школу, где получила временное освобождение от занятий и немедленно обрела статус знаменитости («Господи, что это у тебя с ногой?» и «Ух ты, дай пройтись на костылях!»), – дневные часы они проводили вместе с Мелиссой в доме 13 по Парадайз-роу. Мелисса старалась как можно дольше работать в своем домашнем кабинете, а остальное время занималась с Риа: готовила обед и перекусы, помогала с уроками, вывозила дочь подышать свежим воздухом – изредка на улицу, чаще на клацающую прогулку по саду. Мало чем можно заняться, когда у тебя нога в гипсе. Нельзя бегать, нельзя плавать, нельзя носиться. Сплошное неловкое подпрыгивание, медленность, оседлость. Риа проводила много часов за обеденным столом, погрузившись в воображаемые миры конструкторов лего, мебели Свинки Пеппы и шахматных фигур, бормоча себе под нос, наслаждаясь свободой от дробей и этой новой уютной, домашней независимостью, – а Мелисса между тем втайне мечтала, чтобы дочь поскорее вернулась в школу. Когда с ними дома оставался и Блейк (например, как сегодня, в пятницу, в ледяное, мрачное, безотрадное утро на второй неделе января), было еще тяжелее, и Мелисса решила, что экспедиция в игровой центр облегчит положение. Вообще-то это было не самое очевидное место для калеки. Риа не могла ни лазить, ни скатываться с горки, но, возможно, она просто посидит на краю сухого бассейна и они с Блейком покидаются друг в друга шариками. Или покувыркается на мягкой подстилке, поиграет с сеткой и тому подобное, пока Мелисса, как она надеялась, закончит свою колонку: она и так уже не уложилась в срок.

Чтобы загрузить обоих детей в машину, пришлось повозиться: пока пристегнешь Блейка, пока затащишь в салон Риа с ее костылями. У Мелиссы почти не осталось времени на то, чтобы привести в приличный вид себя: она была в теплой серой куртке с капюшоном, с наскоро зашитой прорехой на подоле, в бежевом джемпере, подчеркивавшем ее кошмарный живот, все еще выпирающий после родов, и в кроссовках, до сих пор грязных после той роковой прогулки в лесу. В последнюю минуту Мелисса все-таки нанесла на губы немного блеска – единственный намек на ту парящую, жадную до жизни женщину, которая некогда заполняла своими текстами страницы журнала Open. В машине она включила радио, чтобы заглушить дурное настроение и щебет, доносящийся с заднего сиденья («Мама, а когда мне снимут гипс, можно мне будет пойти поплавать с Шанитой, Шакирой и Эмили?», «Мама, куда ты задевала эту куклу Братц, которую дали к моей сандалии?», «Мама, а ты знаешь, что маленькая ложь ведет к большой лжи, а большая ложь – к ужасной лжи?»). Они проехали мимо супермаркета «Теско-Экспресс». На ветровое стекло сеялась морось. Мелисса переключилась на «Radio 4»: программа «Женский час», успокаивающий, решительный голос Дженни Мюррей – для укрепления духа, для напоминания. Мелисса увеличила громкость.

– Мамочка, сделай потише, пожалуйста, – попросила Риа.

– Я слушаю.

– Но оно слишком громкое, и я не могу читать.

– Ты не читаешь, а болтаешь.

– Сейчас я читаю.

– Ах вот оно что, теперь ты читаешь? А как насчет меня? Как насчет того, чего мне хочется? Я тоже человек, между прочим. У меня есть желания, любимые занятия, хобби, а еще мысли, эмоции и чувства. Что мне полагается делать, когда ты так самозабвенно читаешь? Просто сидеть за рулем, смотреть на эту серую улицу, на этот серый дождь, а?

– Ладно, проехали.

Снова подхлестываемая чувством вины, Мелисса убавила звук, совсем чуть-чуть. Тут заплакал Блейк. Она попыталась успокоить его, протянув руку назад и взяв его за ступню, но это не произвело никакого воздействия.

– Он устал, – заметила Риа, гордясь своей осведомленностью о не очень-то эффективной системе Джины Форд. – Так, Блейк, мы же сказали тебе: утром ты просыпаешься, потом днем у тебя два маленьких сна и один большой сон, а потом ты очень долго спишь всю ночь, потом ты снова просыпаешься утром и повторяешь то же самое снова, и снова, и снова, и снова, хорошо?

В ответ он только сильнее заплакал, заглушая радио. Он плакал весь остаток пути до «Маленьких шалунов», но как только они туда добрались, тут же как назло уснул. Снова раздалось клацанье и стук: Риа извлекли из машины, разложили тяжеленную коляску «Макларен», лежать в которой Блейк именно сейчас совершенно не хотел, так что Мелисса взяла его одной рукой, другой толкая коляску, и они все втроем неловко побрели сквозь ледяной мокрый воздух в обитель ада.

Путь к «Маленьким шалунам» – это наклонная дорожка с тремя поворотами, которая ведет в подземную темницу, состоящую из конструкций ярких цветов, мешков для обуви и небольшого кафе. На первом склоне ты собираешься с духом, на втором чувствуешь, что тонешь, на третьем уходишь на дно. Ты слышишь взвизги, вопли и всхлипы шалунов всех возрастов и размеров, и это единственная музыка в помещении. Тебя окружают сетки и обивка. Все обшито мягким: стенки бассейна с шариками, дорожки в веселых туннелях, затянутых сетками, ступеньки, идущие к чудесной изогнутой горке, и полоса приземления у ее подножия. Шалуны скачут, цепляются за сетку, их обувь лежит в красных, желтых и голубых мешочках; они бегают, подпрыгивают, карабкаются наверх, со свистом несутся вниз. Матери (и почти никогда отцы) сидят поблизости на жестких деревянных стульях, и морщины у них на лицах удлиняются. Они сидят, скрючившись над своими напитками или даже над каким-то чтением, если всерьез рассчитывают, что это будет «время для себя» посреди всех этих постоянных требований чипсов, попить, сходить в туалет, разрешить конфликт между шалунами и отвезти их еще куда-нибудь, если им станет скучно. Есть и матери другого типа: они берут дело в свои руки, вернее – ноги, снимают туфли и сами, раскрасневшись и с потным лбом, ступают в бассейн из шариков, чтобы вместе с младенцем посмотреть на дующую машину, которая заставляет шарики порхать в воздухе благодаря хитроумному магнитному механизму; такая качает в воздухе Джимми (или как его там) над всем этим, и тот, как она надеется, все смеется и смеется, или просто растерянно болтается, чувствуя, что его сносит ветром; и тогда она опускает его на обитое мягким дно и разрешает ему сидеть, и сама тоже сядет, неудобно поджав под себя ноги, и, может быть, поболтает с другой матерью, тоже сидящей в бассейне, и обе согласятся – хотя они представляют собой два довольно крупных тела, которые мешают некоторым детям пролезать между сетчатыми туннелями, – что они имеют такое же право находиться здесь, и даже больше, ведь они здесь нужны. Мелисса принадлежала к первой из этих категорий.

– Скольких детей вы записываете? – спросила смотрительница «Маленьких шалунов», одетая в зеленую рубашку.

– Двух.

Девушка смерила Риа взглядом с головы до пят, явно отметив костыли, упирающиеся той в подмышки, и неуверенно протянула Мелиссе два браслета.

– Прошу на вход, – произнесла она, нажимая на кнопку, открывающую ограду. Та распахнулась, ярко-желтая и тоже снабженная сеткой. И погружение завершилось.

Машина, дующая на шары, сегодня не работала. Некоторые из детей использовали ее как трамплин для того, чтобы взобраться наверх и спрыгнуть вниз, но младенцев это не интересовало. День был учебный, и Риа оказалась тут единственным ребенком школьного возраста. Здесь не нашлось никого, с кем она могла бы завязать спонтанную, быстро проходящую дружбу. Она не сумела бы залезть по сетке или пробежать по туннелю, и ей оставалось лишь играть в одиночку среди мягкой обивки или стать средних размеров уткой. Плотный подземный воздух пронизывали теплые запахи пищевых добавок, кофе и недавно съеденных тостов с сыром, о чем также свидетельствовали корки, валяющиеся у ножек одного из стульев. Мелисса пробралась в относительно пустынный уголок, направляя коляску по кривой между стульями и столами, по-прежнему держа Блейка одной рукой. Риа последовала за ними – и села за стол, пока Мелисса снимала с Блейка башмачки. Поблизости сидели, беседуя, две женщины, а еще одна сидела в одиночестве с газетой.

– Мамочка, а можно мне чипсов? – спросила Риа.

– Мы же только пришли. Иди поиграй.

– Но я не могу.

– Можешь, можешь. Давай, снимай туфлю. Подожди, сначала крем. Я же тебе говорила, тебе надо все время мазать руки. Почему они у тебя постоянно такие сухие?

– Не знаю.

Намазав ей руки, Мелисса сняла с нее обычную туфлю, парой к которой служила гигантская войлочная сандалия, предназначенная для загипсованных ног. Мелисса поместила три предмета обуви в мешочки, а Блейка – в бассейн с шариками, попросив Риа поиграть с ним. Некоторое время Мелисса наблюдала за ней, такой очаровательной со своей хромотой, в своей синей юбке-солнце, из-под которой виднелась ее худенькая здоровая нога. Они с Блейком принялись, хохоча, кидаться друг в друга шариками, а Мелисса нерешительно вернулась в свой угол и вынула из сумки ноутбук. Трудно было сосредоточиться, одновременно приглядывая за детьми, но Мелиссе все-таки удалось написать одно предложение. Впрочем, вскоре к ней приблизились чьи-то угги, бледно-голубое пальто и большая коляска на четырех колесах.

– Привет, Мелисса! – воскликнул чей-то голос.

Это была Донна, знакомая из царства матерей; Мелисса также часто натыкалась на нее на местных игровых площадках, в проходах между стеллажами «Японии». Донна уже порывалась сесть, но Мелисса не улыбалась по-настоящему, а ее пальцы зависли над клавиатурой.

– О, прости! – Донна замерла вместе со своим транспортным средством. – Я тебе мешаю?

– Нет-нет… ничего страшного, садись…

У Донны были очки в голубой оправе в цвет пальто. Глаза за линзами, казалось, всегда таращились равнодушно – в то время как Донна болтала о кулинарии, о предпочитаемых муссах, хороших кексах, о разнице качества между, скажем, низкокалорийным черничным маффином из «Маркс энд Спенсер» и низкокалорийным черничным маффином из «Сейнсбери». «Маркс энд Спенсер» никому не переплюнуть.

– Мне больше нравится соленое, – заметила Мелисса. – Всегда предпочту пакет чипсов, а не пончик.

Чем больше они говорили, тем дальше отступал мир, они тонули, и пол темницы опускался все глубже и глубже. Воздух вокруг них прорезали голоса шалунов, под уродливыми неоновыми огнями, под землей, и среди этих воплей вдруг раздался резкий, отчетливо различимый крик Блейка. Он ничком лежал на мягком покрытии бассейна и плакал. Риа хромала обратно к столу на одном костыле.

– Мам, Блейк застрял в шариках.

– Где твой второй костыль?

– Не знаю.

– Что значит – не знаешь?

– Не знаю.

– Хорошо, где ты его оставила?

– Не знаю.

Мелисса извлекла Блейка из бассейна и отправилась искать второй костыль, который обнаружился под одним из столов. Блейк больше не желал играть в бассейне. Он хотел забираться в туннели, залезать на сетчатые высоты, как дети побольше, но осуществить это он мог лишь с помощью и в сопровождении матери, которой придется ради этого разуться. В своем порыве он устремился к одной из обитых мягким приступок, ведущих на первый уровень.

– Блейк, иди сюда, – позвала Мелисса. – Блейк, туда нельзя залезать.

Он добрался до приступки, вытянулся во весь рост и стоя попытался забраться на нее. Заплакал, когда это ему не удалось, и стал искать взглядом маму – которая уже опустилась на четвереньки. Донна таращилась на нее. Мелисса пролезла в туннель, высунув наружу еще обутые ноги и пытаясь отвлечь Блейка от приступки:

– Детка, ты слишком маленький. Иди сюда, вылезай.

Но тут он заревел, на полную громкость, так широко разинув рот, что стала видна гортань. В материнской войне между «надо» и «неохота» однажды наступает момент капитуляции. Приходится отказаться от себя – возможно, совсем ненадолго, хотя эти многочисленные «совсем ненадолго» могут постепенно становиться все более долгими, слипаясь, как живые клетки, и формируя какого-то иного человека, так что в итоге становишься не вполне собой. Вот ее сын, ее маленький плачущий ползающий сын всего лишь хотел подняться повыше, и как ему в этом отказать, если она уже отказала своей изувеченной дочери в эксперименте с набором Hello Kitty? Когда пытаешься отстаивать себя в ситуации, требующей самоотверженности, это беда. Оставалось только одно.

– Ладно, Блейк, – сказала она. – Ладно.

Она выбралась из туннеля и села на мягкую ярко-красную поверхность. Они полезут вместе. Они поднимутся. Мелисса развязала грязные шнурки, стянула кроссовки и положила их в мешочек рядом с прочей обувью.

* * *

После обеда на Парадайз-роу снова явился мышелов – к ним в дом, который теперь все больше и больше напоминал некое живое, угрожающее существо, с белым каменным лицом, с глазами-окнами, глядящими наружу, удерживающими внутри. В воздухе кружилась пыль. Кривоватые полы становились все кривоватее. Узкий коридор все сильнее сужался. За обедом Риа отказалась есть рыбные палочки.

– Только не нарезай их, – распорядилась она, поэтому Мелисса их нарезала назло. – Мам, если ты еще раз так сделаешь, я очень рассержусь, ясно? – И она оставила их на тарелке, тоже назло.

Мелисса немного подумала, как ей поступить с этим бунтом. Нужно ли силком запихнуть еду ей в глотку? Или, может быть, наказать ее? Из-за какой-то рыбной палочки?

– Материнство – это стирание собственного «я», – произнесла она.

– Чего?

– Не «чего?», а «извини?».

– Извини, чего?

– Материнство – это…

Тут-то и раздался этот сухой британский стук в дверь. Мелисса узнала его. «Рентокил». Та же теплая куртка, та же шапка, те же гитлеровские усики.

– Итак, – произнес мужчина, широкими шагами проходя на кухню со своим планшетом, к которому крепились бумаги. Это был его третий и последний визит. Риа сидела за столом со своими шелушащимися руками и во все глаза смотрела на него. – Наблюдали еще кого-нибудь? Есть надкусы приманок? Помет?

– Надкусы приманок? – переспросила Риа. – Что это такое – надкусы приманок?

Блейк так изогнулся в своем стульчике, что казалось, тот вот-вот опрокинется, так что Мелисса взяла сына на руки. Он запихнул немного картофельного пюре ей в ухо, счел это уморительно смешным и попытался проделать это снова. Мелисса тем временем докладывала о развитии ситуации на мышином фронте: нет, больше никого не наблюдали, никакого помета не видели.

– Правда, я не проверяла приманку.

– А-а, – громко сказал мужчина, наклоняясь к полу. – Вот эту пробовали есть, посмотрите-ка.

В голубом яде виднелись зловещие следы зубов; значит, что-то умирало прямо здесь, в глубине этих стен, а может, уже умерло. Труп мог быть где угодно.

– Вы знаете когда? Я имею в виду, когда ее ели. Сколько времени проходит, прежде чем они умирают?

– О, кто знает, кто знает, – промолвил человек из «Рентокила», явно довольный возможностью, которую открывал перед ним этот вопрос. – Зависит от размеров и от телосложения нашего маленького приятеля. И сумел ли он выбраться наружу до того, как яд начал действовать. Смерть в помещении происходит определенно медленнее. Холод все ускоряет, знаете ли… Но я бы сказал, – он потер подбородок, – судя по размеру надкусов, это сравнительно небольшая мышь. Чем они мельче, тем быстрее они гибнут и тем меньше вероятность, что они выберутся наружу. Они не хотят наружу, вот в чем штука, особенно когда их жизнь подходит к концу. Им хочется оставаться здесь, в теплых покоях.

Мелисса рассмеялась. В теплых покоях! Столько информации, столько деталей. Но человек из «Рентокила» не считал это смешным. Он недоуменно поглядел на нее, и его глаза поблескивали от сочувствия к душе погибшей, той, что совершила надкус. И внезапно Мелисса подумала о Бриджит. Бриджит хотела покинуть этот дом. Вот почему она лгала насчет мышей, вот почему старалась не выпускать Лили из ее комнаты. Дом был отравлен. С ним действительно было что-то неладно. Бриджит хотела поскорее отсюда убраться, и боялась, вдруг ей что-то помешает.

– Вы хотели еще что-нибудь сказать? – спросила Мелисса у человека из «Рентокила». – Я сейчас немного занята, так что…

Луковицы. Чеснок у входной двери. Что еще советовала ее мать?

– Мне просто надо распечатать вам счет, – ответил он, усаживаясь напротив Риа и снова доставая свою классную машинку.

– О счете не беспокойтесь. Пришлете мне по почте.

Она практически выставила его за дверь. Он пытался что-то еще сказать про мышей, какие-то заключительные, прощальные замечания, передать ей эстафетную палочку гуманного истребления, но она не желала ничего слушать. Мужчина поспешно засеменил прочь, громко хлопнув калиткой. В Луишеме стоял январь, Мелисса по-прежнему находилась в Луишеме, лондонском боро.

* * *

В «Лидле» все было дешевле. Какой умница этот Дитер Шварц, давший людям возможность покупать гранолу по вчетверо меньшей цене, чем в «Японии». Насколько там дешевле куры, кухонные полотенца, фруктовые соки, овощи – и все это вполне приличного качества, если не считать самых бросовых брендов. Это был наполовину магазин, наполовину фабрика. Зачем возиться с извлечением сотен товаров из больших упаковок и потом расставлять их по полкам, когда вы можете ставить их на полки прямо в этой упаковке, один раз, и покупатели сами будут вынимать их оттуда? И разве это так уж страшно неудобно – купить четыре банки тушеной фасоли «Хайнц» вместо одной или двух или набор из четырех кухонных полотенец вместо набора из двух? В сердцах тех, кто закупается в «Лидле», царит тихая радость, а с ней приходит чувство товарищества. Они переменились. Теперь они покупают товары в бо́льших количествах. Теперь они открыли для себя новые названия, новые вкусы, такие как грецкие орехи с медом датского производства. К этим огромным холодильникам, полным мяса, пиццы, мороженого, риса с приправами, покупатели испытывают почти нежность, словно это их собственные домашние холодильники: такие тут низкие цены. Тут нет ненужной музыки, никакого «Радио “Лидл”». Тут стоит простая, пустая, безыскусная тишина. И неважно, что возле кассы едва хватает места, чтобы упаковать покупки; или что вам приходится стоять в очереди дольше, чем в «Японии», потому что тут всего два кассира, которым, кстати, слишком мало платят, а если они женщины, их штрафуют за беременность, к тому же всем работникам запрещают вступать в профсоюзы, – ведь вы можете уйти отсюда с чеком всего на восемнадцать фунтов сорок семь пенсов и с недельным запасом продуктов на семью из четырех человек. Тут даже палатку можно заодно купить, если захочется. «Лидл» – это чудо.

Днем Майкл получил от Мелиссы продуктовую эсэмэску (без поцелуйчиков, что теперь было типично) и теперь бродил вдоль стеллажей, разыскивая всякое-разное – то, что просила она, и то, что вдруг попадется. В данный момент он изучал большой пакет чипсов со вкусом тикки. Майклу казалось, что «Лидл» как-то успокаивает. Это был магазин для бедняков, торговый пассаж для рабочего класса. Никаких претензий, все – на одном уровне, объединенные стремлением сэкономить в кризисные времена. Вместе с ним рассматривал товары смуглый мужчина в длинном мусульманском облачении и в шапочке; он толкал перед собой тележку, полную до краев, и на лице у него было сосредоточенно-добродушное выражение. Они снова встретились близ соевого молока: Майкл пытался решить, следует ли взять неподслащенное. Мужчина указал на это молоко и заметил: «Вот это хорошее, очень, очень хорошее», и, хотя Майкл на секунду загородил ему дорогу, не было никакого нетерпения, никакой войны тележек, в «Лидле» такое вообще редко случается. Они просто продолжали выбирать продукты, на миг ощутив мимолетную братскую связь. Это было приятно. Это утешало.

В этот холодный, моросящий пятничный вечер «Лидл» служил еще и местом, где можно спрятаться. Домой Майклу не хотелось. Пятничные вечера, традиционно предназначенные для вечеринок, расслабления и веселья, становились все более гнетущими. Он не хотел идти домой в конце очередной рабочей недели, к женщине возле раковины, с другим ртом, – и чувствовать, как громадная пустота стискивает дом после отхода детей ко сну, страстно желать чего-то, любовного жара, в то время как Мелисса тоже будет желать чего-то, но не его, чего-то другого, в каком-то другом месте. Он не хотел так жить, к тому же его обременяло чувство вины из-за истории с Рэйчел. После того вечера они встречались еще пару раз: один раз снова у нее в квартире, снова в непосредственной близости от раковины, а потом – в гостинице, именно из-за этой раковины, когда он докатился до того, что заказал номер на вечер и потом наврал Мелиссе по поводу того, где был. Оба раза Рэйчел давала ему этот жар, этот быстрый охват, в котором он так нуждался, свое мягкое и открытое тело, и он чувствовал, что у нее по-настоящему доброе сердце, но жажду он утолял чисто физически. По окончании оставалось лишь глубокое чувство собственной душевной деградации, гадливости к себе, которое сопровождало его повсюду, куда бы он ни шел. И когда он смотрел в лица своих детей, любовь в их глазах причиняла боль, сила этой любви больше не могла отмыть его дочиста. На самом деле ему было даже легче смотреть на Мелиссу, хотя он чувствовал, что именно с ней он поступил несправедливее всего, – легче, потому что Мелиссины глаза не излучали любви, и он мог встретиться с ней взглядом – таким же равнодушным, так же скрывающим возможные чувства.

Он никогда раньше не бывал с белой женщиной – белой на сто процентов. Физически они с Рэйчел различались минимально: он – смуглый, она – цвета сливок. Реальная разница заключалась в ее жизни, в ее истории. Она никогда не сумела бы понять его в полной мере, потому что не жила так, как он. Не принадлежала к смуглому миру, где он научился своему страху, своей ярости, своему недоверию. Он поймал себя на том, что объясняет ей какие-то вещи и недоволен тем, что приходится такое объяснять; тогда как ни Мелиссе, ни Джиллиан, ни другим их предшественницам ничего рассказывать не требовалось, они все это и так знали. Даже если сами никогда подобного не испытывали, они это знали, потому что были из того же материала, что и он, – или из какой-то вариации этого материала. Разница между ним и Рэйчел лежала внутри, в хрусталиках глаз, в призме сознания, заданной их внешностью. И когда он шел вместе с ней, испытываемое им напряжение (помимо очевидного беспокойства из-за измены) было вызвано не опасением, что подумают люди о нем, о них как о возможной паре, – а мыслью, что она понятия не имеет о том, что он видит вокруг: нужду, смех и печаль чернокожих, красоту трех черных парней, вчера певших на улице, или угрозу, скрытую во флаге святого Георгия, свисающем с балкона глубоко на юге, и там же на юге – никогда не проходящую скорбь по Стивену, по всем Стивенам и убитым предкам Стивена[15]. Или сладость этого эпизода с соевым молоком, с мимолетным чувством братства. Рэйчел не улыбнулась бы. Она бы не поняла – так, как поняла бы Мелисса. Ее жизнь была как другой язык.

Теперь, в безопасной гавани супермаркета, среди его сияющих огней, Майкл сознался себе, что Рэйчел не могла ничего дать ему, что бы она ни отдавала. Ничего длящегося, ничего достаточного. Рэйчел была разновидностью тоски по Мелиссе. А Мелисса оставалась запредельной, по-настоящему запредельной, тогда как Рэйчел, да кто угодно были менее значительными. И, осознав это, он понял, что предал ее, свою царицу, свою русалку, совершенно напрасно, потому что с самого начала все это знал. Теперь ему оставалось лишь тосковать по ней, телом, душой, разумом, он жаждал ее целиком, по-прежнему, и хотел, чтобы и она тоже его жаждала – как прежде. Но единственный способ сделать это мало-мальски возможным, вернуться туда, где все было хорошо, состоял в том, чтобы рассказать Мелиссе о Рэйчел. Эта мысль ударила его как молния, вылетевшая с полки, где стояла гранола, потому что гранолу ела только Мелисса, и Майкл как раз усиленно размышлял, какую купить: апельсиново-клюквенную или с кокосом и тропическими фруктами. Ты должен ей сказать, говорила гранола, и ты должен сделать это сейчас же, сегодня вечером, чтобы вы могли начать заново – с незапятнанной правды, с полнейшей откровенности. Правда – единственная опора для сломанных вещей, подобно тому, как земля – единственное основание, когда заново строишь дом. Иди домой. Иди в свой дом и расскажи своей женщине о том, что ты сделал, и, что бы ни случилось, как бы она ни отреагировала, прими это как есть, будь готов ко всему. Пусть камни лавиной сыплются тебе на плечи. Пусть течет раскаленная лава. Это самое меньшее, что ты можешь сделать. Так говорила гранола с кокосом и тропическими фруктами, чувствовал Майкл, так что он положил ее в свою корзинку и тут же направился к тесному кассовому прилавку.

Потом он двинулся по торговой улице в чрево Белл-Грин, и легкий дождь падал ему на лоб, в воздухе стоял запах долгой зимы и звуки сирен, означающие начало уик-энда. Многоэтажки вокруг зеленого островка у библиотеки светились своими окнами, как и жилой комплекс в начале Парадайз-роу, и узкие домики вдоль склона-поворота. Миссис Джексон снова была на улице. Майкл снова отвел ее домой, и она поглядела ему в лицо, снизу вверх, как всегда делала: «Ты так похож на сынка моего, Винсента». Он немного подождал, чтобы удостовериться, что она останется внутри, хотя на самом деле он просто тянул время. Оказавшись возле номера тринадцать, он на мгновение испуганно замер.

Первое, что он заметил, входя внутрь: у двери, на одном из крючков для одежды, висел чеснок. Майкл услышал шум воды в ванной. Прошла Мелисса с Блейком, завернутым в полотенце, коротко улыбнулась, сообщила: «Я его сейчас уложу, он устал». – «Давай я», – вызвался Майкл. Он не видел сына с рассвета. Насколько он вырос за все эти часы? Каким новым выражениям научилось его лицо? Сколько всего можно пропустить. Так много мелких моментов, в течение которых мальчик превращается в мужчину. Майкл отнес его наверх, одел для ночного сна. Почитал ему «Рыжую курочку», уложил его во второй спальне. Он наблюдал, как Блейк засыпает, как моргания делаются все реже и слабее, он смотрел на его невероятную юность, его невинное лицо, без морщин, кругов, отпечатков времени, и испытал утешительное чувство, что лишь это важно: сохранение этого маленького, но совершенно необходимого ему королевства. Прежде чем спуститься вниз, Майкл вылез из своей офисной одежды и отодвинул весь мир подальше, чтобы можно было полностью сосредоточиться на насущной задаче. Тут он заметил на подоконнике, рядом с его платяным шкафом, половинку луковицы. Майкл недоуменно взял ее. Гранола продолжала шептать ему: «Сейчас, ты должен рассказать ей сейчас».

– С этим домом что-то не так, Майкл, – произнесла Мелисса, когда он вошел в обеденную зону. Она собирала подложки под тарелки, вытирала их и складывала в стопку. Всякий раз, добавляя очередную, она с силой надавливала на нее, словно иначе подложка могла куда-то убежать. – Я точно знаю. Не спрашивай почему. Просто знаю, и все.

– Почему в спальне валяется половина луковицы? Я ее нашел на подоконнике. Она воняет.

– Ты ее сдвигал? Положи обратно как было, я ее там нарочно оставила!

– Зачем? И зачем этот чеснок, что тут вообще творится?

– Мама сказала, это поможет.

– Чему поможет?

Мелисса с сомнением поглядела на него. Нет, он не поймет. Когда она недавно упомянула ночное создание, он отмахнулся, заявил, что привидений не существует, хотя Мелисса пыталась объяснить ему, что это, собственно, не привидение, это какая-то энергия, давление, темное касание в воздухе.

– Ты не замечал, какие у Риа в последнее время руки? – спросила она. – Совсем сухие, как наждак. Я все время ей напоминаю, чтобы она их мазала маслом ши, но от него, похоже, ничего не меняется. Они… какие-то пыльные. Как этот дом. Ты разве не видишь пыль? Она везде. А на моих тапочках какая-то белая дрянь. Думаю, нам надо переехать.

Она ждала, что он заговорит, даст какой-то поощрительный, ободряющий отклик, в котором точно не будет слова «классно».

– Мне кажется, ты слишком заморачиваешься, – сказал он, медленно опуская половинку луковицы на стол, подальше от себя.

– Так и знала, что ты что-нибудь такое скажешь.

Коммуникативная трасса сжималась. Как ему найти путь для своего дрянного откровения? Надо ступать осторожно, не позволять ей думать, будто он считает, что она сошла с ума. Надо повиноваться граноле. Возможно, она больше никогда не обратится к нему с такой же настойчивой силой, и тогда они с Мелиссой пропадут навеки.

– Дом-то старый. – Он пожал плечами. – Думаю, в старых домах полно пыли.

– Которая проникает в руки ребенка и высушивает их?

– Как это вообще связано – пыль и руки Риа? Господи, да это, скорее всего, просто экзема или что-нибудь такое, сводить ее к врачу, вот и все.

– Мне «сводить ее к врачу»? – произнесла Мелисса, выразительно взмахивая подложкой. – Не тебе? Почему всегда именно я вожу их к врачу, комнаты ужасов, в клуб «Веселый малыш», в поля посреди дня, в больницу, к «Маленьким шалунам»?

– Боже, ну не надо опять. Я на работе. Ведь я же не…

– Ну да, ну да, все так, я знаю. Это Неразрешимая Проблема, верно? Ладно, я отвлеклась. Я тебе когда-нибудь рассказывала про Лили?

Огорошенный вопросом, Майкл сдержал в себе раздражение. Он не понимал, о чем говорит Мелисса. Она словно бы не совсем здесь, и нельзя на нее сердиться. Майкл вздохнул:

– Что за Лили?

– Девочка, которая была здесь, когда я во второй раз приехала посмотреть дом. Дочка Бриджит. Она хромала. И у нее были странные руки. Я их помню. Очень белые, сухие на вид, точно пудрой присыпанные. Может быть…

– Что?

– Может быть, тут есть что-то такое, что… Она как-то не вписывалась в обстановку, эта девочка. И было в ней что-то… злокозненное. Как будто она, ну не знаю, как будто в каком-то смысле она – не настоящий человек. Или как будто в нее вселился злой дух. Не знаю, как объяснить… – Она умолкла, потому что взгляд Майкла гасил ее слова, так что они теряли силу, едва попав в область его слухового восприятия.

– Я слушаю, – произнес он.

– Нет, не слушаешь.

– Нет, слушаю. Ты считаешь, что эта девочка, Лили, имеет какое-то отношение к здешней пыли и к сыпи у Риа – и что…

– Это не сыпь. Это совсем другое. И вообще, дело не только в этом, еще и ее нога, и у нее волосы загорелись, помнишь? Прямо за этим столом. С тех пор как мы сюда переехали, было столько… о господи, Майкл, ты не мог бы не теребить свой член, когда я пытаюсь с тобой разговаривать?

Подобно многим мужчинам, Майкл имел привычку, находясь дома, поправлять мошонку, придавая ей более комфортное положение. Это был интимный жест, но ему казалось, что он имеет полное право заниматься этим у себя дома, что тут такого, только вот Мелисса терпеть этого не могла.

– Послушай, – раздраженно бросил он, – у меня есть пенис, ясно?

– Я знаю. И очень тебе сочувствую. Почему бы тебе просто не держать его при себе, а? Почему тебе постоянно нужно напоминать мне о нем таким откровенным образом?

Ему показалось, что сейчас как раз идеальное время (раз уж они вышли на эту тему) для признания, которое при сложившихся обстоятельствах получалось каким-то не совсем таким, как он планировал, словно с толикой чего-то мерзкого. Он хотел внушить ей раскаяние, в самом деле напомнить о важности этой самой мошонки, о том, что ею пренебрегают, вынуждая искать другое отверстие.

– Ну, кто-то же должен про него помнить, – произнес Майкл. – На самом деле кое-кого он заинтересовал…

Тут он затих, упустив мошонку из пальцев, так что потребовалось снова поправить ее, нервным движением, что вызвало у Мелиссы даже большую ненависть, чем само содержание его исповеди, которая в этот момент казалась какой-то проходной и маловажной.

Она холодно рассмеялась:

– Вот как? И что, ты теперь с кем-то встречаешься?

Вид у Майкла сделался смирный, словно у мальчика в ожидании наказания, и в то же время самодовольный: он хотел этого наказания.

– Я бы не сказал, что я с кем-то встречаюсь. Я с ней не встречаюсь. Просто пару раз… кое-что было. Вот и все…

Но Мелисса словно бы уже не слушала. Она маниакально выравнивала стопку подложек, доводя ее до идеала и даже не глядя на него. Ее лицо утратило осмысленность, в нем проступило что-то темное.

– Подложки лежат ровно, – сказал Майкл. – Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Это был просто дурацкий заскок, я чувствовал, что мне нужно чье-то внимание. – Он подумал о песне Джона Ледженда, играющей у него в голове, о «Number One»: ему казалось, она будет созвучна финалу его объяснений. – И я хотел, чтобы ты об этом узнала, тогда мы смогли бы…

И она снова засмеялась, на сей раз даже захихикала – и помотала головой. У Мелиссы была манера хихикать, когда ее мозг загромождали сильнейшие чувства – разочарование, гнев, обида, отвращение, голод.

– Мужчинам кажется – они лучше, чем трава, – проговорила она.

– Что?

– Есть такие стихи. Это У. С. Мервин. Мужчины и правда думают, что они лучше, чем трава. Теперь я очень четко понимаю, что означает эта строчка. Я ее не очень поняла, когда впервые прочла, но она мне понравилась, так что я ее запомнила. Собственно, я имею в виду – почему ты думаешь, будто мне не наплевать? Трава растет. Деревья стоят как стояли. Ветер дует. Вы, мужчины, почему-то считаете, будто весь мир сводится к вашему члену. Ну, а я тебе сообщаю: нет, не сводится. И ты можешь избавить меня от всех подробностей и от эмоциональной предыстории. Честно, я в порядке. Майкл, ты спокойно можешь размахивать им, где тебе вздумается. Откровенно говоря, так у меня будет одной заботой меньше.

Майкл опешил. Где ее раскаленная лава, где лавина? Где ее чувства, ее сердце, черт побери?

– Погоди минутку, – произнес он. – Ты меня любишь?

– Что? – Она уже собиралась удалиться на кухню, но при этих словах опять повернулась к нему, помедлила в дверях, на фоне яростного свечения рыжего пола.

– Ты меня любишь?

– Почему ты спрашиваешь именно сейчас?

– Потому что я хочу знать. Серьезно. Мне это интересно. Ну?

Лицо у него как-то исказилось, будто став старше, чем всего несколько минут назад. Он казался потрепанным и слабым. Мелиссе стало жаль его, и вдруг ей во всей полноте представилась далекая картина их огромной любви, и от этого ее охватила грусть. Ей не хватало его. Ей не хватало их. В каком-то смысле ей стало обидно, ведь раньше Майкл принадлежал ей благодаря этой любви, но сейчас обида не ощущалась как собственная, скорее как то, что положено испытывать. Кто она, на самом-то деле, изнутри? Ее словно было две: одна где-то вдалеке и тонет, а другая – здесь, на переднем плане.

– Сейчас ведь не совсем идеальное время для того, чтобы задавать мне такие вопросы, как по-твоему? – спросила она.

– Конечно, она тебя любит, папочка, – донесся тоненький голос откуда-то сзади, сквозь двойные двери – из ванной. Дверь распахнулась, послышалось клацанье костылей, и появилась Риа: голая, предплечье опирается на костыль, другая рука держится за ручку двери. Влажные черные кудри распущены и гладки, ниспадают ей на лицо, словно доисторический водопад, черный и медленный. Глаза – огромные, выпуклые, сияющие; ресницы – словно сажевые лучи восходящего солнца. Она была видением юной смуглоты, самой прекрасной сломанной вещью из всех, какие они видели в жизни.

– Привет, – негромко произнес Майкл, опускаясь на корточки, протягивая к ней руку, точно к спасителю.

Она неловко запрыгала к нему. Ему хотелось разрыдаться. Чудовищно видеть, как твой ребенок хромает.

– Можешь купить мне подарок? – спросила она, когда добралась до него, когда он уже держал ее за руки и смотрел ей в лицо, снизу вверх. – К снятию гипса?

Риа отлично знала, что в этот момент может попросить что угодно – и ее просьбу исполнят. Она улыбнулась родителям, наслаждаясь этим вниманием. Она понимала свою власть над ними.

– Всего один, – уточнила она. – Совсем маленький.

Майкл схватил ее, сложил, угнездил у себя на коленях, бросив взгляд вниз, на кисти ее рук.

10

Иногда в феврале идет снег

В феврале пошел снег. Это был неистовый белый сюрприз. Снег валил несколько дней – из-за какой-то климатической чехарды. Сильно позже Рождества, в преддверии весны мир вдруг побелел. Лед на углах. Снег на холмах. Пробки на автострадах и в переулках. Белые сугробы на железнодорожных путях, задерживающие поезда, нарушающие работу светофоров. Лондон не умеет обращаться со снегом. Он живет в надежде, что если уж снег выпадет, то небольшой – и сойдет незаметно, обратится в лед, а лед растает, и улицы станут прежними. Но в нынешнем феврале вышло иначе. В первый же снежный день начался по-настоящему обильный снегопад. Не успели разгрести этот снег, как нападал новый, неся новый раунд трудностей, окутывая и крыши, и самые тонкие веточки голых прутьев, превращая каждый в нарядное зимнее деревце. Автомобили не заводились, в школах приостановили занятия. Отменили все автобусы, закрыли аэропорт Хитроу. Даже в центре города, на Пикадилли, в Ковент-Гарден, на Трафальгарской площади, где неутихающая жизнь способна свести на нет все превратности погоды и где впечатления диктует сам город, превращает в песню дождь, смеется и гудит в лицо мокрому снегу, – даже эти места не сумели стряхнуть с себя белую пелену. Она покрыла город, пригороды, все вокруг. На Темзе образовались ледяные плоты, и рядом с водой было холоднее всего.

Дэмиэн сидел на работе в Кройдоне, и там металлические небоскребы тоже покрылись ледяными шапками, как и верхушки телефонных вышек, ограждения на уродливой эстакаде и карниз окна пятого этажа, за которым виднелся офисный пол, затянутый синим ковролином. В этом закутке располагались еще три стола, принадлежащие Анджеле, Мёрси и Тому (последний с религиозным рвением смотрел сериал «Жители Ист-Энда» и обладал галстуком с узором в виде крошечных ананасиков). Анджела с Мёрси болтали.

– А знаешь, что тогда происходит? – спрашивала Анджела. У нее были красные серьги-кольца в тон помаде и черные косы, закрученные узлом на затылке. – Когда шагаешь по головам, чтобы добраться до вершины? Догадайся с трех раз – когда все они уходят, ты падаешь на землю.

– Так оно и есть, – соглашалась Мёрси, жуя зефир под цвет своей розовой, как кожа младенца, рубашки. – И думаешь, что кто-нибудь придет и подаст руку, чтобы помочь тебе подняться? Не-а, не подаст. Будет просто смотреть на тебя и хохотать, верно я говорю?

– Вот, ты сама понимаешь. И не с тобой хохотать, а над тобой. Как аукнется, так и откликнется. Господь справедлив. Обращайся с ближним своим так, как хочешь, чтобы обращались с тобой.

– Что посеешь, то и пожнешь.

– Да.

Их пальцы какое-то время стучали по клавиатурам, а потом Мёрси предложила Анджеле зефир, и та приняла предложение, хотя, как всем было известно, Анджела не любила зефир – этот бессмысленный, быстро исчезающий продукт; но снег валил с такой силой, что вызывал аберрации характеров и привычкек. Женщины говорили о некой Хизер, которая недавно получила повышение путем (как они считали) тайных и коварных происков. Теперь они явно решили дать себе волю и как следует перемыть ей кости.

– Она из тех людей, – Мёрси понизила голос, – которые считают себя лучше всех остальных, лучше тебя, лучше меня. Ненавижу таких.

– Расхаживают со своим раздутым самомнением, точно-точно.

– Но невозможно скрыть, какая ты на самом деле.

– Может, она поэтому так сильно красится…

– К тому же использует неправильный оттенок. Ты в следующий раз обрати внимание на ее шею, сразу увидишь…

Потом они заговорили об уютных пуховых одеялах, об этом особенном, очень старом одеяле, которое лежит рядом с телевизором и в которое заворачиваешься, когда хочется спрятаться от всего мира и впасть в зимнюю спячку; идеальная вещь для такой вот погоды, и они по полной воспользуются такими одеялами, когда вечером придут домой. Дэмиэн слушал их – а скорее просто слышал – и надеялся, что они не попытаются вовлечь его в беседу, как иногда случалось. Сегодня ему особенно трудно было сидеть в офисе. Два дня назад он получил очередное родственное распекание от Патрика и Верены, и до сих пор не пришел в себя, к тому же у него болела голова, и он сильнее, чем обычно, досадовал на раздражающее существование с девяти до пяти, когда без конца треплешься с одними и теми же людьми просто потому, что они сидят рядом; когда постепенно узнаёшь все интимные подробности их повседневной жизни: Мёрси постоянно нужна пудра и бальзам для губ, у Анджелы обморожены ступни, из-за чего она ходит по офису в тапочках, Том что-то запланировал на выходные вместе со своей походницей-женой и двумя сыновьями. От снега все делалось насыщеннее, громче, ближе. Дэмиэн чувствовал себя узником. Отопление чересчур шпарило. Холодная белизна за окном казалась и манящей, и неуместной.

В половине двенадцатого прибыла тележка с сэндвичами – высокая серебристая конструкция, у которой в последнее время скрипело колесо. Каждый день она появлялась в одно и то же время – слишком рано, к детскому обеду. Эта тележка для Дэмиэна служила доказательством, что в школе нас готовят именно к такому будущему, что с самых ранних лет нас начинают тренировать для содержания в неволе: форма, пятнадцатиминутные перерывы, нелепый преждевременный обед. Тележка с сэндвичами обозначала тот момент его рабочего дня, когда он острее всего ощущал: в его жизни требуется резкая перемена, перелом, какой-нибудь скандал, шок, встряска; тогда он сильнее всего желал удрать, сорвать с себя костюм, с воплями выбежать из здания и броситься… куда? Не домой, не в Доркинг, а в какое-то вольное, нескованное место, в какой-нибудь океан или другую страну, в потустороннюю сферическую область, где само дыхание воспринимается как нечто чудесное и дует свободный, осязаемый ветер, и никакое препятствие не ставит под сомнение его необходимость. Но нет, обычно с прибытием тележки Дэмиэн просто вставал со своего темно-синего вертящегося кресла, как и все остальные, потягивался и подходил ближе. Люди собирались в кучку, перекидывались шуточками среди шуршания пластиковых оберток, шороха пакетов с чипсами, звяканья мелочи – и затем возвращались к своим столам, на время оживляясь в предвкушении обеда; их мониторы останутся включенными, чтобы и во время еды сотрудники могли туда поглядывать – или же наслаждаться минутами законного и бесконтрольного блуждания по Сети. Но сегодня Дэмиэн обнаружил, что не в состоянии совершить это краткое паломничество в Мекку сэндвичей – среди оголодавших сослуживцев, под низким потолком. Шорох пакетов с чипсами и скрип разболтавшегося колеса лишь усиливали головную боль. Когда Том дружелюбно подтолкнул его локтем и спросил, пойдет ли он за обедом, Дэмиэну захотелось его избить. Он посмотрел в окно, увидел, как тучи медленно ползут по небосводу, и где-то совсем близко и в то же время словно бы с небес снова раздался голос отца, послышались эти знакомые десять слов: «Сколько еще ты будешь жить так, словно идешь по канату?» И вот тогда Дэмиэн сбежал.

Нет, он не завопил, покидая здание. Вопль звучал у него внутри. После клаустрофобной жары офиса уличный холод вызвал у него дрожь. И ощущение пронзительности всего, непомерной тяжести каждого мгновения. Он так пока и не побывал на могиле. Не положил цветы, не встал на колени посреди некрополя, не разобрал коробки в гараже. Он боялся. Боялся пустоты, боялся найти отражения себя самого. И теперь они преследовали его, эти мелкие прегрешения, мешая мыслить ясно, и не только они – все, вообще все было неправильно, подробности расплывались, основания рушились. Да, он действительно шел по канату, спотыкаясь, падая, а Лоуренс гнался по пятам, тянул его вниз – вдоль этого южнолондонского тротуара, покрытого снежными подушками, в этой альтернативной прогулке к другим сэндвичам, к Pret A Manger, куда Дэмиэн теперь и вошел, осознав, что, несмотря на все свои внутренние бури, он голоден.

Он часто ходил в это кафе, в те дни, когда не мог вынести появления тележки. Внутри там все было ретрометаллическое: серебристый пол, серебристые шкафчики, серебристый потолок. Дэмиэн уставился на сэндвичи. Тут находились и другие люди, глазевшие на сэндвичи, в аккуратных офисных костюмах, темных зимних пальто; они размышляли, что хотели бы съесть в этот уникальный, особый час, дающий небольшую порцию свободы. С мясом или с рыбой, с сыром или с яйцом? Может, выбрать сэндвич, который нелепо заявляет, что он вовсе не сэндвич, поскольку отрекся от хлеба, а следовательно, представляет собой салат? Или лучше взять простой честный салат, какой-нибудь нисуаз, праздник фасоли? Дэмиэн стоял в спрессованной тесноте сэндвичной, на самом деле мало отличавшейся от тесноты офиса, всего лишь менее дружелюбной. Все тут старались делать вид, что им все равно, какой сэндвич взять, хотя на самом деле им было не все равно, очень даже не все равно. Перед прилавком было позволительно стоять только определенное время, от тридцати секунд до минуты; время шло, и Дэмиэн понимал, что его разглядывание уже вот-вот станет неприлично долгим. Проблема состояла в том, что он смотрел уже не на сэндвичи, а дальше, в серебристость шкафчика, во все эти отражения и отвлечения. Он видел там Стефани, как она сегодня, рано утром, надевает халат, перед тем как выйти из спальни, и неохота в ее движениях словно бы говорит о поражении, об унынии. Он видел череп Лоуренса, медленно разлагающийся под землей, стиснутый почвой со всех сторон. И тем не менее среди всего этого ему следовало выбрать между цыпленком с авокадо и ветчиной с маринованными огурчиками. Чем дольше Дэмиэн смотрел, тем больше терял способность выбрать. Он оглянулся вокруг, посмотрел вверх, потолок покачнулся, на шее проступил пот. Рядом с ним протянулась вперед какая-то черная штука и взяла сэндвич: женская рука в перчатке. Рука показалась зловещей. Он понял, что дрожит. В попытке как-то собраться он зажмурился, снова открыл глаза. Потом тоже протянул руку, повторяя движение зловещей перчатки, и схватил первое, к чему прикоснулся. С яйцом и майонезом. Он быстро прошел на кассу, заплатил. Столь же быстро вышел на улицу, в пронзительно-ледяной воздух, и его вырвало прямо на тротуар.

Остаток дня он провел в чадном тумане подступающей дурноты, а в 17:45 отправился на станцию, чтобы сесть в свой поезд, но обнаружил, что его отменили. Железнодорожные пути забило снегом. На всех табло горели красные крестики. Дэмиэн позвонил Стефани. Потом позвонил Майклу (до Белл-Грин была всего пара станций, а некоторые из линий местного сообщения работали). Мобильник Майкла не отвечал. Тогда он позвонил ему домой. Трубку взяла Мелисса.

* * *

Она открыла дверь в сером тренировочном костюме (расклешенные штаны, надпись «Dancefit» поперек груди, белая бечевка вместо пояса) и в тапочках. Она выглядела очень молодо, но чуть старше, чем обычно: собранное лицо, какие-то недавние тени вокруг глаз, словно противоречащие улыбке, во всем некая зыбкость. А может, все люди выглядят по-другому, когда находятся дома будним вечером, не ожидая никого в гости, когда за окном идет февральский снег.

– Заходи, – сказала она.

Он пустился в извинения: такая история с поездами, я сразу же уеду, как только смогу, прости, что вот так заявился…

– Ничего страшного, Дэмиэн, честно. Это вообще не проблема. Давай пальто. – Которое она тут же повесила на спинку одного из стульев у обеденного стола, чтобы оно оттаяло. Дэмиэн прислонил портфель к стене у входа.

– А где Майкл? Тоже застрял в снегах?

Он ожидал увидеть Майкла на диване или в дверях кухни, но никого видно не было, только в телевизоре играли в теннис Винус и Серена Уильямс – загадочные, словно падающие звезды, далекие, но знакомые, – а где-то вдалеке говорило радио.

– Я не знаю, где он, – ответила Мелисса. – В смысле он уехал по работе, так что я не знаю.

Вообще-то это не совсем соответствовало истине. Майкл временно обитал в районе Кристал-Пэлас, в одной из гостиниц сети «Квинз-Хотел», в качестве передышки в их совместной жизни, – по требованию Мелиссы, после очередной ссоры, начавшейся с отказа возвращать половину луковицы на подоконник в спальне, хотя на самом деле причины конфликта лежали глубже. После признания лед между ними стал толще. Майкл теперь постоянно ночевал на диване, потому что спальня уже не могла вместить пропасть между ними. Какое-то время они существовали только в свете своих детей, но во время последней стычки Мелисса сказала: «Я больше не могу это выносить. Я не могу так жить, мне от этого дурно. Я хочу, чтобы ты ушел». – «А как же дети?» – спросил Майкл. «Ничего, справлюсь», – ответила она. Вот он и ушел, и дата его возвращения оставалась неясной. А значит, Мелисса честно ответила на вопрос Дэмиэна: она действительно не знала, застрял ли Майкл в снегах. Может, и застрял: в Кристал-Пэлас много холмов, в такую погоду поезд запросто мог сойти с рельсов, а сам Майкл мог споткнуться и угодить в канаву. Вот странно: все это теперь было вне ее юрисдикции. Ведь теперь он перестал быть ее мужчиной. Стал каким-то снеговиком, где-то далеко, а она была тут, в кривоватой теплоте, со своими спящими детенышами и теперь еще с этим другим мужчиной, который бродил рядом, словно стыдясь себя.

– Садись, Дэмиэн. Садись, расслабься.

Он воспринял это как приказ и опустился на диван при последнем взмахе Винус. Расслабиться, правда, не получалось. Странно было находиться здесь без Стефани и Майкла. Это высвобождало в Дэмиэне всевозможные неприемлемые чувства.

– Есть хочешь? Я только что поела, но осталось немного кускуса, будешь?

Кускус. Стефани иногда это тоже делала – готовила кускус. Кускус, полагал Дэмиэн, не следует есть дома. Ему самое место в ресторанах североафриканской кухни, где хорошо знают, как с ним обходиться. Поэтому он не возлагал особых надежд на это блюдо, которое Мелисса отправилась готовить на кухню. Она положила сверху кусочки феты. В нем присутствовала морковь и серые куски баклажана. Мелисса поставила тарелку на подложку, вместе с ложкой и бокалом красного вина.

– Спасибо, – поблагодарил он, усаживаясь за еду. Он хотел попросить вилку, но у него возникла дикая мысль, что вместо слова «вилка» он скажет какую-нибудь ерунду – например, «милка».

– В моем детстве, – заметила Мелисса, невольно развивая его мысль, – мы всегда ели рис ложкой и вилкой. – Она примостилась на краешке стула по диагонали от него, поджав под себя ногу, наблюдая, как он ест, что его еще больше смущало. – Но Майкл и его родные ели ножом и вилкой, так что он сам всегда тоже так его ест. Поэтому теперь, когда я ем рис, или кускус, или что-нибудь такое, у меня всегда возникает в голове путаница, которой не было раньше: я не знаю, нужно ли брать нож или ложку. Тебе не кажется, что тут кроется какая-то проблема – когда живешь с кем-то, теряешь представление о том, кто ты на самом деле, как ты делаешь всякие вещи в своей собственной культуре? Понимаешь, о чем я? У тебя когда-нибудь бывает такое? Я хочу сказать, кто вообще ест рис с помощью ножа? Я не хочу, чтобы мои дети стали такими людьми, которые едят рис ножом.

Она смотрела на него с неподдельным интересом. Она ждала ответа. Хотела привлечь его на свою сторону.

– Ну, – произнес Дэмиэн, – кускус совершенно точно нельзя есть ножом.

– Спасибо.

– Но все-таки нужна… вилка. Вилка вообще всегда нужна, если только не ешь кашу из хлопьев.

– У тебя вилки нет! – ахнула Мелисса. – Сейчас принесу. Разумеется, вилка нужна, чтобы подбирать овощи со дна тарелки. Видишь? Видишь, что со мной творится? Полный раздрай. Мой внутренний макияж пошел прахом, и я пропала. Что грустно.

Она отошла, вернулась с вилкой, подала ему. Он жевал какой-то особенно жесткий кусочек баклажана. Блюдо оказалось довольно вкусное, но текстуры неидеальной.

– А знаешь что? – проговорила она. – Думаю, я тоже немного выпью, хотя оно и красное. Вообще-то это вино Майкла. Это он у нас пьет красное. Я, как ты знаешь, предпочитаю белое, но с тобой выпью красного. В одиночку пить – никакого удовольствия.

Бутылка риохи была почата на две трети. Вскоре они уже сидели за столом с бокалами, слушая Джагуар Райт. Ее резкий, горячий голос плыл поверх зыбкого ритма. Мелисса иногда кивала в такт, не переставая пить. Дэмиэн незаметно отложил несколько кусков баклажана на край тарелки.

– Хорошо, когда есть простор, – она с оптимизмом рассуждала о том, как справляться со стрессом. – Мне нравится, когда Майкла нет. Я чувствую себя иначе, яснее. Даже дом ощущается по-другому. Я возвращаюсь к себе, снова ясно воспринимаю себя, понимаешь? Из меня словно уходит муть. Я становлюсь сильнее, позитивнее. Позитивность – ключ ко всему, моя сестра всегда так говорит. Это наш ментальный ландшафт мешает нам развиваться.(С тех пор как Майкл ушел, Мелисса и Кэрол стали чаще говорить по телефону вечерами.)

– Угу, – отозвался Дэмиэн, кивая, потому что видел: она очень хочет, чтобы он ее понял; и ему очень хотелось, чтобы она видела: он понимает. – Ну да, простор – это отлично. Когда можешь его заполучить, хватай. Мне бы тоже не помешало побольше простора. А когда Майкл возвращается?

– Э-э… в четверг, – соврала она. – А может, в пятницу. Как там Стефани и дети?

– Отлично, прекрасно…

Но ему не хотелось говорить про Стефани. Ему не хотелось втаскивать ее – и вообще кого бы то ни было – в эту временную, теплую, великолепную пещеру, где все как нужно, где Мелисса полностью в его распоряжении, пускай она талдычит про Майкла, но это ничего, главное – они тут вдвоем. Они наедине посреди снежного мира. Все было неподвижным и мягким. Иногда с улицы доносились звуки Лондона, но Дэмиэну нравилось и это.

– Ну ладно. Вот что, – внезапно сказала она. – Ненавижу врать. Майкл не уехал ни по какой работе. Мы дали друг другу передышку. – Она изобразила пальцами кавычки. – Ну, сам понимаешь, что за передышку. Именно такую. Ну вот, я это сказала. Просто все было уже чересчур, и я его выгнала.

– Выгнала? Серьезно?

– Ну. – Пластинка Джагуар Райт доиграла, и Мелисса поднялась, чтобы поставить что-нибудь другое. – Я не выгоняла его, так сказать, физически, в буквальном смысле. Я просто попросила его на какое-то время скрыться с моих глаз. И он согласился. По сути, это было обоюдное решение. Я думала, ты знаешь. Он тебе не говорил?

– Нет, я с ним не виделся.

– Я просто думала, вы приятели.

Мелисса отыскала на полке Сусану Бака, вынула диск из коробочки. В комнату вплыли звуки конги, постукивания ксилофона.

На кухне она сразу же вымыла тарелку Дэмиэна, чтобы на той не копилась пыль. Перед глазами у Мелиссы по-прежнему стояла эта картина: как Майкл собирает свой крошечный голубой чемоданчик, каким взглядом он посмотрел на нее, когда она вошла в спальню. Ей захотелось лечь с ним на кровать, в последнем объятии, но он поглядел на нее такими суровыми, такими пустыми глазами.

По ее небрежному тону Дэмиэн понял, что она лишь изображает беспечность и на самом деле расстроена куда сильнее, чем может показаться. На полочке над телевизором стояла фотография Мелиссы и Майкла вместе с детьми, и Дэмиэн старался не смотреть на нее.

– Думаю, он решил залечь на дно, – предположил он, подстраиваясь под Мелиссин небрежный тон, хотя на самом деле ему хотелось узнать все во всех подробностях. Он поймал себя на том, что очень оживился, что его словно бы подталкивают к дальнейшему. – Впрочем, вряд ли Майкл считает меня таким уж своим доверенным лицом, чтобы стремиться обязательно все мне сообщать.

Не то чтобы Дэмиэн хотел своими рассуждениями намекнуть, будто они с Майклом не такие уж друзья, а значит, не случится ничего страшного, если этой ночью что-то произойдет, – что-то тайное и нехорошее. Нет. Категорически нет. Это был бы слишком черный поступок. Но если бы только, среди этого сладостного снега…

– Что произошло? – спросил он, увидев, что Мелисса возвращается в комнату.

– И всё, и ничего. Он с кем-то переспал, но произошло на самом деле не это. Важнее то, что не произошло.

– Офигеть. Он тебе изменил.

Мелисса глянула на него удивленно, чуть снисходительно:

– Он не моя собственность. Верность переоценивают. По-моему, стандартные представления о верности довольно ребяческие.

– Значит, это тебя не беспокоит?

В его тоне сквозило предположение, намек на некое ожидание, и Мелисса впервые увидела Дэмиэна в ином свете. Отметила скругленность его плеч, полноту в талии. От него исходила мощный поток тепла, которое она всегда воспринимала как братское, но теперь эта теплота казалась грубо-заманчивой. Пальцы у него были очень толстые, а не гладкие и изящные, как у Майкла. Мелисса разглядывала его настолько долго, что он это заметил. Риоха ударила ей в голову.

– Если и беспокоит, то это моя проблема, а не его, – ответила она.

Дэмиэн чувствовал, как его лицом пытается завладеть широченная дурацкая ухмылка, но он подавил ее. Просто ему было хорошо здесь, в обществе Мелиссы, сейчас все так отличалось от настроения дневных часов, и этот ее взгляд что-то ему дал, воодушевил его.

– Кажется, у меня сегодня была паническая атака, – вдруг выпалил он.

– Да ты что? Из-за чего?

– Не знаю. Я пытался купить сэндвич, и тут… Не знаю. Что-то на меня накатило.

– Ты понял причину? Может, это как-то связано с сэндвичем? Майкл терпеть не может те, которые с яйцом и майонезом, у него сразу расстраивается желудок.

Майкл-Майкл-Майкл, – как заезженная пластинка!

– Извини, – сообразила она, когда Дэмиэн стал подниматься из-за стола. Казалось, между ними произошел безмолвный сговор, они вступили в тайный союз.

– Забавно, мой и в самом деле был с яйцом и майонезом, – сказал он, отворачиваясь от нее к стеллажу.

Мелисса поежилась. Становилось холоднее. Она пошла подкрутить регулятор отопления, взяла с дивана покрывало, завернулась. К этому моменту Дэмиэн уже сидел на полу, проглядывая диски и пластинки, хранившиеся на нижней полке. Рубашка местами выбилась у него из-под ремня. Спина у него была как теплая гора – толстая, коренастая.

– Ого, да у тебя тут и классика есть. Милли Джексон! Мой папа ее часто слушал.

«Мой папа». Неужели он и правда это сказал? В его устах это звучало нелепо, однако он произнес эти слова так естественно. Дэмиэн был потрясен.

– Может, поставишь ее? – предложила Мелисса.

Она показала ему, как менять скорость на проигрывателе. Милли скользнула к ним в белизне снега: белый спортивный костюм, длинный плащ. Ее голос перенес Дэмиэна в тот момент, когда они с Джойс и Лоуренсом сидели за столом и играли в «двадцать одно». В голове Дэмиэна картина состояла из острых очертаний и цветовых пятен: лиловый кардиган Джойс, золотые пуговицы, цветы на столе, оранжевая занавеска. От яркости, живости, непосредственности этого видения у него выступили слезы.

– С тобой все в порядке?

Он сидел сгорбившись на полу, уставившись на проигрыватель. И глубоко дышал, выдыхая медленно и с силой.

– Боже, просто потрясающе, как музыка может конструировать твою жизнь, всю твою жизнь, и потом по кусочкам возвращать ее тебе, всякие вещи, которые ты, казалось бы, забыл.

Мелисса согласилась с ним, и он ощутил, что она слушает его с сочувствием.

– Ты думаешь про своего папу? – спросила она.

Песня все играла и играла, охватывая их обоих.

– Меня просто вдруг поразило, что когда-то он был живой. Я хочу сказать – по-настоящему живой, еще до того, как умер, еще при жизни. Понимаешь, о чем я? Вот что с ним случилось. Он уже был мертв.

– Самое трудное в жизни – не умереть прежде смерти, – произнесла Мелисса. – Я это где-то прочла. Такое бывает со многими.

Она хотела добавить: «По-моему, со мной как раз такое происходит». Но не стала.

Оба были слегка пьяны. Они сидели рядом на ковре, прислонившись к дивану, в свете лампы-зигзага. Дэмиэну хотелось обхватить ее рукой, обнять ее, хотя бы на минуту. Он никогда вот так не говорил об отце, ни с кем, и теперь чувствовал легкость; ему казалось, что прикосновение не повлечет за собой чувства вины, угрызений совести.

– Думаю, мой папа скоро умрет, – проговорила Мелисса. – Всякий раз, когда я его вижу, он выглядит все дряхлее и дряхлее. Надо бы мне почаще его навещать. Мы так редко видимся.

– А почему?

Она немного помолчала.

– Долгая история. Это все в прошлом, я не люблю туда возвращаться… У многих было трудное детство. Важно то, как ты поднимаешься над ним, чтобы встретиться с собой.

– А это ты где прочла?

– Нигде.

Молчание продлилось дольше – в память о мертвых и немертвых. Пластинка тоже умолкла, в паузе между песнями Мелисса прикончила вино.

– А ты не пытался об этом писать? – спросила она. – О том, каково это? В дневнике или типа того. Смерть родителей потрясает до самого основания, независимо от того, как ты относился к ним, насколько это близкие отношения. Тебе надо просто выплеснуть все это. Я раньше так делала. Помогает.

Дэмиэн никогда не вел дневник.

– По-моему, это как-то угнетает, – заметил он. – Смотреть своим проблемам в лицо, расписывать их… Правда, я о нем писал. Ну, в каком-то смысле о нем. Давно. Я писал роман как бы по мотивам его жизни.

– Правда? – Казалось, на Мелиссу это произвело сильное впечатление. – Ты его закончил?

– Вроде того. Не совсем так, как надо. Финал вышел скомканный.

– Как называется?

– У него даже не одно название, – ответил Дэмиэн не без застенчивости. – Было два или три. Основное – «Кэнон и буря».

– «Кэнон и буря». Хм. – Она покатала название на языке. – Кэнон. Интересное имя. И прототип Кэнона – твой отец?.. Мне нравится. Хорошее заглавие. Интригующее.

– Значит, ты одобряешь?

Дэмиэн страшно обрадовался. Он чувствовал, как исподволь к нему возвращается этот писательский зуд в пальцах, от которого все тело охватывает трепет.

Мелисса даже сказала:

– Я бы хотела его как-нибудь прочесть, – и покосилась на опустевшую бутылку и снова попыталась осушить свой бокал, хотя он уже явно был пуст.

– Ты серьезно?

– Ну да, серьезно. Пришли мне его по имейлу.

– Ладно, может, и пришлю. – Он точно пришлет. – Когда я все это соберу вместе…

– Боже, я вообще не знаю, как кому-то удается написать роман. На это уходит целая вечность. Все эти слова. Все эти предложения. – Мелисса поднималась, цепляясь за край дивана. – Я бы не сумела. Две тысячи слов – мой потолок.

Музыка снова кончилась, швырнув комнату в пустоту.

– А знаешь, что бы я сейчас очень-очень хотела? – спросила она.

– Что?

– Сигарету.

– Не знал, что ты куришь.

– Я и не курю. Когда-то курила.

– Если что, у меня есть несколько «Мальборо лайт».

– Не знала, что ты куришь.

– Я не курю. Бросил.

Точнее, бросил бросать. В первый день нового года, назло традиции новогодних обещаний. Не прекращай, а начни. Хватит отрицать себя, живи по-настоящему. Жизнь длинная, а не короткая. Курение убивает? Это жизнь убивает. Такова была нынешняя философия Дэмиэна, и она позволяла ему вволю дымить на подъездной аллее возле дома и затем зажевывать запах жвачкой, что, впрочем, не помогало.

Мелисса пыталась подавить проснувшуюся жажду, но все-таки сдалась.

– Давай по одной, мне уже все равно, – произнесла она. – Правда, нам придется выйти на улицу. Сам знаешь, там ниже нуля.

Она пошла проверить детей. Блейк теперь спал с вечера до утра не просыпаясь, вернув матери ночи. А вот Риа в последнее время спала беспокойно. Однажды, еще до того как ей сняли гипс, она в два часа ночи отправилась бродить во сне по дому и попыталась сойти вниз по лестнице с одним костылем. В ту ночь Мелисса обнаружила ее под потолочным окном. Но сейчас девочка крепко спала.

Утром этого снежного дня они вышли в белизну – и, обнаружив, что школа закрыта, двинулись дальше, в парк, миновали березы, прошли в ворота. Парк пустовал, непотревоженный снег лежал, словно белый ковер. Восхищенная Риа пробежала по полю, ее фигурка становилась все меньше, устремляясь в сторону многоквартирных домов, оставляя на снегу цепочку маленьких следов, каждый – отпечаток бывшей здесь Риа. Она чуть припадала на левую ногу, но врач уверял, что со временем эта хромота пройдет.

А потом, ближе к вечеру, они слепили снеговиков в саду – семейство из трех особей, теперь взиравшее своими суровыми изюмными глазами на Мелиссу и Дэмиэна, пока те курили. Носы у снеговиков были из морковок: самый высокий из них щеголял в Мелиссином шарфе. Помимо снеговиков, в саду присутствовали другие неодушевленные существа: желтый плюшевый медвежонок с жесткой от мороза шерстью и несколько фигурок, населявших кукольный домик под белой крышей. Сверху раскинулось холодное сиреневое небо. Снег превращался в лед, и снеговики переставали соответствовать своему названию. Китайские колокольчики звенели на ледяном ветру.

– Ты как, уверена? – спросил Дэмиэн, протягивая ей пачку.

– Уверена.

Она взяла одну сигарету. Между ее пальцами она выглядела слишком большой. Первая затяжка показалась головокружительной, роскошной после выпитого вина. На дне холодильника они перед этим отыскали еще выпивку – полбутылки «Либфраумильха», приятно-сладкого.

– Порой, когда чего-нибудь хочется, надо просто себе это позволить, – сказала Мелисса.

Для Дэмиэна эта сигарета тоже стала одной из лучших в жизни.

– Только чур не вини меня, если опять начнешь, – заметил он.

– Не начну. Не хочу заболеть раком.

– Если докурить только до половины, это не так страшно. Рак сидит возле фильтра.

Они соприкасались рукавами пальто, но казалось, что в этом нет ничего особенного. Они выпускали дым в небо, к скелетам антенн, к силуэтам каминных труб. Вверху залегали длинные облака, некоторые из них розово струились прочь, а на краю неба, ближе к югу, полная, круглая, золотая луна скользнула в сетку из серебристых завитков, пока та не поглотила ее целиком, и теперь остался только движущийся, догорающий свет, словно солнце сжалось до обычной звезды. Лавровое дерево, почерневшее в темноте, высилось над оградами, следя за Дэмиэном и Мелиссой своими неподвижными черными листьями.

– Мне нравится тут, на воздухе, – сказала она. – Иногда я сюда выхожу ночью, чтобы подумать, побыть наедине с собой. Это не такое уж укромное место: я прямо чувствую, как за мной наблюдают люди, из вон тех окошек. Но я могу спрятаться вон за тем деревом. – Она подняла взгляд на ветви. – Это дерево – мой друг. Оно меня понимает. Оно знает.

– Что же оно про тебя знает? – спросил Дэмиэн.

– Все.

Он смотрел на ее профиль. Она чувствовала, что он смотрит на нее по-особенному. И вспомнила, как Майкл когда-то смотрел на нее в Монтего-Бей, ожидая ее ответов на свои вопросы.

– Все, чем я была и чем я теперь стала, – произнесла она. – Чем бы это ни было. Не уверена, что я сама теперь знаю. Похоже, я постепенно перестаю это ощущать. Это довольно страшно. У тебя когда-нибудь бывает такое ощущение – словно перестаешь понимать, кто ты?

– Я почти все время чувствую что-то такое.

Осмелев, она повернулась к Дэмиэну, умыкнув у него свой профиль:

– И ты ищешь себя, но никак не можешь найти? И уже не знаешь даже, где искать? И как будто шаришь в темноте?

На ее лице господствовало то бесконечно юное выражение, которое отметил Дэмиэн, когда она открыла ему дверь. Лицо ребенка, без всяких прикрас.

– Потому что мы не в том месте, – отозвался он. – Потому что живем не так, как нам следует.

– Но почему? Почему люди не живут так, как им следует? Казалось бы, это должно даваться легче всего на свете.

Он пожал плечами, зажег еще одну сигарету.

– Потому что это страшно. Вот почему.

Как быстро обволакивает дым. Мелиссе захотелось еще сигарету, и она взяла пачку у Дэмиэна. Потом глубоко – до дна глотки – затянулась, и выдохнула, добавляя дымные облака к холодным небесным. Вино, снег и дым сошлись внутри ее в красно-белом танце, и она чувствовала, как уносится вместе с ним, парит в воздухе.

– Можно я тебе открою одну тайну, Дэмиэн? – спросила она.

– Ну да, ясное дело.

– Я никогда никому этого не говорила. Я почти боюсь тебе рассказывать.

– Никому не скажу, обещаю.

– Это не такое. Не из таких тайн. Я просто беспокоюсь, как бы не случилось что-то плохое, если я расскажу.

Но ей хотелось рассказать, произнести это вслух, в этой тихой чистой белизне, так что она отодвинула в сторону свой страх.

– Когда я была младше, еще до того, как у меня появились дети, до того, как я встретила Майкла, когда мне было года двадцать четыре, у меня часто возникало особое ощущение. Оно вообще-то у меня всю жизнь было, примерно до этого возраста, до двадцати четырех; это возраст, когда я еще помню это чувство совершенно цельным, насколько вообще чувство может быть цельным. – Руки у нее дрожали, и не только от холода. Она отпила еще глоток «Либфраумильха», за которым тут же последовала еще одна затяжка. – Может, тебе покажется это странным, даже каким-то самонадеянным, но я чувствовала, будто меня что-то защищает, какой-то провожатый. Ангел-хранитель, можно сказать и так. У меня был собственный ангел, который за мной присматривал. Он повсюду ходил вместе со мной. Точнее, мне кажется, это скорее была она, и она была со мной повсюду, куда бы я ни шла, что бы со мной ни происходило. Я чувствовала себя неприкосновенной, неуязвимой. Бывало, я переходила улицу не глядя, в уверенности, что она остановит движение. То и дело рисковала…

– Как рисковала?

– Ну, делала всякие вещи, которых теперь бы не стала делать. Оставалась на ночь у незнакомцев, залезала вместе с ними в мясницкие фургоны, прыгала с…

– В мясницкие фургоны?

– Еще одна долгая история.

– Ладно.

– В общем, штука в том, что теперь мне страшно, а раньше такого не бывало. Раньше я жила своими инстинктами. Инстинктом управлял ангел, а ангелом управлял инстинкт.

До того как Майкл съехал, Мелисса завела привычку выходить вечерами одна. У нее не было настроения видеться с друзьями. Она ходила в Музей Виктории и Альберта, в галереи – посмотреть на картины: ей думалось, что она, может быть, сумеет его найти, понять, как мог бы выглядеть этот ангел, которого она всегда принимала как должное. И в Современной галерее Тейт она что-то такое отыскала: картину Гогена, изображающую женщину перед лицом моря. Полотно называлось «В волнах». Обнаженная женщина с длинными рыжими волосами, и вокруг нее вздымается море. Она была такой открытой, не стесненной, одинокой, цельной в своей природе. Мелисса долго стояла, глядя на эту картину. Вот оно. Вот на что это было похоже. Как ей вернуться туда?

– В общем, это и есть моя тайна, – сказала она. – А теперь я этого не ощущаю. Того, что принадлежало только мне, чего никто никогда не смог бы у меня отнять. Ее больше нет. Думаю, она исчезла совсем.

– Не исчезла, – отозвался Дэмиэн.

– Исчезла, исчезла. А если нет, то где же она тогда? Я ее искала. Думала – может, ее забрал Блейк. Может, так происходит с сыновьями: они забирают душу матери. Как по-твоему, он ее потом вернет? У него неплохо получается возвращать. Если я прошу, он обычно отдает, что бы это ни было: мою заколку, мой бумажник. Просто сразу отдает мне. Ты вернул своей матери ее душу? Когда вообще такое происходит?

– Моя мать никогда не давала мне свою душу, так что мне так и не пришлось ее возвращать.

– Прости, дорогой. Так холодно, и я уже такая пьяная, я уже толком не понимаю, что говорю. Мне надо помнить: следует мыслить позитивно. Обхвати меня руками, давай друг друга согреем. Я пока не хочу в дом.

Он сделал, как она просила, потер ладонями ее плечи, чтобы ей стало теплее, – чувствуя, что этого достаточно, что они уже перешагнули какой-то порог.

– Все это звучит так, словно ты говоришь про Бога, – заметил он. – Этот твой ангел, твой проводник. Это разве не Бог?

– Это мой собственный бог. Что делать, если теряешь своего бога?

– Ты его не потеряла, – снова возразил Дэмиэн. – Я его вижу. Он здесь, прямо здесь.

– Где?

– Здесь. В твоем лице. Твое лицо прекрасно.

Она смотрела мимо него, в сиреневость, в туман.

– Но я его не чувствую, – произнесла она со слезами на глазах. – Я не знаю, кто я.

* * *

Он лег спать на диване, отчетливо ощущая, что она – вверху, над ним, осознавая каждое движение, каждый скрип половиц под ее ногами. Он был морем, бурлящим и плывущим под ее кормой, и он уснул в жидкой подвижности вожделения, и ему приснились рыбы, которых он на прошлой неделе видел в океанариуме вместе с Аврил, и большая змеевидная игла-рыба изгибала хвост вопросительными знаками. При первых утренних лучах Мелисса спустилась вниз. К тому времени он уже встал и натягивал брюки. Она помедлила, совсем ненадолго, на какой-то вдох-выдох, и в этой первой чистоте утра они потянулись друг к другу изнутри себя, одними взглядами. Она увидела его по-настоящему, целиком – как возможность. Она окутывала его взором, и он это чувствовал. Он мог бы пойти к ней, прямо тогда. Но он не мог шевельнуться, и лишь смотрел на нее с безмолвной просьбой: запомни. А потом мгновение миновало.

– Доброе утро, – сказала Мелисса и пошла разогревать молоко для Блейка.

11

Инициация

Трепет белых лент на ветерке вокруг забегаловки «ТМ Чикен». Полиция на дороге. Песня сирен. В остальном затишье. Воздух был медлителен. Солнце казалось неуместным. Этой ночью улицы ощутили, что их покинул мальчик. Его кровь хлынула вниз, его душа устремилась вверх. В первые часы никто не знал, кто он, – кроме тех, кто его потерял, и, в меньшей степени, тех, кто убил. К утру это знали все. Его звали Джастин. Тот самый, который не умел петь, который распял песню «Angels» на школьной сцене.

Женщина на углу говорила:

– Я никогда не хожу в тот парк. Теперь вы понимаете, почему я никогда не хожу в тот парк.

Другая:

– Они гнались за ним, точно свора собак. Звери. Они – звери.

Можно было узнать всю историю, просто пройдя по улице. Чуть дальше, у церкви:

– Это сын Паулины, младший.

На следующем повороте:

– Он побежал в эту забегаловку за помощью…

– …Скорая приехала слишком поздно…

– …Всего тринадцать лет…

– Я так зла. Я так зла, – говорила одна из матерей, прислонившись к забору, одна рука – на коляске, позади – вспышка ранних белых роз. – Когда я услышала эту новость, мне оставалось только молиться.

– Да. Да, – отозвалась другая.

– Сами знаете, какие это молитвы. Я и молилась, и проклинала. Бог так жесток. Почему он это допустил? Моя вера пошатнулась.

– Это должно прекратиться.

– Слишком много наших детей умирает.

А случилось вот что. У Джастина был старший брат Итан, маяк Джастина в этом мире. Так было всегда. Куда бежал Итан, туда бежал и Джастин. Когда Итан мчался на своем велосипеде по парковой дорожке к перекрестку, Джастину хотелось делать то же самое, хотя колеса у него были меньше, а ноги – короче. Ему хотелось быть таким же высоким, как Итан, таким же быстрым, как Итан, таким же крутым, как Итан, носить кепку козырьком набок, как Итан, а джинсы – так же низко на бедрах, и ходить так же: размашистым, мягким, кошачьим шагом, в аккуратных, гладких кроссовках, осторожно ступающих по тротуару, знающих каждый поворот и трещину своих владений. Наблюдая за ними, Паулина всегда беспокоилась. Она знала, что ее власть имеет свои пределы, что Джастин всегда пойдет с Итаном, всегда последует за ним. Итан не оправдал ее надежд и не закончил школу, так что теперь вся надежда в отношении сыновей сосредоточилась на Джастине, который всегда был добрым, способным, трудолюбивым, хорошо учился; Паулина представляла, что однажды он станет адвокатом или преподавателем, высоким и гордым, в элегантном костюме. Итан любил тусоваться с уличными мальчишками, которые тоже не закончили школу, которые курили на углу в лунном свете, во двориках возле своих квартир, на опустевших детских площадках, мальчишками без определенных занятий. Кое-чем они, правда, занимались, но это были темные делишки. Они продавали траву, толкали дурь. Они шли к «феррари» таким путем, а не другим, праведным, который был слишком труден, слишком долог, требовал слишком больших компромиссов. В этой жизни была своя иерархия, были враждующие районы. Сунешься в Далвич – пиши пропало. Нельзя лезть в Пекхэм, в Камберуэлл. Между этими юными районными армиями случались стычки с участием серебристых лезвий, а иногда со стрельбой. И этой ночью произошло именно такое столкновение – в парке рядом с библиотекой, напротив кафе «ТМ Чикен», что между тату-салоном и парикмахерской, недалеко от Парадайз-роу. Потому что Итан и его команда некоторое время назад повздорили с какими-то людьми из Кэтфорда насчет пистолета: Итан попросил Джастина спрятать этот пистолет, Паулина нашла его и отнесла в полицию, а там выяснили, кто владелец. И теперь команда из Кэтфорда жаждала крови, а конкретнее – крови на руках своей новенькой и самой молодой участницы, четырнадцатилетней девочки, которая еще не прошла полную инициацию, то есть не совершила ничего достаточно плохого.

После того разговора насчет пистолета (происходившего из Беркшира, где имеется оружейный завод), Итан позволил Джастину несколько раз потусоваться с ним во внутреннем дворе после школы, пока мать еще была на работе. Но обычно он говорил младшему брату – нет, тебе надо слушаться маму, иди делай уроки. В этот вечер Итан тоже отказал брату, стоя перед зеркалом в своей комнате, надевая кепку и клепаный ремень, оценивая свой облик в целом, чтобы понять, выглядит ли он достаточно сурово. В зеркале он видел Джастина: тот сидел на кровати, еще в своей белой школьной тенниске и черных школьных брюках, и говорил: не, я хочу с тобой. Джастину нравилось это ощущение: что он – младший напарник Итана в тусовке. Ему нравилось, что все зовут его Малыш, но обращаются с ним, как с большим. А еще его звали Поющий Профессор, потому что он очень много учился, очень любил петь и слушать музыку, всевозможную музыку, особенно мамины старые пластинки с соулом. Ладно тебе, давай я тоже пойду, сказал Джастин. Нет, повторил Итан. А я все равно пойду. Ты не можешь мне запретить. Я могу ходить где захочу. Тогда Итан сказал: нет, приятель, ты лучше оставайся тут, я не шучу, усек? Оставайся тут. А я скоро приду, ясно? Ясно? Ясно, ясно, ответил Джастин и пошел в свою комнату переодеться в джинсы и желтую футболку, свою любимую: он чувствовал, что эта футболка сейчас в самый раз, потому что он, конечно же, пойдет сегодня вечером в парк, что бы там ни говорил Итан.

Джастин ощущал, что уже почти достиг того возраста, когда сможет стать Итану ровней, а слово Итана будет почти равноценным его собственному слову. К тому же его что-то встревожило, интонация Итана, вот прямо сейчас, этот внезапный испуганный отблеск в его глазах. Итан еще раз бросил взгляд в зеркало – последний, долгий, и на всякий случай сунул в карман джинсов нож. Это был небольшой, острый швейцарский нож, достаточно маленький, чтобы оставаться незаметным, но достаточно большой, чтобы помочь в обороне. Итан бросил еще один, последний взгляд, на прощание дружески толкнул брата кулаком в плечо, оставил его смотреть телевизор в гостиной, а сам по-кошачьи двинулся в сумерках по Парадайз-роу. День не оглядываясь перешел в ночь. Тучи были плотные, густые. Они сошлись вместе и образовали темноту.

Когда Паулина вернулась домой, квартира была пуста. Давно миновало девять вечера. Она что-то почувствовала. Что-то было не так. Она ощутила это еще в автобусе: замирание в животе, необъяснимый ужас – и теперь ощутила снова, поворачивая ключ в замке. У Паулины возникло ощущение, что этим поворотом ключа она откроет пустоту, которая никогда не перестанет вращаться. В доме стояла зловещая тишина. Где звук телевизора? Где Джастин? Цвет неба тем вечером казался каким-то странным, это был цвет конца света: смесь черного и красного. Луны не было. Ее прятали тучи. Паулина позвонила Итану, но тот не ответил. Джастин недавно потерял свой телефон, и она пока не купила новый. Паулина снова вышла на улицу и стала ходить взад-вперед по Парадайз-роу, но нигде не видела мальчиков. Вместо них обнаружилась миссис Джексон, которая опять никак не могла отыскать свой дом и бродила по улице в своем тонком зеленом платье и в тапочках. У Паулины сегодня вечером не хватало терпения на миссис Джексон. Сердце вздувалось в груди. Ребра лопались. Она крикнула: миссис Джексон, ваш номер – восьмой! Вы не видели моих мальчиков? Вы не видели моего мальчика? Но миссис Джексон не понимала, о чем она спрашивает. Миссис Джексон позволила проводить ее домой, а потом Паулина вернулась к себе и стала ждать.

Как же Джастин любил мать. Паулина даже не представляла себе, как сильно Джастин на самом деле любил ее, как он хотел заботиться о ней, когда она состарится, и идти с ней как можно дольше, сколько сможет, до тех пор, пока уже будет некуда идти и ему придется попрощаться. Ему не хотелось прощаться. И сейчас он невольно думал о ней, бродя по парку, разыскивая Итана, проходя сквозь древесный туннель, ведущий к многоэтажкам, чьи окна были подсвечены вечерами самых разных людей – это всегда смотрелось так красиво. Машины со свистящим шелестом проносились по торговой улице. Тату-салон и парикмахерская были закрыты, но в «ТМ Чикен» горели ярко-красные огни. Джастин прошел во дворик, где в последнее время тусил с Итаном. Покружил, вышел к зеленому пятачку спереди. Никого – никого из компании, никого из тех, кто звал его Поющим Профессором. На самом деле Итан находился за много миль отсюда. Его затащили в машину и увезли, с ним собрались разобраться, реально разобраться. Вот что бывает, когда переходишь дорожку этому типу, самому скверному типу из Кэтфорда, когда слишком приближаешься к дьяволу. С тобой разбираются не напрямую, а таким способом, которого тебе и не вообразить, – применительно к своей жизни, к своей семье. Бьют по тому, что тебе дорого, – отнимая, уничтожая.

В общем, Джастин вышел из дворика обратно на темный зеленый лужок, напевая себе под нос, потому что нервничал. Среди деревьев собирались люди – толстые куртки, развинченная походка. Чувствуя жертву, они отвердели как сталь. В карманах джинсов у них были ножи. Каждый был бдителен, напряжен до предела. Джастину показалось, что он узнал кого-то из ватаги, и он двинулся к ним, но по мере приближения почуял опасность, повернул в другую сторону, побежал, и, когда настал нужный момент, они метнулись к нему, прыгнули, сверкнув своими серебристыми игрушками – попался, сказали они. А между тем совсем рядом, через дорогу, повара в забегаловке доливали растительное масло в чан, докладывали курятину, и вокруг стоял запах гари, поскольку только что в задней части кухни что-то загорелось от внезапной искры, которая неизвестно откуда взялась. Они вовремя потушили огонь и теперь готовили новых цыплят. На обоих поварах были кепки «ТМ Чикен» и красные тенниски. «Что-то сегодня тихо», – сказал один другому. – «Ну да, по вторникам всегда тихо», – ответил тот. Адеш сказал: «Хорошо, что завтра не работать», – по средам у него был выходной. – «И чем займешься?» – спросил Хаким, на пробу тыкая цыплят длинной вилкой. – «А чего, поведу куда-нибудь Лакшми», – ответил Адеш. – «Да ну? Говорят, завтра дождь». – «Вот черт», – сказал Адеш. Тут послышался крик. Они посмотрели на дверь. Через дорогу к ним двигался силуэт, клонясь к земле, пытаясь бежать, двигаясь странной походкой, словно не в силах дойти до тротуара. Посигналив, его обогнула машина. Силуэт приближался. Он стискивал себе бок, а свободной рукой хватал воздух. Сердце у него никогда не билось так быстро. Он жил лишь в этом моменте, и в этом моменте были воспоминания, картинки; его мать тоже была здесь, в этом единственном мгновении. Она ждала его в квартире, и он хотел вернуться к ней, в свою первую страну, к своей матери, которая была его первой страной, и сопровождать ее до конца ее жизни, столько, сколько он сможет. Он никогда не хотел этого так сильно. Он запнулся. Он споткнулся. Он видел красный свет вывески «ТМ Чикен». Видел странную яркую дымку над улицей, последнее золото, все было окружено сиянием. Он не хотел умирать. Он не хотел умирать. Он плакал, потому что было очень-очень больно, и он не хотел умирать.

Это была еще одна большая мысль – кроме мысли о матери. Боль. Они его нашли, они его вычислили, брата Итана. Они нашли его среди деревьев, окружили, и избранница настигла его своей маленькой девичьей рукой. Лезвие с хрустом прошло сквозь позвоночник. Выплеснулась боль. Она распространилась по нему, как буря, как языки пламени. Горячие, обжигающие разрывы продирались прямо сквозь него. Было так больно, что он видел просторное золотое сияние, красный свет, далекие звезды; он посмотрел вверх, когда добрался до кромки тротуара, и в этот миг Паулина поднялась в своей гостиной и посмотрела на улицу, в ночь. Невыносимая мысль, сердце пропустило удар, она схватилась руками за живот, она выбрела из комнаты в коридор, к входной двери, открыла ее.

Еще оставалась надежда, вплоть до самой смерти. Надежда умирает последней. Джастин ковылял по тротуару к красной двери забегаловки. Ухватился за косяк и последним усилием швырнул себя вперед. Помогите, прошептал он (все было очень тихо, словно во сне). «Вот же херня», – сказал Адеш. – «Херня, – сказал Хаким, – о господи». Они шли к нему, а он все падал, наполовину в помещении, наполовину снаружи. Из него хлестала кровь, она поднималась какой-то океанской волной, заливая весь тротуар. Желтая футболка промокла насквозь, ее прикрывала куртка. Его последняя мысль, сразу за мыслью о матери, последнее ощущение: ему безумно холодно, хоть он и чувствовал, что входит в помещение, наполненное жаром. Дверь была открыта. Он вошел внутрь, и дверь за ним закрылась. Было уже поздно. Даже для Паулины, которая неслась сейчас по Парадайз-роу, чтобы обхватить его на мокром красном полу.

Кровь продолжала течь, уходя в цементные швы между тротуарных плит возле забегаловки. Она так никогда до конца и не сойдет, выдержит любую погоду и непогоду. Она останется там навсегда – для того, кто знает, что она там.

* * *

– Алло?

– Привет, это я.

– Кто – я?

– Майкл.

– Майкл… А-а, Майкл… что такое? – Сонная пауза. – Ты хоть знаешь, сколько времени?

Было два пятнадцать ночи. Майкл уже три с половиной недели жил в гостинице «Квинз-Хотел» в районе Кристал-Пэлас. Это было огромное здание кремового цвета, выдержанное в колониальном стиле, в стороне от череды домов, тянущейся по дороге на Кройдон; справа – башня Бьюла, слева – Хрустальная. На крыше трепетали под ветром флаги стран мира, ко входу вела красная дорожка, но внутри все было не так пышно. Стойка портье навевала мысли о мотеле или о транзитной зоне аэропорта. В лобби стоял аквариум с мутной водой, музыкальные клипы крутили на мониторе под потолком. Ковры, повсюду одни и те же, с темно-синими и бежевыми узорами, слегка закручивались по краям, у плинтусов, и то и дело ощущался запах пота и моющих средств. Не в такое место хотел бы Майкл возвращаться после работы, но оно неподалеку от его детей, а это позволяло избегать вопросов собственных родителей.

Номер, где он сейчас лежал, вытянувшись на ковре, размещался в передней части здания, на пятом этаже. Попасть сюда можно было только в крошечном лифте, где стоял тот же двойственный запах; затем следовало пройти по целой череде коридоров, выйти через отдельную дверь на лестницу и по небольшому лестничному пролету подняться на уединенную площадку. Каждый раз Майклу казалось, что он попадает в какой-то лабиринт, пока он наконец не входил в номер и комната не распахивалась перед ним. Она была большой и светлой днем и похоронно-мрачной ночью. В ней имелось два громадных окна, из которых открывался вид на хрустальные холмы и далекий парк, где когда-то стоял дворец (там виднелся край засыпанной гравием площадки, где некогда высился главный неф). В углу торчало продавленное кресло, куда Майкл, войдя, швырнул свое пальто и сумку. Кроватей было две: широкая двуспальная и одинарная. Он спал на двуспальной, а одинарную использовал как диван, но по ночам представлял себе, что это кровать Риа, и этот облик, эта мысль спали возле него в темноте, и он так скучал по дочери, что почти слышал ее дыхание. Майкла удручало, что ночами его нет рядом с детьми. От этого казалось, будто его нет и внутри самого себя. Ему хотелось по утрам нести Блейка вниз, спускаться вместе с ним к завтраку. Хотелось ощущать присутствие Мелиссы, чтобы она причесывалась, читала Хемингуэя. Вся эта грусть, все это одиночество требовало выхода. Этой ночью Майкл опробовал обе кровати, но не смог заснуть ни на одной, поэтому решил лечь на полу. Но и это не помогло, и он больше часа боролся с острым желанием позвонить Рэйчел. Она возмутится? Не слишком ли поздно? Может, она точно так же лежит, не в силах уснуть, надеясь, что он, возможно, тоже?..

– Прости. Я тебя разбудил?

– Да.

– Прости. У меня все в порядке, спи дальше.

– Что случилось? Что тебе нужно?

От ее жесткой интонации ему стало скверно. Он не ожидал раздражения, лишь сочувствия. Ему захотелось дать отбой, но теперь уже было слишком поздно.

– Не могу уснуть, – объяснил он. – Думал, позвоню тебе, поболтаем…

– Поболтаем…

– Ну да.

Она вздохнула:

– Мне завтра на работу.

Мысль позвонить Рэйчел пришла Майклу сразу после переезда в отель, как только он протер все отбеливателем с хлоркой и распаковал вещи. Здесь он мог бы проводить с ней целые ночи. Быть с ней в полной мере, раскинувшись на этой двуспальной кровати. Им было бы великолепно здесь, перед этими окнами, перед этим широким открытым небом, но он решил не звать ее сюда – из преданности Мелиссе. Это казалось важным, не в последнюю очередь для его совести. Так что вместо этого он тогда же спустился в гостиничный бар и выпил виски с колой. Ледяной, с медным привкусом напиток проскользнул куда-то в область его сердца, в луч-бумеранг. После второго стакана Майкл отправился на прогулку, подальше от торговой улицы, по наклонным переулкам, поворачивая за углы, выходя на безмолвные площади, в заросли зелени. Это вошло у него в привычку: вечернее виски и прогулка, направо к Фокс-Хилл, налево на Тюдор-роуд, снова налево – к Синтра-парку, по изгибам тротуаров, через озерца фонарного света. Этим вечером он зашел в небольшой парк близ гостиницы, опустился на скамью, слегка нетрезвый, жаждущий еще одной порции виски. На соседней скамейке сидели два краснолицых пьяницы и пили пиво «Асда» из банок. Они посмотрели на Майкла. Куртки у них были грязные. Это был тонкий лед. Очень тонкий.

– Не надо мне просто так звонить среди ночи, – сказала Рэйчел. – Это не дело, ясно?

И она была права. Это не дело. Существует очень мало людей, которым можно вот так позвонить. Майкл выпил еще стакан и заснул – уже около четырех.

* * *

– Расскажи, как готовить эба и рагу, – попросила Мелисса. Она говорила по телефону с матерью. В Белл-Грин был предвечерний час.

– Я тебе уже рассказывала.

– Знаю. Расскажи еще раз, я забыла.

Мелисса держала наготове ручку и бумагу.

– Берешь бульон «Оксо», – сказала Элис. – Насыпаешь в него, помешиваешь. Потом добавляешь вернонию. Потом курицу.

– Курицу – в конце? А когда «Магги»?

– Когда хочешь. Неважно. Только обязательно разомни все как следует. Добавь воды.

– Ясно.

Вероятно, Мелиссу ожидал очередной провал, но накануне ее охватило страстное желание приготовить эба – когда она проходила по торговой улице мимо лавочки, где продают плантаны. Там можно купить три штуки за один фунт. Толстяк за мясным прилавком положил их в голубой пластиковый пакет, а потом она, поддавшись внезапному порыву, прибавила к ним ямс, курицу и бамию (маниок дома уже был). Мелиссе показалось, что это занятие утешит, успокоит ее, поможет перенестись в другое место. Ей хотелось вырваться с этих темных британских улиц, с их изможденными, унылыми лицами, с их подспудной злобой и угрозой, с их спертым воздухом.

– Майкл вернулся домой? – в голосе Элис звучала тревога и решимость.

– Нет.

Последовала лекция о необходимости мужчины в доме, где растут дети, прочитанная с традиционным нигерийским напором.

– Ты не справишься одна. Надо вернуть его, вот что. Как же дети? Ты же знаешь, мужчина должен жить дома, со своей семьей. Не отпускай его. А то он начнет пить и… и… и курить, и ходить в ночной клуб. Они всегда так!

– Мам…

– Женщина не может без мужа. Я с твоим папой жила вон сколько, потому что одна не справилась бы. Я терпела, терпела, терпела. Родителям надо быть вместе, пока дети не вырастут. Скажи Майклу прийти домой на этой неделе, в пятницу. Не нравится мне, что он живет не пойми где. Беспокоюсь я.

– Ладно, мам, – отозвалась Мелисса. – Пойду делать эба.

– Слушай меня!

– Я слушаю.

– Воду наливай медленно. Как следует разминай.

– Хорошо.

– Скажи Майклу прийти домой, – повторила Элис.

Вообще-то каждые несколько дней он все-таки приходил: увидеться с детьми и уложить их спать. А затем возвращался в гостиницу. Иногда они вместе ужинали. Сегодня вечером он тоже должен был прийти, и Мелисса, размешивая кубик «Оксо», решила, что Майклу тоже надо поесть эба с рагу. В последнее время он порядочно отощал.

Со вчерашнего дня у входа в парк скопилось множество цветов в память о Джастине – и они будут прибывать и дальше в ближайшие дни и недели. Там были букеты и воздушные шарики. На тротуаре перед забегаловкой стояли фотографии и свечи, а мимо взад-вперед проносились машины. По вечерам собирались его школьные друзья, садились вокруг, плакали. Это место стало красивым обиталищем безвременной смерти, и сюда приходили многие. Были и другие цветы, в память о других детях, которые ушли слишком рано, эти цветы были привязаны к фонарным столбам, к ограждениям по сторонам дорог. Сюда будут приносить новые цветы, в основном – матери, снова и снова, но потом они начнут блекнуть, вянуть, и в конце концов наступит день, когда даже матери позволят им погибнуть, заберут и запечатают в себе свою любовь, все свои воспоминания.

– Слышал, что случилось? – спросила Мелисса, когда появился Майкл.

– Что?

– Па-па, па-па, па-па! – неслась приветственная песенка.

– Погоди, детка. Что такое?

– Снова зарезали человека. – Мелисса понизила голос, чтобы не услышала Риа. – Возле библиотеки.

Она видела это – одну грань, один пункт этого смертельного плана, хотя и в тот момент не понимала, что видит. Направившись к парку с ножом в кармане, в кепке набекрень, Итан так и не добрался до места. Прежде чем он достиг конца улицы, Мелисса услышала, как где-то с визгом тормозит машина. Она выглянула в окно главной спальни, где в этот момент переодевала Блейка. Из машины вылезли двое с дубинками. Они затащили в салон мальчика в кепке. Потом сами сели в машину и рванули с места, внутри сидел дьявол, и они собирались как следует разобраться с мальчишкой. Увиденное заставило Мелиссу содрогнуться. У нее засосало под ложечкой, потому что было совершенно очевидно, прямо здесь (ее младенец – по эту сторону стекла, дьявол – по другую), что мальчик погибнет, сегодня же вечером или ночью, тем или иным образом, и что помешать этому невозможно. Мелисса отошла от окна, в глубину дома.

– Нет, – ответил Майкл, и плечи его поникли. – Еще одного?

– Еще одного.

Он казался измотанным, опустошенным. Черное пальто на нем болталось, и он слегка горбился: почти незаметный поклон, дань уважения возрасту. В его лицо постепенно прокрадывалась меланхолия, пугающе меняя выражение и снаружи, и изнутри.

– У тебя измотанный вид, – заметила Мелисса, пока он стаскивал с себя пальто.

– Спасибо.

– Я не хотела обидеть.

– Я сегодня неважно спал.

– Почему?

– Папочка, а ты останешься на ночь? – спросила Риа. Ей так его не хватало. Особенно по ночам. И ранним утром.

На оба вопроса он ответил, толком не отвечая. Нахмурясь, он смотрел в лица детей, тепло и пристально разглядывая их носы, их подбородки. Мелисса наблюдала за ними из кухни, где разминала эба. От его присутствия, от того, что все они, вчетвером, собрались под одной крышей, казалось, что все в высшей степени правильно. Она чувствовала это всякий раз, когда он приходил, и ощущала неправильность всякий раз, когда он уходил. Это лишало их всех чего-то основополагающего, важнейшей части дома.

– Помнишь мальчика, который тогда пел у Риа в школе? – спросила она. Майкл теперь был на кухне. Нина Симон наполняла ее своим контральто, повествуя о своем друге – мистере Божанглзе. – Джастин, вот как его звали. Он не смог бы нормально спеть, даже если от этого зависела бы его жизнь, помнишь?.. Получилось – буквально.

– Это его убили?

– Ну да.

– Бог ты мой. Кошмар какой. Он был совсем пацан.

– Именно.

Эба выходила комковатая, Мелисса продолжала ее разминать, как советовала Элис, и добавила немного воды. Рагу тушилось на медленном огне. Рядом, в кастрюльке поменьше, лежала бамия – чтобы потом добавить для клейкости. Майкл налил себе выпить: он по-прежнему хорошо ориентировался на этой кухне, уверенно обживал ее. Время от времени он проходил мимо Мелиссы и легонько, почти бессознательно касался ее поясницы. Она вдруг поняла, как ей этого не хватало – самой возможности этого жеста.

– Я слышала, это был ритуал посвящения в банду, проверка на прочность. Кто-то так сказал.

– Где ты это слышала?

– Да где-то тут, рядом. И похоже, это сделала девочка.

– Девочка?

– Четырнадцати лет.

Майкл пытался осмыслить эту информацию. Ему пришлось опуститься на рыжую ступеньку, покачивая головой. Он издал протяжный, подавленный вздох.

– Что ж такое творится в этой стране? – проговорил он.

Он часто проходил мимо этих ребят по торговой улице: те стояли возле фастфудов, курили у входа в парк, смотрели в мир и отвергали его. Майклу всегда хотелось сказать им, чего способен достичь человек, что все мы изначально вписаны в механизмы этого мира, и если эти механизмы не срабатывают для нас как надо, то дело в том, что нам не хватает важнейшего сочетания силы и надежды. Ему хотелось отвесить им пощечину и сказать, что на самом деле мир ничего им не должен, он лишь внушает им эту иллюзию, чтобы отнять у них силу, – и что, ожидая какой-то компенсации, какого-то утешения взамен, они все больше и больше отказываются от этой силы. Да, это несправедливо, но так уж все устроено.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Мелисса помедлила, держа руки у пояса. Она разделяла эба на порции, расставляла миски для рагу. Как утешительно было смотреть на нее, подмечать ее самые мелкие жесты и движения, которые словно бы происходили внутри его, были как-то связаны с ним. Несмотря на разочарование и тревогу, один ее вид наполнял его тело неким высшим равновесим.

– И я тебя, – негромко ответила она, не глядя на него.

Они продолжали разговаривать. Мелисса рассказала про машину, про типов с дубинками, про мальчика, которого затащили внутрь и увезли.

– Я говорю серьезно, – произнесла она. – Нам нужно отсюда переехать. Дело не только в этом доме. Весь район такой. Тут небезопасно. Хочу, чтобы дети жили в безопасном месте.

– Ну да, я понимаю, – отозвался он, и ему понравилось, что она говорит «мы» так, словно это «мы» неоспоримо. – Но куда переехать?

– Даже не знаю. Может, в Суссекс? Или в Кент? Куда-нибудь поближе к морю?

– Как, ты хочешь сказать – уехать из Лондона?

Майкл представил картину: их дети играют на пустом пляже в отвратительную погоду, а вдали – масса белых людей.

– Мы могли бы…

– Я не намерен покидать Лондиниум, – твердо сказал Майкл. – Мне нужно жить рядом с цветными людьми.

Знакомое ощущение стянуло Мелиссе кожу на лице, словно ледяная рука зажала ей рот. Зависимость Майкла от цвета кожи была как тюрьма – и не только для него, но и для нее. Она отсекала его от других возможностей, от многих неведомых небес и далеких голубых трав. Он не желал ехать во Францию: его расовый детектор определил, что там высок уровень бытового нацизма. Он не желал ехать в Китай (слишком отсталый), в Австралию (слишком белая). Но как насчет тамошних закатов, гор, каньонов, особого света и прочих красот? Цвет кожи застил для Майкла все прочие цвета. Он задавал сценарий всей его жизни, навязывал Майклу этот сценарий, заставляя подчиняться. А убери этот сценарий – и кем он тогда окажется?

– Лондон – не единственное место в мире, – заметила Мелисса, раскладывая рагу по четырем тарелкам. Затем она добавила в каждую бамии. – Риа и Блейк важнее, чем наши потребности. Главное – что нужно им. Я не хочу, чтобы однажды их убило шальной пулей, когда они просто пойдут в магазин купить зубную пасту.

– Ничего такого с ними не будет, не преувеличивай. Ты прямо как Стефани. Им тоже нужны цветные люди, между прочим. Я не только о себе думаю. Если бы все кидались собирать чемоданы всякий раз, когда что-то такое происходит, тут скоро никого из нас не осталось бы.

– Но они и сами цветные люди. Цвет у них внутри. Он – их часть. Господи, почему мы вообще это обсуждаем? Это же элементарные вещи.

Она протиснулась мимо него с двумя тарелками. Блейк прополз через комнату, от телевизора к Майклу, и попытался встать, держась за его спину. Все то же давнее препятствие, подумала Мелисса. Он не понимает, кто она. И никогда не поймет, потому что они слишком разные существа. Пытаясь взглянуть на мир глазами Майкла, Мелисса не видела его полностью. Только наполовину. Но когда она снова проходила мимо Майкла, чьи плечи, в которые вцепились пухлые пальчики Блейка, занимали почти весь дверной проем, то почувствовала: он – ее дом, место, где она может жить, куда может спрятаться. Ее одновременно тянуло и от него, и к нему.

Между тем он продолжал гнуть свое:

– Я хочу, чтобы мои дети видели вокруг себя черных людей, а не только ощущали свою внутреннюю черноту. – Эти слова – чернота, черные люди, белизна – были примитивными, заразными. Они непременно инфицируют детей, затянут и их в эту тюрьму, в этот недуг, в эту всеподавляющую озабоченность, украдут и у них любовь к каньонам, к особенному свету. – Чем меньше они видят ее вокруг себя, – продолжал Майкл, – тем меньше будут чувствовать ее внутри.

– Наоборот. Тем больше.

– Да, но в нехорошем смысле.

На некоторое время наступило молчание. Потом Мелисса сказала:

– Но для меня, Майкл, все это было не так, как для тебя. В детстве у меня были другие заботы.

Они поели вчетвером, за обеденным столом, под белым светом. Эба их успокоила, утешила. Подобно Элис, они ели ее ложками, погружая их в рагу, помогая себе вилкой подобрать кусочки курицы и густой сок бамии. Блейк ел пальцами, Мелисса ему помогала. Курица удалась на славу, Майкла аж до мозга костей пробрало. Тот куриный аромат, который некогда обитал в ямке шеи у Мелиссы, теперь, казалось, распространилась шире, захватив ее руки, которые готовили, протыкали курицу, посыпали приправами. Когда Майкл ел приготовленную курицу, он по-прежнему думал о шее Мелиссы, о впадинке между ключицами…

– И все-таки эба не очень, – произнесла она. – Слишком комковатая.

– А мне нравится, – сообщила Риа, пока не понимавшая нюансов консистенции эба. Она проглотила еще две порции, отложив одно крылышко на закуску, а потом принялась разнимать его руками.

– В Суссексе продают маниок? А плантаны? – шутливо спросил Майкл, когда они убирали со стола.

Потом Риа позвала его в гостиную, и они стали танцевать там вдвоем, так, как она любила: он держал ее, и они медленно кружились, а в конце он опрокидывал ее назад на своей руке и смотрел на нее сверху вниз глазами, полными обожания. Мелисса наблюдала за ними из кухни. Риа по-прежнему чуть-чуть прихрамывала на левую ногу. Едва заметно.

* * *

Потом он поднялся наверх с Блейком, прошел под потолочным окном, мимо птиц Танзании, мимо синих танцоров на стене главной спальни. Майкл с облегчением заметил, что больше нигде не лежит половина луковицы, не висит чеснок: все верно, дело не в этом доме, дело в гораздо большем, и слава богу, теперь Мелисса это понимает. Стоя у окна, он ощущал улицу внизу, ее темноту, набухшую местью и насилием. В Белл-Грин было неспокойно. Небо полнилось сигналами сирен. Майклу внезапно захотелось снова оказаться на другом берегу реки, по другую сторону этой границы, там, где он лучше знал людей, лучше понимал их. Люди на юге слишком резкие. Готовые зайти слишком далеко. Все тут стояло на грани, и беззаконие было словно разлито в воздухе.

– Может, стоило бы перебраться обратно на тот берег, – заметил он.

Мелисса слышала, как он спустился по лестнице, как скрипнули половицы под его весом, топотание его ускоряющихся шагов. Ей их тоже не хватало, с их топотом.

– На том берегу такое тоже бывает, – отозвалась она. – Это везде, повсюду. Весь город заражен.

Из стереосистемы доносилась композиция «Living in Love»: Ай Уэйн сокрушался о войне, раздирающей его народ, о кровопролитиях. Оба невольно подумали о Джастине, о крови на тротуаре, о детях на севере и юге, которые гибнут в этой войне. Ей не видно конца, оружие становится все более смертоносным. И дети погибают все раньше.

– Знаешь, что хуже всего? – сказал Майкл. – Я больше не понимаю наших людей. Того, что они делают, что думают, что заставляет их совершать эти вещи. Я не понимаю наше сообщество.

Мелисса больше не могла сдерживаться. Больше не могла подавлять желание оказаться в его объятиях, в этой теплой стране. Она вспомнила, как Кэрол накануне вечером сказала ей по телефону: если в этом мире есть кто-то, кого ты любишь, кто-то, с кем ты – как тебе кажется – можешь разделить жизнь, то держись за него, трудись, сколько требуется, чтобы эта связь оставалась прочной. Мелисса шагнула к нему, в него, туда, где он сидел на скамье, встала между его коленями, так, чтобы его голова легко и спокойно легла ей на грудь, и его руки взметнулись и обхватили ее со всех сторон. Осьминог.

– Ты понимаешь меня, – произнесла она.

– Ну да. – Он поднял на нее взгляд. – Тебя я понимаю. Ты моя женщина.

Ей нравилось, как это звучит, нравились хозяйские интонации в его голосе. В этом была чувственность – та высокая чувственность, что когда-то, в самом начале, привлекла ее к нему. Может, любовь – это и есть обладание, подумала Мелисса, целуя его. Все то, чего она избегала, сколько себя помнила: безопасность, оседлость, дом, сдача позиций, шаг в сторону от колючих требований своего «я» в сладость общности; да, это упрощение себя, но оно открывает и нечто новое. Так ли уж стыдно – кому-то принадлежать? Порой это означает не слабость, а подлинную силу, ведь ты идешь на такой риск.

Поцелуй стал как новый первый поцелуй. Более того, он стал его развитием – из-за всего, что случилось после, всех этих разлук и расстояний последних недель и месяцев. С ними была Дездемона, во всем своем блеске. И Анджелина тоже. И как и прежде, как тринадцать лет назад у той самой раковины, он запустил руки в проймы ее платья, чтобы его ладони могли поблуждать по ее коже.

– Мы – лондонцы, – сказал он, и тут снова завыла сирена, и ночное небо вспыхнуло голубым.

Он сознавал, что ему полагается уйти, обратно в эту мигающую голубизну, обратно в гостиницу. Уходить не хотелось, но нужно было получить прощение.

– Прости меня за все, – сказал он.

– Не говори «прости». Останься со мной.

– Ты уверена?

– Да, уверена. Не хочу быть одна. Сейчас неподходящее время.

И он поднял ее и переместился вместе с ней на ковер, она, такая маленькая, и он, такой высокий, вдвоем, перед двустворчатыми окнами. Он знал одно: ему нужно, чтобы какая-то ее часть оказалась у него во рту, в его руках, прижатая к нему, и чтобы так было всегда, каждое мгновение. Она стянула с него офисную рубашку, вытащила его из мира, который держал его в заточении. И Майкл потерялся в царстве ее тела, и оба вошли в надежность друг друга – и вот она закружилась, затанцевала в своей реке, и на этот раз, подобравшись к вершине горы, она не сорвалась вниз, не достигнув пика, а перелетела через него, высоко-высоко, и упала уже по другую сторону, правильную сторону. На этот раз ничего не стиралось. Лишь добавлялось, достраивалось до полноты, до совершенства. Теперь они летели – высоко над Белл-Грин, над башнями, прочь от города, дальше и дальше, к седьмому небу, о котором поет Ледженд.

– Не знала, что у нас до сих пор может быть вот так, – проговорила она, когда все кончилось.

Он еще лежал на ней, оба продолжали держать друг друга в объятиях. Она наслаждалась его тяжестью.

– Давай хоть просто куда-нибудь съездим. Мне надо отсюда выбраться. С этого острова.

– Ладно, – согласился он. – Куда бы тебе хотелось?

Она думала о Ямайке, о том, как ей там понравилось. Она чувствовала себя там совсем-совсем как дома: теплый воздух, яркие краски, черная страна и никаких внутренних вопросов.

– В какое-нибудь красивое место, – ответила она. – Совершенно непохожее на это. И чтобы там не было англичан.

– Я за.

– И поскорей.

* * *

За их окнами, в начале Парадайз-роу, окна гостиной оставались темными. Внутри Паулина вслушивалась в звук, только что ставший историей, – звук дыхания одного-единственного человека.

12

Близ Торремолиноса

Не в Чили и не в Перу. Не на Ямайку, не в Бразилию, не на Мадагаскар, даже не на суровое, нетронутое юго-восточное побережье острова Корфу. Не на Сицилию, не в Тоскану. Не к фруктовым садам, не к оливковым рощам, не в какую-то отдаленную деревушку, куда, к счастью, не ступала нога туриста. Даже не в Марокко, или в Тунис, или еще куда-то на морское побережье другого, более смуглого континента, позволяющее почувствовать, что действительно путешествуешь. Они поехали на Коста-дель-Соль. В Испанию массового туризма, в двух часах полета EasyJet, кишмя кишащую британцами. В небольшой поселок возле Торремолиноса, среди заливчиков, песчаных дюн, скал и устьев широкой, плоской Андалусской низменности, разделяющей два горных хребта. Где в торговом центре у пляжа есть индийский ресторан и ирландский паб, над дискотекой – зал для бинго. Где почти все говорят по-английски, а паэлью готовят не то чтобы по-испански.

Не в домике среди буйной травы или возле леса. Не в аутентичном амбаре, полном деревенского очарования. Не в хижине у реки, не на маяке, не в башне или еще каком-нибудь округлом и выразительном архитектурном сооружении. Вилла, в которой они поселились, была квадратная, комнаты – угловатыми, крыша – плоской, квадратной асфальтовой площадкой, впрочем, вполне подходящей для групповых занятий йогой, которые Мелисса затеяла по утрам. Полы, выложенные прохладной пестрой плиткой, нигде не прикрывал ковер, не считая пространства под мавританским журнальным столиком, испещренным кругами от стаканов, оставшихся от предыдущих гостей компании «Томсон Холидейз». Крепкая лестница вела из прихожей к комнатам на втором этаже: четыре спальни, две ванные. Пятая спальня, с отдельной ванной, находилась внизу, рядом с гостиной. Две псевдоримские терракотовые колонны обрамляли главный диван, дверной проем на кухню венчала арка. Все прочее было либо квадратное, либо прямоугольное; доминировал кремовый цвет, если не считать отдельных цветовых вспышек на нескольких картинах, представлявших собой любительские пейзажи Андалусии, один был подписан неким К. Бертонеллом, а также уродливых желто-коричневых занавесок, за одной из которых Стефани по прибытии обнаружила стрекозу – однако не стала выражать свою тревогу вслух, чтобы не подавать дурной пример детям. Еще одно крупное насекомое нашел Майкл: это был дохлый таракан, дрейфующий на спине посреди бассейна. Майкл выудил его какой-то сеткой и запустил в хрусткие, сухие кусты, окружавшие сад, надеясь, что Мелисса оценит подобный героизм.

Они приехали сюда вместе с Дэмиэном и Стефани, со всеми детьми, а также с Хейзел и Питом, которые по-прежнему пребывали в тисках юной любви и были не в состоянии оторвать друг от друга руки. Они постоянно целовались, касались друг друга, ласкались, сидели друг на друге, массировали друг другу ступни, втирали солнцезащитный крем друг другу в спину. Пит был сильный, бронзовый, высокий, с шестью кубиками мышц на животе, с модной темной щетиной на широком груботесаном подбородке, с бриллиантом в одном ухе, глазами соблазнителя и чуть улыбающимся ртом. Другие мужчины в его присутствии блекли, эстетически уничтоженные, и Пит это знал, и знала Хейзел, и Майкл с Дэмиэном тоже знали, но все изо всех сил старались не обращать внимания и не завидовать. Поездку запланировали, когда Хейзел, зациклившись на идее «повеселиться вчетвером», предложила Мелиссе провести недельку в Испании вместе с их мужчинами: ее подруга из «Томсон Холидейз» могла достать дешевый тур. Мелиссе к тому времени уже так отчаянно хотелось сбежать, что она сказала – хорошо, но им придется взять с собой и детей; Хейзел совершенно не возражала, поскольку всегда с удовольствием тискала малышей, но потом Майкл пригласил Дэмиэна, отчасти для моральной поддержки, и получилось, что они «повеселятся вшестером», плюс пятеро детей, на одной большой вилле, в течение семи майских дней. Все получше узнают друг друга. Они станут безудержно, буйно развлекаться, не спать допоздна, напиваться, прыгать в волны, играть в игры. Посреди ночи все встретились в аэропорту Станстед и вверили свои жизни авиакомпании EasyJet. На рассвете они приземлились в Андалусской низменности и вышли в пышущую жаром долину, когда солнце стояло уже высоко. Родители нашли такси, проверили, надежно ли дети пристегнуты, чувствуя себя немолодыми и скучными на фоне Хейзел с Питом: закаленные недавним походом по Центральной Америке, те решили поехать на автобусе. «На автобусе?» – усомнилась Стефани. «Да, на автобусе, – отозвалась Хейзел. – Знаешь, это такой транспорт, который развозит людей за небольшую плату». И остальные, притворяясь, что не видят, притворяясь, что их это не раздражает, смотрели, как свежие любовники идут вдоль цепочки пальм, обняв друг друга: оба – во вьетнамках, волосы Хейзел ниспадают на спину. Когда парочка удалилась на приличное расстояние, Хейзел просунула большой палец в задний карман шорт Пита, а потом оба скрылись вдали.

Теперь все были в саду – после йоги, которой занимались все взрослые, за исключением Стефани. Дэмиэну в первичной серии йоги особенно тяжело давались позы равновесия: он дважды чуть не упал, пытаясь, стоя на одной ноге, удерживать соединенные ладони над головой. А вот Майкл, отметила Мелисса, выказал неожиданную гибкость: в нем явно таился Будда. Сейчас Майкл сидел в патио на белом пластмассовом стуле, возле белого пластмассового стола с остатками позднего завтрака: «нутелла» – отпускное лакомство, – рядом с которой на перевернутой крышечке лежал измазанный шоколадом нож; бриоши, крошки круассана, пакет апельсинового сока – все это постепенно засыхало в тени грязного зонтика. Неподалеку загорала в шезлонге Мелисса, читая «Смоляное Чучелко», а Блейк играл на травке рядом с ней, кивая головой в такт Джастину Тимберлейку, доносящемуся из динамиков. На соседнем лежаке расположились Хейзел с Питом, нежно переплетя ноги. Хейзел была в оранжевом бикини и без конца хохотала, откликаясь на легкие похлопыванья Пита по ее животу: интимная игра, которая действовала на нервы окружающим. А все остальные были в бассейне: дети плескались, делая стойки на руках, прыгая, ныряя, кувыркаясь, плавая на надувных плотиках. Сидя по-турецки на пенопластовом островке, через бассейн, под поцелуями солнца, плыла Риа – с идеально прямой спиной, по-чемпионски вскинув руки. Здесь ее хромота совсем исчезла, и кожа на руках больше не шелушилась. Аврил наблюдала за ней с края бассейна, боясь прыгнуть в воду. Стефани пыталась ее туда заманить.

– Давай, малышка, – говорила она, подняв руки, толстые и не подтянутые первичной серией йоги, невольно обратил внимание Дэмиэн. – Я тебя поймаю, давай сюда!

– Я не хочу, – настаивала Аврил.

– Да просто прыгни!

Для Стефани было важно, чтобы ее дети не поддавались страху. Сейчас Аврил переполнял страх, и Стефани толком не знала, что с ним делать. Она придвинулась ближе, взяла дочь за руки:

– Давай же.

– Нет.

– Ей не обязательно прыгать, если она не хочет, – заметил Дэмиэн. Он сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду, и поглядывал на эту сцену. – Оставь ее в покое, блин.

– Ты можешь перестать все время говорить «блин» при детях? Я тебе это постоянно твержу, но ты, похоже, никак не примешь это к сведению.

Сказано это было без малейшей попытки понизить голос, и Дэмиэну стало неловко. Он тихо произнес:

– Я не обязан менять свою речь.

– Нет, обязан. Тебе правда надо измениться. – Стефани тоже понизила голос. – Ты ведешь себя как эгоист.

Хоупы теперь часто препирались дома, и здесь, в Андалусии, продолжили. В Станстеде они повздорили насчет того, сколько сумок лучше сдать в багаж. В такси – поругались по поводу забытого ингалятора Джерри («Ты сказал, что сам его уложишь, вот я и подумала, что ты его уложил!»). На кухне, перед самым первым ужином, они поцапались насчет готовки. Теперь дело было уже не в Дэмиэне и его отце, оно зашло гораздо дальше: оба, похоже, перестали выносить друг друга. К тому же их раздражали остальные, Хейзел с Питом, то и дело обнимавшиеся, и Мелисса с Майклом, явно пребывавшие во взаимной гармонии, хотя они демонстрировали свою страсть не так откровенно, но все-таки иногда сплетали пальцы и ласково разговаривали. Перед поездкой Дэмиэну казалось, что все могло бы сложиться иначе, что здесь, под жарким солнцем, вне привычной рутины, они со Стефани могли бы вновь наладить отношения. По правде говоря, приглашение Майкла вызвало у Дэмиэна легкий трепет возбуждения: он подумал, что он сможет проводить больше времени с Мелиссой – однако никак не это повлияло на его решение.

Аврил не стала прыгать в воду. Вместо этого она отправилась поиграть с Блейком, который ей нравился. Дэмиэн прошел в патио, по пути ненадолго встретившись взглядом с Мелиссой, и поковырял одну из бриошей.

– Ну и жарища, – произнес Майкл, приоткрыв один прищуренный глаз.

– Ага.

– У тебя все круто?

– Ну да, все круто.

– Круто.

– Привет! Привет! – В саду, проникнув откуда-то сбоку, появилась женщина, вскинула тощую загорелую руку и направилась к патио. Другой рукой она прижимала к себе папку. Представитель турфирмы, который должен являться в полдень, чтобы давать советы общего порядка и проверять, все ли нормально с виллой.

– О, привет. – Хейзел вскочила. – Вы из турфирмы? Я как раз хотела спросить – у вас нет каких-то других матрасов? У меня такая жесткая кровать. – Хейзел с Питом ночевали в спальне на первом этаже. – И кстати, у вас есть сушилка для салата?

– Сушилка для салата? Мм… не думаю, чтобы у нас была сушилка для салата, – ответила сотрудница турфирмы.

Звали ее Дебби. Она была отчасти блондинка, с дряблыми локтями и морщинистой от андалусского солнца шеей. Судя по выговору, родом из Биллерикея или из Бермондси, она принадлежала к той категории британских экспатов, кто полагает, что работать следует по минимуму, что работа никогда, ни при каких обстоятельствах не должна вызывать лишнего стресса.

– Все, что захотите, вы можете приобрести в супермеркадо на главной улице, разве нет? – Конец фразы у нее прозвучал с испанским акцентом. – Но там не продают матрасы. Мы не можем поменять матрасы. Они просто… какие есть.

Аврил решила, что Дебби – ведьма, и ей захотелось домой.

– Вы еще не были на пляже? Видели информационный буклет, его оставили для вас на кухне? Там сказано, где все находится, да? Супермеркадо, где обменять деньги и все такое. – Далее она упомянула о замке, который они могли бы посетить, и предложила им несколько экскурсий из своей папки.

– Мы просили детскую кроватку, – заметила Мелисса. – Но мы ее здесь не нашли. Сегодня ночью нам пришлось уложить ребенка в кровать вместе с нами.

– О-о. – Дебби снова бросила взгляд на свою папку. – Если вы ее заказали, она должна быть там, разве нет? Вы не смотрели в шкафу? Иногда ее кладут в шкаф. – Майкл пошел проверить. Когда он вернулся, не найдя искомого, Дебби пообещала: – Тогда я договорюсь, чтобы вам ее принесли.

И прежде чем кто-нибудь успел попросить о чем-нибудь еще (чернокожие всегда такие требовательные), она удалилась.

– Какая любезная, – заметила Хейзел.

– Терпеть не могу этих турпредставителей, – сказала Мелисса, снова испытывая острое желание очутиться в каком-нибудь другом месте – больше похожем на Ямайку.

– Насчет матрасов очень жаль. По крайней мере, хоть белье чистое, а немного жесткая кровать – это не обязательно плохо. – Хейзел одарила Пита нежным, лукавым взглядом, после чего прошла к их лежаку и снова опустилась на него.

– Прямо жду не дождусь, когда придет время разжечь мангал, – произнес Пит.

В ухе у него поблескивал бриллиант, а его подбородок уютно устроился на плече Хейзел. Мангал представлял собой ржавую, прогоревшую железяку на краю сада, засыпанную листвой. Хейзел улыбнулась Питу и погладила его по ноге:

– Мой огонь ты можешь разжечь когда угодно, золотце.

* * *

После обеда Мелисса и Стефани решили отправиться в супермеркадо за едой. Стефани хотела удостовериться, что будет куплено достаточно полезных продуктов для детей, а не только пиво, вино и мармелад «Харибо», которые заказали остальные. А Мелиссе хотелось прокатиться на машине по свободной дороге. (По прибытии компания взяла напрокат автомобиль – зеленый «фиат».) Женщины тронулись в путь по раскаленному шоссе, мужчины остались дома с детьми, а Хейзел с Питом пошли «прикорнуть на часок» в своей комнате.

– Ух ты. То, что нужно, – сказала Стефани. Ее волосы развевались на ветру, солнце танцевало сальсу на ее веках. – Иногда нужно просто куда-нибудь отлучиться – независимо от того, где ты.

– Именно, – отозвалась Мелисса.

По мере того как перед ними разворачивался пейзаж, их охватывало ощущение простора и легкости. Вдали от своих детей Стефани производила совсем другое впечатление. Обычно ее благопристойность, ее традиционность напрягали Мелиссу, но отдельно от них Стефани была раскованнее, не такая озабоченная и напряженная. Она развернула на коленях карту и стала изучать ее – но без особого рвения.

– У тебя никогда не возникало чувство, будто мужчины и женщины не предназначены для того, чтобы вместе жить и воспитывать детей? – спросила Стефани. – Что им нужно жить в разных деревнях и, может быть, иногда навещать друг друга?

– Мы, случайно, не про Дэмиэна говорим?

– О господи. Иногда мне хочется его убить. Хочется отрезать ему голову и бросить ее в море. Он меня сейчас просто доводит. Не знаю, сколько я еще смогу это выносить. Я серьезно подумываю попросить его уйти.

– Что, все правда настолько плохо?

Мелисса удивилась, что Стефани так разоткровенничалась. Обычно они не посвящали друг друга в такие подробности своих отношений с мужчинами. Она подумала: интересно, а Стефани знает о недавнем изгнании Майкла из рая? Рассказал ли ей об этом Дэмиэн?

– Хуже, чем когда-либо, – ответила Стефани. – У нас вечно разногласия. Он не помогает мне. Ты сама видела, как вышло с Аврил, когда я хотела затащить ее в бассейн. Что бы я ни пыталась сделать, он обязательно встревает и только все осложняет, к тому же прямо при детях. Отказывается выступать со мной единым фронтом. Я же просто стараюсь помочь ей преодолеть этот ее страх. Не понимаю, откуда он у нее. Раньше она такая не была. Раньше она обожала воду, а теперь вода у нее прямо вызывает ужас.

– Может, случилось что-то такое – и она теперь боится воды?

– Нет. По крайней мере, я ни о чем таком не знаю.

– Риа вот боится унитазов. Может быть, с самой водой связано что-то, что пугает детей. То, как она вздувается, переполняет все…

– Хм… Может быть.

Стефани опустила затылок на подголовник, посмотрела в окно на бескрайнее голубое небо, на песчаные холмы цвета слоновой кости, на море, то исчезающее, то возникающее вновь. Ее сознание заполнили все те вещи, которые она захотела сказать Дэмиэну и которые не в состоянии будет вспомнить, когда снова увидит его и снова будет пытаться стерпеть его присутствие. Она совсем забыла, что нужно отслеживать маршрут по карте.

– Погоди-ка, нам разве не пора поворачивать? – спросила Мелисса.

– Ах ты черт! Извини!

В итоге они попали не в тот супермеркадо, в какой хотели, а в другой, в следующем поселке. В зале было полно британцев лососевого цвета – все в шортах, они бродили меж полок со средиземноморскими фруктами, с размякшими от жары яблоками, с итальянской салями. Стефани с Мелиссой удобно распределили обязанности: одна толкала перед собой тележку, а другая укладывала в нее продукты – сосиски, бургеры, хлопья, пиво, водку. На последнюю ночь планировалось барбекю, и часть спиртного собирались приберечь для этого мероприятия. Однако существовала немалая вероятность, что запасы придется пополнить и раньше: Хейзел с Питом пили как лошади.

– Пожалуй, насчет разных деревень я с тобой согласна, – сказала Мелисса, когда они ехали обратно.

Стефани снова говорила о Дэмиэне, на сей раз спокойнее, со смирением. Она с интересом выслушала рассказ Мелиссы о том, что и та прошла через нечто подобное. На Стефани произвело большое впечатление, что разногласия привели к настоящему разрыву, пусть и временному.

– Но ведь теперь все получше – после того, как вы пожили врозь? С виду вы счастливы. Как и всегда.

– Только, пожалуйста, не говори, что мы как шоколад.

– Что?

– Хейзел вечно нас так называет.

– А-а. Нет, я не собиралась этого говорить.

– Думаю, у нас действительно все получше, – произнесла Мелисса. – Но при этом – все как было. Те же проблемы. Жизнь нас поглощает. Мы втягиваемся в нее и забываем друг о друге. Иногда мне кажется, что у нас просто глубинный перекос: его для меня слишком много, а меня ему недостаточно. А может, наоборот, не знаю. Скорее всего, тут, как ты говоришь: отношения и дети просто не могут существовать вместе.

– Потому что мы хотим делать все по-своему, так, как считаем нужным, – ответила Стефани. – Чтобы никакой громадный волосатый мужик не приходил и не портил все. – Обе засмеялись. – Между прочим, Дэмиэн жутко волосатый. И приходится жить со всем этим. Мириться со всем этим. Чего ради?

– Ну ладно. Допустим, действительно есть две такие отдельные деревни, – проговорила Мелисса, сбрасывая скорость перед круговым перекрестком. – Но ведь это немного несправедливо – оставлять детей с женщинами? Почему бы им не остаться в мужской деревне? Почему на нас вешают всю работу?

– Потому что их место – с нами. Они произошли от нас.

– Ты прямо как моя мама. Тебя просто научили этому…

– Нет, это правда.

– …И женщинам, и мужчинам тоже, нам всем всучивают этот затасканный сценарий, и мы не знаем, как от него избавиться. Он кажется почти нерушимым. Мы завязли. Все мы в этом завязли. В каком-то смысле мы так и не продвинулись вперед. Общество превращает вполне приличных мужчин в патриархальных тиранов.

– Вы только послушайте ее, прямо Сьюзен Зонтаг, или Жермен Грир, или еще кто-то в таком роде. Ты вообще уверена, что по сценарию живешь не ты сама, а другие? Знаешь, я всегда как-то сторонилась феминизма, потому что феминистки вечно так заводятся насчет всего – вместо того чтобы просто идти дальше, просто жить, понимаешь? Может, в долгосрочной перспективе это и правда сильно помогло женщинам, но мне кажется, что главная вещь, которую у нас отобрали или, во всяком случае, поставили под сомнение, – это невинность инстинкта. Феминистки говорят про выбор, но при этом свысока смотрят на женщину, которая решила посвятить себя детям, словно ее заставили. Меня не притесняли. Мои дети меня не притесняют. Они меня освобождают. Проблема в мужчине.

Мелисса смотрела на это иначе, но ей понравилась смелость мышления Стефани, ее огромная внутренняя свобода. Ее способность существовать без привязки к внешним, сторонним ожиданиям. Стефани было все равно, что о ней думают. У нее была одна четкая цель, и в ней она находила опору и удовлетворение. У нее был прочный, прямой дом. Не скособоченный, – такой не развалится.

– Я просто говорю, – заметила Мелисса, – что все не обязательно должно быть таким, каким сложилось.

– Ладно, Глория Стайнем. И кстати, мужчинам тоже, между прочим, дали их заранее расписанные роли угнетателей. Не мы одни страдаем.

– Да, но легче смириться с доминирующей позицией, чем с подчиненной.

Остаток пути они ехали молча, под испанское радио. Молчание было теплое, его пронизывали волны дружеского взаимопонимания.

* * *

Вернувшись на виллу, женщины обнаружили, что теперь в саду не валяются на солнце, а отжимаются и приседают на травке – в рамках какого-то тестостеронового соревнования. Пит лидировал, а Дэмиэн и Майкл безнадежно отставали. Дэмиэн обильно потел, волоски на коротеньких ногах липли к костлявым голеням: он никогда не был особенно спортивным. Он присоединился только потому, что считал себя вынужденным соревноваться с Питом, при всей тщетности и смехотворности такой идеи. Увидев, как Стефани и Мелисса входят в сад с покупками, Дэмиэн еще больше напрягся, отжимаясь в девятнадцатый раз, а Майкл, который не так рвался произвести впечатление, при очередном отжимании рухнул и, тяжело дыша, перекатился на спину. Ободренный своим физическим превосходством над приятелем, Дэмиэн собрал все силы и довел счет отжиманий до сорока, после чего женщины скрылись из виду.

Дэмиэн не виделся и не говорил с Мелиссой с той снежной ночи и последовавшего за ней утра – вплоть до встречи в Станстеде на рассвете. Тем далеким утром он увез с собой в Доркинг воспоминания словно бы из параллельного мира – об окутывавшем их белом коконе, об их потаенных часах, проведенных вместе с Милли Джексон и Сусаной Бака, об их доверительном курении в саду близ черного лавра. А еще – этот долго не исчезавший образ: раннее утро, она стоит у подножия лестницы, ошалевшая и милая спросонок. Много недель Дэмиэн засыпал рядом со Стефани, думая о Мелиссе, не в очевидном смысле, а чище и глубже: ему хотелось помочь ей найти утраченного ангела. Каждый день он думал о том, чтобы уйти, начать жить в одиночестве, отыскать собственного пропавшего ангела, и однажды он почти ушел, посреди ночи со среды на четверг: вытащил чемодан из шкафа под лестницей и начал укладываться. Дэмиэн зашел так далеко, что даже начал писать записку, которую собирался положить на прикроватную тумбочку для Стефани, но тут проснулась Аврил, вышла из своей комнаты и спросила, что он делает. Ее вид, ее мятая пижама, ее угрюмое лицо, словно ждущее удара, – все это остановило Дэмиэна. Дети нуждаются в нем, их абсолютно нормальная жизнь, в которую он так прочно вписан, будет разрушена. Он убрал все вещи на место и выбросил незаконченную записку. И все как обычно: на работу и обратно, на работу и обратно, бесконечные, как в тюрьме, уик-энды, перед сном – мысли о Мелиссе, которая в его сознании превратилась почти в призрак, разросшийся, ослепительно-яркий, наделенный особыми способностями – например, парить и кружиться в воздухе.

Поэтому он с трудом переносил эту внезапную каждодневную близость – утром, вечером, днем, особенно же ночью, когда она лежала совсем рядом, по ту сторону коридора, в своей полосатой пижаме (Дэмиэн видел эту пижаму, когда Мелисса выходила из ванной). Сложно было еще и оттого, что рядом находились Майкл и Стефани: ни тот ни другая не должны были уловить даже намека на то, что Дэмиэну не по себе. Ему следовало держаться с приветливой, естественной непринужденностью. Нельзя было показывать, что он как-то выделяет Мелиссу. Разговаривая с ней, он всякий раз тщательно следил за собой, контролируя свой взгляд, чтобы не отводить его слишком быстро, – ему все-таки хотелось сохранить былую снежную близость, – но и не слишком его задерживать, чтобы тот не получился многозначительным – хотя, разумеется, для Дэмиэна он ровно таким и был, и поэтому зрительный контакт давался труднее всего. Дэмиэн очень старался участвовать в общем перешучивании, обмене остротами и подколами (Пит с Майклом мгновенно нащупали верный тон) и правильно реагировать на существование двух невидимых берегов – мужского и женского, – которые сложились почти сразу же.

В сиесту мужчины смотрели по телевизору футбол; женщины уже разложили по местам продукты, стоял тихий и неподвижный день. Они трое, Дэмиэн, Пит и Майкл, пили пиво и пялились в экран, словно шел важнейший матч в мире. Как же Дэмиэну хотелось стать разрушителем шаблонов, иным человеком. Правда, Хейзел тоже смотрела футбол, а один раз Мелисса поднялась со своего лежака, подошла и встала позади их дивана, опершись ладонями на подушки, на его подушку, почти касаясь его затылка.

– А-а, – произнесла она, какое-то время понаблюдав, как маленькие человечки в высоких гетрах носятся по траве. – Теперь я понимаю, почему мужчинам так нравится футбол. Явная аналогия с сексом. Все дело в том, чтобы забить, и в препятствиях, которые нужно преодолеть. Это игра про пенисы.

Майкла это шокировало.

– Ну уж нет! – вскричал он.

Дэмиэн засмеялся – точнее, захихикал.

– А вот и да, – сказала Мелисса. – Вы пытаетесь загнать мяч в сетку. Сетка – это влагалище. Мяч – это, ну, шары. Самая прозрачная на свете метафора секса. Даже не верится, что я раньше этого не осознавала. Неудивительно, что мужчины так этим увлечены.

– И женщины, – добавил Пит.

– Точно-точно, – подтвердила Хейзел.

– Я не говорю, что это нравится одним только мужчинам, я просто говорю, что они склонны к этому.

И все продолжили смотреть матч, немного с другим настроем, кроме разве что Майкла, в простоте душевной воспринимавшего футбол по-прежнему двумерно и примитивно.

– Вообще, если подумать, Мелисса дело говорит, – заметила Хейзел. – На самом деле в большинстве игр главное – забить, перекинуть над сеткой, забросить в сетку, загнать в дырку. Гольф, крикет.

– Гадость какая.

– Но-но, ты первая начала!

– Да, но тебе вечно надо развить тему, – сказала Мелисса.

В ответ Хейзел кинула ей в голову сандалией.

– Главное тут техника, чуваки, – проговорил Майкл. – Тут есть своя стратегия. В равной мере и физическая, и умственная.

– А то, – согласился Пит, наклоняясь вперед, над своими мощными гладиаторскими коленями. – Тактика, траектория, кому отдают пас… погодите-ка…

На трибунах взревели, но рев быстро угас. Гол так и не забили. Знатоки принялись костерить виновника.

– Эй, он почти проник! – кричал Пит.

– Вот-вот, слыхали? – сказала Мелисса. – Об этом я и говорю.

За обеденным столом, по другую сторону левой колонны, сидели Стефани и Саммер. Саммер делала уроки, а Стефани наблюдала, сложив руки на коленях, ожидая, когда понадобится ее помощь, но при этом молчаливо поощряя решимость не обращаться за нею, пока это не будет по-настоящему необходимо. Дэмиэну хотелось, чтобы Стефани там не было. Ее присутствие усиливало его неловкость, и ему становилось труднее присоединяться к другим мужчинам. После их утренней размолвки у бассейна Стефани с ним почти не разговаривала.

Дэмиэну больше нравилось, когда они с Мелиссой пересекались мимоходом – скажем, когда он в одиночку ускользал немного почитать: он делал так довольно часто, не в состоянии постоянно находиться в компании. Тем вечером перед ужином он, сидя на верхней ступеньке лестницы, читал Толстого – знаменитый длинный разговор между Пьером и вернувшимся с войны князем Андреем, – когда Мелисса, поплавав, вприпрыжку взбежала по той же лестнице, подпевая песне Джа Рула «Always On Time».

– О, привет, Дэмиэн, – весело бросила она. – Вижу, опять читаешь.

– Ну да, – ответил он не без робости. От нее пахло бассейном, она была в чалме и тонкой белой хлопковой тунике, влажной в тех местах, где ткань соприкасалась с купальником. Последовала пауза, приятная пауза, за которой сквозило ее желание остаться и поболтать.

– Что за книга?

Он показал ей обложку.

– «Война и мир». Боже, мне ее пришлось читать в университете. До конца так и не осилила. Такая длинная. Почему она такая длинная? По-моему, я сдалась где-то в районе семисотой страницы. Я просто не могла ничем оправдать то количество времени, которое я трачу всего на одну книгу, понимаешь?

– Хм… она длинная, это верно. Но я ее с удовольствием читаю. Мне нравится Пьер.

– Это который толстый?

– Он разве толстый? Я как-то не уверен…

– Мне кажется, да. Это единственное, что я помню из книги: очень выпуклое ощущение от людей. Ты прямо видишь, как они выглядят.

– И что они чувствуют, – добавил Дэмиэн. – Поэтому она мне и нравится. Она забирается людям прямо в сердце, так что ты знаешь, что они думают, как реагируют на разные события, почему делают то, что делают. Как в той сцене, где Наташа чуть не убегает с Анатолем, а потом заболевает из-за страшного унижения. Правда, мне кажется, иногда Толстой все-таки перебарщивает с этими своими проповедями – точнее, на самом деле это эссе, насчет войны, нравственности, философии и всего такого. Думаю, в те времена просто не было настоящих редакторов. Они бы все это мигом убрали. Но все-таки мне нравится, что Толстой раздвигает рамки, играет с формой. Кто сказал, что роман не может быть еще и эссе, или проповедью, или философским трактатом, или вообще чем угодно?

Мелисса, стоя над ним, терпеливо слушала.

– Ну да, согласна, – отозвалась она, но Дэмиэн чувствовал, что ей становится неинтересно: он рассуждал слишком долго. – Кстати, – Мелисса с упреком слегка толкнула его в плечо, – твой-то роман как продвигается? Ты мне его так и не прислал.

– Мм… я недавно на него взглянул…

Он действительно взглянул, и его опасения подтвердились: текст оказался чудовищен, в мире не найти более бессвязной, исполненной жалости к себе, ходульной даже в своей хаотичности, тяжеловесной и мучительной попытки двадцати с чем-то-летнего мужчины избыть свою тоску, чем эта куча окололитературного дерьма, отчего Дэмиэн впал в депрессию на пять недель и вышел из нее примерно шесть дней назад, если, конечно, из депрессии действительно можно выйти.

– И?.. – произнесла Мелисса.

– И… ну, его бы надо… доработать.

– Ладно. Ладно, это хорошо. Позитивно. Ты помнишь, о чем мы говорили, Дэмиэн? Позитивность – ключ ко всему. Наш ментальный ландшафт – вот что нам мешает.

– Да, да.

– А я вот читаю Тхить Нят Ханя, – сообщила она.

– Кого-кого?

– Он буддийский монах. Мне о нем сестра рассказала. Он много пишет о важности медитации и пребывании в моменте. Тебе надо бы попробовать его почитать, он мне очень помогает справляться со стрессом и вообще приводить в порядок сознание. Я начала каждый день медитировать – ну, пытаться. Пытаться осознавать каждый момент. И я действительно чувствую себя спокойнее. Это и правда работает.

– На самом деле, – произнес Дэмиэн, возвращаясь к вопросу о своем плохом романе (теперь, когда он открыл это мусорное ведро, попершая оттуда вонь, казалось, требовала большего внимания собеседницы), – я теперь подумываю написать что-нибудь совсем новое. – Он все же попытался как-то привязать это к Тхить Нят Ханю, чтобы Мелисса не подумала, будто он отмахивается от ее слов или зациклен на себе: – Ну, о жизни в настоящем, о том, чтобы отпускать старое. Я как раз думал, может, просто похоронить этот роман и написать что-то другое, в другой форме. Скажем, как сценарий или что-то такое.

– Звучит неплохо, – отозвалась Мелисса, как всегда бодрая, вселяющая уверенность. – Прислушивайся к своим ощущениям. Верь в себя.

Тут появился Майкл: он проходил мимо вместе с Блейком, уснувшим у него на руках.

– Ой, он что, спит? – вскинулась Мелисса. – Спит? Как же тогда насчет вечера? Сколько он уже спит?

– Недолго, – ответил Майкл, имея в виду, что младенец заснул как раз перед ее заплывом. Майкл в этот момент сидел с Питом под зонтиком, и они пили пиво и болтали про бокс. Было так уютно, Блейк у него на коленях все обмякал, и так жестоко было бы в этот момент его будить – когда солнце на закате стало таким персиковым, и воздух был теплым и шелковистым, а пиво проникало внутрь влажной прохладой.

– Ну, тебе все-таки придется его разбудить, правда? – произнесла Мелисса с совсем другой интонацией и ушла в душ.

* * *

На другой день все вместе пешком отправились на пляж: исход во вьетнамках, с полотенцами, плавательными приспособлениями, солнцезащитным кремом, а также ведерками и лопатками, купленными по пути в торговом центре. Прохладное голубое море властвовало над заливом. Песчано-галечный берег придавливали тела поджаривающихся бриттов. Жара была мощная, могучая. Женщины лежали, раскинувшись, приобретая все более насыщенные тона, солоноватый пот сочился в складки их бедер. Мужчины с гигантскими животами нежились на спине, уставив пальцы ног вверх, прижатые к земле соединением пива, солнца и безветрия – сегодня не было даже слабого бриза, лишь там, на море, среди течения, где искали убежища пловцы. Коричневые головы подпрыгивали среди буйков. У волн был свой характер, тайный пульс, биение которого гнало их мягко сокрушить о берег свои белые оборки. Стефани направилась прямо к ним – после того как расстелила покрывало, намазала детей кремом и нашла им занятие: строить песчаные замки. «Пойду поплаваю», – сообщила она и ринулась к воде в своем цветастом купальнике танкини, мимо тел, лежаков и зонтиков. Мелисса присоединилась к ней, и вскоре женщины превратились в очередные две коричневые головы у буйков, настолько далеко, что Блейк даже заплакал. А Майкл вспомнил тот вечер в Монтего-Бей, как Мелисса исчезла за краем океана и потом вернулась, хохоча, – и сейчас она поступила так же, на сей раз вместе со Стефани; женщины плюхнулись на свои полотенца, и у обеих лица сияли особым морским восторгом. Ловко прокладывая извилистый маршрут между телами, по пляжу двигался продавец пончиков со своей корзиной, выкликая: «Ah rosquillas!» Пончики были теплые, без джема, с дыркой посередине, и расходились хорошо. Дети, сладкоежка Пит, а потом и остальные принялись поглощать мягкие кольца в этом атриуме жары; день полыхал, и лучи света ярко блестели на поверхности моря.

Как обычно, Хейзел и Пит почти все время лежали рядом, переплетя конечности, – умащенные солнцезащитным кремом тела, почти соприкасающиеся уши, постоянно увлажненные губы благодаря юным недосягаемым дездемонам. Пит лежал с выражением полного и безмятежного блаженства и испускал довольные вздохи: «А-а-а-а, вот о чем я толкую», – и Майкл невольно ему завидовал. Казалось, Мелисса подвесила свою любовь где-то в небесах между Станстедом и Андалусией. Там, в пуховости недосягаемого облака, они, быть может, еще обнимали друг друга – два мифа о самих себе, персонажи из сновидений, оставшиеся в песне Ледженда, – но здесь, на земле, их связь все больше ослабевала. Мелисса становилась холоднее, словно день клонился к вечеру, она ускользала, убредала прочь. Она отозвала свою страсть, переменилась, не приходила к нему, как Хейзел к Питу, не опускала щеку на менее мускулистую подушку его плеча. Здесь, в Торремолиносе, не было изначальной Дездемоны, лишь ее принужденные, тщедушные подобия: быстрый поцелуй в щеку по утрам в патио, нежность под всепрощающими крыльями рассвета. Майкл хотел, чтобы Мелисса гладила его по голове, как Хейзел – Пита, чтобы она с такой же нежностью мазала ему спину кремом, чтобы она вела себя так же, как после его возвращения на Парадайз-роу: цеплялась за него по ночам, прижимала его лицо к своей грудной клетке, словно желая раздавить. После воссоединения он изо всех сил старался загладить вину, быть хорошим, верным, внимательным, не собирающим телефоны спутником жизни, отцом, потенциальным мужем, – и какое-то время все шло отлично. Однако реальность постепенно снова вкралась в их жизнь: дети, те часы, которые он проводил в семье и вне семьи, удушающий домашний быт, – и Майклу его усилия казались все более изматывающими и бесплодными. Сейчас он лежал рядом с Мелиссой на полотенце, ощущая туман прохладных морских капелек на ее коже, и ему так хотелось снова дотянуться до нее, вернуться в их особенное место.

– Слушай, – окликнул он, притрагиваясь к ее влажной пояснице, желая, чтобы она вспомнила, подумала об этом. – Как вода, русалочка?

Мелисса посмотрела на него сверху вниз, удерживая часть улыбки при себе.

– Великолепно, – ответила она, после чего отвернулась и стала смотреть на пляж.

Она смотрела на женщину в черном купальнике, лежавшую на покрывале ближе к кромке воды. На вид ей было сорок с чем-то. Рядом с ней сидел мужчина примерно того же возраста и две девочки-подростка. Все четверо были похожи: прямые каштановые волосы, розовые губы, общность жестов, какая бывает только в семье. Спустя какое-то время мужчина и девочки поднялись и пошли плавать. Женщина лежала и смотрела им вслед: твердая поступь ее мужчины, его огрубевший, заросший волосами пупок, – и две узкобедрые девочки, тоненькие, с выпирающими зубами. Мелисса наблюдала, как женщина смотрит на свою семью вдалеке, и чувствовала печаль и уныние в ее теле, грузно распростертом на песке, чувствовала всю замкнутость ее жизни. У нее не осталось другого способа взглянуть на себя со стороны, в иных проявлениях, кроме этого источника любви и несвободы, от которого никуда не деться. В ней Мелисса мельком увидела срез собственного будущего: изнурение, опустошение, несвобода, – и это будущее вызвало у нее отвращение. Мелиссе хотелось снова очутиться в начале пути, а не в уже выбранном варианте жизни. Здесь, посреди этой шестерки людей казалось, что Майкл, они с Майклом, – словно старый, безопасный дом, и как бы высоко они ни взлетали, на каком бы небе ни оказывались, они всегда будут возвращаться назад, все в то же надежное пыльное место, где уже нечего познавать, где будущее облечено в прошлое.

– Правда же, замечательно? – сказала Хейзел с соседнего полотенца, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. – Мне так нравится, что можно вот так просто взять да и приехать сюда. Обязательно надо повторить. Может, у нас к следующему разу тоже появится свой спиногрыз, как думаешь, красавчик?

Пит пробормотал что-то в ответ, приоткрыл и снова закрыл один глаз, что Хейзел сочла однозначно утвердительным ответом. Накануне вечером она прошептала Мелиссе в ванной: «Правда он идеальный? Я думаю, может, он и есть тот самый, единственный. Я правда так думаю».

Ну а дети работали архитекторами: строили замки, прокладывали рвы, и море обрушивалось в них, когда берег посещали волны. Под натиском прилива замки рушились, стирались с лица земли. Тогда дети строили новые, подальше от кромки моря, сгрудившись вместе со своими инструментами, похлопывая по крышам, делая зернистые подъемные мосты, и их кожа смуглела под солнцем. На горы пали тихие голубые сумерки, появились вечерние птицы. Лишь тогда все двинулись обратно: дети наконец уступили, позволили увести себя от берега к квадратному белому дому с прохладным полом, к позднему обеду за длинным обеденным столом, к темной испанской ночи, такой близкой и чужой за окнами их спален.

Следующим вечером детей уложили пораньше: Стефани желала поддерживать хотя бы подобие порядка среди ночного разгула, пьянства и музыки, которому дети, разгоряченные сладкими пончиками и мармеладками от Пита, часто становились свидетелями. Они слышали разговоры о новом подъеме фашизма на Западе и спор о том, кто поет круче – Фокси Браун или Лил Ким. Они слышали, как Хейзел объявила: ей нравится, когда во время секса ей сосут большой палец ноги, – после чего всех призвали говорить потише, ведь между гостиной и лестницей не было никаких перегородок. Теперь шел уже двенадцатый час, на журнальном столике стояла основательно початая бутылка водки, Дэмиэн курил на улице, а остальные раскинулись на диване и в креслах: Майкл говорил по телефону, Мелисса и Хейзел играли в «двадцать одно». В перерыве между вином и картами Стефани поглядывала дурацкий испанский фильм. И тут вдруг по лестнице скатилось нечто бурное, хаотическое, клубок пижам и ночных рубашек, Саммер, потом Риа, держащая Аврил за руку. На лице у Аврил было написано отчаяние.

– Мам, тут с Аврил что-то не то, – сказала Саммер. – Она говорит, что хочет домой.

Стефани встала и оглядела дочь с ног до головы. Аврил тут же уцепилась за нее, стиснула складки ее платья.

– Что случилось, детка? – спросила Стефани.

– Пожалуйста, отпусти меня домой! Пожалуйста, мамочка!

Голос ее звучал пронзительно и тревожно – словно за ней кто-то гнался. Стефани обняла ее, погладила по спине.

– Но мы сейчас не можем поехать домой, родная, уже слишком поздно, уже ночь. Мы собираемся обратно в субботу. Почему ты хочешь домой?

– Просто хочу, и все.

Она расплакалась, и как раз в этот момент в дом вошел Дэмиэн и спросил, что стряслось.

– Боже, ты вся дрожишь, – заметила Стефани. – Ну иди сюда, все хорошо, все хорошо.

Она продолжала гладить Аврил по спине, по рукам, от плеча до кисти, сидя перед ней на корточках, но все это, похоже, не помогало. Взгляд Аврил оставался каким-то диким, застывшим. Ее дыхание участилось.

– Да что с ней такое? – спросила Стефани у Дэмиэна, повышая голос.

Он подошел, взял Аврил за руки. Дочь смотрела сквозь него, заполошно дыша. Выражение ее лица напомнило Дэмиэну ту ночь, когда она застала его за попыткой уйти. Он отнес ее к креслу, усадил и только потом заговорил:

– Аврил, послушай меня. Самолет, который отвезет нас домой, будет готов в субботу. Тогда мы сможем полететь домой. А пока самолет еще не готов, понимаешь? Так что мы тут еще побудем и немного повеселимся, хорошо?

– Но, мама, мама, я не могу… не могу дышать!

Это привело Стефани в состояние бешеной суетливости. Она схватила свою дочь, притянула к себе.

– Кто-нибудь, воды! – вскрикнула она. – Господи, что же творится? Что с ней такое? Что такое с моей девочкой?

– Думаю, это паническая атака, – сказала Хейзел. – У меня такое иногда бывало, когда я была помладше.

Для Стефани, в чьей семье никто не демонстрировал психических отклонений, панические атаки не входили в набор родительских знаний. Она знала, какие таблетки лучше всего помогают при сенной лихорадке, и как свести грибок гелем «Базука», и как лечить ветрянку, – но не знала, как успокоить нервную дрожь или восстановить способность дышать, и ее ужасала собственная никчемность в этой ситуации.

– Это все из-за тебя, – напустилась она на Дэмиэна. – Раньше она такая не была. Это ты виноват, мы оба, мы…

– Стеф…

– Нет, так и есть, я знаю. Они чувствуют, когда есть напряженность, это их пугает… правда? Деточка, все хорошо, все хорошо, у тебя все отлично, все будет отлично, ш-ш-ш-ш, иди сюда…

Ясно было, что Стефани не стоит утешать Аврил, но сейчас она бы ни за что не выпустила дочь из своих рук. Дэмиэн принес стакан воды. Чувствуя себя бесполезным, он стоял и смотрел, как Стефани гладит дочь по голове, укачивает ее, пытаясь одновременно успокоить и себя. Хейзел собрала на диване несколько подушек.

– Пусть она просто тихонько тут посидит, – предложила она. – И все у нее будет в порядке. Ей просто надо почувствовать себя в безопасности. Если мы все будем спокойны, она тоже успокоится. Покажи ей йоговское дыхание, Лисс.

И Аврил обнаружила, что так легче – если стараться сидеть неподвижно, концентрироваться на вдохах и выдохах, выдыхать из центра живота. В конце концов она унялась. Казалось, разрушительная волна внутри ее передумала и медленно отступила. Может, волна ее и не унесет совсем уж далеко. Может, ее песчаный замок и устоит. Аврил опустила голову на подлокотник дивана, она чувствовала, как мать разглаживает ее волосы, навевая ей сон, она слышала, как мать выдыхает тоненьким, слабым голоском: «Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш».

Когда Аврил совсем успокоилась, глаза у нее стали слипаться, и Дэмиэн отнес ее обратно наверх. Мелисса сочувственно смотрела ему вслед, на его печально ссутулившиеся плечи, как бы признающие поражение, – однако в нем ощущалась и та теплая родительская сила, которая все выдерживает, несмотря ни на что.

* * *

Она по-прежнему думала об этом, лежа без сна рядом с Майклом в оставшиеся ночные часы. До этого она то засыпала, то просыпалась. Ей привиделся странный коротенький сон, можно сказать – просто одна картинка: Дэмиэн склоняется над ней в темноте, она видит его крепкое туловище, и вот его крупные руки куда-то несут ее, и повсюду вокруг – вода. Такое ощущение, что вода очень холодная, но им внутри ее тепло, и теплота исходит от его тела. Это была такая насыщенная, реалистичная картинка, что Мелисса растерялась, повернувшись и увидев перед собой спину Майкла, которая поднималась и опадала в такт дыханию. Снизу донесся какой-то шум, словно двинули стул. Она подумала: может, это Дэмиэн.

Спустившись вниз, она обнаружила Стефани: та сидела в ночной рубашке за кухонным столом и пила черный кофе. Мелисса ощутила разочарование. Она представляла, как они снова будут разговаривать в этой тихой ночной тьме, только они вдвоем. Ей хотелось рассказать ему одну вещь, которую не смог бы понять никто другой.

– Кофе? В такое время?

– Помогает заснуть. У меня все шиворот-навыворот. В буквальном смысле.

– О чем ты?

Стефани помотала головой, уткнула подбородок в ладони. Она все еще переживала насчет Аврил.

– Я вела себя дико, – проговорила она. – Дико и нелепо. Хуже не придумаешь, правда?

– Не говори глупостей, тебя это застало врасплох.

– Да, но я должна была знать, что делать. А я не знала.

– Стефани. – Мелисса бросила пакетик чая с ромашкой в свою чашку, подошла к ней, села рядом. – Нельзя ждать от себя, что всегда будешь идеальной матерью, в любой ситуации, что бы ни случилось. Это неосуществимо. Взять хоть меня. Помню, однажды у Риа поднялась температура, а я даже не знала, что надо делать. Я одевала ее все теплее и теплее – думала, ей холодно.

– Правда? – Стефани рассмеялась чуть снисходительно. Между женщинами повеяло холодком. Потом Стефани принялась объяснять – отстраненным, чуть обиженным тоном: – Знаешь, я всегда хотела только одного – детей. Заботиться о них, правильно их воспитывать, ввести их в этот ужасный мир и добиваться, чтобы они сияли в нем, делали его ярче. Помню это чувство хрупкости, когда они были совсем маленькие. Все такое новое. Тебе так страшно. Думаешь только о том, как поддержать в них жизнь, следишь, чтобы они были здоровые, нормально росли. Правда, потом становится по-другому. Становится сложнее: в каждом начинает развиваться своя независимая личность, и ты уже меньше можешь сделать, чтобы их спасти. И это меня еще сильнее пугает. Я уже не всегда могу быть такой, как им нужно. Не могу им помочь… Я знаю, ты думаешь – я динозавр, правда?

Мелисса пожала плечами:

– Ты просто такая, вот и все.

– Да, но это так страшно.

– Хм… И потом, есть ведь и другой вопрос: что происходит дальше, когда они уже совсем вырастут и займут свое место в мире, когда они перестанут в тебе нуждаться.

Что-то в этой преданности материнству тревожило Мелиссу, хотя она и восхищалась целеустремленностью Стефани, ее непоколебимостью. Казалось, это рвение указывает на внутренний разлад, на какую-то возможность, которую Стефани в себе подавляет. Отчасти Мелиссе хотелось уничтожить все это в Стефани. Разнести ее дом на куски, взломать его и выволочь хозяйку наружу, чтобы все, что так глубоко в ней укоренилось, взлетело в воздух и приземлилось по-новому, образовав новые жизненные пути, новые возможности роста.

– И что же с тобой будет, – спросила Мелисса, – когда воспитание окончится? Сможешь ли ты вспомнить себя, вернуться к себе? Насколько тебе удается себя сохранить?

Теперь Стефани изучала Мелиссу: так бабушка могла бы смотреть на ребенка, желая ему помудреть, дальше продвинуться по оси времени, научиться отпускать то, за что держишься слишком крепко. Но при этом она задумалась и о своем собственном «я», которое когда-то давным-давно отпустила, – и попыталась нащупать его, в то же время зная, что это невозможно и не нужно.

– Кто знает? – ответила наконец Стефани. – Я просто найду себе другую ипостась. – Она снова рассмеялась: – Ты и правда думаешь, что я динозавр.

– Честно говоря, в каком-то смысле я тебе даже завидую.

– Почему?

– Потому что ты терпеливо относишься к своей жизни. Не пытаешься быть сразу всем одновременно.

– Но мне приходится быть еще и женой.

Мелисса взяла чашку, помедлила, прежде чем отпить. Она хотела сказать это Дэмиэну, но сейчас слова как будто сами собой вылетели у нее изо рта – и она тут же пожалела, что их произнесла:

– Майкл хочет, чтобы мы поженились.

– Да? – Стефани улыбнулась. – Сделал тебе предложение?

– Мы просто об этом говорили. Он считает – пора. Прошлой ночью он мне сказал: мы достигли той точки, после которой надо или пожениться, или разойтись.

– Хм. Понимаю.

– И?..

– Ты спрашиваешь мое мнение?

– Я сама не уверена, как быть.

И Стефани, в свою очередь, тоже захотелось убить эту штуку в Мелиссе, эту штуку, которая цеплялась за смутное, за неощутимое, за чистую возможность. Будь устойчивой, цельной женщиной, разделенной надвое. Будь твердой, скованной, привязанной к чему-то крепкому.

– Что ж, соглашайся, – сказала Стефани. – Возьми на себя обязанности. Прими свое положение как есть, со всеми недостатками. И тогда ты сможешь просто быть счастливой, вместо того чтобы все время сражаться и сомневаться. Давай, избавь его от мучений.

* * *

Следующие два дня шел дождь. Он лил почти постоянно, изредка перемежаясь периодами слабенького солнца, недостаточно яркого для радуги. Скользящая, мягкая морось шуршала в воздухе, от земли поднимался шелест. На пляже было пусто и сыро, буйки плескались в одиночестве. Бассейн казался мокрее, холоднее, хотя его поверхность порой разбивали самые храбрые из детей – Риа и Джерри, которые вообще не понимали, как это дождь может стать помехой, если ты погружен под воду. На третий день радуга все-таки появилась, во всем блеске, на крыльях новой вспышки солнца, – и даже не одна, а целых две: двойная арка многоцветной дороги на голубом фоне. Из мрака вышло солнце в абрикосовом сиянии, словно огромная потерянная сережка. Дети выбежали на улицу, к свету. Жара постепенно высосала воду с травы, пожелтевший хлопчатый зонтик высох, из кустов вытащили мангал для прощальной пятничной фиесты.

Для отвальной накупили мяса, шампуров, кукурузных початков. Картошку и зелень для салатов. Булочки для бургеров и булочки для хот-догов. И выпивку – конечно же, снова выпивку. Запасы спиртного иссякли за дождливые вечера, за игрой в «двадцать одно» и за еще одной игрой, именуемой «куча дерьма». Накануне Майкл и Пит не ложились до утра и проснулись только в обед, явившись к нему с отекшими, болезненными лицами. Еще пива, еще рома, еще виски, еще тоника.

– Сколько нам вообще надо выпивки? – воскликнула Стефани.

– Не беспокойся, она вся дырочку найдет, – отозвалась Хейзел, разбирая покупки, отыскивая им место в холодильнике и ненадолго в морозилке, чтобы кое-что из напитков охладилось быстрее. Пить начали рано, пока куриные ножки подрумянивались на решетке, а угли пыхтели во всю мочь, пока полоски свиной грудинки истекали соленым соком, пока рыба уплотнялась и прогревалась в своей фольге. Ближе к вечеру солнце ушло по траве в темно-зеленом плаще, и она снова стала хрустящей. Майкл и Пит лечили пивом свое похмелье: Пит командовал у мангала, Майкл ему ассистировал. Вид у них был мальчишеский, заговорщицкий, и они постоянно перешучивались. Дэмиэну казалось, что его бросили, забыли. Может, его чувство юмора не годится для таких ситуаций? Может, он не так дружен с Майклом, как полагал? Все это способствовало тому, что облик Мелиссы, сходящей вниз по ступенькам, когда он уже снова собрался ускользнуть ради очередной порции Толстого, показался ему легким и прелестным. На ней было желтое платье в горошек с белым воротничком. Волосы распущены, никаких сережек.

– Очень мило выглядишь, – заметил Дэмиэн.

– Спасибо.

– Платье тебе идет.

– Спасибо!

Мысли сами текли на язык, и он не мог их удержать. Может, из-за пунша, который Дэмиэн понемногу прихлебывал с трех часов дня, – из тех пуншей, что на вкус напоминают малиновый сироп с примесью бензина. Теперь, окутанный насыщенной ягодной дымкой, Дэмиэн уже не считал свои чувства к Мелиссе мимолетным увлечением. Нет, все было куда серьезнее. Каждый раз, оказываясь на пляже, он старался не сравнивать ее со Стефани – ее пружинистое тело, ее красивые ступни, йоговскую подтянутость, то, как она ела пончик, так, словно на самом деле вовсе не ест пончик, а вот когда Стефани ела пончик, она выглядела ровно так, словно просто ест пончик. За неделю, что Дэмиэн спал поблизости от Мелиссы, она приобрела в его сознании новое измерение. Вода в душе шумела Мелиссой. Лестница хранила ее шаги, ее очертания прорисовывались среди теней, ее голос пронизывал воздух, словно песня ветерка.

– Мне в нем немного странно, – призналась она. – Я вообще-то почти не ношу платья. Вот решила попробовать нарядиться ради нашей последней ночи. – Она коснулась пустой мочки уха, и море серебряных браслетов колыхнулось вокруг ее поднятого запястья. – Блейк, слава богу, спит, так что я могу спокойно тусоваться. План такой: как можно раньше отправить их всех спать, а самим дебоширить. Ты готов?

– Мне только рубашку сменить.

– Ладно. Но если ты намерен читать, то имей в виду: я не думаю, что Хейзел сегодня с этим смирится. Толстого и его приятелей не приглашали.

Она потрепала его по волосам и унеслась, оставив легкую дымку аромата, к грохоту «Нирваны», звучавшей из айпода Майкла. У колонны уже началась небольшая дискотека. Саммер учила Хейзел и Аврил (которая теперь выглядела более довольной – она все-таки свыклась с Андалусией) движениям хип-хопа; каждая по очереди воспроизводила движения, остальные копировали. На траве здесь и там валялись куриные кости. Мангал еще не потух, угли светились.

– Хочу всю ночь не спать! – заявила Риа. – Можно?

– Нельзя, – твердо ответила Стефани.

Лишь ближе к одиннадцати дети наконец ушли с верхней лестничной площадки: им надоела доносящаяся снизу беспредметная пьяная болтовня взрослых, их разглагольствования о методах воспитания, пересуды о никому не интересных знаменитостях и ценах на жилье и восторженные отзывы и воспоминания о фильмах, которых они не видели. Усталые дети рухнули в кровати, и им приснился полет обратно в Англию, где их собственные постели, пустые, безмолвные, ждали, когда самолет вынырнет из облаков и устремится вниз, к дому.

– Знаешь, чего мне хочется? – Хейзел обратилась к Мелиссе. – Мне хочется сходить поплавать.

– Тебе? Ты же не умеешь плавать.

– Могу просто окунуться. Давай, пойдем со мной.

– Нет. – Мелисса отмахнулась. – Мне не хочется плавать. Мне хочется уютненько посидеть вот в этом теплом, сухом кресле.

– Не позволяй ей плавать. Она пьяная. Может утонуть. – Стефани тоже выпила больше своей нормы. Ей хотелось танцевать. Запел Майкл Джексон, и она в самом деле пустилась приплясывать за диваном, не выпуская из рук бокал с вином. На комоде горели две большие черно-белые лампы, окрашивая гостиную в медные тона. Дверь в сад была распахнута. Под прыгучие ритмы песни «P.Y.T.» разговор свернул на Майкла Джексона, на его предстоящие гастроли с пятьюдесятью концертами.

– Не сможет он выдержать все эти представления, – заявила Хейзел. – Ни за что. Я слышала, он и петь-то больше не может. Как он вынесет пятьдесят концертов?

– А может, и вынесет, – возразил Пит. – Видно, ему очень нужны деньги.

– Это рекламный ход, чтобы опять привлечь к нему внимание, – вставил Майкл. – Неважно, может он петь или нет. Люди просто хотят увидеть его, потому что это он.

– Ну, я слышала, что он по-любому того, – заметила Хейзел, подливая себе вина. – Одна моя подруга работает с его менеджерами. Она рассказывала, что однажды пришла к нему домой, он открывает дверь, а по лицу у него размазана помада.

– Что, в дом в Неверленде? – спросил Дэмиэн.

– Ну да.

– Твоя подруга была в Неверленде?!

– Судя по всему, да.

– Ух ты. И как там?

– Не знаю. Если хочешь, я у нее спрошу, – сказала Хейзел не без сарказма. Ей не очень нравился Дэмиэн. Он слишком серьезно ко всему относился и вообще был немного странноватый.

Между тем Майкл Джексон продолжал взвизгивать в динамиках. Звучала композиция «Wanna Be Startin’ Somethin’», первая в альбоме Thriller. Головы кивали в такт, плечи двигались.

– Кто-нибудь пойдет? Почем билеты?

– По сотне. Может, по двести. Меня Пит приглашает.

– А меня приятель обещал провести!

– Везет!

Стефани сидела на подлокотнике дивана, далеко от Дэмиэна, опрокидывая бокал за бокалом. После того, что случилось с Аврил, они старались держаться корректно, избегать дальнейших неловких стычек, чтобы снова ее не расстраивать. Словно были едва знакомы друг с другом.

– Бедняга, – сказала она. – Я ему сочувствую. Как вы думаете, он правда приставал к детям?

– Нет дыма без огня, – произнесла Хейзел, а Джексон меж тем все вздыхал, ворковал, ахал, а потом скрежетал, ухал, хихикал; было даже слышно, как он подпрыгивает. «Оу!» – восклицал он.

Мелисса сказала:

– Просто слушайте его, чуваки. Другого такого нет. Никто не умеет так визжать. – Она встала, чтобы потанцевать. – Обожаю эту песню. – Она уже хлопала в ладоши, делая скользящие шажки. – Что он тут, собственно, говорит? Он правда говорит «ты – овощ»? Мне это всегда было интересно…

Дэмиэн исподтишка наблюдал за ней, смотрел на озаренную медным сиянием впадинку шеи, на ее кружащуюся талию в горошек. Он надел рубашку с коротким рукавом, хорошую, с красивым принтом, надеясь подчеркнуть наработанную за неделю мускулатуру. Он тоже поднялся и стал в такт музыке сгибать ноги, шевелить бедрами. Музыка была словно наркотик, и Джексон танцевал вместе с ними в своем сверкающем белом костюме. «Оу!» Он был с ними, в этой комнате: свечение его ног, его лунная походка, его сияющая белая рука. Это была особенная визуальная музыка, кипение энергии и электричества, голос, который все они знали, из времени, которое все они помнили.

– Но вот что интересно насчет Джексона, – заметил Майкл. – Похоже, собственные зубы его всегда устраивали. Кажется, это единственное, что он не хотел в себе изменить.

– Откуда ты знаешь? Может, у него были новые зубы. – Хейзел перекрикивала шум. – Наверняка новые. Он же американец. Все американцы меняют себе зубы. Особенно знаменитые.

– Почему вы о нем говорите в прошедшем времени? – спросил Дэмиэн.

Ему ответила Мелисса, пожираемая опьянением – отраднейшим из наркотических состояний:

– В каком-то смысле это ему подходит. Он сам – прошедшее время. Самого себя. Он другой, не такой, каким родился.

– Как и все мы, верно? – заметила Стефани, относившаяся к духовным вопросам приземленно. – Мы все давно не те, что были. По крайней мере, я на это надеюсь.

Она верила в духовную зрелость, в понятие взрослости – в противовес «внутреннему ребенку».

– А может, мы всю жизнь одинаковые? – не согласилась с ней Мелисса. – Я всегда думаю о себе как о пятнадцатилетней. Когда мне было пятнадцать, я решила, что не хочу становиться старше, поэтому и не стала. Мне кажется, внутри мы неизменны. Именно отклонение от неизменного состояния как раз и вызывает боль и неприятности…

– Все рано или поздно вырастают, – произнес Майкл, и это кольнуло Мелиссу, словно он говорил именно о ней, – впрочем, так оно и было.

– Ну да, – вставил Пит, – в пубертате клеишься, после двадцати трахаешься, после тридцати вступаешь в брак, а после сорока…

– А я вот никогда не вступлю в брак, – заявила Мелисса. – Не хочу быть ничьей женой. И вообще это какое-то ужасное слово. Вам не кажется, что «муж» звучит гораздо лучше, чем «жена»?

– Так что происходит после сорока? – уточнила Хейзел. – Ты, Лисс, иногда такую чушь несешь. Не обращай на нее внимания, Майкл.

Но он уже успел метнуть на Мелиссу быстрый мрачный взгляд, на мгновение скривившись. Потом сделал хороший глоток. Он всерьез имел в виду, что им пора пожениться или разойтись. Может, ей и плевать, но он говорил всерьез.

– После сорока стареешь. А потом все начинается по новой…

– …после того, как разведешься, – договорил за Пита Майкл.

Заиграла заглавная композиция альбома, «Thriller». На сей раз повскакивали все, кроме Майкла, которому танцевать не хотелось. Так что Мелисса танцевала с Дэмиэном, однако не совсем напротив него. Они «триллерили» друг вокруг друга, и между ними колыхался жар. Оказалось, что он неплохо танцует. Более того, с ней он танцевал лучше, чем Майкл: ниже ростом, он весь находился ближе: выпуклость живота, голодный взгляд, толстые ладони, захваченные ритмом. Мелисса вспомнила свой сон: он над ней, все так отчетливо, он несет ее так же, как нес Аврил вверх по лестнице, и ей страстно захотелось, чтобы он поглотил ее, поместил в центр своей незнакомой теплоты. Как это было бы? Каковы эти руки на ощупь? Хейзел с Питом тоже танцевали вместе. Стефани, как и раньше, покачивалась у колонны, слегка придерживаясь за нее, а потолок над ней ходил туда-сюда. Все они запинались, отбивали тустеп, топали. Хейзел заходилась хохотом, пытаясь воспроизвести танцевальные движения из клипа «Thriller».

– Откуда ты знаешь все эти движения? – спросила она Пита.

– Да ладно тебе, их все знают.

Тяжкой поступью они продвигались вперед, словно зомби, – вихрь ступней, топающих влево, и рук, вскинутых вправо, как в клипе, где Джексон и все зомби танцуют вместе. Вскоре Хейзел не выдержала и рухнула на диван. Мелисса, Дэмиэн и Пит продолжали танцевать, Пит вытащил Майкла, и тот тоже немного попрыгал, хоть и без энтузиазма. Он не заметил искр отчаянного вожделения, летевших из глаз Дэмиэна в направлении Мелиссы, не заметил, как в тот момент, когда ритм после паузы ускорился, Дэмиэн утратил малейшие сомнения, малейшую оглядку на приличия и последствия. Танец становился все разнузданнее, Пит пучил глаза, Мелисса мотала головой туда-сюда, Дэмиэн скакал вокруг нее. Когда песня кончилась, все, потные, повалились в кресла – за исключением Стефани, которая объявила, что идет спать.

– Нет! – заявила Хейзел. – Никому нельзя рано ложиться спать!

– Да ничего не рано, уже почти два!

– Нет, рано!

– Для тебя, может, и рано, мисс Всех-перепью, но я скоро реально стану зомби. Как в том клипе.

– Ха-ха!

– И вообще, меня что-то мутит. Думаю, я сейчас… – И, поднеся ладонь ко рту, Стефани бросилась по лестнице наверх – в ванную.

– У некоторых кишка тонка, – прокомментировала Хейзел.

– О господи, какая же я пьяная, – простонала Мелисса.

– Вот-вот. Давайте во что-нибудь сыграем! – предложила Хейзел.

– Вы когда-нибудь угомонитесь? – спросил Майкл у Пита.

– Во что сыграем? – спросил Пит.

Хейзел уже налила себе еще водки и сидела, закинув ноги на колени Питу. За неделю у этой парочки появилось прозвище – Хит. Хейзел опрокинула рюмку, ничем не запивая.

– Давайте в ту игру, где каждый рассказывает кусок истории. Помнишь, Лисс? Мы в нее играли, когда школу прогуливали.

– Да ну, у меня такое паршиво получается, – ответил Майкл. Его ладонь покоилась на бедре Мелиссы: решительный хозяйский жест.

– Неважно, давайте просто попробуем. Чур, я первая.

Все без особого энтузиазма ждали рассказа Хейзел. Музыка еще играла, но тише, виллу окружала густая, мягкая ночь. На журнальном столике лежали «Кул Ориджинал Доритос», которые все единодушно признали качественными чипсами.

– Ну ладно, в общем, так, – начала Хейзел. – Однажды в лесах Папуа – Новой Гвинеи один мальчик споткнулся о камень и поранил себе ступню… Твоя очередь, Пит.

– Ладно, – отозвался Пит и тут же перешел на уверенные интонации завзятого рассказчика: – «Ой! Больно!» – воскликнул мальчик с апломбом. – Услышав это слово, некоторые захихикали. – Мальчика звали… Йоханнес. И у него не было с собой пластыря.

Хейзел, хохоча, стискивала бицепс Пита.

– Теперь ты, Дэмиэн, – объявила она.

– Э-э… Поэтому, чтобы остановить кровь, он оторвал кусок футболки (с большим сожалением, потому что это была его любимая, «Бен Тен») и перевязал рану.

– Но, увы, – драматическим тоном проговорил Майкл, – порез кровоточил так сильно, что хлипкий кусок ткани промок за какие-то секунды, и перед тем, как она – то есть его ступня – отвалилась, Йоханнес успел понять, что повредил ее сильнее, чем ему вначале показалось.

Все засмеялись.

– Неплохо, старина, – одобрил Пит. – Получилось круто, потому что ты боялся, что ничего не выйдет, и очень постарался, так бывает.

Продолжила Мелисса:

– Бедный, бедный Йоханнес так расстроился, что теперь у него только одна ступня. Он бросился на землю и зарыдал… И тогда раздался чей-то голос.

– «Внемли мне», – промолвил голос, донесшийся откуда-то из лесного воздуха, – сказала Хейзел, протяжно зевнув. – «Не плачь, ибо я твоя насекомая крестная мать и явилась спасти тебя». Дальше ты, красавчик.

Пит подхватил:

– «Спасти? Ух ты, классно! – воскликнул Йоханнес. – Я-то думал, мне совсем кранты. После того раза, когда в Мендосе, это в Аргентине, у меня отвалился нос, мне уж казалось, что мне больше не повезет. Я думал, мне сейчас придется скакать на одной ножке в ближайшую больницу, тащить с собой эту ступню. Вот была бы тоска! Так что мне нужно делать?»

Потом настала очередь Дэмиэна, потом Майкл махнул волшебной палочкой крестной и отправил Йоханнеса обратно в Восточный Лондон. Дэмиэн захихикал, когда Мелисса поведала, как рад был этот парень снова оказаться на районе, однако ценой его свободы стало то, что у него теперь обе ступни были левые и он хромал. Рука Майкла лениво лежала на спинке дивана, позади Мелиссы, и она прислонилась к нему, но продолжала посматривать на Дэмиэна таким взглядом (или это ему просто казалось?), что он чувствовал себя не в силах отправиться наверх и оставить эти две пары с их интимными любовными играми. Мелисса словно что-то говорила ему глазами, о чем-то его просила.

– И знаете, что он сделал? – произнесла Хейзел, снова зевая: сейчас ей уже хотелось вернуться в свою комнату и снова пожирать Пита.

– Что? – спросили все.

– Ой, я уже больше не могу думать… Ладно, ладно, он пошел в ближайшую парикмахерскую, смешно хромая, и сказал, что ищет работу. Менеджер поручил ему мыть полы и туалет для клиентов. Между тем родители Йоханнеса очень волновались.

– Еще бы не волноваться! – вступил Майкл. – Ведь они не видели своего сына уже шесть месяцев. И они не верили в расистскую версию полиции, согласно которой их мальчик убежал из дома. Ведь через день после своего исчезновения Йоханнес должен был играть на важном футбольном матче.

– И вот… – начала Мелисса.

– О, милый, пойдем в кроватку, пора отдаться гравитации.

– Ага, ага. Вот теперь ты угомонилась. Но тебе нельзя спать, пока вечеринка не кончилась. Твое же правило.

– Кто сказал, что вечеринка кончилась? – Хейзел уже стояла, одной рукой сжимая ладонь Пита, а другой – стакан. – Давай, золотце, двигаем.

Пит позволил себя утащить. Он лениво двинулся за ней, на лицах у обоих бродило затуманенное, сияющее выражение. Они брели шатаясь. Он обнял ее одной рукой, чтобы придать устойчивости им обоим, и оба сказали «спокойной ночи». Вместе они казались такими роскошно-юными, словно даже гравитация не могла удержать их, даже если бы попыталась, пасторальными ангелами, недоступными мирским заботам, – вот что творит любовь, подумал Майкл. И спросил у Мелиссы, собирается ли она наверх.

– Я, может, сначала ромашки выпью, – отозвалась она.

На самом деле ей хотелось сигарету. У нее было настроение покурить с Дэмиэном – в том самом снежном коконе.

– Ладно, бывай. – Майкл дружелюбно стукнулся кулаками с Дэмиэном. На Мелиссу он больше не смотрел. Вскоре до нее донеслись его шаги в комнате наверху. Потом – тишина, знакомое ожидание. Ей туда идти не хотелось.

Выйдя на улицу, Дэмиэн зажег «Мальборо лайт». Он сказал себе, что выкурит одну сигарету, а потом пойдет спать. Это было неправильно, подумал он прежде, чем все пошли танцевать. Этого не может случиться, ни здесь, ни сейчас, ни когда-либо вообще.

– Лишней нет? – спросила Мелисса, выходя к нему.

Он ощутил ее прежде, чем увидел. Звезды сияли очень ярко. Чистое орбитальное серебро. Ночные облака проносились поверх них под легким ветерком, а потом звезды сияли снова – ярче всего, что бывает.

– Спасибо, – произнесла она, выпуская дым.

Потом взяла его под руку и положила голову ему на плечо. Они смотрели на небо.

– Ты мне нравишься, Дэмиэн. Мы на одной волне.

Он не пошевельнулся, не произнес ни слова, только сконцентрировался на задаче: докурить сигарету и вспомнить, что нужно делать дальше. Он начинал осознавать: есть две Мелиссы. Одна живет в обычном мире, вся наружу, она дерзкая, насмешливая и немного безжалостная. Но есть еще одна – вот эта, тихая и неуверенная, гораздо мягче. Эта нравилась ему больше, хотя она не могла бы существовать без той. Такова была цена этой другой.

– Можно я тебе открою еще одну тайну? – спросила она.

– Какую?

– Я не хочу домой.

– Я тоже.

– У нас в доме что-то плохое.

– Я знаю. – Он приобнял ее одной рукой. Жест невинной близости – как в прошлый раз.

– Ты всегда меня понимаешь, – проговорила она. – Никогда не пытаешься разложить все по полочкам. Я не всегда могу объяснить, что я чувствую или почему, или что именно не в порядке, я только чувствую: что-то не так. Кажется, ты единственный… – Мелисса смотрела на бассейн, на воду, на поверхности которой под ветерком бежали морщинки. Мелиссе вспомнился сон: он держит ее тело, их окружает холод, но ей тепло. Вода выглядела такой расслабленной, беспечной.

– Хочу быть свободной, – странным голосом пробормотала она. – Как бы я желала, чтобы мы просто могли быть свободными. Почему мы так живем?

Она была в себе и при этом слишком глубоко внутри себя, но он понял. Отлично понял. Он произнес:

– Сколько еще мы будем жить так, словно…

– …идем по канату, – закончила она.

– Что? Слушай, что ты сказала?

Но она уже шла к бассейну. Ее звала эта темная, безмолвная вода. Мелисса не остановилась, даже когда Дэмиэн спросил ее, куда она идет, что она имела в виду, как она узнала? Казалось, она где-то у него внутри, – даже когда достигла края бассейна, скользнула в воду, прямо в своем красивом платье в горошек, вздувшемся вокруг нее, – казалось, они соединены этим канатом, белым и крепким. Мелисса ахнула, одновременно смеясь, когда холодная вода коснулась ее кожи, и даже тогда она была у него внутри, с широко открытым ртом, даже когда ее лицо погрузилось и потом снова поднялось над водой.

– Эй, ты осторожней. Не утони тут у меня. – Он стоял на краю. Его голос звучал словно бы откуда-то издали.

– Тут чудесно. Вода леденющая. З-залезай.

Она поманила его обеими руками, каким-то детским жестом. И, покорный ее чарам, Дэмиэн сел на бортик. В воду он входил медленнее, каждый студеный дюйм вызывал мучительный шок, но вскоре и он погрузился целиком и поплыл, скользя, пытаясь согреться, он смеялся вместе с ней, и их больше ничего не разделяло, ничто не могло сказать: это неправильно. Они были свободны. Канат порвался.

Дэмиэн приблизился к ней. В последний раз он попытался сдержаться, но в следующий миг уже целовал ее, и она лежала в его руках, откинувшись назад, покачиваясь в воде, с любопытством. Она открылась его рту. Почему бы не поискать кузину Дездемоны, какой-нибудь странный, ждущий поцелуй, сестру подруги Дездемоны, подругу сестры? Мелисса двинулась вместе с ним, он окутал ее, как она хотела, его толстые ладони скользнули под нее и принялись быстро, со страхом следовать ее изгибам. Это было как великолепное сновидение, воплощение фантазии. Они поддались темной возможности, и какое-то время она поблескивала, маня теплом и откровением, но вскоре оба обнаружили, что она дала им меньше, чем обещала. Он, заледеневший, голодный и быстрый, не стал освобождением, а она не стала спасительницей. Его язык оказался грубым, неосведомленным, его щетина царапала ей лицо, и, когда он вошел в нее под водой, Мелисса хотела, чтобы это прекратилось, но не знала, как ему об этом сказать, ей было стыдно, и казалось, что уже слишком поздно, так что она позволила ему продолжать, она обратилась в камень. Пока это происходило, она думала о Саймоне, о том давнем мальчике из ее юности, о том, что бывают люди, которые прикасаются друг к другу, хотя им не следует этого делать, и, как только нарушат запрет, все их разговоры навсегда окажутся загублены, они уже не смогут разговаривать как раньше. И сейчас произошло именно это.

13

Вот и все

Порой в жизни обычных людей наступает великая остановка, откровение, момент перемены. Такое бывает только под низкими, пасмурными душевными небесами, и никогда в счастливую полосу. Ты идешь по крошащейся дороге. Асфальт разъезжается у тебя под ногами, и ты начинаешь хромать, ты бредешь в лохмотьях, и жестокий ветер дует тебе в лицо. Ощущение такое, что идешь уже очень долго. Пропадает смысл, и тебя толкает вперед лишь упрямый человеческий инстинкт, требующий продолжать движение. А потом, прямо по курсу, ты замечаешь что-то – яркое и совершенно чуждое твоей жизни. Нечто настолько яркое, что заставляет щуриться. Ты его видишь. Щуришься. И останавливаешься.

С Дэмиэном такое случилось утром 25 июня, в четверг. Собственно, все произошло на телеэкране. Тощий мужчина шагнул на шоссе и встал посередине. У него были черные волосы до плеч и бледное, какое-то неестественное лицо. На нем были блестящие ярко-синие брюки до щиколоток, белые носки, черные танцевальные туфли. На его худощавом, костяного цвета торсе болтался такой же сверкающий синий пиджак. Незнакомец стоял на пути Дэмиэна, ослепительно-яркий, в сиянии синей ткани, в слегка развевающихся штанах, и манил Дэмиэна, подняв белую ладонь. Дэмиэн остановился. Он увидел его. Прищурился. И замер.

* * *

Утром 25 июня он в третий раз за эту неделю проснулся поздно. Дом стоял пустой. Дети были в школе. Стефани отвезла их, а потом, видимо, отправилась куда-то еще, куда-то, где его нет, как это у нее теперь повелось. Когда Дэмиэн находился в гостиной, Стефани была на кухне. Когда Дэмиэн находился в спальне, Стефани была в саду – подметая дворик в неподходящее время, подрезая петунии до невыносимого совершенства. Сад выглядел теперь так красиво, что Дэмиэн сомневался, имеет ли он право там находиться, не говоря уж о том, чтобы курить, поэтому он по-прежнему курил на подъездной дорожке, тайком, поздно ночью, хотя Стефани, похоже, было все равно. За обеденным столом она больше не смотрела прямо на него, хотя после той панической атаки у Аврил старалась скрывать от детей, что между родителями стена. Так что иногда они как бы зацеплялись взглядами: она смотрела ему на бровь или на веко. Стефани говорила, например, что-нибудь такое: Саммер, расскажи папе, какой вы сегодня поставили опыт. И Саммер рассказывала, а Дэмиэн тупо, напряженно слушал, пытаясь изобразить искреннее восхищение, пока наконец не произносил «Звучит и правда очень интересно, хотел бы я тоже там быть», после чего беседа возвращалась в привычную, более веселую и радостную колею. Или так ему казалось. Он был чужак, посторонний, призрак, таящийся во мраке возле дома, рискуя заработать рак легких.

А она знает? – этот вопрос первым приходил ему в голову каждое утро. Больше не случалось тех изначальных моментов чистой, бездумной ясности, которая предшествует полному пробуждению: несомненно, ее заслуживает всякий. Так нет же, каждый день сразу выскакивало: «А она знает?» Может, она ждет его признания, и чем дольше он будет тянуть, тем больше она будет сердиться и думать о разводе? Или она не знает, а сердится насчет чего-то еще? Может, она просто устала от него и просто подумывает развестись? Развод. Нечто ужасное, гибельное. Теперь развод уже не казался Дэмиэну кардинальным решением, а только страшил – причем боялся он не за себя. А если она не знает (так продолжалась эта цепочка вопросов, подпитываемая тревогой), должен ли он рассказать? Должен ли? Или лучше все спустить на тормозах? Да и вообще, насколько это для нее важно? Так ли велика беда? Дэмиэн не знал, как быть. Он завяз. Дорога была трудная. Асфальт крошился под ногами. Он хромал. Он был в лохмотьях.

Точнее, в старых найковских шортах и грязной белой майке. Он потел под одеялом. Уже несколько дней стояла ужасная жара – лихорадочный, испепеляющий зной, в котором обычная жизнь кажется нелепой, когда остается просто лечь и погрузиться в него, плыть по течению, видеть горячие, голубые, океанские сны. Правда, ничего подобного Дэмиэну не снилось. Его сновидения были безумными, кошмарными, к примеру, этой ночью ему будто бы отрезали голову и потом она превратилась в голову Мелиссы. К тому же его донимали головные боли. Сейчас он сознавал с тихим стыдом, что от него воняет. Надо принять душ (вчера он был не в состоянии). Надо одеться и отправиться на работу. Но все это сегодня было невозможно. Дэмиэн не мог пойти на работу – из-за всего того, что следовало проделать перед этим. Любое простое действие казалось трудным, а любое трудное – немыслимым. Единственным возможным действием было выкурить сигарету, и именно эта потребность наконец побудила Дэмиэна откинуть одеяло и сесть. Какое-то время он сидел, уставившись в стену – сиреневого цвета, который когда-то выбрала Стефани; посередине висел снимок коротенького пирса, выступающего в море, серое, туманное и загадочное: кто-то только что прыгнул в воду, а может быть, собирался вот-вот прыгнуть.

Сигареты были внизу, в кухонном шкафчике. Дэмиэну хотелось покурить здесь, наверху, при задернутых занавесках, но он опасался, что Стефани узнает. Она могла вернуться в любой момент или учуять запах потом, и тогда все станет еще хуже: она никогда не выносила запаха табачного дыма. Теперь, когда Дэмиэн оказался изгнан на холод из ее любви и нежности, он начал понимать, что любовь и нежность Стефани, ее способность транслировать уют как раз и были той теплотой, которую он хотел для своей жизни. Он забыл об этом. Он сторонился ее утешений. Когда умер Лоуренс, она была рядом – щедрая, открытая, – но Дэмиэн отвернулся, и теперь она замкнулась, стала жесткой, а он стал одиноким существом, которому не за что держаться. В густой мгле жалости к себе, босой, немытый, обросший, он заставил себя подняться и потащился к лестнице.

Спускаясь, он столкнулся с тем, что день, оказывается, уже в разгаре: через витражное окно струился свет, на коврике у двери лежала почта – немым упреком трудолюбия и работоспособности. На кухне обнаружилась записка от Стефани: «Ушла на работу. И тебе бы пора». На радиоприемнике светилось время – 10:13. Дэмиэну придется снова позвонить в офис и сказаться больным, и он это сделает, вот только сигаретку выкурит. Он зажег ее, стоя на улице, у задней двери, и глубоко вдохнул короткое сладостное забвение. На миг все стало как-то получше. Сад был прекрасен. Дэмиэн найдет способ в него вернуться. Будет играть с детьми на травке. Будет стричь газон. Снова станет достоин своей семьи.

Но это состояние слишком быстро кончилось, так что он выкурил еще одну сигарету, а потом еще одну. У него будет рак, он знал это. Рак появится во вторник, потому что вторник – раковый день. Ощущая в глотке табачную смолу, Дэмиэн ушел с солнца, вошел обратно в дом, осознав, что голоден: ему хотелось тостов и кофе. Он наполнил чайник, сунул в тостер два куска хлеба, побрел в гостиную, где уселся на голубой ситцевый диван и включил телевизор. Тогда-то это и случилось. Вот оно. Дорога. Тощий мерцающий человек. Белая рука, поворот ноги. Музыка.

* * *

Майкл Джексон был на всех бесплатных каналах. В новостях, в музыкальных программах, фильмах, рекламе. Он вертелся вокруг своей оси в своих стремительных сияющих ботинках. Он танцевал на улице в сумерках, следуя за девушкой в обтягивающем платье, скользил вниз по лестнице в белом смокинге. Тысяча подергиваний тазом. Летящие искры мелькающих белых носков. Характерные взмахи знаменитой белой перчаткой. А потом он же, но уже не такой подвижный. Лучи фонариков, голубой накал сирен. Носилки во внутреннем дворе, на них – нечто тощее, слишком тщедушное для взрослого мужчины, и тем не менее это был он, Майкл. Голова прикрыта. Носилки грузятся в фургон скорой. Это были таблетки, плохие таблетки и плохой врач. И Джексон был мертв.

Дэмиэн смотрел, ошарашенный, потрясенный, а песни играли одна за другой, клип за клипом – и все они теперь стали историей. Бугристые небеса в «What About Us». Скрипучая дверь в «Thriller» – мрак этой песни, его любимый кусок, тяжелое дыхание в такт музыке, когда Майкл обращается в непринужденного зомби и все исполняют общий танец. Майкл Джексон понимал природу зла, его присутствие повсюду. Он понимал, что необходимо жить бок о бок с этим злом, что мы должны научиться носить его плащ, распознавать его в себе. Он знал, что внутри у него обитает демон и что именно этот демон порождает в нем брожение этой утонченной, пронзительной энергии, когда он, Майкл, поет и танцует. Именно музыка дала Майклу имя. Она была больше его. И теперь наконец вышла из ужасной, насмешливой тени своего создателя. Это был чистый, громкий, захватывающий праздник отчаяния. Неверленд заполонили плакальщики. Воздух лишился Майкла, который теперь возносился вверх, к луне, чтобы выступить в последний раз: гипнотические ступни, джазовая балерина. Лишь теперь, когда все это рушилось на его глазах, Дэмиэн наконец в полной мере понял и признал, что означает смерть его отца. Она поразила его с какой-то новой наготой, перевернула внутренности. Отец мертв. Он был – воспоминания и прах. Он, Дэмиэн, никогда его больше не увидит. Он ощутил это отсутствие во всей его подлинной ясности и непоправимости, и по его лицу потекли слезы.

Два часа он сидел и смотрел. Есть тосты расхотелось, все мысли о работе забылись. Всхлипывая, Дэмиэн смотрел, как говорят про Майкла, смотрел на танцующие ноги Майкла, и на него волной накатывали воспоминания – песни, которые звучали в темных комнатках его детства, в коридорах съемных квартирок. После книг музыка стала вторым образованием, которое дал ему отец. Они слушали вместе, а какое-то время даже танцевали – в дни Джойс. Они вместе наблюдали за этими постепенными тревожными переменами: как Джексон все дальше и дальше отступал от себя, пытаясь нарисовать себе новое лицо, вот только никак не мог избавиться от старого. Чем дольше Дэмиэн смотрел, тем больше ему казалось, что на него с экрана глядит Лоуренс. Он снова увидел, как Лоуренс идет по Рейлтон-роуд в своей измятой одежде, как он лежит на койке хосписа в свою последнюю ночь, с этим подавленным, разочарованным выражением глаз. Дэмиэн вспоминал это, и ему вдруг пришла в голову мысль – настолько сильная, ясная, полноценная, что, когда она обрушилась на него, он ощутил вспышку радости. Этой мыслью следовало заняться сейчас же, пока она не удрала. Дэмиэн совершенно точно знал, что ему надо сделать, с чего начать. Он встал. Он почти воспарил.

Первым делом он отправился к шкафу, где хранилась его старая рукопись, отыскал ее и выкинул в мусорный бак за дверью. Он не прочел ни строчки. Ему нельзя было видеть ничего постороннего – ни единого слова, ни клочка бумаги, который мог бы отвлечь от главного. Он должен был сделать лишь одну вещь – точнее, череду вещей. Он снова поднялся наверх, стянул с себя шорты и откопал старые бриджи, которые надевал, когда писал роман в своей каморке в Кеннингтоне. Бриджи оказались малы, особенно в районе живота, но по-прежнему были подходящей длины – чуть ниже колена. Затем Дэмиэн стянул с себя майку и зашвырнул ее в корзину для грязного белья: об этом он позаботится позже, как и о чистке зубов, как и о том, чтобы принять наконец душ. Взамен майки он надел красную футболку. Ступни оставил босыми. Никаких носков. Босиком он прошел в ванную за тазиком, который Стефани использовала по пятницам, когда делала себе педикюр. Наполнил тазик холодной водой. Чем холоднее, тем лучше.

Осторожно держа тазик обеими руками, Дэмиэн спустился вниз и пристроил его на полу в столовой, под письменным столом. Включил ноутбук, создал новый вордовский файл, а потом сел и опустил ноги в воду. То, что надо: голени голые, ступням прохладно. Наконец он устроился, приготовился, несколько мгновений просто смотрел на экран, а потом поднес руки к клавиатуре. Едва начав печатать, он вспомнил, что надо позвонить на работу и сказать, что он болен.

К телефону подошла Мёрси. На полу, вокруг ног Дэмиэна, расплывались влажные пятна.

– Что с тобой случилось? – спросила коллега, жуя зефир.

– Умер один человек.

* * *

Севернее, в затерянном городе, Майкл Джексон звучал отовсюду. Он был в горячем воздухе торговой улицы, в привычных песнях, рвущихся из окон машин. Проносилась «Beat It», за ней – «Thriller». По Вествуд-Хилл проплывала «Liberian Girl», а по пятам – «The Way You Make Me Feel». Эта музыка была как плачущий светлый июнь, она скользила меж листьями берез, взмывала ввысь, чтобы слиться с белыми небесными следами пролетающих лайнеров. Отныне она обрела великолепную свободу, она вырвалась из савана своего создателя. Теперь, когда он ушел, эти песни казались такими же чистыми, как в свои первые дни, каждый такт был безупречен, мелодии первозданны, люди слышали их словно впервые – о, какая всеохватная, сладостная скорбь! Все сделались как лунатики, всем хотелось вернуться назад. Из уважения к нему, в знак восхищения им Риа надела свою одинокую белую перчатку и как зачарованная смотрела клипы по телевизору.

Почти сразу же после возвращения из Андалусии, едва только Риа исполнилось тринадцать, ее хромота вернулась. Все та же левая нога. Та же кривая походка. Левая лодыжка заныла, потом это ощущение переросло в боль, которая никогда не утихала полностью. И вот Риа ковыляла вверх по лестнице, по площадке, вниз по лестнице.

– Почему ты так ходишь? – спросила у нее Мелисса.

– Болит, – ответила она.

К тому же кисти рук у нее опять стали сухими и бледными. Казалось, они присыпаны белой пудрой. Ей приходилось по четыре-пять раз в день мазать их маслом ши.

Что до самого дома, то, пока их не было, тут что-то случилось. Он сильно сдал. Либо это произошло стремительно, за семь дней, либо происходило уже давно, но только теперь, по возвращении, бросилось в глаза. Узкий каменный фасад утратил белизну и стал грязно-сероватым. Ворота проржавели, разболтались на петлях. Подоконники под двустворчатыми окнами треснули, а внизу сквозь бетон морскими звездами пробились сорняки. Внутри коридор стал еще у́же, полы и дверные косяки еще больше покривились, и пыль снежной пеленой покрывала все доступные поверхности, оккупируя все, что можно. По углам она сбилась в огромные комья. Толще стала и белая пленка на Мелиссиных туфлях между двумя платяными шкафами в главной спальне, где накопился самый мощный слой отложений, – например, на изголовье кровати, на рейках, к которым крепились картины, на ночных столиках. На кухне, в стене над мусорным ведром появилась дыра, из нее при надавливании сыпались опилки – еще одна разновидность пыли, усеивавшая кафель цвета паприки. И самое странное: вдоль лестничного пролета, над декоративным поручнем, пролегла черная волнистая линия. Мелисса могла поклясться, что раньше ее тут не было.

– Это ты нарисовала? – спросила она у Риа.

– Нет. Может, это Блейк.

– Он бы не дотянулся.

Риа пожала плечами и ушла в свою комнату.

За время их отсутствия случилась еще одна вещь: исчезла миссис Джексон. Ее увезли в дом престарелых, сообщила соседка. Теперь Майклу уже не придется подбирать ее с улицы, возвращаясь домой с работы, после путешествия на 176-м, как обычно, в костюме, теперь одном из четырех. Костюм становился частью его силуэта. Он носил пиджак и брюки даже в такую жару. Борта пиджака слегка разлетались при ходьбе, изящные руки высовывались из манжет. Бежевых брюк уже не было. Они износились в офисных крысиных бегах, под панелями потолков, среди мертвых серенад копировального аппарата. Майкл выглядел худее – отчасти благодяря костюму, отчасти из-за того, что и вправду похудел, и в его походке убавилось пружинистости, когда по утрам он шел к «Коббс-Корнер», смазав руки дезинфицирующим гелем, что теперь проделывал все чаще. Он больше не заговаривал с Мелиссой о женитьбе. Он без конца прикидывал, как бы уйти – но, подобно Дэмиэну, не мог. Он продолжал надеяться, вдруг что-то его удержит, и дети так и делали, каждый день, но не Мелисса – хотя и дети держали его достаточно крепко. Вот что происходит с мужчиной, созданным для великой любви, а не для костюма, когда любви он не чувствует. Он замыкается в себе. Он чахнет. Сидя в автобусе, Майкл смотрел наружу со второго этажа, и видел вокруг меньше жизни, чувствовал себя куда менее стойким, куда менее сексуальным, куда менее щедрым. Он начинал утрачивать свой блеск. Тьма спускалась на его лицо, словно кто-то задергивал штору.

После Испании Мелисса стремилась изгнать из сознания все мысли о Дэмиэне. Ей было стыдно. Ее терзали параноидальные опасения, что кто-то мог услышать или увидеть их в бассейне – например, кто-нибудь из детей. После прощальной вечеринки она спала на диване в гостиной виллы, и гостиная жужжала и вращалась от выпитого, а на следующий день ей было тяжело смотреть людям в глаза, особенно Майклу. Она чувствовала, что должна рассказать ему о произошедшем, но знала: он не поймет, он примет все слишком всерьез. Так что теперь между ними возникла еще одна преграда, отчего жить на Парадайз-роу стало еще труднее: узость проходов, ночи бок о бок, ежедневные заботы. Как ни старалась Мелисса вести себя как обычно, ее разум захлестывали хаос и сумятица. Они были повсюду – в стенах, в мебели, в выключателях, в наклонных полах. Ты искривил землю у меня под ногами, мысленно говорила она Дэмиэну. Ты устроил полтергейст из всего, что стояло неподвижно.

Примерно через неделю после смерти Майкла Джексона у нее была деловая встреча в районе Ватерлоо – с Джин Флетчер, редактором Open. Сидя на черных лакированных скамьях, они ели димсамы черными палочками. Джин была смуглая, тяжеловесная, на удивление плохо одевавшаяся для руководителя модного журнала. Она всегда носила основные цвета спектра, всевозможные их сочетания, и за это коллеги прозвали ее «женщина без оттенков». Сегодня она пришла в красной плиссированной юбке, детско-голубой блузке без рукавов, гигантских желтых серьгах и желтых сандалиях. Ее кудряшки взмокли от жары, завитки липли к вискам.

– Ну, как у тебя там? Твоя новая жизнь, твой замечательный младенец, твой чудесный мужчина. – Джин просмотрела меню. Заказала гору пельменей – с курицей, с говядиной. – Ужасно, – сообщила она, после того как грубоватый официант удалился. – Начинаю каждый день с такими благими намерениями, но к обеду уже не могу их вспомнить.

Утром Мелиссе понадобилось очень много времени, чтобы выбрать наряд. Она никак не могла выйти из спальни: все смотрелась в зеркало, меняла обувь – и в итоге выбрала слишком узкие и (как она теперь понимала) неподходящие туфли, свободное платье с цветочным узором (слишком хипповское) и шейный платок. Сейчас она уже недостаточно ориентировалась в мире моды, да и вообще в мире, и именно поэтому пришла сюда.

– Я думаю о том, чтобы вернуться, – сказала она. – В штат. Скучаю по офисной жизни.

– Да что ты? – изумилась Джин. – Ты скучаешь по офису? Ты уверена, Мелисса? Ты не можешь скучать по офису. По всем этим интригам и подковерным играм. Ты просто забыла, каково там. Помнишь, как тебе не терпелось от нас удрать подальше? Ты говорила, что у тебя такое чувство, будто ты растворяешься в пустословии. Это твоя фраза дословно.

Она запихнула себе в рот димсам целиком и принялась жадно жевать. В общественных местах Джин ела, ничуть не стесняя себя правилами приличия: выпивала бульон из мисок с лапшой, из мисок на деловых завтраках, вообще из любых мисок.

– Ну, не так уж это было плохо, – заметила Мелисса, хотя уже начала припоминать, каково это было. Ей тогда и правда отчаянно хотелось вырваться из офиса. Там и правда стало невыносимо. Эта работа разрушала душу, опустошала: подборки вечерних платьев, нахальные фотографы, недокормленные модели, этот подвальный офис, полный других женщин. Мужчина был только один – арт-директор. Иногда на фотосессиях Мелисса сталкивалась с Брюсом Уайли, как-то раз даже плакала у него на плече, жалуясь, как она несчастна (после чего он попытался с ней переспать, но зла за это она на него не держала).

– Вообще-то, радость моя, сейчас кризис, мы экономим на чем можем, – ответила Джин. – И это ужасно. Нам пришлось пойти на сокращения. Малькольм сейчас занимается всей бухгалтерией. Мы объединили моду, стиль жизни и культуру, чтобы снизить расходы, а многих фрилансеров… – Она потянулась через стол, накрыла ладонью руку Мелиссы. – Прости, но, боюсь, от некоторых мы будем вынуждены отказаться. Нам сейчас приходится делать все силами штатных сотрудников…

Наступила пауза – для осознания, для еды. Мелисса старалась делать вид, что все нормально, что ее это не сразило. Она опустила взгляд на свою тарелку, на бледные пельмени – словно теплые мертвые мозги, с их внутренним «я», бугрящимся под кожей. Выглядели они омерзительно.

– Я за тебя билась как могла, – говорила Джин. – Ты одна из наших лучших колумнисток… Но бюджетами занимается Малькольм. Выходит, что мы больше не можем себе позволить твои услуги. Мы вообще никого не можем себе позволить – кроме самих себя. – Джин снова стиснула ее ладонь, оставив на костяшке Мелиссы кусочек имбиря. – Но я помню это чувство, – произнесла она, оплатив счет (угощала она – прощальный подарок), – когда хочешь вырваться из дома. Я что-то подобное чувствовала, когда мои были совсем маленькие. Ты словно уходишь в подполье…

Об увольнении Мелиссе были обязаны сообщить за месяц, и, разумеется, никакого выходного пособия не предполагалось. В метро по пути домой она смотрела на людей в их деловых костюмах, в пиджаках, юбках и нарядах и вспоминала, как была одной из них: юбка клеш, оборочки, хорошие сапоги, деловая кожаная сумка на плече. В своих хипповских цветочках Мелисса чувствовала себя нелепой, маленькой, смешной. Она прислонилась к стеклянной перегородке, отделявшей сидячую часть вагона от стоячей, и стала смотреть вниз, на пол, прозевала свою станцию и оказалась на «Кристал-Пэлас». Раз уж так получилось, она решила зайти в парк, побродила среди развалин и неправильных динозавров, взобралась по ступенькам к полоске гравия, где до пожара стоял дворец. Неподалеку от основания ретрансляционной вышки Мелисса обнаружила среди трав безголовую женщину – разбитое изваяние, напоминание о днях былого величия. Мелисса ощутила какое-то родство с этой статуей. Сочувствие. Полчаса она сидела на солнце вместе со статуей, а потом отправилась забрать детей и доставить их обратно на Парадайз-роу. Войдя в дом, она стала женщиной, которая живет внутри, и оставила снаружи ту, которая живет снаружи, дверной проем был слишком узким, чтобы ее впустить, а коридор – слишком тесным, чтобы ей по нему пройти.

* * *

После славных дней, когда люди преодолевали многие мили и пересекали океаны, чтобы увидеть колоссов из Абу-Симбела, гробницу из Бени-Хасана, египетских мумий, пеньку, валлийское золото и шампанское из ревеня, Хрустальный дворец медленно, но верно погружался в упадок. Джозеф Пакстон, создатель дворца, был уже мертв. Его сады и фонтаны больше не искрились ярким серебром листвы и влаги. Свет больше не слепил, отражаясь от широкой стеклянной крыши с железными перегородками: ее покрыла грязь. И Леона Дэр над этой крышей больше не складывала кольцами свое прославленное эластичное тело. Скульптуры в Древнегреческом зале крошились. Фрески в Итальянском зале выцветали. У сфинкса, стоявшего на лестничной площадке, возле входа в центральный неф, отвалился нос.

Чтобы избавиться от пыли, Мелисса каждый день мыла и пылесосила дом, потому что по-прежнему считала: эта пыль как-то влияет на руки Риа. Мелисса атаковала вихрящуюся микроскопическую вольницу вокруг телевизора. Она грохотала на лестнице пылесосом, который теперь представляла себе в виде сварливого старика, немного похожего на ее отца. Она отправилась навестить отца, пропылесосила и у него, изгнав армии крошек из-под кухонного линолеума, пепел вокруг кресла. Пока Мелисса убиралась, Корнелиус курил, уверяя, что вполне смог бы пропылесосить и сам, хотя на самом деле не смог бы – да и вообще с трудом вспомнил слово «пылесос». Старый дом словно окутывал Мелиссу саваном, полным дурных воспоминаний и подавленных обид. «Ты меня не подготовил», – негромко сказала она отцу в гостиной, но он ее не понял. Он угостил детей слойками с изюмом и сладкой газировкой. Затем они отправились к Элис в Килбурн и там поели эба. Риа не хотела даже попробовать эба. Она разлюбила это блюдо.

– Что у нее с ногой? – спросила Элис.

– Не знаю, – ответила Мелисса. – Думаю, это из-за дома.

– Ты разложила луковицы, повесила чеснок, посыпала перец?

– Да, я пыталась.

– Своди ее к врачу. И пусть она полежит в очень горячей воде. С солью.

Иногда ночное создание может забраться в человека, объяснила Элис, и, когда такое случается, надо обязательно положить под подушку плантан. Никакие другие способы не годятся. Сама Элис так делала, когда Мелисса в детстве ходила во сне. Элис заставляла Корнелиуса ездить за плантанами в Харлсден.

– Когда-нибудь у тебя будет дом получше, – сказала она. – Ванная должна быть наверху.

В машине по пути домой Риа рассказала Мелиссе, что ей приснился сон про дворец: она пошла в этот лес, к ней присоединилась еще какая-то девочка, и они вместе прошли через туннель и потом в лабиринт из живой изгороди, а потом катались на лодке по озеру.

– Было очень весело, – сообщила она. – В лабиринте мы никак не могли друг друга найти, а потом вдруг столкнулись – и она исчезла.

– Странный сон, – отозвалась Мелисса.

Врач заверил их, что со временем хромота пройдет – если только это действительно хромота. В кабинете хирурга Риа ходила просто прекрасно. Когда они вернулись домой, дочь снова стала хромать.

– Ты нарочно так делаешь? – спросила у нее Мелисса в коридоре.

– Что? – спросила Риа, и как раз в эту секунду Мелисса заметила на стене, сбоку от ступенек, еще одну волнистую черную линию, идущую вверх.

– Это не я, – сказала Риа, начиная плакать. – Перестань, мамочка, у меня из-за тебя сердце кровит.

Возле входной двери снова появился чеснок, на подоконниках в спальне – лук. Пошел в ход и «Викс»: им смазали подоконники, а также столбик перил под потолочным окном. Мазь слегка присыпали кайенским перцем. В конце июля в почтовом ящике оказалась квадратная открытка, адресованная Лили (без указания фамилии). Такая же пришла примерно в это время в прошлом году, сразу после появления Блейка на свет. Мелисса раскрыла ее. Поздравление с днем рождения – от бабушки, которая до сих пор не знала, что Лили здесь больше не живет.

Майклу об открытке Мелисса говорить не стала, просто сунула ее в книгу, зато показала ему на волнистые линии и попросила отнестись к ним серьезно.

– Говорю тебе, кто-то их рисует.

Майкл посмотрел. Он был все еще в костюме, весь потный, и мечтал спокойно выпить красного вина. Прихожая провоняла чесноком, и ему хотелось швырнуть этот чеснок Мелиссе в лицо. Всякий раз, когда он убирал половинки луковиц с подоконников, она клала их обратно, пока он был на работе. Теперь он пытался изобразить мало-мальски убедительное признание того малоправдоподобного и – да-да – безумного обстоятельства, что в их жилище происходит все больше сверхъестественных явлений.

– Я устал, – произнес он.

– Ну так что? – Казалось, она его не слышала. – Риа уверяет, что это не она.

– Значит, это Блейк.

– Но он же не дотянется. Ему всего год!

– А кто же тогда? Ты? Ты уверена, что не разрисовываешь стены, вместо того чтобы работать?

Он сказал это в шутку, но шутка получилась неудачная, потому что в настоящее время работа была для Мелиссы очень больной темой: недавно она отправила в Open последнюю колонку, а в Vogue ей отказали (не то чтобы она так уж жаждала получить эту работу, но отказ есть отказ). К тому же в школе были каникулы. В стране наступил период, когда миллионы маленьких людей бесконечно блуждают без цели, когда недели тянутся дольше, а дни внутри этих недель ползут медленнее, когда сентябрь стал милосердным миражом на далеком жестоком горизонте. Школа являла собой контейнер, в который можно поместить ребенка, чтобы его там учили и развлекали. А летние каникулы являли собой трясину, засасывающую мечты, жизни, личности и душевное равновесие родителей.

– Уверена, – ответила Мелисса без малейшего намека на смех или улыбку, а про себя думала: «Я знаю, кто это». Но она не стала говорить это вслух, потому что он тогда снова посмотрит на нее этим своим стирающим взглядом – и тогда она еще больше исчезнет.

– Может, пора вызывать охотников за привидениями, – предложил Майкл.

Но Мелиссу, которая жила внутри дома, а не снаружи, это не впечатлило.

– Почему тебе надо обязательно все обращать в шутку? Ты не можешь хоть к чему-нибудь относиться серьезно? Ты как ребенок. Знаешь, что я думаю? Я думаю, что проблема в нас. Мы и есть это привидение. Мы преследуем друг друга, как призраки. Нашего «мы» больше нет. Мне сегодня приснилось, как будто мы в лодке, я стою у руля, и мы переплываем Темзу. Я была как безумная. На мне было старое серое платье-мешок, я хохотала, как ведьма, а ты лежал на дне лодки, мертвый, совершенно мертвый. Это было чудовищно. Вот, значит, что мы друг с другом делаем? Ты умираешь, а я схожу с ума?

– Слушай, с меня хватит, – сказал Майкл. – Я все пытался сделать тебя счастливой, но ничего, похоже, не действует. Я сдаюсь. Ты непрошибаемая. Пит был прав. Он мне сказал в Испании, что не бывает женщины, которая навсегда, что такие вещи никогда не длятся долго, и я действительно думаю, что он прав.

– А Хейзел он это говорил?

– Откуда мне знать?

– Ну, ему следовало бы, – заметила Мелисса. – Она хочет за него замуж. Ему следовало бы дать себе труд сообщить ей, что он – неподходящий кандидат.

– Да, так же, как ты мне сообщила? Когда сказала, что не хочешь быть ничьей женой? Или ты этого не помнишь?

– Я была пьяная, – сказала она, отводя глаза. – Я не помню половины того, что в ту ночь говорила.

– Ты сказала, что «жена» – ужасное слово. И что ты никогда не выйдешь замуж. Каково мне такое слышать, как думаешь? Тебе не кажется, что это могло меня несколько задеть? Иногда я думаю, что у тебя нет никаких чувств, точка. Не только ко мне, а вообще ни к кому. Может, это и правда – тот сон, который тебе приснился. Может, с нами именно такое и происходит.

Мелисса уже отвернулась от него и теперь снова глядела на черную линию, прочерченную на стене. На прошлой неделе в супермаркете «Япония» она с Блейком зашла в отдел моющих средств, и он расплакался, потому что хотел вылезти из коляски, а она ему не разрешала, и ей хотелось заорать. И тут в другом конце прохода что-то само собой рухнуло на пол и разбилось, какие-то лампочки, – словно воплощая вопль Мелиссы.

– Нет ничего неодушевленного, – рассеянно промолвила она. – Все – живое.

– Вот как? Рад слышать, – отозвался Майкл, – потому что я-то себя совсем не чувствую живым.

Отчаянно желая наконец выпить вина, он улизнул на кухню и отвинтил крышку бутылки. Все это темное, лихорадочное лето он пил вот так, даже еще не сняв пиджак: точка, которую ставишь в конце рабочего дня, аперитив перед ужином. Как исступленно, как остро он жаждал заняться с ней любовью, подняться над всеми этими разногласиями и вернуться к тому, что по-настоящему важно. Однако ночь за ночью они спали в красной комнате как солдаты, отчужденно. Утро холодной белой рукой хватало их за одежду и поднимало на ноги – и оба были покрыты пылью. Плесень в платяных шкафах все утолщалась. Танцоры на стене тускнели. Ржавели металлические балки под половицами.

Однажды утром Майкл попытался достичь перемирия. Он перехватил Мелиссу, когда та выходила из душа. Она была вся мокрая, смуглая, блестящая, и бедро у нее было такое пышное, он просто не мог удержаться. Его любовь оставалась глубокой и широкой, она изнуряла его, разрушала, и, хотя он сознавал это, ему хотелось упорствовать, пока из него не вытечет последняя капля – пускай он и знал, последней капли нет, нет конца, нет выхода. Он сомкнул руки вокруг нее – темно-коричневые на карамельном фоне. Но в ответ она лишь чуть приобняла его. Похлопала по спине – дружелюбно, но отстраненно – и, судя по всему, особенно не возбудилась, а может быть, даже не ощутила отчаяния, с которым он прижимается к ее ноге. После этого ужасного, пустого мгновения она высвободилась и принялась вытираться полотенцем. Той океанской девушки уже не было. Она больше не надевала свои браслеты, свои кольца. Она пропала из поля зрения. В Египетском зале гибли мумии. В Римском крошились статуи. Вяли цветы у входа в Ассирийский зал. Арки Средневекового зала покрывались трещинами.

И Тхить Нят Хань ничем не сумел бы здесь помочь. Он велел пребывать в каждом мгновении, замечать цветы и мелких животных. Чувствовать успокаивающую надежность твоего дыхания, вход и выход, вдох и выдох. Все это казалось слишком примитивным и порой даже приводило в ярость, однажды во время дневной медитации Мелисса швырнула буддийскую книжку через всю комнату, попав прямо в картину с танцующими в сумерках, которая тут же яростно, с неожиданной силой рухнула вниз. Когда Мелисса вновь повесила картину на стену, та как-то скособочилась. Всякий раз, когда Мелисса пыталась ее выровнять, картина снова перекашивалась. Танцоры казались запертыми в своем индиговом пространстве, словно они тоже в ловушке, в тюрьме своего движения. Их руки выглядели напряженно-застывшими и имели странную форму, ступни были слишком короткими. Спустя какое-то время Мелисса оставила попытки выпрямить окружавший ее мир. Она смирилась: то, что обитает в их доме, хочет, чтобы все тут было кривым, перекошенным. Особенно Риа.

Девочка продолжала хромать. Одинокая белая перчатка на джексоновской руке, другая рука – белая и сухая. Иногда дочь что-то шептала себе под нос. Она стала неуклюжей. Однажды споткнулась в «Маленьких шалунах», упала и ушибла запястье. В парке, на игровом поле, в бассейне – везде, куда они ходили этим летом, чтобы выжить в его болоте, она двигалась той же скособоченной походкой. И хромота всегда усиливалась в ту минуту, когда они снова вступали в дом, где женщина, живущая в доме, поджидала Мелиссу в зеркале в прихожей, чтобы забрать, едва та в него посмотрится. Глаза этой женщины были жестче, губы – тоньше. Внутри она была гораздо напряженнее, радость стала для нее чужой страной, улыбка путешествовала по чужим краям. Мелисса отчаянно пыталась вернуться в собственное тело. Она ходила плавать и смотрела на небо сквозь щели потолочных жалюзи, она покачивалась в воде на спине и выходила из бассейна с ощущением невесомости, но слишком быстро возвращалась на землю. По вечерам она ходила гулять в одиночестве, не сообщая Майклу, куда направляется. Он представлял, как она джинсовой вспышкой просверкивает сквозь город, в сапогах с кисточками, с застенчивой властностью в походке. Она сходила в Тейт и снова посмотрела на картину «В волнах», чтобы понять, нельзя ли вернуться в себя этим путем. В другой раз она пошла на йогу у открытого бассейна в Брикстоне: сгущался вечер, они дышали по-йоговски, а преподаватель, сидя в позе лотоса, говорил негромко, еле слышно, о дороге к внутреннему покою. К тому, все еще живущему в ее тьме, все еще существующему, не уничтоженному, лишь иногда сотрясаемому мимолетными тревогами. Когда занятие кончилось, Мелисса вышла с этим внутренним покоем в парк. Она увидела траву, раскинувшуюся по холмам, и несколько робких звездочек в дымке пейзажа. Светились окна в многоквартирных домах. Брикстон погрузился в ночную синь. Она вприпрыжку спустилась по ступенькам на улицу, радуясь, что воссоединилась с собой, но войти в дом оказалось все равно что войти в пещеру. Словно повсюду, куда бы она ни пошла, ее поджидала все та же пещера, просто с разными входами.

В воскресенье вечером, после визита родителей Майкла (у него усталый вид, сказали они), он сидел на стуле перед двойными окнами и брил голову. Успев отвыкнуть, он попросил Мелиссу помочь: провести лезвием машинки от его шеи до темени, подровнять края, пройтись по упрямым участкам. Она встала очень близко, подняв над ним руки, однако на сей раз он не стал поглаживать сзади ее ноги. Она была напряженная, безмолвная. Он – неподвижный, сгорбленный. Она проехалась машинкой по его черепу, оставляя дорожки. Коричневые тропинки через черные поля. Форма его черепа. Он закрыл глаза. На упрямые волоски, прижимавшиеся к коже, она налегала сильнее – и при этом чувствовала, что ее все больше и больше что-то одолевает, что она становится иным существом. Майкл тоже это почувствовал.

– Осторожно, – сказал он.

– Прости, – ответила она. «Сильнее», – сказал голос внутри. Он был низкий и жестокий. Это была оборотная сторона печали, голос тьмы. И она нажала сильнее, а голос продолжал порабощать ее тело, и потом ее рука сама повернулась, и она порезала Майкла за ухом до крови.

– Твою мать! Осторожней! – Он хлопнул по уху ладонью.

– Прости. Машинка тупая, – отозвалась она. Половицы на втором этаже скрипнули. Несколько опилок беззвучно высыпалось из прорехи в кухонной стене.

* * *

В августе заболел и Блейк. Красные пятна на щеках, температура. Врач прописал ему домашний режим. Но в этом доме хвори были заразны. Мелисса, эта другая Мелисса, тоже все время оступалась, стала неуклюжей, как Риа, натыкалась на мебель, или же на нее что-то падало: крышка кастрюли – на ногу, семейная фотография – на голову, когда она вытирала пыль. Казалось, все эти предметы валятся сами собой, как сыплется пыль, – крошащиеся обломки определенности и надежности. Однажды, проснувшись утром, Мелисса обнаружила на лбу небольшую ссадину, которая затем потемнела, а позже превратилась в болячку. Мелисса не понимала, откуда та взялась. У ссадины не было причины. Кроме единственной: ночью, когда двери податливее, в ее тело попыталась вернуться настоящая Мелисса, и между ними произошла стычка.

На следующую ночь она не могла уснуть – опасалась очередной ссадины. Скорченный силуэт Майкла темнел спиной к ней, лицом к бамбуковым жалюзи. Чуть раньше Мелисса слышала, как он откручивает крышку бутылки, как стонут половицы под его ногами, когда он идет к кровати, пахнущий листерином, за которым пряталась тень вина. Половицы теперь вели себя так шумно, словно в них на старости лет вселился демон, и они впали в маразм. Мелисса вылезла из постели и постаралась неслышно выйти из комнаты. Над декоративным поручнем пролегла еще одна волнистая линия: на сей раз она тянулась от верхней части лестницы к комнате Риа. Когда Мелисса коснулась ее пальцем, чернота расплылась. А когда она толкнула дверь во вторую комнату и заглянула внутрь, то увидела, что Блейк, как всегда, лежит ничком, отвернув лицо к стене, но постель Риа возле окна пуста, а само окно распахнуто.

Мелисса спустилась по лестнице, мимо волнистых черных линий. Двойные окна безмолвно и бездвижно стояли в своих рамах, не шевелясь, не открываясь. Церковная арка по-прежнему висела под потолком, и пол цвета паприки лежал плоско, подчиняясь гравитации. Она ожидала встретить хаос, увидеть на заднем дворе под открытым окном темный комок – неподвижно лежащего ребенка. Но Риа там не было. Наконец Мелисса обнаружила дочь в ванной. Что-то шепча, девочка мыла руки. Она была в ночной рубашке – желтой, как у Лили.

– Что ты делаешь? – спросила другая Мелисса.

– Ой, привет, мам. Я ходила в туалет.

Голос был не совсем такой, как у Риа. Он был ниже.

– Я знаю, что это ты сделала, – сказала Мелисса, когда они поднялись по лестнице (Риа хромала: шаг, потом шажок помедленнее, еще шаг, потом шажок помедленнее). Мелисса боялась взяться за ее словно присыпанную пудрой руку, чтобы помочь ей. – Смотри, оно совсем свежее. Ты это сделала, только что.

– Это не я, мамочка, это не я! – уверяла девочка.

Мелисса позволила ей лечь в кровать, но целовать на ночь не стала. Перед тем как выйти из комнаты, она нашла коробку карандашей и фломастеров, забрала ее с собой и положила под собственную кровать. Утром она заставит дочь полежать в горячей соленой воде, как советовала Элис, а потом сходит купить плантанов, чтобы положить ей под подушку.

Но утром Риа не встала. Она не проснулась от традиционного поцелуя Майкла, уходившего на работу. Она не проснулась от кашля Блейка, проспала ранние сирены и завтрак. В десять утра Мелисса пошла наверх и прижалась ухом к двери. Они опять шептались. Шепот прекратился, едва она вошла. Стены Ренессансного зала дрожали. Полы Византийского зала тряслись.

Она лежала в постели, совершенно не сонная. Доисторические волосы разметались на подушке, вокруг лица. Мелисса опасалась слишком приближаться к ней, но, когда Риа улыбнулась и сказала «привет, мам», своим собственным голосом, она подошла и проверила губами температуру, как положено матери.

– Заболела? – спросила Мелисса.

Риа кивнула:

– Горло болит. – Лоб у нее был необычно горячий. – Наверное, от Блейка заразилась.

Она глядела на Мелиссу снизу вверх: эти глаза навыкате в лучах из сажи, эти невинные покрасневшие щеки.

– Можешь побыть со мной минутку? – попросила она.

– Ладно.

– Только длинную минутку.

– С кем ты сейчас шепталась? – Мелисса села на кровать рядом с ней, чувствуя облегчение. День выдался теплый, погожий. Солнце лилось в окно. Тонзиллит, это всего лишь тонзиллит, а Риа – просто Риа, ее необычная дочка, у которой выпадают одни зубы, вырастают другие, у которой есть воображаемая подружка или друг. – Это Коко? Я думала, вы больше не общаетесь. Она вернулась?

Риа лукаво улыбнулась и прикрыла рот простыней.

– Нет, – ответила она сквозь простыню, начиная смеяться. Ей хотелось сыграть в эту игру, когда Мелиссе нужно угадать, кто из ее многочисленных воображаемых приятелей находится в комнате.

– Ладно, – сказала Мелисса. – Это Джордж?

Риа, хихикая, помотала головой.

– Это Таффи Богул?

– Нет.

– Чарли Р.?

– Нет.

– Чарли К.?

– Нет.

– Шанарна.

– Нет, – засмеялась Риа.

– Ну, сдаюсь. – Мелисса подняла ладони. – Кто же это тогда?

– Ты знаешь кто.

Для значительности Риа высунула одну руку из-под одеяла, ту самую, с ушибленным запястьем, отчего кисть казалась больше, чем обычно. Голос тоже изменился, стал ниже, в нем зазвучали зловещие нотки.

– Кто? – Мелиссе снова стало страшно.

– Это Лили.

Мелисса встала, сделала шаг в сторону, прочь от этой кровати. Риа улыбалась, глядя на нее снизу вверх, словно не могла поверить, как это Мелисса не догадалась. Ее глаза по-прежнему были очень большими, но казались теперь другого цвета. В них появился серый оттенок пыли.

– Кто это – Лили? – медленно произнесла Мелисса.

Но Риа обычно ничего не рассказывала о своих друзьях. Только называла имена.

– Это она рисует линии?

Риа покачала головой и непреклонно сложила руки на груди.

– Она… сейчас тут? – спросила Мелисса.

В лице Риа что-то мелькнуло – что-то тревожное. Она бросила взгляд вправо, в сторону двери. Мелисса посмотрела туда.

– Она тут? Можешь мне рассказать. Я никому не скажу.

– Обещай, – прошептала Риа.

– Обещаю. – Они сцепили мизинцы.

Риа осторожно повернула голову вправо.

– Вон там. – Она по-прежнему говорила шепотом. – У двери. Она всегда стоит у двери.

Мелисса посмотрела, но ничего не увидела. Она, собственно, никогда не встречалась ни с одним из этих друзей Риа, но почему-то почти ожидала, что с этим встретится. Этот друг был особенный.

– На ней брушка, – добавила Риа.

– Брушка?.. Ты хочешь сказать – брошка?

– Ну да, брошка.

Чем пристальнее Мелисса всматривалась, тем явственнее различала кружок слабого сияния у двери, как раз на высоте ключицы девочки или чуть ниже. Ничего другого, что соединялось бы с ним, лишь это пятнышко свечения, висящее в воздухе.

– Можешь ей сказать, что я сегодня не хочу во дворец? – говорила Риа. – Там теперь уже не так хорошо, и я боюсь, что, если мы пойдем, я попадусь в поезд и не выберусь.

– В поезд? О чем ты? Не понимаю.

Голос звучал странно, как во сне. Мелисса подошла, чтобы снова потрогать ей лоб, но не донесла руку, вдруг испытав почти отвращение. От кожи Риа шел жар. Ей надо принять лекарства. Принять соленую ванну. Но чтобы принять лекарства, а уж тем более ванну, Риа придется пройти в эту дверь. Мелисса не хотела, чтобы Риа проходила в эту дверь, тогда Лили может проникнуть в Риа и совсем ее захватить – так же, как Бриджит захватила Мелиссу. Получалось, что можно сделать только одно: оставить ее здесь, пока Мелисса сходит за лекарствами. К тому же – она вспомнила – она оставила Блейка одного внизу на стульчике. Она бросилась бегом, дернув дверь на себя и широко растворив ее, чтобы выбраться из комнаты, не дотрагиваясь до брушки, до брошки (вблизи Мелисса не могла ее увидеть, что еще больше затрудняло дело).

Блейк ревел. Мелисса не знала, сколько он уже ревет. Лицо у него было мокрым от слез. Едва увидев мать, он заревел громче, возмущаясь, что она его игнорировала. Она выковырнула его из стульчика и отправилась к шкафчику с лекарствами за парацетамолом. По пути наверх Блейк стал вести рукой вдоль волнистой линии, и Мелисса слегка шлепнула его по этой руке, а когда они входили в комнату, она прикрыла его своим телом от сияния, которое снова стало видимым, едва она приблизилась к кровати Риа. Из шкатулки играла колыбельная: «Спи, малютка, крепко-крепко, мама купит тебе репку». Мелисса не помнила, чтобы включала музыку.

– Ты должна это прекратить, сейчас же, – сказала она девочке, лежащей на кровати. – Ты меня пугаешь. Тебе здесь не рады, понятно? Убирайся. Убирайся немедленно. Чтобы я могла спокойно ей дать лекарство.

Риа кашлянула и подняла голову. Она выпила две ложки парацетамола и снова опустила голову на подушку. Она не хотела есть. Она не хотела вставать, и Мелисса разрешила ей еще поспать, до середины дня, чувствуя облегчение – потому что ей больше не придется смотреть в эти пыльные глаза, слышать слишком низкие нотки в ее голосе. В три часа Риа спустилась вниз. Она съела кусочек тоста, немного сыра и четвертинку яблока, пока Мелисса наполняла ванну. Девочка решилась выйти наружу, в испепеляющую жару, но солнце пылало чересчур ярко, и скоро она пожелала вернуться к себе в комнату. Залезать в ванну она отказалась. Мелисса уступила, дала ей еще лекарства, она не знала, что еще делать, и боялась ее – как когда-то Бриджит боялась Лили. Ломая пальцы, она ждала возвращения Майкла, но даже в восемь его еще не было.

Начался дождь. А с ним – гром. Небеса разверзлись. Серебристые копья сверкали сквозь тучи, электризуя башни, ножами рассекая воздух. Все стало темно-серым. Через эту внезапную грозу, в какое-то послеполуночное время, Майкл брел развинченной от виски походкой через холм, мимо «Коббс-Корнер», вниз по торговой улице, ожидая, что дом встретит его спокойным и мирным, из второй комнаты будет доноситься нежное дыхание детей, из главной спальни – недоброе дыхание Мелиссы. Поэтому его встревожило, когда он застал ее в коридоре, в пеньюаре цвета капучино, с голыми плечами, с голой грудью, в полосе света из потолочного окна, с растрепанными, дикими волосы. Увидев ее такой, он захотел тут же схватить ее, устремиться к ней, чтобы лизать ее берега, взять ее в плен, всасывать ее, пожирать ее, заполнить ее всю и заставить ее взорваться в буре любви, окатив его тучей брызг, предаться ему, как когда-то. Но она сказала:

– Где ты шлялся, мать твою?

И он все равно улыбался, потому что не мог сдержаться, потому что она вызывала внутри его вихрь просто из-за того, что стояла вот так, потому что она до сих пор так на него действовала, даже сейчас, даже после всего, что было.

– Ходил выпить, – ответил он. Плечи у него промокли от дождя.

– Куда? С кем?

– С Дэмиэном, в Брикстоне. А у братьев Уайли была туса, так что потом мы к ним заглянули.

Она фыркнула с выражением негодования и отвращения.

– И ты мне даже не мог позвонить и сказать, где ты? Я тебе несколько часов пытаюсь дозвониться. Ты даже трубку не в состоянии взять?

– Телефон разрядился! – проорал он.

– А почему ты сам не позвонил? Тебе это даже в голову не пришло? Что ты за человек такой?

– Ладно, ладно, извини! – Майкл покачнулся, и она заметила, что губы у него стали дряблыми от выпитого. – Господи, пятница, вечер, я пошел поразвлечься. Мне что, теперь даже этого нельзя?

Она зацокала языком, в максимально высоком из доступных ей регистров, а ей доступны были очень высокие. За эти годы Мелисса сильно усовершенствовалась по части цоканья, успев перенять кое-какие ямайские приемы. От этого она казалась еще роднее. Туман виски окутывал ее всю, ее контуры, ее изгибы, ее линии. С тающим взглядом он двинулся к ней.

– Не надо так, – попросил он, затягивая ее в объятия. – Иди сюда, моя царица. Просто иди ко мне и скажи мне, что ты меня любишь.

Его руки были повсюду вокруг нее, – осьминог опутывал ее, пахло спиртным и химчисткой от костюма. Мелисса попыталась освободиться, но он был сильнее. Он сам толком не осознавал, как силен он в этот момент, с какой силой он применяет свою силу. Затопотали быки Ассирийского зала, львы в Альгамбрском зале заревели.

Она крикнула: «Да отстань ты от меня!» – и так толкнула Майкла, что он ее отпустил. Его охватила странная ярость, словно бы чужая, не принадлежавшая ему, ярость какой-то былой его ипостаси, той, которую так долго подавляли – и сама Мелиса, и жизнь по ее лекалам, и внешний мир. Майкл снова схватил ее.

– Тебе полагается быть моей женщиной, – сказал он. – Тебе полагается быть моей женой, забыла? Ты со мной играешь. Тебе полагается меня любить, ты это знаешь?

– Я не твоя женщина. Я ничья женщина.

Она крутанула его руку, отводя ее от себя, и побежала на кухню. Она не понимала, куда ей деваться. Этот дом был тюрьмой. Он был проклят. Мелисса не хотела идти наверх, потому что могли проснуться дети, и потому что там было ночное создание (которое на самом деле было Лили и проникало в Риа), и потому что она не могла вынести скрипа половиц. Она хотела выйти на улицу, но там шел дождь, а через заднюю дверь можно было попасть лишь на мерзкий бетонный квадрат, за которым – барьер изгороди и некуда бежать. Она была в западне. Майкл повсюду следовал за ней. Он твердил «прости», но она продолжала уходить от него. Потом Мелисса дошла до коридора, дальше идти было некуда, и она принялась всхлипывать.

– Слушай, Мел, – сказал он, протягивая к ней руку, – давай-ка просто…

– Не называй меня «Мел»! Ненавижу, когда ты меня зовешь «Мел»!

Она резко развернулась к нему. Он сухо ответил: «Ладно», подняв ладони. Потом повернулся и направился к винному шкафчику. Ему требовалась добавка. Он тоже хотел вырваться отсюда. Он нашел бокал и налил, с жалким, убитым лицом будущего старика. От выпивки у него уже начинало расти брюшко.

– Тебе не кажется, что ты уже достаточно принял? Ты пьян.

– Ну да, и у меня есть для этого все основания. Прихожу домой ко всему этому дерьму.

– Приходишь ко всему этому дерьму? Попробуй-ка побыть дома, со всем этим дерьмом. Ты хоть представляешь, с чем мне тут сегодня пришлось иметь дело? Ах да, не представляешь, ты же не брал трубку. Но если бы ты все-таки соизволил ответить по телефону, ты знал бы, что Риа тоже заболела. Заразилась от Блейка тонзиллитом. И вообще тут что-то… о господи, да послушай же меня, Майкл. Тут что-то ужасное творится. В этом доме обитает какое-то зло. Да, обитает. Обитает. Не надо говорить, что я болтаю ерунду, что я себя накручиваю. Потому что это не так. Я целыми днями тут, а ты – нет, так что ты не знаешь, что происходит. Я знаю только, что нам надо убраться отсюда. Необходимо. Я боюсь того, что с ней может случиться, если мы тут останемся. Что, если она и Блейка захватит?

– Кто? Кто захватит Блейка? – Он смотрел на нее с иронией – как врач на пациента, на котором поставил крест.

Мелисса прошептала:

– Лили.

Майкл чуть не рассмеялся, но все-таки сдержал себя – во всяком случае, изо всех сил постарался, но маленький кусочек смеха все-таки вырвался наружу. И не то чтобы Майклу происходящее казалось забавным, он просто не знал, как реагировать. Онемел, словно Мелисса ушла в какое-то иное измерение и они утратили общий язык. Взгляд его снова сделался спокойным, в нем проглянула былая доброта, которую она так в нем любила, но только жестче, настороженнее.

– Ладно, – произнес он непринужденным, рассудительным тоном, отодвигая бутылку на край столешницы. – Пойми меня правильно, хорошо? Мне кажется, с тобой что-то не то, Мел… извини – Мелисса… и тебе нужна помощь по этой части. У многих женщин бывает послеродовая депрессия. Обычное явление. Дэмиэн говорит, у Стефани такое было после того, как появилась Саммер. Это вполне реальная штука. Я о ней много читал в интернете. Такое может с кем угодно случиться… и даже с тобой, да. Она может вызывать болезненные иллюзии, нервные срывы. Я серьезно говорю. Тебе надо сходить к врачу. Это тревожно, что ты все говоришь и говоришь о…

Мелисса слушала, и горькая, злобная решимость овладела ее телом, заставила поджать губы, стиснула жилы в руках, в плечах. Ей хотелось сделать ему больно. Умалить его, унизить, отвергнуть, – как он сам только что поступил с ней.

– Ну что ж, спасибо, – процедила она. – Спасибо тебе огромное за твою заботу. Вот ты чем, значит, весь вечер занимался, да? Вы с Дэмиэном обсуждали своих полоумных женщин с послеродовой депрессией, которые не желают больше с вами трахаться? Ах ты бесчувственный, слепой ублюдок. Может, Дэмиэн еще что-нибудь предположил? Что-нибудь еще тебе открыл? Просветил тебя насчет того, как обращаться с этой женщиной? Как быть, когда в Парадизе проблемы? Не посоветовал тебе переспать с чужой женщиной? Как сделал он сам.

– Ты чего? Ты вообще о чем?

Мелисса воззрилась на него, ожидая, пока до него дойдет. Осознание проткнуло Майклу сердце насквозь. Оно вонзилось прямо в лезвие света у него на коже и подожгло его изнутри. Это была настоящая, физическая боль. Боль, разбившая ему сердце, разбившая его самого, он когда-то говорил об этом Перри, говорил, что эта женщина именно так и сделает. Давным-давно, в Монтего-Бей.

– Ты? – Казалось, он съеживается, произнося это слово, страшась его.

– Ну да, угадал. Я.

– С Дэмиэном? То есть как – ты… и Дэмиэн? – Он снова засмеялся, но очень коротко. За эти годы он отчасти перенял Мелиссину привычку смеяться в ответ на неприятные вести. Он вдруг резко осунулся, пиджак словно сделался ему велик и болтался, как на вешалке. – Ты что, шутишь?

– Нет, не шучу.

Мелисса почувствовала, как холод ползет по рукам, по грудной клетке. В нее прокрадывался страх – совсем иной, чем прежде. Она прошла мимо Майкла в гостиную, взяла с дивана плед, завернулась – отчасти, чтобы просто хоть на минуту отойти от него и не видеть это выражение его глаз, эту боль, невероятную боль, ее влажный блеск. Она не вернулась обратно на кухню, а так и осталась у обеденного стола, глядя на Майкла в дверной проем. Из тени.

– Когда? – спросил он.

Теперь она говорила тише:

– В Испании.

– В Испании? Когда в Испании? Когда мы все вместе там были?

Он хотел знать все, каждую мелочь, каждую подробность. Он заставил ее рассказать – про бассейн, понравилось ли ей, какие позы, сколько раз. Потом он взорвался и пнул ногой стену над мусорным ведром. Из прорехи в стене опять сыпануло опилками, прямо на пол цвета паприки. Очередной удар грома сотряс дом. Мартышки вопили в своем вольере. Попугаи верещали в своем домике. Мыши под ванной бешено наяривали на своих скрипочках.

– И он был там? – произнес Майкл. – Он был там сегодня вечером, выпивал со мной. Болтал со мной, как будто ничего не случилось?

– А что ты так злишься? – спросила Мелисса. – Ты сделал то же самое, забыл? Ты первый так поступил. И я ведь реагировала по-другому, верно?

– Ага, значит, вот почему ты это сделала? Чтобы со мной расквитаться?

– Нет!

– Тогда почему? Почему вообще именно с ним? Он мой друг. Как ты могла? Такое неуважение ко мне…

Мелисса снова слышала ту колыбельную, она доносилась сверху, стекала вниз по лестнице. «Спи, малютка, крепко-крепко, мама купит тебе репку. Если репка превратится в сена клок, мама купит золоченый перстенек. Если бронзовым вдруг станет золотой твой перстенек, мама зеркальце, малютка, принесет на твой порог…» Мелисса подняла взгляд на лестницу. Наверху скрипнула половица.

– Это было… я не… – Но она сбилась с мысли.

– Я тебе скажу, почему злюсь. Давай я тебе скажу, почему я так расстроился. – И пока он объяснял, слова леджендовской «Used To Love U» эхом отдавались у него в голове. – Потому что я тебя люблю. Вот почему. Слышишь? Во всяком случае, когда-то я тебя любил, теперь я уже не уверен. Так что – да, мне больно, что ты делилась своим телом с кем-то еще. Это был мой храм, мое святилище – мое, понятно? Я умирал, ожидая, чтобы ты меня впустила, а ты пошла с кем-то другим, с Дэмиэном, блин… А знаешь, почему мне приходится это тебе объяснять? Почему ты сама даже не можешь это сообразить, черт дери? Почему ты тогда не отреагировала так же, как сейчас я? Да потому, что ты меня не любишь. И никогда ведь не любила, так ведь? Теперь-то я вижу. Думаю, я это всегда знал, но боялся посмотреть правде в глаза. Я просто идиот. Просто сучий идиот…

Говоря, Майкл пятился, так что теперь его силуэт заполнял проем неудавшихся двойных дверей, его макушка почти касалась притолоки. По лицу его текли слезы, дрожащие губы скривились. Он весь поник, изнутри, словно сорванное растение, которое вянет в один неуловимый момент. Мелисса смотрела на Майкла, до краев полная сочувствия, сожалея, что рассказала ему. Лучше было бы не говорить. Для нее самой не имело никакого значения, что делает тело или кому оно принадлежит. Это была не любовь, а совсем другое. Любовь была дворцом, а тело – лишь одним из предметов внутри. Однако Майкл смотрел на это иначе. К своему несчастью. Как ему объяснить?

– Но я тебя люблю, – возразила она, хотя ей показалось, что говорит кто-то другой, а не ее истинное «я», пребывающее за пределами этих стен.

Он качал головой, не соглашаясь:

– Нет, не любишь. Ты не умеешь. Ты лгунья. Тебе всегда было мало одного меня. Я никогда не был тем, чего ты хочешь. Наверняка ты думаешь, что это самая большая ошибка в твоей жизни – то, что ты со мной…

– Нет, нет, это неправда…

– Ты думаешь, что тебе не повезло. Что я запер тебя в клетку, как твой папа запер тебя в клетку. Что я заставляю тебя жить такой примитивной и обыкновенной жизнью, какой живут все остальные. По-твоему, я хотел быть вот этим? По-твоему, я хотел…

– Майкл! Осторожно!

Позади него упала на пол Эрика Баду в рамке, пролетев совсем рядом с его затылком. Ее сверкающие небесно-голубые сапоги, ее воздетый кулак, ее сияющие дреды, – их стеклянный дом разбился, осколки сияния разлетелись по полу цвета паприки. Но Мелисса успела увидеть: перед тем как упасть, картина слегка качнулась, сначала в одну сторону, потом в другую, кривясь, как синие танцоры, – и только потом слетела с гвоздя под неким тайным нажимом сзади. Теперь то же самое делал Барак Обама: его спокойное и задумчивое лицо наклонилось в одну сторону, в другую, и потом – падение, взрыв осколков.

– Что тут творится? – спросил Майкл.

– Я же тебе говорила. Видишь? Это она. Она здесь, в доме, повсюду в доме. Я должна ее спасти. Помоги мне, Майкл, я одна не справлюсь.

Упавшее мусорное ведро покатилось по полу – само. Из стены вылетели еще опилки.

– Это ветер. Это просто ветер, – отозвался Майкл, закрывая окно. – Ты что, не слышишь, какая гроза?

– Пойдем со мной.

Мелисса молящим жестом протягивала ему руку, высунув ее из-под пледа, в который куталась. Она переступала с одной босой ноги на другую, не сходя с кухонного порога. Она уже полностью исчезла, та женщина, которой она некогда была, это светлое создание, это прелестное пламя. Майкл потерял ее, а что до этой женщины перед ним – он ее не знал.

Прямо у себя над головой Мелисса, эта другая Мелисса – она уже толком не знала, кто из них кто, – услышала, как половицы снова застонали, скрипя, выгибаясь, отражая чудовищное давление. Она приближалась. Она вела своей белой рукой по волнистой черной линии. Она спустилась по верхним трем ступенькам: шаг, другой, побыстрее, шаг, другой, побыстрее. Времени уже почти не оставалось. Мелисса кинулась к подножию лестницы, посмотрела вверх. Сейчас, сейчас она придет. Да, вот она, поворачивает на промежуточную площадку, идет этой ужасной кособокой походкой, замирает под потолочным окном, смотрит вниз, на них. Да, это она. Риа пропала почти полностью. Эти пудреные руки. Сияние брошки. Лицо слишком исхудалое, в нем никакого света, светится лишь брошь. Это она. И она такая бледная.

– О господи, – выдохнула Мелисса, прижимая плед к груди. Майкл уже стоял прямо за ее спиной.

– Папочка, – произнесла девочка слишком низким голосом. С чужим выговором: «Паупочка».

– Не прикасайся к ней. Это не Риа.

Девочка протянула к отцу одну белую руку и стала спускаться.

– Лили, стой! – крикнула Мелисса. Ей подумалось, что, если у нее хватит смелости обратиться к ней напрямую, с силой, с убежденностью, та послушается. Майкл повернулся к Мелиссе, разгоряченный от гнева и недоумения.

– Что-что? – спросил он.

– Она в нее вселилась. Это из-за нее она болеет!

– О чем ты вообще? Это же Риа. Это Риа, твоя дочь.

– Паупочка, – окликнула его Лили, – мне немного нездоровится…

– Убирайся, не трогай мою дочь! – Мелисса взлетела наверх, схватила Лили возле локтя, чувствуя омерзение при виде этой ужасной белой кисти, задергала, словно Лили была одеждой, которую нужно поскорее снять с Риа. Раздался плач, совсем близко, слишком низкий, призрачный плач. И более тихий и тоненький, младенческий плач – подальше.

– Эй! – закричал Майкл. Слишком поздно. Лили встряхнула Риа изнутри, пока Мелисса пыталась стянуть ее. И Риа споткнулась. Она кувырком покатилась по последним семи ступенькам, мимо волнистых черных линий по обеим сторонам, и рухнула отцу на руки, с пылающей жаром кожей, в мокрой от пота пижаме.

Все замерло от ужаса, даже гроза. Дом затаил дыхание.

– Погляди, что ты натворила, – произнес Майкл, с ненавистью глядя на Мелиссу.

И Мелисса увидела девочку, распростертую у подножия лестницы. Она дрожала. Лица не было видно. Сзади ее шея была как у Риа – мягкая, с темным пушком.

– О, – вскрикнула Мелисса, поймав себя взглядом в коридорном зеркале и не узнавая. Она увидела лишь то существо, которое ненавидел Майкл. Там, в стекле, она увидела картину из своего сна: они вдвоем в лодке, она бешено гребет, он лежит мертвый, и теперь она поняла: мертва была его любовь, а не тело. А значит, она, Мелисса, теперь одна – но лишенная себя самой. Ушедшей бесследно, безвозвратно. Она не знала, где находится, и поэтому не понимала, что делать.

Вокруг нее все пульсировало и дрожало. Листья спатифиллума, стоящего возле двойных окон, слегка подрагивали. Рамы окон вспучивались наружу. Изгиб церковной арки вибрировал. Черные крапинки деревьев, таящихся в искривленных половицах, поднимались вверх. Фотографии кумиров на стенах в коридоре скользили, плавились, утрачивали четкие очертания.

– Мне надо уйти, – сказала она, пятясь к парадной двери. – Мне надо уйти отсюда. Что-то… случилось со мной, я что-то потеряла… – Она подняла руки, посмотрела на них, словно изучая какой-то неведомый объект. – Мне надо уйти! – повторила она, и пульсация все больше расходилась вовне, становясь все более яростной, пульсация была под ней, над ней. На стене главной спальни опрокидывались танцоры. На танзанийской площади дергались птицы. На окнах рвались на части бамбуковые жалюзи. В игрушечном домике, снаружи, за пределами большого дома, лопались игрушки. На красной скамейке качался желтый медвежонок. Повсюду вокруг нее падала, дождем сеялась пыль. Мелисса распахнула настежь парадную дверь и выбежала на улицу, по-прежнему закутанная в плед, но босая, и когда она быстро пошла по мокрому тротуару, то почти не чувствовала воды под ногами. Она шла вниз по Парадайз-роу, в поисках своего дома, а потом шла обратно, в поисках самой себя, миновала многоквартирный дом, где у Паулины по-прежнему не горел свет, завернула за угол, откуда уже виднелась подсвеченная красным верхушка башни Хрустального дворца, – и там это биение стало сильнее, обрело могучие, древние черты; в Древнегреческом зале крошились скульптуры, в Мавританском зале трескалась плитка, растворялись фрески Ренессансного зала, выли львы, сидевшие в кружок посреди своей Альгамбры, топотали быки Ассирийского зала, отверзалась гробница из Бени-Хасана, валились колоссы из Абу-Симбела, стеклянно-железные арки расшатывались по своим стеклянно-железным краям, перекатывались головы древнегреческих статуй в траве, стонали динозавры, сделанные по старой науке, голосили мумии в Египетском зале, оглушительное эхо гремело на органной галерее, разлетались вдребезги огромные стекла центрального нефа…

Именно здесь, в центральном нефе, в ту холодную ноябрьскую ночь 1936 года начался последний пожар. Он занялся тихо, как часто начинаются пожары, с небольшого оранжевого огонька. Пламя промелькнуло по нефу в своем стремительном красном платье, охватив спирали и арки, росшие внутри вязы, хрустальные стены. Пламя отправилось в птичьи вольеры, выпуская их обитателей на свободу. Пали кандалы и валлийское золото, пылали индийский шелк и обелиски; пушки, кружево, бельгийский шифон – все кануло в геенну расплавленного стекла и железа. Языки огня были видны с другого берега Ла-Манша, и, когда пламя взметнулось особенно высоко, над ним показалась стая темных птиц, тех самых, они возносились вверх, все выше и выше, прочь, в относительную безопасность небес Камиля Писсарро.

14

Хуже всего

Кладбище в Хизер-Грин раскинулось во всю ширь зеленого холма на самом южном краю Лондона, поблизости от Элтема, Ли и тому подобных мест, где многие из нас никогда не бывали. Ряды скругленных надгробий сереют на фоне скругленного холма, цветы под ними оставлены на произвол капризов и крайностей погоды, сегодня по-предзимнему зябкой; осыпается пурпур и золото поздней октябрьской листвы, на пути к земле его подхватывает восточный ветер, доносящий издалека запах дровяного дымка – примету скорых холодов. Сквозь эти освобожденные янтарные листья идет Дэмиэн, взявший на работе отгул, в кроссовках и черной парке, с легкой порослью аккуратной щетины на подбородке, в поисках могилы, которая, согласно его карте, располагается в северо-западном углу некрополя, в третьем ряду, если считать сверху. Кажется, что похороны были целую жизнь назад, хотя прошел всего год. Дэмиэн не может вспомнить, в каком направлении двигался катафалк и где именно остановился, он помнит лишь, как гроб опустили в яму, как лопатами бросали на него землю, как много потребовалось земли, как глубоко погрузился гроб. Шагая, Дэмиэн вспоминает все это более отчетливо, он словно бы присутствует на церемонии впервые, на этот раз в полной мере. В руках у него цветы. И одна из деревянных фигурок, которые лежали в коробках в гараже: сутулый старик с прядками белых волос. Дэмиэн намеревается оставить ее здесь, с отцом, чтобы она менялась и распадалась, повинуясь превратностям климата.

Когда он добирается до места, до третьего ряда в северо-западном углу, он видит у изножья могилы женщину: она наклоняется, раскладывает цветы. Цветы – чудесные, в высшей степени яркие: оранжевые розы и ярко-желтая гипсофила, целая охапка. На женщине лиловое пальто и желтый шарф. Приближаясь, Дэмиэн начинает узнавать ее по движениям рук, по тому, как она переламывается в поясе, не сгибая ни спину, ни колени. Краски, которые она выбрала для своего цветочного приношения, – те же, что когда-то располагались на обеденном столе и в горшках на балконе. И ее пальто, главное – пальто: точно такого же лилового оттенка, как ее давний кардиган. Золото осенних листьев у ее ног – отсвет тех золотых пуговиц.

Она поворачивается и смотрит на него. Такое же лицо, по-прежнему сияющее, только стало старше.

– Джойс? – произносит он.

Она улыбается, распахивает руки и обнимает его так крепко, как давно не обнимали взрослые люди.

– Глядите-ка, ты совсем вырос, – говорит она каким-то отстраненным голосом, который отдается у него в глубине головы. – Ты теперь мужчина. И знаешь что? Все будет отлично. Просто отлично. Вот увидишь.

Он уселся рядом с ней, и они разговаривали, пока ее цветы не смешались с его цветами, пока золотые пуговицы не растаяли под ногами.

* * *

День подведения итогов. Он закончил писать. На сей раз пьесу – о том, как Майкл Джексон инсценировал собственную смерть, чтобы как следует вкусить славы. Возможно, с этой пьесой никогда ничего не получится – ну и ладно. Он все равно найдет способ. Он найдет свой путь. Из Хизер-Грин он дошел до станции метро «Блэкфрайерс» и доехал до набережной Виктории. Был уже вечер, на реку спустилась тьма. Отправляясь на Саут-Банк, Дэмиэн всегда выходил на «Набережной», а не на «Ватерлоо», чтобы пешком перейти реку, ощутить, каково это – быть ее частью, подобно ей, заключать в себе всю щедрость духа этого города, всю его историю, души всех его обитателей. Дэмиэн смотрел на серебро огней на ее вечно подвижной поверхности, чувствовал глубокое дыхание ее вод, катящихся к океану. Он впивал волшебное зрелище подсвеченных голубым деревьев вдоль южного берега – всегда праздничного, всегда устремленного к Рождеству. Всю стену Королевского фестивального зала покрывал сверкающий занавес белых огней, которые вспыхивали, ниспадая по диагонали. Толпы людей выпивали на верандах, бродили меж деревьев, ждали у карусели. Дэмиэн упивался ею, этой властью Лондона, которая позволяла вырваться из своего «я», хотя бы ненадолго, и окутывала тебя своей буйной жизнью и возбуждением.

Они с Майклом договорились встретиться у бюста Нельсона Манделы возле Королевского фестивального зала. Они не виделись с тех пор, как последний раз выпивали в «Сате»: Дэмиэн тогда жил, запертый в безумии своей писательской работы, почти каждый вечер погружая ступни в воду и оставляя лодыжки голыми. Он был счастлив, зачарован, безучастен почти ко всему, – несмотря на то, что мог вот-вот потерять работу, несмотря на требования Стефани, чтобы он спал внизу, пока они не решат, как действовать дальше. Он писал до поздней ночи, как в давние времена, курил на подъездной дорожке во время перерывов, чувствуя связь со звездами, когда поднимал на них взгляд, ощущая их утонченное одиночество. Когда все было готово, Дэмиэн скопировал текст на флешку и отправил самому себе по почте, чтобы киберпространство создало для пьесы подушку безопасности. Потом поднялся, вынул ноги из воды и отправился на пробежку. Доркинг во время этой пробежки казался совсем другим – зеленее, ярче. Дэмиэн даже обнаружил баскетбольную площадку в переулке близ одной из соседних улиц – и впоследствии начал ходить туда с детьми.

Майкл согласился на эту встречу с неохотой, что было вполне понятно. Однако Дэмиэн настоял: он жаждал хоть какого-то наказания. Но теперь, стоя здесь, на холоде, рядом с Манделой, он понятия не имел, что сказать Майклу, чего им ожидать от этой встречи, что они могли бы из нее извлечь. Возможно, стоило оставить все как есть. Постараться забыть, что прежде они были друзьями, но дело было в том, что Дэмиэн скучал по Майклу. Так что отчасти он действовал в собственных интересах, чтобы не только принести извинения, но и узнать, как у Майкла дела. И когда Дэмиэн увидел, как голова приятеля, увенчанная кепкой, постепенно появляется над лестницей, как она, сперва склоненная, поднимается, – первым неосознанным порывом Дэмиэна было тут же устремиться к нему, приветственно стукнуть его в плечо, выполнить дэп-ритуал. Он был так рад его видеть. Но ничего этого Дэмиэн не сделал. Он послушно ждал, пока установится тон встречи. Майкл, заметил Дэмиэн, выглядел очень стильно: на нем было плотное черное пальто и костюм, полноценный костюм, который Майкл носил уверенно, с ощущением силы. Они не стукнули друг друга в плечо, не обменялись рукопожатием.

– Ну чего, – произнес Майкл.

И Дэмиэн тоже ответил полувопросом:

– Ну как оно.

Оба не ответили, так что их приветственные фразы не нуждались в вопросительных знаках.

– Хорошо выглядишь, – сказал Дэмиэн, когда Майкл обратил к нему строгое застывшее лицо.

Два месяца назад Майклу хотелось уничтожить приятеля. Но теперь он ощущал лишь разобщенность и нелепую благодарность.

– Слежу за собой, – ответил он. – Много бегаю.

– Правда? Я вот тоже бегаю.

Майкл не ответил. Он пришел сюда не для трепа. Между ними повисло колючее молчание, а мимо брели люди – парами, тройками, группками, в своих легинсах и ковбойских сапогах, в своих смокингах, или обтягивающих джинсах, или в концертных нарядах – в зависимости от того, на какой этаж и в какое здание комплекса Саут-Банка они направлялись. Вокруг царила дружеская атмосфера, но Майкл с Дэмиэном не были ее частью, вряд ли они могли бы сейчас вместе выпить и уж точно не стали бы вместе есть. Майкл держался на расстоянии примерно метра от Дэмиэна, глядя не на него, а в сторону реки.

– Может, пройдемся или что-нибудь такое? – предложил Дэмиэн.

Они пошли в ногу, и походка Майкла пружинила теперь чуть меньше. Он двигался ближе к земле и по-прежнему ощущал холодок за плечами, отсутствие того, что вселяло уверенность. Мелисса больше не сопровождала его, куда бы он ни шел. Осталось лишь одно измерение. Майкл старался укрепить его, и эта встреча была некстати. Разве Ледженд отправлялся на прогулку с приятелем, наставив ему рога? Нет, ему не следовало приходить.

– Как дети? – спросил Дэмиэн, когда они дошли до подножия лестницы, повернули и двинулись в сторону берега. Казалось, это самая безопасная тема для начала разговора, но и она была слегка окрашена чувством вины.

– Нормально… с учетом всего, – ответил Майкл. – Правда, Риа переболела свиным гриппом, еще летом. Жуткая штука, напрочь ее вырубила.

– Ну и ну. Паршиво. Я слышал в новостях. И это правда как-то связано со свиньями?

– Ага, связано. Что-то такое насчет ферм.

– Блин, вот же фигня.

– И я, понятное дело, теперь не ем свинину.

Они дошли до книжного рынка и остановились: небольшая передышка. С реки поднимался холод. Мальчишки выписывали кренделя в скейт-парке под мостом, мимо медленно проплывали суда, внутри которых веселились люди. Если пройти подальше вдоль линии голубых деревьев, обнаружишь тихое местечко с несколькими ресторанами и барами, в глубине улочки. В конце концов приятели набрели на него. Майкл сообщил, что оставил Парадиз и теперь живет в квартире неподалеку, в «апартаментах», как он выразился. Он с детьми по выходным, Мелисса – в будни. Она тоже скоро переезжает.

– Прости. Мне очень, очень жаль, – проговорил Дэмиэн. – Я не хотел, чтобы это случилось, честно. Ты должен это знать. Я был в полном раздрае.

– Ладно тебе, мы все в раздрае. Хочешь попросить прощения? Поздно спохватился. Сейчас это уже неважно.

– Но это все совершенно неправильно. Вы с ней должны быть вместе.

– Почему? – сердито спросил Майкл.

– Потому что вы подходите друг другу.

– Мы уже давно не подходим друг другу.

– Она любит тебя.

Майкл бросил на него свирепо-снисходительный взгляд, синеватый из-за отблесков деревьев, и Дэмиэн почувствовал, что раздавлен. Отсюда никогда не перебраться на другой берег. Они не смогут. Вода слишком глубока.

– И вообще, знаешь, дело не в тебе, – сказал Майкл наконец. – Причина была не в том. Ты просто стал деталью в машине нашего разрыва, нам надо было порвать. Когда это наконец произошло, оказалось не так уж и страшно. Тебе кажется, что весь мир вокруг тебя рухнет, но ничего такого не происходит. Ты снова способен ясно себя увидеть. И понимаешь, что как раз этот страх был хуже всего.

Они все-таки выпили вместе, потому что обоим хотелось пить, в одном из баров на этой тихой улочке. Это будет последний раз, и они разговаривали о всяких посторонних вещах, – сколько смогли выдержать.

* * *

Возвращаясь на поезде домой, Дэмиэн размышлял об этом, о способности ясно себя видеть, о страхе, который хуже всего. Где-то в глубине души он даже не завидовал, а наблюдал, впитывал. Майкл и Мелисса совершили этот разрушительный шаг. Собрали чемоданы. Условились о расписании встреч с детьми. Перекроили весь быт. Сколько раз Дэмиэн рисовал себе, какой будет его жизнь, как будет ощущаться в «апартаментах» на одного, на какой-нибудь узенькой лондонской улочке. Но осуществить это на практике было совсем другое дело, и теперь он понимал, что лишен такого рода храбрости. Он был из оседлых, из тех, кто остается. Может, в нем меньше задора, меньше стремления к приключениям. А этот трудный, более славный, более тяжелый путь – он для других, для тех, у кого внутри достаточно света, чтобы вынести потерю какой-то его части. Или так ему просто казалось – здесь, по эту сторону воды.

Когда он пришел домой, Стефани сидела за обеденным столом, составляя ежегодный коллаж из семейных фотографий. Собирала все свои любимые снимки: праздники, прогулки в парке, школьные спектакли и другие моменты, которые ей хотелось вспомнить. Раскладывала все это на столе. Изучала яркие мгновения их жизни, выискивая должный порядок, симметрию любви. Потом медленно и осторожно отбирала снимки, с особым смыслом располагала их на картонной доске и приклеивала только тогда, когда каждая фотография была точно на своем месте и взаимодействовала с соседними, а вся доска в целом превращалась в вечный гимн их семьи. Когда все было готово, Стефани помещала коллаж в рамку и отыскивала для него место: один такой уже висел на кухне, в латунной рамке с завитушками, два – над лестницей, еще один – в коридоре и по одному в каждой спальне. Так их жизни оказывались зафиксированы в мгновениях порядка и баланса. Всякий хаос и недовольство удавалось свести к точке спокойствия и неподвижности. Это внушало надежду на будущий год, на то, что все так и будет продолжаться.

Она не подняла взгляд, когда Дэмиэн вошел в комнату. Закончив пьесу, он пытался как-то заново обрести Стефани – говорить с ней, иногда обнимать, присутствовать по-настоящему, снова участвовать в жизни детей. Но в ней еще оставалась некая холодность. В доме пахло теплой, недавно приготовленной едой: лазаньей, помидорами. Обычно Стефани делала коллаж в декабре, в дни между Рождеством и Новым годом.

– Рановато ты, – заметил Дэмиэн.

– Знаю. Просто захотелось.

В качестве центрального элемента была выбрана фотография детей, снятая весной в Стоунхендже.

– Не помню эту. – Дэмиэн подошел поближе, заглянул Стефани через плечо.

– Тебя там не было, – ответила она. – Мы в то утро поругались возле дома, помнишь? Так что я повезла их одна. Мы там, кстати, замечательно провели время.

Дэмиэн тоже уселся за стол, и она спросила про Майкла. Дэмиэн рассказал. Он больше не хотел ни о чем лгать. Он собирался рассказать обо всем, что ей следует знать, потому что она сильная и добрая. Она была вратами в мирную страну. Дэмиэн ощущал это, идя к дому, идя по дорожке к двери, открывая дверь. Она была – дом, то место, где ты останавливаешься, чтобы просто быть.

– Они расстались? Но почему?

Как ей объяснить? Тот снег в феврале, черное лавровое дерево, сигареты, а потом ночь в Андалусии, огромное разочарование, воздушный шар опускается, тонет, обращается в ничто.

– В машине их разрыва была одна деталь… И этой деталью… как мне кажется…

Стефани смотрела на него, и в ее глазах было что-то такое – смесь радости и беспокойства, всплеск гордости, чувства собственной правоты. Она не дала ему договорить:

– Они пытаются все уладить? Это необходимо, ради детей.

И она вспомнила о листовках семейных психотерапевтов, которые подобрала в январе вместе с листовками терапевтов по работе с утратой. Показывать их мужу Стефани не стала. Ей тогда не хотелось этого делать, эти листки казались бесполезными, нагоняли тоску, но все-таки на всякий случай она сохранила их. Стефани покосилась на комод, пытаясь припомнить, в каком ящике они лежат. Потом ее взгляд снова обратился к фотографиям на столе: теперь она смотрела на них по-новому.

– Вот зачем люди женятся, – произнесла она. – Когда вы женаты, уйти труднее. Вы повязаны друг с дружкой.

– Значит, так ты на это смотришь?

– А ты разве не так?

– Нет.

Дэмиэн взял один из снимков. На нем они были вдвоем, еще до свадьбы. Снято в Лондоне – в Камдене, близ канала.

– Ну и старье, – заметил он. – Смотри, как мы молодо выглядим.

– Ну, мне не удалось найти наши с тобой совместные фотографии поновее. В этом году таких, разумеется, нет. Если только у тебя в телефоне. В своем я не нашла.

– Это был трудный год.

– Думаешь?

Они стали составлять коллаж вместе, и был момент, когда Стефани подняла взгляд, посмотрела в сад и под столом положила руку себе на живот. Ей хотелось кое-что сказать. Правда, срок был еще ранний и вообще-то она собиралась повременить, но, возможно, сейчас как раз подходящее время. Она уже решила, что все будет в порядке – с ним ли, без него ли.

– Что такое? – спросил Дэмиэн, заметив, что она изучающе глядит на него.

Ее взгляд потеплел. Она улыбнулась, но снова опустила глаза. В другой раз. Скоро. Пусть эта жизнь немного подрастет – независимо от того, что там снаружи.

– А у тебя есть фотография с отцом? – спросила она.

Позже, когда она вставала из-за стола, зацепилась за ножку стула. Он подошел к ней, чтобы помочь, ощутил аромат ее ярких волос. В этот миг она казалась такой красивой.

15

По ту сторону реки

Через реку – на север. Реку, которая течет сквозь сердце города. Реку столетий, реку черных и белых историй. Путь с юга. Через реку, что разделяет разделенное. Переехать реку в красной «тойоте», навстречу шпилям Парламента, оставив позади огромный медленный Лондонский глаз, который едва движется, когда сидишь внутри его. Реку с тихими арками мостов, с трепетом воды под ними; деревьями на набережной за твоей спиной и птицами, воспаряющими ввысь.

Вперед – к Виктории, вдоль высокой стены Букингемского дворца, к реву Гайд-парк-Корнер, к дорогущему уголку Найтсбриджа, мимо, съехать с кругового перекрестка, по Парк-лейн, на север. Мелисса ехала проведать мать. Дети сидели сзади, Блейк слева, Риа справа. На пассажирском сиденье лежал пакет с фруктами (манго, яблоки, дыня) и охапка розовых роз (Элис любила розовое). Мелисса свернула на Норт-Кэрридж-драйв близ Мраморной арки, и они помчались мимо Гайд-парка, мимо дикой травы и воскресных бегунов, вдалеке виднелось озеро Серпентайн, а вокруг него – призраки летних роллеров, выводивших дуги вокруг столбиков. Теперь на лужайках и дорожках блестело холодное декабрьское солнце. Деревья избавились от надоевших им афропричесок, сбросили кудряшки, остались лишь корни, коричневые и нагие среди аскетичной зимы. Дальше путь лежал через забитый транспортом Бейсуотер, на северо-запад, к Килберну, где поджидала Элис в своей розовой квартире, в своей домашней шапочке и дашики, в кардигане и тапочках, и спросила: «Это ты?» – когда Мелисса позвонила в домофон, и спустилась вниз открыть дверь, стискивая в пальцах свою трость. Вот и она, морщинистая женщина в чужой стране, и в то же время в родном доме для своих детей, когда они больше всего в нем нуждаются.

Сюда-то и пришла Мелисса, когда все стекла осыпались и сфинкс лишился носа. Она явилась одна, с чемоданом, и прожила тут неделю. Вот куда ты приходишь, когда ты заблудился, когда чувствуешь, что никогда не найдешь нужное тебе место. Ты отправляешься в изначальное место, в изначальную страну, к этим тюлевым занавескам и особенной еде, к этой надежной и гостеприимно распахнутой двери. Ты ложишься. Ешь. Слушаешь Элис. И ты знаешь, что этот дом не рухнет. Этот дом надежен и крепок, он выстроен из кирпича, и волк не придет и не сдует его.

– Ты постриглась! – воскликнула Элис. – Зачем ты постриглась? Получилось слишком коротко!

– Ну, не так уж коротко, – возразила Мелисса, касаясь затылка.

Было правда коротко. Недавно она зашла в парикмахерскую и обкорнала свою афро. Теперь она приглаживала волосы гелем, что придавало ей мальчишеский вид в духе 1920-х: новая прическа, новая она, с проседью. Кроме того, на прошлой неделе она прошлась с Хейзел по магазинам на Карнаби-стрит, ныряя в наряды, снова ощущая и жизнь, и текстуру. Она купила там пончо, в котором сегодня и приехала.

– Очень мило выглядишь. – Элис улыбнулась, хотя терпеть не могла, когда остригают афро-кудри, особенно хорошие, в то время как другие бьются, чтобы так их завить. – А почему не закрасила седину?

– Она мне нравится.

Элис рассмеялась.

– Нельзя расхаживать с белыми волосами. Это выдает возраст. – Впрочем, она уже знала, что не убедит дочь. – Заходи, – пригласила она. – Осторожней на ступеньках с младенцем.

В тот далекий день Мелисса поднялась по этим ступенькам одна, в старой одежде, с более длинными волосами, небрежно завязанными в хвост. Она взошла в розовость, в обильно декорированную гостиную с подушечками, в забитую всякой всячиной тесную кухню, где всегда было тепло, словно в уютной, темной утробе, где плавал запах эгуси и играло «Радио 4», а ее мать грела для нее акараже[16] на гриле.

– Садись, омо[17], – произнесла тогда Элис, ставя перед дочерью акараже. – Ешь.

И Мелисса стала есть, потому что нельзя отвергать голос матери в такое время, да и во всякое другое – разве если он требует чего-нибудь неразумного или нелепого, например «не говори с мальчиками» или «не гуляй по вечерам», когда тебе уже тридцать восемь лет. Мелисса ела, они почти не разговаривали, но ее просто успокаивали шелест и шарканье Элис, двигавшейся по кухне, помешивающей рагу, разминающей эба, наливающей чай. И эта эба была хороша, даже сквозь слезы, которые прорывались время от времени, даже сквозь картинки той жуткой ночи, которые продолжали проходить у Мелиссы перед глазами: ее голые ноги на бетоне, возвращение в притихший дом, где ждет Майкл, с напряженным и решительным лицом. «Где Риа? Где же Риа? – Наверху, спит, оставь ее в покое».

– Нога у нее получше, – заметила теперь Элис, глядя, как Риа взбирается вверх по лестнице.

Риа пошла поиграть с Блейком в гостиной, где Элис постелила на ковер специальное покрытие, которое можно было пачкать сколько угодно. Блейку особенно понравился пластмассовый телефон со старомодным проводом: он таскал его за собой по комнате и пытался кому-нибудь позвонить. Риа до сих пор любила грузовик со зверюшками: у него откидывался бортик, и все они, кувыркаясь, сваливались вниз. Руки у нее тоже стали получше – снова гладкие.

– Я так рада, что наконец вырвалась из этого дома, – сказала Мелисса, сидя на том же стуле, на котором всегда сидела за этим кухонным столом. Элис ставила розы в воду. Акараже грелось на гриле, а эба уже размяли и разделили на порции.

– Придет день, когда ты найдешь себе дом получше, – снова предрекла мать.

Но Мелисса не хотела другого дома. Она была счастливее в квартире с двумя спальнями, на пятом этаже, в районе Джипси-Хилл, опять на высоте, откуда можно было разглядеть те самые башни вдали. Они успели стать для Мелиссы ориентиром, вехой родного дома, необходимым напоминанием. Ей больше не нужно было двух этажей, вида на дома напротив. Каким это стало облегчением – гора коробок, готовых к отъезду, упаковывание чешской марионетки и кубинской кофеварки, опустошение шкафа в главной спальне, а потом – отъезд, по Парадайз-роу, налево, потом направо, прочь, прочь. (За холодильником, отключая его в последний раз, она обнаружила дохлую мышь, с закрытыми глазами и выцветшей мордочкой, покрытую пылью. Слово «Парадайз» на указателе кто-то замазал маркером.)

И вот сегодня они вчетвером уселись за эба и рагу, что стояли на клетчатой клеенке в теплой кухне. Элис разделила эба в тарелке Блейка на маленькие кусочки. Она твердо стояла на том, что есть надо правой рукой, что любые признаки леворукости следует искоренять с младых ногтей. Она утверждала, что левши – практически инвалиды, хотя Мелисса регулярно ей напоминала, что Барак Обама левша и это, судя по всему, никак ему не повредило. Элис отвечала, что на фоне такого физического недостатка достижения Барака впечатляют еще больше: будь он здоров, ему бы легче все давалось и он стал бы президентом раньше.

– Как новая работа? – спросила она.

– Нормально. – Мелисса начала преподавать журналистику в колледже для взрослых.

– Понятно.

– А ты по-прежнему ходишь на лечебную физкультуру?

– Слишком дорого, – пожаловалась Элис. – Сначала брали по сорок пенсов. Потом сказали – фунт. А позже – два фунта. А теперь – пять фунтов!

– Грабеж.

– Ага!

– Еще, пожалуйста, – попросила Риа, и обрадованная Элис встала.

В тот вечер, после эба, в своей старой одежде, с глазами распухшими от плача, Мелисса дотащилась до гостиной, где розовость достигала апогея. Это была огромная викторианская зала, достаточно обширная, чтобы сбоку поместилась одиночная кровать, отделенная занавеской. Там Мелисса и ночевала всю ту неделю. С карниза свешивался каскад лазурных бабочек, вокруг стояли десятки украшений и фотографий: Уоррен и Лорен в детстве, Мелисса и Кэрол на своих выпускных, Элис и Корнелиус в день свадьбы, – а еще два слона черного дерева, статуэтка молочницы, швейная машинка, многообразные букеты пластмассовых цветов, вязаные салфеточки, веера, перья, несколько шкафчиков. В комнате обитало такое великое множество предметов, что, попадая сюда, человек утрачивал часть собственных потребностей, позволял себе утонуть в мире Элис, с ее нерушимой связью с прародиной, с ее личностью, ее доверительным шепотком. Здесь Мелисса легла на диван с подушечками, вышитыми вручную, и, хотя тогда еще было лето, Элис укрыла ее одеялом, чтобы ей и дальше было тепло, а то вдруг без одеяла ей станет холодно во сне. Перед сном Элис одолжила дочери свой резиновый кирпич для снятия стресса, который ей подарила подруга из прихода. «Сжимаешь его, и тебе становится лучше», – объяснила она и тут же своей морщинистой шоколадной рукой продемонстрировала, как это делается, с горячностью и убежденностью уличного торговца, так что можно было подумать, что Элис сама все это изобрела.

В ту ночь Мелисса спала в гостиной одна. Майкл остался на другой стороне реки, вместе с детьми, и он ей явился в сновидениях, сотканных из воспоминаний. Они занимались любовью в лесу, в летний день, и деревья над ней башнями уходили в небеса. Он сидел рядом с ней на кровати в Парадизе, пока она спала, охраняя ее, великая любовь, рассветный мужчина, озаряя ее, восходя, как солнце. А вот они вместе идут через лужайку Гринвичского университета, к берегу Темзы, на нем белый костюм, на ней синее платье с обнаженными плечами. Воспоминание о возможности, о будущем, которое так и не наступило. Отчасти она по-прежнему хотела, чтобы воплотилась эта сине-белая картинка. Хотела увидеть его в этом белом костюме, взять его за руку и в синем платье пойти с ним к воде. Но теперь путь представлялся туманным. Мелисса не смогла бы добраться туда, не потеряв себя, а ведь пока она себя даже не нашла. Сейчас в ней что-то странно раскрывалось, так что Мелисса ощутила, какая она по-настоящему, без шелухи, в самой сердцевине – и эта сердцевина была темной, пустой и холодной, ждала, чтобы ее заполнили снаружи, и сердцевину эту надлежало беречь, и держаться за нее, чтобы та не разбилась.

Ее разбудили кухонные звуки: мать чистила яблоки. Мелисса проснулась с ясной головой, опустевшая и безмятежная, какой всегда просыпалась в этой комнате. Скоро вошла Элис с яблоками, села в кресло рядом. Предложила Мелиссе четвертушку, посыпанную сахаром. Все было тихим и недвижным: бабочки, молочница, слоны. На каминной полке горела одинокая свеча – в память о давнем мертворожденном ребенке Элис.

– Мам, что ты чувствовала, когда ушла от папы? – спросила Мелисса.

Элис откинула голову на спинку кресла и немного подумала. До сих пор ей не случалось выражать в словах, что она тогда чувствовала.

– Это был правильный путь, – наконец промолвила она. – Спустя очень долгое время я пошла по правильному пути. Я больше не могла с ним жить.

– Не уверена, что я иду по правильному пути, – заметила Мелисса. – Я не знаю, что такое правильный путь.

– Ты его найдешь, – отозвалась Элис.

– Откуда ты знаешь?

Но ответа не последовало.

– Я теперь сама себя не знаю, – продолжала Мелисса, чувствуя, как улетучивается недавнее спокойствие. – Похоже, я никак не найду дорогу назад, к той, которой я была… до того, как…

– До детей, – закончила за нее Элис, медленно кивая. – Дети все меняют. Семья все меняет. Ты должна пересечь реку, попасть на другую сторону себя. Потом ты найдешь.

Едва Мелисса услышала это, у нее тревожно обострилось внимание – словно у зверька, застигнутого светом фар. Она представила себе тот день в прошлом году: путь через реку, нагруженные красные крылья, спатифиллум играет с ноздрями Майкла. Она отлично знала, что мать имеет в виду далеко не только это.

– Но я ведь пересекла реку, – пискнула она более высоким, детским голоском. Хотя знала то, что было известно и матери, и ей самой: этого мало.

– Ты должна пересечь ее как следует, – произнесла Элис, протягивая ей еще один кусочек яблока, обсыпанный ненужным сахаром.

* * *

Элис по-прежнему верила, что однажды Мелисса с Майклом воссоединятся – в этом месяце, на этой неделе или в будущем году, как только Мелисса пересечет реку как следует. Когда дочь приезжала в гости, Элис прилагала некоторые усилия, чтобы не возвращаться к этой теме, но все-таки возвращалась:

– Он хороший человек, куда лучше твоего папы.

Или:

– У вас будет дом получше, и вы там станете жить вместе, как и полагается.

Сегодня она не стала предлагать ей кирпич для снятия стресса, потому что Мелисса не казалась напряженной или расстроенной. Но стояла зима, и твои дети – всегда твои дети, даже когда им тридцать восемь, так что Элис дала дочери грелку и желто-розовое одеяло, которое сама связала, и велела ей пойти и лечь в гостиной, и Мелисса, конечно же, повиновалась. Грелку ей подложили под спину. Сверху накрыли желто-розовым одеялом. Дети играли рядом с ней на полу – ее продолжения, отдельные, но физически ощутимые, как вены, как ребра, как детеныши.

– Нет, мама, – возразила она. – По-моему, когда я стану старше, мне захочется жить одной, вот как ты живешь. Чтобы я могла полностью быть собой.

Но когда она заснула, ей представилась та же картина, что и раньше. Ибо это была правда: она скучала по нему, по его улыбке-бумерангу, по лучу света у его сердца, по вихрю его талии цвета красного дерева. Этот образ появлялся вновь и вновь, подстерегал ее на окраинах сновидений, скользил у воды, разворачивался на берегу. Этот сине-белый день. Она в синем платье, и он в белом пиджаке и бежевых брюках. Они вышли из сводчатого зала старого университетского корпуса в колониальном стиле. Их родные и друзья стояли и смотрели, как они идут по серебристо-зеленой траве. Когда они уже приближались к черному ограждению, которое удерживает реку, к ним подбежали Риа и Блейк, и все вчетвером они превратились в тонкие силуэты в сумерках, четыре черные фигуры на фоне блеска воды. Мимо проплывали корабли. Мосты стояли крепко и прочно. Река облеклась в тьму, словно в поблескивающую вечернюю шаль. Там они и оставались – пока не стало совсем темно, пока все огни не погасли.

* * *

В канун Нового года братья Райли, как всегда, устраивали сабантуй. Стеллажи закрыли фанерой, записка на зеркале в ванной сообщала, что это дом, а не ночной клуб, Офили остался на центральной стене. В Джипси-Хилл Мелисса и Хейзел вместе собирались на вечеринку. Кругом пылала иллюминация, и подруги намеревались подбавить огоньку. Они будут мерцать в такт музыке, найдут идеальное сочетание нот и ног. Хейзел, на четырехдюймовых каблуках и с ногтями цвета фуксии, Мелисса с новой прической и в угольно-черных джинсах.

– Готово, – произнесла она в зеркало.

– Выглядишь неплохо, – одобрила Хейзел.

Пит закончился пшиком. Он изменил ей с сотрудницей агентства грузоперевозок, которая ходила в тот же тренажерный зал, что и он. Хейзел надела новую куртку – белый пуховик с серебристой молнией. Но немного сомневалась, подходит ли эта вещь женщинам определенного возраста.

– Не слишком рэперская? – спросила она.

– Ты же знаешь, что можешь пойти хоть в юбке из пластиковых пакетов и все равно склеить какого-нибудь Пита.

– Я не хочу клеить какого-нибудь Пита. Все эти Питы – паразиты. Я хочу уродливого мужика, который будет хорошо со мной обращаться.

Этим уродливым мужиком оказался Брюс Уайли. Он был сражен. Они танцевали под Басту Раймса и отыскали гармонию нот и ног. И пока они порождали это нежданное электричество, явился Майкл, в сопровождении женщины, с которой познакомился в музыкальном магазине в Кэтфорде. Мелисса сказала «привет», он сказал «приветик». Она увидела его скрытую красоту и задумалась: интересно, для этой женщины это тоже была скрытая красота – или же явная, а значит, не такая мощная? Первым порывом Майкла было понюхать Мелиссину шею в поисках аромата курятины; хоть он и знал, что этого запаха там нет, однако упорно верил, что аромат вернется, и хотел быть тем, кто его найдет.

– Он тебя любит, – сказала Хейзел.

– Все кончено, – ответила Мелисса.

– Шоколад никогда не кончается.

Теперь они сидели на стене в Стоквелле, в четыре часа утра, и ели чипсы. Там они чисто случайно стали свидетелями последнего лунного затмения года. Они посмотрели его целиком – тьму, насыщенность этой тьмы, а потом – возвращение света, словно нового времени.

– Потрясающе, – сказала Хейзел.

– Словно тебя обнимает ночь.

По соли, уксусу и форме чипсы были идеальные.

– Отличные чипсы.

– А то.

Благодарности

Спасибо Совету искусств Англии (его грантам для проектов в области искусства, финансируемым Национальной лотереей), Королевскому литературному фонду и Писательскому фонду за создание условий для написания этой книги. Спасибо Фонду Святой Магдалины за предоставление времени и пространства для работы (в башне, что характерно). Также спасибо Международному центру искусств Оми за возможность немного побыть в долине реки Гудзон. Спасибо моему агенту Клэр Александер, редакторам Поппи Хэмпсон и Кларе Фармер – и остальным сотрудникам команды Chatto & Windus. Кроме того, выражаю благодарность вам, Ребекка Картер, Клаудиа Краттуэлл, Дирийе Осман, Джон Р. Гордон, Дженнифер Кабат и Сара И, – за чтение текста и ценные замечания.

А главное – спасибо Дереку А. Бардоуэллу и малышам: за разговоры, музыку и другие важнейшие вещи.

Плейлист к «Обычным людям» можно найти на diana-evans.com.

Авторы и правообладатели музыкальных композиций, упоминаемых в тексте:

«Stay With You». Слова и музыка: Дейв Тозер, Джон Стивенс © 2004 Использовано с разрешения Sony/ATV Melody, London W1F 9LD.

«I Can Change». Слова и музыка: Кельвин Бродус, Джон Стивенс, Дейв Тозер © 2004 Использовано с разрешения My Own Chit Music и Sony/ATV Melody, London W1F 9LD.

«I Can Change». Слова и музыка: Кельвин Бродус, Джон Стивенс, Дейв Тозер © 2004 BMG Sapphire Songs, John Legend Publishing, My Own Chit Music, Tozertunes Publishing.

Все права на использование композиций, принадлежащих BMG Sapphire Songs и John Legend Publishing, предоставлены через BMG Rights Management (US) LLC.

Все права на использование композиций, принадлежащих My Own Chit Music и Tozertunes Publishing, предоставлены через Sony/ATV Music Publishing LLC, 424 Church Street, Suite 1200, Nashville, TN 37219.

Все композиции используются с разрешения правообладателя.

С разрешения Hal Leonard LLC.

«Stay With You». Слова и музыка: Дейв Тозер, Джон Стивенс © 2004 BMG Sapphire Songs, John Legend Publishing, My Own Chit Music, Tozertunes Publishing.

Все права на использование композиций, принадлежащих BMG Sapphire Songs и John Legend Publishing, предоставлены через BMG Rights Management (US) LLC.

Все права на использование композиций, принадлежащих Sony/ATV Music Publishing LLC и Tozertunes Publishing, предоставлены через Sony/ATV Music Publishing LLC, 424 Church Street, Suite 1200, Nashville, TN 37219.

Все композиции используются с разрешения правообладателя.

С разрешения Hal Leonard LLC.

Примечания

1

Имеется в виду район города Вашингтон. Джесси Джексон (р. 1941) – темнокожий американский политик и общественный деятель, оказывавший большую поддержку Обаме во время предвыборной кампании. (Здесь и далее прим. пер.)

2

ВРПКС – вагинальные роды после кесарева сечения.

3

НОЗДЖ – Национальное общество защиты детей от жестокости.

4

Ей не обязательно знать (англ.).

5

Я могу измениться (англ.).

6

Обычные люди (англ.).

7

Живи полной жизнью (англ.).

8

ШВА – это SOAS, Лондонская Школа востоковедения и африканистики.

9

Когда-то я любил тебя (англ.).

10

О, я буду с тобой в радости и в горе, о, я буду с тобой, когда рядом никого не останется и когда придут темные тучи; я буду возле тебя, я знаю, у нас все будет в порядке, я останусь с тобой.

11

Эба – традиционное западноафриканское блюдо в виде шара из маниоковой муки или других тертых корнеплодов и зерновых.

12

В западных странах началом зимы считается 22 декабря.

13

Утром 7 июля 2005 года в ходе скоординированных террористических атак были взорваны три поезда Лондонского метрополитена, а чуть позже – автобус. Погибло в общей сложности 50 человек, было ранено около семисот.

14

Дэп – ритуал приветствия, после войны во Вьетнаме распространившийся в афроамериканской культуре, а затем вышедший за ее пределы. В него входят особого рода рукопожатие (часто со сцеплением больших пальцев), удары кулака в кулак и т. п.

15

Имеется в виду Стивен Лоуренс (1974–1993), темнокожий юноша из Пламстеда (юго-восток Лондона), убитый на автобусной остановке неподалеку от дома, в Элтеме, группой белых молодых людей.

16

Акараже – традиционное нигерийское блюдо на основе коровьего гороха, приготовленного на пальмовом масле.

17

Детка (йоруб.).

Content

Диана Эванс
Обычные люди

1 M&M’S

2 Дэмиэн

3 Миссис Джексон

4 Со мной твой зум-зум будет делать бум-бум

5 Тем временем

6 Мультикультурализм

7 Дездемона

8 Рождество

9 Признание

10 Иногда в феврале идет снег

11 Инициация

12 Близ Торремолиноса

13 Вот и все

14 Хуже всего

15 По ту сторону реки

Благодарности

Примечания