Лорена Хьюс

Испанская дочь

Lorena Hughes

THE SPANISH DAUGHTER

Copyright © 2022 by Lorena Hughes

Cover design © Kensington Publishing Corp.

Cover illustration © Nikki Smith / Arcangel Images

© Флейшман Н., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

Посвящается Дэнни, Энди и Натали,

моим Pepas de Oro

Глава 1

г. Гуаякиль, Эквадор

Апрель 1920 года

«Меня как пить дать сразу все раскусят с этой маскировкой!»

По лбу скатилась крупная капля пота. Одета я была совсем не по погоде, притом что на улице парило, точно в турецкой бане, где так любят отдыхать мужчины. Корсет, сплющивавший мою и так скромную грудь, явно шел не на пользу самочувствию. Равно как и мужнин жилет, и пиджак, и его галстук-бабочка. Кожа под накладной бородкой зудела. Мне ужасно хотелось почесать под ней лицо, но от малейшего неосторожного движения она могла просто отвалиться. И что еще хуже – очки на мне постоянно запотевали, отчего все вокруг виделось слегка размытым.

«Как я вообще-то замахнулась такое провернуть?»

Когда я дошла до конца пирса, по телу пробежала нервная дрожь.

«Успокойся. Ты справишься».

Я попыталась поглубже вдохнуть ртом, но мои сдавленные корсетом легкие, похоже, не способны были вместить достаточно воздуха. Между тем глотка тут же наполнилась рыбной вонью и тянущимся с парохода едким дымом.

«Это же чистое сумасшествие!»

Перед спуском с причала нас поджидала целая толпа. Отдельные люди держали в руках таблички. Кто-то издалека махал рукой моим попутчикам. Я даже представила, как некоторые из них насмешливо тычут в меня пальцем.

«Еще не поздно вернуться на корабль».

Резко развернувшись, я ненароком толкнула в плечо того, кто торопился следом. Из-за шарканья множества ног, гула, выкриков, перебрасывания узлов и сумок я вовремя не заметила энергично проталкивающегося за мной молодого человека. Посторонившись, я его пропустила – и парень тут же со всего маху врезался в пожилую даму, что брела передо мной. Она пронзительно вскрикнула и свалилась на деревянный настил.

– ¡Bruto![1] – крикнула она ему вслед.

Метнувшись к женщине, я быстро опустила свой багаж и помогла ей подняться на ноги. Ее худенькие костлявые руки казались хрупкими, точно зубочистки.

– С вами все в порядке? – спросила я как можно более низким голосом.

– Кажется, да. – Дама подобрала с пирса шляпку. – Этот человек просто животное какое! Благодарю вас, caballero[2]. Есть еще на свете порядочные мужчины.

Ирония ситуации вызвала у меня невольную улыбку, и тем не менее ее слова вселили хрупкую надежду, что моя маскировка все же работает. Я уже хотела спросить женщину, не нужно ли ей позвать врача, когда от толпы встречающих к нам, опираясь на трость, приблизилась старушка – древней, наверное, самого Мафусаила[3]. В жизни не видела, чтобы на лице у кого-то было столько морщин и старческих пигментных пятен.

– ¡Hija![4] – воскликнула она, обращаясь к той самой даме, которой я только что помогла подняться.

– ¡Mamá! – отозвалась моя пожилая попутчица, сердечно обняв мать.

Женщинам, очевидно, много чего требовалось друг другу сказать, и они двинулись вдвоем дальше, не бросив и взгляда в мою сторону.

Если бы сейчас моя мама была со мной и помогла бы мне пережить все то, что на меня свалилось! Но она покинула наш мир еще три года назад.

А теперь и Кристо́баль погиб.

У меня сразу же стеснило горло. Но сейчас-то мне никак нельзя было расклеиться. Ведь я уже сюда приехала. И теперь во что бы то ни стало должна была осуществить свой план.

Впереди, за облаком шляп и пальмовыми кронами, возвышалась Мавританская, она же Часовая, башня в желто-белую полоску. Хоть и будучи заметно у́же, она сразу напомнила мне башню Торре-дель-Оро у меня на родине, в Севилье, – как будто перед моим взором мелькнул кусочек прежней жизни, дабы уверить меня, что в итоге все непременно будет хорошо.

Так, во всяком случае, утверждал мой мозг. Хотя ноги вещали мне совсем иное. Они словно бы налились свинцом. И неудивительно! В любой момент на меня кто-нибудь мог напасть – причем это мог быть кто угодно. И у меня не было возможности узнать заранее, кто это будет и останусь ли я тогда в живых.

«Возьми-ка себя в руки, Пури. Успокойся».

Я внимательно оглядела незнакомые лица вокруг. Поверенный моего отца наверняка находился где-то среди этих людей, но я и понятия не имела, как он выглядит. Я прижала к себе одной рукой печатную машинку мужа, а другой поволокла тяжелый чемодан с двумя ручками.

К счастью, я сумела раздать на корабле все мои платья, благодаря чему вместо трех чемоданов при мне остался только один. Бредя по пристани, я уже наткнулась на несколько своих нарядов, в которые облачились другие пассажирки. Последний из них – облегающее платье-футляр из розовой тафты, которое мне когда-то сшила мама, – только что растворился впереди, точно пена, в море тонких льняных платьев с пышными юбками.

Над головой с резкими криками пронеслась стая чаек. Я прошла мимо ряда каноэ, пришвартованных вдоль пирса, миновала группку женщин, что прикрывались зонтиками от нещадно палящего солнца. Позади них стоял мужчина в темном костюме, сильно выделяющемся среди белых пиджаков и шляп, точно черное семечко в миске риса. В руках у него была табличка с моим именем, выведенным витиеватыми черными буквами:

«Мария Пурификасьон де Лафон-и-Толедо»

«Лафон» – от француза-отца, «Толедо» – от матери-испанки.

Я остановилась перед мужчиной с табличкой.

– Чем могу быть полезен, сеньор? – спросил он.

«Сеньор». Еще один знак удачи. Адвокат оказался заметно ниже меня – впрочем, я всегда была чересчур высокой для женщины. Его широкий череп сразу напомнил мне изображения доисторических людей в одной из книг Кристобаля по археологии. У незнакомца были густые брови первобытного человека, почти что сросшиеся над переносицей.

Я кашлянула, рассчитывая тем самым сделать голос погрубее.

– Я – Кристобаль де Бальбоа, муж Марии Пурификасьон. – Когда я говорила медленнее, мне удавалось держаться на самом нижнем голосовом регистре.

– Тома́с Аквилино, к вашим услугам, – учтиво кивнул он в ответ.

Я не ошиблась. Это был тот самый адвокат, что прислал мне письмо, сообщавшее о смерти моего отца. Аквилино с ожиданием вгляделся куда-то мне за спину.

– А где же ваша супруга? Мне показалось, она хотела приехать лично.

В груди у меня кольнуло резкой болью, и тесный корсет на сей раз совсем был ни при чем. Эта боль возникала всякий раз, стоило мне вспомнить, что случилось на корабле с Кристобалем. Я всмотрелась в лицо Аквилино, заметив и морщинки у него на лбу, и упрямые уголки сухих губ, и блеск в его глазах. Насколько ему можно доверять?

Я сделала глубокий шумный вдох.

– К сожалению, моя жена скоропостижно скончалась на борту «Анд».

Аквилино как будто искренне потрясло услышанное.

– ¡Dios mío santísimo![5] Что ж такое случилось?

Я немного поколебалась с ответом.

– Подхватила «испанку».

– И что, на корабле не ввели карантин?

– Нет. – Я поставила на землю тяжелый чемодан. – Заболели всего пара-тройка пассажиров. Так что в этом не было необходимости.

Он молча уставился на меня. Понял ли он, что я вру? Я никогда не была человеком лживым и теперь ужасно себя чувствовала оттого, что вынуждена была пойти на обман.

– Какое несчастье, – вымолвил он наконец. – У нас тут ничего об этом не слышали. Примите мои соболезнования, сеньор.

Я кивнула.

– Вы не поможете мне с чемоданом? – сказала я скорее повелительным тоном, а не прося об услуге. Мужчины не просят – мужчины отдают распоряжения.

Аквилино ухватил ручку с другого конца чемодана, и вместе мы понесли его на другую сторону улицы. Чемодан был тяжеленным, как дохлый мул, но я не могла допустить, чтобы адвокат заметил, насколько «дон Кристобаль» слаб. К тому времени, как мы дошли до автомобиля, я уже тяжело дышала, а лицо и подмышки были мокрыми от пота. Неудивительно, что мужчины все время потеют!

Наконец Аквилино опустил свой конец чемодана возле блестящего черного «Форда Model T». У себя в городе я мало знала людей, которые имели машину, а уж тем более – иностранной марки. Я даже представить не могла, чтобы в таком месте, которое Кристобаль обычно называл «землями дикарей», мог оказаться столь современный транспорт. Этот Аквилино, надо думать, неплохо зарабатывал адвокатскими услугами, или же он был из тех ушлых господ, что умеют находить дополнительные способы сколачивать себе состояние: некоторые особые одолжения там-сям или возможность приложиться к чужому наследству – как своего рода мзда, если угодно. Или, быть может, он просто сам происходил из зажиточной семьи.

Мне всего пару раз в жизни довелось кататься на автомобиле. В родной моей Севилье я повсюду ходила пешком. Однако когда я ездила в Мадрид выяснить насчет просроченного патента на изобретение моей бабушки – ее потрясающую, уникальную обжарочную машину для какао-бобов, – я ездила в таком же точно авто. Разве что у Аквилино сиденья были мягче. Или, возможно, во мне сейчас сказывалась накопившаяся усталость.

Нажав на рычажок возле руля, Аквилино решительно сообщил мне, что если у меня нет иных договоренностей, то эту ночь я проведу в его доме. А утром мы немедленно отправимся в Винсес, дабы «ознакомиться с завещанием дона Арманда». Произнося эти слова, адвокат отчего-то избегал глядеть мне в глаза.

Я тут же вспомнила его слова из письма (я столько раз их перечитывала, что запомнила наизусть): «Как одному из наследников по завещанию, Вам надлежит приехать в Эквадор и принять во владение Вашу долю отцовской собственности или же назначить полномочного представителя, способного продать или передать в дар имущество от Вашего имени».

Как одному из наследников.

Это заставило меня задуматься. Я никогда не слышала, чтобы у моего отца имелись другие дети. Впрочем, с мужчинами ни в чем нельзя быть уверенной до конца. Меня нисколько не должен был удивить тот факт, что он завел здесь другую семью. В конце концов, мою мать он покинул двадцать пять лет назад, умчавшись навстречу своей мечте о собственной плантации какао в Эквадоре. Он просто неизбежно должен был найти здесь другую женщину, готовую разделить с ним ложе. И случившееся на пароходе не оставляло ни малейших сомнений в том, что кто-то был сильно не рад моему предстоящему приезду. Вопрос только – кто?

По пути Аквилино стал расспрашивать меня о подробностях кончины Марии Пурификасьон, огорченно качая головой и в искреннем разочаровании то и дело прицокивая. Говорить о собственной смерти, слышать, как раз за разом повторяют мое имя как отошедшей в мир иной, – все это представлялось мне чем-то абсурдным. От несправедливости случившегося мне хотелось отчаянно завопить, потребовать объяснений от имени Кристобаля. Но вместо этого приходилось стоически играть взятую на себя роль. Необходимо было, чтобы адвокат поверил, будто я – это мой муж.

Я с любопытством рассматривала виды за окном машины. Гуаякиль оказался совсем не тем захолустным селением, каким я это место представляла, и даже куда современнее многих городков у нас в Андалусии. Мы проехали вдоль реки (Гуаяс, как сообщил мне Аквилино), к живописному жилому району, протянувшемуся у подножия высокого холма, с колониальными домами, усеянными несметным числом цветочных горшков на балкончиках и у дверей. Адвокат сказал, что называется этот район Лас-Пеньяс, а сам холм – Санта-Ана. Извилистые, мощенные булыжником улочки сразу напомнили мне маленькие городки в окрестностях Севильи. И только сейчас – впервые с того момента, как я покинула родину, я внезапно со всей остротой осознала, что могу никогда больше туда не вернуться. Но еще более разрывала душу мысль, что Кристобаль никогда уже вместе со мной не познакомится с этими новыми краями. Я с горечью поглядела на свою ладонь, словно осиротевшую без тепла его руки.

С острым ощущением урезанности, неполноты…

Вскоре мы припарковались перед светло-голубым особняком с дверью из красного дерева и зашли внутрь. По всей видимости, Аквилино был холостяком – в гостиной у него не было и намека на женское присутствие. Ни цветов, ни фарфоровых безделушек, ни салфеток с вышивкой. Вместо этого на стенах висели старые унылые пейзажи, а всякого входящего встречала скульптура датского дога в натуральную величину.

Стоило нам ступить в гостиную, как в дальней ее стене открылась дверь и появилась девушка с пышными рыжевато-каштановыми кудрями, вытирающая руки о фартук цвета лайма. Платье на ней было настолько свободным, что совершенно скрывало фигуру.

– Ланч накрыт, patrón[6], – сказала она задушевным голосом.

– Gracias[7], Майра, – ответил адвокат.

Стол в обеденной комнате показался мне слишком большим для одного лишь хозяина дома. Я устремила взгляд на ожидающие нас живописные блюда. Девушка, которую адвокат назвал Майрой, приготовила нам жареного морского окуня, рис с кальмаром и жареные ломтики плантанов[8], которые, как я потом услышала, оба именовали patacones.

На прошлой неделе на корабле я редко когда выходила к трапезе: после пережитого на «Андах» кошмара еда мне просто не лезла в горло. Но сегодня я чувствовала себя голодной как волк.

Аквилино жестом пригласил меня сесть и занял место во главе стола, а Майра принялась нам прислуживать. И хотя у меня вызывала немалое любопытство личность адвоката, я ни о чем не стала его расспрашивать. Боялась, что стоит мне заговорить, и он тут же раскроет мой секрет. Потому я старалась быть по возможности немногословной, лишь односложными репликами отзываясь на вопросы служанки и предпочитая, насколько это было уместно, в ответ кивать и качать головой. Похоже, Аквилино это вполне даже устраивало. Как и мой муж, он был неразговорчив.

А еще у меня в последнее время вошло в привычку часто покашливать, чтобы голос звучал более хрипло.

– Вы хорошо себя чувствуете, мистер Бальбоа?

«Отлично! Адвокат начинает опасаться, что муж погибшей тоже подхватил инфекцию».

– Да, благодарю вас.

Я полностью сосредоточилась на еде. Как ни странно, но решение выдавать себя за мужчину дало мне изрядную свободу, которой я не ведала прежде. Будучи женщиной и владелицей единственного в моем городке шоколадного кафе, я всегда старалась быть во всеобщих глазах неутомимой радушной хозяйкой. Главную свою задачу я видела в том, чтобы мои гости чувствовали себя легко и комфортно. Я примиряла тех, у кого в компании возникали шумные разногласия. Старалась предугадывать желания своих клиентов («Не желаете еще вина?» или «Еще пару ломтиков шоколада?») или разреживать неуютное молчание за чьим-то столиком. Но сегодня я вольна была просто наслаждаться пищей, не оглядываясь поминутно через плечо, дабы убедиться, что никто в зале не тоскует перед пустой тарелкой.

– Погодите, попробуете еще, как Майра готовит dulce de higos[9], – похвастался в конце обеда адвокат. – Она их собирает на заднем дворе.

Вскоре Майра поставила передо мною вазочку. При виде варенья из инжира с темным густым сиропом рот у меня наполнился слюной. Отдельно на блюдечке был подан ломтик белого сыра.

– А что за сироп? – спросила я, наслаждаясь пряным соусом с ярким привкусом корицы.

– Panela[10], – ответила Майра.

Если удастся найти способ соединить этот сироп с шоколадом – то мне не будет равных!

После восхитительного десерта Аквилино препроводил меня в гостиную, усадил на жесткий, обитый бархатом диван и сел напротив. Достав коробку с сигарами, он предложил сперва мне. Я заколебалась. У меня всегда вызывало любопытство это загадочное мужское пристрастие, но сама я была далеко не уверена, что смогу, как полагается, выдохнуть дым. Кристобаль, время от времени куря сигары, умел выпускать в воздух аккуратные синие кружки, что являлось для него предметом величайшей гордости.

При виде моей нерешительности Аквилино недоуменно приподнял свои мохнатые брови. Курение было признаком настоящего мужчины, и я должна была пройти эту проверку. Зажав между пальцами толстую сигару, я в точности как Аквилино округлила вокруг нее губы и прикурила.

От первого же вдоха грудь мне обожгло, точно пламенем. Я зашлась кашлем, ударяя ладонью себя в грудь, чтобы избавить свою плоть от этого ада. Аквилино посмотрел на меня так, как, должно быть, разглядывают необычного насекомого.

– Вы, верно, не курите, мистер Бальбоа?

– Только трубку, – выдохнула я. – К тому же у меня на родине табак намного чище.

Сама я даже не имела представления, что это значит. Я часто слышала, как мужчины рассуждают о качестве того или иного табака да об отсутствии в нем примесей, – но для меня вонял он одинаково отвратно.

Аквилино между тем раскурил свою сигару. Сам он втягивал и выпускал дым без малейших проблем.

– Я должен задать вам, сэр, один вопрос, – заговорил он скорбно-торжественным голосом, точно священник. – Каковы ваши планы теперь, после того как ваша супруга нас покинула навеки, que en paz descanse[11].

Тут мне следовало действовать крайне осторожно. Никто здесь не должен был воспринять меня как угрозу.

– Вероятно, вернусь назад в Испанию. Меня не привлекает ни эта страна, ни сам какао-бизнес. Признаться честно, это была давняя мечта моей жены, а вовсе не моя. – Не отпускающее жжение в горле придало моему голосу естественную хрипоту, чем я тут же и воспользовалась. – Должен вас спросить, сеньор Аквилино: имеются ли еще какие-то наследники, помимо моей жены?

– Всего двое. У дона Арманда в Винсесе остались две дочери: Анхе́лика и Каталина де Лафон.

Две сестры.

Эта новость прозвучала для меня как пощечина. Одно дело – что-либо подозревать, воспринимать как возможность. И совсем другое – получить подтверждение, что у тебя на самом деле есть кровные сестры. Отец предал меня и мою мать. Он вырастил здесь двух дочерей, которых любил, быть может, сильнее, чем меня, в то время как я больше двух десятков лет тщетно ждала его возвращения. Как теперь я поняла, он вовсе не планировал вернуться. Он создал себе новую жизнь без нас, отбросив нас обеих, как прочитанную газету. Какой же дурочкой я была, что так фанатично писала ему письма, что часами сидела в ожидании у окна, что рисовала его портрет! В своей детской наивности я постоянно ждала, что он вот-вот войдет в дверь, с полными руками подарков, а потом возьмет меня с собою в одно из своих новых приключений.

– Анхелика – старшая, – между тем продолжал Аквилино. – На самом деле есть еще и брат. Однако он отказался от своей доли наследства.

Еще и брат. И он отказался от состояния?

– Альберто священник. – Аквилино с искренним одобрением поглядел на свою сигару. – Он принял обет бедности.

И к тому же священнослужитель.

Мой отец никогда не был человеком религиозным – во всяком случае, по воспоминаниям матери. Как он мог произвести на свет священника? Лично я всегда испытывала сомнения в вопросах веры – хотя и никогда не высказывала их открыто. И все же насколько правда, что мой брат отказался от отцовских денег? И был ли этот обет принят добровольно или вынужденно?

– А что насчет их матери? Она тоже наследует свою часть?

– Нет, донья Глория Альварес умерла несколько лет назад. Впрочем, детально мы ознакомимся со всем этим завтра.

Оказывается, отец столько всего скрывал от нас. Осознание этого было для меня даже болезненнее, нежели его смерть. Слава богу, моя мать не дожила до того, как вскрылся весь этот обман. Другая женщина, другая семья. И он что, надеялся загладить свою вину тем, что оставит мне некую долю имущества? Какая радость мне от этого, если я никогда по-настоящему не знала его самого? Не знала, как звучит его голос, как пахнет его любимый одеколон, не могла ощутить тепло его объятий.

Внезапный одиночный стук в стекло встревожил нас обоих. Поспешив к окну, мы увидели, как на гальку перед домом упала пестрая птица.

– Ястреб-перепелятник, – произнес Аквилино.

Я хранила молчание, не в силах оторвать взгляд от умирающей птицы.

– Бедняга, – вздохнул адвокат, – должно быть, не разглядел стекла. Он и не представлял, на что себя обрекает, когда так сюда мчался.

Глава 2

Двумя неделями ранее

После целой недели пути на борту «Вальбанеры» мы наконец прибыли в Гавану. Это было мое первое впечатление об американском континенте с его колониальным стилем домов, узкими улочками и манящими песчаными пляжами. Впрочем, у нас с мужем не было времени как следует насладиться тамошними видами, поскольку почти сразу же нам предстояло перейти на борт другого судна под названием «Анды» – британского пассажирского лайнера, чуть ли не втрое превышающего размеры «Вальбанеры». Хотя Кристобаль в любом случае не отправился бы со мной осматривать окрестности: всю неделю он просидел безвылазно в каюте, стуча на своей печатной машинке.

У клерка за стойкой регистрации пассажиров была абсолютно лысая голова, сплошь усеянная родинками, отчего она походила на покрывшееся пятнышками манго.

– Как ваше имя, сэр? – осведомился он у моего мужа.

– Кристобаль де Бальбоа. А это моя жена – Мария Пурификасьон де Лафон-и-Толедо.

Пока клерк неторопливо – словно за нами не стояла очередь из десятков пассажиров – вписывал в журнал регистрации наши имена, Кристобаль нетерпеливо барабанил пальцами по стойке. Мой муж категорически не выносил чужой некомпетентности. Эта его черта всегда оставалась для меня загадкой, поскольку во всем прочем у него был очень мягкий, сдержанный нрав и склонность избегать конфликтов. Свою досаду Кристобаль обычно выражал нервными жестами во всем их разнообразии: он то притоптывал ногой, то барабанил пальцами, то чесал в затылке, то ослаблял узел галстука, то кусал ногти. Как будто его тело само стремилось изъяснить то, чего не мог показать голос.

– Пу-ри-фи-ка-сьон, – медленно произнес клерк. – Скажите, имя пишется через «с» или через «s»?

– Через «с», – отрывисто отозвался Кристобаль.

Мой муж практически не замечал многих своих привычек, равно как и того, какое действие сам он оказывает на других людей, особенно на женщин. Он никогда не обращал внимания, как глядят на него наши клиентки, как непроизвольно поправляют волосы, когда он принимает у них заказ или подает чашку с горячим шоколадом. И я прекрасно понимала, что именно их так очаровывало. Кристобалю было уже тридцать четыре года, однако он тщательно следил за своей внешностью и гигиеной. Бородка у него неизменно была коротко подстрижена, галстук расправлен. В большинстве случаев он держался предельно внимательно и любезно, а также проявлял ко всем гостям вежливую бесстрастность, отчего женщины в его присутствии чувствовали себя вполне комфортно. И я не могла отрицать, что считала огромной удачей то, что моя мать не нашла мне вместо него в мужья какого-нибудь престарелого толстяка. У нас с Кристобалем никогда не было проблем в физическом влечении.

Кристобаль со вздохом повернулся ко мне.

У нас была проблема эмоциональной близости.

Пока муж диктовал клерку по буквам мою фамилию, у меня возникло ощущение, будто за мною кто-то следит. Как можно незаметнее я повернула голову, чтобы оглядеться.

На меня пристально смотрел незнакомый мужчина, прислонившийся к толстой колонне. Как только я взглянула на него, он отвел глаза. С его лицом что-то было не так, но что именно – я не смогла толком разглядеть, боясь показаться невоспитанной.

– Вот вам план-график передвижения, – вручил клерк Кристобалю исписанный от руки листок. – Ваша каюта номер 130D.

Не дав ему даже закончить фразу, Кристобаль выхватил из руки клерка ключ.

Опиравшийся на колонну незнакомец тем временем стал прикуривать сигарету и отвлекся от меня, дав мне тем самым возможность его получше разглядеть.

Пол-лица у него хранило следы ожогов. От брови через всю щеку и до линии подбородка кожа лица была стянутой и в рубцах. Другая половина его лица между тем осталась нетронутой. Если б не ожог, его можно было бы даже назвать привлекательным мужчиной.

На мгновение наши глаза встретились. По спине у меня пробежал холодок, хотя я скорее списала бы это на тоненькую креп-жоржетовую материю, из которой была сшита моя розовая блузка. И все же я не могла отрицать, что в этом человеке таилось что-то настораживающее. Я взяла под руку Кристобаля, сделав вид, будто разглядываю морской пейзаж на стене над головой у незнакомца.

– Готова, Пури? – Кристобаль подхватил кейс с пишущей машинкой.

– Sí, mi alma[12].

Мы пошли искать свою каюту, и носильщик багажа двинулся вслед за нами с нашими чемоданами.

В течение двух суток я не видела на корабле того странного незнакомца. На третий же день я едва не наткнулась на него, выйдя из своей каюты. Он поприветствовал меня, коснувшись пальцами шляпы, и прошествовал мимо, ни разу больше не обернувшись. От мужчины исходил какой-то очень знакомый запах, но что это было, я так и не поняла. Я решила было сказать о незнакомце Кристобалю, но к тому времени, как мой муж вышел из каюты и запер дверь, человек уже скрылся за углом.

Когда мы шли на ужин, от одного из корабельных салонов до нас донеслось мелодичное звучание аккордеона и бубна. Через внутреннее окошко я различила там выступление цирка-кабаре.

– Ой, давай тоже туда пойдем! – стала упрашивать я мужа. – У них, наверное, будет фокусник!

– Пури, у меня сейчас серьезный прорыв в работе. Давай просто поужинаем и вернемся к себе в каюту.

Но я буквально повисла на его руке:

– Пожалуйста! Ну, хоть один разочек!

И я потащила Кристобаля на его упрямых негнущихся ногах в салон-гостиную.

Труппа состояла из троих мужчин в ярко-красном облачении. Один, щеголяя длинными завитыми усами и цилиндром, разъезжал на одноколесном велосипеде. От холодного воздуха, дующего из открытой двери, черный плащ на нем широко развевался. Другой артист – арлекин – ходил между зрителями на ходулях, внушая благоговейный трепет сидевшим там детям, поскольку несколько раз притворялся над ними, будто вот-вот потеряет равновесие и рухнет. У третьего была аккуратная испанская бородка, и он определенно являлся гвоздем программы. В течение последующих пятнадцати минут он глотал ножи и огненные шары, после чего представил зрителям следующую артистку, «Марину Великую» – жилистую женщину с тугой кичкой на затылке, которой предстояло ходить по канату.

Склонившись к моему уху, Кристобаль прошептал:

– Послушай, я что-то уже больше не голоден. Можешь пойти на ужин одна, а когда поешь, вернешься к нам в каюту.

– Но ведь сегодня будут танцы!

Сердито осматривая все вокруг, Кристобаль взял меня за локоть и вывел из салона.

– Я и так уже угробил на это целых двадцать минут!

– Ты двадцать минут угробил? Вот, значит, как, по-твоему, называется проводить со мною время?!

– Ты сама же предложила, чтобы во время поездки я писал роман.

– Да, но ты что, только этим и собираешься теперь заниматься, Кристобаль? Денно и нощно писать свой роман? Ты даже ничего почти не ешь, а если и питаешься, то в постоянной спешке. Я, считай, все путешествие предоставлена самой себе.

Он лишь пожал плечами.

– Что же поделать, если на меня снизошло вдохновение!

– Вот только я тебя не вдохновляю. Ты не прикасался ко мне с тех самых пор, как…

Дамочка в норковом манто с любопытством посмотрела на нас.

Кристобаль кашлянул, щеки у него густо зарумянились.

– Не думаю, что это лучшее место для подобных разговоров.

Поблизости прохаживались еще две пары. И мне неважно было, что они услышат. На самом деле может, так оно и лучше. Возможно, их присутствие как раз побудит Кристобаля остаться – по крайней мере, чтобы избежать публичной ссоры. К тому же я так устала постоянно увиливать от некоторых тем, боясь доставить ему неловкость. А еще меня возмущало то, что он никогда даже не заикался о моем последнем выкидыше – уже третьем на данный момент, – как будто бы этого не произошло, как будто бы этого неродившегося дитя вовсе не существовало.

– Я и так уже исполняю твою затею. Разве не так?

Насчет этого было не поспорить. Именно я настояла на том, чтобы мы распродали все, что имелось у нас в Испании, включая и любимую мою «шоколадницу», и чтобы Кристобаль отправился со мною в Эквадор, дабы я могла заявить свои права на наследство – во что бы это в итоге ни вылилось. Я привлекла все имевшиеся в моем арсенале аргументы: и что Европа разорена войной, и что наше заведение стремительно теряет доходы, и – последний мой убедительный довод – что это путешествие явится для него идеальной возможностью написать наконец роман, о котором он грезил чуть ли не всю жизнь.

Но вместо того чтобы на этом успокоиться, я вскинулась еще сильней:

– Да, но ты ведешь себя так, будто я сделала это лишь ради собственного блага! – Больше я была не в силах контролировать силу своего голоса. – Я это сделала для нас!

– Ну, вот чего бы тебе было не удовольствоваться тем, что у нас было? Зачем тебе потребовалось что-то еще?

– Ты серьезно?! Что, по-твоему, я должна была сделать со своим наследством? Просто его кому-то отдать? Уж прости, что я так забочусь о нашем благополучии! Прости, что хочу, чтобы мы променяли ту убогую квартирку на великолепную плантацию в одной из ведущих стран-экспортеров мира!

– Ой, вот только не начинай опять! Я и так уже наслышан об этой плантации. С тех пор как мы получили это чертово письмо, ты больше ни о чем уже и говорить не можешь! Ты совершенно как твой отец – совсем очумела от амбиций!

– Откуда тебе знать? Ты никогда не был знаком с моим отцом. Я сама-то едва его помню.

– Твоя матушка мне это поведала.

О матери мне тоже сейчас не хотелось слышать. В этой поездке я тосковала по ней еще сильнее, вспоминая ее буквально каждый день.

– Послушай, Пури, – сказал Кристобаль, и голос его зазвучал намного тише и теплее. – Я не хочу с тобою ссориться. Тем более здесь. Обещаю, что потом я буду посвободнее и смогу больше проводить с тобою времени. Но сейчас будь, пожалуйста, умницей и позволь мне вернуться к роману.

И он поцеловал меня в лоб, как будто перед ним было четырехлетнее дитя с непрошибаемым упрямством.

Я резко отшатнулась назад:

– Не трогай меня!

Я только что битый час прихорашивалась перед выходом в люди. Я уложила в красивую прическу свои длинные каштановые волосы, овеяла лицо нежной рисовой пудрой – моей французской poudre de riz, – выбрала лавандового цвета платье с блестками и с декольте, обнажавшим всю спину. И что я получила от мужа в ответ?! Отеческий поцелуй?! Если он не удостаивает меня вниманием сейчас, когда мне двадцать восемь, то что будет, когда я разменяю тридцать?

– Давай поговорим об этом позже, – пробормотал Кристобаль, поскольку многие уже стали на нас оглядываться, – когда ты успокоишься.

– Нет. Мы поговорим об этом сейчас!

Кристобаль раздраженно вздохнул.

– Ты ведешь себя неразумно, Пури.

Неразумно?! У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить. И если бы таковые имелись – я, наверное, сейчас оскорбила бы его. Резко развернувшись, я бросилась из фойе прочь, подальше от этого мужчины, умевшего, как никто на свете, вывести меня из себя.

Я поднялась по лестнице, ведущей на палубу, и, не оглядываясь, устремилась к корме. Мне не хотелось, чтобы Кристобаль видел мои слезы. Я часто дышала, холодный воздух трепал мне щеки. Над головой светился полумесяц. Я вцепилась в перила в самом конце корабля.

Неразумно, видите ли!

Черные волны отчаянно врезались в высокий корпус судна. Море порой бывает таким устрашающим! Мой взгляд невольно приковался к гипнотическому биению волн, и дыхание понемногу умерилось.

Наверное, в этом долгом путешествии я стала излишне упрямой, несговорчивой. Обычно я нетребовательна бывала к Кристобалю. В Севилье у меня было много подруг, с которыми я могла как-то развлечься. И мне не требовалось от мужа постоянного внимания. Однако здесь у меня никого не было. Я уже целую неделю чувствовала себя в одиночестве и к тому же не могла не нервничать из-за той неизвестности, что ждала нас в Эквадоре. И мне необходима была его поддержка, его уверение, что все сложится хорошо.

А вдруг я совершила ошибку, отказавшись от всего, что у нас прежде было, дабы сломя голову погнаться за мечтой… за отцовской мечтой?

Если бы еще мы с Кристобалем не были такими разными! В то время как он способен был весь остаток дней прожить в блаженном погружении в свои книги – я не могла усидеть на месте и пяти минут. В самом начале нашего брака, помнится, для меня невыносимы были эти долгие послеполуденные часы, когда я вышивала крестиком или штопала носки под тиканье ходиков, неспешно отмеряющих это тягучее, нескончаемое время до ужина. Стены нашей квартиры, казалось, действовали удушающе. Самым настоящим для меня спасением явился шоколад. С юных лет меня учила бабушка – в честь которой меня, к слову, и назвали – всему тому, что знала она сама о шоколаде. Начиная с того, как превратить твердые какао-бобы в шелковистую, мягко обволакивающую субстанцию, и заканчивая изучением ингредиентов, смешивая которые можно создавать различные текстуры и вкусы, не только доставляющие наслаждение, но и вызывающие у людей пристрастие.

Именно моей идеей было превратить старую книжную лавку, принадлежавшую еще дедушке и отцу Кристобаля, в шоколадное кафе. Это веяние считалось тогда очень модным, как объяснила я мужу, и могло принести известность нашему кварталу. К тому же за мой горячий шоколад и трюфели люди охотно стали бы платить. В конце концов, «шоколадницы» – chocolaterías – в ту пору были повальным увлечением во Франции, а наш народ всегда так стремился к престижу и высокому статусу Франции!

В итоге Кристобаль мне уступил. Но со временем он сделался куда менее снисходительным…

Тут сзади в шею мне дохнуло теплым воздухом.

И внезапно я потеряла возможность дышать.

Я вскинула руки к горлу, туда, где что-то невыносимо сдавливало шею, и нащупала виток веревки. У меня не было даже воздуха, чтобы закричать.

– Тш-ш, Мария, – прошептал мне в ухо мужской голос, – скоро все закончится.

Кто это? И откуда ему известно мое первое имя? Мои судорожно мечущиеся ладони наткнулись на два мужских кулака, крепко удерживающих веревку. Руки у мужчины были большие, мозолистые. Гораздо крупнее, чем у Кристобаля.

– Кристобаль, на помощь! – попыталась я закричать, но не смогла толком выдать ни звука.

Я чуть повернула голову к напавшему. Тот самый тип – с рубцами от ожогов.

Боль в шее уже стала нестерпимой. Не хватало воздуха, чтобы дышать.

– А ну?! Что здесь такое происходит?!

Я могла поклясться, что это голос Кристобаля. Но, может, мне уже начало мерещиться желаемое?

Тяжесть противника между тем немного сместилась вбок, и мне удалось подсунуть большие пальцы между веревкой и трахеей. Давление на горло стало чуть меньше, но все же не достаточно, чтобы я могла спокойно дышать.

Кто-то приближался к нам по палубе.

Я резко ткнула мужчине в голень каблуком туфли. Веревка ослабла, и я наконец смогла набрать воздуха. Веревка упала на пол. Согнувшись, тяжело дыша и кашляя, я заметила, как за моей спиной дерутся двое мужчин.

Приглядевшись, я различила мужнин коричневый костюм. Очки у него съехали на самый кончик носа, грозя вот-вот упасть. Изогнув руку, Кристобаль крепко обхватил напавшего за шею, но тот стал отчаянно выворачиваться и брыкаться, пока оба не свалились, сцепившись, на палубу.

Как бы ни хотелось мне помочь Кристобалю, я никак не могла прокашляться и отдышаться.

Человек с ожогами первым поднялся на ноги и вытянул засапожный нож. Кристобаль, тоже встав, застыл, напряженно изогнувшись вперед. Я никогда не видела мужа таким. Я даже не думала, что у него хватит духу с кем-то драться. Он был из той породы людей, которые считают, что не им решать вопрос жизни и смерти даже в отношении насекомого – а уж тем более человека.

Напавший резко метнулся с ножом вперед и, попав Кристобалю в руку, рассек на нем пиджак. Кристобаль зажал ладонью рану, и между пальцами сразу засочилась кровь. С диким воплем он скакнул к незнакомцу и, вцепившись, свалил того на пол. Нож вылетел у злодея из руки, но куда упал, я не разглядела.

С саднящей болью в шее я принялась отчаянно искать нож, но единственное, что мне удалось найти – это очки моего мужа.

Наконец из моего горла смог вырваться хриплый крик:

– Кто-нибудь! Помогите!

Но музыка и смех внутри корабля были настолько громкими, что никто не слышал моей мольбы о помощи. Между тем двое мужчин вновь покатились, тузя друг друга, по палубе. Кристобаль уткнулся спиной в кормовое ограждение.

Я огляделась, ища, чем бы ударить напавшего. Недалеко от нас находилась привязанная веревками спасательная шлюпка. Неверными шагами я прошла к ней и взобралась на перила, чтобы дотянуться до весел. Одолев очередной приступ кашля, я схватила обеими руками весло и соскочила с ним обратно на палубу.

Кристобаль теперь стоял у самого края кормы. Когда я увидела его там, рискующего свалиться в бездонную глубь океана, у меня внутри словно что-то опустилось. Напавший на меня тип каким-то образом вновь завладел ножом и теперь стоял напротив моего мужа, изготовившись пырнуть его лезвием. Разделял их сейчас один лишь поручень. Кристобаль резко увернулся от кончика клинка, крепко вцепившись в металлическую поперечину.

Я подняла весло, чтобы ударить незнакомца, но он стоял чересчур близко к Кристобалю, а мне не хотелось попасть по мужу.

– Кристобаль! Давай туда! – указала я на проем в ограждении.

Он быстро глянул на проем, однако не успел и сдвинуться к нему, как незнакомец вонзил нож ему в живот.

– Нет!!! – завопила я, что есть мочи приложив этого сукиного сына веслом по голове.

Потеряв сознание, тот перегнулся через перила и головой вниз ухнул в воду. Кристобаль прихватил двумя руками глубоко ушедшую ему в живот рукоять. Глаза у него так расширились, что я едва узнавала это знакомое до каждой черточки лицо, теперь охваченное предсмертной агонией и страхом.

– Кристобаль! – метнулась я к мужу, протягивая руку. Но в этот момент в борт ударила сильная волна, отчего Кристобаль потерял равновесие и опрокинулся в море, вслед за своим убийцей.

Я испустила такой пронзительный и исступленный крик, что мне показалось, в горле у меня порвались голосовые связки. Должно быть, еще очень долгое время я буду не способна разговаривать без боли.

Глава 3

Река Гуаяс

Апрель 1920 года

Наш утренний водный путь в Винсес оставил в моей памяти две вещи. Первое – это настоящая какофония птичьих криков. Птицы суетливо летали над нашими головами, как будто мы вторглись в те земли, где правят исключительно животные, и наше присутствие им пришлось не по душе. А второе – сколь неустойчивым и вертлявым было каноэ, в котором мы ехали вверх по Рио-Гуаяс.

Ни отцовский адвокат, ни юноша, работавший сейчас веслом, естественно, даже не попытались мне помочь, когда мы садились в лодку. За долгие годы я привыкла воспринимать мужскую галантность как должное. Мне никогда и в голову не приходило, насколько я полагалась на мужское плечо в самой, казалось бы, обыденной жизни. Как Кристобаль всегда спешил открыть для меня любую дверь, перед которой мне случалось оказаться. Как откупоривал бутылки с вином, как вскрывал консервные банки или приносил дрова для нашего камина.

При одном воспоминании о Кристобале в горле вновь засел тугой комок. Как мне вообще теперь жить дальше, если абсолютно все напоминает мне о нем? Я опустила голову, чтобы спрятать навернувшиеся слезы.

Я тосковала по обществу Кристобаля, по его неустанному стремлению мне угодить, по его сочувственному вниманию (когда он готов был меня слушать). Удивительно, насколько самодостаточными казались мне сейчас мужчины. Это было и преимущество их, и недостаток.

В моем случае это было явным недостатком, поскольку оба мои спутника глядели на меня как на неполноценную мужскую особь, когда, ступая в лодку, я заносила свой багаж и в то же время корчилась, пытаясь удержать равновесие.

Козырьком приложив ладонь ко лбу, Аквилино поглядел на пролетающую стаю чаек. Он сидел напротив меня, неуклюже скрестив длинные ноги, и деловито каждые две-три минуты вскидывал худощавую руку, отмахиваясь от комаров.

Парнишка, что взялся доставить нас в Винсес, едва ли был старше семнадцати. Переправляя мой чемодан в заднюю часть каноэ, он представился как Пако. Видимо, мне следовало проявить к нему благодарность за помощь, хотя я и чувствовала, что сделал он это скорее для собственного удобства, нежели моего. На юноше была белая, пропитавшаяся потом рубашка. Я удивилась, зачем он вообще ее надел – ведь ткань, намокнув, сделалась почти прозрачной. Пока парень энергично греб веслом, под мышками у него выросли два мокрых пятна – темные и круглые, как блины. Кожа лица у него была желтушно-бледная, а короткие вьющиеся волосы покрывали голову, как мох.

– Сейчас поднимемся по реке, – сказал Аквилино, указывая рукой на север. – Именно там все плантации какао и находятся. Наш сорт какао мы называем «Арриба»[13] – из-за такого расположения плантаций относительно реки.

Об этом факте отец упоминал матери в письмах, которые он писал ей, когда только сюда приехал. Впрочем, это было еще тогда, когда она вообще читала от него письма. Через несколько лет мама перестала их даже вскрывать и просто кидала в плетеную корзинку, где они и лежали потом до пожелтения. Я смогла их прочитать только тогда, когда матери не стало, хотя все прошедшие годы сгорала от желания их вскрыть.

– Наши какао-бобы – одни из лучших в мире, – как бы между прочим похвалился Аквилино.

– Да, это я слышал. – Мне уже стало привычнее говорить более низким тоном. Мой голос и так никогда не был высоким, как у большинства женщин. К примеру, помощница моя по «шоколаднице», ла Кордобеза, ни за что не смогла бы провернуть такую авантюру, потому что у нее уж очень был визгливый голосок.

Пако больше не обращал на меня внимания, и это явственно говорило о том, что моя маскировка работает. Еще больше я в этом убедилась, когда он стал энергично чесать себя в паху.

Из того, что объяснили мне оба моих спутника, я поняла, что нам предстоит пробираться из реки в реку, пока не доплывем до Рио-Винсес. Река Гуаяс, как мне сообщили, являлась самой длинной из них. Коричневая и полноводная, она была окаймлена буйной растительностью. Мне отчего-то вспомнились желтые равнины и оливковые деревья в родной Андалусии. Какими же разными были эти пейзажи! Здесь деревья, росшие вдоль реки, развалисто тянулись из берегов, точно зевала сама земля. Ветки их густо и беспорядочно покрывала сочная листва.

– Когда доберемся до Винсеса, – молвил Аквилино, – то встретимся с управляющим дона Арманда. Он и покажет нам плантацию.

Внезапно Пако указал на дерево, увешанное вокруг толстого ствола желтыми продолговатыми плодами.

– Вот оно, глядите! – воскликнул Пако. – Наше Pepa de Oro[14].

Я никогда в жизни не видела, как выглядят стручки какао. Невозможно было поверить, что тот темный густой шоколад, что я готовила каждый божий день, происходит из этих необычных, причудливого вида плодов, из этого «золотого зернышка», как только что назвал его Пако. Парнишка сиял неподдельной гордостью. И я лишь сейчас начала по-настоящему понимать, насколько важно для эквадорцев выращивание какао.

Мне до сих пор не верилось, что я наконец оказалась здесь – ведь я так долго об этом мечтала! Если бы только сам отец привез меня сюда, а не я прибыла одна да при столь странных обстоятельствах.

Пока мы перебирались из одной речки в другую, на каноэ царило молчание. Жара как будто лишила нас дара речи. Воздух был настолько душным, что я поневоле задумалась, прозорливо ли я поступила, одевшись мужчиной. Ведь я не могла просто снять пиджак, как Аквилино, или расстегнуть рубашку, как уже давным-давно сделал Пако. Единственное, что мне оставалось, – это утирать то и дело проступавший на лбу и шее пот носовым платком с инициалами Кристобаля.

* * *

В порту нас никто не ожидал. Аквилино предложил прогуляться до площади, посмотреть, нет ли управляющего там. Я дала Пако несколько монет, чтобы он приглядел за моим багажом на пристани – не могла же я таскать по городу тяжелый чемодан, точно дамскую сумочку.

Мне доводилось слышать, что Винсес называют París Chiquito, «маленьким Парижем», но я даже не представляла, насколько это точное определение. Архитектура Винсеса напоминала любой европейский город со зданиями в стиле барокко в пастельных тонах. Там даже оказалась своя мини-версия Эйфелевой башни и бирюзового цвета дворец с вычурной белой лепниной вокруг окон и балконов. Повсюду были магазины с французскими названиями – как, например, Le Chic Parisien, Bazaar Verdú, – а жители щеголяли нарядами по последней европейской моде, какие мне доводилось видеть разве что в Мадриде. Отец здесь, надо думать, чувствовал себя вполне как дома.

– А вот и он, – указал куда-то вперед Аквилино.

Мне мало что было видно сквозь запотевшие мужнины очки, но я различила, как к нам подъехал автомобиль. Сняв очки, я протерла их краешком жилета.

Вскоре к нам подскочил молодой мужчина, которому было где-то под тридцать.

– Дон Мартин, добрый день! – протянул ему правую руку адвокат.

Я поспешно надела обратно очки, пока этот человек не успел разглядеть вблизи мое лицо. Я ожидала, что отцовскому управляющему окажется лет побольше, а этот господин был моего возраста или, быть может, всего чуточку старше. Он не был красив – по крайней мере, в привычном понимании этого слова. Одно из век у него приопускалось слегка ниже другого, а кожа выглядела шероховатой и неоднородной, как будто несколько слоев загара от постоянного пребывания на солнце теперь боролись между собой за превосходство на его лице. Цепкие ястребиные глаза его сияли ярким живым блеском, что я расценила как высокую самоуверенность.

– Добрый день, – хрипловатым голосом произнес человек, которого назвали Мартином. – Прошу прощения за задержку. Я предполагал встретить вас в порту.

Аквилино вытер платком шею.

– Мистер Бальбоа, это управляющий дона Арманда, Мартин Сабатер.

Мартин что-то – или, скорее, кого-то – поискал глазами за моей спиной. Я протянула ему руку.

– Дон Мартин, позвольте представить вам дона Кристобаля де Бальбоа, супруга доньи Пурификасьон, – произнес Аквилино.

Мартин расправил свои крепкие плечи и энергично пожал мне руку, глядя прямо в глаза. Еще никто с такой силой не пожимал мне ладонь и не глядел в глаза так пристально. Как женщина я привыкла к легкому дружескому поцелую или бережному рукопожатию. А еще мужчины никогда не глядят так долго в глаза женщине, если только они не близки или же откровенно не флиртуют. Я намеренно усилила хватку, пытаясь сжать его руку с той же силой. Его ладонь рядом с моей казалась точно камень. Быть может, такими были руки у всех сельских мужчин? В отличие от него, у Кристобаля были руки как у пианиста, с длинными тонкими пальцами и мягкими, точно лайковые перчатки, ладонями.

Ощутив, как у меня загорелись щеки, я уже засомневалась в действенности моей маскировки, но все же выдержала его взгляд. Первой я уж точно не отведу глаза! Что-то мне подсказывало, что поддержка этого человека имеет для меня первостепенную важность. Однако, оценивающе поглядев мне в лицо, Мартин наконец выпустил мою руку, сразу, казалось бы, потеряв ко мне интерес.

– Что, донья Пурификасьон осталась ждать в порту?

– Нет, – отозвался адвокат и жестом указал на автомобиль: – Объясню лучше по дороге.

Втроем мы забрались в машину, снаружи почти такую же, как у Аквилино, только здесь был так называемый «туристический автомобиль» с двумя рядами блестящих кожаных сидений вместо одного. После путешествия на каноэ такое мягкое сиденье сулило отдых моей ноющей корме.

Мы остановились возле пирса, и Мартин с Пако погрузили в машину мой багаж. По дороге к усадьбе Аквилино поведал Мартину, что донья Пурификасьон скончалась на корабле. Я попыталась разглядеть что-либо в мгновенно посерьезневшем лице Мартина, но это оказалось невозможным. Он развернулся ко мне и высказал соболезнования, не вдаваясь в расспросы по поводу обстоятельств кончины моей «жены». Я так и не поняла: то ли это признак утаивания чего-то, то ли свидетельство безразличия.

Я старалась как можно меньше вызывать к себе внимание. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из них попристальнее всмотрелся в мои черты или начал засыпать вопросами. Точно немая, я лишь вслушивалась в периодические обмены репликами, которыми мои спутники пытались перекрыть громкий рев мотора. Они то и дело упоминали людей, мне незнакомых, но которых я наверняка скоро узнаю. Большая часть разговоров вертелась, впрочем, вокруг капризов погоды в последние пару дней и того, как это скажется на урожае. Повернувшись ко мне, Мартин пояснил, что они уже начали собирать плоды. Я легонько кивнула в ответ, как будто мне неинтересен был этот вопрос, хотя на самом деле мне не терпелось услышать все, что только известно об этом производстве.

В конце дороги на солидной ограде висела написанная от руки табличка. Мартин остановил машину, чтобы открыть ворота, и я не могла не отметить его твердую решительную походку – этот мужчина всем своим видом излучал уверенность в себе. Я опустила пониже голову, чтобы через лобовое стекло прочитать надпись на табличке… И, пораженная, перечитала еще раз:

LA PURI

Моим именем отец назвал свою асьенду[15].

* * *

Отцовский особняк – вернее сказать, дворец, ибо это было единственным словом, подходящим к представшему предо мной величественному сооружению, – оказался самым прекрасным зданием, что я только видела в своей жизни. Это было двухэтажное, выстроенное на века, монументальное строение со ставнями и балконами по всему периметру, выкрашенное в малиновый, розовый и кремовый тона. Дорические колонны вдоль широкого портика поддерживали второй этаж. С балконов свисали керамические кашпо с папоротниками и голубыми орхидеями. Пол галереи крыльца был выложен чудесной мозаикой кораллового цвета, идеально гармонирующего с цветом стен. В тени портика сидела молодая леди с фарфоровой чашечкой в одной руке и книжкой в другой.

Мартин припарковался перед домом, и оба мои спутника тут же вышли из машины. Спустя мгновение они обернулись, с недоумением глядя на меня. Я же, как дурочка, все это время сидела, ожидая, когда мне откроют дверь – просто по женской привычке! Извернувшись, я открыла себе дверцу машины сама и выбралась наружу.

Дама на крыльце носила широкую, цвета слоновой кости шляпу, тенью скрывавшую ей половину лица. Шелковое платье в жемчужных тонах было длинным, пышного покроя и очень походило на те шикарные платья, которые я видела на самых богатых покупательницах, когда-либо забредавших в мое шоколадное кафе. На плече у женщины пристроился белый какаду с длинным хвостом, как будто призванный не оставлять сомнений в демонстративности этого белого облачения хозяйки.

Подойдя к крыльцу поближе, я заметила, что у отдыхавшей там женщины глаза моего отца. Взрослея, я запоминала каждую черточку отцовского лица по портрету, стоявшему у нас на каминной полке.

Должно быть, это была одна из моих сестер.

Заметив нас, женщина поднялась, чтобы поприветствовать гостей. Какаду остался неподвижен, разве что на голове у него чуть приподнялся желтоватый хохолок.

– Здравствуйте, донья Анхелика, – приблизился к хозяйке Аквилино и поцеловал ей руку.

Она как будто была на пару лет младше меня. Фигурка ее была стройной и худощавой, с длинной лебединой шеей. В каждом ее движении чувствовалась грация – начиная с того, как она повернула голову, вглядываясь в нас (в меня в особенности), и заканчивая тем, как она протянула мне длинные тонкие пальцы, чтобы я могла поцеловать ей руку, когда Аквилино должным образом представил нас друг другу. У меня в голове не укладывалось, как столь хрупкая аристократичная особа может жить в такой сельской глуши. Ей место было в Мадриде или в Париже – но уж точно не в подобном захолустье.

Зардевшись, я поцеловала сестре руку. Это было для меня настолько неестественным жестом! Единственный, кому я когда-то в жизни целовала руку – это приходской священник (и то лишь потому, что меня заставила это сделать мать). Присматриваясь к моему лицу поближе, Анхелика чуть приподняла одну бровь. Я же надвинула пониже канотье, пытаясь максимально укрыться.

Когда Аквилино обмолвился о трагической кончине Марии Пурификасьон на море, на лбу у Анхелики пролегла морщинка.

– Какая жалость, – покачала она головой. – Я так надеялась с ней повстречаться.

Трудно было определить, говорит она это искренне или чисто из вежливости. На лице ее не отразилось ничего, кроме огорчения, а учитывая столь изматывающую жару, это скорее могла быть просто ее реакция на погоду, нежели на скверные вести.

– Пожалуйста, прошу вас в дом, – молвила Анхелика и, подхватив со столика белый веер, быстрым движением, точно танцовщица фламенко, его раскрыла. У меня в воображении сразу возникла мама, танцующая фламенко в ее любимой юбке в горошек – с ее серьезностью во взоре, с гордой статью, с чеканностью каждого шага и несказанным изяществом рук. Фламенко было маминой величайшей страстью – вот только танцевала она исключительно в уединении нашей гостиной. Она всегда с такой тщательностью скрывала от всех свою толику sangre gitana![16]

Когда мы друг за другом стали заходить в дом, какаду пристроил поудобнее серые лапки на плече у хозяйки.

Она была очень женственной и грациозной, эта моя сестра. Легкое покачивание ее бедер, когда она впереди нас входила в дом, всецело завладело вниманием и Аквилино, и Мартина. Даже я не могла оторвать от них глаз, притом что я женщина!

Зайдя внутрь, она сняла шляпу и пересадила птицу на верхушку клетки. Волосы у Анхелики были пострижены в стиле боб и смотрелись очень эффектно. Оказавшись перед увеличенным фотоизображением моего отца, установленным в вестибюле, я заметила, как у него с Анхеликой схожи и цвет волос, и в целом черты лица.

Мозаичный пол террасы продолжался и в передней, разве что стены здесь были пастельно-голубыми. За колонной внутри помещения спиралью поднималась ко второму этажу лестница, а над головами у нас висела огромная хрустальная люстра.

По лестнице спустился высокий мужчина.

– Ты как раз вовремя, cher, – обратилась к нему Анхелика. – Иди познакомься с мужем Марии Пурификасьон – доном Кристобалем де Бальбоа.

Когда она произносила мое имя, у меня возникло ощущение, словно она очень хорошо меня знает – будто бы мы с ней выросли бок о бок или будто в ее семье часто обо мне говорили. В ее тоне не было никакой напряженности. Мне это показалось очень трогательным – однако мне не следовало забывать об осторожности. Ведь, насколько я могла догадываться, кто-то в этом доме определенно жаждал моей смерти.

– Дон Кристобаль, это мой муж – Лоран Дюпре.

То есть француз. Я и раньше слышала, что многие европейцы добирались до этого, весьма отдаленного, уголка мира, но все равно была потрясена, действительно здесь их обнаружив – причем такими лощеными и довольными жизнью.

На Лоране был серый костюм в полоску, клетчатый галстук и аккуратно сложенный носовой платок, что предусмотрительно выглядывал из переднего кармана. Было похоже, что господин этот только что побрился – несмотря на то что шла уже вторая половина дня.

– Очень приятно, – протянул мне руку Лоран.

У него оказались удлиненные кисти рук и пальцы будто сделаны были из резины, а не состояли из плоти и костей. Рукопожатие его ощущалось значительно мягче, нежели у Мартина. Тем не менее Лоран смотрелся мужественно, привлекательно, и, не будь на мне моей маскировки, я могла бы поклясться, что он окинул меня оценивающим взором волокиты. Что-то в нем чувствовалось настораживающее, и меня еще сильнее охватил страх, что за очками Кристобаля этот человек увидит мое истинное «я». Впрочем, если Лоран что-то такое и заметил, то вслух ничего не сказал.

Отведя от него взгляд, я последовала за сестрой в изысканно обставленную гостиную, в которой пахло полировочным воском и сосной. В углу комнаты стояла арфа.

– Не желаете ли виски, дон Кристобаль? – спросила Анхелика.

Я привыкла к легким алкогольным напиткам, таким как вино, сангрия или, по случаю, шампанское, но никогда не употребляла крепкого спиртного.

Глаза у всех присутствующих – за исключением Мартина – устремились на меня. После того как нас с самого начала представили друг другу, тот почти не обращал на меня внимания.

– Да, благодарю вас, – медленно и как можно ниже произнесла я.

– Хулия! – громко позвала Анхелика. – Принеси бутылку виски, пожалуйста.

Когда мы все собрались вокруг стола с мраморной столешницей, в гостиную, ступая еле слышно, вошла служанка в черно-белой форменной одежде, с волосами, заплетенными в косу и уложенными вокруг головы. Она принесла поднос со стаканами и золотистой бутылкой.

– Позови сюда Каталину, – велела ей Анхелика, взяв в руки бутылку.

«Каталина – другая моя сестра», – вспомнила я.

Следовало бы ожидать, что, оставшись одна-одинешенька на белом свете, я должна была бы чрезвычайно обрадоваться этой встрече с родственниками. И в обычных обстоятельствах я бы, конечно, была этому счастлива. Но после того, что случилось на лайнере, я стала крайне настороженной и ожесточенной. И все же в глубине души мне хотелось узнать об этих людях побольше. Потянувшись за стаканом, что предложила мне Анхелика, я без особого успеха попыталась унять в руках дрожь. Как только наши взгляды встретились, она мне снова улыбнулась:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Я заняла кресло с яркой пунцовой обивкой.

Вскоре в гостиную вошла особа, целиком одетая в черное. Мне она показалась слишком юной, чтобы одеваться с такой мрачной строгостью. Кружевная юбка закрывала ей ноги до самых лодыжек, а длинные рукава блузки полностью скрадывали руки. Но, как бы ни старалась эта женщина спрятаться под платьем, материя так плотно облегала ее талию и бедра, что лишь подчеркивала каждый изгиб ее стройного тела. Аккуратно подведенные глаза и брови у нее настолько завораживали, что просто невозможно было смотреть на что-либо другое.

Скользнув ладонью к кичке на голове, Каталина вопросительно поглядела на меня – единственного незнакомца в этой комнате.

– Это муж Марии Пурификасьон, – пояснила Анхелика. – Он приехал к нам с печальной вестью: наша сестра скоропостижно скончалась на борту «Анд».

Еле уловимо глаза у Каталины расширились, и она быстро глянула на Анхелику. Трудно было понять, то ли это ее реакция на сообщение о кончине сестры и осознание того, что это означает для всего семейства, то ли она каким-то образом раскрыла обо мне правду.

– Дон Кристобаль, это моя сестра Каталина.

Развернувшись ко мне, Каталина пробормотала нечто похожее на соболезнования:

– Да примет ее Господь в Его вечной славе.

Я вперилась взглядом в здоровенный крест, висящий на шее у Каталины, и кивнула в ответ, крепко обхватив пальцами прохладный стакан. Я не могла себя заставить еще и ей целовать руку.

– Приятно с вами познакомиться, – машинально отозвалась я.

В кои-то веки я даже порадовалась, что у меня в руках оказалось спиртное. Мне оно сейчас было как никогда необходимо. Я залпом выпила порцию виски, которое мгновенно обожгло мне горло, и повернулась к остальным, собравшимся в этой комнате. С большим трудом я сдерживала желание выпалить им все свои обвинения. Один из этих людей был ответственен за гибель моего Кристобаля, и тем не менее все они вели себя как благородные, исполненные сочувствия члены семьи, как будто они по-настоящему переживали из-за выпавшего мне несчастья.

Притом что единственное, о чем они могли сейчас сожалеть – так это о том, что не убили нас обоих.

– Не желаете ли чем-нибудь закусить, дон Кристобаль? – спросила меня Анхелика.

– Нет, благодарю. Я в порядке.

Лицо у меня горело, я сама это ощущала. Я наклонилась вперед, опершись предплечьями о колени. Молчание в гостиной сделалось невыносимым. Я могла бы, конечно, сорвать очки и бороду, объявить свое имя и потребовать сообщить, кто именно велел убить моего мужа.

Однако все было совсем не так просто.

В то время как Лоран и сестры в благодушном настроении сидели напротив меня, Мартин потянулся к шкафчику за еще одной бутылкой. В этот момент куртка на нем слегка распахнулась, грозно открыв взору рукоять револьвера.

Если я начну доставлять им неприятности – кто может гарантировать, что он меня не пристрелит? Это было бы удобно для всех наследников отца. Никто в этих краях не знает, кто я такая, и не питает ко мне никаких чувств. Адвокату они всегда могут и заплатить. Лично мне он ничем не обязан. И если уж на то пошло, именно он был осведомлен о подробностях нашего путешествия: Кристобаль отправлял ему телеграммы из Испании и с Кубы. Кто угодно из собравшихся мог его подкупить, чтобы он послал наемника с целью избавиться от никому не нужной здесь испанской дочери – от этой свалившейся на голову паразитки, претендующей на часть поместья де Лафон.

Прежде я склонна была считать, что люди от природы добры. Пури, выросшая в Севилье и дружившая со всеми по соседству, ни за что бы не поверила, что эта благородная компания способна причинить ей зло. Однако той Пури больше не существовало, она осталась далеко позади, в безжалостных карибских водах.

Во рту ощутилось едкое послевкусие спиртного.

Аквилино вытащил из своего портфеля конверт из манильской бумаги, на всякий случай вытер себе платком шею и лоб и наконец извлек наружу пачку документов.

– Ну что ж, – молвил он. – Теперь поговорим о насущном. О наследстве дона Арманда.

Глава 4

Неделей ранее

Мама частенько говаривала, что мужчин начинаешь ценить лишь тогда, когда их рядом уже нет. После того как Кристобаль навсегда исчез в карибских волнах, меня, точно темным широким плащом, накрыла ностальгия по нашей с ним совместной жизни. Не проходило и часа – а в иные дни и минуты, – чтобы я не думала о нем.

Я все прокручивала в голове те последние мгновения на палубе – как будто размышления об этом могли что-то изменить! Мне следовало бы ударить того негодяя веслом до того, как он пырнул ножом Кристобаля. Мне следовало бы прыгнуть в воду вслед за мужем и не дать ему утонуть. Мне следовало бы… следовало бы… И потом, вволю потерзав себя всем тем, что я не предприняла, я в который раз пыталась убедить себя, что все сделала правильно. Я стала звать людей на помощь, как только Кристобаля накрыло волной. Я заставила капитана остановить корабль. Я вызвалась отправиться на одной из шлюпок вместе со спасательной командой (капитан, однако, отказал мне в этом, сочтя, что для женщины это чересчур опасно). Я простояла на задней палубе до самого рассвета, не отрываясь глядя на безжалостные волны и все надеясь хоть на мгновение разглядеть там своего мужа.

Искали его несколько часов, водя лучами фонариков по поверхности воды, выкрикивая его имя. Но все равно не смогли найти ни Кристобаля, ни того мерзавца, который его убил. Капитан высказал мне в качестве утешения, что мой муж умер быстрой смертью. «Если у него была такая рана, как вы говорите, то он, скорее всего, не страдал, – объяснил мне капитан. – Он, вероятнее всего, отключился от потери крови».

Да, для меня это и правда было утешением. Что он, по крайней мере, не мучился.

Вот только Кристобаль ни за что бы не умер, если бы я не потащила его на этот злополучный корабль! И если бы я не стала с ним в тот вечер ругаться, он проспал бы до утра в обнимку со своей пишущей машинкой, а не лежал на дне морском!

Если бы не то. Если бы не это…

Когда прекратили поиски, я с криками напустилась на капитана. Я требовала, чтобы они продолжили искать. Говорила, что в Испании мы очень важные и влиятельные люди. И к тому же баснословно богатые. Что мы – владельцы прибыльной плантации. И что мы осыпем его золотом и наградим землей – если только он отыщет моего Кристобаля. Когда ни крики, ни обещания, ни угрозы не сработали – я стала его умолять. И тогда этот бывалый моряк с обветренным и загорелым лицом, со свисающими на верхнюю губу усами выдавил печальную улыбку и мягко положил мне ладонь на плечо:

– Я очень сожалею, мэм. Но мы тут уже ничего не можем сделать. Ваш муж ныне уже у Господа.

– Откуда вам это знать? – с горечью отозвалась я.

Глаза у капитана слегка выпучились. Могу поспорить, он еще ни разу не слышал подобного богохульства от испанской женщины. Однако вместо того, чтобы отшатнуться или поглядеть с укором, он легонько пожал мне плечо, кивнул и отошел.

Сказать по правде, я не хотела даже думать о том, где сейчас может быть Кристобаль. Варианты рисовались в голове один другого хуже. Все они были ужасающими. Быть может, он съеден акулами. Или где-то плавает, разбухший, посинелый. Я закрыла глаза. Уж лучше я буду считать, что он ко мне вернется. Что каким-то образом он сумеет спастись из воды, вскарабкаться на десять-пятнадцать метров над ватерлинией и выбраться на палубу.

Как же я тосковала теперь по ритмичному постукиванию его клавиш! Однако драгоценная машинка Кристобаля с его исчезновением умолкла – вот уже шесть дней назад. Думал ли он о своем романе в те последние мгновения? Осознал ли тот факт, что уже никогда не сможет его закончить?

Чего бы я не отдала, лишь бы вновь спотыкаться впотьмах об его оставленные в проходе ботинки!

Да, моя мать была полностью права насчет мужчин. Их начинаешь по достоинству ценить лишь после их ухода.

Расправив плечи, я постучала в капитанскую рубку.

В жизни не видела ни одного британца с таким глубоким загаром, как у капитана Блэйка.

– Миссис Лафон? Прошу вас, входите.

Теперь мы уже достаточно хорошо были с ним знакомы, но капитан все равно старался не смотреть мне в глаза. Он был из тех мужчин, что вполне комфортно ощущают себя в мужской компании, но ужасно тушуются в обществе женщин.

– Хотелось бы узнать, как идет расследование, капитан.

– Я очень рад, что вы зашли, миссис Лафон. Я как раз хотел с вами об этом поговорить. Однако прошу вас, садитесь! – поспешно указал он на охряного цвета кожаный диванчик напротив стола. В рубке стоял терпкий запах табака.

Я последовала приглашению.

– Так вам удалось выяснить, кем был тот человек?

– Боюсь, что нет, мэм. – Капитан уселся за загроможденный всем, чем только можно, стол. Лицо его наполовину загораживал стоявший там глобус. – Мы не нашли ни одной записи о человеке, что соответствовал бы вашему описанию. И собственно говоря… – Тут у него покраснели кончики ушей. – Я решил закрыть расследование и квалифицировать смерть вашего мужа как несчастный случай.

– Несчастный случай?! Что вы хотите сказать?! – вцепилась я в подлокотник дивана. – Говорю же, этот человек напал на меня! А Кристобаль пытался меня защитить!

– Я верю вам, мэм. Нет надобности повышать голос. Но боюсь, что за отсутствием доказательств я мало что могу сделать. Это расследование и так отняло у меня массу времени, а мне надо еще управлять судном и заботиться о сотнях пассажиров.

– Но это же нелепо! Вы намерены солгать – причем в официальном документе, – потому что для вас так проще и удобнее?

– Я вовсе не лгу. К сожалению, этому действительно нет никаких доказательств.

– А есть кто-нибудь другой, кто мог бы взяться за расследование? Власти Эквадора, например?

– Нет, мэм. Это британское судно, находящееся под британской юрисдикцией. А потому расследование следует препоручить властям Великобритании. Если бы это… происшествие случилось уже после того, как мы прибыли к Эквадору, то тамошние службы за это бы взялись.

– То есть вы хотите сказать, что мне надо возвращаться обратно в Европу, чтобы искать убийцу своего мужа? Но это же лишено смысла!

– Вы вольны подать заявление в британском консульстве в Гуаякиле и нанять адвоката, который взялся бы представлять ваши интересы в Британии.

«В Британии?! Там-то вообще как можно отследить убийцу Кристобаля?!»

– Но я не выдумала этого человека, капитан! Он был на самом деле. И он даже знал меня по имени!

– Миссис Лафон, я понимаю: вы вовсе не это желаете от меня услышать. Я знаю, что вы ищете справедливости ради памяти своего мужа, однако я связан другими обязательствами. Весьма сожалею, но ничем больше не могу вам помочь.

Я поднялась с кресла – и, похоже, слишком резко, поскольку голова немного закружилась, и мне пришлось прижать ладонь ко лбу.

– Вы в порядке? Если хотите, могу позвать доктора Косту.

– Нет, – ответила я. – В этом нет необходимости.

С доктором Хауме Коста я познакомилась как раз в ту ночь, когда произошел «несчастный случай». Он оказался моим соотечественником, каталонцем, который отправился в Колумбию, чтобы помогать бороться с «испанкой», унесшей немало жизней за последние два года. Когда поиски Кристобаля закончились, доктор дал мне действенное успокоительное, которое позволило мне не сойти с ума от мысли, что мой муж остался где-то посреди этого жуткого бушующего океана.

Капитан тоже встал.

– Если вы решите вернуться в Испанию, мэм, я могу договориться, чтобы вас устроили на другой пароход, как только мы пришвартуемся в порту Гуаякиля.

– Нет, благодарю вас. Я продолжу поездку.

– И все же – простите за назойливость, – насколько я понял, ваш путь лежит в небольшое поселение на побережье Эквадора. Если позволите озвучить мое мнение – я считаю, что столь масштабная поездка может оказаться весьма опасной для женщины, путешествующей в одиночку.

Из-за всей этой суматохи и потрясений я как-то не слишком задумывалась до сих пор об остальной части моей поездки, хотя меня и страшила уже мысль о том, что мне придется управлять плантацией без помощи мужа.

– Американцы сильно отличаются от тех людей, к которым вы привыкли, мэм, и особенно в отдаленных местностях. У меня нет намерения вас пугать, однако я несколько наслышан о судьбе отдельных миссионеров – и мужчин, и женщин, – на которых нападали в джунглях и на побережье. Не стану вдаваться в подробности, но скажем так: женщинам в особенности выпадали некоторые, чрезвычайно мучительные, переживания.

У меня пересохло во рту. Через мгновение я вновь обрела голос.

– В порту меня будет встречать поверенный отца, и он отвезет меня в Винсес.

«Чрезвычайно мучительные переживания? Какие, например?»

– Благодарю за ваше беспокойство, капитан, но здесь совершенно не о чем волноваться.

На словах я была куда увереннее, нежели чувствовала себя на самом деле. Ведь, если честно, я не была знакома с этим адвокатом и даже не слышала никаких отзывов об этом человеке – как, собственно, и ни о ком, кто меня там ожидал. Я вдруг задумалась о тех женщинах-миссионерках, которых только что упомянул капитан. Их что, жестоко изнасиловали? Не на эти ли «мучительные переживания» он намекал? Признаться, Блэйку удалось вселить в меня немалое беспокойство, хотя гордость и не позволяла мне это показать. Я слишком уже далеко зашла, чтобы возвращаться в Севилью с пустыми руками.

Кивнув напоследок, я вышла из его каюты.

* * *

Я сделалась какой-то одержимой в отношении пишущей машинки Кристобаля. Последние минут двадцать я протирала влажным полотенцем каждую ее клавишу, как будто рассчитывала заставить их снова заблестеть. Как будто мой муж к ней вернется, чтобы закончить свой драгоценный роман. Как будто этот ритуал может снискать мне его прощение.

Едва закончив с нижним рядом, я снова взялась за верхний левый угол. Внезапно буквы и цифры в глазах поплыли, и на одну из клавиш упала слеза.

От неожиданного стука в дверь я вздрогнула.

«Нашли Кристобаля?»

Я бросилась открывать дверь, утирая слезы тыльной стороной руки и крепко прижимая к груди мужнину домашнюю куртку.

Дама, оказавшаяся за дверью каюты, явно прочитала на моем лице разочарование. Кристобаль мертв. Когда я наконец смогу это усвоить?

– Доброе утро, – промолвила она. – Уверена, мы с вами встречались в ту ночь, когда мой муж ухаживал за вами.

Мне смутно припоминались эти распущенные вьющиеся волосы, обрамлявшие бледное лицо. Когда женщина улыбалась, ее выпирающие клыки нарушали ровную гармонию передних зубов, но в целом она была красива, с величественным рельефным носом и полными губами.

– Ваш муж? – переспросила я.

– Доктор Коста.

– Ах да, каталонец!

– Именно. Простите, что я вас беспокою, но… – Она быстро поглядела в обе стороны коридора. – Вы не возражаете, если я зайду?

– Нет, конечно же. Входите, – открыла я дверь пошире.

– Вполне понятно, что вы меня не помните, учитывая то, что тогда с вами случилось. – Женщина присела на койку Кристобаля, которая так и оставалась аккуратно прибранной, как будто бы он заправил ее и ушел. – Ой, простите! Где же мои манеры? Я ведь вам даже не представилась. Я – Монсеррат, – протянула она мне ладонь.

– Пурификасьон, – ответила я. – Но все называют меня Пури.

– А меня можете звать Монсэ.

Мне эта женщина сразу приглянулась. У нее было такое приветливое лицо, которое мгновенно навевало мысль о долгих душевных вечерах с легким вином и занимательными разговорами. В иных обстоятельствах мы с Монсэ несомненно сделались бы близкими подругами.

Из серебристой сумочки она вытащила пачку сигарет и спички и предложила мне угоститься. Я помотала головой. Никогда не прикладывалась к курению. Моей греховной страстью всегда являлся шоколад.

– Послушайте, не хочу, чтоб вы сочли меня настырной, – продолжала она, положив ногу на ногу. – Но мы с вами соотечественницы и должны держаться вместе, ¿sabes?[17] – Она закурила сигарету. – Я только что случайно подслушала то, что, должно быть, вас заинтересует. Мы с мужем были у капитана Блэйка – симпатичный мужчина, не правда ли? – и разговаривали о расследовании того, что произошло с вашим супругом. Капитан нам сказал, что ничего прояснить не удалось и что он собирается закрыть дело, и так далее, – когда внезапно в рубку вошел один из его матросов с маленьким чемоданчиком. – С ее губ слетела струйка дыма. – Чемоданчик этот, судя по всему, нашли в одной из кладовок рядом с камбузом, в которой хранятся чистящие средства, швабры, щетки и прочее в том же духе. Так вот, этот предмет, по убеждению матросов, принадлежал как раз тому человеку, что напал на вас и вашего мужа, и они решили, что в этой каморке он и прятался, поскольку там нашли на полу плед.

То есть я вовсе не сошла с ума! Нашлось-таки доказательство того, что этот мужчина был здесь на самом деле!

Я вскочила на ноги.

– Погодите! Куда вы?

– Поговорить с капитаном. Куда ж еще?!

– Это ничего вам не даст. – Она распрямила ноги. – Капитан Блэйк попросил нас с мужем ничего вам не говорить. Мне кажется, он просто хочет, что называется, перелистнуть страницу и забыть обо всем, что произошло.

– Ну, а я этого никак не допущу!

Монсэ многозначительно улыбнулась.

– А вы знаете, где сейчас этот чемоданчик? – спросила я. Мне необходимо было увидеть эту вещь до того, как от нее избавятся.

– Я видела, что капитан поставил его возле стола. Можем сходить туда сейчас, пока все завтракают.

* * *

Монсэ осталась стоять снаружи у капитанской рубки, а я скользнула внутрь. Видавший виды маленький чемоданчик стоял возле стола – в том самом месте, где и должен был находиться, по словам моей новой знакомой. Я положила его на спинку дивана, расстегнула оттяжные замочки и подняла крышку.

Под двумя сорочками лежали пара брюк, исподнее, бритвенный набор и явно не пустая мыльница. Я старательно поискала бумажник или что-либо еще, способное дать мне имя владельца, но единственным, что я еще нашла, была книга. Библия. Я чуть не рассмеялась от горькой иронии.

Я быстро пролистнула книгу, ища где-нибудь имя этого человека. Внутрь оказался вложен конверт. Оглянувшись на дверь, я открыла на нем клапан и достала два небольших листка бумаги. На одном был чек, подписанный будущим числом, из банка в Винсесе. Имя получателя оставалось незаполненным, подпись была неразборчива.

На другом листке значилось только имя. Причем мое.

Подозрения мои оказались верны. Этого человека подослали меня убить. Одно это подтверждало необходимость продолжать расследование. Но я уже не верила, что капитан сделает все, как следует. Уж слишком для него это было некстати. Блэйк и так мне доказал, что вовсе не заинтересован в том, чтобы дать ход этому делу, ни словом не обмолвившись мне о чемоданчике и решив квалифицировать убийство как несчастный случай. В конце концов, он не был ни следователем, ни частным дознавателем. Блэйк просто переправит бумаги кому-нибудь другому, и эти документы в итоге будут лежать, покрываясь пылью, у кого-то в шкафу. Нет, я не хотела, чтобы за дело взялись британские органы правосудия. Кто знает, сколько месяцев или даже лет это займет!

Я быстро сунула конверт себе в рукав.

Я сама найду убийцу Кристобаля.

* * *

Монсэ я не стала говорить о конверте с листками. Она была очень доброжелательной особой, но все же только что сама мне доказала свою неспособность хранить секреты. Первое, что сделала эта женщина, когда капитан попросил их с мужем держать находку в тайне, – это пришла ко мне и поведала о чемоданчике. Не скажу, чтобы я не была признательна ей за информацию – ведь именно благодаря Монсэ я нашла первую зацепку к раскрытию того, кто за всем этим стоит. Однако я едва ее знала. И не смела никому доверять.

В ту ночь мне едва удалось поспать. Стоило хоть на минуточку уснуть, и меня сразу окутывали кошмарные видения, где на меня в джунглях набрасывалась шайка негодяев или же я в нижней сорочке потерянно бродила по плантации какао. И пока я ворочалась в постели, в голове раз за разом проносились слова капитана Блэйка: «…Столь масштабная поездка может оказаться весьма опасной для женщины, путешествующей в одиночку».

При мысли о том, что могло случиться с упомянутыми капитаном миссионерками, меня пробила ледяная дрожь. Будь Гуаякиль последним пунктом моей поездки, я бы так не беспокоилась – но ведь я совершенно незнакома была ни с Винсесом, ни с географией Эквадора вообще. Единственное, что я теперь знала – что этого убийцу (а теперь я полностью уверилась, что нападение на меня не было случайным) вполне мог нанять отцовский поверенный. Только он был в курсе, что я уже еду в Эквадор, и даже знал точную дату моего прибытия. В телеграмме адвокату Кристобаль упоминал «Вальбанеру», а как только мы прибыли на Кубу, отписался ему насчет «Анд».

На какой-то момент я даже всерьез задумалась над предложением капитана вернуться в Севилью.

Вот только что меня там ждет? Ни дома, ни семьи, ни даже шоколадной лавки. Мы продали все, что у нас было. Все мое имущество лежало в трех чемоданах. Я села на койке и включила на тумбочке лампу.

Чемоданы были сложены штабелем у стены. Я пока ни разу даже не задумывалась, как поступить с личными принадлежностями Кристобаля. Мне в натугу было бы тащить через всю незнакомую страну чемодан с его вещами, не имея на то весомой цели – просто из сентиментальности. Так что мне следовало раздать его одежду пассажирам третьего класса.

Кристобалю это решение пришлось бы по душе. Он всегда тяготел к благотворительности. Однажды я поймала его на том, как он кормил трех бродяг позади «шоколадницы». Его пиджаки и куртки то и дело необъяснимым образом пропадали, особенно в период дождей, после чего я замечала то одну, то другую его вещь на каком-нибудь нищем, пристроившемся у церковных ступеней. Кристобаль всегда говорил, что ему не много нужно, чтобы быть довольным жизнью. Что счастливым его делают не вещи, а сама жизнь и яркие впечатления.

Я открыла чемодан с его вещами. Брюки, жилеты, нижнее белье – все это покоилось аккуратными стопочками, как будто он только что сложил вещи и куда-то отлучился. Отдельно лежали галстуки-бабочки всевозможных размеров и цветов, которые я для него покупала. Таким Кристобаль был во всем – любившим порядок и предсказуемость. Я попыталась представить, как он бы поступил, если бы я, а не он, погибла на этом пароходе? Вернулся ли бы он в Испанию? Или отправился бы дальше, в глубь чужой, неведомой страны, дабы исполнить предсмертную волю жены? Впрочем, какое бы решение он ни принял, ему приходилось бы намного легче. Он был мужчиной – а значит, был в большей безопасности. Любой человек лишний раз подумает, прежде чем напасть на него. Мужчины по-любому лучше дерутся. Вот почему даже такой миролюбивый и интеллигентный человек, как Кристобаль, смог дать отпор злодею. Он оказался намного сильнее и крепче, нежели я могла подозревать. Я представила его плечи – намного шире моих, – его уверенную походку, настолько непохожую на мелкие осторожные шажки, которыми принято передвигаться женщинам…

И тут у меня в голове вспыхнула идея. Я достала из чемодана мужнины брюки. Они, конечно, оказались широки, но если чуточку подогнать, то вполне на меня сядут. Я всегда была от природы худощавой и такой высокой, что, когда меня приглашал танцевать кавалер небольшого роста, мне приходилось сутулиться и даже слегка сгибать колени. И у матери моя манера держаться всегда вызывала возмущение.

– Выпрями-ка спину, – требовала она, отводя мне назад плечи. – Неси себя с гордостью. Мужчины любят уверенных женщин.

– Но я совсем нескладная. Кому я такая нужна! – отвечала я. – Взгляни на мои руки. Им, кажется, и конца-то нету!

– Чушь какая! С таким телом из тебя бы вышла прекрасная танцовщица.

Вот только меня никогда не увлекало фламенко. Моим призванием всегда была кулинария.

В юные годы я больше всего боялась, что меня выдадут замуж за какого-нибудь коротышку. И вздохнула с великим облегчением, когда мама представила мне Кристобаля, который оказался на пару-тройку сантиметров выше меня.

Я пригляделась к своему отражению в зеркале. Брови у меня изначально густые, и если их еще несколько дней не выщипывать, то они вполне станут походить на мужские. Нос маленький и вздернутый – однако, если я надену очки Кристобаля, они с успехом это скроют. В конце концов, у отца ведь тоже был такой же нос.

Потерла пальцами свой гладкий подбородок. Мне требовалось нечто такое, что могло бы скрыть отсутствие растительности на лице. С бородой мужчины выглядят старше. Тут я вдруг вспомнила про артистов из цирка-кабаре с их усами и испанскими бородками. Все это, понятно, было накладным: на следующий день я всех их видела гладко выбритыми, когда они вышли из гримерной и отправились на ланч. Может, мне туда проникнуть незаметно и кое-что себе прибрать? Даже могу оставить им какие-то деньги за причиненное беспокойство.

С моей длинной шевелюрой – предметом особого обожания Кристобаля – увы, придется расстаться. Вот только с голосом что делать?

Моим достоинством в нынешней ситуации явилось то, что я никогда и не обладала высоким голосом. И кстати, ла Кордобеза, выражая недовольство моим пением, вечно сетовала, что я пытаюсь петь сопрано, в то время как у меня голос от природы низкий. А Кристобаль однажды мне сказал, что находит мой гортанный голос очень чувственным.

По иронической усмешке судьбы, все мои физические недостатки, которых прежде я так стыдилась – широкие запястья, почти плоская грудь, угловатые бедра, низкий тембр голоса – теперь как нельзя лучще играли мне на руку.

Глава 5

Апрель 1920 года

Надев очки, Аквилино специально для меня сообщил, что предыдущее чтение завещания перед тем же собранием, за исключением меня, состоялось еще три месяца назад, однако он потребовал огласить последнюю волю нашего отца еще раз – «во избежание любого недопонимания».

Все разговоры сразу смолкли, и в гостиной воцарилось напряженное молчание.

Аквилино принялся долго и монотонно зачитывать документ, в котором заявлялось, что все отцовское материальное имущество должно быть разделено на четыре части, то есть на каждого из детей. Имелась лишь одна оговорка – мелкий нюанс, которого я никак не ожидала.

Мой отец – человек, которого я никогда по-настоящему не знала и который, как утверждалось в завещании, «находился абсолютно в здравом уме и твердой памяти», оставил меня во главе своего самого ценного достояния – плантации какао. В документе заявлялось, что я получаю 43 процента всего наследуемого имущества, а остальные 57 процентов предполагалось разделить на троих его младших детей, так что каждому из них выпадало по 19 процентов. Поскольку Альберто отказался от своей доли наследства, то ее следовало разделить на трех сестер, что давало мне почти 50 процентов отцовской собственности.

Таким образом, я оказывалась преимущественным наследником, а также тем лицом, кому отдавалась в управление плантация.

Плечи у меня так свело от напряжения, что лишь большим усилием воли мне удалось как-то их расслабить. Почему отец поставил меня за главную, притом что он не видел меня с двухлетнего возраста? Почему не оставил плантацию Анхелике – старшей из его эквадорских детей? Или Альберто – единственному своему сыну?

Пока Аквилино продолжал читать, все тем же монотонным голосом оглашая пункты завещания, Анхелика все быстрее обмахивалась веером. Я еле сдерживалась, чтобы не посмотреть в ее сторону. Я могла лишь догадываться, какое негодование испытывала такая женщина, как Анхелика, из-за того, что оказалась не главным получателем наследства своего отца.

– Дон Кристобаль, – обратился ко мне Аквилино, подняв наконец голову от документа, – когда дело касается наследования имущества, у законов Эквадора имеется своя специфика. В связи с кончиной доньи Марии Пурификасьон, ее доля по завещанию должна быть разделена между ее братом и сестрами. – Адвокат всех нас обвел взглядом поверх очков. Наследники вольны лишь выделить 25 процентов своей доли тому, кому сочтут нужным, а остальное, увы, должно остаться в семье.

Я почувствовала, как взгляды всех присутствующих устремились на меня. Эта новость, без сомнения, пришлась им по душе. От кончины Пури все они без исключения были в выигрыше.

Мозг у меня бешено заработал. В этой комнате определенно никого не радовало то, что Пури унаследовала половину поместья Лафон. Мой взгляд невольно стрельнул к проступающей на поясе у Мартина выпуклости. Если я прямо сейчас раскрою свое истинное лицо, то окажусь в опасности. Тот, кто организовал покушение на меня на борту «Анд», наверняка снова попытается меня убить. Между тем, если я продолжу играть роль своего мужа, я буду в безопасности. Я смогу беспрепятственно изучить этих людей и выяснить, кто же подослал ко мне убийцу. Эта оговорка насчет доли наследства может сыграть мне на руку. Это позволит мне выиграть время, чтобы найти необходимые доказательства – и вот тогда я раскрою свою настоящую личность и заявлю о своем праве на наследство.

И тут меня остановила мысль: если моему мужу ничего не причитается, то под каким предлогом он тогда сможет здесь остаться?

Я поставила пустой стакан на кофейный столик.

– Дон Аквилино, с ваших слов я понял, что Пури вправе была оставить четверть своего наследства тому, кому сочтет нужным, верно?

– Да. – Аквилино уже вовсю убирал бумаги, возвращая конверт с завещанием к себе в портфель. – Однако чтобы считаться действительным, ее волеизъявление должно быть изложено письменно.

Я расправила плечи.

– Пури изложила свою последнюю волю на бумаге. Она написала, что желает, чтобы причитающееся ей наследство перешло мне.

Мои сестры молча переглянулись. Мартин продолжил стоять, не отрывая сосредоточенного взгляда от окна (ему так и не довелось ни присесть, ни открыть бутылку хереса). Лоран подраспустил галстук. Какаду перелетел к Анхелике и уселся ей на плечо. Появление птицы ее как будто нисколько не побеспокоило.

– Но ведь это дает дону Кристобалю право лишь на двадцать пять процентов? Не правда ли, дон Аквилино? – спросила Анхелика.

– Именно так. А семьдесят пять процентов доли доньи Пурификасьон следует разделить между вами и доньей Каталиной, поскольку дон Альберто от наследства отказался. – Адвокат поставил портфель на пол и повернулся ко мне. – Дон Кристобаль, мне необходимо увидеть эту, подписанную вашей супругой, бумагу и, разумеется, сравнить подпись на ней с подписью в ее паспорте. Кроме того, мне понадобится ваше свидетельство о браке и свидетельство о смерти доньи Пурификасьон.

Я вытерла выступивший на лбу пот.

– При мне на данный момент нет ее свидетельства о смерти. Капитан судна обещал прислать мне его из Панамы, когда будет закончена вся бумажная волокита. Это должно занять примерно неделю. – Я даже поразилась такой своей способности врать на ходу. По-видимому, дал о себе знать инстинкт самосохранения. – Разумеется, мне тут нет смысла оставаться. Я совершенно ничего не смыслю в выращивании какао. По правде говоря, я предпочел бы продать свои двадцать пять процентов тому, кто изъявит на это желание, и спокойно отправиться назад в Испанию.

Анхелика откинулась на спинку кресла, чем-то угощая птицу.

– Я не являюсь человеком больших амбиций, – продолжала я. – Моей единственной мечтой всегда было написание романа. Собственно, это единственная причина, по которой я согласился сопровождать жену в этой ее одиссее.

Анхелика впервые за все время улыбнулась:

– Как это замечательно! Лоран у нас тоже представляет мир искусства. В какой-то момент у него и у самого были серьезные литературные замыслы. Не правда ли, querido[18]?

– Да, chérie[19].

Мартин сложил руки на груди, как будто эта тема была для него самой скучной и утомительной на свете.

И хотя я лгала в тот момент, когда сказала, что собираюсь продать свою долю собственности, я на миг всерьез задумалась об этом варианте. Неужто я и в самом деле намерена провести остаток жизни в окружении этих стервятников? Не лучше ли вернуться назад, на родину, где у меня много друзей, которые меня любят, где я каждое утро могу видеть из окна величественную Хиральду[20] и где с доставшимися от отца деньгами я сумею начать новый бизнес. Вот только, если я отправляюсь назад в Испанию, мне придется вернуться туда уже без мужа – причем «благодаря» кому-то в этой комнате.

И это был уже вопрос справедливого возмездия, а вовсе не каких-либо амбиций. Мой отец присутствовал в жизни моих сестер на протяжении всей их жизни, и было совершенно очевидно, что они не собирались принимать меня с распростертыми объятиями как одну из своих, а напротив – желали бы стереть меня с лица земли.

Томас Аквилино поднялся:

– В таком случае, дон Кристобаль, мы можем сейчас вернуться в город, и я помогу там снять для вас жилье.

– Что за вздор! – твердым голосом заявила Каталина. – Дон Кристобаль – муж нашей недавно почившей сестры, и будет правильнее, если он останется здесь, в окружении семьи. Ты так не считаешь, Анхелика?

Анхелику это предложение как будто застало врасплох, однако она промолчала.

Я была в нерешительности. Единственным способом выяснить побольше об этих людях и узнать, кто из них мог пойти на убийство – это остаться с ними рядом. Но в то же время мне крайне неприятно было признаться – пусть даже самой себе, – что меня пугала перспектива оказаться столь близко к своему потенциальному убийце или же возможность того, что с меня сорвут маску и выставят самозванкой.

– Мне бы очень не хотелось вам навязываться, – сказала я, – но этот дом мне видится наиболее вдохновляющим местом для моего творчества.

Я восставала против собственного инстинкта самосохранения и всех доводов благоразумия – но чем сильнее мне претила мысль здесь остаться, тем больше я уверялась, что должна это сделать. Ведь если я поселюсь в городе – как тогда я выясню правду?

– Ну, разумеется, вы нисколько не навязываетесь, дон Кристобаль, – немного нерешительно промолвила Анхелика. – Мы были бы счастливы принять вас у себя.

Поблескивая глазами, она выдержала мой пристальный взгляд.

– Ну, коли вы на том договорились, то я, пожалуй, вас покину, пока не опустилась ночь, – сказал Аквилино. – Дон Кристобаль, как только прибудет свидетельство о смерти доньи Пурификасьон, я соберу все документы, и мы сможем продолжить осуществление всех пунктов завещания. Это также даст время другим членам семьи решить, кто из них желает приобрести вашу долю.

– Отлично, – отозвалась я.

Все встали с мест, чтобы поблагодарить адвоката – за исключением меня. Виски, хотя и ненадолго, все же придало мне храбрости остаться на месте, когда Аквилино стал прощаться. Я очень надеялась, что мне недолго придется изображать мужчину. Я терпеть не могла обманывать, но не видела сейчас иного варианта. За неделю я, быть может, сумею выяснить, кто здесь так желал мне смерти, и уже под собственным именем смогу заявить о своем праве на наследство. При условии, конечно, что им не удастся убить меня раньше.

Глава 6

Анхелика

Тремя месяцами ранее

Когда Аквилино зачитал имя, которое в этом доме долгие годы не принято было произносить вслух, Лоран сочувственно сжал мою руку.

Мария Пурификасьон де Лафон-и-Толедо.

Испанская дочь моего отца.

Законная его дочь.

Если бы не она, я была бы у отца старшей и любимой дочерью. Назовите меня мелочной, если хотите, – мне это все равно, – но случись вам самим долгие годы жить в тени призрака (призрака совершенного вдобавок), то вы бы знали, что это такое – никогда не быть достаточно хорошей, подбирать себе крошки отцовского внимания, ловить случайную улыбку, получать в награду лишь легкое потискивание щеки за то, что по три часа в день упражняешься на арфе и играешь, как сонм ангелов. Мой легкий нрав постоянно оставался им незамеченным, равно как и мои старания с математической точностью вести хозяйство после смерти мамы.

Я напряженно выпрямила спину, прослушивая долгое перечисление собственности, которую мой отец оставлял ей. Все это лишь подтверждало то, в чем я была уверена всегда, сколько себя помнила.

Не то чтобы отец был ко мне суровым. Напротив, он вечно баловал меня подарками. Но это было все, что я от него получала, – вещи. Проблема была в том, что я не в силах была заменить ему ее – перворожденную дочь. Дочь, рожденную в Европе от матери-испанки. Я никогда не увлекалась ни земледелием, ни этими проклятыми какао-бобами да шоколадом, как она – пусть даже где-то далеко. Нет, я родилась на «новом континенте». Я была дочерью метиски, его второй и не совсем законной жены – и, разумеется, не чистокровной дворянки. И неважно, что я носила платья по последнему крику моды и что я была блондинкой (я каждый день мыла волосы отваром ромашки, чтобы сохранить такой светлый оттенок волос). Неважно, что я вышла замуж за француза – просто чтобы угодить своему отцу, – или что я знала имена всех важных дам в нашем París Chiquito, «маленьком Париже», как еще называют Винсес. Не имело никакого значения, сколь мастерски я заправляла на кухне, каждую неделю радуя отца его любимыми блюдами по европейским рецептам: и бифштексом шатобриан, и флорентийским пирогом, и шницелем кордон-блю, и суфле, и, разумеется, рыбой по пятницам – как в самой что ни на есть примерной католической семье. Впрочем, не забывая и о рисе: в нашей стране день без риса – все равно что без полноценного обеда.

Но это все равно для него ничего не значило.

У отца на меня просто не находилось времени. Бывало, он разговаривал с Мартином, и мне казалось, будто я превращаюсь в невидимку. Я начинала кашлять, просто чтобы привлечь к себе внимание, но именно Мартин тогда принимался похлопывать меня по спине, даже не отрываясь от разговора.

Пока Аквилино своим монотонным гнусавым голосом зачитывал последнюю волю отца, я не могла оторвать взгляд от Мартина. Мы все собрались в столовой комнате вокруг отцовского поверенного и, упершись локтями в стол, плотно сжали губы. Мартин с такой силой стиснул сложенные в замок ладони, что побелели костяшки пальцев. На него завещание, похоже, произвело тот же эффект, что и на меня.

Отец никогда не скрывал тот факт, что Мартин был для него как сын, которого он всегда так желал видеть в Альберто. Мартин был волевым, решительным, строгим с работниками, и к тому же он полностью разделял отцовскую страсть к выращиванию какао. Альберто, с другой стороны, в детстве был тише воды. А потом поступил в духовную семинарию. Говорил он чаще всего односложно. Дни и ночи просиживал взаперти у себя в комнате, штудируя книги по архитектуре, теологии и философии. И в тех редких случаях, когда нам доводилось видеть брата (преимущественно за обедом или завтраком), он как будто мысленно витал где-то в другом мире. А если и открывал рот, то задавал вопрос о таких вещах, о которых мы никогда и не задумывались и которые не имели никакого отношения к текущей за столом беседе. К примеру: «Как по-вашему, доброта человека – врожденное или приобретенное качество?»

Он ничего общего не имел ни с отцом, ни с Мартином. У тех дни и ночи были расписаны в соответствии с циклами плодоношения какао. Эти капризные, привередливые деревья были и нашей огромной удачей, и нашим приговором. Когда в какой-то год был большой урожай, то взрывной смех отца слышался в каждом уголке дома, и он щедро одаривал подарками и маму, и Каталину, и меня.

Но боже упаси, если урожай был худым! В конце неудачного года отец на целые дни запирался у себя в кабинете, объявляя чуть ли не голодовку, и единственным, кто допускался к нему внутрь, был Мартин с бутылкой красного вина или хереса в качестве входного билета. Отец бесконечно писал какие-то письма, которые так никому и не отправлял, и они скапливались, пылясь, у него по ящикам. На граммофоне раз за разом ставилась «Марсельеза», пока у нас уже не возникало желание вырвать себе уши. Всякий раз, как дверь кабинета открывалась – в основном, чтобы впустить или выпустить наружу Мартина, – я слышала отцовские ругательства («Ce pays de merde!»[21], например).

Однако, как теперь выяснилось, Мартину он ничего не оставил – что мне казалось очень странным, учитывая то, насколько они были близки, а также и то, сколько такта и терпения проявлял Мартин, когда отец пребывал в мрачном расположении духа. Даже моя мать – эта святейшая из женщин – не всегда способна была выносить его скверный характер. Обычно в такие дни она приглашала к нам женщин из Cofradía, здешней святой общины, на послеобеденную молитву. «Отцу, – говорила она, – теперь поможет лишь Святая Дева». Однако отец терпеть их не мог. Вид и голоса этих набожных дамочек ничуть не улучшали ему настроение. Как раз наоборот.

Альберто прикрыл ладонью рот и кашлянул, но почти сразу на его лицо вернулось обычное благостное выражение. То ли до него до конца еще не дошло то, что сейчас говорил нам Аквилино, то ли ему было это все равно.

Закончив читать документ, поверенный поднял голову и внимательно поглядел на каждого из нас.

Ноги у меня под столом отчаянно дрожали. У меня едва укладывалось в голове, что почтенный дон Арманд де Лафон большую часть собственности завещал своей далекой дочери, которая была для меня не более чем имя на деревянной табличке при въезде в имение. Имя, которое мучило меня едва ли не всю жизнь, но почему-то не казалось мне реальным. А теперь это имя должно было обрести плоть и кровь, явиться к нам на асьенду и потребовать себе все то, что мне удалось сохранить или даже преумножить. Вот только где была эта любимая испанская дочь, когда я, как сиделка, ухаживала за отцом в последние полгода его жизни?! Для меня все то, что я сейчас слышала, было точно завершающий удар матадора.

– Ну что ж, – молвила Каталина, вставая из-за стола. – Все равно ведь – что пользы от материальных благ? Их же и впрямь не унесешь в могилу. Не так ли?

Ну, разумеется, она не могла не высказать что-то вроде этого. С ранних лет Каталине мало нужны были отцовские подарки. Видеть крестьянских дочек, щеголяющих в ее платьях и играющих в ее игрушки, было всегда для нас обычным делом.

– Ох, оставь, пожалуйста, Каталина, – сказала я. – Не хочу больше ни слова об этом слышать.

Я попыталась встать, и Лоран поспешил мне помочь. Он сделался внезапно очень бледным. Еще бы! Вовсе не это рисовал он себе в перспективе, когда согласился жениться на дочери французского землевладельца. Хотя ему и удалось всех в городе одурачить, заставив думать, будто у него имеется собственное богатство, – но меня-то он не смог провести. Я почти с самого начала знала, что у семейства Лорана нет ничего, кроме престижной фамилии да высокомерия хоть отбавляй.

Мартин, избегая, как всегда, моего взгляда, вытянул из переднего кармана самокрутку. Когда он закуривал, видно было, что его крупные кисти слегка дрожат. Но как только он сделал первую затяжку, дрожь унялась. Осталась лишь хмурая складка между бровями.

– Само собой разумеется, дон Томас, что моя доля наследства отойдет сестрам, – сказал мой брат Альберто, потирая пальцами подбородок.

Я все никак не могла привыкнуть к тому, чтобы видеть своего младшего братишку одетым с такой мрачной серьезностью. Сутана делала Альберто намного старше, однако глаза у него по-прежнему, как в детстве, блестели озорством и любопытством.

– В этом случае, падре Альберто, согласно закону, ваша доля должна быть разделена на трех сестер.

– Но ведь Альберто и знать не знает этой Пурификасьон! – срывающимся голосом возмутилась я. – Это будет несправедливо! Неужто ей и так мало досталось?

– Я лишь излагаю вам пункты закона, сеньора. И, конечно же, у вас есть право оспорить отцовское завещание. – Аквилино закрыл портфель. – А пока что мне следует написать письмо вашей сестре в Испанию, дабы уведомить ее о кончине отца и о его последней воле.

Схватив меня за руку, Лоран еле заметно помотал головой. Он наклонился ко мне ближе, и его теплое, пахнущее вином дыхание защекотало мне ухо.

– Не волнуйся, ma chère, – прошептал он. – Мы как-нибудь все уладим.

Глава 7

Пури

Апрель 1920 года

– Вам английское седло или ковбойское? – спросил меня Мартин.

Последовав настойчивому предложению Анхелики, «правая рука» моего отца взялся устроить мне экскурсию по плантации, пока служанка по имени Хулия приготовит для меня комнату. Знай я заранее, что мне придется забираться на лошадь, ни за что бы на это не согласилась!

Неужто считается, что все мужчины должны уметь ездить верхом? Я знала как непреложный факт, что Кристобаль ни разу в жизни не взбирался на этого четвероногого гиганта. Он был горожанином до мозга костей. Однако перед Мартином мне не хотелось выглядеть трусливым цыпленком. Что-то подсказывало мне, что этот тип не уважает слабость.

– Английское, – ответила я, что, судя по всему, было решением неверным, поскольку седло оказалось слишком маленьким, и у него не было впереди рожка, чтобы держаться.

Впервые с момента нашего знакомства Мартин улыбнулся. Впрочем, мне это не показалось дружеским проявлением – скорее своего рода личной победой. Он водрузил на спину лошади черное миниатюрное седло и взялся за кожаную подпругу, чтобы подтянуть ее у скакуна под животом. Он выбрал для меня белую кобылу, которую звали Пача – как богиню инков, объяснил мне Мартин.

Я оцепенело уставилась на ее длинные ноги. Как вообще я собираюсь вскарабкаться на это создание, не порвав брюки пополам?

На спину другого скакуна Мартин между тем пристроил собственное седло, которое оказалось значительно просторнее моего и сделано было из более грубой кожи, сплошь покрытой замысловатыми узорами в виде листьев. Еще на нем торчал на передней луке большой рог. Может, не поздно было передумать?

И все же гордость не позволила мне это сделать. Я влезу на эту лошадь и на ней поеду – пусть даже она меня убьет!

Одним легким движением Мартин вскочил на своего коня. Седло как будто мигом слилось с его телом. Он произвел языком забавные звуки, явно что-то сообщавшие животному. Я не представляла, каким могло быть это послание, однако мерин, судя по всему, его понял, поскольку легонько тряхнул ушами и направился к тропе.

Подражая Мартину, я положила обе ладони на спину Пачи и сунула левый ботинок в стремя. Попыталась приподняться – но кобыла сразу дернулась в сторону. Я почувствовала на себе пристальный взгляд Мартина. Лицо у меня загорелось. Я ухватилась левой рукой за густую гриву Пачи, чтобы удержать лошадь на месте, а правую положила на седло. Затем, как следует подтянувшись, перекинула через ее спину ногу.

Ну, наконец-то!

Не выпуская гриву из руки, я потянулась за поводьями, однако не успела их даже коснуться, как лошадь резко осела назад, и я, точно стеклянный шарик, скатилась по ней, грянувшись на землю прямо рядом с навозной кучей.

Гордости моей был нанесен куда более ощутимый удар, нежели спине и ягодицам – что говорит о многом, поскольку у меня мало было слоев материи, чтобы смягчить падение, и боль теперь пульсировала от копчика до верхних позвонков.

– Вы как, в порядке? – спросил Мартин. Судя по голосу, он от души потешался над происходящим. Это разозлило меня еще сильнее.

«Ладно, смейся, коли тебе хочется, Сабатер, но первое, что я сделаю, став полноправной хозяйкой этой асьенды, – вытурю тебя взашей!»

Насколько я уже поняла, не стоило ожидать, что он поможет мне подняться.

Как это все-таки ужасно – быть мужчиной!

Я встала на ноги, пытаясь отряхнуть себе седалище, но грязь как будто прочно въелась в ткань. Пача оглянулась на меня с демонстративной независимостью. Ну ничего, я покажу сейчас, кто здесь хозяин! Ухватившись за седло, я подскочила снова, на этот раз с куда большей энергией.

– Можем поменяться седлами, если хотите, – предложил Мартин. – Некоторым людям проще ездить на таком.

– Нет. Все в порядке.

– Дон Арманд предпочитал английские седла. Он уверял, что это единственное седло, подобающее для джентльмена. Как он обычно говорил: ковбойские седла – для низшего сословия.

В его тоне я уловила некую затаенную обиду к моему отцу. Однако меня осознание того, что отец делал тот же выбор, что и я сейчас, значительно подбодрило. Клянусь богом, я научусь ездить на лошади не хуже этого человека!

Я кое-как удержала равновесие на спине у кобылы, но как только животное двинулось вперед, храбрости во мне сразу поубавилось. ¡Madre mía![22] Земля от меня, казалось, была немыслимо далеко – а мне совсем не хотелось снова упасть. Второй раз я бы уже такого унижения не вынесла. Я обеими руками вцепилась в гриву лошади, покрепче обхватив бедрами ее бока.

Когда я подняла глаза, то обнаружила, что Мартин пристально смотрит на меня. Всей его недавней насмешливости как не бывало. Внезапно он сделался пугающе серьезным. И что-то странное было в его напряженном, проницательном взгляде.

– Что?

Мартин ответил не сразу. Не сводя с меня внимательных глаз, он произнес:

– Для управления используйте поводья. Если хотите направо – потяните правое, если налево – то левое.

Я велела себе успокоиться. Вероятно, его просто удивило то, что мужчина не умеет ездить на лошади.

– Знаю, – отозвалась я. – Я не впервые езжу верхом. Просто давненько не практиковался, да и лошадь меня пока не знает.

Выпрямив спину, я потянула правый повод. На удивление, Пача повернула направо, вслед за мерином Мартина, и неторопливо потрусила по грунтовой дорожке, с обеих сторон окаймленной деревьями с огромными листьями. Казалось, я чувствовала под своими бедрами каждый ее мускул. Крепко зажав в руке поводья, я постаралась переключить внимание на открывающиеся вокруг виды.

После долгого молчания Мартин наконец заговорил:

– Вам повезло, что вы приехали именно в это время года. – Он направил своего коня в сторону от тропы, в гущу буйной растительности. – Мы как раз начали собирать плоды, так что вам удастся пронаблюдать весь процесс.

Лошадиные копыта зашуршали по серым сухим листьям, устилающим землю. На высоко вздымающихся ветках при нашем приближении защебетали колибри, где-то неподалеку прокукарекал петух.

По мере того как мы продвигались в глубь плантации, все отчетливее слышалось журчание ручья. Воздух наполнялся сладковатым ароматом бананов.

– Мы специально сажаем бананы, чтобы лучше росли какао-деревья, – стал объяснять Мартин, указывая на густые заросли с листьями темно-зеленого цвета. – Они притеняют посадки какао от прямого палящего солнца и вдобавок защищают от чрезмерных ветров. Той же цели служат и эти вот кедры.

Я подняла взгляд к обильным кронам нескольких разросшихся деревьев, что прикрывали этот участок земли, точно гигантские зонтики.

Вокруг меня, словно украшения на рождественской елке, свисали с V-образных веток желтые, оранжевые и зеленые плоды. Формой и цветом они напоминали папайю, но были помельче и имели более неровную поверхность, как будто эти фрукты постигла тяжелая форма угревой сыпи.

У меня возникло такое чувство, как будто я вхожу в зачарованный сказочный лес. Кристобалю здесь бы точно понравилось! Я все не могла заставить себя не задаваться вопросом о том, каково было бы нам с ним жить в этих краях, растить наших детей в окружении пышных кедров и гуавы, и, само собой, этих удивительных какао-деревьев.

Детей, которых у нас никогда уже не будет.

Несмотря на то что я ни разу здесь не бывала, эту плантацию я ощущала как родной дом, как будто я наконец нашла свое истинное место. Если я когда и подумывала о том, чтобы продать свою долю наследства и уехать, то я сама себя обманывала.

Между густыми листьями и ветками я вскоре различила множество рук, срезающих ножами плоды. Когда мы подъехали к крестьянам ближе, они принялись снимать шляпы и бормотать приветствия Мартину. Работали там где-то с десяток мужчин, все они были в заляпанных белых рубахах и широких соломенных шляпах.

В нескольких шагах от меня темноволосый, с сильной проседью мужчина с круглым выпирающим животом брал в одну руку плод, в другой держа мачете. Быстрыми выверенными движениями он разрезал плод пополам. Внутри показывалась белая, склизкая на вид оболочка, покрывающая плотное скопление зерен. Вид содержимого напоминал мозги, запах же от него тянулся как от забродившего сока. Разрезанные плоды работник передавал другому мужчине – с переросшей бородой и давно не стриженными волосами, стоявшему на коленях перед металлическим ведром. Своей чрезмерной растительностью он был похож на человека, который на долгие месяцы застрял на необитаемом острове. Мужчина этот, насколько получалось, удалял из плода белую перегородку и вытряхивал какао-бобы в ведро.

Как только емкость заполнилась, работник понес ее куда-то по тропе.

– И куда он это несет? – спросила я.

– В сарай. Для ферментации. Туда мы тоже сейчас отправимся.

Я попыталась поехать вслед за Мартином, однако, как оказалось, у Пачи были совсем иные планы. Она рванула через рощу, петляя между стволами и уворачиваясь от низких веток, и когда у меня из рук выскользнули поводья, лошадь успела набрать изрядную скорость.

Изо всех сил вцепившись в гриву, я пинала ее пятками в бока, пытаясь остановить, однако она не воспринимала никаких попыток взять над ней власть. Внезапно по лицу мне ударила ветка и сшибла очки Кристобаля на землю. Я поднесла руку к бородке, чтобы не потерять и ее.

– Пача! Стой! – От страха голос у меня сделался высоким и визгливым – хорошо, Мартина не было рядом.

Мне удалось наконец схватить одной рукой поводья, по-прежнему сжимая ногами кобыле бока. В отдалении послышался топот копыт другого скакуна.

Мартин!

Не распознает ли он во мне женщину, увидев меня без очков? И когда же наконец эта чертова лошадь остановится? От рассеченной верхней губы во рту ощущался привкус крови.

Добравшись до ручья, Пача сразу сбавила шаг. Казалось, она даже забыла, что я у нее на спине. Дойдя до кромки воды, кобыла опустила голову так низко, что ее морда скрылась у меня из виду. Jesús, María y José![23] Ей просто приспичило попить! Но мне сейчас больше всего хотелось спуститься на землю.

Мне удалось-таки соскочить с лошади. Земля под ногами оказалась влажной, и ботинки тут же покрылись грязью. Потирая ноющие бедра, я пошла обратно по следам Пачи, пытаясь найти свои очки.

Они должны были валяться где-то здесь. Я сделала несколько широких шагов, хорошенько вглядываясь в сухие листья. На самом краю зрения что-то внезапно привлекло мое внимание. Какое-то яркое пятно. Я подняла голову. Сквозь заросли кустов я смогла разглядеть некое сооружение. Точнее, фрагмент стены. Раздвинув ветки, я направилась туда, чтоб посмотреть поближе.

Это оказался дом, причем разрушенный пожаром. Некогда он был в два этажа, но второй этаж выгорел почти полностью. Остались стоять лишь куски обугленных стен, почти все окна первого этажа были разбиты. Изнутри стены были черны от копоти.

– Дон Кристобаль! – донесся откуда-то из-за зарослей голос Мартина.

Я не ответила, боясь того, как зазвучит мой голос, если я ему что-то прокричу. Тем не менее я вскоре услышала его приближение. Натянув поводья, Мартин поднялся на стременах.

– Что у вас случилось?

– Пачу понесло на водопой, – махнула я рукой в сторону ручья.

– Ну, там-то ее уже и след простыл, – покачал головой Мартин. – Впрочем, кобылы – существа капризные и непостоянные. Прямо как женщины, – хохотнул он.

Я непроизвольно улыбнулась. Но вроде бы это была нормальная реакция с моей стороны.

– Можете обратно на асьенду доехать на моем Романе, – предложил Мартин.

Я оглядела его серого мерина.

– В этом нет необходимости. Я пройдусь пешком.

– Да вы не волнуйтесь, я поведу его в поводу.

– Я же сказал, пройдусь пешком.

Мартин пожал плечами. Затем, сверкнув на солнце линзами, поднял руку с очками Кристобаля:

– Ваши?

– Да. – Я потянулась, чтобы их забрать. – Спасибо. – Я поскорее нацепила очки, пока Мартин не успел попристальнее разглядеть мои черты. – Что тут такое случилось? – указала я подбородком на остов сгоревшего дома.

Мартин вновь пожал плечами:

– Пожар. Примерно год назад случился. Здесь жил бригадир со своей семьей.

– Сами они уцелели?

– Отец не выжил. Мать с сыном спаслись, но у них были ожоги третьей степени, особенно у сына.

Я нервно сглотнула:

– У ребенка?

– К счастью, нет – он совсем уже взрослый. Но у него обгорела половина лица.

Глава 8

Итак, человек с сильными ожогами. Теперь мне предстояло выяснить, кем он был и кто из отцовских отпрысков нанял его меня убить. Потому что я нисколько не сомневалась, что упомянутый Мартином человек с обожженным наполовину лицом и есть тот мерзавец, что убил Кристобаля.

Уединившись в отведенной мне комнате, я достала чек, обнаруженный в том таинственном чемоданчике, и внимательно его рассмотрела. Подпись была неразборчивой, штемпель датировался маем. Иными словами, тот человек не мог обналичить чек, пока не разберется со мной. Единственным ключом к этому являлся банк в Винсесе. Кто угодно в этом доме мог выписать чек и дать его сыну бригадира. Вот только кто?

Неожиданный стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Мне определенно требовалось хорошенько успокоиться. Одета я была в мужскую одежду, рассудила я, и моя маскировка делала меня не такой уж беззащитной. В этом доме преимущественно жили женщины – а им следовало еще лишний раз подумать, прежде чем на меня напасть. К тому же мнимый Кристобаль на самом деле и не представлял для них угрозы, поскольку предполагалось, что его доля в наследстве будет крайне мала.

Я сунула чек в ящик прикроватной тумбочки и быстро нашла на столешнице бороду и усы. Глядя в овальное зеркало напротив кровати, я как можно быстрее и точнее прицепила себе накладные аксессуары. Кожа на подбородке уже начала зудеть. От клея на ней высыпало раздражение.

– Простите, что прерываю ваш отдых, дон Кристобаль, – послышался из-за двери голос служанки Хулии. – Но госпожа Анхелика сказала, что у вас произошла неприятность с лошадью и что за вами необходимо поухаживать.

Я невольно простонала. В этом доме, похоже, все исполняют распоряжения Анхелики до последней буквы! Похоже, моей сестре мало просто отправить меня отдохнуть – ей надо еще и приставить ко мне няньку.

Не дожидаясь, пока я приглашу ее войти, служанка легкой и быстрой походкой ступила в мою комнату, неся в руках плетеную корзинку, из которой торчали склянка со спиртом, жестяная коробка и обрезки материи.

– О нет, не надо, я в порядке, – поспешно сказала я, хотя у меня и была глубокая царапина на руке и гигантский синяк на внешней стороне бедра. – Не стоит беспокоиться.

– Никто и не беспокоится. Это моя работа – за вами ухаживать. И где вы поранились?

Я ни за что не стала бы снимать брюки перед этой женщиной, однако решимость в глазах Хулии ясно сказала мне, что она не оставит меня в покое, пока не обработает как минимум одну рану. А потому я закатала рукав до локтя, явив ее взору большую свежую царапину. Кровь на ней уже подсохла, но она все равно еще была ярко-красной и болезненной. Впервые в моей жизни я порадовалась тому, что на руках у меня тонкие, но достаточно заметные волоски.

– Ничего страшного, – сказала я. Хулия не ответила. С сосредоточенным видом она поставила на тумбочку корзинку, достала из нее ватный шарик и смочила спиртом.

Если разглядывать лицо Хулии вблизи, то в нем невозможно было найти что-либо яркое, запоминающееся. Немного далеко посаженные глаза, простой заурядный нос и чересчур тонкие, жидкие брови. Однако в целом эти черты складывались в очень ладное, приятное взгляду лицо. Единственным ее внешним достоинством были, пожалуй, нежные, собранные «бантиком» губы. Женщина была худенькой, без груди, достойной какого-то упоминания, и с маленькими сережками – это было единственным на ней украшением.

– Сейчас будет жечь, – предупредила она и сразу прижала ватку со спиртом к моему локтю. Я вздрогнула от жгучей боли и прикусила губу. Хулия перевязала ранку и тут же, без предупреждений, прижала другой ватный шарик мне ко лбу. Я аж похолодела. Что, если борода или усы сейчас отвалятся?

Пока она обрабатывала ранку у меня на лице, у меня сделались влажными ладони. Теплое дыхание Хулии щекотало мне нос. От ее волос исходил запах жареного лука и лавандового щелока. Когда она разомкнула губы, я заметила у нее кривые передние зубы, а ее неправильный прикус сразу напомнил мне кролика. Я еще никогда не оказывалась в столь близком расстоянии к другой женщине, за исключением матери, и от такого тесного контакта с Хулией мне сделалось немного не по себе.

А как бы отреагировал мужчина, окажись к нему так близко женщина? Кристобаль, думаю, вперился бы взглядом в мою грудь, но я не могла сейчас заставить себя сделать то же самое. У меня было сильное желание отпихнуть ее подальше, но это сразу вызвало бы подозрения.

После нескольких мучительных мгновений, когда Хулия бинтовала мне лоб, она наконец отстранилась:

– Ну, вот и все.

Я сразу встала на ноги:

– Gracias.

– Ужин будет подан примерно через двадцать минут. Я приду за вами и отведу в столовую.

– Не стоит утруждаться. Я и сам способен туда дойти. – Я как-то не привыкла, чтобы при мне были все эти слуги на побегушках. Мы с Кристобалем жили в маленькой квартирке в Севилье, где едва хватало места для нас двоих и наших растений. С готовкой я справлялась сама, а в плане уборки – донья Канделярия, наша хозяйка, присылала к нам раз в неделю горничную, чтобы прибралась и постирала одежду.

Кивая, Хулия собрала использованные ватные шарики и сунула в корзинку.

– Хулия…

Она подняла на меня взгляд.

– А ты давно уже здесь работаешь?

– В декабре будет уже четыре года.

Следовательно, она лично была знакома с моим отцом. А также, возможно, и с тем человеком с ожогами.

– Дон Мартин сегодня показал мне разрушенный пожаром дом. Ты не знаешь, кто там жил?

– Бригадир с плантации и его семья, но я очень смутно их помню. Я мало выхожу из дома.

– А ты не помнишь, как их звали?

– А почему вы спрашиваете?

– Ну, не знаю. Меня глубоко тронуло то, что с ними случилось. Быть может, я мог бы что-то сделать для этих несчастных людей.

– Они уехали после пожара.

Она торопливо собрала все в корзинку. Пока она не ушла, мне требовалось выведать у нее побольше информации. Например, о том, кто еще живет со мной под одной крышей.

– И еще кое-что, Хулия. Донья Каталина замужем?

– Нет.

– Но она такая красавица. Должно быть, у нее много воздыхателей.

– Если таковые и есть, то я никогда их не встречала. – Умолкнув, она изучающе поглядела на меня, словно оценивая, можно ли мне доверять. – Вам лучше держаться от нее подальше. Госпожу Каталину все в округе считают святой.

Я непроизвольно улыбнулась, но, судя по тому, как нахмурилась Хулия, стало ясно, что она вовсе не шутит. Даже не знаю, что меня больше позабавило: тот факт, что она заподозрила у меня романтический интерес к моей сестре, или слова служанки о святости Каталины.

– Святой? А почему?

– В детстве она видела Святую Деву.

Трудно было сказать, восхищение сквозило в ее тоне или усмешка.

– И где же Каталина ее видела? – спросила я, не дав слететь с языка слову «якобы».

– Святая Дева явилась прямо у нее в спальне. И оставила послание для всех горожан.

– А в чем состояло послание?

Хулия закончила складывать корзинку.

– Вам лучше спросить об этом у нее самой.

Ни слова больше не говоря, она вышла из комнаты. О явлениях Девы я только читала в книжках да слышала в легендах, но никогда не встречала ничего подобного в реальной жизни. Интересно, а что отец думал о святости своей младшей дочери? Верил, что это правда, как Хулия? Или же относился скептически, как я?

Глава 9

Каталина

Тремя месяцами ранее

Анхелика со мной два дня не разговаривала. Хотя как раз в этом не было ничего необычного. На нее находили порой ужасные приступы гнева и раздражительности – прямо как у нашего отца, хотя она ни за что бы это не признала. Впрочем, на сей раз я никак не могла ее винить. Она получила страшнейший удар по своему самолюбию, узнав, что отец завещал большую часть своего имущества сестре, которую мы ни разу даже не видели.

Но вот чего я точно никак не ожидала – что она вдруг с чарующей улыбкой сунет голову в дверь моей спальни. Анхелика не заходила в мою комнату еще с тех пор, когда мы были девочками. Да и то в те годы именно я обычно ходила за ней по дому по пятам.

– Ты чего? – спросила я, от неожиданности забыв о хороших манерах.

Анхелика открыла дверь пошире и зашла внутрь с Рамоной на плече. Я подивилась, что следом не появился и Лоран, неизменно следовавший за нею тенью. Казалось, его призвание в этом мире было угождать моей сестре во всех ее мелких прихотях.

– А что такого? Я разве не могу зайти к тебе просто поздороваться? – Анхелика скользнула к кровати и присела возле меня. – Что читаешь?

Я быстро перевернула книгу «Фортуната и Хасинта»[24], чтобы сестра не успела увидеть обложку. Бенито Перес Гальдос был в списке запрещенных Ватиканом авторов, однако я от его романа была без ума. Я несколько лет ждала, когда смогу заполучить эту книгу. Какая там закрученная история жизни!

– Могу я тебе чем-либо помочь, hermana?[25] – спросила я.

– По правде сказать, да. – Она провела нежными пальчиками по краю корешка книги – признаться, самой моей любимой. Впрочем, Анхелика об этом и понятия не имела. Она совершенно ничего обо мне не знала, хотя мы и обитали с ней всю жизнь под одной крышей.

– Ну что, как тебе завещание нашего папы?

Я лишь пожала плечами. У меня никогда и не было каких-то ожиданий по поводу наследства. Видимо, потому меня особо и не удивили подробности последней воли отца.

– Я знаю, ты человек не амбициозный и тебя больше интересуют… дела духовные. Но ты не находишь, что в отношении нас совершена большая несправедливость?

– В мире вообще справедливости мало. Вспомни, что произошло с Господом нашим Иисусом Христом.

– Согласна. – С женственной грацией Анхелика протянула ко мне руку и ладонью накрыла мою ладонь. – Но вот о чем я тревожусь, Каталина. Что будет с тобою, если меня не станет? Ты ж понимаешь, что я как старшая, скорее всего, умру раньше тебя. Как ты собираешься жить без защиты мужа? Мы обе с тобой знаем, что наш братец мало чем тебе поможет. К тому же неизвестно, надолго ли еще он останется в здешнем приходе. В любой момент его могут куда-либо отправить.

Мне ничего и слышать не хотелось о мужьях. Эта тема для меня была и неловкой, и болезненной. Я, наверное, была единственной девушкой во всем нашем París Chiquito, что до сих пор не вышла замуж.

– Но ведь так быть не должно, – продолжала увещевать Анхелика.

Мое терпение уже начало иссякать, однако я ни за что бы не смогла нагрубить Анхелике. Это был своего рода пережиток детских лет – стремление извечно добиваться ее одобрения и похвалы. В детстве мне казалось пределом мечтаний то, чтобы моя любимая старшая сестра пришла ко мне в комнату и одарила меня своим вниманием. Она всегда была настолько осведомлена во всех вопросах, настолько была уверенной в себе и таким успехом пользовалась в Винсесе! Когда ей было семнадцать, не проходило и дня, чтобы у нее не появился очередной воздыхатель или, по крайней мере, новый подарок. И это едва не доводило меня до бешенства.

– И мне кажется, я придумала решение, – сказала она.

– Ты о чем сейчас?

– Hermana, как ты не понимаешь! Разделив долю наследства Пурификасьон, мы сможем выделить тебе вполне весомое приданое. Ты могла бы наконец выйти замуж!

– В моем-то возрасте?

«Кто захочет жениться на двадцатитрехлетней старой деве!»

Анхелика испустила смешок, сразу напомнивший мне о наших детских годах, когда она частенько обыгрывала меня в карты.

– Каталина, милая, ты сейчас в самом расцвете красоты! Ты никогда еще не была такой прекрасной! Единственная причина, почему мужчины не рискуют к тебе подходить, – это потому, что они не хотят оказаться проклятыми навеки. Мужчине, поди, очень страшно подбивать клинья к такой женщине, которую наша Божья Матерь выбрала себе в посланницы.

«О небо! Как же я устала все время слышать про свою чистоту и святость!»

– Но как может приданое повлиять на тот факт, что мужчины, как ты говоришь, меня страшатся?

Анхелика встала.

– Ну, это просто станет побуждать их к тому, чтобы тебя добиваться. Они поймут, что ты заинтересована в создании семьи, что хочешь иметь собственный дом. А пока что все в городе считают, будто ты полностью удовлетворена тем, что целыми днями молишься и общаешься со Святой Девой. Люди не знают, что в тебе есть иная сторона, которая жаждет быть любимой и иметь детей. – Она легонько пожала мне плечо. – Не допускай, чтобы твоя жизнь сводилась только к молитвам и уединению. Тебя могло бы ждать намного большее, Каталина. Ты заслуживаешь намного большего.

Трудно объяснить, какой эффект произвели на меня слова сестры. Я понимала, что Анхелика хитра и пронырлива, как кошка, – всю жизнь это знала! – но никак не могла ей противиться. Я была лишь очередной пешкой в длинном списке людей, которые не способны были отказать Анхелике ни в одном из ее желаний.

Глава 10

Пури

Апрель 1920 года

Каждый мой шаг по лестнице сопровождался поскрипыванием кедровых половиц. Ориентируясь на голоса, что доносились от одной из комнат, я открыла дверь. Все семейство сидело вокруг овального стола. На стене напротив висела прекрасная итальянская шпалера. Среди собравшихся был также и Мартин. Еще один новый для меня человек (быть может, мой брат?) сидел на одном из концов стола. Здесь был даже белый какаду, выбравший себе местечко на спинке стула позади Анхелики.

– Дон Кристобаль, я так рада, что вы смогли к нам присоединиться, – сказала Анхелика с противоположного конца стола. Она переоделась в черное с блестками платье и в такую же шляпку с длинным пером, которое особенно привлекало внимание птицы.

– Добрый вечер, – поздоровалась я со всеми. У меня уже лучше получалось понижать тембр голоса, не откашливаясь при этом каждые две минуты.

Вечер был теплым, и комаров приходилось постоянно отгонять от подноса с крабовыми ножками и вареными креветками. Сестры неутомимо шевелили запястьями, помахивая веерами. Я уже сейчас могла точно сказать, что не смогу уснуть при такой жаре. Воздух был таким душным и плотным, что его, казалось, можно было потрогать пальцами, и рубашка Кристобаля почти сразу прилипла у меня к спине. Хорошо хоть, я так коротко обрезала волосы!

– Дон Кристобаль, – молвила Анхелика, – это мой брат, падре Альберто.

– Приятно познакомиться, – произнес тот, опуская на стол стакан с водой.

Я в ответ кивнула. Он внимательно уставился на меня. Даже слишком, пожалуй, внимательно. Это был худощавый молодой мужчина с длинными, прямо как у меня, руками и глубоко посаженными карими глазами. От него исходила этакая аура непринужденности и покоя, сильно контрастировавшая с постоянной неугомонностью Анхелики.

Я заняла свободное место напротив Каталины и Мартина. Слева от меня сидел муж Анхелики Лоран, справа – священник. Лоран налил для меня стакан вина. У меня было такое чувство, будто я прервала их разговор, и воцарившееся теперь в комнате молчание действовало мне на нервы. Я непроизвольно коснулась пальцами низа лица, убеждаясь, что бородка по-прежнему на месте.

Мартин тоже на меня глядел изучающе (он что, тоже здесь живет?). Я поймала себя на мысли, что его присутствие – и осознание того, что у него при себе пистолет, – меня пугает. Единственным человеком, от которого, казалось, не исходило никакой угрозы, была Каталина, что глядела на меня с доброй и тихой улыбкой, промакивая салфеткой рот.

Может, мне все же стоило остановиться в Винсесе? Или, быть может, следовало нанять кого-нибудь, способного меня защитить, когда я нагряну на асьенду, требуя свою часть наследства? Вот только где в этом далеком краю я могу кого-нибудь найти? Уж точно не по объявлению в газете!

– Quiere cacao[26], quiere cacao, – громко высказался попугай.

В первую минуту я даже не смогла разобрать, что эта птица говорит.

– На, Рамона, только не шуми, моя радость, у нас гости. – Из маленькой розетки, что стояла возле ее тарелки, Анхелика взяла нечто похожее на темную фасоль и угостила попугаиху.

– Quiere cacao, quiere cacao.

«Что? Она хочет какао?!»

Ну да, именно это и повторяла какаду. То есть… Анхелика скармливала ей какао-бобы?! В Испании их так трудно было найти, и они стоили таких баснословных денег – а эта женщина тратила их на какую-то птицу!

– Анхелика, в самом деле, неужто Рамону так необходимо брать с собой и на обед? – возмутилась Каталина.

Анхелика нахмурилась.

– Твоего мнения не спросили, – огрызнулась она.

– Давайте-ка, hermanas, полюбезнее. Здесь же наш зять, – подал голос священник.

«Зять? Ах да. Это же я».

– Дон Кристобаль, – обратился ко мне Альберто, – мне не терпится побольше узнать о вашей стране. Мне всегда так хотелось побывать в Испании. Там все, должно быть, по-другому.

– Это верно, – ответила я. – В Андалусии воздух намного суше.

– А это правда, что там повсюду города-крепости?

– Есть и такие.

– И ветряные мельницы, как в «Дон Кихоте»?

– Да, а еще – бесконечные ряды оливковых деревьев.

– Восхитительно! – в восторге сказал Альберто.

– Если только любишь оливки, – вставила, поморщившись, Каталина.

– Отец их, помнится, очень любил, – каким-то отсутствующим голосом произнесла Анхелика. – И всегда поддразнивал Каталину: хорошо, мол, что она их не любит, потому что они слишком дорогие и их трудно доставлять в эту часть света. Обычно нам их привозили из Перу.

Я ничего на это не сказала. Не то чтобы мне не хотелось слушать рассказы о своем отце – но воспоминания об этих милых мгновениях чужого семейного уюта меня задевали. Они слишком напоминали мне обо всем, чего лишилась я.

Я оторвала от одной из ножек крабовое мясо. Еще одно преимущество быть мужчиной – никто не посмотрит на тебя косо, если ты станешь есть руками. Мои сестры, с другой стороны, вынуждены были использовать ножи и вилки, чтобы отделить хоть сколько-то мяса от панциря.

Мартин, между тем, заговорил о предстоящих в городе праздничных гуляниях.

– Вам непременно надо остаться, дон Кристобаль, – сказала Каталина. – На этой неделе в городе будет много чего интересного.

– А что будет праздноваться? – спросила я.

– День основания Винсеса, – ответил Мартин.

Сказать по правде, я была не в настроении участвовать в каких-либо гуляниях, но вот мой муж наверняка бы с удовольствием присоединился к этой народной традиции. К тому же это могло мне выиграть какое-то время.

– Что ж, это вполне может послужить источником вдохновения для моей книги, – ответила я.

– Не слишком обольщайтесь, – вставил Лоран. – Если хотите знать мое мнение – там все очень допотопно.

– Допотопно или нет, – возразил Мартин, – но это хорошая возможность пообщаться с иностранными покупателями.

– Согласен, – сказала я, не в силах сдержать свое мнение. Это ведь в скором времени должно было стать и моим бизнесом.

Мартин внимательно поглядел на меня.

– А знаешь, что могло бы добавить престижности этому городскому празднику? – обратился Лоран к своей жене. – Какая-нибудь регата.

– Регата? – переспросил Мартин. – Как это может быть связано с продажей какао-бобов?

– Не вы ли говорили, что хотите привлечь иностранных покупателей? В Европе регаты сейчас в моде.

– Кто сказал, что мы хотим уподобляться европейцам?

– Мартин, пожалуйста… – сказала Анхелика, потом пожала мужу руку: – Мне кажется, это замечательная идея, mon amour.

– Регата… – задумчиво произнес мой брат. – Мне эта мысль нравится. Возможно, нашей церкви следовало бы тоже завести собственную команду. Физические упражнения принесли бы много пользы наиболее весомым ее представителям, – подмигнул он мне, похлопывая свой плоский живот. – А отец Тельмо мог бы стать капитаном.

– Альберто! – осекла его Каталина. – Ты сейчас ведешь совсем не христианские речи.

– Расслабься, hermanita[27]. Святая Дева тоже ценит шутки.

– Quiere cacao, quiere cacao!

– Хулия! – громко позвала Анхелика. – Еще какао для Рамоны, пожалуйста!

В столовую вошла Хулия, неся для всех маленькие чашечки с кофе.

– Больше какао не осталось, – ответила она.

– Вот еще вздор! – поднялась из-за стола Анхелика. – Мы ведь живем на плантации. Разумеется, где-то еще должно быть какао.

И сестра стремительно удалилась через дверь, ведущую на кухню.

– Quiere cacao, quiere cacao! – понеслось ей вслед.

Метнувшись к птице, Альберто накрыл ей голову длинной тканевой салфеткой:

– Ну вот. Поспи пока, Рамона.

Попугаиха, тихонько посвистывая, стала переминаться на спинке стула, подбирая лапками.

Когда Хулия поставила передо мною чашку с кофе, я с тоской вспомнила про мой любимый горячий шоколад. Я не пила его с тех пор, как покинула свою страну.

– Если Анхелике удастся найти какао-бобы, – сказала я, – то я мог бы приготовить для всех горячий напиток.

Присутствующие переглянулись. Что, я брякнула что-то не то? Ну да, конечно же! Здесь мужчины никогда и ничего не готовят для других (если только речь не идет об алкоголе). Они едва способны нарезать еду у себя в тарелке. Как же я сглупила! Я выдала себя с головой этим своим врожденным желанием услужить.

– Горячий напиток из какао? – произнесла Каталина. – Это как?

– Горячий шоколад, – стала объяснять я. – Тертое какао смешивается с молоком, сахаром и корицей. Заваривается и подается в горячем виде.

– Вы, верно, полагаете, что, имея вокруг столько какао, мы, разумеется, пробовали все эти вкусности, – сказала Каталина. – Но мы лишь экспортеры какао и никогда не видим все то, что получается из этих зерен дальше.

Я не верила своим ушам! Они ни разу не пробовали шоколад?!

– Я пробовал, – вставил Лоран. – Моя страна, можно сказать, изобрела шоколад.

– На самом деле, – возразила я, – как раз испанец привез с американского континента в Европу шоколад. И именно мы, испанцы, первыми стали добавлять к какао молоко и сахар.

– Дон Кристобаль прав, – произнес Мартин. Ну, естественно! Он готов был сказать что угодно, лишь бы наперекор Лорану.

Тут Рамона издала громкий пронзительный крик и стала неистово качать вверх-вниз головой.

– Рамона! Что это с тобой? – вернулась Анхелика с маленькой горсткой зерен в руке. Она тут же сняла с головы птицы салфетку. Рамона сразу вся распушилась, показав под крылышками желтый пух, и разразилась целой тирадой неразборчивых ругательств. – Несмешно, Альберто. И, если честно, я даже не представляю, как люди могут тебе поверять свои грехи!

– Ну, поверяют же. Притом с немалым удовольствием, – усмехнулся брат. – Да и тебе на самом деле не помешало бы исповедаться.

– Вот уж спасибо. – Анхелика заняла свое прежнее место и успокоила птицу, угостив ее зернами. – Меня полностью устраивает преподобный отец Тельмо.

– Это потому, что он от твоих речей засыпает.

– Альберто! – снова одернула его Каталина. – Хватит уже богохульствовать. Пожалуйста! Что подумает о нас дон Кристобаль? Что мы глумимся над верой?

Я же, если честно, не знала, что и думать. Я заставила себя допить свой кофе – он таким был горьким в сравнении с моим любимым шоколадом!

После ужина сестры принялись играть на музыкальных инструментах. Вместе они составляли потрясающий дуэт: Анхелика с арфой и Каталина со скрипкой. Сразу было видно, что у них настоящее музыкальное образование. Если б отец привез меня сюда много лет назад, я, возможно, тоже имела бы собственного наставника и тоже могла бы стать таким умелым исполнителем. Я всегда очень любила музыку!

Тем не менее я сдерживалась, чтобы не покачиваться в такт и не напевать, хотя меня и глубоко расшевелили эти чудесные звуки, исходившие от ловких пальчиков моих сестер. Мне бы так хотелось сопровождать их игру пением – но это явственно грозило катастрофой. Не в состоянии изобразить тенор или баритон, я бы точно сразу себя выдала. К тому же меня сдерживал и еще один неприятный фактор: с тех пор, как Кристобаль и ла Кордобеза взяли в привычку затыкать уши ватными шариками всякий раз, как только я принималась петь, я утратила уверенность в собственном голосе. Какая это была наглость со стороны той парочки! Я понимала, что я не ла Карамба[28] и не какая-нибудь знаменитая певица zarzuela[29], однако мне приятно было считать, что у меня есть к пению некий врожденный талант и чутье. И я часто пела – особенно когда у себя в кафе ворошила на жаровне какао-бобы.

Я вздохнула. Как же я тосковала порой по своей прошлой жизни! Однако все это теперь уплыло навсегда.

– Дон Кристобаль? – внезапно ворвался в мои размышления голос Мартина.

Сестры уже закончили исполнять музыку и теперь выжидающе глядели на меня.

– Да? – отозвалась я.

– Я спросил, не желаете ли вы составить нам с Альберто компанию, отправиться в город и пропустить по стаканчику-другому?

«Пропустить по стаканчику со священником?» Первым моим побуждением было отказаться. Мне не хотелось где-то болтаться допоздна, к тому же меня не особенно привлекало общество Мартина – и все же я вовремя себя остановила. Возможно, это будет хорошая возможность вытянуть какую-либо информацию из этих двух мужчин. Более того, если мне представится возможность провести эту ночь где-то в городе, то утром я первым делом могу наведаться с чеком в банк и выяснить, кто именно его подписал. Иначе мне придется потом искать попутную машину в Винсес или же взбираться снова на какую-нибудь ужасную лошадь и ехать на ней в банк самостоятельно. Последний вариант мои ноющие ягодицы нисколько не приветствовали.

– Да, разумеется, – ответила я.

И пока мой брат прощался с сестрами, я поспешила наверх в свою комнату и забрала чек.

Глава 11

Совершенно очевидно, я мало что знала о мужчинах и их привычках, поскольку никогда в жизни не слышала, чтобы священники ходили по кабакам. Или, быть может, это мой братец так сильно отличался от других людей божьих. Однако в этот вечер мне представлялась редкостная возможность проникнуть в мужской разум без каких-либо препон. К моему удивлению, мне все больше хотелось получше познакомиться с этим загадочным для меня миром мужчин.

Вслед за Мартином и Альберто я вошла в тускло освещенный зал, и низкий раскатистый смех, сопровождаемый звяканьем бутылок и стаканов, сразу сделался громче. Мы прошли мимо длинной барной стойки с высокими табуретами и суетящимися за ней двумя барменами в белых отутюженных фартуках.

Устроились мы за одним из столиков в самой глубине заведения. Когда мы пропустили по первому aguardiente[30], я начала изучающе присматриваться к своим спутникам. Между ними царил явственный дух товарищества, который дома оставался незаметным, – причем такой, какого я никогда не наблюдала между дамами. Общаясь в жизни с разными женщинами – с матерью, с подругами, с помощницей по «шоколаднице», – я всегда вынуждена была тщательно выбирать слова, чтобы не задеть каким-то образом их чувства. Однако между этими двумя приятелями царила исключительная простота общения. Мартин объяснил мне, что они знают друг друга, можно сказать, всю жизнь, несмотря на то что Альберто на три года его моложе.

– Как ни пытался я спасти этого парня от жизни в целибате, но он меня не послушал, – посетовал Мартин, закатывая до локтя рукава. – А теперь вот расплачивается – запястье небось вечерами ноет.

Я не сразу уловила смысл сказанного, но когда намек до меня дошел, то испустила одобрительный смешок. Не сказала бы, чтобы подобный юмор был по мне, но им обоим, похоже, моя реакция понравилась.

Мартин взъерошил пальцами волосы, от души смеясь, Альберто между тем уставился на него с веселой улыбкой. Наполнив стопку себе, Мартин попытался и мне добавить puro, как он называл крепкий самогон, но я решительно замотала головой.

– Ты чего? – фыркнул Мартин. – Опасаешься этого вот сутанщика? – кивнул он на Альберто. – Так он тебе ничего такого не припомнит. Он не из тех, что ходят повсюду, выискивая у людей грехи.

Ну что же, если я хотела убедить этих мужчин, что я одна из них, то и вести себя мне полагалось, как они. Если уж даже святой отец не брезговал попойкой, то лучше было и мне тоже к ней присоединиться, хотя я и не питала особого пристрастия к алкоголю.

О боже! Неужто к концу этого эксперимента я превращусь в заядлого выпивоху?

– Ну хорошо, еще одну, – согласилась я. – Я пытаюсь завязывать с этим делом.

Мартин наполнил мне стопку.

– Зачем? Ты ж теперь свободный мужчина.

Поразительное бессердечие у человека! У Альберто даже расширились глаза. Должно быть, примерно то же изобразилось и у меня на лице, потому что Мартин как будто растерялся.

– Прости, hermano[31], – тут же сказал он мне. – Само как-то сорвалось.

И Мартин опустил голову.

Альберто подался вперед, сплетя на столе свои худощавые пальцы.

– Извините его, дон Кристобаль. Мартину не слишком-то повезло с женщинами, вот ему и кажется, что все мужчины испытывают к ним примерно те же чувства, что и он. – Потом он повернулся к Мартину: – Если не будешь следить за своими словами, дон Кристобаль сочтет тебя таким же женоненавистником, каким был Аристотель.

– Причем вообще тут Аристотель? – буркнул Мартин.

– Между прочим, я только сегодня читал, что он говорил, будто женщины стоят на более низкой биологической ступени, нежели мужчины. И вообще греки, как ты знаешь, весьма негативно изображали женщин, начиная с Пандоры.

– Ну, я, положим, не грек и не являюсь женоненавистником, церковник. Как раз наоборот.

Я, между тем, не очень склонна была верить Мартину. С моими сестрами он держался довольно холодно, да и в его тоне, с которым он сейчас выдал эту реплику, как-то не чувствовалось уважения к женщине. И вообще, мне показалось, что Мартин из тех мужчин, которым не слишком бы понравилось работать под началом у женщины.

Альберто далее пустился рассуждать о греческой мифологии и отличительных особенностях мировосприятия греков. Я же, слушая его, продолжала наблюдать за своими спутниками, жалея, что не могу проникнуть в их мысли и чувства. Альберто, казалось, не способен был убить даже муху – а уж тем более старшую сестру, – и все ж таки в нем ощущалось нечто непривычное, непонятное. Те священнослужители, с которыми мне доводилось встречаться прежде, никогда не были такими добродушными и легкими в общении. В них всегда сидел какой-то мрачный дух, этакое непреходящее состояние меланхолии. Между тем Альберто как будто даже сам себя не воспринимал слишком серьезно. Что же побудило его посвятить свою жизнь церкви? В Испании я знала пару семей, которые принудительно отправили своих сыновей еще в нежном возрасте в семинарию. Некоторые родители прямо-таки мечтали, чтобы их сын или дочь пошли монашеской стезей. Быть может, в случае с моим братом было примерно то же самое?

Как бы там ни было, у Альберто определенно не было явного мотива, чтобы меня убить. Он добровольно отказался от своей доли наследства (так, по крайней мере, сообщил мне Аквилино). А после того, как он отрекся от состояния, для него не было никакого смысла подсылать ко мне убийцу. Если только он не притворялся скромным и непритязательным, на самом деле вынашивая коварный план прибрать и свою долю, и мою.

Но это было маловероятно.

Затем я переключила внимание на Мартина Сабатера. Тот сидел со встрепанными волосами, с распущенным галстуком, под глазами пролегли лиловые круги. Он уже давно снял пиджак, и в этой влажной духоте как будто чувствовал себя вполне вольготно. Вот у этого-то точно душа – потемки! Он невоздержно пил, он сквернословил (с тех пор, как мы сели за столик, я уже несколько раз слышала от него смачные ругательства) и, похоже, не питал ни малейшего уважения к женщинам. Вдобавок ко всему, при нем был пистолет.

Вот только какая ему выгода от моей смерти? Он все равно даже не упомянут в завещании. Если только у него нет договоренности с какой-нибудь из моих сестер. Но я не припоминала, чтобы он с кем-то из них вел себя как-то по-особенному. Ни подозрительных взглядов, ни перешептываний. Даже наоборот. Анхелика как будто его недолюбливала, а Каталина и вовсе держалась с ним безразлично. И все же, если здесь и находился кто-то, способный сознательно причинить другим несчастье, то это был именно он, отцовский управляющий.

– Так что вы об этом думаете, дон Кристобаль? – спросил Мартин.

Оба выжидающе глядели на меня.

– Простите, о чем вы?

– Альберто захотел вот узнать, как вы считаете: доброта – это врожденное или приобретенное качество?

Я задумалась над этим. Если речь шла о Кристобале или о моей матери – то, разумеется, врожденное. Насчет себя же я вовсе не была так уверена. Тот факт, что именно я уговорила своего мужа все бросить и последовать за моей и только моей мечтой и что сейчас я обманывала всех этих людей – и совершенно невинных, и кого-то виноватого, – все это говорило отнюдь не в пользу моих врожденных добродетелей.

– И то и другое. А вы как считаете? – обратилась я к Мартину.

– Я думаю, что вопрос этот слишком уж банальный – без обид, hermano, – бросил он Альберто. – Добро само по себе субъективно. То, что вы считаете добром, для меня может таковым и не быть. И как соотносится эта отдельно взятая доброта с общественными нормами и с законами, навязанными нам правительством или духовенством? И не является ли доброта самопожертвованием? Потому что всегда может возникнуть конфликт между тем, чего хотите вы, и тем, чего хотят другие. Но отчего желания и потребности других людей становятся вдруг более весомыми, чем ваши? Что будет, если к другим вы будете добры, а к себе – нет? И ведь тут важна еще и мотивация, верно? Что, если вы будете поступать как добрый человек, а в душе у вас будет единственное желание – истребить весь мир? Что, если вы делаете нечто хорошее только для того, чтобы другие сочли вас добрым? Так что вопрос тут на самом деле таков: что именно позволяет считать человека добрым – его действия или побуждения? – Мартин разлил остатки из бутылки нам на двоих с Альберто. – Что скажешь, падре?

– Действия.

– Но разве твой бог не должен знать, что происходит в душе у каждого человека? – спросил Мартин.

– Ну, так и что? – горячо возразила я. – Если у тебя дьявольские помыслы, но ты поступаешь с ними вразрез – то с чего вдруг тебя за это наказывать?

– Никто и не говорит о наказании. Я говорю лишь о теории морали.

Сцепив руки за головой, Альберто наблюдал за нашим спором, сложив губы в лукавой улыбке. Его хитровато-довольная мина сразу дала мне понять, что в детстве он был тем еще озорным мальчишкой.

– Так вот, – продолжала я, немного обдумав слова Мартина, – я считаю, что добро и зло присутствуют в каждом человеке. Все мы живем с этой постоянной борьбой внутри нас. И то, чему мы больше отдаем предпочтение, то, видимо, нас и определяет. – Мы с Мартином на долгое мгновение поглядели друг другу в глаза. Я была сильно удивлена, что у такого человека, как Мартин, которого я считаные секунды назад сочла грубияном и дремучим женоненавистником, окажется столько живого ума и красноречия, чтобы с таким накалом обсуждать столь непростой философский вопрос.

– Ну что ж, – молвил Альберто, поднимаясь из-за стола, – боюсь, мне пора уже возвращаться к собственной ежедневной битве с демонами. Дон Кристобаль, знакомство с вами доставило мне исключительное удовольствие. – Он протянул мне руку.

Интересно, что я должна была с ней сделать – поцеловать или пожать? Я все же выбрала последнее.

– Взаимно.

– Ты чего это?! Подбрасываешь нам такую каверзную тему – и тут же делаешь ноги?! – возмутился Мартин. – Не уходи, hermano. Еще же совсем рано. Я через минут пятнадцать тебя отвезу, обещаю!

– Не беспокойся, Мартин. Сегодня чудесный вечер, и я с удовольствием пройдусь. – Затем Альберто повернулся ко мне: – Когда встретимся в следующий раз, я хочу побольше узнать о своей сестре Пурификасьон.

По необъяснимым для меня причинам, от этих слов Альберто мне вдруг захотелось расплакаться. После гибели Кристобаля я сделалась слишком уж чувствительной. Или, быть может, все дело было в aguardiente?

Провожая взглядом уходящего из кабака брата, я уже хотела справиться у Мартина, живет ли Альберто где-то здесь, в городке (это могло бы решить насущную для меня проблему, где провести ночь и как пораньше утром попасть в банк), когда к нам подошли две женщины. «Ну что теперь?» – раздраженно мелькнуло в голове. Я так вымоталась за день! Единственное, чего мне сейчас хотелось – это где-нибудь уснуть. Однако в мужчинах, судя по всему, заключено куда больше энергии, чем в нас. Мартин сразу раскрыл объятия одной из подошедших – долговязой красотке в лавандовом платье со свесившейся с плеча бретелькой и буйными черными волосами, которая с готовностью уселась ему на колени.

– Господи всемогущий! – воскликнула она. – Я думала, этот святоша никогда отсюда не уйдет!

Мартин шепнул ей пару слов на ухо. Поглядев на меня, женщина повернулась к своей подруге и что-то той быстро сказала.

О нет! Что ж теперь будет?

Нервно сглотнув, я взглянула на женщину, стоявшую всего в шаге от меня. Она с блудливой улыбкой рассматривала меня, покручивая возле уха завитки распущенных волос. Эта дамочка была явно потяжелее своей подруги, покороче, и на лице у нее было, наверное, не меньше фунта пудры.

– Желаете, составлю вам компанию? – спросила она.

– Благодарю, мне хорошо и так. – Я с тоской поглядела на входную дверь. Быть может, я еще успею догнать брата и найду себе пристанище в здешнем монастыре или у него дома?

Несмотря на мой ответ, дамочка уселась мне на колени. ¡Madre mía! Она оказалась такой увесистой, что у меня чуть ноги не переломились.

– Mi amor, какой смысл сидеть в одиночестве? – И женщина, назвавшаяся Кармелой, взяла мое лицо в ладони: – Какой ты милашка! Гляди-ка, какая изящная бородка!

«Милашка» и «изящная» вовсе не показались мне подобающими мужчине комплиментами. Я надеялась лишь, что Мартин этого не слышит. Я отстранилась назад как можно дальше, однако деваться мне было уже некуда.

– Но что же ты такой весь напряженный? С тобой рядом друзья…

Между ее локонами я разглядела, что Мартин страстно целуется со своей красоткой.

Ради всего святого! Как бы мне вежливо избавиться от проститутки? Как женщина я никогда не сталкивалась с подобной проблемой.

– Извини, Кармела, – решительно сказала я. – Уже поздно, и мне бы надо… Стой! Что ты делаешь?

Но женщина уже вовсю меня целовала. Да-да, она скользила губами по моей шее.

– Как же хорошо от тебя пахнет, – пробормотала она. – Как от настоящего мужчины.

«Как от настоящего мужчины? Точно! Спасибо, что напомнила!»

Настоящий мужчина не стал бы в ужасе отталкивать от себя женщину. Так что, как бы мне ни хотелось вырваться из ее любвеобильных когтей, мне следовало блюсти свой образ. Нельзя было допустить, чтобы Мартин что-то заподозрил.

Ее рука между тем уже пробралась по моему бедру к паху. Я придушенно вскрикнула. К счастью, Мартин был настолько поглощен жаром сладострастья, что меня не услышал.

– И где же он? – прошептала Кармела.

Как могла я объяснить ей, что «он» – не более чем слегка набитый носок, который, похоже, съехал с нужного места.

– Погоди-ка, – заговорила я, – а здесь есть какое-нибудь более уединенное местечко, куда бы мы могли с тобой пойти?

Она удивленно отстранилась:

– Я уж думала, ты не захочешь.

Подобрав юбку своего пурпурно-красного платья, она соскочила с моих колен и подала мне руку. Сделав паузу между поцелуями, Мартин понимающе мне подмигнул.

Надевая на ходу свой котелок, я вслед за Кармелой вышла из заведения. С каким же облегчением я вновь вдохнула свежего воздуха! Очутившись на площади, я стала осматривать вблизи каждый уголок в надежде куда-то незаметно улизнуть, но все вокруг было так хорошо освещено, что скрыться оказалось не так просто.

Ночной Винсес предстал передо мной совсем не таким, как при свете дня. Нас окружала буквально льющаяся через край энергия. Возможно, причиной тому были электрические фонари, ярко подсвечивающие дорогу и дома. Или музыка, что доносилась от далекой гармоники, сопровождаемой веселым ритмом барабанов. Или поющие где-то хором голоса. Мне до сих пор не верилось, что в таком затерянном уголке мира, в этой далекой дыре, вообще есть электричество. Мы с Кристобалем не один день пытались угадать, что ждет нас в этом маленьком захолустном городке. И в нашем воображаемом списке, возглавляемом босоногими крестьянами да осликами, не было и в помине каких-либо благ современной цивилизации. Конечно, París Chiquito нельзя было назвать особо современным или богатым городом, и все же при его строительстве тщательно продумывались все детали. Днем, пока мы ехали по городу, Альберто с Мартином поведали мне, что местные плотники призвали все свои творческие способности, чтобы создать из дерева ту же городскую эстетику, что в Европе достигалась за счет гранита, мрамора и прочего камня.

Вскоре мы с Кармелой свернули на узкую мощеную улочку – и тут же вся магия городской площади, все ее великолепие и впечатляющая архитектура исчезли. Их сразу сменили мрачные остовы того, что некогда, вероятно, являлось благоденствующим кварталом. Ухватив меня за руку, Кармела уверенно затащила меня в одно из обшарпанных зданий и потянула по узкой лестнице вверх.

– Послушай, Кармела… – начала было я, когда она стала отпирать одну из дверей на лестничной площадке.

Но женщина не слушала. Она толкнула дверь, и мы оказались в маленьком и сильно захламленном помещении. Я нерешительно остановилась возле туалетного столика, заваленного коробочками с пудрой, серьгами, склянками с касторкой и мятным маслом. С овального зеркала свисали ожерелья и бусы, торчали воткнутые сбоку перья. Кругом по кровати и по полу были разбросаны платья.

– Извини за бардак, – сказала Кармела и, собрав с кровати платья, сунула их наспех в большой шкаф.

Пока она прибиралась, я между туфлями и валяющимися на полу кашне осторожно прошла к окну и чуть сдвинула в сторону занавеску. По другую сторону переулка стояло, загораживая городской вид, здание с облупившейся краской и разбитыми окнами. На дороге было пусто, если не считать тощего кота, что безразлично, точно загипнотизированный, продвигался по улице. Где-то поблизости играла музыка, но трудно было сказать, доносилась она из этого здания или из двухэтажного строения в конце квартала.

Закончив озирать ближние окрестности, я отвернулась от окна. Кармела уже ждала меня на постели.

Полностью нагая.

– Ну, иди сюда, papi, – похлопала она ладонью рядом с собой.

Когда женщина шевельнула рукой, одна из ее голых тяжелых грудей распласталась на простыне, точно груда сырого теста. Я отвела взгляд и быстро пересекла комнату.

– Кармела, cariño[32]… Я сюда пришел не для этого.

– Только не говори, что ты из тех мужчин, что… – Она села на кровати. – Я так и думала, что будет что-то такое… Но не беспокойся, я могу тебе еще кого-либо найти. Только это будет стоить вдвое дороже.

– Нет-нет, мне никто не нужен. – Я присела на край кровати, старательно избегая глядеть на ее рыхлое обрюзгшее тело. – Тут есть где-нибудь рядом гостиница, где бы я мог остановиться?

Я потянулась к заднему карману за бумажником. Вытащив несколько купюр, положила возле ее руки.

Она поглядела на деньги.

– У вас какие-то неприятности, мистер? Вы от кого-то скрываетесь?

– Нет, вовсе нет. Дело все в том, что я недавно потерял жену. И сильно сомневаюсь, что смогу прикоснуться еще хоть к одной женщине. Вообще когда-либо.

С ее лица сошла улыбка.

– Но ты не против, если мы оставим это между нами? – продолжала я. – Я не хочу, чтобы обо мне здесь начали судачить. Знаешь, как оно бывает в маленьких городках. А я очень дорожу своей репутацией.

– Вы, должно быть, ее сильно любили.

Я покивала, не глядя на Кармелу.

– Оставь это себе за беспокойство, – вложила я ей купюры в ладонь. – А теперь скажи мне, mi alma[33], где у вас тут ближайший отель?

Глава 12

Ближайший отель, если его можно было так назвать, находился почти напротив борделя, и был он немногим лучше, чем жилище Кармелы. Я едва смогла хоть ненадолго уснуть на скрипучей старой кровати с застиранными простынями. Единственным плюсом от этой бессонницы было то, что темные круги у меня под глазами проступили сильнее, отчего мое лицо сделалось менее женственным. А я ныне радовалась всему, что как-то способствовало моим целям.

Портье мне подробно объяснил, как дойти до Banco Agrícola y Ganadero[34], и я покинула гостиницу, как только взошло солнце.

– Дон Кристобаль!

«¡Por los clavos de Cristo!»[35]

Я оглянулась через плечо. Заправляя в брюки полосатую рубашку, в мою сторону торопливо шагал Мартин.

– Вот вы где! – похлопал он меня по спине. – А я все гадал: куда ж вы запропали? Ну как вы, насладились вчера обществом Кармелы?

Мартин улыбался, точно ребенок, разворачивающий подарок. Я уж готова была ему напомнить, что я в трауре и что у меня вообще не было желания прикасаться к Кармеле (ни вчера, ни когда-либо еще), – но почему я должна ему что-то объяснять?! Это лишь даст ему повод усомниться в моей мужественности – если он и так уже чего-то не заподозрил.

Я лишь небрежно кивнула и зашагала дальше.

Его отношение ко мне как будто несколько изменилось. Теперь он держался намного расслабленнее, даже дружелюбнее. Судя по всему, меня без возражений приняли в мужской клан после совместной попойки и похода к проституткам. Как все же различаются всеобщие ожидания в отношении мужчин и женщин! Случись женщине провести ночь вне дома, в каком-нибудь отеле наподобие того, где ночевала я, то в обществе ее бы застыдили. А вот мужчина такими похождениями снискал бы всяческую похвалу и одобрение товарищей.

Мартин сунул руки в карманы.

– А то я уж было подумал, что вы, знаете ли…

– Что я что?

Он надолго умолк, но я прекрасно поняла, что он имел в виду. Уже второй человек здесь нашел меня женоподобным мужчиной, который балует себя запретными удовольствиями с другими представителями своего пола.

Я недовольно нахмурилась.

– Неважно, забудьте, – сказал он наконец. – Так что, вы готовы ехать назад, на асьенду?

– Езжайте без меня, дон Мартин. Мне еще надо зайти в банк поменять немного денег.

Не дожидаясь ответа, я перешла улицу и, следуя указаниям гостиничного портье, направилась в сторону банка, что находился в пяти кварталах отсюда.

Странно, но как женщина я всегда считалась немного мужеподобной. Мама никогда не могла понять, почему я так не похожа на других девушек моего возраста и не интересуюсь всем тем, что занимает их. Она несколько месяцев серчала на меня после того, как мы с Кристобалем открыли шоколадное кафе. Она всегда говорила, что женщины должны проводить свои дни дома, у семейного очага, а не где-то на работе, и сетовала, почему бы мне не быть хоть чуточку поженственней.

Но вот теперь – когда я переоделась мужчиной, – вся имевшаяся во мне женственность, которая всегда так тушевалась в моей обычной жизни, стала упрямо проступать наружу.

В банке я попросила позвать ко мне управляющего. Очень скоро в зал вышел лысеющий мужчина в массивных очках и протянул мне потную ладонь. Я сказала, что мне надо обсудить с ним один деликатный вопрос, и, немного поколебавшись, он провел меня в свой кабинет. Мне он показался довольно нервным господином – из тех людей, что как будто постоянно не могут найти, чем занять руки. То он перекатывал по столу перьевую ручку, то перекладывал бумаги из одной стопки в другую.

Я представилась ему зятем дона Арманда Лафона. Как оказалось, новости по Винсесу распространяются быстрее, чем я думала, и управляющий уже обо мне слышал. Он пробормотал полагающиеся соболезнования в связи со смертью жены.

– Ч-ч-чем могу быть вам п-полезен, сеньор Б-Бальбоа? – Его глаза за линзами очков казались преогромными.

– Уверен, что наш разговор останется между нами, сеньор Агирре, – сказала я, про себя восхищаясь, как умело научилась пользоваться своим нижним голосовым регистром.

– К-к-конечно.

Как вообще этот нервный, неуверенный в себе, заикающийся малорослик сумел вскарабкаться на столь высокую должность в банковской компании?

Я достала из кармана чек и положила перед ним на стол. На мгновение меня охватили сомнения. А вдруг этот человек в дружбе с тем негодяем, что пытался меня убить?

Он молча воззрился на чек.

– Мистер Агирре, этот чек я обнаружил среди вещей моей жены. Я знаю, что он выписан более поздним числом и датирован маем, и я не собираюсь его обналичивать. Но мне хотелось бы знать, чья на нем подпись.

Агирре выудил из верхнего ящика стола лупу и внимательно изучил подпись.

– Мистер Бальбоа, это п-подпись мистера Лафона.

– Мистера Лафона? То есть Арманда Лафона?

– Именно так.

– Вы уверены?

– Сэр, его п-подпись я узнаю где угодно. Он б-более двадцати лет являлся одним из н-н-наиболее важных наших клиентов.

Получалась какая-то бессмыслица.

– А мог ли кто-то еще за него подписаться на этом чеке?

– Н-н-насколько мне известно, у дона Мартина Сабатера имеется д-доверенность от мистера Лафона на тот случай, если сам он не сможет п-принимать деловые решения. Однако мистер Сабатер вправе п-подписывать бумаги от собственного имени.

То есть ему нет надобности имитировать отцовскую подпись. Только если он не желает, чтобы кто-то узнал, что именно он подписывал чек. И все же это не наводит на него больше подозрений, нежели на моих сестер. Единственное, что удалось доказать, – это что либо кто-то подделал подпись моего отца, либо отец сам подписал пустой чек, а этот человек его попросту выкрал. То есть в любом случае за этим стоит кто-то еще, потому что мой отец никак не мог подослать ко мне убийцу, сделав меня сперва своей главной наследницей.

Разочарованная, я поблагодарила мистера Агирре и покинула банк. Итак, тот, кто спланировал мое убийство, был или опытным мошенником, или ловким вором – вот какие выводы удалось мне вынести из этого визита. И что теперь? Я что, стану устраивать каллиграфическую проверку всем возможным подозреваемым, чтобы узнать, кто мог подделать подпись моего отца?

Глава 13

Попутный транспорт до дома я нашла себе в виде повозки, в которую был запряжен осел. Его хозяин, простоватый старичок с изрядно поредевшими зубами и в соломенной шляпе, довольно покивал, когда я ссыпала ему в ладонь горсть монет, и без тени стеснения радостно блеснул голыми деснами.

Дома ни одна из сестер даже не полюбопытствовала, где дон Кристобаль провел ночь. Еще одно из преимуществ образа мужчины!

Лоран с Анхеликой играли в гостиной в карты, Каталина сидела в сторонке с книгой.

– Не желаете ли присоединиться к нам, дон Кристобаль? – сразу спросила Анхелика. – Нам для «Куаренты» не хватает четвертого игрока. Бедняжке Каталине никогда не удается с нами поиграть.

Каталина оторвалась от книжки и с ожиданием посмотрела на меня.

– Конечно же, хочу, – ответила я низким голосом. – Вот только я не умею в нее играть.

– Ой, там все очень просто. Не правда ли, cher? Лоран мой выучился в пять минут.

Тот утвердительно кивнул.

Вчетвером мы расселись вокруг стола, и Анхелика стала объяснять мне правила «Куаренты». Суть игры весьма проста: побеждает та пара игроков, что первой наберет сорок очков. Отсюда, собственно, и ее название. Темп нашей игры оказался очень быстрым, и она пестрила местными разговорными обозначениями. Я слышала, что это самая популярная в Эквадоре игра, однако Лоран попытался меня уверить, что здешние аристократы считают «Куаренту» развлечением для простолюдинов и пьяниц.

Так непривычно было играть в карты среди бела дня! Обычно я с самого утра крутилась и вертелась в кафе: готовила для клиентов шоколад, следила, чтобы все столики были прибраны как надо, принимала товар, расплачивалась с поставщиками. Кристобаль нередко говорил мне, что я слишком уж много работаю. «Давай, по крайней мере, будем отдыхать по выходным», – предлагал он. Но я вечно возражала, что для нашего бизнеса это самые лучшие дни. Кроме того, меня всякий раз тяготила перспектива вернуться в нашу пустую квартиру, лишенную детского смеха и разбросанных по гостиной игрушек.

Насколько отличались от меня мои здешние сестры! Эта неторопливая жизнь в сплошной праздности и роскоши, похоже, всецело их устраивала. И так просто со всем этим расстаться они наверняка были не готовы.

После того как мы отыграли целый час (Анхелика с Лораном оказались безоговорочными победителями), Каталина извинилась и ушла к себе, а Лоран изъявил желание пойти прогуляться. Я осталась сидеть, наблюдая, как Анхелика складывает в колоду карты.

Могла ли она быть тем человеком, что подделал подпись на чеке? Или ее муж? Как понять, что на уме и на сердце у другого человека и на что этот человек вообще способен? Разве что попытаться узнать его поближе.

– Вам доводилось путешествовать, донья Анхелика?

– Мне? – Она даже фыркнула от такого вопроса. – Ну, я несколько раз бывала в Гуаякиле. Еще ездила в Кито на свадьбу, но тогда я была еще ребенком.

– А за пределы страны?

– Ой, нет, ни разу.

Я была искренне потрясена тем, что человек, внешне настолько во всем искушенный, настолько удовлетворенный собой и своим существованием, всю жизнь провел, считай, запертым в этой асьенде.

– Впрочем, я всегда мечтала побывать во Франции, – добавила Анхелика.

– Я тоже.

– А вы что, там не были? Это же совсем рядом с Испанией!

Я лишь пожала плечами.

– Как же так, дон Кристобаль? А я сочла вас за человека многоопытного. Кто знает! Быть может, я окажусь там даже раньше вас, – подмигнула она.

– Непременно, – ответила я. – Такая женщина, как вы, не должна на всю жизнь застрять в каком-то маленьком городке.

Перестав тасовать карты, Анхелика поглядела на меня с таким выражением, будто я вдруг заговорила с ней на какой-то тарабарщине.

* * *

С Мартином мы встретились у ферментационного амбара. Мне страшно было вновь забираться на Пачу, однако это была единственная свободная в этот час лошадь, так что мне, хочешь не хочешь, пришлось преодолеть свой страх. Если я собиралась за один день объехать всю плантацию, то уж никак не могла позволить этой своенравной кобыле мне помешать. То, что она снова меня не скинула, явилось небольшим, но достижением, и все же наш поединок характеров несколько удлинил мою поездку.

Увидев меня, Мартин широко улыбнулся. Удивительно, как порой улыбка меняет лицо человека, как загораются его глаза! Мартин был почти неузнаваем.

– О, я вижу, вы в конце концов сумели подружиться! – Схватив поводья Пачи, Мартин ее остановил. – Вот уж не ожидал, что вы так скоро снова на нее сядете.

– Вы плохо меня знаете, дон Мартин. – Голос у меня прозвучал мрачнее, нежели мне хотелось.

Я спешилась, соскочив с лошади, пожалуй, даже слишком резко. Трава в этом месте оказалась такой высокой, что доходила мне до колен. И к тому же мокрой. Я и не знала, что ночью прошел дождь.

– Вы как раз вовремя, дон Кристобаль. Пойдемте.

Амбар был весь заполнен деревянными ящиками, установленными на бетонные опоры и снабженными с двух сторон рядом небольших отверстий. Ящики располагались в три яруса. Вдвоем мы забрались к верхнему, и Мартин показал мне, что внутри.

– Вот здесь зерна начинают ферментироваться. Обычно мы выкапывали в земле ямки и помещали зерна туда. Но дону Арманду где-то объяснили, что этот способ наиболее удачный. При нем бобы ферментируются более равномерно.

Бобы в ящике были накрыты огромными банановыми листьями. Мартин приподнял один из них, показав мне лежавшую под ними массу – пока что белую, как внутренняя плоть кокоса. От содержимого ящика исходил неназойливый алкогольный дух.

– Листья удерживают в зернах тепло, и какао лучше ферментируется. Здесь бобы лежат пару дней, после чего мы отправляем их в другие ящики, – указал он на второй ярус.

Не удержавшись, я запустила руку в ящик. Зерна были теплыми и склизкими.

– Попробуйте, – предложил Мартин.

Мокрыми и липкими пальцами я вытащила один какао-боб и попробовала на вкус.

– Ну как? – спросил он.

– Ничего похожего на шоколад, – изумленно ответила я. Вкус был горьким и приторным одновременно. Единственное, что напрашивалось в сравнение, – это сильно переслащенный лимон.

– Ну, мне трудно судить, – обмолвился он.

Прежде я и не замечала, как красиво завиваются к бровям его длинные ресницы.

– Por la Virgen de los Reyes[36], дон Мартин! – с чувством воскликнула я. – Просто немыслимо, что вы, имея в своем распоряжении все эти плоды, даже не знаете вкуса шоколада! Вам обязательно надо когда-нибудь его попробовать!

– Я даже не представляю, как его готовят, – хмыкнул он.

И вот тут я дала себе обещание: если этот человек никак не причастен к гибели Кристобаля, я непременно приготовлю для него лучший шоколад, что он когда-либо сможет отведать в своей жизни.

В ящиках второго ряда какао-бобов оказалось куда больше. На этой стадии они становились темнее, приобретая насыщенный фиолетовый оттенок. Пошевелив рукой зерна, Мартин зачерпнул горсть, чтобы показать мне поближе.

– А что будет, если они не пройдут ферментацию? – полюбопытствовала я.

– Тогда они станут горькими. Процесс ферментации избавляет зерна от излишней кислотности, придает какао его характерный аромат и концентрирует вкус – так мне, во всяком случае, объясняли.

Я подхватила пригоршню какао-бобов и вдохнула их запах.

– После того как они два дня побудут в этих ящиках, их перекладывают в следующие, – показал он на нижний ряд. – На один день.

– То есть на ферментацию уходит пять дней.

– Верно. А потом мы их переправляем в сушильню.

– А можно пойти посмотреть? – Я старалась голосом не выдать свое нетерпение (я же пыталась уверить семейство, что не питаю никакого интереса к их плантации), но вряд ли мне удалось скрыть радостное возбуждение. Кинув на меня довольно странный взгляд, Мартин все-таки повел меня к сооружению, стоявшему в нескольких метрах от амбара.

– И как вам донья Кармела, а? – спросил он. – Я и представить не мог, что вам по вкусу такие пышечки.

Я с досадой вздохнула. Только я начала забывать вчерашний щекотливый инцидент, как он снова о нем заговорил!.. О нет! В ботинках Кристобаля я ощутила влажную грязь (или это вообще был лошадиный навоз?!). Я попыталась было ступать по более сухим участкам дорожки, чтобы не перепачкаться еще сильней, но что-то меня вдруг остановило. Мартин вглядывался в меня так, будто у меня по лицу бегали пауки.

Ну, разумеется! Мужчин обычно не волнует, что их обувь промокнет или облипнет грязью. Мне требовалось ступать более уверенно, с достоинством – как бы ни противно было погружать ботинки в эту расчавканную жижу.

Так я и двинулась дальше. От дорожки доносились громкие хлюпающие звуки, как будто земля норовила меня поглотить.

– Дон Мартин, а долго вы проработали у моего… тестя?

– Семь лет.

«Вполне достаточно, чтобы как следует изучить подпись!»

– Впрочем, знал я его почти всю мою жизнь. – Он поднял с земли палочку и разломил пополам.

– То есть вы тоже из здешних мест?

– Можно сказать и так.

– А ваша семья? Есть у вас тут кто-нибудь?

Мартин между тем уже вошел в сушильню. Сарай был сделан из тростника, и внутри оказалось очень светло – в крыше имелись большие световые люки. Весь пол там был засыпан какао-бобами, которые теперь приобрели так хорошо знакомый мне, густо-коричневый цвет.

– Когда погода солнечная, то бобы сушатся три-четыре дня. Если же холодно – то немного дольше.

Он с граблями прошелся по сараю взад-вперед, хорошенько, от одного угла к другому поворошив зерна. «Быть может, чтобы Мартина разговорить, стоит угостить его выпивкой?» – мелькнуло у меня в голове. Я тоже ступила под сень сушильни, вдохнула аромат зерен… и от их запаха мне сделалось нехорошо. Он сразу всколыхнул во мне воспоминание, вернув меня мысленно на корабль. Именно так пахло от злодея, убившего Кристобаля.

Я схватилась за деревянную стойку.

– С вами все хорошо? – спросил Мартин.

– Да, конечно. Мне просто вспомнился тот дом, что мы давеча видели. Тот, что сгорел в пожаре. Вы говорили, что сын у них выжил. Он что, работал здесь?

– Да, а что? Почему он вас так интересует?

Я немного поколебалась с ответом.

– Видите ли, на корабле, на который мы сели на Кубе, я видел мужчину с такими же шрамами от ожогов, как вы упоминали.

Я проследила за его реакцией на мои слова. У Мартина напрягся подбородок. Не он ли все-таки послал ко мне убийцу?

– Должно быть, это совпадение, – молвил он.

– Почему? Этот человек что, по-прежнему здесь?

– Нет, он уехал некоторое время назад. Но ему было бы не на что ехать на Кубу. И к тому же незачем.

«Незачем? Ха! Чтобы убить человека – вот зачем!»

– А почему он вообще уволился с плантации? – спросила я.

– Не знаю. После случившегося они с матерью перебрались жить в Винсес. Мы с тех пор с ним редко виделись.

– А его мать все так же там живет?

– Думаю, да, – пожал плечами Мартин.

Мне ужасно хотелось узнать их имена, но, спроси я о том у Мартина, это выглядело бы весьма подозрительно.

Раздавшийся снаружи топот копыт возвестил о чьем-то приезде. Я выглянула из сушильни наружу. Прямо напротив выхода из сарая остановился всадник в белой пиджачной паре и широкой соломенной шляпе. Мартин за спиной у меня простонал.

Человек, сидевший на соловой лошади[37], хлопнул в ладоши:

– Мартин Сабатер! А ну, выходи, чтоб я тебя видел!

– Какого дьявола тебе от меня надо?

С десяток рабочих собрались вокруг посмотреть, что будет дальше.

Всадник потряс листком бумаги:

– Это что, донья Анхелика решила со мною судиться?! Наслушалась глупостей от своего папаши?

– Я к этому не имею никакого отношения, дель Рио. Обсуди это с ней!

– Так я и поверил, что ты тут ни при чем! Ты управляешь этой чертовой плантацией!

– Донье Анхелике не нужно ничьих указаний. Она делает то, что сама считает нужным. Уж тебе-то это известно лучше, чем кому другому!

– Уж помолчал бы, Сабатер! – Со вздернутым подбородком и коротко подстриженными усиками этот господин выглядел весьма самонадеянно. – Если тебе мне нечего ответить, то буду говорить с ней лично!

Он натянул поводья и, развернув своего паломино, умчался.

– Да чтоб тебя! – Мартин устремился туда, где стоял его мерин, и молниеносным движением взлетел ему на спину.

Будь у меня хоть доля его умения общаться с лошадьми, я бы, разумеется, последовала за ним, порядком заинтригованная этой перепалкой с незнакомцем. Но мне вовсе не хотелось свернуть себе сегодня шею.

Вместо этого я неспешно побрела к Паче, стараясь обходить кучки навоза и лужи от вчерашнего дождя. Навстречу мне попался работник, толкающий впереди себя тележку, – тот самый мужичок, похожий на пещерного человека, что вчера вытряхивал из плодов какао зерна. На плантации его называли «дон Пепе». Вытащив из кармана несколько монет, я протянула их работнику:

– А кто такой – тот человек на лошади?

Мужик почесал бороду, поглядел на монеты.

– Фернандо дель Рио. Хозяин соседнего имения.

– Похоже, они не очень-то ладят с доном Мартином.

– Ох, не то слово. Они друг друга ненавидят. Да здесь, скажу я, никто не любит дона Фернандо. Хозяева вечно лаются из-за клочка земли у ручья.

– А-а, так вот, значит, насчет чего их тяжба!

Дон Пепе пожал плечами и покатил тележку дальше.

– Погоди-ка, – остановила я его опять. – А как звали того, кто жил с семьей в том доме, что сгорел в прошлом году?

– Бригадира-то?

Я кивнула.

Мужик сдвинул назад шляпу и стал чесать уже редеющую макушку. Тяжело вздохнув, я достала еще несколько монет и дала ему.

– Его звали Педро Дуарте.

– А как зовут его сына?

– Франко.

Итак, Франко Дуарте. Это имя мне не показалось знакомым.

– А мать?

– Донья Соледад. Она известная всему городу curandera[38]. Любого в Винсесе спроси – и тебе скажут, как ее найти.

– И еще кое-что…

Работник снова зыркнул на меня алчным взглядом.

– А отчего их дом сгорел? – Я положила еще немного денег на его мозолистую ладонь.

– Отчего – никто не знает. Но одно несомненно: что это было неслучайно.

Он снова взялся за тележку.

– Подожди, а почему ты так говоришь? Как ты можешь это знать?

Дон Пепе хотел было что-то мне сказать, но тут поблизости от нас остановился другой работник.

– Хорошего дня вам, сеньор, – сказал мой информатор и торопливо двинулся прочь.

* * *

Ночью я проснулась от легкого щекотания по лицу. Не открывая глаз, я потерла пальцами лоб – и тут же почувствовала рукой что-то прохладное и гладкое. Смахнув это в сторону, я поскорее зажгла на тумбочке газовую лампу.

Матерь божья! У меня на подушке была змея! Самая настоящая – длинная, извивающаяся, с черными, красными и белыми полосками.

И она только что касалась моего лица!

Я закрыла ладонями рот, приглушая невольный вопль, и соскочила с кровати. Как эта тварь вообще могла залезть ко мне в комнату и тем более подобраться к моему лицу?! Или ее кто-то сюда принес? Но как – если я на ночь запираю дверь?

Если только змею не принесли сюда заранее, а я заметила ее только сейчас.

Наверное, у меня уже развилась паранойя. Окно у меня оставалось на ночь открытым, а змей в этих краях – полным-полно. К тому же если уж кому-то приспичило меня убить, они могли бы придумать более действенный способ. Стоило мне об этом подумать, как змея резко высунула в мою сторону язык, как будто намеревалась стрельнуть в меня ядом. Задрожав от ужаса, я бросилась к двери.

Возможно, это было и совпадение – но что может быть лучше, нежели избавиться от меня, спровоцировав несчастный случай со змеей? Ведь никто и не подумает, что это было сделано специально.

Я больше не могла тут оставаться ни минуты. Подскочив к зеркалу, я прицепила накладные усы и бородку, надела очки и домашний костюм Кристобаля и выскочила из комнаты.

Кто-то направлялся в мою сторону по коридору. Я схватилась за дверную ручку. У идущего была в руке свеча.

– Дон Кристобаль? Что вы здесь делаете? Что-нибудь случилось?

Хулия! Я заставила себя не закричать. Мужчина не стал бы себя так вести. Вместо этого я отпустила дверную ручку и поправила на домашней куртке воротничок.

– У меня там в спальне змея, – как можно спокойнее сообщила я.

– Змея? О Святая Дева! Очень сочувствую, дон Кристобаль, но здесь такое частенько бывает, особенно когда ночи становятся прохладнее, как вот сегодня.

Она называет это «прохладнее»?!

– Позвольте… – И она зашла в комнату.

Пару минут спустя Хулия вышла в коридор, держа в руке змею.

– Хорошо, что вы сами не стали ее трогать, – сказала служанка. – Эти змеи очень ядовиты, и они обычно нападают, когда чувствуют в жертве страх. Но я уже всю жизнь живу с ними рядом, так что совсем их не боюсь.

И она невозмутимо прошла мимо меня так, будто несла перед собою поднос с чаем, а вовсе не живую змею.

– Доброй вам ночи, дон Кристобаль, – обронила она напоследок.

На долгое мгновение я застыла в коридоре, приложив ладонь к груди. Если кому-то хотелось убедить меня отсюда уехать, то он определенно был на верном пути.

Глава 14

Анхелика

Винсес, 1907 год

– Спасибо, что спас вчера мне жизнь, – сказала я Хуану.

Он сидел под своим любимым деревом, держа длинную бамбуковую палку. Когда он поднял взгляд, у меня аж сердце подскочило и заколотилось в грудь. Как же он красив!

Мне приходилось делать вид, будто между нами ничего не изменилось за последние двадцать четыре часа, когда он впервые взял меня за руку. Я должна была обращаться с ним, как и прежде, как с давним другом детства, несмотря на то что мы с ним были уже совсем не дети. В прошлом месяце ему исполнилось пятнадцать, а мне шел четырнадцатый год.

Я вновь припомнила то ощущение, как его крепкая ладонь сжала мне кисть, когда он не дал мне вчера упасть с моста, и меня вновь пробила дрожь. В мосту оказалась незакрепленная доска, и стоило мне на нее ступить, как она свалилась в воду. Я потеряла равновесие и едва тоже не полетела в коричневую глубь реки.

– Не стоит благодарности, – ответил Хуан. – Любой на моем месте поступил бы так же.

– Вот уж не знаю. Мой братец наверняка дал бы мне упасть.

Хуан тихонько хохотнул.

– Ну да, он мог бы.

Боже, как же я любила его улыбку! Сказать по правде, мне нравилось в нем абсолютно все. В детстве Хуан был единственным мальчиком в округе, кто обращал на меня внимание. Другие ребята хотели играть лишь с Альберто, поскольку не считали меня способной на мальчишеские забавы, как, например, лазать по деревьям или ловить рыбу. Однако Хуан держался со мной совсем иначе. Он всегда находил возможность включить меня в их с Альберто игры, и если вредные друзья брата решали меня оттереть в сторону, Хуан приходил ко мне или же придумывал такую игру, где я тоже могла бы участвовать. Он даже научил меня плавать! Я была невероятно счастлива, что у меня такой сосед. Вот только мне не стоило сейчас себя обманывать: он схватил меня за руку, только чтобы я не упала и не утонула. Он всего лишь повел себя как всякий достойный человек.

– А что у тебя там? – спросила я, пытаясь заглянуть в его коробку, наполненную камешками и листьями.

Пошевелив палочкой камни, Хуан явил моему взору длинную змею.

Я брезгливо поморщилась.

Это было уже верхом всего прочего. Я знала, что Хуан собирает лягушек и ящериц. Однажды он даже завел у себя «черную вдову», поскольку совершенно заворожен был тем фактом, что паучиха убивает самца после спаривания.

Всякий раз, как он упоминал слово «спаривание», я ужасно смущалась, несмотря на то что речь шла о букашках. Особенно теперь, когда я прониклась к нему таким безответным обожанием.

Прежние его коллекции не вызывали у меня отторжения. Но те животные никому не могли ничего плохого причинить. Может, смотреть на них было и противно – но все же интересно. Между тем змей я боялась – особенно с тех пор, как услышала от одной из служанок, что у плотника умер сын от ядовитого укуса.

– Ее зовут Лола, – сообщил Хуан так, будто мы говорили о некой подруге семьи.

У змеи был очень красивый черно-бело-красный узор. Необъяснимым образом это создание подействовало на меня завораживающе – даже сильнее, нежели когда-то «черная вдова», от которой Хуан успел уже избавиться.

– А она дружелюбная? – спросила я.

– Ну, насколько вообще могут быть дружелюбными змеи, – пожал он плечами. – Обычно змеи этого вида не любят находиться рядом с людьми, но Лола совсем не такая. Она иногда даже позволяет мне себя потрогать.

– А мне можно?

Хуан встал возле коробки на колени, положив свою палочку на землю. Потом очень медленно и осторожно протянул руку к змее и ее погладил.

– Это я, Лола, – произнес он. – Хочешь познакомиться с моей подругой?

Змея лежала неподвижно. Хуан повернулся ко мне и взял меня за руку. От его прикосновения у меня словно опрокинулось сердце.

Я опустилась на корточки рядом, и Хуан провел моими пальцами по телу змеи, которая оказалась намного нежнее, бархатистее, чем я могла себе представить. И намного холоднее.

– Мне она нравится, – сказала я.

– Мне кажется, ты тоже ей понравилась.

Через мгновение Лола уползла от нас, спрятавшись под камнем в углу коробки. Хуан помог мне подняться и тут же отпустил мою руку.

– Ты сегодня какая-то не такая, – сказал он.

– Какая не такая?

– Ну, не знаю… Как-то старше.

Я еле сдержала улыбку. Мне так хотелось, чтобы он вновь коснулся моей руки. Или даже…

Словно прочитав мои мысли, Хуан наклонился ко мне и коснулся губами моих губ. Его поцелуй был настолько неожиданным, что я вся напряглась и застыла. Никогда еще ничье лицо не оказывалось к моему так близко, и я очень надеялась, что мы не столкнемся носами. Может, мне следовало бы закрыть глаза? Разве не так всегда делали героини романов, которые мама вечно прятала у себя под матрасом? Но стоило мне закрыть глаза, случилось нечто странное. Хуан быстро припал ко мне губами и на мгновение проник мне в рот языком. Он оказался теплый и влажный. Внезапно запаниковав, я отпихнула от себя Хуана. Что это за поцелуй такой? Зачем тут вообще язык?! В книжках про язык ничего не говорилось.

– Прости, – обронил он.

– Нет, не извиняйся, просто я… Я этого никак не ожидала.

– Мне надо идти, – сразу засобирался он. – Отец хотел, чтобы я помог ему там что-то сделать.

Я знала, что он врет. Все в городе знали, что у его отца единственная в жизни одержимость – шахматы. Что он уже давным-давно забросил все на свете: и работу, и семью, и любые интересы вне дома, – и целые дни просиживал у себя перед клетчатой доской, изучая новые комбинации и штудируя все книги по шахматам, которые только попадали ему в руки.

Этого я, разумеется, вслух не сказала – я бы лучше умерла, чем заставила Хуана испытать стыд и неловкость. Мне так он нравился! Мне очень хотелось, чтобы он поцеловал меня опять. Я бы даже стерпела его язык у себя во рту – лишь бы он не уходил.

Однако магия момента исчезла.

Он хотел было что-то мне сказать, но вместо этого просто поднял с земли свою коробку и пошел прочь.

Внутри меня как будто отчаянно прыгал, пытаясь вырваться на волю, огромный кузнечик. Я едва сдерживала желание и самой заскакать, заорать изо всех сил. Никогда не думала, что Хуан так ко мне относится. Что я тоже ему нравлюсь. Отныне я буду всегда надевать именно это платье. Хуан сказал, что в нем я выгляжу старше.

Я долго стояла, глядя, как он удаляется со своей змеей.

Глава 15

Пури

Апрель, 1920 года

Если смотреть на Соледад Дуарте издалека, то ничего, пожалуй, необычного и отталкивающего в ней не наблюдалось. С такой пышной гривой волнистых волос она, должно быть, когда-то была даже красавицей. Однако вблизи сразу бросался в глаза огромный шрам, что начинался у нее под нижней челюстью, спускался по горлу и далее терялся в вырезе блузы. Если быстро – дабы не показаться невоспитанным – посмотреть ей в лицо, то можно было отметить изящные, с изломом, брови, как будто нарисованные тонкой кисточкой. А еще сразу становилось видно, что, несмотря на уверенную осанку, этой женщине свойственна какая-то неуловимая хрупкость – как будто сам процесс дыхания требует от нее особых усилий.

Ее дом (если так можно было назвать эту халупу, состоявшую лишь из одной комнаты) полностью был сооружен из тростника. В целом строение больше напоминало сарай, нежели жилище, но, когда я постучала в дверь и сказала, что мне требуются ее услуги целительницы, женщина провела меня в свободный закуток, где помещались стол и два стула.

Я села напротив доньи Соледад. Пока что я сама не знала, что именно ей скажу, но решила, что, когда знахарке предложат деньги за услуги, женщина станет со мной поразговорчивей. И все же – как я рассчитывала обмануть ведунью, заставив поверить, что я мужчина? И как перевести разговор на ее сына?

– Вы ведь не здешний? – доброжелательно справилась она.

– Нет.

– И что вас привело в эти края?

– Видите ли, – заговорила я низким голосом, – я писатель и приехал сюда в поисках кое-какого материала для своего романа.

Я старалась говорить медленно и размеренно, пытаясь удержать голос в самом низу доступного мне диапазона.

– И вам для этого понадобилась curandera, – улыбнулась она.

– Нет. Я пришел к вам по совсем другой причине. Более личного характера. – Я когда-то слышала, что лучший способ кого-то обмануть – это сказать лишь часть правды. – Дело в том, что я сейчас страдаю самой мрачной меланхолией. У меня нет ни малейшего энтузиазма делать то, что обычно мне доставляло удовольствие и радость. Иногда по утрам мне даже трудно заставить себя встать с постели.

Знахарка вгляделась в меня внимательнее.

– Да, в вас чувствуется какая-то глубокая печаль. Я это заметила, как только вы вошли. Вы потеряли кого-то близкого?

Перед мысленным взором у меня мелькнуло потрясенное лицо Кристобаля за мгновение до падения с кормы.

– Да.

Она понимающе покивала, зажигая на столе свечу.

Отчего мне вдруг ужасно захотелось расплакаться? Прямо здесь, перед этой незнакомой женщиной. Мало того – перед матерью убийцы Кристобаля. И ее успокаивающий голос, и полное сочувствия лицо, и тонкие хрупкие руки – все в ней словно побуждало меня раскрыться. И дело было не только в Кристобале и его жуткой кончине – причина крылась в том, что я была так далеко от родного дома и так одинока. Будь у меня, по крайней мере, дитя, которого мне так всегда хотелось – кто-то, кто всегда был бы со мною рядом! В иных обстоятельствах я бы обязательно попросила эту женщину помочь мне стать матерью.

– Потерять кого-то очень нелегко, – промолвила она. – Ваши чувства вполне естественны, сеньор…

– Бальбоа. Кристобаль Бальбоа.

Я немного сдвинулась на стуле. За приоткрытой занавеской я разглядела небольшой домашний алтарь с фигуркой Девы Марии размером с ладонь. Перед ней стояла маленькая фотография ребенка, которого, похоже, привели на первое в его жизни причастие. Одет он был целиком в белое и держал в руках четки и Библию. По обе стороны от снимка стояли в вазочках гардении и горели свечи.

– Можете ли вы мне дать какое-нибудь снадобье? – спросила я. – Что-то, что поможет мне улучшить настрой духа?

– Растение, несущее радость… – задумчиво произнесла она. Потом встала со стула и повернулась к полке, уставленной множеством банок. Из одной емкости женщина достала горсть сухой травы и завернула в обрывок газеты. – Это Hierba de San Juan, иначе – зверобой. Заваривайте с ним чай и пейте по полчашки дважды в день. Но не переусердствуйте, поскольку это сильнодействующее снадобье, и к тому же его трудно найти. – Она положила передо мною сверток.

О нет! Похоже, мой визит стремительно подходил к концу.

– А это ваш сын? – указала я на фото мальчика на алтаре.

– Как вы узнали, что у меня есть сын?

– Просто угадал. Очень милое дитя.

Знахарка оглянулась на фотографию.

– Он давно уже не дитя.

Вот она – моя единственная возможность!

– А что… с ним что-то случилось?

– Почему вы спрашиваете?

– Его фото на алтаре.

Женщина поколебалась с ответом.

– Он уже несколько недель как пропал. Но от местных властей мне толку никакого. Никому до этого нет дела.

– Я понимаю вас куда лучше, чем вам могло бы показаться, – честно сказала я.

Глаза ее вмиг наполнились слезами.

– Тогда, быть может, вы мне сможете помочь? – произнесла она с неожиданным отчаянием в голосе, с разом обнажившейся беззащитностью. – Вы производите впечатление светского человека. Вы явно умеете красивыми словами разговаривать с людьми. И, судя по вашему виду, у вас есть деньги.

– Но чем же я могу вам помочь?

– Здешние полицейские не хотят меня и слушать. Они говорят, что мой сын просто куда-то переехал, и что он-де уже взрослый, и они не желают тратить время на поиски того, кто не хочет, чтобы его нашли. Но вас они послушают! Я знаю, что мой Франко никуда не переехал. Он все свои вещи оставил здесь. – Она указала на небольшую кровать позади меня и приоткрытый шкаф с одеждой. – У меня нет денег, я не в состоянии кому-то заплатить, чтобы его нашли. Сами посмотрите, где я живу! После того, как наш дом сгорел, я осталась совсем ни с чем. – Она горестно покачала головой. – Я только знаю, что Франко никуда бы не уехал от той женщины.

– От какой женщины? – спросила я, едва сумев выдержать невозмутимый тон.

– Я не знаю, кто она такая, но знаю только, что она буквально сводит его с ума. Из-за нее он начал делать то, чего иначе ни за что не стал бы делать.

– Что, например?

Она спрятала взгляд.

– Он бросил работу, стал пропадать неизвестно где, почти ничего не ел. А потом еще и уехал невесть куда! Уверена, она наложила на него какое-то заклятье. Я пыталась этому противостоять, но ничего не помогало.

– Но если вы никогда с ней не встречались – откуда вы знаете, что тут дело в женщине?

– Он мне о ней рассказывал. Говорил, что любит ее так, как никого и никогда.

– А почему вы думаете, что она не уехала вместе с ним?

– Он сказал мне, что вернется. Сказал, что едет что-то сделать ради нее и что через несколько дней будет дома. Но прошло уже три недели… – Она через стол схватила меня за руки: – Так вы возьметесь мне помочь?

Я должна была бы отнестись к ней с презрением – в точности, как к ее сыну, – однако эта женщина казалась мне такой беззащитной, впавшей в такое беспросветное отчаяние. Определенно она не ведала, какое зло сидело в душе у ее отпрыска. Как я могла не проявить к ней жалость! Она ведь потеряла все на свете: и мужа, и дом, а теперь еще и сына. Отчасти мне захотелось рассказать ей правду. Но с другой стороны, со стороны практической, что-то мне подсказало, что эта женщина, если я ее поддержу, может помочь мне в моем расследовании.

– Я могу попытаться, но вам понадобится быть со мной предельно честной и открытой. Что именно он собирался сделать для той женщины и зачем?

– Не знаю. Он мне этого не говорил.

– Нам необходимо ее найти. Это единственный способ отыскать его самого.

Донья Соледад вытащила из рукава носовой платочек шафранного цвета и утерла им слезы.

– Не представляю, как это сделать. Я уже перебрала все его вещи, но нигде нет никаких намеков. – Она высморкалась в платок. – Я знаю, он ничего плохого сделать не мог, он был хорошим мальчиком. Всегда таким добрым и послушным.

«Пай-мальчик, значит! Ну, понятно».

– И никаких нет писем?

– Ничего.

– А не мог он поделиться этим с каким-нибудь другом? Кому-то рассказать об этой особе?

– У него совсем не было друзей.

Она шмыгнула носом.

Если Франко так любил эту таинственную женщину и готов был сделать что угодно, лишь бы ей угодить, – то взял бы он у нее деньги, чтобы меня убить? Или в этом плане задействован был кто-то еще?

– Вы обмолвились, что ваш дом сгорел в пожаре? – продолжила расспрашивать я.

Она с тревогой поглядела на меня:

– Да.

– А как это случилось?

– Какое отношение может иметь тот пожар к исчезновению моего сына?

– Быть может, и есть какая-то связь. Расскажите мне об этом.

Знахарка снова села напротив меня. Мне до сих пор казалось чем-то нереальным то, что я так дружески беседую с матерью человека, убившего моего Кристобаля.

– Тогда был очень ветреный день. И кругом стояла сушь – дождей не было уже несколько недель. Я отправилась в город за рисом и за мукой для домашнего хлеба. Обычно, когда я ехала за продуктами, мне помогал сын, но в тот раз он сказал, что у него какое-то очень важное дело. Я решила, что это связано с работой. Когда же, возвращаясь, я увидела издали свой дом, он был уже весь объят пламенем.

Я на удивление оставалась спокойной, будучи уверена, что в доме никого нет, – продолжала она, снова шмыгнув носом. – Я просто стояла, будто обухом по голове ударили. Я, конечно, покричала, позвала на помощь, надеясь, что меня услышит кто-то из работников и прибежит. Но какое-то время не было ни души. – Глаза ее заблестели от слез. – Если бы я не стояла на месте, как прикованная, все могло бы сложиться по-другому. Через несколько секунд я услышала изнутри сильный кашель и голос Франко, зовущего отца. Я помню, как продолжала стоять, сомневаясь, не померещилось ли мне это. С чего бы Педро быть дома в такое-то время дня?! Обычно он работал до шести. Да и Франко сказал, что у него есть какие-то дела. Когда до меня все же дошло, что там и правда Франко, я ломанулась внутрь. Гостиная была вся, до потолка, объята пламенем. Завернувшись в сорванную со стола скатерть, я бросилась наверх по лестнице, выкрикивая имя Франко.

Взгляд Соледад застыл в некой невидимой точке у меня за головой.

– Франко я нашла наверху в коридоре. Он пытался сбивать пламя покрывалом. В этот момент обвалилась балка и перекрыла вход в нашу спальню. И я увидела, что этой балкой придавило Педро. Он был без сознания. А возможно, уже и мертв. – У нее надломился голос. – Франко все продолжал звать отца, но ничего уже нельзя было сделать. Я сказала, что нам надо скорее выбираться наружу, пока огонь не настиг и нас. И тут прямо на нас упала другая балка. К счастью, на помощь подоспели работники и смогли вытащить нас из пожара. Но моему Педро уже никто и ничем не мог помочь. – Она вытерла со щек слезы. – Как мне потом рассказали работники, Педро ушел домой пораньше, потому что его начало лихорадить и он хотел немного отлежаться и поспать. – Она прижала ладонь к шее, прямо ко шраму.

Странным образом, я почувствовала сейчас сострадание к Франко. Я подумала, не эта ли ужасная трагедия превратила его в безжалостного злодея, готового без раздумий убить совершенно незнакомого человека. Или, быть может, он таким был всегда?

– А вы узнали, что именно вызвало пожар? – спросила я.

– Точно не скажу, но мне кажется, за этим стоит дон Фернандо.

– Дон Фернандо дель Рио?

– Вы его знаете?

– Я мельком видел его в La Puri. Я друг семьи Лафон.

– Видите ли, дон Фернандо хотел, чтобы Педро для него кое-что сделал. – Она положила ладони на стол. На одной из ее кистей тоже виднелся шрам. – Но ничего из этого не вышло.

– А что именно он хотел от вашего мужа?

– Ох, я и так уже слишком много вам наговорила. И к Франко все это не имеет никакого отношения.

Я же в этом вовсе не была так уверена. Я понимала, что дона Фернандо никоим образом не касалось завещание отца, и все же в его представлении я могла быть еще одной помехой, еще одним лишним человеком на пути к тому вожделенному участку у ручья. Быть может, он подослал некую женщину, чтобы соблазнить Франко, поскольку ничего не смог добиться с помощью денег?

Нет, это было все же чересчур притянуто за уши. Мне, похоже, везде уже мерещились тайные заговоры и убийства.

– Послушайте, я постараюсь вам помочь, – сказала я знахарке. – Но вы должны рассказать мне все, что вам известно, даже если вы не улавливаете между фактами никакой связи. Скажите, чего добивался дон Фернандо?

Женщина покачала головой.

– Он заплатил Педро, чтобы тот сдвинул часть ограды и ему отошел тот дурацкий клочок земли, из-за которого постоянно ругались наш patrón и дон Фернандо. Не надо было Педро это делать. Это стоило ему в итоге жизни.

– Но если он это сделал – с чего бы дону Фернандо ему мстить? Почему вы думаете, что это не ваш patrón устроил в доме пожар?

На самом деле я очень надеялась, что мой отец никак не причастен к поджогу. Меньше всего на свете мне бы хотелось сейчас узнать, что он оказался убийцей.

– Педро застукали, и он признался, что дон Фернандо заставил его это сделать угрозами и подкупом, а потому дон Арманд мужа простил и отпустил домой, а потом на дона Фернандо подал в суд. И дон Фернандо был вне себя, что Педро повинился и все рассказал. И я уверена, что это он подослал кого-то из своих людей, чтобы поджечь дом.

Связан ли как-то этот инцидент с давешней перепалкой Мартина и дона Фернандо? Быть может, Анхелика подала на того в суд все по тому же вопросу?

– Вы в городе остановились, дон Кристобаль? – прервала мои размышления донья Соледад.

Лгать ей не имело смысла. Она по-любому в какой-то момент узнает, где я обретаюсь.

– Нет. В La Puri.

– Что ж, тогда вам очень повезло, – молвила она. – Вы под одним кровом со святой.

– Вы имеете в виду донью Каталину?

– Кого ж еще? Она такая чистая душа! Весь город знает, что ей благоволит Святая Дева. Попросите ее замолвить за вас словечко, и увидите сами, как с ее молитвами да моим снадобьем ваша душа быстро исцелится.

Я вздохнула. Если бы одной молитвой можно было решить мои проблемы!

Тут от двери донесся едва слышный стук. Донья Соледад поднялась. Я быстро подхватила сверток со зверобоем и через лабиринт коробок и стульев последовала за ней к выходу.

И уж чего я никак не ожидала увидеть по другую сторону ее порога – так это лица моей сестрицы Анхелики.

Глава 16

Ни Анхелика, ни я никому и словом не обмолвились о нашей случайной встрече в дверях у curandera. За ужином мы старательно избегали друг друга и почти ничего не говорили. Каталина тоже большей частью хранила молчание. Она всегда казалась чересчур погруженной в себя.

Чего никак нельзя было сказать о Лоране, который разглагольствовал без умолку. Он перечислял множество имен, которые мне ни о чем не говорили – называл людей, которых он намеревался пригласить на грядущее в доме сборище. Рассказывал о приятелях, которых повстречал в Винсесе в ресторане. Кто за кем ухаживает, у кого с кем помолвка. И как обычно, вся его болтовня была для меня совершенно бессодержательна. К тому же он очень любил смешивать разные языки. Мог начать фразу по-испански, а закончить по-французски. Анхелика большей частью понимала его речи, но отвечала всегда лишь по-испански, в то время как Каталина не говорила почти ничего – то ли от незнания языка, то ли из отсутствия интереса. Я Лорана понимала полностью, но по-французски, стыдно признаться, уверенно не говорила – хотя отец у меня и был француз. В свою защиту могла бы сказать лишь, что отец покинул Испанию, когда я была совсем крохой, так что у меня и не было возможности практиковаться в его родном языке. Мое знание французского пришло скорее из книг, а также из переписки с отцом, длившейся долгие годы.

Мама всегда говорила, что у отца талант к языкам. Насколько я поняла, испанский он выучил во время своих рабочих поездок по Испании в качестве коммерсанта по продаже хереса. Родители познакомились на ярмарке в Севилье после того, как моя мать овдовела, и отец решил уже больше не возвращаться во Францию. Когда же он познакомился с моей бабушкой, то его предпринимательские амбиции приняли несколько иное направление. Мама постоянно злилась на свою мать за то, что та забила ему голову идеями о шоколаде да какао-бобах, да о больших плантациях за океаном, которые бабушка называла не иначе как «делом будущего».

Мама так и не смогла ее за это простить. До самой своей смерти она винила мою бабушку за то, что осталась без мужа. Мама говорила, что для нее это было больнее, нежели потеря первого мужа, которого унесла болезнь, потому что с моим отцом она не испытала ощущения законченности – лишь годы ожидания и тоски.

Обведя глазами столовую, я поинтересовалась, где Мартин. Каталина сообщила мне своим ангельским голоском, что он живет между Винсесом и плантацией, в доме, доставшемся ему в наследство от отца.

Покончив со снедью, Лоран извинился и ушел, сказав, что условился играть в «Червы» с фермерами с местных ранчо.

– Только это ему и нравится у нас в Винсесе, – заметила Анхелика. – Карты, празднества да наблюдение за птицами.

Я непроизвольно перевела взгляд на Рамону, которая подбирала с ее тарелки зерна какао.

В этот момент в комнату вошла Хулия и спросила у Анхелики, можно ли забирать тарелки. Как обычно, обращалась служанка только к ней. Мне показалось странным, что эта девушка по любой распоследней мелочи спрашивала позволения у Анхелики. Я понимала, что Анхелика старшая из сестер, но все же у меня сложилось впечатление, что Хулия намеренно игнорировала Каталину.

Какое же я испытала облегчение, когда обе сестры, сославшись на усталость, разошлись по спальням, и я осталась в столовой одна. Наконец стол опустел, прислуга занялась мытьем посуды, и тогда я отважилась обследовать нижний этаж дома.

Какова была при этом моя цель? Выявить какие-то связи, найти документы, подписи. Обнаружить хоть что-либо, способное внести ясность в происходившее в этом доме после смерти отца?

Вокруг патио располагались несколько комнат. Пройдясь, я заглянула в каждую через окно. Одна предназначалась для шитья – со швейной машинкой, раскройным столом и целой стопкой разных тканей. Была комната для занятий музыкой – с фортепиано и старым фонографом. Еще одна определенно являлась чьим-то кабинетом.

«Быть может, там кабинет отца?»

Оглянувшись через плечо, я открыла дверь. Горевший в коридоре фонарь проливал немного света внутрь комнаты. Я запалила на столе масляную лампу, взяла ее в руки и стала изучать пространство кабинета. Там были два книжных стеллажа от пола до потолка, вмещавших в себя всевозможные энциклопедии, а также несколько книг на французском.

На письменном столе из вишневого дерева лежала деревянная коробка для сигар и стоял миниатюрный парусник. Я заглянула в боковые ящики. Там лежали несколько документов с отцовской подписью, которая показалась мне точно такой же, как и на чеке. Еще имелся бухгалтерский журнал за прошлый год. Нижний ящик стола, который был значительно больше верхних двух, оказался заперт. Я выдвинула центральный ящик в надежде найти ключ, однако, помимо нескольких перьевых ручек и прочих канцелярских принадлежностей, там не оказалось ничего интересного, за исключением записной книжки в кожаном переплете. Я вытащила книжечку из ящика и пролистнула страницы. Это был дневник, датированный несколькими годами ранее.

Я обернулась на дверь. Сколько у меня есть времени? Взволнованно перелистнула первые несколько страниц.

Отец, должно быть, завел этот дневник, когда только приобрел плантацию, поскольку записывал там наблюдения за разными растениями, обнаруженными на асьенде, фиксировал цикл произрастания их по сезонам. Еще там имелся список покупателей и прочая деловая информация. Переворачивая страницы, я обнаружила всякие схемы и таблички, цены на товар, множество зарисовок с какао-бобами и листьями. Я уже хотела было закрыть дневник, как вдруг заметила одну странность. Ближе к концу книжечки написанное пошло вверх ногами. Несомненно, с конца ее отец вел какие-то иные записи. Перевернув дневник, я обнаружила длинные пассажи на французском – и только взялась их читать, когда услышала за дверью шаги.

Дверь в кабинет широко открылась, и я едва успела опустить дневник обратно в ящик.

– Дон Кристобаль? Что вы здесь делаете?

– Донья Анхелика, вы меня даже напугали! Прошу прощения за вторжение. Я просто искал себе что-нибудь почитать, поскольку мучаюсь хронической бессонницей. Мне следовало бы спросить у вас.

Она прошлась по кабинету, окидывая взглядом отцовский стол.

– Пожалуйста, пользуйтесь. У отца здесь имелись кое-какие романы, – и она указала на нижние полки одного из стеллажей, как раз недалеко от того места, где стояла я. – Впрочем, должна вам сказать, отец очень ревностно относился к своим вещам. И никому – ни мне, ни кому-либо другому – не позволял даже к ним прикасаться. Он до предела ценил организованность и порядок, и одним из его последних желаний было то, чтобы его энциклопедии и коллекция книг остались в неприкосновенности. Он бы сильно рассердился, если б застал вас здесь.

Я направилась к книжной полке.

– Прошу еще раз меня извинить. Этого более не повторится.

«И как мне теперь забрать дневник, если Анхелика следит за каждым моим движением?»

– Ага! «Граф Монте-Кристо»! – Я вытянула книгу с полки. – Всегда хотел прочитать.

– Берите, пожалуйста.

Отходя к двери, я еле удержалась, чтобы не вернуться обратно к столу. Взявшись за ручку двери, Анхелика подождала меня у порога и, как только я вышла, закрыла дверь.

Глава 17

В этот день я попыталась окончательно убедить дона Мартина в своей мужской природе.

Натолкнулась я на него утром после завтрака, когда отправилась прогуляться по плантации. Обойдясь на сей раз без привычных пиджака и галстука, Мартин закатал рукава рубашки до локтей, а брюки заправил в высокие резиновые сапоги.

– Не желаете пойти со мною порыбачить? – спросил он.

– Сейчас?

– Для чего ж еще существуют воскресенья!

– А разве не для храма?

– Вот он, мой храм! – произнес он, обводя рукой пышную растительность вокруг.

С этим я не могла не согласиться. И я приняла его предложение – большей частью потому, что рассчитывала выведать у Мартина, что же это за таинственная особа встречалась с Франко. У меня было такое чувство, что управляющий знает намного больше о сыне покойного бригадира, нежели обмолвился на днях.

И все же лучше бы я отказалась от приглашения Мартина пойти с ним на рыбалку!

Когда он вручил мне жестяную банку и велел голыми руками собирать для наживки червей, я думала, меня сразу вывернет.

Я всегда испытывала к этому занятию брезгливость, но было совершенно очевидно, что «нормальные мужчины» ничего подобного не чувствуют. Мартин без малейшей неприязни начал разрывать под ногами землю и вытягивать оттуда этих извивающихся тварей. Я же как парализованная застыла посреди поля. Быть может, именно это и подразумевал Кристобаль, говоря, что мы с ним «горожане до мозга костей»? В этом он, похоже, был полностью прав. Сперва – упрямая кобыла, затем – змея, сегодня – червяки. Что ожидает меня завтра?

– Ну и чего ж вы ждете? – спросил Мартин.

Я хотела было сказать ему, что не прикоснусь к этим склизким червякам, даже если он мне заплатит, однако меня остановили два соображения: гордость и боязнь, что меня тут же на этом раскусят.

А потому я погрузила пальцы в землю и даже зажмурилась, зажав между большим и указательным пальцем извивающегося червя. Вытянула его наружу, внутренне содрогаясь и всеми силами пытаясь не замечать поднявшуюся к горлу тошноту, и как можно быстрее переправила в жестянку.

– У вас такой вид, будто вы ни разу в жизни не брали в руки червяков, – усмехнулся Мартин.

Сглотнув комок, я заставила себя снова зарыться пальцами в землю.

– Знаете, дон Мартин, – заговорила я, – нынче утром я вновь проходил мимо того дома. Ну, того самого, что сгорел.

Но Мартин, похоже, меня и не слышал. Вытащив из земли колоссальных размеров червя, он принялся гордо покачивать им в опасной близости от моего лица, дабы я могла в полной мере оценить размер находки.

– Знаете… Знаешь, что я тебе скажу… – заявил он. – А слабо найти червяка, еще крупнее этого?

«Мы что тут с ним – десятилетние подростки?»

Я вздохнула. Нет, мы – мужчины. Вечно соперничающие, бросающие друг другу вызов. И у которых не так-то легко вызвать отвращение.

Брезгливость брезгливостью – но я никак не могла позволить ему одержать победу!

Я чуть ли не на всю ладонь запустила руку в грунт, не обращая внимания, что грязь сразу налипла между пальцами и забилась под ногти. Среди комьев земли наружу стали выползать сероватые червяки. Собрав нескольких покрупнее, я сравнила их с впечатляющей добычей Мартина. К этому времени отвращение во мне к этим тварям изрядно поубавилось. Вскоре я еще шустрее Мартина находила новых червяков и уже вовсю наслаждалась учиненным нами соревнованием. К большой моей досаде, в какой-то момент я радостно, совсем по-девчоночьи, хихикнула – вырвалось это непроизвольно, и теперь я могла за это поплатиться. Мартин резко оторвался от поисков и пристально посмотрел на меня. На мгновение между нами воцарилась тишина. Я могла бы поклясться, что щеки у меня сделались красными, как недозрелые вишни.

Я поскорее вернулась к задаче найти самого длинного червя и наконец почувствовала между пальцами достаточно крупный экземпляр. Червяк оказался длинным, как мундштук для сигареты.

Поднявшись, я представила на обозрение свой трофей. Мы оказались с Мартином чересчур близко друг другу – я ощутила даже цитрусовый дух его одеколона, перебитый безошибочно узнаваемым запахом влажной земли. Не выдержав, я сделала шаг назад.

– Что ж, отлично. Признаю: твоя победа, – молвил он. – А теперь пошли ловить рыбу.

* * *

После того как мы оба забросили в реку удочки (мне потребовались некоторые усилия, чтобы закинуть свою донку как надо), я присела на камень рядом с Мартином у самой кромки воды. Несколько мгновений мы сидели молча, глядя на поверхность реки и проникаясь ее умиротворяющим воздействием.

– А ты вырос здесь? – спросила я спустя какое-то время.

– Да. Хотя учиться уезжал в Колумбию. Своим образованием я обязан дону Арманду.

В этот момент леска у него натянулась, и Мартин поспешно ее смотал.

Ничего не попалось.

Мартин терпеливо забросил удочку еще раз.

– Дон Арманд заплатил за мою учебу и в пансионе, и в университете, когда не стало отца.

– Так ты учился в университете? – изумилась я.

Мне он казался человеком совсем иного типа. Кто действительно подходил под сложившееся у меня представление о выпускнике университета, так это мой муж – но уж никак не Мартин! С другой стороны, это путешествие уже не первый раз бросало вызов всем моим прежним предвзятостям в отношении других людей.

– А что ты там изучал?

– Агрономию.

– Разумный выбор.

Некоторое время слышалось лишь тихое журчание впадающего в реку ручья.

– А что произошло с твоим отцом?

– Утонул.

Столь прямой ответ привел меня в замешательство. Непроизвольно я поглядела на воду, уже сожалея, что спросила. Впрочем, сам Мартин как будто был не против этой темы.

– Он накануне крепко напился, а утром решил пойти поплавать. Некоторые считают, у него случилась судорога, но лично я думаю, что он просто еще не протрезвел.

– А он что… – Я постаралась сделать голос пониже. – Он что, так часто выпивал?

– Нет. Потому-то он в тот раз так сильно и опьянел. Он не умел справляться с алкоголем. – Мартин задумчиво посмотрел на воду. – Мне кажется, его просто наконец все это нагнало.

– Что все?

– Все его ошибки.

Мне страшно хотелось выведать побольше, но я сомневалась, что Кристобаль стал бы его расспрашивать. К тому же так оплошав с хихиканьем, я не хотела еще сильнее привлекать к себе внимание. Хотя, если честно, меня удивляло, что Мартин до сих пор не понял, что я женщина. Мне он показался человеком наблюдательным.

– Ну, все это уже в прошлом. Теперь это уже ничего не меняет, – с некоторой горечью произнес он.

Тут его снасть напряглась, потом немножко дернулась. Мартин вскочил и схватился за удилище.

– Крупненький… – Он смотал леску и потянул удочку вверх, вытаскивая из воды здоровенного окуня, весившего как минимум шесть фунтов.

Ухватив отчаянно извивающуюся рыбину, Мартин вытащил у нее изо рта крючок, после чего продел через рот и жабры большую иглу с длинной веревкой и завязал бечеву узлом. Иглу он воткнул поглубже в берег, а рыбу пустил болтаться в проточной воде.

– Чтоб посвежей была, – пояснил Мартин.

Об отце он больше не заговаривал, а спрашивать я не решалась. Мне нужно было найти безопасную точку равновесия, при которой я могла бы снискать его доверие и притом не слишком засыпать вопросами.

В рыбалке мне повезло крайне мало, но хоть пару небольших окуньков я все же выловила. Затем перед нами встала кровавая задача: требовалось пойманных рыб вымыть, вспороть им брюхо и выпотрошить внутренности. Я с восхищением любовалась, как мастерски все это проделывает Мартин, с какой точностью и сноровкой работает он ножом. Руки у него были крупные, мужественные, с забившейся грязью под ногтями. Я, как зачарованная, наблюдала за ними.

Как так получилось, что женщины никогда не занимаются такими потрясающими вещами, как рыбалка? Мне, по крайней мере, этого делать не доводилось. Я всегда была слишком занята своей работой.

Я вгляделась в профиль Мартина. Что бы, интересно, он сказал, узнай он, кто я на самом деле? Попытался бы заигрывать со мной – или начал бы вести себя холодно и отстраненно? Наверняка он уж не стал бы пользоваться теми вольными словечками, что так легко слетали с его губ, пока он считал меня мужчиной.

И впервые за все это время я пожалела о своей состриженной копне длинных волос. Кристобаль питал к ним исключительную слабость, и я не могла не сожалеть, что Мартин не может, как он, видеть во мне женщину.

«Стоп! Что это со мной? У меня, считай, только что умер муж – а я тут гадаю, что подумал бы обо мне другой мужчина?»

Внезапно Мартин резко повернулся ко мне и спросил, не откажусь ли я отправиться к нему домой отведать пойманную рыбу. Я неуверенно сказала «да» – и тут же от имени Кристобаля от души ущипнула себя за бедро.

* * *

Дом Мартина стоял недалеко от реки, у самой границы отцовской асьенды. Это было двухэтажное строение с золотисто-коричневой крышей. Зайдя внутрь, я не могла не заглядеться на потолок, почти лишившись дара речи. Сооруженный в форме буквы «А», он чередовал в себе широкие доски и стеклянные панели, пропуская в дом невероятно много света. Сквозь эти световые фонари видно было кроны окружающих деревьев. Это казалось так прекрасно! Мне сразу вспомнились домики из детских сказок, что я читала в детстве. Ступени были отчасти деревянными, отчасти из серого камня, причем обросшего местами мхом, точно в старинном замке. Этот дом играл формами и стилями, лишая ощущения реальности и пространства, заставляя сомневаться, внутри ты находишься или снаружи.

Пока Мартин нарезал окуней на куски, обваливал их в муке и отправлял в разогретое масло, я стояла, прислонясь к кухонной стойке. Мы были с ним сейчас словно два холостяка, которые знакомы всю свою жизнь и которым исключительно комфортно в обществе друг друга. Мартин угостил меня пивом, называвшимся Pilsener, и, пока жарилась рыба, принялся развлекать меня рассказами о женщинах, бывавших у него на этой самой кухне. В жизни я еще не слышала столь невоздержанных речей!

– Как же так получилось, что в этом доме нет миссис Сабатер? – спросила я, то дуя на кусок рыбы, чтобы его остудить, то осторожно откусывая от края, не в силах сдерживать голод.

– А потому что я не дурак и не сумасшедший, – хохотнул он.

Я не понимала, что здесь такого смешного и почему вступление в брак может так кого-то характеризовать, – хотя не раз слышала, как мои покупатели отпускали друг другу подобные шутки.

– А настоящая причина? – спросила я.

Улыбка сошла с его лица. Он переложил со сковородки последнюю партию рыбы на тарелку и поставил остывать.

– Видишь ли, мне не нравится то, как многие женщины ведут себя со своими мужьями, – заговорил он. – Я видел, как со многими моими друзьями – умнейшими, толковыми и талантливыми людьми – обращаются как с малыми детьми или как с идиотами, которые сами не соображают, что и как им делать. Взгляни хоть на Анхелику с Лораном. Он и шагу не может ступить без ее дозволения. У него нет никакого права голоса даже в повседневной жизни – не говоря уж о каких-то деловых решениях, что особенно неправильно сейчас, когда с нами нет дона Арманда. Я помню, что и моя мать так же обращалась с моим отцом. – Он решительно помотал головой. – Я бы ни за что не потерпел, чтобы меня лишили возможности приходить и уходить, когда мне вздумается, и вообще всякой уверенности в самом себе.

Я сразу подумала о том, как сама я относилась к Кристобалю. Я действительно во многом направляла ход нашей совместной жизни. Но я вовсе не считала своего мужа глупым или несостоятельным. Я просто всегда считала, что его не волнуют сиюминутные мелочи нашего существования: как, например, лучше украсить квартиру или кого из друзей позвать на ужин, – и в итоге все подобные решения принимала я. Но был ли сам Кристобаль доволен таким порядком дел?

Мне вдруг припомнились его слова во время нашей последней ссоры: «Я и так уже исполняю твою затею. Разве не так?»

– Тебя послушать, так женщины – прямо какие-то монстры!

– О нет, конечно, нет. Я люблю женщин. Просто не желаю, чтобы они управляли моей жизнью.

– Но ты же должен понимать, что большинство женщин и понятия не имеют о тех свободах, которыми так наслаждаешься ты. Они обязаны объяснять все свои действия – сперва родителям, потом мужьям, – и постоянно сдерживать себя в обществе, которое так или иначе будет о них судить.

– Ну, есть же и для всех какие-то правила поведения в обществе, и общие для всех законы. Просто тот факт, что я мужчина, вовсе не означает, что я способен кого-нибудь убить. Хотя, быть может, ты и прав насчет того, что вне дома женщинам приходится куда больше ограничивать себя, нежели мужчинам.

– Это факт. Или, к примеру, можешь ли ты представить такую женщину, что платила бы мужчине за плотские утехи?

Он разразился безудержным хохотом.

– А что? Если б кто искал – я бы, пожалуй, согласился!

– Ничуть не сомневаюсь. – Я глотнула пива. Оно оказалось ужасно горьким. Как люди это пьют по доброй воле?! – То есть боясь рискнуть привести в дом женщину, которая станет управлять твоей жизнью, ты используешь остальных?

– Ты имеешь в виду проституток?

«Ну, естественно, кого же еще?!» Я кивнула в ответ.

– Так с ними у нас честный обмен, – сказал Мартин. – Им нужны мои деньги, а мне потребны их услуги. Или ты думаешь, я стал бы отдавать деньги любой встречной женщине просто потому, что они ей нужны? Послушай, это, разумеется, гнилая, безнравственная система, но не я ее изобрел, и я даже не знаю, как это исправить. К большому сожалению, некоторым женщинам приходится продавать свое тело, просто чтобы выжить, – но жизнь вообще не всегда бывает красивой и непорочной. Мы все – несовершенные создания. У каждого есть в душе своя неразбериха, свои проблемы и недостатки, и у каждого вопросов больше, чем ответов. У меня, по крайней мере, их точно больше.

– А я-то уж подумал, ты просто бережешь свое разбитое сердце.

– Хватит уже тоскливых разговоров, – оборвал он. – Давай-ка есть.

* * *

Когда я вернулась в отцовский дом, уже совсем стемнело, и сестры разошлись по своим комнатам. Пока я поднималась по лестнице, в голове вновь стал крутиться наш недавний разговор с Мартином. Он сетовал, что жены отнимают у мужей свободу. Ясно было, что именно это и удерживало его от брака. Да что далеко ходить! Для меня самой лучшее, что я приобретала в обличье мужчины, – это свобода делать то, что мне угодно, не давая никому и никаких объяснений. Но не во всех ведь браках была такая тенденция! Взять, к примеру, моего отца – я и представить не могла, чтобы он позволил какой-то женщине им управлять. Будь это не так, он ни за что бы не покинул Испанию.

На полпути по коридору что-то вдруг оборвало мои размышления.

Запах дыма.

Я застыла возле спальни Каталины. Мне сразу же вспомнился сгоревший дом Франко. А вдруг она заснула с зажженной в комнате свечой? Я постучала в дверь, но никто не ответил. Ближе к двери запах дыма ощущался сильнее.

Отбросив всякую воспитанность, я повернула дверную ручку.

Перед моим мысленным взором уже развернулась трагическая сцена с горящей мебелью и лежащей на полу без чувств сестрой. Но уж чего я никак не ожидала увидеть – так это сидящей на кровати Каталины с длинной сигаретой между пальцами. В спальне стояла такая же сизая пелена, как в давешнем кабаке в Винсесе. Могла бы, по крайней мере, открыть окно!

Заслышав звук открывшейся двери, Каталина резко развернулась и уставилась на меня, расширив глаза. Рука ее непроизвольно дернулась за спину в попытке спрятать сигарету.

Вот, значит, чем в свободное время баловалась знаменитая винсесовская Santa! Предавалась совершенно мирскому и к тому же свойственному мужчинам пороку.

– Дон Кристобаль? Я не слышала, как вы вошли.

– Прошу извинить, что так бесцеремонно вторгся в ваши покои, но я учуял в коридоре запах дыма и испугался, что с вами что-то случилось.

Щеки у нее густо порозовели.

– Ах, это… – Она покачала головой. – Я знаю, мне не следовало бы это делать. Это не подобает даме. Но боюсь, я уже безнадежно пристрастилась.

Я прошла к окну:

– Вы позволите? – Подняла я повыше раму. – Нам же тут не нужно неприятных происшествий, верно?

Каталина поднялась с кровати:

– Да, разумеется.

Бедняжка, похоже, теперь не знала, что ей делать с сигаретой. Лично я никогда этим не грешила, и единственный раз, когда я в доме у Аквилино попробовала угоститься сигарой, курение у меня вызвало отвращение. Но почему-то этот маленький секрет Каталины сделал ее человечнее в моих глазах и вызвал во мне желание узнать ее получше.

– Ну, как вы сегодня? Приятно провели время с доном Мартином? – спросила она. – Хулия сказала, вы отправились с ним на рыбалку.

«Откуда Хулия узнала, чем я занималась?»

– Да.

– Она обычно там невдалеке стирает нам одежду. Сказала, что видела вас вдвоем.

– Простите, что не предупредил об этом вас. Надеюсь, вы не дожидались меня к ужину?

– Нет, не стоит извиняться. Все в порядке.

Между тем сигарета в ее застывшей руке понемногу превращалась в тонкую палочку пепла, и мне хотелось, чтобы Каталина либо уже сделала затяжку, либо стряхнула его в стеклянную пепельницу, стоявшую у нее на тумбочке у кровати. Однако она не сделала ни того, ни другого, а просто раздавила сигарету о дно пепельницы.

– А это у вас «Фортуната и Хасинта»? – указала я на книгу, лежавшую на кровати. Я уж не стала этого говорить, но была порядком изумлена тем, что «святая Каталина» почитывает столь скандальный роман.

Она зарделась еще пуще.

– Нашла среди маминых вещей. Ничего особенного, – пожала она плечами, – нелепая любовная история.

Сама я хорошо была знакома с творениями Бенито Переса Гальдоса. Мой Кристобаль надышаться не мог на испанскую литературу.

Я присела на край кровати.

– И к тому же трагическая.

– Да. Но и в трагедии есть красота. Вы не находите?

Я вновь подумала о Кристобале. Ничего красивого в его трагедии не было.

– Вот только не в реальной жизни.

– Простите. Как бессердечно с моей стороны такое говорить после недавней кончины моей… сестры. – Она взяла со стола веер. Расшитый ворот на ее платье был очень высоким, и в такую жару, наверное, она в нем задыхалась. – Расскажите мне о ней. О Пурификасьон.

Она очень располагала к себе – младшая моя сестра. Глаза ее неизменно глядели на меня с искренней теплотой, а в ее голосе слышалось участие и понимание. Быть такого не могло, чтобы она подослала Франко меня убить. Это просто было невозможно!

И все же я застукала ее за курением, а это означало, что Каталина кое-что скрывала ото всех. Так что у нее, как и у нас, обычных смертных, имелись свои слабости и пороки – вот только никто в городе об этом не знал.

А может быть, кто-то и знал.

– А правда, что у нее был свой магазин шоколада?

– Да, – дрогнувшим голосом ответила я, вспомнив тот залитый солнцем зал, где посетители наслаждались шоколадными деликатесами, которые мы готовили на пару с ла Кордобезой. Как же просто и предсказуемо текла тогда моя жизнь!

– Отец так ею гордился!

– В самом деле?

– Да, он постоянно говорил, что нам с Анхеликой надо бы больше брать с нее пример, но ни у одной из нас не было никакого интереса к его бизнесу.

«Почему же тогда, ну, почему им так хотелось, чтобы меня не стало?! Ведь мы могли бы вместе, сообща работать ради общей цели. Ведь мы могли бы вместе продолжать доставшееся от отца дело».

Но, судя по всему, одна из сестер оказалась для этого слишком алчной. Или, быть может, сразу обе.

– Я так огорчилась, что она умерла. Мне очень жаль, что я так и не смогла с нею познакомиться, – продолжала Каталина.

Мне больно было слышать эти слова. Они заставляли меня чувствовать себя виноватой и бесчестной. Каталина казалась мне хорошим человеком, не заслуживающим от меня обмана. Мне так захотелось рассказать ей все как есть! Но не возненавидит ли она меня тогда?

– Уверен, она тоже была бы счастлива узнать вас ближе, – сказала я.

– А как она выглядела? Была она хоть немного похожа на нас?

Я ни разу еще не задумывалась об этом. Анхелика была как будто вылитой копией отца, но Каталина внешне, видимо, больше унаследовала от своей матери: у нее была более темная, оливкового оттенка кожа и почти черные, мавританские глаза. Про меня же обычно все говорили, что я пошла в мать – высокую и ширококостную женщину.

– Кое в чем – да, – ответила я. – У нее были такие же черные волосы, как у вас, а нос – как у вашей сестры. А еще она была музыкальной натурой. Она очень любила zarzuelas.

– А она тоже играла на каких-нибудь инструментах, как мы с Анхеликой?

– Ее инструментом был голос.

Это можно было утверждать с большой натяжкой. Если бы о том спросили у Кристобаля или ла Кордобезы, они бы точно сказали, что сей инструмент сильно нуждается в настройке.

Каталина улыбнулась.

– Какой же вы счастливый человек, что женились на такой женщине, как она. Мне кажется, она была исключительной.

Я сделала глубокий вдох, понимая, что, стоит мне заговорить, и голос откажет. Молча поднялась на ноги.

– Я лучше пойду, – произнесла я наконец. – Мне тут не совсем прилично находиться.

– Да, конечно.

– Доброй вам ночи, донья Каталина. – И я поспешно вышла, не дав ей возможности ответить.

Слова сестры остро задели меня за живое. Нет, Кристобаль вовсе не был счастливчиком оттого, что со мной связался. Как раз наоборот. Это не я была погребена в глубинах океана. Мало того – мне самой не верилось, насколько я оказалась вероломной, что провела сегодня день с другим мужчиной. И, что еще хуже, провела его с удовольствием. Если есть где-то в небесных высях Бог – он непременно накажет меня за столь бессердечное предательство.

Глава 18

Каталина

Винсес, 1913 год

Мамины пальцы больно ухватили меня за ухо.

– Ты что, совсем ума лишилась, Каталина?!

От неожиданности и испуга я выронила из руки сигарету. Даже не знаю, что при этом пострадало больше: гордость или ухо? Мне было уже пятнадцать лет, а мать по-прежнему обращалась со мною как с ребенком.

– Подними сейчас же! – потребовала она, указывая на сигарету, которую я только что бросила на землю.

Я не могла поверить, что она нашла мое укромное местечко за широкой низкой кроной пало санто. Мать почти что никогда из дома-то не выходила! Как она смогла меня найти?

– Отпусти! – попыталась я вырваться, но она крепко держала меня за ухо.

– Я сказала: подними.

Неестественно извернувшись, я подняла с земли сигарету, после чего мать потащила меня, точно мешок с картошкой, к кухне.

– Как ты смеешь так меня позорить?! – ругалась она на ходу. – Ты не знаешь, какого все о тебе высокого мнения в округе? Что, если тебя с этим увидит кто-то из отцовских работников? Иль ты не знаешь, что в этом городе вести распространяются быстрее света! Да что с тобой такое?!

И правда – что со мной такое? Я понимала, что должна быть хорошей и правильной, но никак не могла удержаться, чтобы не грешить.

– Вечно с тобой все не так, как надо! – не унималась мать.

В последнее время отношения у нас вообще стали непростыми. Мать безостановочно читала мне нотации. То одно было не так, то другое. То, мол, бери пример со своего брата – смотри, как он поступил в духовную семинарию.

Для моей матушки – Глории Альварес де Лафон – одного ребенка отдать в услужение Господу было явно недостаточно. Она бы, вероятно, была полностью удовлетворена, если бы все трое посвятили свою жизнь этой богоугодной стезе. Однако Анхелика со своим сонмом воздыхателей определенно не оправдывала ее надежд, а потому мать сделала целью своей жизни наставить меня на правильный путь. Неважно, какой именно.

Достаточно вспомнить, как она исполнилась гордости, когда я сказала ей, что видела Святую Деву. Последовали долгие месяцы нескончаемых молитв, паломничества, неустанного внимания всего города и окрестностей. Всем хотелось меня повидать, из моих уст узнать о Святой Богородице. Ехали со всех уголков страны, чтобы услышать переданное через меня послание.

Но это было шесть лет назад, и моя мать уже, наверное, запамятовала, как болели у нас ноги от долгого стояния на коленях на холодном полу, когда мы молились с ней бок о бок. Или как она расчесывала мне волосы мелким-мелким гребнем, пока они не становились гладкими как шелк, а она тем временем в который раз переспрашивала меня о подробностях явления Девы. Ей же ведь приходилось потом пересказывать каждую деталь своим подругам по общине, поскольку священник местного прихода запретил мне делиться увиденным с кем-либо еще.

По-прежнему цепко держа за ухо, мать поволокла меня по кухне, где я изо всех сил старалась не биться о тумбы и стулья.

– Арманд! Арма-анд! – визгливо заорала она.

Но отца, слава богу, дома не было. Он еще ранним утром отправился к своему амбару. Я видела его из окна спальни, ставшей для меня узилищем.

Когда мы дошли до внутреннего дворика, мне удалось высвободить ухо, но мать тут же ухватила меня за локоть и потащила к молельной.

Это была любимая мамина комната. Она была намного меньше всех остальных помещений. Там стояла запасная кровать, которой никто и никогда не пользовался, а также большой шкаф с открытыми полками, заставленными фигурами святых размером с куклу. Там была и Дева Мария, и Святой Павел, и Святой Иосиф, и младенец Иисус. Когда я была маленькой, то не раз просила дать мне их поиграть. В конце концов, для меня-то они выглядели просто куклами! Однако в понимании матери это был величайший грех и невиданное богохульство.

В одном из ящиков внизу шкафа хранилось множество разных свечей на выбор, а также спички, четки и молитвенники.

– Вот здесь, перед ликом всех этих святых, ты сейчас и очистишься от греха! – прорычала мне мать.

Она сунула мне сигарету, которую я, считай, только закурила, успев лишь пару раз затянуться, и вынесла свой приговор:

– А теперь ты это съешь.

Я не ослышалась?!

– Съесть… это?

– Да!

Не может же она такое требовать!

– Сейчас же!

– Нет!

Тогда мать со всей силы влепила мне пощечину. Больно было так, будто мне на щеку грянулся один из святых.

– Ты не уйдешь из этой комнаты, покуда это не съешь, – объявила она. – Тебе известно, какие женщины курят?

Я помотала головой.

– Те женщины, которым платят за совокупление с мужчинами. Так называемые ночные бабочки, вот кто!

Я посмотрела на сигарету у себя в руке – которую Франко с таким трудом где-то достал, – откусила чуть-чуть. Для меня это и впрямь был единственный способ покинуть молельню. Если уж моей матери что засело в голову, перечить ей было бесполезно.

Вкус у сигареты был такой, будто я полизала самый низ дымовой трубы, а потом зажевала это клочком бумаги. Закашлявшись, я сплюнула на пол кусочки табака. Не обращая внимания на мой кашель, мать подтолкнула мою руку с сигаретой ко рту, ясно давая понять, что я должна откусить еще раз. Закрыв глаза и задержав дыхание, я выполнила требуемое. На этот раз я проглотила влажную труху.

– Будешь еще когда-то это делать?!

Я помотала головой, пытаясь, несмотря на кашель, проглотить оставшееся. В раздраженном горле саднило. Мне хотелось все это изрыгнуть обратно.

– А теперь пойдем в твою комнату, и ты отдашь мне все припасенное.

* * *

Никогда не думала, что буду так страдать по сигаретам. Я и знать о них не знала, пока Франко не предложил мне однажды попробовать.

Сколько я себя помнила, Франко всегда находился где-то возле меня. Неприметный мальчик, который то крутился на плантации возле отца, то охотился с рогаткой на белок, птиц и кроликов. Во многих отношениях он походил на меня, хотя был более одиноким ребенком. Другие дети в округе вечно резвились вместе, включая моих брата и сестру. Но мы с Франко были самыми младшими, а потому нас часто обходили стороной их игры и забавы. К тому же сказывалась и разница сословий. Франко был сыном человека, работавшего на моего отца, а потому мои брат с сестрой не уделяли ему внимания. Делалось это, конечно, не демонстративно – они просто следовали неким само собой разумеющимся правилам, сложившимся в нашем маленьком сообществе. Но сама я никогда об этом особо не задумывалась.

Первый раз, когда Франко со мной заговорил, мне было двенадцать лет, а ему тринадцать. Я тогда пошла прогуляться вдоль ручья, бегущего недалеко от дома. Он спросил меня, правда ли то, что я у себя в комнате видела Святую Деву. Замяв этот вопрос – я терпеть не могла об этом говорить! – я спросила, правда ли, что его мать владеет магией и способна видеть будущее.

Как мне показалось, он настолько же любил обсуждать свою мать, как я – Богородицу.

А потому мы оба предпочли поговорить о самих себе. Я ему рассказала, чем люблю заниматься, беспорядочно перечисляя свои увлечения: лазать по лимонным деревьям, валяться в траве, глядя в облака и представляя в них разных животных, искать четырехлистный клевер, играть на скрипке и читать романы. Его же пристрастиями были: вырезать из дерева разные штуковины, плавать в реке и играть в домино. Он заявил, что из моего перечня его интересует только лазание по деревьям за фруктами и что еще он может согласиться поискать клевер с четырьмя листиками, но музыка его совершенно не привлекает (равно как и нет желания слушать мою игру). А читать он, мол, и вовсе не умеет. Насчет облаков он, впрочем, признался, что порой тоже иногда за ними наблюдает, но тут же объявил, что это занятие для малышей. В заключение Франко предложил мне поиграть с ним в домино.

Я, пожав плечами, согласилась. Но меня сильно шокировало то, что парень его возраста не умеет читать. И в тот день я дала себе торжественную клятву: я непременно его этому научу.

Глава 19

Пури

Апрель, 1920 года

Прошлой ночью я услышала, как рыдает Анхелика.

Это произошло, когда я, выйдя от Каталины, направилась к своей комнате. Я отчетливо услышала плач сестры из-за двери, которая, как я поняла, вела в ее спальню. А Лоран как будто пытался ее утешать, называя ее ma chère и бормоча ей что-то вроде calmes-toi[39]. Я на всякий случай задержалась возле ее двери, но уже очень скоро оттуда перестали доноситься какие-либо звуки.

Это небольшое происшествие, каким бы ни было оно незначительным, позволило мне сделать любопытное открытие: теперь я знала, где комната Анхелики, и сегодня вечером мне, возможно, выпадал единственный шанс туда попасть и поискать там какие-либо улики, связывающие ее с Франко или же с оказавшимся в моих руках банковским чеком.

За завтраком мне пришел в голову идеальный план. Сегодня в нашем доме ожидалась игра в «Бинго», и к нам должны были прийти несколько семейных пар. Как пояснила Анхелика, наливая мне в стакан сок папайи, в лото они играли каждую неделю – менялись лишь дома и хозяева вечеринки. У меня не было ни малейшего интереса ни к самому «Бинго», ни к гостям моих сестер. Но для меня это событие означало, что, пока все будут увлечены игрой, я смогу ненадолго и незаметно отлучиться. Да и Хулия, которая, казалось, везде за всем подсматривала, будет в этот вечер слишком занята, обслуживая гостей. Возможно, мне даже удастся тайком забрать из кабинета отцовский дневник.

Я надела один из лучших костюмов Кристобаля: тройку из жилета в тонкую полоску, брюк из тонкой шерсти и такого же пиджака. Возможно, это был не лучший выбор, учитывая жаркую погоду, однако это был один из наимоднейших нарядов Кристобаля – тем более что Лоран собирался по случаю облачиться в смокинг. Поразительно, сколько уверенности – и даже душевной энергии – способен придать человеку модный дорогой костюм! В нем я по-настоящему почувствовала себя мужчиной. Надев в довершение образа мужнину широкополую американскую «шляпу игрока», я вышла из комнаты.

Снизу мне уже слышны были легкий смех и незатейливые комплименты. Что интересно, большинство разговоров велись на французском. Из-за верхней балюстрады я увидела мужчин в белых галстуках и женщин в длинных, посверкивающих блестками платьях, с норковыми манто и с красивыми перьями в волосах. Поправляя лацканы пиджака, я не торопясь спустилась по лестнице. Анхелика представила меня всем как своего зятя, мужа сестры, и вместе мы проследовали к столу, уставленному аппетитными закусками. Там были и фаршированные креветками авокадо, и conchitas asadas[40], и кукурузные tamales[41], и empanadas de verde[42]. Имелись также и французские деликатесы: паштет из куриной печенки, волованы с грибной начинкой и икра.

В своей «шоколаднице» я привыкла играть роль радушной хозяйки. Обыкновенно я перемещалась туда-сюда по заведению, следя, чтобы всех посетителей хорошо обслужили, чтобы все были довольны, и порой даже немного развлекала гостей, отпуская шутку-другую или рассказывая анекдот. Мне всегда нравилось, к примеру, изображать чужие голоса – особенно озвучивая в анекдотах галисийцев[43] или старушек. И теперь мне настолько дико было видеть в качестве хозяйки вечера Анхелику! Почему-то меня это смещение роли сегодня задевало. (Неужто во мне появилась ревность? Вот уж чем никогда я не грешила! По-видимому, пребывание в образе мужчины отложило на меня свой отпечаток.)

И в то же время я испытывала сейчас незнакомое мне прежде чувство гордости за свою сестру. И дело было не в ее красоте – хотя люди всегда непроизвольно тянутся к привлекательным женщинам, – в ней присутствовала какая-то легкая задушевность, комфортность общения, заставлявшая всех гостей искать ее внимания. Это видно было по тому, как ее подруги то и дело брали ее за руку или шептали ей что-то на ухо. В ответ она вознаграждала их слова искренним смехом.

Лоран выглядел в этот вечер оживленнее обычного. Он с особым воодушевлением рассказывал о былых путешествиях, о многочисленных друзьях, о дорогих приобретениях, сделанных им, чтобы потешить свое хобби (речь шла о доставленном из Франции фотоаппарате «Брауни» и о бинокле для наблюдения за птицами). Спустя какое-то время я уже готова была запихать ему в рот пару этих самых conchitas asadas, чтобы он хоть на две минуты умолк. Хулия с обычной своей наблюдательностью следила за тем, чтобы бокалы у гостей не пустовали. В какой-то момент кухарка Росита, с которой я познакомилась только сейчас, принесла, покачивая из стороны в сторону своею пухлой derrière[44], большую сервировочную супницу с cazuela de mariscos[45] – что явилось, как я поняла, гвоздем сегодняшней трапезы.

У меня не было иного выбора, кроме как засовывать без конца в рот это несметное количество еды, пока не выдастся идеальный момент, чтобы ненадолго исчезнуть.

Такая минута настала после ужина, когда Анхелика пригласила всю компанию в патио. Там игроки расселись за столиками, поставленными в три ряда. На каждом лежали карточки «Бинго» и фишки. Я заняла местечко в ближнем к дому ряду.

Вокруг меня бурлило всеобщее оживление. То и дело слышался смех, рассказывались последние сплетни, мужчины заигрывали с женщинами, женщины флиртовами с мужчинами. Единственным человеком, который так же, как и я, здесь был как будто бы не к месту, – это Каталина. Я лишь надеялась, что она останется сидеть здесь, с гостями, а не захочет тоже побродить по дому.

Пока Анхелика с Лораном объявляли номера лото, я воспользовалась тем, что все отвлеклись на карточки, и, убедившись, что никто за мной не наблюдает, тихонько отошла в сторонку. В тот же момент одна из женщин восторженно заорала:

– Бинго!

Я метнулась вверх по лестнице, то и дело оглядываясь через плечо, и прямиком направилась к спальне Анхелики. К счастью, дверь та оставила незапертой.

Вытерев о брюки потеющие от волнения ладони, я повернула ручку двери.

Как оказалось, покои моей сестры состояли из двух комнат: подобия гостиной и собственно спальни. Остановившись на входе, я почувствовала себя глупо, поскольку не знала, с чего начать, разыгрывая из себя детектива. Что вообще могла я здесь найти такое, что как-то связало бы моих сестер с Франко?

– Quiere cacao, quiere cacao!

«¡Mierda!»[46]

Рамона подлетела ко мне. Я опустила голову.

– Quiere cacao, quiere cacao!

– Тш-ш! – шикнула я на нее, но птица продолжала твердить свою мантру.

Пока никто в доме ее не услышал, я скользнула в спальню, метнулась к прикроватной тумбочке и выдвинула верхний ящик. Там вроде не было ничего и отдаленно подозрительного, если не считать таковыми французско-испанский словарь и шкатулку с ювелирными украшениями. Во втором ящике обнаружилась пачка писем, перевязанных красной ленточкой. При поверхностном осмотре мне показалось, что это письма к Анхелике от разных мужчин. Быть может, от поклонников? Но все же я сочла странным, что она стала бы хранить письма от других кавалеров в такой близости от своего мужа.

От Франко как будто никакой корреспонденции не было – по крайней мере, в тех письмах, что мне попались. Под конвертами лежала фотография маленькой девочки. Лицо ее мне показалось смутно знакомым, хотя я и не сумела распознать, кто она. Я была лишь уверена, что это не Анхелика и не Каталина, поскольку у обеих сестер цвет кожи был значительно светлее, чем у этого ребенка. Девочка, которой было не больше десяти лет, глядела в объектив очень напряженно, как будто она была против того, что ее сфотографируют. Но, кроме гнева, в ней чувствовалось что-то еще. Ее лицо выдавало некое душевное страдание, как будто она перед самой съемкой о чем-то горько плакала. Волосы ее были убраны в две тугие косички, а надето на ней было платье-матроска, из которого она заметно выросла.

Обходя кровать к другой тумбочке, я заметила стоящий под окном стеклянный ящик. Большой прямоугольный «домик» для живности. В ногах у меня появилась легкая дрожь. Я медленно приблизилась к ящику. Внутри его, свернувшись за крупным булыжником, лежала та самая черно-бело-красная змея, что я видела у себя в комнате. Внезапно Рамона сделалась еще более оживленной. Она перелетела мне на голову, повторяя при этом уже что-то другое – словно о чем-то меня предупреждая, – но я не в силах была ее понять.

У меня взмокли ладони.

Зачем Анхелика держит у себя в спальне змею? А что еще ужаснее – почему ее ядовитая гадина оказалась прошлой ночью у меня на постели? Слишком уж большое совпадение, не так ли, что эта тварь умудрилась сбежать из своего достаточно защищенного террариума и очутилась прямо возле меня?

Но размышлять дальше я не смогла, поскольку из коридора донесся шум. В отчаянии я огляделась вокруг, но не успела и двинуться с места, как услышала кого-то за дверью. И этот кто-то поворачивал дверную ручку.

Глава 20

Каталина

Винсес, 1907 год

Вчера я снова видела эту девочку. Она помахала мне рукой из-за пруда. Пленила она меня уже одним тем, что ей не приходилось ходить в дорогой и красивой одежде, как нам с Анхеликой. Я так устала от всех этих пышных рукавов и длинных чулок! Я бы предпочла ходить целыми днями в легкой сорочке и, как Элиза, беззаботно бегать босыми ногами по ручью.

Помахав ей в ответ, я обогнула пруд, чтобы с ней встретиться.

– А у меня для тебя кое-что есть, – сообщила она.

Элиза присела на колени у самой воды, запустив пальцы поглубже в ил. Одна из ее плотных косичек перекинулась через плечо.

– Надеюсь, это не улитка? – поморщилась я.

– Нет.

– Тогда что это такое? – запрыгала я на месте от нетерпения. – Что?

– Не могу пока сказать. – Она обернулась, убеждаясь, что позади нас никого нет, и шепнула: – Сегодня ночью. У тебя дома.

– Но маменька тогда будет на меня сердиться.

– Она меня не увидит.

Я могла лишь надеяться, что она не ошибается. Последний раз, когда мама видела, как я разговариваю с Элизой, она накричала на меня и шлепнула по попе.

– Чтоб я больше не видела, как ты разговариваешь с этой девчонкой! Слышишь?

Я пообещала маме, что не буду с ней больше общаться, – но с Элизой так было весело и интересно! Намного интереснее, чем с Анхеликой, которая никогда не разрешала мне трогать своих кукол.

– Ты их испачкаешь, – важно говорила она, смоченным платочком вытирая фарфоровые щеки своей Урсулы. – Посмотри на свои руки! Ты разве не видишь, что эти куклы у меня как украшения. Пока что ты еще слишком маленькая, чтобы это понимать. Но вот когда тебе будет тринадцать лет, как мне, ты поймешь. – И улыбалась этой своей противной, ехидной улыбкой. Зубы у сестры уже были идеально ровными, в то время как мои, которые еще только вылезли, казались слишком большими и несуразными, словно очутились не у себя во рту. – Ну что? Тебе больше нечем, что ли, заняться? Почему б тебе не поупражняться на скрипке или не поиграть с Альберто?

Ох, как же мне тогда хотелось вырвать белесые кудряшки из этой фарфоровой кукольной головы!

Играть же с Альберто было для меня вообще чем-то невообразимым. Все, чем он занимался, – это воображал, будто пробки – его солдаты и они сражаются в чудовищных кровавых битвах, заключавшихся в фырканье, плевках и катании брата по земле. Естественно было бы ожидать, что со мной станет играть Анхелика. Ведь я была ее единственной сестрой, и к тому же мне было уже почти десять. Однако Анхелика предпочла бы скорее сидеть в обществе взрослых, держась тихо и неподвижно, словно какая-нибудь из ее драгоценных кукол, в то время как взрослые ведут свои скучнейшие и нескончаемые беседы. По мне, так интереснее наблюдать, как растут волосы, нежели их слушать! Единственным признаком, что Анхелика вообще жива, было то, что она время от времени вставала с места и подавала отцу жареный арахис или оливки.

Элиза же, в отличие от нее, была как метеор. Она всегда знала, где и как найти себе забавы (которые неизменно заключались в тех занятиях, что нам запрещали родители). Например, взбираться с завязанными глазами на верхушки крыш (это была проверка на доверие, как объясняла Элиза, поскольку, оказавшись на самом коньке, ты позволяешь другому человеку тебя направлять). Или прыгать с самой высокой ветки дерева – и не плакать, даже если при этом раздерешься в кровь. Или стоять ногами на спине идущей лошади.

В тот единственный раз, когда к нам присоединился поиграть и Альберто, Элиза настояла на том, что мы станем играть в «Задержи дыхание под водой». Но в этом был один подвох: именно она решала, сколько времени мой брат пробудет головой в пруду. В итоге Элиза держала его в воде почти минуту, несмотря на то что он отчаянно махал руками и пинал ногами дно. Когда она его наконец отпустила, Альберто ее обругал (¡Maldita![47]) Я никогда еще не слышала от него этого запретного слова, и, узнай об этом мама, она пришла бы в ужас. Альберто умчался прочь, клянясь на ходу, что никогда больше не будет играть ни с ней, ни даже со мной. В ответ Элиза рассмеялась и назвала его «малявкой».

А что еще очаровывало меня в Элизе – так это то, что никто не знал, где она живет и как она оказалась на нашей асьенде. В один прекрасный день я просто увидела ее сидящей на камне у пруда, и насчет себя она ничего ясного не сообщила. Когда я спросила, кто ее родители и где ее дом, Элиза ткнула пальцем в сторону неба и сказала, что живет на одном из облаков.

– На котором? На этом вот? – указала я на самое пухлое.

– Нет. На том, что за ним.

– На том сером, что в форме груши?

– Нет, глупышка! На следующем.

– А-а, – понимающе отозвалась я, хотя и не была до конца уверена, которое именно она имела в виду: ведь облака-то постоянно двигались. – Значит, ты тогда ангел? – спросила я.

Если честно, я в этом сомневалась: девочка показалась мне слишком уж перепачканной для ангела, – но должна же я была спросить!

Единственным ее ответом была непонятная ухмылка.

Элиза стала приходить ко мне каждый день, и наши игры становились все разудалей и рискованней. Когда моя мать увидела, как мы обе болтаемся над рекой на парапете моста, она завопила так, что уши покраснели. Она запретила мне еще когда-либо даже разговаривать с этой niñita machona[48]. После того случая Элиза не показывалась больше месяца, а потому, когда она пообещала ночью принести мне подарок, я никак не могла сказать «нет». И вообще, кто станет отказываться от подарка?

И вот поздним вечером, лежа под сатиновой простыней, я услышала тихий стук в окно.

За спиной у Элизы ярко светила полная луна. В руке у девочки был газетный сверток. Я так была взволнована ее приходом, что едва сумела открыть окно.

Забравшись ко мне в комнату, Элиза принялась с интересом оглядываться, точно очутилась в музее. Она кругами ходила по спальне, изучая все, что у меня там было. Закончив наконец осмотр, она вручила мне сверток:

– Вот.

Дрожащими пальцами я развернула его… Virgencita del Cisne[49], там оказалась кукла! Танцовщица! Но такой необычной куклы я в жизни не видала. До талии она была похожа на девочку, а низ ее был сделан из подушечки, закрытой красной юбкой. Она была очень красивой, даже несмотря на то, что лицо ее было перепачкано, а волосы наполовину вылезли – что говорило мне о том, что этой куклой по-настоящему играли, в отличие от кукол Анхелики.

– Она такая хорошенькая! А ты уверена, что она тебе самой не нужна?

– Она твоя. – Наткнувшись на мой молитвенник, Элиза принялась его листать. – Но с одним условием.

– Все, что захочешь!

Внезапно послышался резкий стук в дверь.

– Кто у тебя там, Каталина? С кем ты разговариваешь?

– Ни с кем, мамочка.

– Не лги мне! Это что, та девка? – Она с силой застучала в дверь. – Открой сейчас же!

Если бы мать увидела у меня в комнате Элизу, то, несомненно, отняла бы у меня куклу, а мне так хотелось, чтобы игрушка осталась у меня.

– Нет. Это не она!

Когда наконец мать ворвалась в спальню, Элиза, метнувшись к окну, успела спрятаться за занавеской. Ночь была на редкость светлой. Луна за окном была такой огромной, что казалось, до нее можно дотянуться.

– И где она? – вопросила мать.

– Кто?

– Я слышала чей-то голос.

– Я разговаривала сама с собой.

– Не делай из меня дурочку, Каталина. Я четко слышала из твоей спальни два женских голоса.

Уж не знаю, что меня натолкнуло на эту идею – то ли четки в руке у матери, то ли сами собой пришедшие на ум молитвы к Святой Деве, то ли яркое свечение луны за окном, – но я и не заметила, как на язык навернулся идеально подходящий ответ.

– Это была Дева Мария.

Я ожидала, мама расхохочется, однако она даже не улыбнулась.

– Ты лжешь мне, Каталина?

Я помотала головой, заметив в этот момент под кроватью красный сполох – юбку куклы.

– Не шути насчет этого, Каталина.

Я побоялась посмотреть ей в глаза.

– Я и не шучу. Это правда была она.

Мать обвела взглядом комнату:

– И где же тогда она?

– Она исчезла, как только ты постучала в дверь.

– Ты знаешь, что врать насчет этого – смертный грех?

Я с трудом сглотнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Впрочем, известно, что Дева показывается самым невинным и безгрешным, – шепотом произнесла мама. – Если то, что ты мне сказала, Каталина, правда, то это истинное чудо!

Я кивнула. Я понимала, что потом мне придется во всем признаться, но в этот момент я очень боялась, что мать увидит Элизу или ее куклу, а потому готова была сказать что угодно, лишь бы мать ушла из моей спальни.

Словно спохватившись, мама торопливо осенила себя крестным знамением:

– ¡Cristo Bendito![50] Сама Святая Матерь Божья к нам явилась! – Она обняла меня за плечи. – Ты уверена? И что она сказала?

Я пожала плечами.

– Но она же должна была что-то тебе сказать. Она всегда является с каким-то посланием миру.

– Она велела нам любить друг друга, – наугад сказала я.

Прослезившись, мать опустилась на колени. Через мгновение – показавшееся мне долгим, как целые сутки, – она порывисто поднялась на ноги.

– Я должна рассказать об этом твоему отцу. Надо рассказать падре Элодио. Все в нашей церкви должны об этом узнать! Все до единого!

– Не надо! – схватила я ее за рукав. – В смысле, я не уверена, понравится ли это самой Деве.

– Милое дитя, зачем бы еще она стала являться, как не затем, чтобы передать через тебя послание для всех детей Божиих? – Мама погладила меня по подбородку. – А ты подожди пока здесь – вдруг Она явится еще раз.

На этом она выскочила из комнаты, и мы с Элизой остались наедине.

Девочка тут же выступила из-за занавески.

– Значит, я Святая Дева? – широко улыбнулась она.

– Я ничего другого не смогла придумать. – Я обернулась на оставшуюся распахнутой дверь. – Тебе лучше уйти, пока они не вернулись. Так какое было у тебя условие, чтобы я могла оставить себе куклу?

Элиза забралась на подоконник.

– Обязательно покажи ее своему отцу.

Сказав это, девочка быстро соскочила на землю. Лишь занавеска колыхнулась в опустевшем окне.

Глава 21

Пури

Апрель 1920 года

Все же, наверное, существовал какой-то иной, более достойный способ выявить моего потенциального убийцу.

Из-под кровати Анхелики я видела приближающиеся ко мне две пары мужских ног. Я могла лишь надеяться, что свисающее с кровати цветастое покрывало скрывает меня полностью. Мужчины смеялись над чем-то, что, по-видимому, было сказано еще внизу, но о чем шла речь, я так и не разобрала. Они чересчур быстро болтали по-французски. Причем одним из пришедших был Лоран.

«Ну же, Лоран, бери наконец то, за чем пришел, и уходи уже обратно!» – с досадой сказала я про себя.

Однако мужчины определенно никуда не торопились. Они все переговаривались и смеялись. Рамона, громко вскричав, захлопала крыльями.

– Tais-toi![51] – прикрикнул на птицу Лоран, захлопывая дверцу клетки. Причем с Рамоной внутри. Перед Анхеликой он никогда не вел себя с ее питомицей так грубо!

Неожиданно мужчины притихли, а ботинки обоих оказались в тесной близости друг к другу. А вдруг они меня услышали?

Я задержала дыхание.

Зачем они вообще сюда пришли? Разве им не надо внизу играть в «Бинго»?

На спине и в подмышках у меня проступил пот. Я могла бы коснуться их обуви, просто протянув руку – так близко они ко мне стояли. Тут я спохватилась, что мне все же надо дышать – очень надеясь, что эти двое меня не услышат. Что же их задержало так надолго?

Я вновь поглядела на их ботинки. Что-то странное было в том, как они стояли. Лицом друг к другу, вплотную. Будь это мужчина и женщина, я могла бы поспорить, что они целуются. Что ж еще они могли бы делать! Но нет, этого же никак не могло быть, не так ли?

Быть может, один из них помогал другому завязать галстук или что-то в этом духе? Мама всегда мне говорила, что у меня чересчур бурное воображение. Наверняка этому должно быть некое разумное объяснение. Лоран ведь совсем не из того типа мужчин. Он женат на Анхелике и вообще – явно не прочь пофлиртовать.

Стоп!

Он же пытался заигрывать со мной – с человеком, которого считал мужчиной.

И к тому же, если там один другому взялся поправить галстук, то должен был давно уже с этим покончить. Или они продолжили бы разговаривать.

Не примерещились ли мне звуки поцелуев?

Спустя какое-то время – которое мне под кроватью показалось целой вечностью, – один из мужчин отступил назад.

– Пора нам обратно, – сказал он уже по-испански. Голос его был низким и хрипловатым, и в его говоре не так ощущался свойственный Лорану акцент.

Наконец две пары ног добрели до двери и покинули комнату.

В полнейшем шоке я выползла из-под кровати. Чему я только что оказалась свидетельницей? Мне все это привиделось – или же супруг Анхелики и вправду падок на мужчин?

Глава 22

Анхелика

Винсес, 1913 год

– Мне кажется, тебе следует надеть ярко-синий, – увещевала Сильвия. – С этим цветом никогда не промахнешься. Он тебе очень к лицу. Гораздо лучше, чем розовый. Розовый – скорее для девочек, или же для таких, как Каталина.

Меня покоробил тот неуважительный тон, каким подруга упомянула мою сестру. Я понимала, что Каталина несуразная в общении и не самая популярная среди девушек нашего «маленького Парижа», но это вовсе не означало, что Сильвия могла над ней строить насмешки.

Мне одной позволительно было над ней смеяться.

– Все ж таки не каждый день исполняется восемнадцать, – продолжала подруга. – Тебе надо сделать нечто запоминающееся. Нечто такое, чего в нашем городе никогда еще не видели.

Всякий раз, как я пыталась сказать что-либо свое, она снова меня перебивала. Но такая уж была Сильвия. С ней трудно было разговаривать. Она никогда не слушала никого, кроме себя. И тем не менее, ее общество мне было приятнее, чем чье-либо еще.

Сильвия шла со мною рядом по моей излюбленной дорожке. Земля была усыпана отломавшимися веточками и палыми листьями, шуршащими при каждом шаге. Мне всегда очень нравились эти хрустящие звуки утра: и то, как ветер перебирает верхушки деревьев, и то, как щебечут на рассвете дрозды и белохвостые сойки. А если повезет – можно было услышать и доносящиеся из леса крики обезьян. Густые кроны, навесом сомкнувшиеся над головой, скрывали лучи восходящего солнца. Знакомый запах влажной земли и перепрелой растительности действовал на меня умиротворяюще. Я любила родные места – особенно эти величественные деревья, что окаймляли дорожку. Вдали можно было различить нашу асьенду, гордо смотревшуюся посреди этого зеленого рая. И несмотря на то, что я здесь жила и ходила этой дорожкой каждое утро, я никогда не переставала любоваться этим впечатляющим сооружением моего отца.

– На самом деле, – сказала я, слегка приподняв юбку, чтобы не испачкать подол, – я подумывала насчет красного.

Сильвия резко остановилась, выпустив мою руку:

– Надеюсь, ты так шутишь?

В ответ я улыбнулась. Я прекрасно знала об общепринятой «непристойности» красного цвета. Если бы мне и захотелось красное платье, мама ни за что не позволила бы мне его надеть. «Позор нашей семье», – сказала бы она, и праздник враз бы отменился.

– Я думаю надеть белое.

– Нет. Слишком благонравно.

– Да с белым-то что не так?

– Ты хочешь быть в центре внимания или нет? Если ты наденешь белое, то будешь выглядеть блекло. Белое только на невестах броско смотрится.

– Как у тебя так находится обо всем свое суждение?

– Потому что оно есть. А теперь послушай моего совета и закажи для себя портнихе ярко-синее платье.

– Хорошо!

Меня не слишком, скажем, вдохновляло это наше «совместное» решение, однако я готова была сказать сейчас что угодно, лишь бы Сильвия наконец умолкла. Единственная причина, по которой я мирилась с таким доминирующим положением подруги, так это то, что сама была очень рада ее появлению в моей жизни. В наш город Сильвия переехала два года назад – и, казалось, зарядила энергией весь Винсес! Происходила она из одного весьма зажиточного семейства Гуаякиля и всегда имела свое весомое мнение как насчет модных нарядов, так и насчет юношей. Все девочки в городе мечтали с ней подружиться и одеваться как она, – а Сильвия выбрала меня.

– Ну, а теперь надо решить вопрос с цветами.

«Santa María, сделай так, чтобы она умолкла!» – мысленно взмолилась я. Я заметно ускорила шаг, в то время как моя спутница продолжала взвешивать все за и против насчет каждого произрастающего в наших краях цветка.

Какое же облегчение было наконец-то вернуться домой! Я открыла входную дверь, сняла шляпу, слыша за спиной непрекращающуюся болтовню Сильвии.

– Лимонада не хочешь? – перебила я ее.

Между своими теснящимися рассуждениями подруга еле успела вставить «да».

– Вообще-то орхидеям я предпочитаю гиацинты. И все же орхидеи так бы прелестно контрастировали с твоим синим платьем…

Уже наполовину пройдя переднюю, я едва не потеряла равновесие, обнаружив, кто сидит на диване у нас в гостиной.

Я поверить не могла, что он вернулся. После стольких лет! И он стал еще привлекательней, чем прежде, отрастив небольшие баки. А еще он окреп и возмужал, нисколько не напоминая того тощего и долговязого подростка, которым я видела его в последний раз.

Хуан поднялся с дивана, а я застыла перед ним, точно изваяние.

– Привет, – произнес он так, будто мы не виделись каких-то несколько часов. Никаких объятий, поцелуев. – Жду вот твоего отца.

Сильвия за моей спиной все продолжала говорить, однако последнее ее соображение умерло на полуслове, едва она увидела в гостиной Хуана.

Моего Хуана.

Когда я заметила, как Сильвия покручивает между пальцами прядь волос, во мне вдруг вскипела неожиданная ревность.

– А он-то знает, что ты здесь? – с той же прохладцей, что и он, спросила я.

Он скользнул взглядом по Сильвии. Мужчинам она чаще всего нравилась. Она не была красавицей – во всяком случае, в классическом понимании, – однако при ходьбе умела как-то по-особенному покачивать бедрами, а в разговоре слегка касалась руки собеседника, что просто притягивало к ней мужчин, точно приворотное заклятье.

– Нет. Ваша кухарка… Росита, верно?.. Сказала, что он отправился куда-то верхом.

Я прямо ушам своим не верила! Он чуть не забыл имя Роситы, притом что она здесь работает, наверное, с сотворения мира! Может, он и мое имя так же забыл?

И сколько в нем появилось самомнения!

Между тем Сильвия повернула голову ко мне, вопросительно выгнув дугой бровь. Неужто же по мне все сразу видно? Надо постараться держать себя в руках. Да, Хуан привлекательнее любого парня из нашего окружения, и я любила его еще с детских лет. Но стоит только взглянуть на него! Одежда донельзя поношенная. Материя воротничка и рукавов аж расползается от многочисленных стирок, а галстук уже три сезона как устарел.

Хозяйка дома во мне подсказывала, что следует предложить Хуану какие-нибудь напитки, однако твердый взгляд Сильвии предупреждал, чтобы я даже не думала это делать.

– Ну, так почему бы тебе не подождать его на кухне? – высокомерно предложила я и про себя добавила: «С той самой кухаркой, чье имя ты едва не забыл». – Пойдем, querida, – позвала я Сильвию и повела ее в столовую, больше не взглянув ни разу на Хуана.

С каждым новым шагом мне делалось все более стыдно за себя. Даже не верилось, что я так безразлично с ним разговаривала после стольких лет разлуки, когда я жаждала опять его увидеть, вновь оказаться в его объятиях.

Но он повел себя со мной настолько холодно.

В горле запершило. Я все испортила!

– Что это за субъект? – осведомилась Сильвия, и я даже не поняла, в хорошем или плохом смысле она употребила это слово.

Я пожала плечами, с досадой ощущая, как щиплет глаза от наворачивающихся слез. Мне нельзя плакать перед Сильвией.

– Один из наших соседей. – От произнесенных слов в горле засаднило еще сильней.

– Почему же я еще его не видела?

– Он на какое-то время уезжал. Путешествовал, наверно. – Мне вовсе не хотелось вдаваться в детали. Тем более перед ней. Тем более когда я заметила, как Сильвия глядела на него, хоть и делала сейчас вид, будто он ей не слишком интересен.

– Ну, мне он показался немного неотесанным.

Даже Сильвия это заметила!

– Да, он не очень учтив, – согласилась я. – Мать у него умерла, когда он еще был совсем отроком, и… – Почему я вообще должна оправдывать перед ней Хуана? Какое до него дело Сильвии! Мне вовсе не хотелось, чтобы подруга им заинтересовалась, чтобы она составила и о нем свое суждение, как всегда и обо всем. – Ну, так и что ты мне там говорила о цветах? Лично мне очень нравятся маргаритки.

Сильвия сморщила нос.

– Маргаритки? Но они такие простые.

Что ж, хорошо, мне удалось отвлечь ее внимание. И что мне теперь делать с Хуаном? Необходимо как-то загладить свою вину. Попозже. После того как Сильвия уйдет, я пойду с ним поговорю. Я достала из буфета кувшин с лимонадом и вытянула из шкафчика пару стаканов. Мне следовало бы предложить Хуану лимонад. Может быть, еще не поздно? Впрочем, сперва мне требовалось избавиться от Сильвии, чтобы я могла спокойно вернуться к нему. А что, если он заскочил мимоходом и вообще не собирается останавливаться в городе?

«Ох, ну когда же эта Сильвия перестанет без умолку тарахтеть?» Я вручила ей стакан с лимонадом. Потом наполнила свой и сделала большой глоток. То и дело поглядывая на дверь у нее за спиной, я все вызывала в воображении образ Хуана. Мне так хотелось снова его увидеть! Признаться, у меня даже ноги зудели, чтобы вернуться к нему в гостиную!

Сильвия отпила чуточку лимонада.

– Может, стоит отнести лимонада Хуану? – не выдержала я.

– Кому?

Ах да! Я ж не догадалась их друг другу представить. Да что со мной такое? Один взгляд на Хуана – и я уже вся растекаюсь, точно жидкий крем.

– Нашему соседу.

– А, тому. Да нет, не беспокойся, он ведь даже не представился.

Сильвия была права. Хуан даже не попытался поздороваться с нами, как полагается. Хотя чего можно от него ожидать? Он никогда не вел себя так, как принято в светском обществе, а его отец так и вообще был сумасшедшим. Но Хуан все же несомненно был красавцем! Интересно, не женился ли он часом? Забыла посмотреть, есть ли у него кольцо на пальце. Кстати, этим вполне могло бы объясняться такое его безразличие ко мне.

Внезапно дверь широко раскрылась, и в комнату вошел отец. Я ожидала увидеть рядом с ним Хуана, однако папа оказался один.

– Сильвия! Как приятно тебя видеть, ma belle![52]

– Здравствуйте, дон Арманд!

– Ты ведь придешь к нам на день рождения Анхелики? – спросил отец со своим сочным французским акцентом. Он уже двадцать лет прожил в Эквадоре, а говорил до сих пор так, словно бы только что сошел с корабля.

– Конечно же, дон Арманд. Я буду очень рада! На самом деле, мы с вашей дочерью как раз и обсуждаем подробности праздника.

– Papá, ты уже видел Хуана? Он дожидался тебя в гостиной. – Хотя, быть может, он отправился на кухню, как я предложила. Ах, и зачем я сказала ему такую глупость!

– Какого Хуана?

– Мы знаем лишь одного Хуана. Нашего соседа.

– О! Так он вернулся? – Тут отец вновь переключил внимание на Сильвию и сделал ей комплимент насчет того, как замечательно идет к ее глазам оливковый цвет платья.

Извинившись, я выскочила из столовой и поспешила на кухню. Там Росита в одиночестве замешивала тесто для empanadas.

– Ты не видела Хуана?

– Последний раз я его видела в гостиной.

Я выбежала из дома, но соседа нигде не было видно. Я могла бы, конечно, пойти к его дому – но это было бы слишком для меня унизительно. И к тому же – что я ему скажу? «Почему ты не подождал меня на кухне, как я велела?» Тогда он уж точно сочтет меня сумасшедшей. А может, я и вправду немного теряю рассудок? Я ведь не могу даже понять сейчас, что чувствую. Точно я знаю лишь то, что никак не ожидала увидеть Хуана – ни сегодня, ни когда бы то ни было еще.

Я поглядела на дорожку, что вела к его дому, с тоской сожалея, что теперь все совсем не так просто, как было до его отъезда.

* * *

Гости уже вовсю собирались внизу. Дрожащими от волнения руками я вдевала в уши сапфировые сережки. Сильвия оказалась права. Ярко-синий – так называемый «королевский синий» – действительно был мне к лицу. Матушка со слепой готовностью согласилась со всеми предложениями моей подруги, не утруждая себя излишними мирскими хлопотами.

Моя мать имела весьма скромное происхождение. Она была одной из восьми детей в семье, и они все до единого считали ее счастливейшей девушкой в их родном городке Эль-Милагро, которой повезло найти богатого иностранца и выйти за него замуж. Этой ложью о ее замужестве они хвалились всем и каждому. Правда же крылась в том, что у отца уже имелась в Европе жена. И все же оба моих родителя вели себя так, будто его настоящая, испанская, супруга была не кем иным, как просто давно забытой родственницей.

Я никак не могла понять, что же такое нашел отец в моей матери. Внешность у нее была очень простой и ничем не выделяющейся. Однако обращалась она с мужем точно с божеством. Она никогда ему не перечила, лишь просто молитвенно соединяла руки, когда он выговаривал ей что-то обидное. Такую рабскую покорность, такую слепую преданность трудно было сыскать. Отцу нравилось, что она с легкостью все прощала, что ничего от него не требовала. Был только один известный мне случай в их мерно текущей семейной жизни, единственный грех со стороны отца, который моя мать не смогла так просто стерпеть. И отец пострадал за свою внебрачную неосмотрительность, получив в наказание от матери целый месяц молчанки. Впрочем, в конце концов они достигли перемирия.

Несколько месяцев спустя отец однажды изрядно напился – и вот тогда он впервые и обмолвился мне о своей испанской жене. Он сказал, что нынче ее день рождения и, дескать, пьет он в ее честь. Сказал, что зовут ее Марибель и что она танцует фламенко, как богиня. И что у нее роскошные волосы до самой талии, а кожа – нежная, как лепесток. Но при этом у нее всегда был отвратительный характер, и она могла на долгие годы затаивать обиду. И что она, точно спичка, мгновенно вспыхивала гневом.

– Как же она при этом сквернословила, – добавил отец, приканчивая бутылку вина. – Но она определенно знала, как любить мужчину.

Сказать, что мне неловко было слышать, как отец подобным образом распространяется о женщине, было бы сильным преуменьшением. И еще хуже было то, что речь шла вовсе не о моей матери. В итоге я встала и ушла, оставив его в кабинете одного – в обществе бутылок и воспоминаний.

Я всегда подозревала, что все попытки моей матушки стать для него идеальной женой напрямую связаны с той неистовой, пламенной женщиной, которую он никак не мог забыть.

Прежде чем спуститься вниз к гостям, я напоследок оглядела себя в зеркале. В глубине души я очень надеялась, что отец пригласил на праздник и Хуана. Я не видела его ни разу после того эпизода с Сильвией и рассчитывала, что ныне мне представится возможность извиниться за свою грубость. Если ему понравится, как я сегодня выгляжу, он, возможно, куда охотнее меня простит.

В передней зале, в гостиной и по патио рассыпались, наверное, не меньше сотни гостей. В самом низу лестницы отец взял меня за руку. Он буквально сиял торжеством. Прежде я никогда не замечала такой гордости в его глазах, его внимание ко мне действовало просто опьяняюще.

– Ma chère, я хочу тебя кое с кем познакомить, – сказал мне на ухо отец, когда я помахала рукой Сильвии и в поисках Хуана обвела взглядом лица гостей. – Laurent, je présente ma fille, Angélique.

– Enchanté[53], – ответил незнакомый мне мужчина.

Хорошо, что я держалась за отцовское предплечье! Передо мной стоял молодой и статный красавец, истинный аристократ. Он склонился поцеловать мне руку, отчего у меня внутри как будто все поплыло.

– Лоран только что прибыл из Франции. Он писатель-романист.

«Романист? Какой утонченный род занятий!»

– Я никогда еще не встречала настоящего писателя, – произнесла я на своем убогом французском. Я не владела этим языком так бегло, как можно было ожидать от дочери француза. Но в том была скорее папина вина, поскольку он большей частью разговаривал дома по-испански. – И о чем же ваш роман?

– О, на самом деле о совершенно разных вещах. О любви, о страсти, о лишениях, о войне.

У меня всегда был талант общения с людьми. Я хорошо чувствовала, как увлечь их разговором. Все, что мне обычно требовалось, – это спросить у собеседника о нем самом. Меня такая тактика ни разу еще не подводила. Теперь же я применила свое умение и к Лорану.

Всего лишь несколько удачно заданных вопросов – и этот француз принялся как на духу рассказывать мне о себе. Он объяснил, что он по натуре художник и что среда для него не имеет значения, покуда он способен самовыражаться. Что он огромный поклонник нового авангардного (модное нынче в Европе слово!) художника – Анри Эмиля Бенуа Матисса. По уверениям Лорана, вся Европа сейчас была охвачена новыми художественными течениями.

Я всегда мечтала поехать в Европу – особенно на родину своего отца, – но сильно сомневалась, что у меня это когда-нибудь получится. Тем более если я выйду замуж за кого-либо из местных.

Но куда же делся мой отец? Оглядевшись, я заметила папу в его любимом кресле – на его «троне» – со стаканом хереса и в окружении друзей. Притом он во все глаза смотрел на меня. Если не считать его неудавшейся попытки выдать меня замуж за Фернандо дель Рио и заключить с этим наглым и заносчивым плантатором нечто вроде средневекового альянса, отец вообще мало интересовался моей светской жизнью. И уж точно никогда прежде не представлял меня новому мужчине, а тем более не выглядел при этом таким довольным и не следил внимательно за каждым моим жестом.

А теперь отец не отрываясь глядел на меня и лучился улыбкой. Лучшего вечера для меня было даже не представить!

Кто-то подошел с ним поздороваться. Кто-то в поношенном коричневом пиджаке.

Хуан.

Я смущенно заерзала на сиденье. Ожидая, пока накроют стол, мы с Лораном присели вдвоем на небольшой козетке в гостиной. Он уже по меньшей мере минут двадцать обсуждал современное изобразительное искусство, причем мне не удавалось даже вставить слово. Впрочем, я все равно не знала, что по этому поводу сказать, поскольку училась лишь до шестого класса, а потом всецело обратилась к музыке и обучалась играть на арфе дома с частным учителем.

Вскоре отец переключил внимание на подошедшую к нему нарядную семейную пару. Хуан же выглядел на моем празднике настолько не к месту – точно белый медведь посреди пустыни. Он одиноко стоял, держа обеими руками бокал с шампанским. Я поспешно отвела взгляд, пока он не успел меня заметить. О чем я только думала, когда сочла отличной идеей пригласить его на мой день рождения! Не дай бог меня просто увидят рядом с ним мои друзья! Хуан явился не то что в бедном, но даже в неподобающем виде – его костюм был бы, наверное, уместен где-то на государственной службе, но уж никак не на таком праздничном ужине, как у нас. Этот парень был тут совершенно ни пришей ни пристегни. Гости то и дело натыкались на него, роняли извинения и отходили. На какое-то мгновение я даже почувствовала к нему жалость. Он же не виноват, что у него нет денег, чтобы позволить себе одежду поновее! Сейчас казалось даже странным, что несколько лет назад он пользовался таким успехом среди местной ребятни. В этот вечер никто явно не собирался уделять ему внимание.

«Я обязана к нему подойти и представить его своим друзьям».

Когда мы были детьми, он никогда не допускал, чтобы я тосковала в одиночестве. Как жаль, что Альберто пошел в семинарию! Иначе он непременно составил бы компанию Хуану.

Тут моей руки коснулась холодная ладонь, и я оторвала взгляд от друга детства.

– Angélique, вы меня слушаете? – Лоран как бы невзначай перевел взгляд на Хуана. – Вы желаете пойти с ним поговорить?

– О нет, нисколько. – Отец, наверно, отречется от меня, ежели я предпочту пообщаться с нашим бедным соседом, а не с его утонченным соотечественником.

Тут квартет скрипачей перестал играть, и отец провозгласил тост в мою честь. Впервые за вечер Хуан устремил на меня прямой внимательный взгляд. У меня аж загорелись кончики ушей.

Глядя на его губы, пока он пил шампанское, я не могла не вспомнить тот первый поцелуй, что он подарил мне под сенью сосны. Потом было еще много торопливых поцелуев и любовных ласк. В те дни я жила в непреходящем состоянии радостного возбуждения. Я даже вообразить тогда не могла бы подобный сценарий, как сегодня: что настанет время, когда мне не захочется к нему подбежать и поцеловать.

Я недолго смогла выдержать его открытый взгляд. Как вообще могла я объяснить себе более юной эту внезапную перемену в моем сердце? Это неожиданное разочарование в реальности, когда я столько времени, думая о нем, полагалась лишь на туманные, идеализированные воспоминания.

Я хорошо помнила тот день, когда Хуан уехал. Я даже представить не могла свою жизнь без него. Мне хотелось или поехать вслед за ним, или залечь в спячку, как медведь, до тех пор, пока его учеба закончится и он вернется. Но время текло, жизнь шла своим чередом, и мало-помалу мне стали интересны другие люди, появились новые друзья и новые развлечения, пока не настал тот день, когда я вообще перестала о нем думать.

– Пожалуйста, прошу всех к столу! – громко объявила моя мать, которая ступила в гостиную, шурша длинной золотой юбкой.

Гости заторопились в обеденный зал, куда по праздничному случаю установили еще несколько столов. Угощения там, несомненно, ожидались самые что ни на есть изысканные. Уж в это матушка вкладывалась всей душой, когда в доме бывали гости.

Хуан между тем даже не тронулся с места. Лоран подал мне руку, и я, не раздумывая, ее приняла. Было более чем очевидно, что между этим французом и Хуаном нет никакого сравнения – причем не только в наружности. Лоран был таким светским и галантным, таким осведомленным во многих областях – в контрасте с ним Хуан казался попросту пещерным человеком. Тем не менее я обернулась к нему. Хуан поставил опустевший бокал на кофейный столик, однако вместо того, чтобы двинуться к обеденному залу, направился прямиком к выходу.

– Прошу прощения, Лоран, я на секунду… – сказала я, высвобождая от своего спутника руку.

Я, видимо, плохо соображала, что делаю. Мною просто завладела внезапная потребность поговорить с Хуаном.

– Хуан! – окликнула я, когда он уже открыл входную дверь. – Подожди!

Вслед за ним я выскочила на крыльцо. Он невозмутимо спускался по ступеням.

– Куда ты?

– Домой, – не оборачиваясь ответил он.

– Но ты ведь даже не поужинал.

– И что? Я лучше пожую что-нибудь с огорода, нежели еще хоть минуту пробуду посреди всего этого чванства.

– Несправедливо так говорить!

Хуан наконец обернулся, однако в тусклом сумеречном свете я едва разглядела его черты.

– А справедливо разве так игнорировать гостя… друга, которого не видела семь лет?

– Я была занята!

– Да, – ответил он, воздев обе ладони. – Я видел.

Где-то в глубине этого посуровевшего лица мужчины, что сейчас стоял передо мной, я могла различить нежность того подростка, которого когда-то так любила. Но в целом Хуан сделался неузнаваем. Это было самое печальное чувство, что мне когда-либо доводилось испытать. Ощущение потери было неописуемо тяжелым.

– Прошло слишком много времени, – сказала я. – Тебя не было здесь очень долго.

– Это было вынужденное отсутствие. – Голос его немного смягчился. – Но я никогда тебя не забывал.

Пару лет назад я бы сказала ему то же самое, но теперь никак не могла. Тем более стоя перед настолько незнакомым мне человеком. Ну, почему он вернулся домой именно теперь – когда я уже о нем забыла?!

– Возвращайся к своим богатеньким друзьям и к своему новому красавчику-ухажеру. – Он отвернулся, чтобы уйти. – Я тебя больше не побеспокою.

Глава 23

Пури

Апрель, 1920 года

Отцовская могила оказалась именно там, где я и должна была ее найти, следуя указаниям дона Пепе, того самого обросшего «дикаря». В самом центре плантации, где отец и просил его похоронить. Настолько близко к плоти отца я не была с двухлетнего возраста. И тем не менее никогда не была настолько от него далека.

– Hola, Papá[54], – громко сказала я, не найдя лучшего места, чтобы присесть, кроме как на могильную насыпь, под которой он покоился. – Надеюсь, я тебя не раздавлю.

Кто-то принес к надгробию гиацинты, но это было еще несколько недель назад, если не месяцев, потому как цветы полностью высохли и безнадежно осыпались целым морем омертвевших лепестков.

Странно. Могила так недалеко от дома. Почему ж никто ее не навещает? Или они настолько возмущены его завещанием?

Я смахнула с могилы лепестки.

– Ну вот я, наконец, и здесь, – сказала я отцу. – Пытаюсь разобраться в тех сложностях, что ты мне тут оставил. – Я огляделась кругом. Ветки деревьев склонялись ко мне, точно прислушиваясь. – Жаль, что тебя угораздило вырастить таких алчных детей. Ну, или, по крайней мере, одно алчное дитя.

Я провела пальцами по имени отца, выгравированному на надгробии.

– Не просто алчного человека, но еще и подлого злодея. – Это было единственное определение, которым я могла описать то, что сделали с моим Кристобалем.

Прошлой ночью я все думала о моих сестрах и о брате. Каталина была как будто не способна на злодейство. При этом она курила. Само по себе это означало лишь то, что она не идеальна, что никакая она не «местная святая», как считают в этом городе, а обычный человек, имеющий, как и все, недостатки. Альберто… Ну, с чего бы ему хотеть меня убрать, если он вообще отказался от наследства? И к тому же зачем ему состояние в семинарии? Если только он не планирует ее бросить. У меня все не выходил из головы наш разговор насчет добра и зла. Может, в его словах было что-то такое, чего я не заметила? Пока что получалось, что единственным человеком, способным причинить мне зло, оставалась Анхелика. В конце концов, это в ее покоях жила змея. Та самая, что каким-то образом пробралась ко мне на кровать.

Однако в этой гипотезе зиял большой провал. Я не обнаружила ничего, что связывало бы Анхелику с Франко или с найденным у него чеком. Единственное, что хоть отдаленно представляло интерес, – это лежащая у нее в ящике фотография незнакомой девочки.

– Ay, Papá… Твоя Анхелика – та еще штучка, верно?

Поднявшись, я отряхнула с брюк приставшую землю. Я была совсем недалеко от дома Франко. Минутах в пяти ходьбы, наверное. Напоследок я сорвала из-под ног маргаритку и воткнула отцу в могилу.

Сгоревший дом оказался гораздо больше, нежели мне это запомнилось с прошлого прихода. Парадной двери не было, а потому я просто переступила через остов стены. С ходу даже трудно было определить, что там и где. Деревянные фрагменты то ли потолка, то ли стен, обугленные, беспорядочно валялись на полу. В том помещении, где когда-то наверняка была гостиная, лежали груды обломков. От лестницы почти что ничего не осталось, а вот столовая странным образом оказалась нетронута пожаром. В центре комнаты стоял овальный стол и четыре стула. Казалось невероятным, что посреди такого разрушения что-то сохранило относительно отчетливый вид. Почему же Соледад и ее сын не востребовали себе уцелевший скарб?

В кухне по полу валялись битые керамические миски, почернелые кастрюли, грязные столовые приборы. Стена рядом с плитой была вся в копоти, а в деревянном нутре этой стены имелось какое-то отверстие.

Внутри отверстия я заметила краешек золотистой жестяной коробки. Она была прижата свалившимся сверху куском кирпича, однако, приложив некоторые усилия, я смогла вытащить коробку. Крышка ее оказалась немного покорежена. Я открыла жестянку. Внутри лежала тетрадка и несколько карандашей. Я пролистнула страницы. Очень походило на тетрадь по правописанию или чистописанию, поскольку на всех ее листочках были старательно выведены самые простые слова и фразы. Я внимательнее просмотрела странички, пока вдруг кое-что не зацепило мое внимание. Написанное четким почерком знакомое имя.

«Каталина – мой лучший друг».

Предложение это было выведено несколько раз, по всей странице.

Каталина? Друг Франко? Я даже представить не могла какой-то дружбы между такими абсолютно не увязывающимися друг с другом людьми. Она – такая красивая, милая и доброжелательная. Настоящая леди. И Франко – зверюга, нехристь, существо без морали, готовое убить человека за деньги.

И тем не менее я держала в руках свидетельство того, что между ними – по крайней мере, когда-то – существовала дружба. Единственная улика, как-то связывающая моих сестер с Франко. И я не смела проигнорировать ее просто потому, что мне этот факт представлялся невероятным или нелепым.

Могла ли их детская дружба впоследствии перерасти в нечто более серьезное – в любовную связь? И не она ли – та самая женщина, что сводила с ума Франко? Я даже вообразить не могла такого, чтобы Каталина кому-то велела меня убить! И вообще не могла представить ее в каких-то отношениях с этим человеком. Что она могла такого в нем найти? Или она просто использовала его, чтобы избавиться от меня?

Нет, эта дружба между ними возникла много лет назад. И почерк в тетради детский, и фразы такие же.

Я повнимательнее проглядела страницы, но больше нигде не нашла ее имени. Сунув тетрадку за пояс брюк, я прикрыла ее жилетом и продолжила осматривать развалины, ища новые доказательства присутствия Каталины в жизни Франко. Перешла в другую часть дома…

– Дон Кристобаль?

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась.

– Мартин! У меня чуть сердце не остановилось!

– Я так и думал, что это ты тут бродишь.

– Да вот, прогуливался мимо. У меня это место вызывает любопытство.

Мартин поглядел на меня в недоумении.

– Материал для вдохновения, – пояснила я. – Я не говорил разве, что пишу роман?

– Даже неоднократно.

Он огляделся, уперев руки в бока.

– Ну, скажем, не очень похоже, что тебе удастся здесь найти что-то для вдохновения. Здесь вообще мало что осталось.

– Это верно. Несчастная семья, – сказала я, изучающе глядя на Мартина, озирающего разруху вокруг. Если он жил здесь так много лет, то, возможно, знает, какие отношения связывали Каталину с Франко. – Я тут намедни встретился по случаю с доньей Соледад. Она пребывает в отчаянии от того, что ее сын куда-то исчез.

Он поднял с пола какой-то квадратный предмет. Теперь было практически невозможно узнать, чем это являлось прежде. Украшением, шкатулкой для шитья или для украшений.

– В самом деле?

– Да. Она сказала, что он был безумно влюблен в некую женщину и что та попросила его что-то для нее сделать. После чего он так назад и не вернулся.

Мартин положил непонятный предмет себе на голову и осторожно двинулся вперед, раскинув по сторонам руки и стараясь удержать равновесие.

Я невольно рассмеялась. Что вот такое было в этом человеке, постоянно меня сбивающее с толку! Еще ни разу мне не удалось выудить из него нужную информацию. Когда он прошелся вокруг меня с квадратной коробкой на голове, я вновь заговорила:

– А у тебя, случайно, нет никаких догадок, кем может быть эта женщина?

Мартин слегка наклонил голову вперед, чтобы предмет соскользнул к нему в руки. После чего он с видом великого фокусника низко поклонился.

– Нет.

– А вы с ним разве не дружили?

– С чего бы это? Он же у меня работал.

Вполне резонное объяснение.

– Поосторожнее, там стекла, – вовремя предупредил Мартин, не дав мне ступить на десяток стеклянных осколков. Это могла быть и бутылка, и фрагмент окна. – А с чего у тебя такой интерес возник к этой семье?

– Донья Соледад попросила меня помочь ей отыскать сына. – Тут я спрятала от него взгляд. – Я почему-то тебя не видел на вчерашней игре в «Бинго».

Мартин небрежно отмахнулся.

– Ну, скажем так, наш Los Gran Cacao[55] ни разу меня на эти сборища не приглашал. Да и все равно я туда бы не пошел.

– А что за Los Gran Cacao?

Он пожал плечами:

– Ну, так у нас называют те семьи, что хорошо приподнялись за счет какао.

Должна была признать, что я тоже предпочла бы на этой вечеринке не присутствовать. Друзья Анхелики составляли довольно сплоченную и напыщенную компанию, что отнеслась ко мне не слишком-то приветливо. Впрочем, в том, что они меня так дружно весь вечер игнорировали, имелся и немалый плюс: мне не пришлось ни с кем разговаривать.

– Слушай, а что ты скажешь насчет того, чтобы навестить сегодня вечерком наших знакомых? – подмигнул мне Мартин.

«О нет! Только не опять к проституткам!»

Я приложила руку к груди:

– Нет, Мартин, я не могу. Я при этом чувствую себя ужасно по отношению к жене так скоро после ее кончины.

Он устремил на меня внимательный, проникновенный взгляд. Быть может, в моем лице перед ним оказался единственный мужчина, отвергший такое предложение? Однако опыт посещения борделя, как ничто иное, оставил во мне невероятно тягостный и горький осадок. Несмотря на то что Кармела с радостным энтузиазмом предлагала мне свои услуги, в глазах ее была глухая пустота, которую я не могла не заметить. Этакая мучительная покорность, безнадежное смирение с жизнью, от которого у меня едва не разрывалось сердце.

– Я понимаю, – молвил он.

«Да неужели?»

– Но все равно давай наведаемся в город, – легонько похлопал он меня по руке. – Есть одно местечко, которое наверняка тебе понравится.

* * *

Полчаса спустя мы ехали уже по центру Винсеса, направляясь к набережной. В этом ракурсе бирюзовые стены здания мэрии ярко выделялись на фоне городского пейзажа, напоминая чрезмерно изукрашенный торт. Вскоре мы свернули к парку, обнесенному железной оградой, с пальмовыми деревьями и множеством буйных кустарников, пытающихся прорваться через своего металлического захватчика. Ехали мы медленно – наш автомобиль оказался единственным в этой части города, – и в какой-то момент остановились пропустить группу людей, переходивших улицу. Больше всего меня поразило то, что у большинства женщин в этой компании были короткие, сделанные в одном стиле, стрижки, очень похожие на прическу Анхелики, и узорчатые свободные одеяния-накидки. В середину этой группки затесался Альберто в белом накрахмаленном льняном костюме и в шляпе-токилье[56]. Впервые я увидела своего брата не в сутане.

Мартин опустил стекло в окошке:

– Альберто!

Но тот продолжал шаркающей походкой двигаться дальше, устремив взор куда-то перед собой, бледный и отстраненный, точно лунатик. И это среди бела дня?!

Мартин окликнул его снова. Альберто непременно должен был его услышать – мы же были от него совсем недалеко! Однако он не обернулся. Проследовав до ступеней церкви Сан-Лоренцо, брат скрылся внутри.

– Что там стряслось такое с этим полоумным? – недоуменно обронил Мартин.

Мы поехали по улице дальше, и вскоре я узнала дом, где жила Соледад. Сине-зеленая дверь ее в этот момент приоткрылась, и наружу вышла молоденькая женщина. Я определенно ее где-то уже видела – но где? Я приникла к окну машины, чтобы получше разглядеть ее лицо. Женщина между тем вытащила из сумочки носовой платок и высморкалась. Она, похоже, плакала.

Я обернулась к Мартину. Тот глядел лишь на дорогу перед собой. Мне хотелось у него спросить, знает ли он эту женщину, однако мы быстро проехали дальше, и я упустила возможность.

Вскоре мы припарковались у небольшого кафе как раз напротив сильно уменьшенной версии Эйфелевой башни. Казалось очень странным увидеть такую точную копию знаменитого сооружения в этом маленьком американском городке. Добавлю к тому, что я всегда мечтала увидеть настоящую Эйфелеву башню. Еще более странным было то, что, имея отца-француза, я увидела первым именно этот миниатюрный монумент.

Мы устроились за столом во дворике с видом на реку Винсес, и Мартин поведал мне, что здесь варят лучший в городе кофе, именуемый здесь café arábigo. Не удержавшись, я сразу же вообразила себя хозяйкой такого же уютного ресторанчика, глядящего на живописную реку, представила, как продаю там трюфели и шоколад. Я невероятно тосковала и по своему кафе, и по Кордобезе, и сильнее всего – по Кристобалю. Однако мое прошлое как будто принадлежало сейчас совсем другому человеку – я сознавала, что все самое драгоценное в моей жизни исчезло и больше уже никогда ко мне не вернется. А вот чего я никак не ожидала – так это того, что мне будет настолько не хватать самого процесса приготовления шоколада. Это занятие всегда мною воспринималось как нечто предсказуемое, надежное, доставляющее радость и удовлетворение. Я с нетерпением ждала его каждое утро. Именно оно, как ничто другое, дарило мне отдохновение и покой (если только Кордобеза не пережигала зерна!). Мне нравилось наблюдать, как какао-бобы постепенно превращаются в ароматнейшую жидкую массу. Словно я собственными руками творила волшебство! Эти внезапно нахлынувшие воспоминания заставили меня вспомнить, зачем я вообще сюда отправилась. Ведь это была вовсе не жажда мести – мною двигала потребность отыскать изначальный источник моей всепоглощающей страсти.

– К этому кофе хорошо бы кусочек шоколада, – заметила я.

Мартин сделал небольшой глоток.

– Мне всегда хотелось попробовать шоколад, но здесь никто не знает, как его готовить.

– То есть пока что вы тут просто грызете зерна какао, как Рамона? – съязвила я.

Он хохотнул в ответ.

– Процесс этот, конечно, долгий, но совсем не сложный, – продолжала я. – Я научился его готовить, просто наблюдая, что делает жена.

– А кто научил жену?

– Ее бабушка, донья Мария Пурификасьон Гарсиа. Она первая в нашей семье открыла для себя шоколад, а впоследствии передала свою страсть зятю, дону Арманду.

– Я был бы рад однажды его попробовать, раз уж ты утверждаешь, что это такая потрясающая вещь.

– Именно.

– Ну, а мы, боюсь, не можем предложить тебе столь же изысканного деликатеса. Так что, пока шоколад не достигнет наших скромных мест, придется довольствоваться нашими простенькими humitas. Из всего, что здесь подают, это самое божественное блюдо.

– А что оно собою представляет?

– Только не спрашивай, как это готовят. Единственное, что я знаю, – это то, что тесто для них делается из кукурузной муки. Они заворачиваются в обертки початков кукурузы и варятся на пару. Ах да, и, кажется, туда добавляют еще немного аниса. Можешь мне поверить, тебе понравится. Я не встречал еще ни одного человека, который бы их не полюбил.

Мартин оказался прав. Humitas и впрямь показались мне несравненной вкуснятиной. Они были и сочные, и пышные, и с легкой сладостью внутри. Впрочем, Мартин сказал, что их делают также и острыми.

– Это восхитительно, Мартин, – от души признала я.

Мартин в ответ едва заметно улыбнулся. Он как будто был поглощен какими-то думами и вовсе не походил на того добродушно-веселого человека, каким я привыкла его видеть.

– У меня к тебе есть деловое предложение, – произнес он наконец. – И смею надеяться, этот разговор останется между нами.

Он что, хочет предложить мне открыть с ним на двоих такой же ресторанчик?

– Мне известно, что вскоре ты примешь во владение часть принадлежащей твоей жене земли, и мне бы хотелось выкупить ее у тебя.

Лучше бы он дал мне пощечину!

– Я знаю, это большие деньги, – добавил он, – но у меня имеются некоторые сбережения, к тому же я, наверное, сумею взять кредит в Региональном банке или в Сельскохозяйственном.

Я сразу представила того пучеглазого управляющего, который сообщил мне, что подпись на чеке принадлежит моему отцу.

– Ты вовсе не обязан давать мне немедленно ответ, – продолжал Мартин. – Вполне возможно, что Анхелика или Каталина тоже изъявят желание выкупить твою долю. Но, послушай, никто ведь не знает эту плантацию, как я. Я проработал с доном Армандом семь лет, и я люблю эту землю. К тому же…

Он вдруг умолк и покачал головой, складывая на столе салфетку.

Так вот почему он так со мной любезничал все это время! Вытаскивал меня в город вместе выпить, учил ловить рыбу. Сюда вот привез, в этот чудный ресторанчик. И все потому, что у него тоже имеются свои планы на плантацию. Я-то наивно полагала, что он искренне проникся ко мне сердцем! А он, быть может, и подружился-то со мной лишь для того, чтобы прибрать к рукам отцовскую землю.

И тут мне в голову пришла куда более пугающая мысль. Если Мартин уже какое-то время вынашивал идею завладеть плантацией, тогда ему было бы очень на руку, случись мне погибнуть на корабле. Одним человеком меньше на пути к его цели. И если на самом деле Мартин нанял Франко, то становится понятным, почему он не стал подписывать чек своим именем. Без его личной подписи нет никаких доказательств, что именно он нанял сына Соледад. Никакой ниточки тогда не тянется от чека к Мартину.

Этот человек почти десять лет являлся наиболее приближенным сотрудником моего отца. У него была масса времени, чтобы досконально изучить его автограф. И как, должно быть, он был разочарован, когда не получил по завещанию абсолютно ничего. Не поэтому ли он никогда не отвечал на мои расспросы о Франко?

И все же возможное участие в этом деле Мартина отнюдь не отвечало на вопрос: что это за женщина, в которую был так безумно влюблен Франко?

– Не знаю, Мартин, – довольно резко отозвалась я. – Я пока что еще не думал, как распоряжусь этой землей.

– Но Томасу Аквилино ты сказал, что у тебя нет ни желания, ни интереса оставаться в Винсесе, что тебе совсем не по нутру эта страна и ты приехал сюда лишь для того, чтоб угодить своей жене.

Как только я услышала имя адвоката, то сразу вспомнила, где я видела ту девушку, что нынче вышла со слезами из дома Соледад. Это была служанка Аквилино. Майра, кажется? Именно она и подавала нам на обед ту аппетитнейшую рыбу, когда я только прибыла в Гуаякиль. Но как эта девица попала сюда, в такую даль?

Я внезапно перестала помешивать ложечкой кофе.

– Кристобаль? С тобой все хорошо?

– Да. Дай мне еще подумать, Мартин. Обещаю, ты будешь первым, кому я сообщу свое решение.

Глава 24

Каталина

Винсес, 1907 год

Никогда не думала, что маленькая неправда способна перерасти в такую лавину лжи. Но вышло все именно так. Нескончаемый поток людей устремился в паломничество ко мне. Я попыталась остановить этот обман еще несколько недель назад, сказав матери, что на самом деле я не уверена, действительно ли это было явление Девы, или она мне всего лишь приснилась. Но матушка возразила, что это никак не мог быть сон, потому что, когда она ко мне вошла, я вовсю бодрствовала, а лунатизма за мной как-то никогда не замечалось.

– К тому же, – продолжала она, закалывая шпильками пучок волос, – всем известно, что Святая Дева передает свои послания только через тех, у кого душа чиста. Ты просто должна была его принять. И не бойся. Это самое лучшее, что могло бы случиться в твоей жизни. Более того, я уже рассказала об этом падре Элодио и всем моим подругам по Cofradía. Весь город ликует по случаю такого чуда! Так что уже слишком поздно менять легенду.

«Легенду». Вот наиболее удачное слово, точнее и не скажешь! Умилительная легенда, призванная сокрыть запретную дружбу.

И все же для меня явилось потрясением то, что мать подхватила ее с таким энтузиазмом, что ее абсолютно не интересовала истина. Или, быть может, она считала, что, если она поверит в эту ложь и много раз перескажет ее другим, то ложь превратится в правду? Вполне возможно, что это самое необыкновенное и волнующее событие во всей ее жизни. Я еще никогда не видела маму такой счастливой – весело насвистывающей во всех уголках дома, постоянно окруженной подругами и приятными хлопотами. Это принесло ей огромный прорыв в светской жизни. Наконец-то она могла не плестись незаметно позади отца – а гордо шествовать впереди. На званых обедах или возле церкви ее постоянно кто-то останавливал и просил возможности встретиться со мной. Я опускала голову – так мне было стыдно! – а они воспринимали это как признак скромности и целомудрия.

Отец поначалу вообще не принимал это всерьез. Но поскольку легенда стала все больше раздуваться и падре Элодио даже нанес нам торжественный визит, то отец тоже как будто начал верить в эту ложь. Время от времени за обедом он устремлял на меня вопрошающий взгляд через стол. И хотя прежде он не раз называл себя агностиком (слово это, как объясняла мама, означало, что сам сатана сумел убедить людей, будто бы Бога не существует), пару раз после ухода священника я замечала, как отец берется за Библию.

Мало того, впервые за долгие годы Анхелика стала проявлять ко мне какой-то интерес. Она разрешила мне расчесывать длинные локоны ее куклам, а еще надевать в церковь ее любимые банты. Иной раз я даже ловила на себе взгляд Анхелики, в котором сквозило едва ли не почтение. Впрочем, братец мой Альберто нисколько не возрадовался этой славе, внезапно свалившейся на нашу семью, и даже попытался добиться от меня признания. Но я не осмелилась рассказать ему правду. Если честно, я куда больше опасалась маминой реакции, нежели всей римско-католической церкви.

И вот теперь мы вместе поднимались по холму, где, как всеми предполагалось, Дева Мария передаст через меня новое послание. Позади нас с матерью шли отец с сестрой и братом, а с ними, разумеется, и падре Элодио. Вот теперь-то мне на самом деле требовалось чудо! Что сделает собравшийся народ, ежели ничего не случится? Что я им тогда скажу? Однако боялась я не только реакции людей. Меня страшило то, как все это воспримет Всемогущий (равно как и настоящая Дева). Не накажут ли они меня впоследствии? Я и так уже просила у них прощения в своих каждодневных молитвах, но поскольку обман мой возрос уже в несоразмерных пропорциях, я сомневалась, что чтения «Аве Мария» и «Отче наш» окажется достаточно, чтобы снискать мне когда-то местечко в Раю.

Пока мы шли вперед, двигающаяся следом толпа возрастала все больше и больше. Это напомнило мне нескончаемую цепочку муравьев. Я даже не знала, что у нас в Винсесе живет так много людей. Впрочем, отец мне объяснил, что здесь не только наши, городские прихожане, а и те, что приехали из близлежащих селений, таких как Кеведо или Паленке.

«Господи Иисусе! Что мне теперь делать?»

Когда мы дошли до свободного от зарослей пятачка, мать остановилась.

– Здесь, – молвила она и дала мне знак опуститься на колени. Недалеко от нас бежал узкий ручеек.

– Hermanos![57] – во весь голос возвестила мать. Я никогда еще не слышала, чтобы она так громко говорила. Такое было впечатление, будто именно ею завладел дух Святой Девы. – Прошу внимания! Моей дочери, чтобы получить послание, нужна тишина и полнейшая сосредоточенность.

Один за другим люди принялись опускаться на колени и молитвенно складывать руки. Некоторые размахивали белыми платочками. Когда мы начали читать молитвы, толпа стала нас плотно окружать. Отец приобнял меня, словно защищая, я же, стоя на коленях, опустила лицо к земле. Когда я на миг подняла голову, то заметила напротив девушку в голубом плаще. Она чуточку сдвинула с лица капюшон, и я немедленно ее узнала.

Элиза!

Она мне заговорщицки подмигнула.

Мать, громко читавшая слова молитвы, точно в трансе, помогла мне приподняться, не вставая с колен. Я вскинула голову, глядя в бескрайнее небо и мысленно моля о прощении. И в этот самый момент произошли одновременно две вещи: я увидела яркую вспышку света за облаками, которые как будто расступались, пропуская это сияние вперед, и раздался пронзительный крик Элизы.

– Она явилась!!! – возопила она.

– Точно! – вторил ей какой-то мужской голос. – Вон она! За облаками!

– Аллилуйя!!!

– Хвала Господу!

Наша молитва переросла в громкий бурлящий рокот, как будто запустили некий двигатель. Люди возносили молитву «Аве Мария» с такой истовостью, которой не наблюдалось еще даже пару минут назад. Они буквально вопили в небеса.

Трудно объяснить, что на меня нашло в этот момент. То ли этому способствовала сама моя поза, поскольку я опиралась спиной на руку матери, при этом сидя на согнутых коленях, то ли я вошла в некое состояние экстаза, как это потом назвала мама. Но в какой-то момент ноги у меня словно онемели, и началось сильное головокружение. Все, что было в ту минуту рядом со мной, быстро побежало по кругу: озабоченное лицо отца, мамины заплаканные глаза, облака над головой. Все это вращалось быстрее и быстрее, а голоса, читающие молитву, делались все отдаленнее и глуше, как будто доносились до меня из длинного туннеля. А потом внезапно все погрузилось во мрак.

Когда я пришла в себя, лежа лицом в траве в окружении родителей и священника, атмосфера вокруг изменилась. Люди глядели на меня с таким выражением, которое я восприняла как благоговейное почтение. Мать прижимала к моему носу платок с нашатырем.

– Убери ты эту гадость наконец, – говорил отец. – Ей необходимо продышаться.

Брат помог мне встать на ноги, и, как только я поднялась, толпа разошлась по сторонам, образовав для меня проход, словно я была какая-нибудь королева. Отец помог мне спуститься по тропе с холма, и пока я шла, люди то и дело касались моих рук и плеч. Одна женщина даже умудрилась отрезать мне прядь волос.

– От нее пахнет цветами, – возвестил кто-то.

Я поискала глазами в толпе Элизу, но не смогла ее найти.

Люди истово крестились, когда я проходила мимо, как будто я превратилась в божество. Я же чувствовала себя изнеможенной эмоционально и физически и с несказанным облегчением вернулась наконец обратно на асьенду. Отцу пришлось даже пригрозить карой тем, кто попытается проникнуть в его имение. Он уже предвидел подобный сценарий, а потому в воротах стояли с десяток его людей: одни с мачете наготове, другие – величественно восседая на конях.

Мама с дрожащими от переживаний руками спросила, не желаю ли я пообедать. Я отказалась. Единственное, чего мне хотелось, – это запереться у себя в комнате и проспать как можно дольше.

Оказавшись наконец в своей спальне, я испытала невыразимое чувство облегчения. Заперла дверь и направилась было к кровати.

– Привет, Каталина.

Я вскрикнула от неожиданности.

– Тш-ш-ш! Это я, Элиза.

Она материализовалась из-за занавески, по-прежнему одетая в голубой плащ.

– Что ты здесь делаешь? – Я словно окаменела от страха. – Мама не должна тебя здесь увидеть!

– Знаю, знаю! Я просто пришла попрощаться.

– Попрощаться?

– Да, мы уезжаем. Навсегда.

Я не очень поняла, что означает «мы». Я так мало о ней знала!

– Ты показала папе куклу?

Со всей этой суматохой, связанной с явлением Девы Марии, я напрочь позабыла о ее требовании по поводу куклы. Я могла бы, конечно, соврать ей – однако ложь заставляла меня потом мучительно переживать. А потому я помотала головой.

– Тогда мне придется забрать ее у тебя.

– Не забирай, пожалуйста! Обещаю, что покажу ее папе. Завтра же утром. Первое, что я сделаю, когда проснусь.

Элиза вздохнула.

– Это будет уже слишком поздно.

«Слишком поздно?! О чем это она?»

– Однажды ты это поймешь, – добавила она. – А теперь мне надо идти.

Она повернулась к окну и через мгновение скрылась в ночи. Это был последний раз, когда я ее видела.

* * *

Обещание свое я сдержала. На следующий же день я показала отцу куклу. И реакция его была вовсе не такой, какую я ожидала.

– Кто тебе ее дал?

– Одна девочка.

– А где она?

Лицо у него сделалось до отчаяния взволнованным, глаза расширились, а пальцы стиснули мне плечи так, будто он пытался выжать из меня ответ. Обыкновенно его ничто на свете не интересовало, кроме его драгоценного какао – его Pepa de Oro, – поэтому такая реакция меня сильно удивила.

– Не знаю, папа. Ты делаешь мне больно.

Он отпустил мои плечи.

– Она сказала, что уезжает навсегда, – сообщила я.

– А ты знаешь, где она тут останавливалась?

– Нет. – Я прибрала куклу, пока он у меня ее не отнял. – А кто она? И почему ей так хотелось, чтобы я показала эту куклу тебе?

– Потому что это я ей ее подарил. Еще когда она была маленькой.

– А почему?

Он хотел было что-то ответить, но передумал.

– Скажи!

– Хорошо, скажу – но если и ты мне тоже поведаешь правду. Это правда, что к тебе в спальню являлась Святая Дева?

Я стиснула пальцами набитый низ куклы. Мы разговаривали у отца в кабинете, где мне редко случалось бывать – нас, детей, обычно сюда не пускали. Отец сидел у себя за столом и до моего прихода что-то записывал в своей книжечке с кожаным переплетом.

Он погладил мне предплечье:

– Ну же, ma petite poupée[58], расскажи мне. Это будет наш с тобой секрет.

– А если я все расскажу, ты сможешь это прекратить?

– Что прекратить?

– Ну, паломничества, бесконечные молитвы.

– Обещаю. А теперь скажи: ты и вправду ее видела?

Я прикусила нижнюю губу, потом помотала головой. В папиных глазах мелькнул странный огонек. На мгновение мне показалось, что он сейчас меня ударит, но вместо этого отец от души расхохотался. Это был искренний басистый смех, которого я уже несколько лет не слыхала.

– Но зачем же ты все это сочинила? – спросил он. От такого смеха в уголках его глаз заблестели слезы.

– Я не специально, папа, мне этого вовсе не хотелось. Просто однажды Элиза пришла ко мне в комнату, а мамочка нас услышала из-за двери. И это единственное, что мне пришло в голову, чтобы она не обнаружила у меня Элизу. Она ее очень не любит.

– Да, я знаю.

– А теперь твоя очередь.

– Очередь – чего?

– Рассказать мне, почему ты подарил эту куклу Элизе.

Отец кашлянул, прочищая горло.

– Только обещай: ни слова брату с сестрой. Поняла?

Я кивнула.

– Элиза – твоя сестра.

– Что? Это как? А почему тогда она не живет с нами? И почему мамочка ее терпеть не может?

– Потому что у вас с ней разные матери. И Элиза живет со своей мамой.

– Как Пурификасьон, твоя испанская дочь?

– Ну что-то вроде того. – Он заговорил тише: – Когда она была маленькой, то жила здесь же, на плантации, но потом, когда твоя мама выяснила, кто она на самом деле, то отослала ее вместе с матерью отсюда прочь. Я не знаю, почему они вернулись и почему не зашли меня повидать.

Тут я припомнила, что говорила мне однажды Элиза, еще несколько недель назад.

– Элиза сказала, у нее заболела бабушка. Может быть, они поэтому приезжали?

– Да, очень может быть. – Он ласково похлопал меня по спине: – Ну, а теперь иди играй. Мне надо немного поработать.

– Но, папа, ты ведь поможешь мне насчет мамы? Чтобы все это закончилось?

– Я попытаюсь.

Я вышла из его кабинета, испытывая одновременно и облегчение от собственного признания, и волнение после отцовских слов. Я не могла поверить, что Элиза – моя сестра! И как ни странно, эта новость привела меня в восторг. У меня, как оказалось, была еще одна сестра – которая мне так понравилась, которая любила со мной играть. Она даже помогла мне выкрутиться на холме, когда меня обступила вся эта толпа людей, жаждущих увидеть Деву Марию! Однако что хорошего от того, что у меня есть еще одна сестра, если она уже уехала и, скорее всего, больше не вернется.

С другой стороны, мне так было легко и хорошо, что я поделилась с кем-то этой историей с явлением Девы! Но почему-то все равно я не избавилась от страха, что преследовал меня с того самого дня, как зародилась эта большая ложь.

Глава 25

Пури

Апрель, 1920 года

Я закрыла отцовский дневник, изрядно ошарашенная тем, что только что там прочитала.

Уже после полуночи, когда все в доме отправились спать, я тихонько выскользнула из своей комнаты и незаметно пробралась в отцовский кабинет. К счастью, дверь там так и осталась не заперта!

Я убрала назад в стол дневник, в котором отец признавался, что у него есть еще один незаконнорожденный ребенок – дочь по имени Элиза, которую он видел только малолетней. Ее мать была одной из работавших в доме служанок. Некая campesina[59], сумевшая его соблазнить. Да, именно это слово было использовано им во французском тексте: «Séduit».

Когда здешняя жена отца, Глория, выяснила, что он является отцом ребенка одной из горничных, то сразу потребовала, чтобы та женщина уехала. «Или я, или она», – уперлась она. Поначалу отец все отрицал, говорил, что народ любит посплетничать и что Глории не стоит слушать подобную чушь. И поднимал все это на смех. Однако Глория не разговаривала с ним четыре недели, и отца, как он писал, это доводило до безумия. А потому он все же уступил требованиям жены.

Отец дал той служанке приличную сумму денег, и та уехала. Потом время от времени он стал получать письма – своего рода отчеты – о том, как живет и подрастает Элиза. Как она выглядит, чем занимается. Однако эти письма, как сообщил он в дневнике, приходили весьма нерегулярно, поскольку та служанка была безграмотной и письма для нее писали другие люди. А потом эти послания и вовсе перестали приходить.

«Ох, Papá, какую же ты тут кашу заварил!»

Еще одна сестра! Как будто мне было мало и так двух сестер и брата! Матушка моя, должно быть, переворачивалась сейчас в могиле.

Я попыталась припомнить подробности отцовского завещания. Абсолютно нигде эта Элиза упомянута не была. Не обмолвился о ней и Аквилино. Означало ли это, что отец просто о ней забыл? Или, быть может, она умерла? Но если она до сих пор жива – то где же она?

Тут мне пришла на ум фотография маленькой девочки, что я видела в тумбочке у Анхелики. Может быть, это как раз Элиза и была?

Комната внезапно показалась мне слишком тесной и жаркой. И трудно было сказать, то ли это из-за здешнего климата, то ли от отцовского признания в дневнике. Единственное, что я знала точно, – это что мне срочно необходимо выбраться на свежий воздух.

Я вышла из кабинета, быстро пересекла патио и через заднюю дверь кухни выскользнула из асьенды. Какое же облегчение я ощутила снаружи, когда покинула это замкнутое пространство! К тому времени рубашка у меня насквозь пропиталась потом, руки зудели от укусов насекомых, так что чесалась я не переставая. Я подраспустила галстук, снова размышляя об отце. Неужто все мужчины – такие же, как он? Мне даже в голову не приходило, чтобы Кристобаль когда-либо мог мне изменить. А так ли это было в действительности? Сейчас я бы даже, пожалуй, и не удивилась, если бы передо мной нарисовалось какое-то незнакомое дитя и заявило, что оно – давно забытый отпрыск Кристобаля.

Хотя, как ни странно, эта мысль меня ничуть не ужаснула. На самом деле, может, и хорошо было бы, если бы от него у кого-то родился ребенок – родное создание, которое сама я так и не сумела ему дать. Тогда, глядишь, после Кристобаля в мире осталось бы нечто куда более значительное, нежели его старая пишущая машинка.

Луна сияла величественно и настолько ярко, что отчасти освещала мне дорогу. Долгое время я продвигалась пешком, и чем дольше шла, тем жарче мне становилось. Наконец я как будто различила в ночи журчание ручья. Я сразу представила, как прохладная вода омывает мне ступни, и это придало мне сил идти дальше.

Дойдя до реки, я присела на один из камней у кромки воды, расшнуровала и сняла ботинки, стянула носки. Босыми ступнями я чувствовала, что жар поднимается от самой земли, точно от угольной печи. Как вообще может быть настолько жарко ночью? Настолько жарко и влажно. Я погрузила ноги в освежающую воду, и перегретое донельзя тело быстро скинуло пару градусов.

Вокруг меня вовсю стрекотали сверчки. Где-то ухала сова. С липкой от пота спиной я чувствовала себя крайне некомфортно.

Я избавилась от галстука, от пиджака. Все это время я без пиджака даже из комнаты не выходила. Господи, какое облегчение! Я уже жаждала всей кожей ощутить отрадную прохладу воды. Не раздумывая, я скинула с плеч жилет и сняла брюки. Оглядевшись по сторонам, расстегнула рубашку. Кто на самом-то деле может тут оказаться посреди ночи! Я чувствовала себя в достаточной безопасности – и мне отчаянно хотелось сейчас же целиком освежиться.

Я не медля сняла с себя всю оставшуюся одежду, очки, отлепила бороду и наконец вошла в воду. Это было самое приятное ощущение за все последние недели. Без сжимающего грудь корсета я наконец почувствовала себя свободной. Хотелось бы оставаться здесь до утра – вволю плавая, расслабляясь, отдыхая всем телом и не думая о том, кто в моем окружении и что скрывает и кому я могу доверять в этом городе, а кому – нет.

Меня все это уже начало порядком душевно выматывать. А что самое скверное – по мере того, как я узнавала всех этих людей ближе, мое чувство вины перед ними росло в геометрической прогрессии. Лишь один из них, по всей вероятности, нанял Франко, чтобы меня убить, – однако обманывала я их всех. И осознание этого вкупе с постоянным страхом, что меня разоблачат, сильнее усугубляло мое несчастье, делая мои бессонные ночи еще тревожнее и горше.

Купалась я, пожалуй, не меньше часа, пытаясь представить, как бы все у меня сложилось, если бы отец поступил в жизни иначе. К тому времени, когда я выбралась из воды, кожа на пальцах была сморщенная, точно сушеные ягоды. Собрав всю скинутую одежду, я торопливо облачилась. Догадавшись, что накладная бородка не приклеется к моему мокрому подбородку, я решила рискнуть и вернуться домой без растительности на лице. Если что, всегда смогу сказать, что сбрил усы и бороду. На самом деле я очень надеялась, что до этого не дойдет. И все же без бороды я теперь чувствовала себя голой.

В доме было так же тихо и темно, как и в ту минуту, когда я его покинула. Двери во все спальни были закрыты. Я тихонько пробралась в свою комнату и заперла дверь. Никто как будто не заметил моего отсутствия.

* * *

Утром я спустилась к общему семейному завтраку. Лорана я не видела с того вечера, когда играли в «Бинго». Он неторопливо нарезал себе дыню-канталупу. Я изо всех сил старалась не глядеть на него, но взгляд притягивался к нему сам собой. Он нисколько не казался женоподобным – просто имел утонченную наружность. Подробности того вечера в моем сознании словно размылись, и я затруднялась теперь вспомнить, что именно я тогда слышала, а что мне просто показалось.

К Анхелике он не проявлял излишне трепетного внимания, однако между ними ощущалось некое единение. Она всегда предугадывала его желания: то, не спрашивая, протягивала ему корзинку с хлебом, то подливала сока в стакан. Лоран, в свою очередь, заканчивал ее фразы, даже не отрываясь от газеты, и терпеливо поправлял ее произношение, когда она говорила «круссаны» или «конфитер», словно это была обычная его обязанность.

При мне Анхелика держалась уже менее напряженно, но все же не настолько легко и раскованно, как со своей давешней компанией по «Бинго». Каталина же стала относиться ко мне значительно теплее. Она не преминула убедиться, что их гость полностью доволен снедью и прекрасно ночью спал.

Я поспешила ее уверить, что великолепно провела ночь. После освежающего купания я почивала так, как не спала ни разу за все минувшие недели.

– Дон Кристобаль, – заговорила Анхелика, впервые за весь завтрак обратившись ко мне напрямую, – что-нибудь уже известно по поводу свидетельства о смерти Марии Пурификасьон? – Она рассеянно угостила Рамону хлебными крошками, которые ее птице, похоже, нравились не так сильно, как какао-бобы. – Прошла ведь уже неделя.

– Весьма сожалею, но нет, – ответила я, вытирая рот салфеткой. – Надеюсь, я не доставляю вам неудобств? Я не против найти себе жилье в другом месте.

Пусть даже я и достигла некоего прогресса в своем расследовании, мне вовсе не хотелось бы оказаться здесь нежеланным гостем. Гордость мне этого не позволяла.

Но Каталина накрыла ладонью мою кисть.

– Разумеется, никаких неудобств от вас нет, дон Кристобаль. Мы с Анхеликой очень рады принимать вас у себя. Это последнее, что мы способны сделать для своей сестры.

Каталина погладила большим пальцем мне руку – дольше, чем следовало бы, как мне показалось, – и приветливо улыбнулась. Какими все-таки разными были мои сестры! Я даже представить не могла, чтобы Каталина с ее столь милым обхождением и добротой могла бы что-то замыслить против меня. Пусть даже и была она «лучшим другом» Франко, как тот написал в тетрадке, что теперь хранилась у меня в комнате под матрасом.

Хотя, с другой стороны, матушка моя любила говаривать, что пугаться надо как раз того, кто является к тебе в овечьей шкуре.

– Каталина права, дон Кристобаль. Вы вольны здесь оставаться столько, сколько вам понадобится, – молвила Анхелика, кладя на стол салфетку. – А теперь прошу нас извинить. Мы должны отрепетировать свой номер к предстоящему празднику. День Винсеса уже совсем на носу.

Я поднялась из-за стола:

– Да, разумеется.

Сестры вышли из столовой, Рамона полетела вслед за Анхеликой. Как только послышались приглушенные звуки арфы и скрипки, я села обратно и повернулась к Лорану.

– Что же привело вас в эти края, Лоран?

– Дух приключений. – Он откусил от свежего багета. Прядь волос упала ему на лоб. – Один мой друг как-то обмолвился, что здесь есть весьма значительная французская община, и я подумал: а почему бы нет? Когда ж еще путешествовать, если не пока ты молод! К тому же мне порядком наскучили эти долгие европейские зимы. И, как потом оказалось, это было лучшее для меня решение в жизни, поскольку меня не коснулась эта ужасная война. Mon Dieu, это была сущая катастрофа!

– А вы планируете когда-нибудь вернуться в Европу?

Он положил багет на тарелку и скрестил руки на столе:

– А вы?

Я поглядела в окно. С ветки росшего вблизи дерева свешивались тяжелые плоды какао. Их было так много, что казалось, они все облепляют, точно пчелы в улье.

– Да, конечно, – ответила я. – Я не совсем оторвался от своей страны.

На самом же деле это было крайне далеко от правды. Я получила огромнейшее удовольствие от рыбалки с Мартином – большее, нежели могла себе представить, – а прогулки по лесу на рассвете подействовали на меня поистине животворно. Минувшая же ночь возле устья ручья явилась к этому столь восхитительным дополнением – как взбитые сливки к шоколадному муссу. Нет, я даже представить не могла такого, чтобы в ближайшее время отсюда уехать!

– И я вас нисколько не виню, – сказал Лоран. – Я сам не сразу привык к здешней жизни. – Он пригнулся к столу и заговорил тише: – Местные порой такие безнадежные провинциалы! Какао дает им столько денег – а они даже не знают, как с ними поступить! Хотя, что я – изящества или интеллигентности не купишь! Они тут все просто пропахли деньжищами! К большому счастью, у меня здесь есть несколько соотечественников, но, кроме них, я по пальцам могу перечесть людей, с которыми можно вести сколько-нибудь приятную беседу.

– Я, разумеется, надеюсь, что донья Анхелика как раз из их числа.

Лоран смешливо фыркнул, но в целом выражение лица его осталось непроницаемым. Он хотел было высказать что-то еще, но неожиданно прищурился, глядя в окно.

– Что это она здесь делает? – произнес Лоран, словно спрашивая себя вслух.

Проследив за его взглядом, я увидела проходящую мимо окон женщину. На ней была бежевая юбка почти до земли и белая блузка с высоким воротом. С такого расстояния я не смогла разглядеть ее лица, но несомненно узнала эти непослушные волосы, небрежно собранные на затылке в пучок.

– Вы ее знаете?

– Oui, – отозвался Лоран, – это служанка Аквилино. Только бог помнит, как ее зовут.

– Майра, – машинально произнесла я.

Лоран как будто уже утратил к ней интерес.

– Да, что-то вроде того. Кажется, она кузина Хулии.

«Так они, значит, кузины? Вот так не предполагала».

Лоран допил кофе и поставил чашку на стол.

– Не желаете ли, дон Кристобаль, прогуляться вдоль реки?

Я была бы не прочь пройтись с Лораном и узнать его получше, понять, не связан ли он как-либо с Франко, – но это я могла сделать в любой другой день, в то время как мне уже вряд ли представится еще возможность выяснить, с чем пожаловала сюда Майра и почему она давеча плакала. Все, что имело отношение к адвокату моего отца, для меня представляло интерес. Поскольку Аквилино был первым человеком, который был в курсе подробностей нашего путешествия в Эквадор, он пока что оставался для меня под подозрением. Быть может, Майра видела кого-то или что-то, имеющее отношение к гибели Кристобаля, и могла бы дать мне некую ценную информацию.

– Может, как-нибудь в другой раз, Лоран, – отказалась я. – Я думаю, мне надо выпить еще кофе.

– Как вам угодно.

И он степенно вышел из столовой, расправив спину и высоко вскинув голову. У меня в мозгу не укладывалось, как настолько молодой и энергичный мужчина может жить лишь своими хобби да светскими мероприятиями, больше ничем не занимаясь. Я, будучи женщиной, и то невероятно скучала по своим ежедневным хлопотам в «шоколаднице». Я даже сомневалась, действительно ли Лоран так любит приключения, как только что мне сообщил. Будь это так, ему давно бы уже стало невмоготу то бездеятельное существование, что он вел здесь уже столько лет. Но что мне было совершенно очевидно – так это то, что он так просто не расстанется со своими комфортом и праздностью. Казалось, Лоран был полностью удовлетворен тем, как устроилась его нынешняя жизнь.

«А что, если это он нанял Франко, но ничего не сказал об этом Анхелике?» – осенило меня.

Ведь я, возможно, ошибалась, считая их одной командой.

Я встала из-за стола и направилась на кухню. Росита стояла возле плиты, угощаясь сваренным вкрутую яйцом. Увидев меня, она едва не подавилась.

– Дон Кристобаль! Вам что-нибудь принести?

– Нет, cariño[60], не беспокойся насчет меня. Мне просто захотелось какой-нибудь фрукт.

И я схватила первое, что попалось на глаза – банан, – в то же время через окно ища глазами Майру. Она наверняка где-то общалась с Хулией. А потому я вышла из кухни и направилась к тем помещениям, где жила прислуга.

Как я и ожидала, Хулия с Майрой о чем-то оживленно разговаривали. Майра закрывала ладонями глаза, а ее кузина стояла напротив, набычившись, сердито сложив руки на груди.

Я скрылась от них за густой листвой. Из того, что говорили девушки, мне ни слова было не разобрать – я слышала лишь, как голос Хулии то и дело с укором повышался. И, осуждая за что-то Майру, она все тыкала в ее сторону пальцем. От неестественной позы одна нога у меня затекла, и я осторожно помахала ею, чтобы восстановить циркуляцию крови. Наконец Хулия резко развернулась и сердито утопала обратно в дом.

Вот он – мой шанс!

Как только Хулия через черный ход зашла в кухню, я поспешила к Майре, которая стояла, прислонившись к большому валуну. Едва завидев меня, девушка вытерла слезы и выпрямилась. Подойдя совсем близко, я увидела, что одежда на ней вылинявшая и затертая, как будто ее стирали очень много раз. Юбка была помята, а кружева на рукавах и воротничке – испещрены пятнами.

– Дон Кристобаль! – воскликнула она.

– Майра, у тебя все в порядке?

Она кивнула, пряча опухшие от слез глаза.

– А что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в Гуаякиле?

Она снова принялась рыдать, теперь уже громко всхлипывая. Сперва я растерялась, не зная, как правильнее поступить. Погладить ее по спине? Заговорить успокаивающим тоном? В мужском обличье я не имела столько свободы в утешении девушки, сколько обычно. Прикасаться к ней выглядело бы крайне непристойно. Кончилось тем, что я просто вручила ей банан:

– Вот, давай-ка поешь немного. А то ты какая-то бледная.

К большому удивлению, она с готовностью схватила предложенный фрукт.

– Ой, спасибо! Я еще со вчерашнего дня не ела.

Майра тут же очистила банан и откусила немного. Я присела на камень и пригласила ее тоже устроиться рядом. Когда она стала есть, плач сам собою прекратился. Я вытащила из заднего кармана мужнин носовой платок и протянула ей.

– Не хочешь мне рассказать, что случилось? Может, я смогу тебе как-то помочь?

Девушка взяла платок и высморкалась.

– Простите, мне не следует тут находиться, – сказала она. – Я такая дурочка, что сюда пришла!

– Что стряслось, Майра? – спросила я как можно ласковее.

– Дон Томас меня уволил. И я сама… сама в этом… виновата-а. – Тут она снова разразилась плачем.

Я все же отважилась коснуться ладонью ее спины:

– Ну, успокойся, слышишь? Я ничего не могу понять, когда ты плачешь. Можешь мне рассказать, почему он тебя рассчитал?

– Потому что я… – Она быстро прикрыла глаза носовым платком. – Потому что я жду ребенка.

Непроизвольно я взглянула на ее живот. Я и прежде видела, что он немного выпирает, но решила, что вызвано это тем, что женщины из низших сословий очень часто не носят корсетов. А еще я припомнила, что в тот день, когда мы впервые встретились, на ней было широкое свободное платье. Быть может, тогда она еще пыталась спрятать под одеждой свой растущий живот. Так что теперь ее заплаканный вид у двери местной знахарки обрел объяснение.

– Гореть мне теперь в аду, – мрачно молвила она.

– Ну что ты говоришь такое! Ничего подобного. Женщинам от начала времен доводилось зачинать детей вне брака.

– Да, но ведь не со святыми же отцами!

«Со святыми отцами?!»

Майра тут же закрыла ладонью рот.

– Майра, о чем таком ты говоришь? Кто отец твоего ребенка?

Девушка уронила на землю банановую шкурку, словно вконец обессилела.

– Послушай, я просто хочу тебе помочь. – Немного поколебавшись, я протянула руку и взяла ее за предплечье. – Но ты должна рассказать мне всю правду. Так кто отец твоего ребенка?

Она пробормотала какое-то имя, но я не смогла его толком разобрать – или, быть может, просто не могла поверить своим ушам.

– Кто? – переспросила я.

– Отец Альберто.

«Мой брат?»

Я снова поглядела на ее живот. То есть она носила сына моего брата?

Моего племянника?

– А сам-то он об этом знает?

Ответ у меня всплыл в голове еще до того, как девушка его произнесла. Естественно, он в курсе. То-то он показался нам вчера в Винсесе таким выбитым из колеи!

– Знает.

– А давно это… Давно уже между вами эти отношения?

Майра опустила голову.

– Вы ведь никому не скажете, правда?

– Разумеется, никому.

– Это началось, еще когда я жила в Винсесе, больше года назад. До того, как я получила работу у дона Томаса.

Я была поражена. Мой брат – святой отец – столько времени пребывал в недозволенной связи со служанкой адвоката? Впрочем, если разобраться, в этом не было ничего особо удивительного. Я всегда считала, что требовать от молодого мужчины целибата на всю оставшуюся жизнь – означает идти против природы. Но Альберто, казалось, был всецело удовлетворен выбранной стезей и им двигали скорее интеллектуальные устремления, нежели плотские. Но, судя по всему, у меня сложилось неверное представление о нем. Или же он просто без памяти влюбился в эту девушку?

– Мы знали, что это нехорошо. – Она сжала пальцами платочек Кристобаля. – Надеялись, что, когда я перееду в Гуаякиль, мы сможем положить этому конец. Мы не виделись несколько недель, но однажды Альберто появился в доме у дона Томаса. Сказал, что ничего не смог с собой поделать. Что он ужасно по мне тосковал. После этого он стал приезжать каждый месяц, чтобы со мною повидаться.

– А что сам он говорит об этой… ситуации? – спросила я.

– Он колеблется то туда, то сюда. – Она громко шмыгнула носом. – Он всегда говорил, что любит меня, что однажды увезет меня отсюда, в другой какой-то город. И мы сможем начать новую жизнь там, где нас никто не знает. Но теперь все переменилось. Когда я сказала ему, что дон Томас меня уволил, потому что обнаружил, что я с животом, Альберто сказал, что мы пойдем к curandera и узнаем, сможет ли она… – девушка заметно понизила голос: – сможет ли она как-то избавить меня от этого.

– И она смогла?

– Нет. Он… то есть мы… передумали. Он не стал даже со мной к ней заходить. Сказал, что это смертный грех.

Это также объясняло, почему на нем в тот день было мирское облачение.

Майра закрыла лицо руками:

– Я сама во всем виновата! Если бы меня так не мутило в последние несколько недель, дон Томас ни за что бы не догадался.

– Ну, рано или поздно он бы все понял. Беременность, знаешь, не то, что можно скрывать вечно.

– Да, но тогда у меня было бы больше времени, чтобы скопить какие-то деньги.

Нетрудно было понять, почему мой брат так прельстился Майрой. В ней была этакая беззащитная хрупкость, так неотразимо действующая на мужчин. Длинные черные ресницы изящно заворачивались к бровям, губы были полными и влажными.

– А каких действий теперь Альберто хочет от тебя?

– Он попросил меня дать ему время. Обещал, что сделает все как надо. Он говорит, что скоро получит деньги. То ли наследство, то ли что-то вроде этого, и тогда мы сможем отсюда уехать. Но, мистер! Я уже больше не уверена, могу ли ему верить! – В глазах у нее вновь набрякли слезы. – Он уже мне это говорил – но денег так и нет, а я не могу ведь ждать вечно! Мне надо найти место, где жить, и деньги, чтобы растить ребенка. Вот почему я сюда пришла – узнать, не поможет ли мне сестра с работой. Она единственная моя родственница в этих краях. Иначе я бы и близко не сунулась к семье Альберто.

– А Хулия знает, что это дитя от Альберто?

Майра прижала платок к носу.

– Она пообещала, что никому об этом не расскажет. Но теперь я в этом не уверена, она так на меня сердита. Сказала, что я ей все испортила.

«Все испортила?» – недоуменно повторила я про себя.

– А что это означает?

Майра лишь пожала плечами.

– Сеньор, быть может, вы поговорите с доньей Анхеликой, чтобы я получила здесь работу? Хулия ужасно злится на меня, и я уже сомневаюсь, что она мне станет помогать.

Это была уже вторая женщина, что просила меня что-то для нее сделать, видя во мне мужчину с деньгами. Меня это, признаться, сильно удивило: ведь я была совершенно незнакомым для них человеком с довольно-таки шатким влиянием.

– Да, разумеется, я с ней поговорю.

– Только, дон Кристобаль, обещайте мне не говорить донье Анхелике, что я ношу ребенка отца Альберто! Это его погубит.

Если бы только его репутация зависела от того, стану я или нет хранить его секрет! Ведь рано или поздно правда выплывет наружу, и вся округа узнает, чем занимается местный падре в свободное от молитв время.

– Я обещаю, что ничего ей не скажу, однако не думаю, что ты еще долго сможешь скрывать от всех свою тайну.

Мне вспомнился сразу мой отец и то, что я узнала о нем минувшей ночью. У него была незаконнорожденная дочь от служанки. А теперь примерно то же самое проделал его сын. Так что у Альберто оказалось куда больше общего с доном Армандом де Лафоном, нежели кто мог вообразить.

Глава 26

Это казалось мне злой иронией судьбы и огромнейшей несправедливостью – что человек вроде Альберто (не кто-нибудь, а святой отец!) и эта простодушная девушка Майра ожидали появления дитя, не приложив к тому ни малейших усилий. И не просто ожидали, а даже сперва имели в мыслях от него избавиться. В то время как мы с Кристобалем не один год отчаянно пытались обзавестись ребенком, устраивая себе страстные любовные встречи, которые превратились едва ли не в обязательный пункт нашего списка дел в периоды, наиболее благоприятствующие зачатию. Партнерство в достижении общей цели – вот во что в последние годы превратился наш брак.

Раньше я и представить не могла, что такая новость может настолько меня растеребить и расстроить. Она всколыхнула во мне столько разных воспоминаний! И имена, что мы придумывали с Кристобалем для наших так и не родившихся детей. И немного теснящее ощущение растущего живота, и вязание детских одеялец по вечерам. И, как страшная неизбежность, пятна крови на нижнем белье.

Я готова была пережить любую тошноту и слабость, любую болезненность груди – если бы обрела наконец счастье держать в руках свое дитя!

Я вытерла слезы. Соледад я нисколько не соврала, упомянув о постоянной подавленности.

– С добрым утром! – раздался у меня за спиной бодрый голос Мартина.

Поправив очки, я обернулась к нему. Майра уже давно ушла, а у меня все не хватало сил оторваться от камня, на котором я по-прежнему сидела, тупо наблюдая, как на брошенную банановую шкурку набегают муравьи.

Я уже целые сутки не видела Мартина, и моя досада в отношении его успела рассеяться. Мне следовало бы сердиться на него после вчерашнего предложения, однако меня успокаивало одно весомое умозаключение. Если Мартин и вправду был организатором убийства, то он вполне мог подослать ко мне кого-нибудь уже после того, как я приехала на асьенду, или же убрать меня самостоятельно. У него имелось на то предостаточно возможностей в прошедшую неделю.

– Чем тут занимаешься? – поинтересовался он.

Стал бы он так же улыбаться, если б узнал, кто я на самом деле? Или если бы узнал, что я намерена отвергнуть его деловое предложение?

Мартин снова жевал зерно какао. Этим же легко можно зубы сломать! Какая жалость, что он еще ни разу не пробовал настоящего шоколада!

– Так, размышляю о разном, – ответила я. – Послушай, мне кое-что нужно с тобой обсудить. Только не здесь.

Мне не хотелось, чтобы наш разговор услышала какая-нибудь из моих сестер.

– Давай. – Он почесал в затылке, оглядываясь по сторонам. – Сейчас мне надо уладить тут кое-какие дела, но ты можешь прийти ко мне на ланч.

Я кивнула. Предстоящий разговор, конечно, нагонял на меня страх – но я же не могла скрываться вечно. Я должна была дать ему ответ – и посмотреть, как он к этому отнесется. По его реакции я уже смогу судить, что он за человек. Лучше всего удается распознать нрав другого человека в моменты гнева или в критические минуты. Узнать, на что он способен. На что готов пойти, дабы получить желаемое.

* * *

Пару часов спустя я прибыла к дому Мартина. Каким-то образом мне удалось достаточно приручить Пачу, чтобы она благополучно довезла меня до места. Дверь мне открыла женщина за пятьдесят с румяными щеками и слегка гнусавым голосом.

– Как раз вовремя! – крикнул мне из гостиной Мартин. – Еще немного, и будет обед. Не стой там, hombre![61] Заходи. Пропустим покамест по аперитиву.

Едва я ступила в дом, как меня окутал аромат того, что жарилось на кухне. Вскинув голову, я поглядела сквозь световое окно в потолке, не в силах противиться его завораживающему эффекту.

Извинившись, служанка поспешила обратно на кухню, где не так давно Мартин собственноручно жарил для меня пойманных на удочку окуней.

– Я и не знал, что у тебя есть горничная, – сказала я.

– Есть, но она приходит по утрам и только в будни. У нее в Винсесе шестеро по лавкам. – Мартин открыл бутылку с неким aguardiente и налил нам по стопке. – Ланч будет через пару минут. Ты уж извини Бачиту, она вечно не поспевает вовремя.

– Понимаю. Вообще, мне кажется, это слишком большой дом, чтобы тут все работы делались в одиночку.

Мартин рассмеялся.

– Уж извини, мой друг, но у нас тут, в Эквадоре, не привыкли к дворцам и толпе слуг, как в вашей стране.

Я улыбнулась.

– Должен, к сожалению, тебя разочаровать, но далеко не все в Испании имеют дворцы и кучу слуг. Мы с женой, к примеру, жили в квартире размером в половину твоего дома.

Как только я села за стол, Мартин передал мне стопку с алкоголем. Так, глядишь, и втянешься в это приятное существование, когда ешь и пьешь, что хочешь и сколько хочешь. Как же у мужчин все обстоит иначе! В день свадьбы я, помнится, очень осторожничала и старалась есть поменьше, боясь, что вздуется живот или запачкаю платье. Мама всегда говорила, что мужчины не любят прожорливых женщин, хотя сильно сомневаюсь, что Кристобаль беспокоился этим вопросом или вообще обращал внимание на то, что я ем. Просто, будучи женщиной, я всегда должна была следовать многочисленным общепринятым правилам.

– Да, так о чем это я… – продолжила я, взявшись за стопку. – Я нынче утром случайно встретил Майру, служанку Аквилино. Ты, часом, ее не видел? Так вот, эта бедная девушка сейчас в совершенно несчастном состоянии, потому что она потеряла работу и отчаянно ищет новую.

– И ты решил, что я должен ее нанять.

– Именно. – Я закинула ногу на ногу, подражая самоуверенной позе Мартина. – У тебя от этого одни преимущества. У Майры будет работа и место, где жить. Бачита станет всегда вовремя подавать тебе обед. А еще в доме у тебя сделается намного чище.

Несколько мгновений Мартин задумчиво глядел на меня.

– У тебя прямо готовый план, – усмехнулся он. – Но скажи: если уж она такая замечательная – почему Аквилино ее уволил?

Я допила содержимое стопки. Насколько полно можно вводить его в курс дела? Он по-любому скоро узнает, что она в положении. Вот только ему не обязательно знать все подробности.

– Она ждет ребенка.

Мартин опустил ногу на пол.

– Категорически нет.

– Ой, да ладно! Не будь таким ханжой! И уж тем паче после того, что я наблюдал своими глазами. Ну да, всякое случается.

– Дело тут вовсе не в каком-то принципе. Видишь ли, с беременными женщинами порой сложно иметь дело. К тому же, что я потом буду делать, когда у меня по дому станет бегать чей-то карапуз?

– Ничего. У этого карапуза будет мать, чтобы за ним приглядывать.

– Ну, даже не знаю…

– Неужто ты хочешь, чтобы эта бедняжка осталась бродяжничать без дома и без работы? Ты же знаешь, что случается с женщинами, оказавшимися в подобном бесчестье.

– Но почему бы тебе не обратиться с этим к Анхелике? У нее гораздо больше денег, нежели у меня.

– Потому что у нее и так уже есть в доме две работницы. И к тому же Майра – кузина Хулии, и сама Хулия на нее очень сердита.

– Ну ладно, ладно, для меня это уже совсем лишняя информация.

Я прикусила нижнюю губу. Я действительно чересчур разговорилась. Кристобаля тоже никогда не интересовали всякие житейские подробности касательно наших работников. Мне припомнилось, что всякий раз, когда я затевала разговор о Кордобезе и о том, что весь город считает ее несчастной парией, на лице у мужа выражалась такая же безнадежная скука, как сейчас у Мартина.

– Так это все, что ты хотел со мною обсудить?

Я заколебалась. Сказать или не сказать?

– Знаешь, ты просто обязан попробовать шоколад, чтобы перестать наконец жевать эти зерна. Если хочешь, я приготовлю тебе его после ланча.

* * *

Кухня наполнилась чудесным ароматом жареных какао-бобов. Я все не могла поверить, что в моем распоряжении столько зерен какао Насьональ[62]. Он считался лучшим среди сортов какао и вследствие этого стоил больших денег. Обычно я обходилась сортом Форастеро – его африканским аналогом, – который куда проще было найти в Севилье. Подумать только! Ведь я без пяти минут стала владелицей плантации, изобилующей этим так называемым «золотым зерном».

Бачита с Мартином наблюдали раскрыв рты, как я мелко истолкла в ступке только что обжаренные и очищенные какао-бобы и стала превращать их в кремообразную коричневую пасту. Я пожалела, что у них не оказалось мельницы – с нею бы весь процесс прошел куда быстрее.

– Теперь дай мне немного молока, – сказала я Бачите, – а также сахар и корицу, пожалуйста.

Поначалу Бачита и Мартин были порядком удивлены тем, что я, мужчина, прихожу на кухню и принимаюсь готовить там нечто столь сложное – хотя я тут же объяснила им, что первые шоколадные дома в Европе были открыты именно мужчинами, собственноручно варившими этот деликатес. Да что далеко ходить – Мартин и сам намедни жарил для меня окуней!

Впрочем, охваченные любопытством к процессу приготовления и к тому, что из этого выходит, оба быстро отвлеклись от въевшихся в сознание общественных норм и какой-либо предвзятости к мужской или женской роли на кухне.

Во всяком случае, я на это очень надеялась.

Странным образом Бачита напомнила мне сейчас мою помощницу по «шоколаднице» – как та порой просто бесцельно топталась возле меня, прислушиваясь к каждому моему слову. Казалось бы странным, что Бачита вызвала в моей памяти образ Кордобезы, потому что они совершенно не походили друг на друга. Кордобеза была тощей, с худым угловатым лицом, всей своей конституцией скорее напоминая проволочную вешалку, – в то время как Бачита была грузной, внушительной особой с пухлым массивным носом, похожим на корень имбиря.

Мартин же наблюдал за происходящим у него на кухне с тем восторженным изумлением на лице, с которым малыши однажды узнают, что курицы – глядишь ж ты! – несут яйца.

И именно я знакомила сейчас Мартина с этим новым для него лакомством.

В моей жизни имелось мало таких сфер, в которых бы я была как рыба в воде, однако приготовление шоколада было как раз одной из них. Этот процесс еще ни разу меня не подводил. С тех пор как бабушка научила меня собственному рецепту приготовления шоколада, я проявляла в этом процессе несомненную интуицию. Я никогда не уставала наблюдать это завораживающее превращение твердого зерна в тягучую ароматную массу. Для меня это было сущей магией.

– А теперь – тайный ингредиент, – сообщила я. – Морская соль.

Оба посмотрели на меня так, будто меня пора уже отправить в ближайшую психушку.

– Просто доверьтесь мне, – добавила я.

«Непременно добавляй к шоколаду щепотку соли, – наставляла меня бабушка, – чтобы смягчить резкость вкуса».

Помнится, сперва я ей не поверила. В конце концов, я же рассчитывала приготовить сладкий десерт! Но когда я, поколебавшись, все же последовала бабушкиным инструкциям, то поняла, что соль имеет необъяснимую способность улучшать вкус, делая его более ярким и немного приглушая изначальную горечь темного шоколада и горячего шоколадного напитка.

– Подумать только! – произнес Мартин.

Мне приятно было услышать восхищение в его голосе. В этот миг я перестала быть в его глазах этаким мужчинкой-недотыкомкой, который не умеет ни ездить верхом, ни обходиться с женщинами. Я была единственным в этих краях человеком, способным научить его тому, над чем он так усердно трудился из года в год, взращивая и собирая эти какао-бобы. Я сейчас показывала ему истинную ценность его любимого Pepa de Oro.

Добившись насыщенной кремообразной текстуры, я опустила туда ложку и передала емкость Мартину.

– ¡Dios mío! – воскликнул он, усаживаясь на стул. – Это куда лучше, чем просто зерна жевать!

Я довольно фыркнула.

Закрыв глаза, Мартин отведал получившуюся массу. Он уже явно попадал под действие этой невероятной, волшебной, вызывающей зависимость субстанции – как и всякий, кто когда-либо ее употребил. Потому-то этот восхитительный напиток и назвали «эликсиром богов»!

Облизывая пальцы, Бачита спросила, нельзя ли ей взять немножко шоколада домой для детей. И я собственноручно наполнила для нее жестяную баночку.

– Использовать шоколад можно по-разному, – объяснила я обоим. – Можно его есть, а можно пить. Можно делать с ним торты и пирожные, готовить шоколадные трюфели. Перечень на самом деле бесконечен.

Бачита попыталась в знак признательности поцеловать мне, точно священнику, руку, но я отдернула ладонь.

– Не стоит, – обронила я.

– Пребольшое вам спасибо, сеньор! Это сущее наслаждение! – рассыпалась она в благодарностях. – А теперь мне пора. Прямо не терпится, чтобы мои домашние это скорее попробовали!

– На здоровье, Бачита!

И она торопливо выплыла из дома, прижимая к груди жестянку с шоколадом. Мы оба поглядели ей вслед.

– Поверить не могу, что мы все эти годы обладали таким сокровищем и толком о нем даже не знали, – произнес Мартин, обмакивая кусочек банана в темно-коричневую массу. – В Европе, должно быть, платят немалые деньги за шоколад.

– А откуда, по-твоему, взялось состояние дона Арманда?

– Пожалуй, все эти спесивые друзья Анхелики с удовольствием потратили бы на это свои денежки.

– Именно об этом я и думал, когда мы сидели вчера в кофейне.

Он на пару мгновений умолк. Если в его мозгу сейчас прокручивались примерно те же соображения, что и у меня, то, значит, я нашла единственного на свете человека, который полностью меня понимал. Того, кто был настолько же одержим шоколадом.

Одержим бесстыдно, беззастенчиво и совершенно неисправимо.

Кристобаль никогда таким человеком не был. Всякий раз, как я делилась с ним своими планами насчет шоколадного кафе или же обсуждала какие-то новые рецепты, что мне удавалось где-то найти, глаза у него сами собою стекленели, словно он готов был скорее застрелиться, нежели еще хоть секунду сносить этот разговор.

– Так ты подумал насчет моего предложения? – поинтересовался Мартин.

Этот вопрос словно выбил у меня почву из-под ног. Мне хотелось еще как следует обдумать идею производить шоколад прямо здесь, не продавая своей земли. Мы могли бы стать первопроходцами в этом бизнесе.

– Да, – ответила я, опускаясь на табурет напротив Мартина. – Но боюсь, мой ответ тебя не слишком-то обрадует.

– Ты не хочешь ничего продавать.

Я помотала головой.

– Я достаточно думал об этом, и, если сказать честно, – мне здесь нравится. Я усматриваю перед собой возможности, которых не видел прежде.

– А как же твоя книга? Не можешь же ты одновременно управлять плантацией и писать роман?

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и не моргая уставился на меня.

– Ну… – я помедлила с ответом. – Я полагаю, роман может и подождать.

– А знаешь, что я думаю? – продолжал он, не отрываясь глядя мне в лицо. – Не думаю, что у тебя вообще было когда-то в планах продавать землю или писать какой-то роман.

Атмосфера между нами резко изменилась. Вмиг исчезло всякое товарищество, дружеское подтрунивание.

Мартин резко отодвинул от себя тарелку.

– Может, ты мне расскажешь, наконец, кто ты такая и зачем переоделась в мужчину?

Глава 27

Если бы за глупость выдавали приз, то он бы точно достался мне! Я-то думала, что одурачиваю всех вокруг, а на самом деле в дураках оказалась сама.

– Мне следует обращаться к тебе: Мария Пурификасьон? Или ты привыкла называться Пури? Как эта плантация? – спросил Мартин.

Я нервно сглотнула.

– Пури. – Я сняла очки Кристобаля и помассировала переносицу. – То есть ты все это время знал?

– Я заподозрил это в первый же день, как только ты вскочила на Пачу. У женщин характерно выпирают бедра, когда они верхом.

«Ну да, разумеется! Какая же я тупица!»

– Но утвердился я в своей догадке прошлой ночью, когда услышал, как ты поешь, и увидел, как ты плаваешь в реке.

«Как я пою?» – Я в ужасе прикрыла рот ладонью. Я и не заметила, что тогда к тому же еще и пела!

– Так ты… меня видел? – спросила я уже нормальным своим голосом.

– Да. Видел, – ответил он, не дрогнув ни мускулом.

Я отвела взгляд. То есть он видел меня обнаженной, что было еще хуже, нежели слышать мое отвратное пение! У меня запылали щеки.

– Мог бы, по крайней мере, избавить меня от позора, не делая из меня сегодня дурочку.

– Я понимаю, что должен был что-то тебе сказать, но все же не был до конца уверен, не привиделось ли мне все это ночью. Кто знает, может, перекурил вчера сигар!

Значит, все это время он меня подозревал. Интересно, а мои родственники тоже что-то заметили? Мне хотелось взвыть от отчаяния.

– То есть та наша поездка в кабак и проститутки… Ты меня, выходит, испытывал?

– Не совсем. Я ж говорю – я сам не знал, что о тебе думать. Во всем остальном смотрелась ты весьма убедительно.

«Ну что ж, хоть это радует», – усмехнулась я про себя. Мне было бы крайне неприятно, если бы все прочие посмеивались за моей спиной. В каком-то смысле я даже испытала облегчение оттого, что Мартин меня раскусил. Это означало, что мне больше не придется ходить по кабакам да борделям и изображать из себя «настоящего мужчину». Хотя я не могла отрицать, что совместные вылазки куда-то с Мартином оказались для меня более интересными, нежели я могла ожидать.

– Ты кому-нибудь рассказывал о своих подозрениях?

– Нет. – Он низко нагнулся над столешницей, сложив у груди руки. – Не хочешь мне все-таки рассказать, что случилось? Почему ты прикидываешься собственным мужем?

Я пока что не была уверена, что готова ему доверять – однако у меня не было особого выбора. К тому же он уже меня разоблачил. Лучшее, что я могла сейчас сделать, это рассказать Мартину правду в надежде, что он никак не причастен к гибели Кристобаля и что он, напротив, может даже пролить для меня какой-то свет на моих здешних родственников и, в частности, на того, кто действительно это совершил.

Я принялась рассказывать с самого начала: с того, как у себя в Севилье получила письмо от отцовского поверенного. За пару месяцев до этого я пережила еще один выкидыш, и мне не терпелось уехать куда-нибудь далеко, чтобы оставить всю эту боль позади. По злой иронии, в те дни я не была еще настолько несчастной, как мне это тогда казалось.

Настоящая беда поджидала меня впереди.

Быть может, я совершала самую большую в жизни ошибку, признаваясь Мартину? Может, уже настало время встретиться в открытую, лицом к лицу, с моими сестрами и братом – который, как выяснилось, тоже далеко не святой. Не потому ли его настолько занимали размышления, врожденное ли качество в человеке доброта или приобретенное?

Понимающе кивнув, Мартин налил мне еще стопку, чтобы лучше развязался язык. Поскольку мне и впрямь сейчас требовалась вся имевшаяся во мне сила духа, я с готовностью выпила. И продолжила рассказывать.

– Я понимаю, что твои сестры были совсем не в восторге от отцовского завещания, – молвил он, когда я изложила все до конца. – Но все ж таки желание тебя убить мне кажется тут несколько надуманным.

– Тогда как ты объяснишь появление на корабле наемного убийцы?

– Может, это какая-то ошибка?

– А как насчет банковского чека и записки с моим именем, что я нашла среди его вещей?

– Я знаю, у Анхелики масса недостатков. Она тщеславна, высокомерна, амбициозна – но она не убийца. А Каталина так вообще святая!

– Никакая она не святая. Она обычный человек с такими же пороками и слабостями, как и у всех. Но если ты столь высокого мнения об Анхелике, тогда что ты имел в виду, когда сказал вашему соседу – Фернандо дель Рио, верно? – что он лучше, чем кто-либо, знает Анхелику?

– Это никак не связано с ее моральным обликом. Просто несколько лет назад – еще до того, как Анхелика вышла замуж за Лорана, – дель Рио попросил ее руки. Дон Арманд некоторое время очень даже благосклонно рассматривал такой вариант партнерства между двумя землевладельцами, сочтя, что объединение их асьенд будет означать владение самой крупной плантацией в наших краях. Но Анхелика ответила отказом. Дель Рио так и не простил Анхелике, что его отвергли. А потом нарисовался этот француз, и Анхелика выскочила замуж за него. С тех пор между дель Рио и… – замялся он на мгновение, – твоим отцом были весьма натянутые отношения.

– Я слышала насчет участка в устье ручья.

– О да, этот чертов ручей!

– И Анхелика теперь из-за него судится.

Мартин кивнул. В иных обстоятельствах я бы восхищалась бесстрашной дерзостью своей сестры, которая ведет себя так, как ей хочется, несмотря на пожелания отца или кого-то еще. Но не сейчас, когда это могло также означать решимость причинить зло своей сестре, дабы убрать ее с дороги.

– Если Анхелика так уж безобидна, как ты утверждаешь, то как ты объяснишь, что я обнаружила у себя в комнате змею – один в один с той, что она содержит у себя как домашнего питомца?

У Мартина как будто кровь сошла с лица.

– Это могло быть совпадение. В наших краях вообще очень много змей.

– Я не верю в совпадения.

Мартин принялся мерить шагами кухню, погрузившись в свои мысли, словно пытался найти какие-то связи, способные пролить свет на то, что со мною случилось.

– Я даже представить не могу, – сказал он наконец, – чтобы кто-то из детей дона Арманда был способен на такое. Тут должен быть какой-то другой ответ.

Я поглядела на свою опустевшую стопку.

– А как насчет другой дочери моего отца?

– Какой другой дочери?

– Элизы. Насколько я поняла, она тоже жила здесь, пока донья Глория не отослала ее прочь, прознав о том, что она дитя ее мужа от одной из служанок.

– Никогда о ней даже не слышал. Элиза, говоришь?

– Да. – На сей раз я сама налила себе aguardiente. – А что, если она сейчас где-то в городе? Что, если она и есть та женщина, о которой мне обмолвилась Соледад Дуарте?

– Я никого нового в городе не видел. Притом что я там провожу достаточно много времени.

– Тогда кто та женщина, что наняла Франко Дуарте, чтобы меня убить?

Мартин оставил мой вопрос без ответа.

Меня подмывало выложить ему еще и то, что я узнала об Альберто, но я не стала этого делать. Все ж таки я обещала Майре никому не говорить, кто отец ее ребенка, и пока что не было необходимости ее выдавать.

– Я, пожалуй, пойду, – поднялась я из-за стола. – Надеюсь, ты не станешь сообщать моим сестрам, кто я на самом деле?

– Нет. Но ведь рано или поздно они все равно это узнают.

– Я знаю, но мне нужно еще немножко выиграть времени. Уверена, что стоит мне раскрыть себя как Пури, и моя жизнь сразу окажется в опасности. Тот человек, что послал Франко на борт «Анд», возможно, по-прежнему здесь. И быть может, он ближе, нежели нам это кажется.

В ответ он лишь безмолвно и внимательно поглядел мне в глаза.

Это его молчание не давало мне покоя всю дорогу до дома отца. Я не знала, как это расценить. Как собирается распорядиться Мартин той информацией, что я ему сейчас изложила? И что самое важное – что означал этот его долгий, непроницаемый взгляд?

Глава 28

Анхелика

Винсес, 1913 год

– Лорана надо немножко подтолкнуть к окончательному решению, – сказала мать, разминая зеленые плантаны для tigrillo[63]. – Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.

Мы с мамой в который уже раз обсуждали внезапно застопорившиеся у нас с Лораном отношения – а именно тот факт, что он не торопился мне делать предложение. Я знала, что вопрос «руки и сердца» не меньше беспокоит и моего отца: он справлялся об этом всякий раз, когда ко мне наведывался Лоран.

– Просто ты ему еще не доказала, что из тебя выйдет хорошая жена, – добавила мама.

Сама не знаю почему, но ее слова вызвали у меня раздражение. Хотя, если разобраться, практически все, что говорила мне мать, действовало на меня примерно так же.

Вместо ответа я испустила смиренный вздох.

Подхватив корзинку, я отправилась в сад, чтобы собрать ингредиенты для dulce de guayaba[64] – единственного десерта, которым я могла бы похвалиться.

Плоды гуавы очень напоминают крупные лимоны, только они более жесткие и сладкие. Когда их разрезаешь, мякоть внутри красная и с зернышками. Я отыскала дерево, сплошь увешанное плодами – в детстве я много раз, помнится, приходила к нему, – и стала наполнять корзинку.

– Леди и джентльмены, свершилось чудо! – испугал меня голос за спиной. – Неуловимая барышня наконец вышла из дворца без сопровождения извечного своего кавалера!

Обернувшись, я увидела Хуана.

Его сарказм мне сильно не понравился. Повернувшись вновь к нему спиной, я продолжила собирать гуаву. После того праздника я почти что его не видела, хотя от Каталины слышала, будто бы отец дал ему работу у себя на плантации. Доводы, которыми руководствовался papá, нанимая его, оставались для меня загадкой. Никогда не понимала его участия к нашему бедному соседу.

– Чего ты хочешь? – спросила я через плечо.

Хуан насмешливо фыркнул.

Я повернулась к нему, держа пальцами гуаву.

– Что?

На лице у него гуляла пренебрежительная ухмылка.

– Ты сделалась такой самодовольной. Прям даже и не знаю – то ли смеяться, то ли плакать.

– Ничего подобного. Какая я была, такая и осталась.

Но Хуан помотал головой:

– Раньше ты была куда приветливее.

И хотя я ни за что бы это открыто не признала, я все же понимала, что он прав. Я стала настолько раздражительной с младшей сестрой, что, когда мы вместе занимались музыкой, я ругала ее за самые пустяковые ошибки. Не говоря уже о матери! Она действовала мне на нервы одним своим присутствием. А что еще хуже – я даже оправдывала отца за то, что он изменил ей с некой таинственной служанкой и произвел от нее внебрачного ребенка. Впрочем, когда меня посещали такие мысли, я торопилась попросить у Бога прощения и читала про себя молитвы.

– Что ж, ты тоже переменился, – сказала я. – Сделался теперь таким важным. Уже почти и не улыбаешься. И если честно, я совсем не поняла твоего саркастического тона. – Начав с ним говорить, я уже не могла остановиться. – За все годы ты мне ни разу не написал. Ни разу не приехал повидаться. И вообще, отсутствовал намного дольше, нежели мне обещал. А потом в один прекрасный день ты вдруг тут появляешься и ждешь, что все будет по-прежнему. Что я буду все той же дурочкой, которая повсюду за тобой ходила!

– Мне та дурочка очень нравилась.

Этим он застал меня врасплох. Я еле сдержала улыбку.

– Так вот, – сказала я, немного смягчившись, – той дурочки больше не существует.

Он шагнул ко мне чуть ближе. Я попыталась отступить назад, но за спиной оказалось дерево. «Только не прикасайся ко мне! Пожалуйста!»

Хуан отвел у меня с лица прядь волос и заправил за ухо. Я затрепетала.

– Ты уверена, что она не прячется у тебя где-то внутри?

Что вот такое было в Хуане, отчего у меня всякий раз рядом с ним подгибались коленки? Я ведь все уже разложила для себя по полочкам. У него не было никакого будущего – кроме как прозябать в нищете. В нем не было ни малейшей утонченности. В сравнении с Лораном он казался попросту неандертальцем. Немыслимо было даже представить Хуана на какой-нибудь светской вечеринке у Сильвии. Я умерла бы со стыда, еще даже не успев привести его туда с собой! И в довершение всего – у него и семьи-то не было как таковой. Единственным известным нам членом семьи был его отец, да и тот слыл, мягко выражаясь, чудаком.

И тем не менее в Хуане было нечто такое, перед чем я была не в силах устоять. Особенно когда он смотрел на меня не отрываясь, так проникновенно, как сейчас, как будто я была единственным в мире человеком, достойным его интереса.

Он не убрал руки, продолжая нежно гладить меня по волосам.

– Мне всегда очень нравились твои волосы. Ты единственная блондинка, что мне когда-либо доводилось встречать. – Последнюю фразу он произнес тихо, как будто самому себе.

Я сразу подумала (как размышляла много раз за время его долгого отсутствия), не встречался ли он там с другими девушками, не влюбился ли в кого-то. Одна мысль о том, что Хуан может целовать другую, приводила меня в ярость.

– Так поведай-ка ты мне, моя милая Angelique, – продолжал он, искусно копируя отцовский французский акцент, – ты и впрямь собираешься выйти замуж за этого французского паразита?

«Паразита»? От этого оскорбления я на несколько мгновений даже вышла из состояния транса, в которое меня неминуемо вогнали его пальцы, гладящие мне шею у основания головы.

– Ты ведь его даже не знаешь, – пролепетала я.

– Мне это и не надо. Я знаю такой тип мужчин.

Хуан стоял уже совсем ко мне вплотную, и я чувствовала его дух – эту волнующую смесь запахов мужского тела и древесного одеколона, которым он стал пользоваться еще с тех пор, как ему исполнилось тринадцать. Сколько воспоминаний сразу вызвал во мне этот аромат!

Я прижалась спиной к стволу дерева, вцепившись в ручку корзинки так, словно от этого зависела моя жизнь. Хуан, должно быть, это заметил, поскольку на мгновение опустил взгляд, и его губы растянулись в улыбке.

– Ты не ответила на мой вопрос.

У меня пересохло во рту.

– Возможно, выйду.

– Что ж, если ты станешь его женой, – беззаботно произнес Хуан, – то мы тогда должны навеки распрощаться.

И он отшатнулся назад. Не знаю, что на меня в этот момент нашло, но я схватила Хуана за рубашку и притянула к себе.

Усмехнувшись, он поглядел на меня сверху вниз. Грудь у меня часто вздымалась. Я сама толком не понимала, что и как внезапно переменилось, – знала лишь, что не хочу, чтобы он сейчас ушел. Насмешливая улыбка сошла с его лица.

– Подари мне последний поцелуй, прежде чем ты станешь принадлежать кому-то другому, – сказал он, не отрывая взгляда от моих губ.

У меня было такое чувство, будто он меня загипнотизировал. Должно быть, так оно и было, потому что я напрочь забыла, в чем заключались мои обиды на него и зачем я вообще сюда пришла.

Хуан забрал из моей руки корзинку и, должно быть, опустил на землю рядом с нами – сама я этого не видела, поскольку не отрываясь глядела ему в глаза. Опустив лицо, он приник ко мне в поцелуе.

Бог ты мой, как же я могла забыть, каково это – раствориться в объятиях Хуана! Я сразу поняла, что все другие юноши, когда-либо целовавшие меня в прошлом, оставляли во мне не больше чувств, как если бы я целовала собственную руку. Ни с кем другим я не испытывала такого покалывания по всему телу, такого жара, пронизывающего все мое существо, такого звенящего головокружения и такого желания слиться воедино. Раньше я считала, что это потому, что Хуан был первым в моей жизни парнем, который меня по-настоящему поцеловал, но теперь я поняла: это не так. Нас с ним связывала какая-то чисто плотская, какая-то первобытная сила, и я никогда не сумею ее удержать или заглушить. Как бы ни было мне за него стыдно перед друзьями. Сколько бы ни было в моей жизни мужей. Все это ничего не будет значить. Я никогда не смогу отказаться от него.

Неожиданно Хуан резко отстранился от меня и, к моему разочарованию, отступил на шаг. На лице его была торжествующая улыбка.

– Вот видишь? Ты меня нисколько не забыла.

Стоп! Это что, у него такая забава? Игра? Если я не хотела дальше целоваться с ним, то мне следовало призвать всю свою гордость и уйти, однако я чувствовала себя совершенно без сил от того, какое действие на меня оказывали его губы.

– Подожди, Хуан, не уходи!

– Хуаном я больше не зовусь, – сказал он. – У нас на факультете в Колумбии было слишком уж много Хуанов. Так что теперь я использую среднее свое имя. Мартин.

Глава 29

Пури

Апрель 1920 года

Когда я вернулась в дом отца, обе сестры оказались в швейной комнате, дверь в которую осталась приоткрыта.

– Ни за что не угадаешь, кого я видела сегодня утром в церкви! – говорила Каталина Анхелике.

Я остановилась у окна. Анхелика примеряла темно-синее платье с блестками и драпированной юбкой до самого пола. Каталина присела возле нее на корточки, подкалывая булавками подол. Еще пару булавок она сунула в рот, зажав губами.

– Сделай повыше, – потребовала Анхелика.

– Я и так уже согласилась, Анхелика, на короткие рукава. Так что не искушай удачу.

– Ты мне не мать! К тому же это ты должна меня слушаться. Я твоя старшая сестра.

«Ошибаешься, Анхелика, это я старшая», – усмехнулась я про себя.

– Ну, так ты попробуешь угадать, кого я видела?

– Даже не знаю. Кого-то из маминых подруг? Интересно, кто из них еще жив.

– Нет. Никакая не мамина подруга, – возразила Каталина. – Я видела Сильвию.

Анхелика сразу всем телом напряглась, отчего стала выглядеть еще выше. Щеки у нее зарделись. Однако Каталина, всецело сосредоточившись на подоле, не заметила реакции сестры.

– Она теперь вдова и, судя по всему, решила вернуться обратно, – сообщила Каталина.

Анхелика ничего не ответила.

– Вот так пойдет? – предъявила Каталина свою работу.

Ее сестра рассеянно кивнула.

– Я так и не поняла, что между вами тогда произошло. – Поднявшись в полный рост, Каталина прихватила ладонью сестру за поясницу. – Вы всегда были такими неразлучными подругами. И вдруг она перестала к нам приходить, а вскоре вообще вышла замуж и уехала. Вот так – щелк и нету! – прищелкнула она пальцами. – Даже «до свидания» не сказала.

– А можно я уже это сниму? – потянулась Анхелика руками к пуговице сзади на шее.

– Подожди-ка… – Каталина зашла ей за спину и расстегнула молнию.

«Интересно, что это за Сильвия?» – задумалась я. Но что еще более важно: почему Анхелика так напряженно отреагировала на весть, что эта женщина вернулась в город? А не может ли это быть та самая неуловимая особа, которую я ищу?

Внезапно Каталина вскинула голову и увидела за окном меня.

– Дон Кристобаль! Я и не заметила, что вы тут.

Анхелика тут же метнулась за складную витражную ширму в стиле ар-нуво.

– Прошу прощения, – остановилась я у порога в комнату. – Я просто задержался, восхищаясь вашей искусностью. У вас отменное чутье в дизайне платья.

В эту минуту я не могла не вспомнить свою мать. Именно она научила меня основам шитья. А еще она была изумительной вязальщицей.

– Каталина у нас – бесподобная портниха, – сказала из-за ширмы Анхелика. Наконец она предстала перед глазами, завязывая на своей стройной фигурке черный шелковый халат. – Нам очень повезло, что у нас в доме есть собственная мастерица. – Она улыбнулась сестре. – Каталина шьет для меня всю одежду.

– Да вы просто шкатулка с сюрпризами, донья Каталина!

Она застенчиво мне улыбнулась.

Из кухни между тем послышались неразборчивые крики.

– Мне нужно с ним поговорить! – раздался возмущенный женский голос.

– Я же сказала, его здесь нет! – ответила Хулия.

Я мигом узнала этот голос.

– Дон Кристобаль, мне необходимо с вами поговорить! – воскликнула Соледад Дуарте, едва меня завидев. Может, она как-то вычислила роковую связь между ее сыном и мной?

Обе сестры с любопытством повернулись ко мне.

– Я в отчаянии! – продолжала curandera. – Я просто не знаю, что и делать.

Я прихватила ее под руку:

– Донья Соледад, давайте пройдем в гостиную.

– Я извиняюсь за ее вторжение, дон Кристобаль, – вставила Хулия. – Я пыталась ее остановить.

– Ничего, все хорошо, – отозвалась я, уже ведя женщину в сторону гостиной.

– Подождите-ка! – вмешалась Анхелика. Любопытство выгнало сестер из швейной комнаты наружу. – В чем вообще дело? С чего вдруг ты врываешься в наш дом, Соледад? Я желаю знать, что тут происходит.

– Это связано с моим сыном, донья Анхелика. От Франко до сих пор ни слуху ни духу, вот уже целый месяц.

Я глянула на Каталину – щеки у нее слегка порозовели, однако девушка не проронила ни слова.

– Франко? А какое он имеет отношение к этому господину? – удивилась Анхелика. Она с таким, казалось бы, полнейшим безразличием отнеслась к упоминанию Франко, что я впервые усомнилась в какой-либо ее причастности к убийству Кристобаля.

Или же она просто была великолепной актрисой.

– Этот господин обещал мне помочь его найти.

Я энергично потерла лоб. Ведь я уже напрочь забыла о настойчивой просьбе Соледад! Не то чтобы я всерьез собиралась обратиться к местным властям по поводу пропавшего без вести Франко Дуарте. Если мне и придется идти в полицию, то я тогда скорее обвиню его в убийстве моего мужа.

– Я сказал, что попытаюсь ей помочь, но я же ведь не детектив! – объяснила я сестрам. – Я предложил, что сообщу об этом в полицию, поскольку донья Соледад считает, что ее там никто не станет слушать.

– Я просто даже не знала, к кому еще обратиться, – вставила Соледад, поглядев на Анхелику, – раз уж вы не захотели мне помочь.

«Анхелика не захотела помогать ей в розысках?»

– Я отказалась не потому, что не желаю тебе помочь, Соледад, не говори вздора. Я просто сказала, что Франко уже взрослый человек. И я не вижу ничего такого странного, что мужчина в его возрасте покидает родные места в поисках каких-то новых возможностей. Уверена, что он когда-нибудь сюда вернется.

– Он никуда не переехал, донья Анхелика. Он оставил здесь все свои вещи и, кроме того, сам сказал, что сразу же вернется.

– Соледад, не будь такой наивной! Это вполне в духе мужчин. Им ничего не стоит взять и начать жизнь где-то на новом месте. Уверена, что он где-нибудь нашел что-то интересное – или кого-то, – отчего не смог уехать назад.

Слова Анхелики вызвали во мне довольно странную реакцию. Примерно такие умозаключения я обыкновенно и строила насчет мужчин. И во многих отношениях придерживалась похожего мнения и теперь. И все же, чем больше я вживалась в роль Кристобаля, тем сильнее это изменяло мой образ мышления. Ответ Анхелики вызвал во мне едва ли не оскорбление. То, как она упрощала психологию мужчин и «сваливала» их всех в одну безличную массу, меня глубоко возмутило. Существование в мужском обличье определенно наложило на меня свой отпечаток. Прежде всего это заставляло меня видеть в них отдельных личностей. Кристобаль и Мартин, к примеру, настолько различались во многих отношениях, что у меня бы язык не повернулся сказать о них нечто вроде: «Все мужчины одинаковы».

Каталина между тем сняла со своей шеи портновский сантиметр, уткнувшись взглядом в пол, и повернулась обратно к швейной комнате. Я бы и хотела последовать за ней внутрь – но что я ей скажу? А потому, пока Каталина не успела скрыться в мастерской, я заговорила:

– Вы правы, донья Соледад. Я дал вам обещание, которое пока не выполнил. Давайте-ка прямо сейчас отправимся в полицейский участок и заявим об исчезновении Франко.

– Вам вовсе нет надобности это делать, дон Кристобаль, – возразила Анхелика. – Поверить не могу, что ты взвалила на нашего гостя свои проблемы, Соледад. Я сама с тобой туда схожу. – Она повернулась к служанке: – Хулия, пускай она подождет на кухне, пока я переоденусь.

На этом, сунув руки в карманы, Анхелика направилась к лестнице наверх, а Хулия повела Соледад к кухне. Таким образом мне выпала удачная возможность поговорить с Каталиной о Франко. Я зашла в швейную комнату:

– С вами все в порядке, донья Каталина?

Сестра уже сидела за швейной машинкой.

– Вы как будто сильно побледнели.

– Со мной все хорошо. – Она опустила ладони на ткань, которую собиралась сшивать. – Просто все это явилось для меня неожиданностью, только и всего.

– Почему? Вы знакомы были с сыном Соледад?

Каталина отвела взгляд.

– Да, конечно же. Его отец много лет здесь работал. Они жили у ручья.

– А он… – Я подтащила поближе к ней стул и села напротив. – Он был вашим другом?

– Когда-то был.

– И что произошло? – У меня чаще заколотилось сердце, вспотели ладони. А вдруг Каталина и есть та самая женщина, которую так любил Франко? Та женщина, что попросила его о столь порочной услуге?

– Я не желаю об этом говорить.

– Мне кажется, я знаю, в чем тут дело, – решилась я рискнуть.

У нее непроизвольно расширились глаза.

– Он был вашим поклонником, не так ли? Я бы этому ничуть не удивился.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… вы красивая женщина. Не сомневаюсь, что многие мужчины сочли бы за счастье быть с вами рядом.

– По-вашему… – она снова зарделась. – Вы считаете, что я красива?

– Разумеется. Ни за что бы не подумал, что вы можете в этом как-то сомневаться!

Она застенчиво улыбнулась.

– Признаюсь, мы с Франко тесно дружили, но это было много лет назад. Это было еще до… еще до… – Она стиснула пальцами платье сестры.

– До пожара?

– Даже еще раньше.

Я накрыла ладонью ее руку:

– Иногда лучше выговориться о том, что вас огорчает, что ложится тяжестью на сердце. Вы сами убедитесь, как это облегчит вашу душу.

По лицу Каталины неудержимо покатились слезы, и я поняла, что она готова к откровенности.

Глава 30

Каталина

Винсес, 1919 год

Листок с запиской задрожал в моих руках. Я всегда безошибочно угадывала почерк Франко, до сих пор немного детский – отдельные буквы у него скорее напоминали изломанные лапки паука, нежели письменные знаки, однако его чистописанием я уже несколько лет как бросила заниматься.

«Встретимся у ручья, – говорилось в записке. – У меня кое-что для тебя есть».

Франко в последнее время вел себя очень странно. Мы с ним дружили много лет, и я всегда дорожила нашими товарищескими отношениями. В наших местах мало было юношей и девушек нашего возраста, а те, кто жил поблизости, обычно нас с ним игнорировали. Мы с Франко всегда считались этакими изгоями в среде местной молодежи, людьми не от мира сего. Сестрица уже вышла замуж за Лорана и разговаривала теперь со мною разве что на репетициях. Хуан – или Мартин, как он предпочитал именоваться ныне, – вечно занят был делами с моим отцом. А Элизы после истории со Святой Девой и нашествия паломников я больше не видела.

Так что единственным моим другом оставался Франко. Однако в последние несколько недель я не могла не заметить, что он переменился, сделавшись каким-то совершенно другим. Теперь он, погруженный в какие-то раздумья, постоянно возился с камешками и палочками, а начиная что-то говорить, вдруг осекался на середине фразы.

Вместе со своим отцом он трудился на плантации, собирая стручки какао, однако с досадой должна признать, он был очень ленив и нередко увиливал от работы, чтобы со мною повидаться. Эта нехватка рвения в нем меня, конечно, огорчала, поскольку я не понаслышке знала, насколько этот человек смышлен. Когда я в детстве учила его арифметике, то Франко все четыре математических действия освоил в считаные дни и вскоре стал даже быстрее меня вычислять ответ.

Зачем он вообще растрачивает здесь, на плантации, свою жизнь? Я как-то раз спросила его об этом, но Франко ответил, что у него есть на то весомая причина, хотя он и не может мне сказать какая.

Да и, сказать по правде, в последнее время мы с ним мало о чем-то разговаривали. Большей частью мы просто гуляли, или временами я ему читала что-то вслух, пока он удил рыбу.

Сегодня Франко меня уже ждал у ручья, бросая в воду камешки. Из заднего кармана у него торчала рогатка, с которой он ловил ящериц. Хотя нам обоим было уже немногим за двадцать, он все равно по-прежнему носил ее с собой. Из хилого, тщедушного мальчишки, с которым я подружилась десять лет назад, он превратился в коренастого юношу с большими мозолистыми руками. Хотя в некоторых отношениях Франко так и не повзрослел.

Подойдя к нему сзади, я шепнула на ухо «привет».

Когда он повернулся, в его глазах блеснул огонек, от которого мне иногда делалось не по себе.

Франко не был привлекательным парнем. Он не имел ничего схожего с моим зятем, красавчиком Лораном, или даже с Мартином – но у него были такие выразительные и печальные глаза, каких я не встречала никогда и ни у кого.

– У меня есть для тебя сюрприз. Подарок, – сказал он.

– Подарок? С чего вдруг? У меня сегодня не день рождения.

– Знаю. Но мне не хотелось дольше ждать. Пойдем, – указал он подбородком в сторону своего дома. – Не волнуйся, мать отправилась в город за рисом и мукой.

Много лет назад, когда я только начала учить его грамоте и счету, я бывала в доме у Франко, когда его родители куда-то отлучались. Но когда мы стали старше, это нам обоим показалось неправильным. Вот почему мы обычно встречались здесь, на нашем месте у ручья.

– К тому же я там оставил сигареты, – подмигнул мне Франко.

У меня же сигареты кончились еще несколько дней назад. И раздобыть их было очень трудно. Мой тайный грех на все сто процентов зависел от Франко. Несмотря на то что мать еще два года назад умерла от диабета, я по-прежнему скрывала свою скверную привычку от всех членов семьи. И трудно было объяснить зачем. Отец обычно уделял мне так мало внимания, что вряд ли даже заметил бы, что я курю. Но уже много лет назад я для себя решила, что буду стараться соответствовать своей высокой репутации. Признаться, далеко не всегда это давалось легко – как, например, сегодня, когда я кивнула в ответ и последовала за Франко к его дому. Мне так сильно хотелось курить!

Между нами давно существовало негласное правило: мы никогда друг друга не касались. Как я подозревала, связано это было с тем обстоятельством, что, как и все в городе, Франко считал меня святой. Я часто жалела, что выдумала тогда эту ложь. Не будь ее, я бы, глядишь, уже давно бы вышла замуж. Но, какова бы ни была тому причина, между мной и Франко всегда имелась некоторая натянутость, и я не представляла, как от нее избавиться.

Его дом был в точности таким, каким я его помнила: с теми же обоями в цветочек, с той же крутой лестницей за диваном, ведущей на второй этаж. Даже запах в доме витал прежний – свежевыпеченного хлеба. Известная в городе ведунья, донья Соледад была еще и изумительным пекарем.

Из деревянной коробочки Франко вытянул две сигареты, одну вручив мне, и дрожащими руками поднес огонь, чтобы их раскурить.

Я сделала глубокую затяжку, набрав полные легкие дыма.

Словно солнце проглянуло после долгой зимы!

Некоторое время мы стояли рядом, с наслаждением дымя сигаретами, а потом Франко прервал молчание, хриплым голосом бросив мне:

– Пойдем.

И взял за руку, что явилось для меня неожиданностью. Я стала подниматься вслед за ним по лестнице, хотя и понимала, насколько это неприлично – но мне было ужасно любопытно увидеть его сюрприз.

На кровати в его спальне лежал небольшой сверток из коричневой бумаги, перевязанный голубой ленточкой. Франко протянул его мне.

Сразу развязав бантик, я разорвала упаковку по сторонам. Я всегда была очень нетерпеливой по части открывания подарков, сколько бы мама ни твердила мне, что такое поведение неподобающе для леди и что сам даритель может счесть это за неуважение.

Увидев, что внутри, я ахнула.

В руке у меня была миниатюрная скрипочка. Аккуратно вырезанная из дерева и покрытая лаком, она была в точности как моя собственная скрипка, только уменьшенная для того, чтобы на ней могла играть Дюймовочка!

– Франко! Какая прелесть! Ты сам такое чудо смастерил?

Он просиял. Франко так редко улыбался!

– Я несколько недель над ней работал.

– Ведь ты же терпеть не можешь классическую музыку.

– Но я люблю все то, что любишь ты.

Он никогда еще не говорил мне слово «люблю». Особенно вблизи со словом «ты».

– Для меня никто и никогда не делал ничего более удивительного, чем это!

– Ну, а ко мне никто так хорошо не относился, как ты. – Он кашлянул, прочищая горло. – Это меньшее, что я могу для тебя сделать. После всего того, что ты сделала для меня.

Почему в его словах мне почудилось нечто вроде прощания? Может быть, он уезжает?

Протянув ко мне руку, Франко коснулся моей щеки. Я сразу почувствовала въевшийся в его кожу запах какао-бобов. Запах, заполонявший все и вся.

– Какая нежная, – произнес Франко. – Я столько лет мечтал к тебе притронуться.

Я вздрогнула. Мне всегда очень нравилась безопасность наших с ним платонических отношений, однако теперь я уловила, что эта негласная договоренность для него больше не существует. Франко сделал шаг вперед и поднес к моему лицу вторую руку. От него пахнуло сигаретным дымом и потом. Мы никогда еще не оказывались с ним настолько близко.

«Пожалуйста, только не целуй меня!»

И хотя меня уже много лет томило любопытство, каков он – поцелуй любви, я никогда даже представить не могла, чтобы мне его подарил Франко. Мне это казалось столь же неправильным, как если бы меня попытался поцеловать мой брат Альберто.

Я запаниковала, не представляя, куда мне деться и как поступить. Если я оттолкну его сейчас, то, возможно, потеряю единственного своего друга – а мне этого не хотелось.

Его губы были влажными и солеными, и слишком алчными. Наши с ним рты оказались совершенно не созданы друг для друга – все равно что пытаться закрыть банку неподходящей крышкой.

Пальцы Франко цепко удерживали мои щеки, пробивающаяся на лице его щетина царапала мне подбородок, а я в ужасе глядела, как он закрывал глаза, всецело поглощенный поцелуем, который вызывал во мне единственное желание – убежать.

Да что же со мной такое? Я ведь столько лет мечтала о страстной мужской любви! И все же происходящее представлялось мне ужасной, нелепой ошибкой.

Я не любила Франко.

Я всегда жалела его, потому что у него ничего не было и потому что он так мало чего в жизни знал. Его родители никогда не уделяли ему внимания. Да и никто не проявлял к нему интереса. Это был всецело мой прожект, мое безнадежное дело – но я даже представить не могла того, чтобы сделаться его женой. Чтобы родить от него детей. Чтобы вообще жить с ним под одной крышей.

«Господи, когда же этот поцелуй закончится!» Мне не хотелось самой его оборвать – и в то же время невыносимо было терпеть его дольше. Я была уже на пределе.

Между тем Франко тяжело задышал, прижимаясь ко мне всем телом. Надо было немедленно его остановить. Анхелика еще несколько лет назад мне объясняла, каковы бывают последствия от близости с мужчиной. Мне дико было даже представить, чтобы Франко, обнаженный, накрыл меня собой.

Я не заметила, куда делась миниатюрная скрипочка – должно быть, я ее обронила, – но когда я обеими ладонями с силой уперлась Франко в грудь, в руках у меня оказалось пусто.

– Франко, прошу тебя…

Однако он пропустил мимо ушей мою мольбу и вновь нашел мой рот губами.

– Каталина, моя Каталина, – хрипло шептал он, – я так давно тебя люблю.

Что же я наделала?! Я столько лет давала ему ложную надежду!

Видимо, это и есть мне наказание от Святой Девы за ту ложь! Я теряла своего единственного друга. Я понимала, что это уже неотвратимо происходит, поскольку не могла допустить подобного развития наших отношений. Анхелика нередко говорила, что я безнадежно романтическая натура, что я из тех, кто в упор не видит реальность. Теперь я поняла, что она имела в виду. Какой же я глупенькой была, полагая, что Франко испытывает ко мне такие же невинные чувства, как и я к нему!

– Мы должны это прекратить, – слабым голосом сказала я.

Но Франко словно пребывал в каком-то трансе.

– Я так тебя люблю… – пробормотал он, касаясь губами моих губ, и подтолкнул меня к кровати.

– Послушай, Франко…

И пока в голове у меня прокручивались все эти разумные доводы: и что все это неправильно, и что я не люблю Франко как мужчину, и что все это разрушит нашу дружбу, – с моей плотью произошло нечто совершенно для меня неожиданное.

Мое тело словно превратилось в безвольную массу, в покорного исполнителя чужих желаний. И если еще несколько секунд назад мысль об интимных отношениях с Франко вызывала у меня отторжение, то теперь я, напротив, каждой клеточкой жаждала этой близости. О боже! Мною стремительно овладевало плотское желание!

Но тут, в какой-то момент, в сознании нарисовалось лицо матери. Сердито хмурящееся.

И фигура Святой Марии в молельной комнате.

И хохочущий сатана.

Я замотала головой и решительно оттолкнула Франко.

– Что случилось? – спросил он, тяжело дыша. – Мне показалось, тебе было приятно.

Я села на постели. В воздухе неназойливо веяло запахом дыма.

– Прости, Франко, но все это неправильно, этого не должно быть. Тебе не следовало меня целовать.

– Но разве ты меня не любишь? – спросил он, и глаза его сделались печальней, чем когда-либо.

«Только не смотри на меня так. Пожалуйста!»

На сей раз я заставила свой разум управлять порывами сердца.

– Люблю. Но совсем не так, как любишь меня ты, – сказала я как можно мягче и ласковее. – Ты для меня как брат.

Франко хотел было что-то мне ответить, но промолчал. Он тоже сел на кровати, лицо его стало холодным, точно камень.

Я взяла его за руку:

– Прости…

Он резко отшатнулся:

– Не трогай меня!

О нет! Это случилось. Я потеряла друга. Он никогда мне этого не простит.

– Франко, ты заслуживаешь такой девушки, что станет любить тебя так же, как и ты ее.

– Перестань врать! Я прекрасно знаю, в чем тут дело. – Он ударил по матрасу кулаком. – Ты стыдишься меня, потому что я не так богат, как твой отец, и не имею такого обхождения, как муж твоей сестры, и не похож на этих модно разодетых европейцев, что постоянно вьются тут у вас, высокомерно задирая носы и чокаясь шампанским.

Неожиданно у меня защипало глаза, а запах дыма, пока Франко говорил, сделался намного сильнее.

– А я всего лишь низкородный деревенщина, montubio[65], – добавил он, поднимаясь на ноги.

– Ты чувствуешь запах?

Франко порывистыми движениями заправил рубашку в брюки.

– Франко, куда ты дел свою сигарету? – Я огляделась по сторонам, ища собственный окурок. Но свой я вроде бы оставила внизу.

Он принялся мерить шагами комнату.

– Это же надо! Каким я дураком был все эти годы! Мечтал, понимаешь, о тебе! Верил, что однажды ты станешь моей. Подумать только! Я готов был для тебя на что угодно! Soy un imbécil![66]

Что же все-таки я сделала со своей сигаретой? Внизу на приставном столике была пепельница, но я никак не могла вспомнить, сунула ли окурок туда? А Франко? Ведь, когда мы поднялись сюда, он тоже был уже без сигареты.

Соскочив с кровати, я распахнула дверь. На первом этаже до самого потолка взметались языки пламени и валили клубы дыма.

Я от страха закричала и инстинктивно захлопнула дверь. Сквозь щель под нею в спальню стал просачиваться едкий сизый дым. Матерь Божья! Здесь же весь дом – из дерева!

– В окно! – скомандовал Франко. – Быстро!

Он открыл на окне щеколду и попытался поднять раму, но ее заклинило. Тогда Франко постучал по краям переплета, затем попытался поднять еще раз, и наконец, очень медленно, дрожа стеклами, рама поползла вверх.

И тут мы услышали где-то поблизости кашель. В доме находился кто-то еще!

Франко в ужасе оглянулся на дверь:

– Отец!

Потом повернулся ко мне:

– Ты сейчас спрыгнешь. А я пойду искать отца.

Я выглянула в окно. Там не было ни дерева, ни чего-либо другого, за что можно было бы схватиться, а высота казалась немыслимой. Я никак не смогла бы туда спрыгнуть. Я бы там все кости себе переломала!

Когда Франко повернулся, чтобы выйти, я вцепилась в его руку с такой силой, что вонзила ногти ему в ладонь:

– Нет, прошу тебя, не уходи! – Я понимала, что веду себя как эгоистка, но ничего не могла с собой поделать. – Я не смогу спрыгнуть. Здесь слишком высоко.

– Сможешь. Здесь не так высоко, как кажется. Я уже отсюда прыгал.

Я догадалась, что он врет, чтобы меня подбодрить.

– Я тебе помогу. – Перед лицом нависшей над нами гибели весь его гнев улетучился. Я же, со своей стороны, сразу забыла про всю неловкость, что обычно находила на меня в те мгновения, когда он оказывался ко мне так близко.

– Давай, – протянул он мне руку.

Языки пламени уже вовсю пожирали дверь, и в спальню все сильнее пробирался нестерпимый жар.

Схватив его за руку, я вскарабкалась на подоконник. Франко пытался меня оставить и уйти, но я никак не могла его отпустить.

– Просто прыгай, Каталина, – велел он.

Что-то произошло с его голосом, теперь я слышала в нем нетерпение и страх. А взгляд Франко не отрывался от двери.

И вновь до нас донесся кашель. Его отец.

Я выпустила руку Франко и зажмурила глаза. Следующее, что я осознала, – это невыносимую боль в ногах. Земля перед домом оказалась высохшей и твердой, в коленки и ладони остро впились крошечные камешки. Не имея сил подняться, я подняла взгляд на окно, но Франко там уже не было. Он поспешил внутрь спасать отца.

Глава 31

Пури

Апрель 1920 года

Прошлой ночью меня мучил кошмар. Кристобаль лежал на дне океана с широко раскрытыми глазами, а тело у него было лилово-синим и распухшим. Когда он потянулся ко мне рукой, я мигом проснулась, тяжело дыша и вся в поту. Я пыталась не думать о Кристобале с тех пор, как начала проводить время в компании Мартина. Я все время чувствовала за собою этот грех. Быть может, Кристобаль таким образом осуждал меня, коря в предательстве? Обвинял в выпавшем ему несчастье?

Я должна была загладить перед ним вину. Должна была найти его убийцу.

Однако все оказалось настолько перепутано! Я вновь подумала о Каталине. Она так терзалась тем, что произошло с Франко. Она винила себя и в его ужасных ожогах, и в его страданиях, и в том, что отвергла его любовь. Она сказала, что после пожара он уже больше не был прежним Франко, но так и не пожелала со мной поделиться, как именно он изменился. И я не усматривала никакой связи между ней и трагическим инцидентом на корабле. А уж тем более узнав, что после пожара отношения между Франко и Каталиной сильно остыли.

Я нередко спрашивала себя, как я поступлю, когда все же вычислю того, кто попытался меня убить. Вряд ли я смогла бы отплатить ему той же монетой. Я абсолютно не представляла себя в роли убийцы одной из своих сестер или брата. Это было совершенно не в моей натуре. Скорее всего, я просто соберу все улики и отнесу местным защитникам правопорядка. И пусть они сами с этим разбираются. Я уже не раз подумывала о том, чтобы в любом случае нанести визит в полицию – не с теми намерениями, которых ожидала от меня Соледад, а для того, чтобы сообщить им о случившемся на борту «Анд». Останавливала меня лишь высокая вероятность того, что они перенимут расследование из моих рук и просто порушат все мои старания. Сперва меня наверняка попытаются успокоить, как это делал капитан Блэйк, а потом сообщат, что расследование происшествия должно проводиться под британской юрисдикцией. Однако если я представлю в полицию доказательства – а лучше даже признание преступника, – то все будет обстоять иначе. Тогда они уже никак не смогут меня игнорировать.

После завтрака я поехала в Винсес с Лораном под тем предлогом, что мне якобы необходимо сходить в церковь на исповедь. Разумеется, исповедоваться я не собиралась – а уж тем более своему брату. На самом деле я рассчитывала принять исповедь от него самого.

Когда я вошла в церковь, Альберто приветливо мне улыбнулся с противоположной стороны нефа. Той бледности и растерянного выражения лица теперь как не бывало.

– Как же я рад вас видеть здесь, дон Кристобаль! Хотя на мессу вы, увы, немножко опоздали.

– Ничего страшного. Я на самом деле хотел перемолвиться словечком с вами, если вы не возражаете. Это займет не более пары минут.

– Желаете исповеди?

– Можно и так сказать.

Кивнув, он повел меня в ризницу, напитанную благовониями. Позади письменного стола, уставленного потирами, свечами и прочими предметами культа, на стене высился массивный крест. Еще в комнате стоял узкий диванчик с вишневого цвета обивкой, куда мы с Альберто и сели, и приоткрытый шкаф, где я заметила несколько сутан, а также белые, пурпурные и зеленые мантии.

– Итак, чем могу помочь вам? – Альберт сразу принял такой торжественный тон, какой бывает у священников во время проповеди. Когда он неделю назад сидел напротив меня в кабаке, то вовсе не казался столь степенным.

Я растерялась, не зная, с чего начать.

– Скажи, Альберто, ты всегда желал стать святым отцом?

Мой вопрос застал его врасплох – возможно, от самой фамильярности обращения, – однако брат быстро с собой совладал.

– Нет, – спокойно ответил он, – я хотел стать архитектором.

Я молчала, ожидая продолжения.

– В юности у меня был такой период, когда я сомневался в самом существовании Всевышнего. – Он едва ли не с сожалением оглядел на себе сутану. – Как ни странно, но именно моя страсть к архитектуре и привела меня к Нему. Видишь ли, у моего отца была книга о церквях Европы. Это было великолепное издание с множеством графических иллюстраций – с собором Парижской Богоматери, с собором Санта-Мария-дель-Фьоре, с базиликой Святого Петра, с собором Святого Иакова в Сантьяго-де-Компостела. В детстве мне эту книгу запрещали брать, поскольку это была одна из немногих отцовских ценностей, привезенных им из Франции, и он говорил, что я попорчу ее своими перепачканными руками. Но всякий раз, как я видел, что отец садится на коня и уезжает, я пробирался к нему в кабинет и часами разглядывал эти чудесные картинки. Когда я стал старше и уже научился читать, то узнал, что сквозь многие века именно на богословии всегда зиждилась структура и эстетика всех этих христианских храмов.

Он с почтением поглядел на большой крест на стене.

– Когда мама ездила в Гуаякиль или Кито навестить своих родственников, то обычно брала меня с собой, и мы с ней обязательно посещали тамошние костелы, которые всякий раз поражали мое юное воображение. Я несчитаные часы там проводил на мессах, а сами соборы своей величественностью приводили меня в немое восхищение. И все ж таки чрезмерная религиозность моей матери вызывала во мне не меньшее отторжение, нежели стойкий скептицизм отца, наполнявший мою душу сомнениями.

Слова Альберто вызвали во мне живой отклик. Моя матушка тоже каждое утро к шести часам таскала меня в церковь к мессе. Так что вместе с «шоколадницей» у меня появился замечательный предлог, чтобы туда больше не ходить. Любопытно, что обе эти женщины в жизни моего отца обладали столь одинаковой набожностью.

– И вот я вознамерился опровергнуть существование Бога. – Тут Альберто невесело улыбнулся, стиснув губы. – Я на многое пошел ради этой цели. Поступил в духовную семинарию, дабы изучить все, что только можно, по части философии и теологии, чтобы потом вернуться домой исполненным рациональных аргументов в поддержку своей антибожественной позиции. Естественно, от всех, кто меня в ту пору окружал, я скрывал свой извращенный замысел, однако чем больше я узнавал, тем чаще пытался поделиться своими открытиями с матерью. И тем не менее это никак не смогло поколебать ее веру. – Он глубоко вздохнул. – Ее смерть явилась для меня невыразимым потрясением и болью. И вот однажды, полный неистового гнева против этого так называемого Господа, который отнял у меня человека, которого я любил больше всех на свете, я обратился за утешением к самому источнику своих духовных терзаний.

Тут у него словно надломился голос, и на несколько мгновений Альберто молча уставился на свои ладони.

– Помнится, я попытался молиться с четками, как нередко делала мать, в надежде, что это сможет меня успокоить – или притупить боль, если угодно, – как это обычно действовало на нее. Я сел в той же самой церкви, где бывали мы с ней, на то самое место напротив изваяния Богоматери. Но ее бесстрастное выражение лица внушило мне еще большее негодование. И тогда я искренне, всеми силами души возжелал, чтобы Бог существовал на самом деле, поскольку верил, что только Он способен избавить меня от этой муки. Я опустил голову и закрыл глаза, смирившись с мыслью, что эта тоска и отчаяние меня уже не оставят. Мне трудно объяснить, что на меня тогда нашло, – по крайней мере, объяснить как-то рационально. Когда я опустился на колени, явив тем самым первый знак смирения, на меня снизошло какое-то светлое спокойствие. Тело мое сделалось легким, словно бы парящим в воздухе, и меня охватило величайшее умиротворение – весьма схожее с тем чувством, что возникает, когда выходишь из темного холодного здания и подставляешь лицо солнечным лучам. И именно в тот момент я осознал, что все приведшее меня к этому моменту моей жизни, было частью великого Господнего замысла в отношении меня. – Он потер пальцами хлопчатую материю сутаны. – С тех пор я постоянно стремлюсь вновь испытать это чувство.

Несколько секунд Альберто просидел в молчании, затем повернулся ко мне:

– Извини. Я вообще известен своими длинными проповедями. Но ты наверняка не для того проделал такой долгий путь, чтобы выслушивать эти пространные излияния.

Сконфуженно я покачала головой. Я как-то всегда считала, что священники слепо верят всему, что есть в Священном Писании. Я и не представляла, что их могут посещать те же сомнения, что и всех нас. Более того, у меня никак не увязывалось в голове это трогательное повествование с тем, что, как мне известно, совершил Альберто.

Я выпрямила спину, поглубже вдохнула.

– Что ж, дело мое вот в чем… – После столь долгого молчания голос у меня зазвучал хриплее обычного. – Вчера на асьенду заглянула одна молоденькая особа по имени Майра.

У него мгновенно сошел цвет с лица. Альберто сделался таким же бледным, как пара свечей на столе по бокам от металлического креста.

– Она утверждает, что ждет ребенка. Твоего ребенка.

Альберто заерзал, сдвинувшись поглубже, к самой спинке сиденья.

– Я пришел не для того, чтобы тебя осуждать, – продолжала я. – Я тоже… человек, и я понимаю, что те ожидания, что римско-католическая церковь возлагает на молодых мужчин вроде тебя, большей частью, скажем, неблагоразумны. – Я сжала в руке карманные часы Кристобаля. – Не знаю, в курсе ли ты, что Майра потеряла работу у Аквилино?

Он закрыл ладонями лицо.

– Теперь она будет работать у дона Мартина.

Казалось, Альберто застыл на целую вечность.

– То есть это действительно твое дитя? – прервала я наконец молчание.

– То, что я тебе говорил до этого – сущая правда, – сказал он, убрав руки от лица. – Я и правда верю, что таково мое призвание. Но Майра… – Он в отчаянии помотал головой.

Я понимающе кивнула. Мне хорошо было известно, что значит поддаться искушению.

– Тебе нет надобности мне все это объяснять, – сказала я. – Я просто хотел узнать, намерен ли ты что-то предпринять в случившейся с ней ситуации.

– А почему тебя так это беспокоит? – слегка понизил он голос.

– Она попросила меня о помощи, – объяснила я, взвешивая каждое свое слово. – Я на днях видел, как она вышла из дома местной curandera.

Альберто подскочил с места и заходил взад-вперед по ризнице.

– Мы в самом деле не собирались пойти на такой грех, – порывисто заговорил он. Обычного его самообладания сейчас как не бывало. – Нас обоих просто охватило отчаяние.

– А кстати, тебе известно, что сын этой ведуньи уже несколько недель как пропал без вести?

Мои слова его, без сомнений, сильно удивили. Он перестал мерить шагами комнату.

– Я и понятия не имел. Просто слышал, что он уехал куда-то из города.

В мельчайших нюансах я изучила выражение его лица в этот момент. При упоминании Франко я надеялась увидеть в его чертах чистосердечный отклик, и реакция недоумения у Альберто показалась мне вполне искренней. Всякий, кто увидел бы его сейчас, несомненно, поверил бы, что он действительно впервые узнал о том, что Франко безвестно исчез. Однако, как я только что узнала, Альберто был довольно умелым лжецом, который больше года жил двойною жизнью.

И все же на лице у него явственно читалось непонимание.

Признаться, я сама уже не знала, чему верить. Когда мы в первый раз встретились с Альберто, мне этот человек мгновенно понравился. Он показался мне доброжелательным, открытым и весьма начитанным. Плюс к тому, его честный рассказ о своем богоборчестве и о духовном призвании тронул меня за живое. И тем не менее меня сильно разочаровало то, что он оставил Майру без всяких средств и продолжил свое существование в статусе святого отца, как будто бы ничего не случилось. Я не могла его винить за то, что он не сдержал обетов, данных церкви, – трудно было противиться естеству, – но меня возмутило то, как легко он умыл руки от свалившегося на них обоих испытания. Зачем он продолжал разыгрывать из себя достойного священника? Из одних лишь амбиций? Да, разумеется, сутана давала ему некую власть над людьми. Некоторым мужчинам нравилось обожание, почитание, этот статус полубога, который предоставляла им роль духовного лидера местного общества. И мысль о позоре, что он поддался плотским слабостям и обрюхатил молоденькую неискушенную служанку, была для него невыносима. Кроме всего прочего, он же был сыном богатого землевладельца, потенциальным защитником для своих сестер. Не лишится ли он всего этого, когда всплывет наружу правда? Или Майра с ее ребенком станет для него всего лишь досадным уроном на пути к спасению репутации?

– А с чего ты вспомнил вдруг о Франко? – спросил Альберто. – Какое он вообще имеет к нам отношение?

«Вот как раз это мне и хотелось бы узнать!»

– Да так, просто вспомнилось при упоминании о Соледад. Я подумал, что как-то ему несвойственно подобным образом исчезать. Соледад мне сказала, что он поехал исполнить чье-то дружеское поручение и сразу же вернуться.

На лице у него ничего не отразилось.

– А ты, похоже, чрезвычайно информирован о том, кто у нас в городе что делает, куда уезжает, когда возвращается.

Я уперлась локтями в колени и сцепила пальцы рук в замок, как много раз делал при мне Мартин.

– Я писатель, Альберто. Я просто наблюдаю за людьми.

Тот снова нервно зашагал по комнате.

Я откинулась назад, к спинке диванчика.

– Майра сказала, ты предлагал ей вместе уехать, когда получишь деньги из наследства.

Альберто остановился перед крестом, чтобы его поправить на стене, хотя, вполне возможно, он таким образом просил у Бога наставления. На долгое мгновение брат застыл ко мне спиной, и моему взору представился его затылок, тугие, напряженные мышцы шеи, взъерошенные над ушами волосы.

– Ты же знаешь, что я больше не смею рассчитывать на эти деньги.

– Знаю. С твоей стороны было очень благородно отказаться от своей доли.

Он развернулся. Лицо у него оставалось по-прежнему непроницаемым. Внезапно он поглядел на меня в упор:

– Могу я быть уверенным, что ты станешь хранить молчание насчет… насчет этой истории с Майрой?

«История»! Для него это была всего лишь случившаяся история, проходной эпизод – в то время как для Майры это означало, что вся ее жизнь переменилась навсегда!

Вместо того чтобы отвечать на его вопрос, меня так и подмывало накинуться на него, прижать в угол и заставить признаться, не он ли нанял Франко, чтобы меня убить. Вот только я не представляла, как это сделать, не подставив саму себя под удар. А вдруг все то, что он говорил Майре, – правда? Что, если он и впрямь планировал заполучить достаточно денег, чтобы они вдвоем могли навсегда уехать из Винсеса и начать новую жизнь там, где их никто не знает? Если он узнал о будущем ребенке уже после того, как отказался от наследства, то он не мог так просто потребовать его обратно, не вызвав подозрений у сестер. Однако если эта незнакомая испанская дочь (то есть я), едущая сюда, чтоб получить отцовский капитал, умрет и ее доля будет поделена между оставшимися наследниками, то он вполне может принять эти деньги, сказав, что желает их пожертвовать на благотворительность или некие иные богоугодные цели. И тогда он может преспокойно уехать куда-нибудь с Майрой, сказав, что направляется в другой церковный приход. Не так ли было все на самом деле? Способен ли был Альберто не только нарушить обет безбрачия и лгать перед лицом всей паствы, но также и взять на себя величайший грех, замыслив убийство своей старшей сестры?

– У меня нет никакого прока тебя выдавать, – ответила я. – Мне просто хотелось узнать, правда ли то, что мне сказала Майра. А уж как ты решишь вопрос с этой, как ты сказал, «историей с Майрой», целиком лежит на тебе и твоей совести.

На этом я вышла из ризницы, еще более озадаченная, чем прежде.

Глава 32

На следующий день я проснулась от сердитого многоголосого гвалта, доносящего с нижнего этажа.

Я потуже затянула корсет на уже ноющих от этого грудях и как можно торопливее облачилась в одежду своего мужа.

Борясь с охватившей меня тревогой, я вышла из комнаты.

«Давай-ка успокойся, Пури», – велела я себе.

Мои откровенные беседы с Мартином и Альберто сделали меня слишком уязвимой. Альберто я приперла к стенке, выведав его секрет. А Мартин разгадал мой маскарад. И теперь в любой момент кто-то мог выступить против меня и разоблачить перед всем семейством. И к чему это приведет? Они могут вызвать полицию, могут попытаться меня убить – и если это случится до того, как я выясню полную правду, то все мои старания и поиски пропадут втуне. Возможно, мои опасения и были неоправданными, но все же эмоции, как правило, не подчиняются здравому смыслу.

Ругань на первом этаже сделалась еще громче, и я поспешила по лестнице вниз. Почти все члены семьи собрались в гостиной, к тому же там оказался и сосед.

Дон Фернандо дель Рио с криками наскакивал на Анхелику. Мартин стоял, вклинившись между ним и моей сестрой. Лоран, между прочим, тоже при этом присутствовал. Он сидел возле арфы, наблюдая за происходящим с таким видом, будто смотрел какую-нибудь пьесу Лопе де Вега.

Из-за чего же они так ругались? Этого мне никак было не разобрать. Я предположила, что перепалка их как-то связана с судебной тяжбой и со спорной границей между плантациями, уже ставшей причиной бесконечных конфликтов между двумя землевладельцами.

Между тем, рассыпая непечатные выражения и нелестно поминая матушку каждого здесь присутствующего, дон Фернандо дель Рио яростно обвинял Мартина в том, что тот увел у него нового клиента – «разумеется, по указке Анхелики». Насколько я поняла, дель Рио пригласил к себе на ферму одного знакомого немца – человека по фамилии Майер. Господин этот оказался крупным покупателем какао и мог бы стать ценным клиентом в весьма прибыльной сделке. И они уже почти ударили по рукам, когда неугомонный дон Мартин повстречал немца в одном из кабаков Винсеса и уболтал, очаровал, покорил его, внушив желание приобрести какао с La Puri, предложив ему бобы по смехотворно низкой цене с единственной наигнуснейшей целью – разорить дель Рио.

– Деньги вам и не нужны, – возмущался Фернандо. – Все вы желаете лишь одного – пустить меня по миру! И ты, и этот негодяй, твой никудышный папаша! – тыкал он длинным пальцем в сторону Анхелики.

На каком-то первобытном, почти животном уровне его оскорбления вызвали во мне возмущение. Да, может, я и не видела отца больше двух десятков лет, но все равно испытывала по отношению к нему некую преданность. Кем возомнил себя этот тип, что заявился сюда, в дом уже покойного человека, который не способен за себя постоять, и теперь оскорбляет его дочь!

– Я вовсе не пытался украсть у тебя клиента. Просто так получилось, что наш товар ему понравился больше, – возразил Мартин. – И я не виноват, что очень хорошо умею вести переговоры, а ты – нет.

«Ну, в самом деле, Мартин, тебе что, без злорадства не обойтись? Мог хотя бы попытаться успокоить, улестить чем-нибудь этого человека ради добрососедского спокойствия», – подумала я.

Между тем сосед, рассвирепев еще сильнее, ринулся на Мартина и свалил того на пол. И вот они уже покатились, сцепившись, по ковру, задевая ножки столов и стульев и обрушивая на пол разные украшения гостиной. В какой-то момент красный и всклокоченный Фернандо навис над Мартином и принялся его душить.

У меня в памяти сразу же возникла картина схватки между Франко и Кристобалем на задней палубе. Я никак не могла допустить еще одной трагедии. И поскольку Лоран с Анхеликой явно ничего не собирались делать, кроме как кричать, я почувствовала, что вступиться за Мартина придется мне. Я набросилась на Фернандо дель Рио, крепко обхватив его рукой за шею. Он развернулся ко мне, не столько злой, сколько ошарашенный моим вмешательством.

– Это еще что за черт тут?!

Он поднялся на ноги, причем прямо вместе со мной. Он был гигантских размеров, и я чувствовала себя жалкой букашкой, изо всех сил вцепляющейся ему в плечи, чтобы не свалиться. Ростом я превосходила почти что всех здешних родственников, и тем не менее дель Рио оказался меня намного выше. Наконец он стряхнул меня на пол, и тут же врезал мне кулаком в лицо, причем так молниеносно, что я никак не успела отреагировать.

Кулак у него был как кирпич. Не разбил ли он мне часом челюсть?

Так я узнала на себе, каково это – оказаться в мужской потасовке, и отнесла этот опыт к числу тех, что мне ни за что бы не хотелось повторять.

К большому счастью – равно как и к изумлению, – очки после этого остались сидеть на месте и даже никак не пострадали. Дель Рио между тем на этом не успокоился. Когда я увидела снова летящий ко мне кулак, зажмурила глаза, однако что-то его остановило. Послышался стон, удар, а когда я открыла глаза, Фернандо лежал на полу, подмятый Мартином.

– Прекратите! – вскричала Анхелика.

Лоран прихватил Мартина за руки, чтобы тот перестал тузить дель Рио.

– Убирайся отсюда! – велела соседу Анхелика. – И чтобы духу твоего больше не было в моем доме!

Мартин резко отдернул руки от державшего его Лорана.

Тяжело дыша, Фернандо поднялся на ноги и всех нас по очереди обвел ненавидящим взглядом.

– ¡Malnacidos![67] – извергнул он и ринулся прочь, рыча себе под нос ругательства.

Мартин подошел ко мне, упершись руками в бока:

– Ты в порядке?

Я кивнула, потирая болезненную часть лица.

– Пойдем-ка, – сказал он и протянул мне руку.

Анхелика с Лораном глядели на меня разинув рты. И это было объяснимо. На самом деле, я и сама не знала, что вдруг на меня нашло. Разве, пожалуй, то, что та схватка на корабле – та драка, что отняла у Кристобаля жизнь, – побудила меня сегодня действовать так, как я должна была поступить в ту роковую ночь.

И почему мне так невыносимо было видеть, как этот человек пытается задушить Мартина?

Вслед за Мартином я прошла через патио к заднему выходу с асьенды. Мне до сих пор не верилось, что этот психопат меня ударил! Хотя, если подумать, он же не знал, что я женщина.

Однако это знал Мартин.

– Куда мы идем? – спросила я.

– Ко мне домой. У меня есть и йодная мазь, чтоб обработать твой ушиб, и всякие перевязочные средства. – Когда мы отошли от асьенды, голос его сделался намного ласковей: – Тебе не следовало на него кидаться.

– Но он же тебя душил!

– Я умею себя защитить.

– В самом деле? – застыв на полушаге, я устремила на него язвительный взгляд. Вот, значит, какова его благодарность!

– Прости. Я просто не привык, чтобы за меня кто-то вступался. Но все же спасибо тебе, – выдавил он улыбку.

* * *

Едва мы вошли в дом Мартина, как к дверям подлетела Майра, норовя поцеловать мне руку.

– Дон Кристобаль! Как же я рада, что вы пришли! Благодаря вам мой малыш теперь не останется без крыши над головой.

– Нет-нет, пожалуйста. В этом вовсе нет необходимости, – сказала я, высвобождая руку. – Благодарить надо дона Мартина.

Тот сразу же сунул руки в карманы.

Сияя блестящими от слез глазами, Майра пообещала приготовить нам такой вкусный bolón de verde[68], какого мне в жизни не попробовать. Я непроизвольно поглядела на ее живот, где подрастал мой будущий племянник.

– Не так уж и гладко все прошло, – сказал Мартин, когда Майра умчалась обратно на кухню. – Бачита не в восторге была от появления новенькой. Дескать, она и сама в состоянии со всем управиться. И все ворчит, что Майра не умеет делать самых простых вещей. Ну что, пошли? – указал он на лестницу вверх.

Я застыла в нерешительности. Теперь, когда Мартин знал, что я женщина, он наверняка должен был понимать, что мне неприлично заходить в его спальню. Видимо, на лице у меня однозначно выразились все мои сомнения, потому что Мартин легонько подтолкнул меня в спину:

– Пойдем, пойдем. Надеюсь, ты не собираешься теперь со мной вести себя как кисейная барышня? У меня просто все бинты и мази наверху, только и всего.

Я неуверенно последовала за ним. Мартин был, конечно, прав. Мы уже столько времени провели с ним вместе, что было бы нелепо, если бы меня вдруг стали отягощать правила внешних приличий. Их я нарушила уже давным-давно.

Неторопливо поднимаясь за ним по ступеням, я рассматривала каждую мелочь в оформлении его дома – от керамических ваз до висевших на стенах портретов сурово глядящих мужчин и женщин. Во мне сидело какое-то ненасытное любопытство в отношении Мартина. Мне хотелось подробнее знать, как он живет, чем занимается в свободное от работы время, как выглядели его родители и кто составлял его семью.

Наверху мы зашли в первую же комнату по коридору.

– Присаживайся, – велел он, указывая на небольшое рабочее местечко возле окон с видом на лес.

– Какой отсюда пейзаж! – восхитилась я, глядя на бирюзовое небо и пышную растительность. А потом, чуть поодаль, я заметила то самое место на реке, где я купалась обнаженной. Madre mía! Ведь он как раз отсюда за мной и наблюдал!

– Здесь когда-то была комната родителей, – молвил Мартин. – Мама всегда усаживалась у окна и вышивала крестиком, пока не засыпала. А я у ее ног играл в «марблс»[69]. Ее присутствие и самого меня всегда убаюкивало.

Подойдя к комоду, Мартин достал из ящика кожаный футляр. Внутри оказались бинты и круглая жестяная баночка с мазью.

– Сколько тебе было лет, когда ее не стало?

– Десять, – ответил Мартин. – Помню, у мамы был небольшой тик на лице – у нее немного подергивался нос, особенно когда она нервничала. И она постоянно наносила на шею и запястья по капле розового масла. Так что всякий раз, когда я чувствую запах роз, то сразу вспоминаю ее.

Бедный Мартин! Я-то, по крайней мере, потеряла маму, уже будучи взрослой женщиной. Я даже представить не могла, каково это – лишиться матери в столь юном возрасте.

Он опустился передо мной на корточки и без всякого предупреждения снял с меня очки.

– У тебя очень красивые глаза, – мягко произнес он.

Я же была настолько застигнута врасплох и его действиями, и словами, что так и осталась сидеть, не отвечая ни слова.

– Можно сниму? – указал он на мою накладную бородку.

Я кивнула, и Мартин бережно снял с меня и бородку, и усы.

– Там небольшое раздражение, – заметил он, глядя на мой подбородок. – И щека уже припухла. У тебя, похоже, будет нехилый синяк от такого удара.

Надо сказать, последнее, что волновало меня в этот момент – это разливающийся на лице синяк. Я сидела, словно завороженная и его нежными прикосновениями, и его вниманием. Я даже представить не могла, чтобы Мартин был таким заботливым. И в то же время я не могла не думать о погибшем муже и о том, какое с моей стороны предательство – разделять это интимное мгновение с другим мужчиной.

Открыв баночку, Мартин нанес мне на подбородок мазь с резким духом ментола и кончиками пальцев принялся осторожно втирать ее мне в кожу. Вдохнув запах перечной мяты и алкоголя, идущий от его пальцев, я невольно поморщилась.

– Извини, – молвил он, попытавшись втирать мазь еще бережнее. – Тебе придется подождать, пока все впитается, прежде чем снова нацеплять усы и бороду.

Все происходящее казалось мне чем-то нереальным. Странно и нелогично было ожидать, чтобы Мартин – управляющий отцовской плантацией, человек, который больше должен был быть предан здешнему семейству, нежели мне, совершенно незнакомой ему особе, – вдруг взялся мне помогать. Зачем ему это надо? Однако я настолько была оглушена его близостью, его запахом, даже тем, как он всем телом склонялся надо мной, что не способна была ясно мыслить.

Я нервно облизнула пересохшие губы, и взгляд Мартина приковался к ним на несколько мгновений.

– Должен сказать, – снова поглядел он мне в глаза, – как женщина ты намного привлекательнее, нежели в мужском обличье.

Я попыталась изобразить улыбку, но тщетно.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила я.

– Потому что ты мне по душе.

Он произнес это настолько непринужденно и беспечно, словно в том, как мы с ним познакомились и сдружились теснее, не было ничего неестественного. Я только всеми силами постаралась отогнать от себя мысль: что он подразумевал под этими словами «по душе»?

– А как же мои сестры? – спросила я после неловко затянувшейся паузы. – Надо полагать, тебя жизнь этого семейства не слишком беспокоит.

Если все именно так – то что это говорит о его натуре? Насколько я поняла, Мартин долгие годы работал на моего отца. Неужто у него не осталось никакой преданности семье? Не скажу, чтобы я сетовала на его желание мне помочь, – но все же меня эта неверность настораживала.

Поднявшись на ноги, Мартин принялся собирать со стола предметы аптечки.

– Не больше, чем сами они беспокоятся о моей жизни. У нас с ними исключительно трудовая договоренность. Я свободный человек и в любой момент, если захочу, вправе сменить работу или хозяина. – Он сунул футляр обратно в ящик комода. – Земля может быть продана, выкуплена или передана от одного человека другому. Она не будет принадлежать одному человеку или одному семейству до конца времен. У нас тут не монархия.

То есть одно из двух: или я на самом деле ему нравлюсь, или он пытается войти ко мне в расположение, рассчитывая, что я продам ему свою долю.

Он резко задвинул ящик.

– Кстати, ты когда-нибудь задавалась вопросом: как дон Арманд заполучил такую огромную плантацию какао?

Его вопрос не только был для меня неожиданным, но и нес в себе невысказанное возмущение.

– Нет, – ответила я. – Когда он уехал из Испании, я была еще так мала, что никогда не спрашивала, как он сделал себе такое состояние.

Мартин сложил руки на груди.

– Что же, ответ ты можешь найти в запертом ящике стола у него в кабинете.

– В ящике? – переспросила я. В том самом, видимо, что я уже пыталась открыть. – А где от него ключ?

– Нисколько бы не удивился, унеси он его с собой в могилу, – фыркнул Мартин.

– В таком случае ты, может, поведаешь мне сам, что там, в этом ящике?

Не стану же я перерывать весь дом в поисках некоего таинственного ключа!

– Нет, я и так уже сказал тебе достаточно. Даже, может быть, чересчур.

В этот момент в дверь постучали.

– Дон Мартин! Bolones уже готовы!

Я торопливо собрала свои вещи. Прежде чем я снова нацепила свою маскировку, Мартин внимательно поглядел на меня и произнес:

– Надеюсь, очень скоро вновь увижу тебя без этой бороды.

Глава 33

Со мной определенно творилось что-то не то! Как я могла увлечься другим мужчиной так скоро после гибели мужа!

Это же аморально! Это грех!

Но я ничего не могла с собой поделать. Мартин действовал на меня на каком-то животном уровне. Меня никогда не влекло так к Кристобалю, как сейчас к Мартину. Даже на ранних стадиях наших отношений с мужем. И близко было не сравнить ту холодноватую физическую близость и ничем не примечательное общение с Кристобалем за все восемь лет нашего брака с теми физическими ощущениями, что пробуждал во мне Мартин, даже когда мы просто с ним сидели за столом.

Пока мы ели приготовленные Майрой bolones – изумительного вкуса жареные шарики из плантана с сырной начинкой, – я всеми силами старалась игнорировать и то, как щекотно покалывало у меня в животе, и то, в какой близости мои руки оказывались на столе по отношению к ладоням Мартина, и то, как он внимательно ухаживал за мною за обедом. Как он своевременно справлялся, не нужно ли мне соли или не желаю ли я попробовать местный соус aji[70]. А ведь совсем недавно его заботило лишь то, чтобы своевременно доливать в наши стаканы спиртного. И почему я больше не способна вернуться к недавней непринужденности нашего общения? Почему теперь не получается сосредоточиться на том, что он рассказывает?

Потому что мне уже было не отмотать время назад. Мартин видел меня обнаженной. И он знал, что я – женщина. Теперь он глядел на меня совсем иными глазами. И даже тон его речи поменялся. Он знал обо мне такое, чего не знал никто в этих краях.

«Соберись-ка, Пури. Будь внимательнее. Сосредоточься».

Мартин рассказывал мне что-то из той поры, когда он учился в старшей школе. О том, как они с одноклассниками готовили праздничный выпускной ланч для учителей – компании мрачных салезианцев[71] с неуемным аппетитом – и вместо цыплячьих крылышек подсунули тем лягушачьи лапки.

Меня аж передернуло.

– И что, вас застукали?

Мартин помотал головой.

– Они аж пальчики облизали, когда все доели! Я, кстати, тоже попробовал, – похлопал он себя по впалому животу.

– И как?

– Да ничего. Похоже на кролика. – И, подхватив кувшин с водой, он невозмутимо налил сперва мне, как будто только что не рассказывал за столом столь омерзительные вещи. – Ну, а тебе доводилось когда-нибудь кого-либо разыгрывать?

– Чтобы так изощренно – ни разу. – Я отпила воды. – Я однажды, помнится, насыпала соли в сахарницу, когда моя помощница собралась пить чай. И то лишь потому, что она меня разозлила.

– Чем же это, интересно?

У меня загорелись кончики ушей.

– Да… ничего особенного.

– Ну да! Чего ж ты тогда так покраснела?

– ¡Por amor de Dios! Так вот тебе все надо знать!

– Именно. – Он подался вперед, склонившись над столом. – Я хочу знать о тебе все.

Я откинулась к спинке стула и поглядела на дверь, ведущую в кухню.

– Она разругала то, как я пою.

– Ого! Так ты поешь?

– Все, забудь.

– Ну, ладно, ладно… – Он прикрыл ладонью рвущийся наружу смешок. Как будто я этого не расслышала! – Итак, ты стараешься влиться в образ мужчины. И какие впечатления? Совпадает с тем, как ты это представляла?

– Ну, скажем, если не считать такие очевидные преимущества, что в мужском обличье у меня куда больше свободы и на мне более удобная одежда, я стала лучше понимать своего мужа, то, как работает его мозг.

– Это как это?

– Поскольку я вынуждена была действовать как он, мне пришлось подавить в себе ту часть личности, что доминировала во мне всю мою жизнь.

– Это какую, интересно?

– Потребность заставлять всех поступать так, как хочется мне.

– Думаешь, это чисто женская особенность?

– Не обязательно. Но у Кристобаля такого точно не было. Он позволял другим действовать так, как они сами считали для себя нужным. Он был сдержанным, скрытным и всегда умел контролировать свои эмоции. Я же, напротив, никогда не могла усидеть тихо больше минуты и постоянно испытывала потребность улучшить чью-то жизнь.

– Как, например, жизнь Майры?

– Да, как жизнь Майры.

– Любопытно. У Анхелики точно такие же наклонности.

* * *

Возвращаясь к отцовской асьенде, я все размышляла над словами Мартина.

– Не пойми это неправильно, – сказал он, – но как женщина ты человек намного более легкий и приятный. Кристобаль, по мне, все же слишком скованный и строгий.

Мне понятно было, почему он так решил. Я почувствовала невероятное облегчение, когда смогла наконец разговаривать, не следя за каждым своим словом или жестом.

Едва я ступила в вестибюль, как Рамона устремилась ко мне и села на плечо. Похоже, я начинала ей нравиться. И что интересно: к Лорану она не подлетала никогда. Птица все повторяла что-то, что я никак не могла понять. Нечто похожее на Lobo[72]. Из гостиной меня поприветствовала Анхелика, пригласив в компании с ней выпить.

Я опустилась на диван, зажав в руке стакан с виски. О чем же ей вдруг захотелось со мной поговорить? Доселе она как-то не проявляла ко мне особого интереса. В лучшем случае предлагала еду или питье да справлялась, все ли меня устраивает в проживании. На этом ее внимание к моей персоне и заканчивалось. Мы ни разу с ней по-нормальному не разговаривали, не делились друг с другом ни впечатлениями, ни планами.

– А где донья Каталина? – полюбопытствовала я, только чтобы нарушить тягостно затянувшееся молчание.

– Шьет. Ей надо уже к следующей неделе закончить наши платья.

– К городским гуляниям?

– Да.

Анхелика глотнула из бокала вина.

– Дон Кристобаль, я хотела бы поблагодарить вас за помощь в той… крайне неприятной сцене с доном Фернандо, что сегодня случилась.

Далее, немного взволнованная, Анхелика мне рассказала, как дель Рио некоторое время был ее женихом и как после их разрыва отношения между соседями испортились. Упомянула она и о проблемах с границей земель, и о судебных исках, и об истории с прибыльным немецким клиентом. После долгих объяснений Анхелика подалась вперед:

– На самом деле, так трогательно было видеть, что вы пытались нас защитить. Но зачем же вы все-таки вмешались?

«Нас?» – возмутилась я про себя. Последним человеком, о ком я тогда думала, была Анхелика! Я просто не смогла смотреть спокойно, как их сосед дубасит Мартина.

– Думаю, именно этого от меня ждала бы моя жена, – вслух ответила я. – У нее было непоколебимое чувство справедливости.

По сути говоря, я не солгала.

У Анхелики лицо засветилось улыбкой.

– Расскажите мне о ней, о моей сестре, – попросила она.

Так редко можно было услышать, чтобы она обмолвилась обо мне как о сестре. Как правило, Анхелика упоминала меня как Марию Пурификасьон. И это официальное свое имя я терпеть не могла, особенно когда оно произносилось таким холодным, отстраненным тоном. Это сразу напоминало мне школьную пору, когда учителя ругали меня за плохое поведение («Niña María Purificación, прекрати сейчас же отвлекать своих одноклассников»). Однако сегодня Анхелика назвала меня сестрой с самым что ни на есть теплом и нежностью. Учитывая, какое ангельское у нее при этом сделалось лицо, трудно было поверить, что она способна организовать чье-либо убийство и уж тем более человека одной с ней крови.

Да что со мной такое происходило? В такие моменты, как этот, невозможно было подпитывать в себе гнев. А что, если никто из моих эквадорских родственников не посылал Франко меня убить? Что, если это вообще сделал кто-то другой – кто-то, о ком я даже и не слышала? Но нет, мне не следовало придерживаться этого направления мысли. Я не готова была сейчас думать о том, как при этом следует расценивать мои собственные действия, да и меня саму.

– А что бы вам хотелось о ней узнать? – Я пригубила виски, которое, как ни странно, нравилось мне с каждым разом все больше.

– Она когда-нибудь говорила о нас? Радовалась ли тому, что к нам приедет? – У Анхелики были очень густые ресницы, а глаза – необычайно прозрачные.

– Она о вас совсем ничего не знала, – честно ответила я. – Ваш отец никогда ей не сообщал, что у него здесь новая семья.

Сестра разгладила ладонями складки юбки из нежно-персикового шармеза.

– Я думала, что она знает. Отец никогда не скрывал от нас ее существование. – Анхелика уперлась взглядом в колени. – Возможно, потому, что она – его единственная законная дочь. – Последние слова она произнесла уже полушепотом.

Что всколыхнули во мне эти слова – ревность или просто тоску? Законная дочь или нет – но я была из них единственной, которая выросла без отца.

– Пури была очень рада, что поехала сюда, – продолжала я. – Она всю жизнь мечтала оказаться в этих краях.

Анхелика поставила бокал на кофейный столик.

– Как это грустно, что она умерла такой молодой. Я была бы очень рада с нею познакомиться.

И снова я почувствовала в душе укол вины. Странное дело, но мне даже хотелось, чтобы виновницей трагедии оказалась Анхелика – это сильно облегчило бы во мне угрызения совести в связи с моим обманом. Но у меня пока что не было возможности узнать, честна она со мною или нет. Все, что я сознавала на данный момент, – это сильное желание поведать ей всю правду, которую она и так вскоре узнает. Ведь Мартин в любой момент мог проболтаться ей, кто я такая на самом деле.

– Я должен кое-что вам сообщить, – начала я.

– Что же?

Что-то в ее реакции меня остановило: то ли легкая складочка меж бровей, то ли внезапная резкость в голосе, то ли еле заметное движение коленей в сторону от меня – но что-то вдруг заставило меня передумать сказать то, что уже, считай, сидело на языке. Если я скажу ей правду – что тогда? Мне сразу вспомнилась веревка Франко у меня на горле, нацеленный на Кристобаля нож, ядовитая змея в моей постели. Нет, я никак не могу раскрыться, пока живу под этой крышей. Тем паче, что и для меня самой ничего пока не прояснилось.

– Вчера я получил извещение от панамских властей, что возникли некоторые сложности с оформлением свидетельства о смерти Пури и что прибытие документов на некоторое время задержится.

Анхелика не шевельнула ни мускулом.

– Мне бы вовсе не хотелось вам навязываться и дальше злоупотреблять вашей добротой. Так что, если для вас это будет удобнее, я могу подыскать квартиру в Винсесе.

– Разумеется, нет, дон Кристобаль, – горячо возразила Анхелика. – Вы нас ничуть не стесняете. Тем более что мы вообще вас редко тут видим.

Я поблагодарила сестру и совершенно искренне добавила:

– Я хотел бы отплатить вам за доброту небольшим знаком признательности. Чем-то таким, что, несомненно, пришлось бы моей Пури по душе.

* * *

Весь остаток дня я провела за приготовлением шоколада и трюфелей для моих сестер и Лорана. В точности как Мартин с Бачитой, сестры с благоговейным восторгом наблюдали за превращением какао-бобов в мельчайший порошок, а затем – в густую сладкую массу. Лоран так впечатлен, конечно, не был. Дескать, у себя на родине он пробовал шоколад и получше («Все дело тут, видимо, в ингредиентах. Во Франции они качественнее»). Но моих сестер эти оговорки не проняли – они даже не стали дожидаться, пока трюфели полностью остынут. Они были так зачарованы новым деликатесом, что ели шоколад, пока не заболели животы. Я даже забыла, что рядом с ними должна быть всегда настороже, и радостно смеялась, когда они облизывали каждый пальчик (куда только девался этикет!) и рты у них были все в шоколаде. Если бы отец привез меня сюда в более юном возрасте, я смогла бы вырасти рядом с этими замечательными девушками. Как одиноко мне было в маминой тихой квартире, вечно в окружении взрослых!

Когда сестры вволю насладились шоколадом, они удовлетворенно разошлись по спальням, а Лоран отправился в город играть с друзьями в Corazones – его «любимую карточную игру, куда более аристократичную, нежели Cuarenta».

После столь обильного поедания и выпивания шоколада я даже не сомневалась, что не увижу своих сестер, по крайней мере, до утра. Так что мне представлялся, быть может, единственный шанс выведать, что же такое лежит в том пресловутом ящике в отцовском кабинете.

Когда в доме стало совсем тихо, я бесшумно спустилась по лестнице со свечой в руке и проникла в кабинет. Подергала ящик, но он по-прежнему был заперт. Я пошарила под столом, проверила половицы и книжные полки, однако нигде не оказалось никакого ключа.

Приуныв, я опустилась в отцовское кожаное кресло. Единственное, что мне оставалось, – это уболтать Мартина, чтобы он отбросил свою таинственность и просто рассказал мне, что там, внутри ящика. Сцепив руки за головой, я расправила спину. Как же я устала носить постоянно этот чертов корсет, сжимающий мне грудь!

На стене напротив висела картина маслом с тремя ветряными мельницами на холме. На заднем плане простиралось пшеничное поле, а за ним тянулись вдаль ряды оливковых деревьев. Это была Ла Манча – край Дон Кихота, – местность, которую я проезжала множество раз по пути в Толедо. Забавно, что у моей матери имелась точно такая же картина. Похоже было, что обе написал один и тот же художник. Должно быть, это полотно отец привез с собою из Испании.

И вдруг я вспомнила…

Я мигом подскочила с кресла.

Мама обычно прятала ключ от сундука за такой же самой картиной. Вешала его на крюк, что держала раму.

Я сняла картину с крюка…

Ключ был на месте!

Неожиданно у меня к горлу подкатил тугой комок. У моих родителей, оказывается, было куда больше общего, нежели мне казалось. Интересно, как часто вспоминали они друг о друге, насколько тосковали по обществу друг друга, как много у них оставалось общих привычек и «пунктиков»?

Схватив с крюка ключ, я попыталась вставить его в замок ящика. И он подошел! Но вот к чему я никак не была готова – так это обнаружить, что внутри.

Шахматы?!

Я вытянула из ящика массивную деревянную коробку, проверяя, нет ли чего под ней.

Ничего. Но такого просто не могло быть!

Зачем, ради всего святого, он стал бы запирать на ключ игру? И какое вообще имеют отношение эти шахматы к его плантации?

Я поставила доску на стол, чтобы рассмотреть ее как следует. С обеих сторон имелись ящички для хранения шахматных фигур. Пошарив по ним, я обнаружила еще один ключ.

Этот был совсем крохотный и имел очень странную форму. Он напоминал ключик от сейфа. Я даже простонала. Ну, почему бы моему отцу не быть немного проще и прямолинейнее! Мне что, теперь еще и сейф искать?

Но тут я вспомнила, что большинство сейфов открываются вовсе не ключом, а комбинацией цифр. Быть может, этот ключ – от сейфа, что хранится в банке?

Да, скорее всего, именно так оно и было.

Так что утром мне предстояло отправиться в банк и проверить свою догадку.

Когда я по пути обратно тихонько пересекала патио, то краем глаза уловила некое быстрое движение. Я развернулась к задней двери, которой как раз сегодня мы с Мартином и ушли с асьенды, и различила фигуру женщины в плаще-накидке.

Из-под капюшона у нее взметнулись светлые пряди волос. Это могла быть только Анхелика.

Не заметив меня, она открыла дверь и выскользнула наружу, мгновенно смешавшись с ночными тенями.

Глава 34

Управляющий банка поначалу не хотел допускать меня, Кристобаля Бальбоа, к банковскому сейфу отца Пури. Но после того, как я сказала, что дон Арманд де Лафон сам оставил моей жене – главной его наследнице – ключ от ячейки, и предложила немного заплатить клерку за помощь, тот все же согласился. А еще прибавил – видимо, стремясь оправдать свои действия не только передо мною, но и перед собственной совестью, – что ему уже известно, что отец сделал Марию Пурификасьон основным наследником по завещанию.

Показав мне отцовскую банковскую ячейку, управляющий оставил меня в хранилище одну – в тесном помещении со стальными стенами, в этом кошмаре клаустрофоба. Мама бы точно этого не вынесла. Она терпеть не могла замкнутого пространства и постоянно открывала в квартире окна, даже когда на улице стояли холода.

Отомкнув ключом ячейку, я вытянула наружу прямоугольную металлическую коробочку, пытаясь угадать ее содержимое. Деньги? Драгоценности? Может, оружие? Однако я ошибалась. Единственное, что обнаружилось внутри, – это перевязанная бечевкой пачка писем.

Присев на стоявшую рядом скамью, я просмотрела конверты. Там было где-то с дюжину писем на имя моего отца от его дочери Элизы, причем, судя по почтовым штемпелям, присылались они с разных концов страны. Из Гуаякиля, из Манты, из Мачалы. Пара писем пришли из Кито, здешней столицы. Все они были сложены по дате написания: от самых старых к наиболее поздним. Почерк на них с годами заметно менялся. На первых конвертах буквы были крупными, с округлыми завитками. На последних движение пера стало заметно быстрее, отражая постепенное превращение девочки-подростка в женщину. Если бы меня попросили угадать, я бы сказала, что этот человек – художник, хотя и мало что смыслила в так называемой психологии почерка. Я посмотрела на дату последнего письма – оно было отправлено три года назад из Кито. Почему же Элиза перестала писать отцу?

Я обратилась к самому первому письму, датированному 1909-м годом, и выудила из конверта послание.

«Дорогой папочка!

Прошло уже два года, как я видела тебя последний раз. Надеюсь, ты меня заметил среди людей на холме, когда твоя дочка якобы «видела» Деву Марию? Я дала ей свою куклу, чтобы ты понял, что я приходила. Помнишь ли ты меня?

Мне уже двенадцать лет, но все говорят, что на вид я кажусь младше. Я очень старательно училась грамоте, чтобы могла писать тебе письма. Учительница меня хвалит за хороший почерк и, как она говорит, «прилежание». В школе мне нравится, но иногда мне просто хочется поваляться кверху пузом, ничего не делая, подумать, помечтать.

С тех пор как мы уехали из Винсеса, мы ездили с мамой по разным городам. Мама сейчас сошлась с кукольником по имени Бенджамин. Она говорит, что они поженились, но я не припоминаю, чтобы у них была какая-то свадьба. Просто однажды она его привела в дом и представила как моего нового отца. Она велела называть его папой, но я сказала, что у меня уже есть отец из Франции и что его зовут Арманд де Лафон. Ведь я правильно поступила, папа?

Сейчас я учусь быть кукловодом, потому что Бенджамину требуется помощь в его спектаклях. Но мне ужасно надоедает постоянно показывать одну и ту же сказку – «Красную Шапочку». Я попыталась ему объяснить, что все уже знают эту историю наизусть и что всем уже наскучило смотреть, как волк раз за разом съедает девочку с бабушкой. А самое ужасное – это то, что, когда Красная Шапочка идет по лесу, мне приходится петь ее дурацкую песенку. И потом она еще целый день крутится у меня в голове!

Я говорила Бенджамину, что зрителям больше по душе истории про любовь, но он утверждает, что кукольный театр – для самых маленьких. Иногда я даже вижу в воображении, как все эти тряпичные куклы живут одной большой семьей в «Ла Пури».

На сегодняшний день мы живем в Мачале. Обычно мы стараемся селиться где-нибудь в пределах Косты[73], потому как Бенджамин говорит, что в Сьерре слишком холодно, а здесь мы можем спать прямо на свежем воздухе. Иногда Бенджамин подрабатывает где-то еще – ловит рыбу или собирает какао-бобы, – поскольку, как он говорит, мы не можем прожить только за счет «искусства». Мама ходит по домам, предлагая людям постирать одежду, и когда находится работа, она и меня берет с собой на стирку. Я же это занятие терпеть не могу. Я постоянно ее спрашиваю, нельзя ли нам просто вернуться в Винсес и жить с тобой в том большущем доме, как это было в моем детстве. Но мама говорит, что нам вернуться нельзя. Что твоя жена не хочет, чтобы мы там жили.

Когда я увижу тебя снова? Как только у нас будет постоянный адрес, я сразу тебе его вышлю, чтобы ты мог приехать нас навестить.

Скучаю по тебе!

Элиза».

Я раскрыла следующее письмо.

«30 апреля 1910 года.

Дорогой папа!

Мы сейчас на севере страны, в Манте. Мой отчим работает тут рыбаком. Теперь, когда я увидела океан, я его больше не боюсь. Лицо у меня так загорело, что ты бы меня, наверно, не узнал. А еще у меня начали виться волосы!

У меня здесь появились кое-какие друзья. В основном это рыбаки и продавцы кокосов (ты их, кстати, уже пробовал?). Самое плохое во всех наших переездах – так это то, что я не могу ходить в школу. Не то чтобы я слишком жаловалась, поскольку многие ребята, наоборот, позавидовали бы моей жизни, – но я хочу научиться всему, чему только можно, чтобы в один прекрасный день вернуться в Винсес и помогать тебе вести дела в «Ла Пури». Мама говорит, тебе по работе приходится много писать, поэтому мне хочется научиться грамоте, а также складывать и вычитать числа.

Когда мы еще были в Гуаякиле, мне удалось тихонько проскользнуть в тамошнюю школу. Класс по арифметике был таким большим, что учитель меня даже ни разу не заметил. Он даже не знал своих учеников по именам! Одноклассники тоже вроде бы не особо обращали на меня внимание, хотя иногда меня кто-нибудь да задирал.

Вот пока что и все.

Твоя дочь, которая очень по тебе скучает.

Элиза».

Я посмотрела датировку писем и, пропустив несколько конвертов, выудила послание от 1914 года.

«Здравствуй, папа!

Мама говорит, что ты и не подумаешь мне отвечать на письма, потому что мы ни по какому адресу больше года не задерживаемся. Я же ей объясняю, что ты, быть может, просто не получал моих писем, а потому не знаешь, куда мне писать. Всем известно, как паршиво работает в нашей стране почта! К тому же ты крайне занятой человек, и, судя по моему календарю, сейчас у тебя на плантации самый сбор урожая.

Я нашла себе работу в Кито, и жизнь у меня немного устаканилась. После одного неприятного происшествия в Гуаякиле, о котором я не хочу рассказывать, мы с мамой решили перебраться жить в Сьерру. Бенджамина больше с мамой нет, но мне кажется, она примет его обратно, если он сможет нас найти.

Я сейчас работаю в телеграфной конторе. Дни на работе тянутся долго и нудно, но я довольна, потому что нам не приходится никуда переезжать. Мы с мамой снимаем меблированную комнату в центре города. Дом, где мы живем, буквально окружен церквями. Никогда не видела, чтобы было столько костелов в одном месте! А еще они невероятно большие! Мне нравится там бывать по выходным. Сама-то я не молюсь, как мама, у которой целый список разных милостей, которых она ждет от Бога. Но на меня умиротворяюще действует и тишина церкви, и запах свечей. А больше всего мне нравится разглядывать скульптуры внутри храмов и потрясающие купола, и расписные потолки. Даже не верится, что человек способен создать такую красоту!

Если когда-нибудь будешь в нашем городе, то заходи меня повидать (адрес прилагается).

Элиза».

Снедаемая нетерпением, я перескочила сразу к последнему письму.

«Здравствуй, папа!

На прошлой неделе мама умерла. Доктор сказал, у нее был тяжелый случай пневмонии. Я даже не представляю, как буду теперь жить. Я и сама чувствую себя не лучшим образом. Последние пару дней я просидела взаперти у себя в комнате с лихорадкой и на работу не ходила, хотя хозяин и предупредил, что меня уволит, если я пропущу еще хоть один день. Но что мне оставалось делать! Кто-то же должен был ухаживать за мамой. Когда она умирала, мне было совсем не до работы.

Мне уже ничто на свете не интересно. Единственное, чего бы мне хотелось, – это увидеться с тобой последний раз. Но, судя по всему, этому не суждено случиться.

Элиза».

Стоп. Это что – прощание?

Я снова перечитала письмо. Да, на этом переписка кончилась. Я взглянула на обратный адрес. Когда Элиза отправила эту весточку о себе, она была в Кито. Но что с ней произошло дальше? Послание было написано четыре года назад. Быть может, она умерла?

Я быстро просмотрела пропущенные мною письма, но все они были похожи на прочие: везде она рассказывала отцу о том, как проводит свои дни, какие люди ее окружают и так далее. Никаких упоминаний ни о «неприятном происшествии» в Гуаякиле, ни о том, что привело к разрыву между ее матерью и Бенджамином. Не будь я сейчас по уши в своих насущных проблемах, то у меня вполне могло бы возникнуть искушение отправиться в Кито и разыскать эту Элизу.

Положив письма обратно в отцовский сейф, я вышла из банка в глубоких раздумьях. Почему отец не отвечал на письма Элизы? Мне он писал постоянно. Быть может, потому, что он недостаточно свободно владел испанским? Насколько я могла припомнить, мне он всегда писал по-французски. Но нет, ведь он мог бы кого-нибудь попросить перевести ему письмо, если бы действительно хотел вести с ней переписку. Похоже, что отец просто-напросто бросил эту свою дочь – обойдясь с ней даже хуже, нежели это вышло со мной. Почему ее, а не меня? Крылась ли тут причина в классовой разнице? В конце концов, она была дочерью служанки – женщины, что, судя по словам той же Элизы, была почти неграмотной и стирала белье ради куска хлеба. Женщины, что, как бродяга, кочевала по стране вместе с мужчиной, который даже не был ей мужем. Совершенно очевидно было, что отец стыдился этой дочери – иначе зачем бы он стал прятать ее письма здесь? И в то же время он эти письма сохранил – а это означало, что он все же испытывал с Элизой некую духовную связь.

– Дон Кристобаль! – тронул меня кто-то за плечо.

Это оказалась Соледад Дуарте, curandera.

– Я уже целый квартал пытаюсь вас догнать или дозваться! – Грудь у нее часто вздымалась, щеки были красными, как плащ тореадора.

– Простите. Я стал что-то плохо слышать. – Это было единственное объяснение, что пришло мне в голову.

– Вы что-нибудь выяснили насчет моего Франко?

Я поколебалась с ответом. Мне ужасно не хотелось давать ей ложную надежду, притом что я знала правду о судьбе ее сына. И в то же время мне необходима была ее помощь. Быть может, я смогу найти золотую середину, выдав ей часть информации, не раскрывая своей связи с Франко?

– Да, – ответила я. – Надо полагать, он отправился на Карибы.

– Что?! Это куда это?

– Некто видел его на пароходе на острове Куба.

– Но что ему там делать?

– Ну, разве вы сами не обмолвились, что он собирался оказать кому-то некую услугу? Может, для того он туда и поехал?

Соледад взялась ладонью за лоб.

– На Кубу? Так, мне надо в полицию.

– Не торопитесь. Я это узнал не от полиции. Мне об этом сообщил человек, желающий остаться анонимным.

Долгое мгновение женщина внимательно глядела на меня.

– Что ж, по крайней мере, я знаю, что он жив, – молвила она наконец.

Ну, почему при виде этой женщины, этой мучающейся неизвестностью матери, я испытываю такое острое чувство вины? Боже правый, разве не она – мать убийцы моего мужа? Ведь я не должна бы питать к ней иных чувств, кроме презрения, за то, что она взрастила злодея!

Внезапно она схватила меня за руку:

– Знаете, я тут намедни кое-что нашла. Вот только не знаю, имеет ли это какое-то отношение к его исчезновению.

– И что это?

Оглядевшись опасливо по сторонам, Соледад бросила:

– Идемте.

Мы прошли пару кварталов до ее дома, в котором теперь все было пропитано каким-то особым духом, напоминающим запах влажной грязи и сырой травы. Комната захламлена была еще сильнее, чем в прошлый раз, – если такое вообще возможно.

Осторожными зигзагами Соледад пробралась к большому комоду из орехового дерева. Из нижнего ящика она выудила черный бархатный мешочек и подала мне. Внутри него был золотой футляр с карманными часами. Сам футляр с выгравированными по крышке цветами и гроздьями винограда выглядел немного потускневшим. Я завела часы, и стрелки тут же начали неуловимое движение по циферблату с римскими цифрами.

– И где вы это нашли?

– Они были спрятаны у Франко под матрасом.

– С виду очень дорогие, – оценила я. – Как будто из настоящего золота.

Женщина согласно кивнула.

Я перевернула часы. На задней стенке было выгравировано название изготовившей их фирмы: «Bolivar e Hijos, Guayaquil. 1911»[74].

– Как по-вашему, откуда они взялись у вашего сына?

– Не знаю. Я до вчерашнего дня их никогда не видела.

Не связаны ли они как-то с той женщиной, в которую Франко был так беспамятно влюблен? Или, быть может, это был аванс за его черную услугу? Между тем в этом городе всего несколько человек могли позволить себе такие часы.

– Донья Соледад, скажите, а ваш сын не был в близкой дружбе с Каталиной Лафон?

– Святая – и мой сын? – недоуменно воскликнула женщина. – Нет-нет! Разве что детьми еще дружили – но уж точно не в последнее время. После несчастья с пожаром Каталина вообще ни разу к нам не заходила. Единственное, где я ее вижу, – это на воскресных мессах да на городских праздниках. А почему вы спросили?

– А кто-нибудь другой наведывался к нему после пожара?

– Только иногда работники с плантации. У Франко особо не было друзей.

– А женщины к нему когда-нибудь заглядывали?

– Я, во всяком случае, не видела.

– Не одолжите ли вы мне их на какое-то время? – кивнула я на часы. – Кажется, у меня возникла одна идея.

Соледад замялась в нерешительности. Естественно, она во мне засомневалась – я ведь была для нее незнакомым человеком! Тогда я вытащила из кармана часы Кристобаля, которые были не менее ценны, разве что поновее, и вручила их женщине.

– В обмен я оставлю у вас свои. Пожалуйста, не думайте, что я хочу вас как-то обмануть. Просто я уверен, что эти часы помогут нам выяснить, что же случилось с Франко.

Соледад тяжело опустилась на стул. За считаные дни ее волосы поседели еще сильнее, а лицо приобрело пепельный оттенок.

– Берите, – ответила она. – Все равно вы единственный человек в этом проклятом городе, кто хоть как-то проявляет желание мне помочь. Не будь я такой бедной и слабосильной, я бы сама отправилась на его поиски.

Глава 35

С надвигающимися городскими празднествами выяснить происхождение часов Франко оказалось не так-то просто, как мне думалось поначалу. Под предлогом визита к Аквилино я собиралась отправиться в Гуаякиль. На самом же деле я планировала наведаться к часовых дел мастерам – «Боливару и сыновьям», – однако в столь напряженную пору мне никак не удавалось найти себе попутный транспорт.

Сестры, которые с того дня, как я приготовила для них шоколад, а также дала отпор воинственному соседу, «защищая честь Анхелики», стали относиться ко мне еще теплее, пригласили и меня поучаствовать в гуляниях по случаю дня Винсеса. Вечером они вдвоем должны были выступать в местном театре наряду с другими музыкантами и поэтами. А сразу после концерта Анхелика с Каталиной были приглашены на эксклюзивное мероприятие, званый ужин для крупных землевладельцев этого края – «Los Gran Cacao», как называл их Мартин. Анхелика с ужасом думала о том, что туда же наверняка приглашен и Фернандо дель Рио.

– Если у него осталась хоть капля достоинства, он не сунется на публику. Особенно после того скандала, что он здесь учинил.

Вечером сестры лучились радостью в предвкушении праздника, особенно Анхелика. На ней был сшитый Каталиной наряд: темно-синее платье, прихваченное красивым бирюзовым поясом. На голове сидел прелестный голубой тюрбан из гладкого шелка. Выглядела она исключительно модно и эффектно!

Каталина, в свою очередь, облачилась в привычный черный цвет – только на сей раз платье ее было сшито из тончайшего шелка. Впрочем, несмотря на все старания, Каталине не удалось скрыть свою грациозную подробность пониже спины, которая, как я потом не могла не заметить на празднике, стала центром притяжения многих мужских взглядов. Волосы ее были заколоты высоко на затылке и удерживались атласной лентой, завязанной бантом. Каталина была от природы красавицей и не нуждалась во всех тех хитростях, что требовались Анхелике. Некоторые могли бы даже счесть Каталину красивее, нежели ее сестра.

Вскоре к нам вышел и Лоран, который со всем тщанием привел себя в порядок. Он, по обыкновению, был безупречен в своем белом костюме и в новеньких кожаных туфлях-слиперах, которые, как он похвастался, были доставлены ему из самого Парижа. Говоря это, он старательно разглаживал едва заметные морщинки на брюках.

Я нарядилась в один из лучших костюмов Кристобаля: в серый костюм-тройку из тончайшей шерсти, который, несомненно, выделялся среди светлых льняных костюмов, что обычно носили мужчины в этой стране. Анхелика по поводу моей одежды сразу заметила, что мне необходимо срочно посетить местного портного и заказать себе новый гардероб, более соответствующий здешнему климату. Я согласно покивала – хотя никакая сила не смогла бы затащить меня к портному. Я не понаслышке знала, что такое настоящая жара – в Севилье летом порой тоже стоял жуткий зной. И на самом деле в чемодане Кристобаля имелись вещицы из куда более тонкой ткани. Но как я объясню Анхелике, что мне требуется натянуть на себя несколько слоев одежды, включая и корсет, чтобы спрятать грудь?

Пока Лоран вез всю нашу компанию в город, Анхелика мне сообщила, что Мартин еще с утра доставил их музыкальные инструменты в театр.

– Благослови его Господь! – не замедлила ввернуть Каталина.

Проигнорировав восклицание сестры, Анхелика принялась рассказывать, как много праздничных мероприятий ожидается на протяжении недели: и всевозможные парады, и народные танцы, и шоу искусств и даже, в самый последний день, вечер танго. Одним из наиболее ярких событий будущих торжеств, в которых участвовала и Каталина, были выборы Королевы Винсеса – которые Анхелика даже выиграла несколько лет назад. Мне этот факт был уже известен: Хулия обмолвилась о нем за завтраком. В последние пару дней служанка тоже стала проявлять ко мне заметную симпатию. И я гадала: то ли она просто непроизвольно подражает благосклонности своей госпожи, поскольку Хулия, казалось, с огромным уважением относилась к Анхелике, – то ли она мне благодарна за то, что я пристроила ее кузину Майру работать в доме у Мартина.

– Как тут нынче красиво! – восхитилась я, когда мы прибыли в Винсес. Город в этот приезд показался мне более ярким и живописным, как будто тоже надел на себя лучшие свои наряды ради праздника.

– Президент Альфредо Бакерисо имеет к нашим краям особое расположение благодаря какао, что мы тут выращиваем, – объяснила Анхелика. – Наш город был одним из первых на побережье, куда провели электричество.

– Притом что вы производите восемьдесят тысяч тонн какао в год – еще бы он был вам не благодарен! – фыркнул Лоран, немало подивив меня своей осведомленностью. Впервые за все время он высказал что-то имеющее хоть мало-мальский интерес.

Я пытливо уставилась на него, глядя, как он рассеянно поглаживает руку Анхелики. Быть может, этот его легкомысленный образ – всего лишь отвлекающий фасад?

Театр «Ольмедо» оказался небольшим, но очень впечатляющим. Зрительный зал был плотно уставлен креслами с ярко-красной обивкой, расположенными полукругом, и снабжен слегка возвышающимися ложами по бокам. Сцену обрамляли сливочно-белые колонны, а с эллиптически вытянутой арки ниспадала пара карминовых бархатных занавесей.

Театр постепенно заполнялся публикой. Заметила я и несколько знакомых лиц с бинго-вечеринки. Некоторые поприветствовали меня коротким кивком, другие с высокомерностью проигнорировали. Разговоры вокруг велись больше на французском, чем на испанском. Судя по всему, здесь как раз и собиралось местное «парижское» сообщество.

За пару минут до выступления сестер мною вдруг овладела странная нервозность – я то и дело оглядывалась и вытирала взмокшие ладони о брюки. Между тем Лорана явно больше интересовали те, кто сидел позади нас, нежели появление его жены на сцене.

Как только занавес раздвинулся, весь зал затих. Меня охватило чувство гордости. Под мягким светом ламп мои сестры, расположившиеся с инструментами на сцене, являли собой захватывающую дух картину. С идеально выпрямленными спинами, с грациозно вытянутыми шеями и слегка наклоненными головами – они сидели с такой элегантностью и статью, что просто глаз было не оторвать.

Наконец, по некоему сигналу, они начали играть. Струны их звучали в безупречной гармонии, донося до нас творения Штрауса, Шопена и Дебюсси. На середине выступления Каталина со скрипкой поднялась на ноги, настолько поглощенная своей игрой, что напрочь, казалось, забыла, что на нее глядит сейчас полгорода. Ни разу еще я не видела ее настолько самозабвенной и неукротимой в своей страсти, нежели сегодня.

После их номера распорядитель мероприятия – худощавый мужчина с пышными белыми усами, идеально подходящими к его белому галстуку и жилету, – объявил, что сейчас со сцены прозвучат стихи в честь президента Эквадора Альфредо Бакерисо Морено – который, как оказалось, тоже был поэтом. Публика зааплодировала, закричала здравицы в адрес отсутствующего президента, к которому Лоран, как мне показалось, питал большое уважение, называя его «либералом».

Когда начались поэтические чтения, несколько зрителей принялись откровенно зевать. Мне тоже, признаться, еле удалось держать глаза открытыми, однако мой Кристобаль, несомненно, получил бы массу удовольствия от этого праздника местной культуры и изящных искусств. Глаза у меня повлажнели от слез. Как же я тосковала сейчас по своему мужу! Как мучилась от невозможности вновь его увидеть!

Наконец концерт закончился, и я встретила за сценой Каталину с Анхеликой. Поздравила обеих и – впервые за все время – от чистого сердца их крепко обняла.

Когда мы прибыли на торжественный ужин, в гостиной было уже полно народу. Озабоченные официанты в черных смокингах носили туда-сюда подносы с легкими закусками и французскими винами. Держа в руке бокал шампанского, я стала наблюдать за окружавшими меня людьми.

Раскрасневшаяся и воодушевленная после выступления, Каталина попыталась пообщаться с группкой женщин, которые приветствовали ее натянутыми улыбками и символическими, вскользь, поцелуями в щеку.

Анхелика же – почти как в вечер игры в «Бинго» – чувствовала себя здесь абсолютно как рыба в воде. Она прямо-таки расцветала в подобном окружении – в этом царстве элегантности, стати, красоты. У нее всегда находился верный комплимент или идеально подходящий анекдот. Народ роился вокруг нее, особенно мужчины – и Лоран нисколько этому не возражал. На самом деле его интерес явно тяготел к некоему молодому человеку, которого я тоже видела на той вечеринке на асьенде, и разговор между ними как будто продолжался с предыдущей встречи. Мне припомнилось то затянувшееся молчание в спальне, когда я пряталась под кроватью и совсем рядом со мной оказались две пары мужских туфель. Непроизвольно я поглядела на кожаные слиперы Лорана.

Когда же я подняла взгляд, то наткнулась на лицо, которое никак не ожидала здесь увидеть, – Мартина.

Он приветственно приподнял бокал, и я воздела свой в ответ. В помещении как будто сразу сделалось жарче. Мартин был из тех мужчин, что становятся привлекательнее тем сильнее, чем дольше их знаешь. Мне он казался самым броским и выдающимся участником сборища – не по причине его наружности, а по тому, как он держался. Он пересек гостиную с таким достоинством и самоуверенностью, что это не могло не привлечь к нему внимание.

Ожидая, когда он подойдет, я отпила из бокала.

Но не успел он ко мне приблизиться, как атмосфера в зале как-то неуловимо переменилась. Вокруг сделалось тише, смех приутих. В гостиной как будто повисло напряжение, источника которого я пока не могла распознать. Первой моей догадкой было – что прибыл дон Фернандо дель Рио. Однако здоровяка нигде не было видно.

Взоры почти всех собравшихся были стянуты к Анхелике, которая отчего-то побледнела и затихла, и к еще одной женщине, которой я доселе не встречала. Первое, что я заметила в этой особе, – это ее медового цвета глаза. Одета она была так же щегольски, как и моя сестра, – в серебристое шелковое платье, расшитое бисером и стразами, и в шляпку, украшенную двумя пышными перьями. Под глазами у нее пролегли темные круги, как будто она уже несколько недель недосыпала.

С самым серьезным видом эта женщина направилась к Анхелике и протянула ей руку для приветствия. Глядя в глаза этой странной особе, моя сестра приняла рукопожатие, хотя мне и показалось, что ладони их едва притронулись друг к другу. На самом деле это было даже не нормальное рукопожатие, а вежливое стискиванье пальцев сквозь перчатки.

Как же это отличалось от мужских рукопожатий, которые я получала под личиной Кристобаля! Они были уверенней и тверже и несли в себе подлинную открытость, которой я никогда не наблюдала даже в самых коротких отношениях с другими женщинами. Впрочем, сперва во взгляде мужчины неизменно ощущался вызов, своего рода оценивание соперника, которое как будто завершалось примирительным рукопожатием.

После натянутого приветствия Анхелики и неизвестной мне дамы разговоры в гостиной потихоньку возобновились. Мне вдруг пришли на ум слова Каталины в швейной мастерской. Она упоминала сестре некую ее подругу, вернувшуюся в Винсес. И у Анхелики, помнится, эта новость как будто бы не вызвала радости. Как же Каталина называла ту женщину? Возможно, это была как раз она.

Мартин поздоровался со мной бархатистым: «Добрый вечер». С тех пор как он узнал, что я женщина, отношение его ко мне разительно переменилось. Он уже не допускал рядом со мной никакой непосредственности и раскрепощенности. Теперь он, казалось, следил за каждым своим жестом и контролировал каждое слово, прежде чем раскрыть рот. И я порой очень скучала по нашим недавним коротким приятельским отношениям.

– Кто эта женщина? – спросила я, стараясь не замечать, как участился у меня пульс, стоило нам соприкоснуться рукавами.

Стараясь не встречаться со мной взглядом, Мартин обвел глазами гостиную.

– Мартин?

– Я тебя услышал.

– Ну, так кто же она?

– Полагаю, подруга Анхелики, – сказал он как будто после некоторого колебания.

– Как-то от них не веет дружбой.

Он ничего не ответил.

– А как ее зовут?

– Сильвия.

Точно, именно ее и называла Каталина.

– И что между ними не слава богу? Почему все так на них уставились, когда они здоровались?

– Тебе следует спросить о том Анхелику.

Однако Мартин не сказал, что этого не знает. Более того, у меня возникло такое чувство, будто он знает намного больше, нежели сказал. Подойдя ко мне, он ни разу не посмотрел мне в глаза и, похоже, чувствовал себя со мною рядом так же неуютно, как тайный франкмасон в балетном классе.

– Слушай, а что ты вообще здесь делаешь? – спросила я. – Мне показалось, ты совсем не жалуешь светские сборища.

Он чуть ослабил узел галстука.

– Не жалую. Но это хорошая возможность для бизнеса, которая случается только раз в году. На городские празднества всегда приезжают новые потенциальные клиенты. Так что это идеальный момент для завязывания новых деловых контактов.

Все-таки странно было то, что, имея общее дело, Анхелика и Мартин никогда и нигде не бывали вместе и не выступали единой командой (за исключением того случая, когда они ругались с доном Фернандо). Как раз наоборот – они, казалось, питали друг к другу неприязнь и принимали разнящиеся решения. Другой странностью было то, что Лоран вообще не участвовал в деловой жизни асьенды и никак не касался семейного бизнеса.

– Наверное, с уходом отца все пошло совсем по-другому, – тихо произнесла я.

– Как день и ночь.

– Ты, похоже, не особенно ладишь с Анхеликой.

– Это что, так очевидно?

Мартин был заметно напряжен и все отвлекался на других гостей, дефилировавших у меня за спиной.

– Хочешь отсюда уйти? – Вопрос его прозвучал как гром среди ясного неба.

– А как же твои потенциальные клиенты?

– Ничего, у нас еще целая неделя впереди. Выпадут и другие возможности. Не нравится мне тут нынешняя атмосфера.

Я посмотрела на сестер, каждая из которых была занята своим разговором с подругами и просто знакомыми, – хотя Каталина и поглядывала на меня время от времени с какой-то конфузливостью и пронзительной скукой в глазах. Анхелика между тем уже как будто напрочь забыла о непростой встрече с бывшей подругой и обрела прежнее благодушное очарование. Но я не верила ее деланым улыбкам и фальшивому смеху. Ее счастье, что на празднике не показался дон Фернандо, – уж он-то быстро бы стряхнул с Анхелики ее невозмутимый фасад!

– Да, давай уйдем, – отозвалась я, когда Каталина наконец отвела от меня взгляд, приветствуя пожилую даму, которая заговорила с ней с таким почтением и благоговением, с каким обычно обращаются к священникам или монахиням.

Святая как-никак! La Santa.

Теперь я смогла воочию увидеть, как относились к Каталине в городе, как увивались вокруг нее преданные почитатели.

Без лишних слов Мартин поставил свой бокал на ближний столик и повел меня к выходу, протискиваясь между спесивыми гостями и суетливыми официантами.

* * *

Хотя вечер и не освежал прохладой, я с огромным облегчением оказалась снаружи, подальше от критического внимания этих надменных людей, которых больше всего беспокоит их публичный облик и то, в каком сравнении они оказываются перед другими. Меня одновременно и восхищал, и отталкивал здешний светский микромир, этот маленький Париж посреди тропиков. Мне доводилось наблюдать подобное среди посетителей моего кафе в Севилье, но меня саму это никогда не занимало. Как у хозяйки заведения, у меня было достаточно хлопот, чтобы еще интересоваться тем, кто во что одет и кто с кем сидит.

Выйдя на улицу, Мартин заявил, что ему необходимо чего-нибудь выпить, а потому мы вдвоем завернули в ближайший cantina[75]. Как ни странно, но в этом дешевом кабачке, полном веселых жизнерадостных мужчин и охальных женщин, я почувствовала себя куда более комфортно, нежели в окружении чинных богатеев.

– Я и не представляла, что в этих краях сосредоточены такие деньги, – сказала я, усевшись на свое привычное место и заказав свой привычный puro.

– О да! – подхватил Мартин с таким видом, будто я затронула самую захватывающую тему в мире. – Какао полностью изменило экономику и политику этой страны. В прежние времена все деньги и вся власть – равно как светская и церковная элиты, – сосредоточены были в Кито, однако после разразившегося здесь какао-бума в Гуаякиле зародилась новая олигархия, и мы наконец тоже обрели право голоса в национальной политике. Последние президенты Эквадора являлись прогрессивными либералами и были нацелены на всяческую модернизацию экономики и отделение церкви от государства. Я тебя не слишком утомляю этими разговорами?

Мартин навалился на стол, положив перед собой руки и пытливо уставившись на меня.

– Нисколько, – улыбнулась я.

И он продолжил увлеченно рассказывать мне о местных политиках и о латиноамериканском регионализме. Мартин часто улыбался, однако улыбки его были сдержанными, можно даже сказать – отрепетированными. Голос его звучал уже не так шумно, как обычно, и смех не был залихватским и взрывным. А еще он тщательно следил за своей речью и более в моем присутствии не допускал ни единого ругательства.

И все это меня страшно раздражало!

Мне не хватало прежнего раскрепощенного и невоздержанного Мартина – о чем я ему наконец и сообщила. С веселым изумлением он откинулся на спинку стула.

– Ну, ладно, если тебе это доставит удовольствие, буду время от времени вставлять какое-нибудь hijo de puta[76].

Я искренне рассмеялась.

– А то я уже замучился следить за всем, что я при тебе говорю или делаю, – усмехнулся он и заказал еще пару puros.

Когда подоспели «ночные бабочки», Мартин сказал им, что сегодня нам их услуги не нужны. И я была ему благодарна за то, что избавил меня от созерцания того, как эта женщина сидит у него на коленях и его целует. Дамы озадаченно переглянулись и неуверенно от нас отошли, причем Кармела что-то шепнула на ухо своей подружке.

Мы с Мартином еще долго разговаривали. Ему хотелось узнать побольше о моем детстве в Испании, услышать скупые воспоминания об отце, о том, как мы с матерью пережили все эти годы без мужа и отца. Я объяснила, что отец часто присылал нам деньги, к тому же матери досталось небольшое наследство от дедушки, который торговал тканями. Еще я рассказала Мартину о своей бабушке – Марии Пурификасьон Гарсиа – и о том, как она в 1847 году изобрела машину-ростер для какао-бобов, которую также можно использовать и для обжарки кофейных зерен. Мартин в высшей степени заинтересовался этим изобретением. Даже раздобыл у бармена авторучку и чернила и попросил меня нарисовать приспособление на салфетке.

– И где эта машина сейчас? – спросил он, когда я изобразила на бумаге бабушкин ростер и объяснила, как он работает.

– Оставила у своей бывшей помощницы, ла Кордобезы. Это единственная вещь, что у меня осталась в Испании.

На что Мартин горячо посоветовал мне потребовать ее прислать, «как только все закончится». Это был единственный раз, когда он упомянул о моей неясной и рискованной ситуации.

После того как мы прикончили еще целую бутылку aguardiente, Мартин захотел узнать и о моем муже. Я расслабила узел галстука.

– Моя мать с детства дружила с его матерью. Так что наш брак с Кристобалем произошел по их давнему сговору.

– А ты его любила?

– Ну, конечно, любила. Хотя, как мне кажется, я никогда не была в него влюблена. – Я покрутила в руке стакан с алкоголем, вспоминая. – Мы с Кристобалем уже многие годы видели друг друга, но, как полагается, меня ему представили на чаепитии в доме его матери, когда он только-только окончил Севильский университет. Мне было всего девятнадцать лет, и это был единственный человек в моем окружении с университетской степенью. На меня произвели впечатление и его образование, и приятная внешность, но у меня на самом деле даже не было времени узнать Кристобаля получше. Из наших случайных встреч я составила мнение, что он человек добрый и спокойный, и это мне в нем понравилось. Мне необходимо было чье-то уравновешивающее присутствие в ту пору, когда я ходила все время злая и раздраженная и единственным моим желанием было попасть на ближайший корабль, что отвезет меня к отцу. Но мама всякий раз начинала кричать, что это случится «только через ее труп». И по иронии судьбы, именно так оно и вышло, – добавила я, до дна осушив свой стакан. – Мне всегда казалось, что главной причиной того, что она выбрала мне в мужья Кристобаля, было ее желание удержать меня в Испании.

– Ты когда-нибудь сожалела, что вышла за него замуж?

– Да не сказала бы. Мы хорошо с ним жили. Когда мы только поженились, Кристобаль работал школьным учителем, а по выходным подрабатывал в книжной лавке своего отца. Но все решительно переменилось, когда его отец умер и я уговорила Кристобаля переделать книжный магазин в шоколадное кафе.

– То есть это была целиком твоя идея.

Я кивнула.

– Он готов был на все, лишь бы мне было хорошо. Как я могла сожалеть, что живу с таким человеком!

К большой моей досаде, глаза вдруг наполнились слезами. Я и так-то не привыкла плакать на людях. А теперь – и того хуже – готова была разреветься перед Мартином. Я поскорее утерла слезы салфеткой, оглядываясь украдкой, не наблюдает ли кто за нами.

– Если бы я не уболтала его сюда поехать, – продолжила я, – он и сейчас был бы жив.

– Кто знает. Останься вы в Испании, столько всего иного могло произойти. Он мог бы поскользнуться в ванне и разбить себе голову, мог неудачно скатиться по ступеням или же подхватить чахотку. Никогда не знаешь, что случится. И это не означает, что не следует стремиться за мечтой, боясь, что может произойти что-то худое. Ты поступила правильно. Ты последовала зову своего сердца, а он всегда мог бы ответить «нет».

Мне показалось, Мартин готов был взять меня за руку, чтобы утешить, однако он даже не шевельнулся. Лишь устремил на меня долгий открытый взгляд, и по его глазам, таким выразительным и искренним, было совершенно ясно, что он не имел ни малейшего отношения к замыслу меня убрать.

Я прижала ладонь к своей разгоряченной щеке.

– Расскажи-ка мне теперь о своем шоколадном кафе, – попросил Мартин.

И я поведала ему, как бабушка с великим терпением и целеустремленностью учила меня изготавливать шоколад; как я усовершенствовала некоторые ее рецепты и стала с успехом использовать в своем кафе; как я отделала свое заведение и даже обустроила в тылу его уборную для посетителей. Время от времени наши с Мартином руки случайно соприкасались, и я отдергивала ладони, словно его пальцы были языками пламени. Как ни приятно было мне столь близкое его присутствие, мне требовалось поддерживать свой образ и необходимую репутацию. Равно как, впрочем, и ему.

– А чем ты занималась, чтобы отвести душу? Какие у тебя были развлечения? – спросил Мартин.

– Развлечения? – не поняла я. – Что ты имеешь в виду?

– Ну, чем еще ты занималась, кроме работы?

Я на мгновение задумалась.

– Знаешь, работа и была для меня развлечением. Я занималась любимым делом.

– Это да, но ведь в жизни есть много чего, помимо работы, сколько бы удовольствия она тебе ни доставляла. Верно?

Я сложила салфетку с моим рисунком в крохотный квадратик.

– А чем ты занимаешься развлечения ради?

– Ну, ты уже понаблюдала, как я живу. Я хожу вот сюда, пропустить стаканчик, иногда рыбачу, время от времени отправляюсь в долгие пешие прогулки. Еще я читаю.

Я недоверчиво приподняла бровь.

– Ну да, читаю, – сверкнул он поистине обезоруживающей улыбкой.

– А еще встречаешься с бесчисленными дамами.

Тут он вдруг сделался серьезным.

– Я б так не сказал, Пури. Пожалуй, я малость преувеличил свои любовные достижения – просто чтобы тебя проверить. Еще когда я точно не знал, что ты…

– Включая и этих дамочек? – указала я подбородком на дверь, через которую только что прошли проститутки.

– Включая и этих дамочек.

– Ты не расскажешь мне о своей семье?

Мартин отстранился к спинке стула.

– Думаю, нам пора отсюда двигать. Здесь скоро будут закрываться.

Я начала уже предполагать, что вовсе не случайно Мартин всякий раз старается улизнуть от разговора о своем прошлом.

* * *

Мартин предложил подвезти меня до асьенды, но я сочла, что это будет выглядеть довольно странно, если двое мужчин поедут на лошади верхом.

– Никто же не увидит, – возразил он.

– Нет, я лучше вернусь вместе с сестрами, – сказала я немного заплетающимся языком.

– Да они, скорее всего, уже уехали. Уже час ночи.

Только тут я обратила внимание, что народ на улицах и правда рассосался. Как же невежливо было с моей стороны не предупредить сестер, что ухожу с торжества вместе с Мартином!

Поколебавшись немного, я все же забралась на спину его лошади по кличке Мельхор. Всячески стараясь не прикасаться к Мартину, я ухватилась руками за зад кобылы, пытаясь удержать равновесие, когда она тронулась вперед. Вскоре руки и ноги у меня настолько затекли, что начали ныть. И что еще хуже – от езды у меня стала так кружиться голова, что я не могла продолжать путь. Мартин предложил остаться ночевать у него дома: мол, у него есть пустующая спальня, которой я могу воспользоваться. Я согласилась – большей частью из страха, что если я и дальше поеду на этой лошади, то извергну все, что я употребила внутрь за последние два дня. Когда я слезла с Мельхор, вокруг меня все закружилось.

Мартин помог мне зайти в дом, где в этот час было тихо и темно. Споткнувшись впотьмах о лестницу внутри, я невольно вскрикнула.

– Тш-ш-ш! Майра уже спит.

Мартин обхватил меня за талию, я обняла рукой его за плечи – и вместе мы стали подниматься на второй этаж. Он отвел меня в комнату в самом конце коридора, где я заметила изображение мужчины, выглядевшего как более старшая версия Мартина. Я вопрошающе указала на портрет.

– Это мой отец, – молвил Мартин.

Я еще много чего хотела выведать о его родителях, однако не смогла изречь ни слова. Мартин усадил меня на кровать, помог снять пиджак и разуться, после чего поднялся на ноги.

– Ну что, спокойной ночи, – кивнул он.

– Погоди, – сказала я, слегка икнув. – Не мог бы ты помочь мне снять вот это, – указала я на корсет. – А то я в нем уже едва дышу.

От стоящей в спальне духоты мне было и впрямь не продохнуть. Я расстегнула пуговицы на мужниной сорочке. Казалось, я сейчас задохнусь насмерть, если немедленно не уберу все то, что так сдавливает ребра. Осторожными движениями Мартин помог размотать сжимавшую мне грудь материю, пока я не осталась лишь в исподнем Кристобаля. Когда же я сняла с лица накладную растительность, что-то вдруг на меня нашло. Нечто такое, что я не в состоянии была объяснить. Возможно, причиной тому был запах Мартина – смесь пота с алкоголем, завуалированная каким-то терпким древесным одеколоном, – или тот факт, что я так долго была одна и сейчас жаждала, чтобы меня обняли, или же то, как Мартин смотрел на меня целый вечер и каким взором изучал меня сейчас, когда я уже больше не выглядела мужчиной. Впрочем, что именно на меня подействовало, мне было неважно. Я сцепила пальцы у него за шеей и притянула его лицо к своему. Прочь ушли все оставшиеся помехи: мои очки, пуговицы у меня на белье, его рубашка. Мы целовались с истовой алчностью двух людей, которые, долго мучимые жаждой, набрели наконец на стакан с водой. Поцелуи Мартина несли в себе нежданную нежность. Он оказался невероятно ласковым и в то же время настойчивым и пылким. Ладонь его нежно скользила по моим грудям, губы дышали жаром в шею.

– Пури, – повторял он. – Mi Puri…

Я никогда в жизни не переживала столь напряженного и столь высочайшего момента. У меня было такое чувство, будто вся моя прежняя жизнь стремилась к этой великой точке полнейшего единения. Мартин как будто знал мое тело до последней клеточки – так, как никогда не знал его Кристобаль. Он точно знал, где прикоснуться, куда поцеловать, знал, как заставить меня чувствовать в себе жизнь. И кроме всего прочего, я была неожиданно растрогана его внутренней щедростью – я даже не представляла, что Мартин способен на такую полную отдачу.

Когда все закончилось, он лег подле меня, уставясь в потолок. Я поцеловала тонкую складочку у него меж бровей. Мартин улыбнулся, спросил, в порядке ли я. Я ответила, что никогда не чувствовала себя лучше. Наши пальцы переплелись. Я ожидала, что он скажет что-нибудь в том же духе – что-нибудь из тех банальностей, которые обычно говорят друг другу удовлетворенные любовники. Однако Мартин лишь хранил на лице еле заметную улыбку. Ту улыбку, что по неясным причинам вселяла в меня трепет.

Глава 36

Утром я проснулась, точно героиня некой сказки: сквозь полупрозрачные занавески просачивались солнечные лучи, в лесу за окном громко, на разные лады перекрикивались птицы. Гладкая простыня прикрывала мою наготу.

Мартина в комнате не было, кликнуть же его я воздержалась: возможно, успела приехать Бачита или Майра уже взялась прибирать дом. Дверь была плотно закрыта. Я не могла твердо припомнить, остался ли Мартин спать здесь, со мной, или же отправился в свою спальню.

Рядом со мной на постели различалась небольшая вмятина, однако вся одежда его пропала. Моя же была собрана в аккуратную стопку на стуле возле большого платяного шкафа.

Тут дверь открылась, и я поспешно прикрыла грудь простыней.

В комнату тихонько прошел Мартин, держа в руках небольшой поднос, и тут же одной ногой закрыл за собой дверь. Свободной рукой он дал мне знак придерживаться тишины. На подносе была чашка чая, белый хлеб и некая масса, с виду напоминающая густую карамель. Я была в восторге. За все двадцать восемь лет моей жизни еще никто ни разу не приносил мне завтрак в постель!

– Майра уже встала, – тихо сообщил Мартин, – так что нам надо вести себя как можно тише. Я ей сказал, что дон Кристобаль переночевал у меня, поскольку слишком плохо себя чувствовал, чтобы добраться до дома.

Я намазала на хлеб похожую на карамель субстанцию. Откусила разок.

– Какая вкуснятина! А что это?

– Dulce de leche[77]. Некоторые называют это деликатесом. Делают из молока и коричневого сахара, уваривая до густоты. Бачита готовит его раз в неделю.

– Мне нравится, – сказала я, откусив еще.

– Ты такая красивая, – неожиданно сказал он. – Я сразу разглядел в тебе нечто особенное. У мужчин никогда не бывает таких изящных черт лица.

– Как, по-твоему, другие тоже могли это заметить?

– Мне, во всяком случае, никто ничего не говорил.

Улыбнувшись, я принялась за чай, а Мартин тем временем раздвинул занавески. На мгновение он задержался у окна, обозревая окрестности, и вдруг улыбка сошла с его лица. Заметно напрягшись, он подался вперед, вглядываясь во что-то, что я увидеть не могла. Потом, энергично задернув шторы, ринулся к выходу.

– Оставайся здесь. И никому не открывай дверь, пока я не вернусь.

И не успела я сказать и слова, Мартин метнулся наружу, закрыв за собой дверь.

Я поставила на ночной столик поднос и подбежала к окну посмотреть, что же его так взволновало.

Анхелика!

Она соскочила с Пачи так мастерски, как мне, казалось, никогда не научиться слезать ни с этой, ни с другой какой-то лошади. Приподняв юбку, словно боясь запачкать подол, она решительно устремилась к парадной двери.

Что же стряслось?

Не успела я до конца надеть брюки, как услышала визгливые крики Анхелики – сестра казалась настолько обозленной и взвинченной, какой я ни разу еще ее не наблюдала. Она явно уже ворвалась в дом.

– Где она?!

Она?

О нет! Анхелика, видимо, вычислила, кто я такая! Но как?

Никто, кроме Мартина, этого не знал, а сам он провел со мной весь вечер. Так мне, по крайней мере, показалось.

Я попыталась запереть дверь спальни, но замок в ручке как будто оказался сломан.

Между тем Анхелика явственно уже поднималась на второй этаж. Ноги ее громко топали по деревянным ступеням, голос слышался все ближе. Мартин ей что-то говорил, пытаясь ее успокоить и спуститься вниз, причем называя ее просто по имени, без всякой там «сеньоры». И эта фамильярность между ними, и выкрики Анхелики, и ее звенящий от негодования голос… Больше всего это напоминало сцену ревности. Причем они оба сейчас походили скорее на любовников, нежели на партнеров по работе.

– Я знаю, что Сильвия здесь! Даже не сомневаюсь в этом! Она смылась с праздника сразу, как только ушел ты. О, теперь-то я хорошо ее знаю! Даже не стала дожидаться, пока труп ее мужа остынет в могиле, – и поскорей к тебе сюда! Сильвия! Сильвия!!!

Голос ее уже раскатывался по коридору. Я же еще только затягивала на себе корсет.

– Сильвии тут нет, – возразил Мартин. – Прекрати нести этот вздор.

– Бессовестный ты лжец! – В голосе ее звучало презрение, смешанное с болью. Несомненно, Анхелика кипела злостью и досадой – но в какие-то моменты казалось, она сейчас не выдержит и разревется.

Заправляя рубашку в брюки, я услышала, как распахнулась дверь в соседнюю комнату.

– Хватит прятаться, Сильвия! Я знаю, что ты где-то здесь!

¡Virgen de la Macarena![78] В жизни я не двигалась так шустро! У меня ведь даже не было при себе зеркала, чтобы приклеить бороду с усами. Может, мне лучше где-то спрятаться? Хотя первое, куда она заглянет, – это как раз под кровать.

Когда дверь резко распахнулась, мне только-только удалось прилепить к лицу бороду, однако пришлось ее придерживать рукой, чтобы не отвалилась. Когда Анхелика возникла на входе, я сидела, закинув ногу на ногу, на стуле, где только что лежала моя одежда, водрузив на нос очки и держась рукой за подбородок.

– Дон Кристобаль?! Что вы здесь делаете?

Она резко застыла в дверях, в недоумении обозревая открывшуюся ей сцену: незаправленная постель, незаконченный завтрак на ночном столике и муж погибшей сестры, держащийся за подбородок так, будто он грозил отвалиться.

– Доброе утро, – пробормотала я унылым низким голосом. – Дон Мартин был так любезен, что позволил мне здесь переночевать. У меня, знаете ли, ужасно болят зубы. Мне кажется, что-то не так с нижним моляром.

Я лишь надеялась на то, что она не вызовется посмотреть на зуб своими глазами.

– Да, – тут же подтвердил Мартин. Я не желала даже встречаться с ним взглядом! – Мы потому и ушли с праздника, что у дона Кристобаля начала невыносимо болеть челюсть, но он не хотел испортить вам торжество, донья Анхелика. Но, как мы ни пытались, все равно не смогли найти ни одного врача, способного ему помочь, а потому просто приехали сюда, чтобы он отдохнул в покое.

Мне сейчас невыносимо было его видеть. Как же он искусен во вранье! С какой легкостью включился в мою версию!

– Мне очень печально это слышать, дон Кристобаль. – Дыхание у нее немного улеглось, но щеки еще пылали. – Могу договориться, чтобы Лоран отвез вас сегодня к врачу. Я немедленно велю ему приехать вас забрать. – Затем, поправляя рукава своего прозрачного блузона, повернулась к Мартину: – Следовало бы меня сразу же предупредить, что здесь дон Кристобаль.

– Я пытался, – процедил Мартин сквозь стиснутые зубы.

– Нет никакой надобности ради меня кого-то беспокоить, – возразила я. – Я и сам могу пройтись до города. Если только вы оставите меня на пару секунд, чтобы я мог полностью собраться, то я сразу и отправлюсь.

– Да, конечно, – обронила Анхелика и торопливо вышла из комнаты.

Мартин упреждающе воздел указательный палец, словно прося меня остаться, но я, избегая глядеть ему в лицо, стала натягивать пиджак.

* * *

Худо-бедно мне удалось нормально прилепить себе накладную бородку и усы, и я быстро покинула спальню. Анхелика перед домом уже готовилась вскочить в седло. Мартин что-то ей объяснял, она в ответ кивала. Я быстро обогнула здание, так чтобы никто не видел, как я ухожу, после чего быстрым шагом двинулась по дороге в направлении Винсеса.

В груди у меня невыносимо давило и ныло, и эту боль не унять было просто ладонью.

Я не хотела разговаривать с Мартином и уж точно не желала возвращаться обратно на асьенду. Я просто хотела побыть одна и поразмыслить о том, что только что узнала.

Мартин с Анхеликой являлись любовниками. Это было совершенно очевидно.

Теперь все вставало на свои места и делалось понятным: и то, почему Анхелика тихонько улизнула из дома в ту ночь, когда ее муж отправился играть в карты и она полагала, что все остальные спят; и то, почему Мартина так раздражало всякий раз присутствие Лорана и его близость к Анхелике. Обретали смысл и мои подозрения насчет того, что Лоран предпочитает мужчин, и тот факт, что отношения Анхелики с мужем скорее напоминают доброе товарищество и однозначно лишены всякой страсти и сексуального влечения. Объясняло это и то, почему Мартин так и остался холостяком. Мужчине его возраста уже пора бы найти подходящую женщину и создать семью, вместо того чтобы утолять зов плоти с проститутками в ожидании прихода Анхелики в очередную «карточную ночь».

Интересно, как долго у них это продолжается? И как с этим связана Сильвия? Быть может, Мартин изменил Анхелике с этой женщиной? Каталина ведь обмолвилась о внезапном разрыве между близкими подругами. А еще вчера вечером Мартин неожиданно решил покинуть празднество, как только эта женщина туда явилась, и тем самым удачно избежал общения с ними обеими.

Какой же я оказалась дурочкой! Я угодила прямо Мартину в силки! Он с самого начала был заодно с Анхеликой. Он все это время надеялся заполучить землю моего отца. И самое скверное – что я ведь это знала! Он даже высказал мне «деловое предложение» приобрести мою часть наследства. Он пытался прибрать к рукам плантацию любым доступным ему способом: если не через Анхелику, так путем выкупа причитавшейся «Кристобалю» доли. А поскольку ни один из этих вариантов не сработал, то решил получить это через меня.

Разве может быть лучший способ обрести полный контроль над плантацией, нежели влюбить в себя ее главную наследницу! Вот почему он ничего не рассказал обо мне Анхелике. Теперь-то я в этом точно убедилась! Иначе она бы не оказалась несколько минут назад в столь унизительном положении. Знай она, что я женщина, ее ревность разразилась бы в сто крат сильнее. А вместо этого вся ее ярость быстро улеглась, как только она поняла, что я не представляю для нее угрозы, что я не собираюсь отбить ее мужчину.

Ну, как я могла быть такой слепой и недальновидной!

Шла я пешком довольно долго и наконец, сама того не заметив, достигла первых домов Винсеса. Я замедлила шаг – скорее от удивления, нежели от усталости – и направилась в сторону главной площади. Дойдя до сквера рядом с миниатюрной версией Эйфелевой башни, я присела на скамью. Теперь-то Мартин, несомненно, расскажет обо мне Анхелике. Какой ему резон меня и дальше прикрывать?

Несколько минут я сидела в сквере, склонившись вперед и прижав ладони к глазам, пока не услышала знакомый голос:

– Дон Кристобаль?

Подняв голову, я сразу узнала Аквилино, который, приветственно помахав рукой, двинулся ко мне через улицу.

– Дон Томас? Какими тут судьбами?

– Да вот, были кое-какие хлопоты по делу одного из моих клиентов. Но теперь собираюсь назад, в Гуаякиль.

Я лишь могла надеяться, что эти хлопоты никак не связаны с банковским управляющим, который мог бы сообщить обо мне и о моем дознании Аквилино.

– Ну, а у вас как идут дела? – поинтересовался он.

И тут меня внезапно осенила идея. Я нащупала в кармане брюк часы.

– Так вы, значит, сейчас возвращаетесь в Гуаякиль?

– Да, Пако уже ждет меня у причала.

– А вы не против, если я поеду с вами? Мне кое-кого надо там повидать.

– Разумеется, не против, – поправил он шляпу.

* * *

Пока мы шли в сторону пристани, Аквилино обмолвился, что никакой информации пока не получал от панамских властей по поводу свидетельства о смерти Пури.

– А с вами они пытались связаться? – спросил он у меня.

Я подумала было о том, чтобы рассказать Аквилино все как есть, но решила еще немного поразмыслить. Как только правда выплывет наружу, назад пути уже не будет, и пока я перед всеми не раскрылась, мне надо успеть выведать как можно больше.

– Нет, – отозвалась я и решительно двинулась дальше. – Я тут как-то встретил вашу бывшую работницу, Майру.

Аквилино вытащил из заднего кармана носовой платок и вытер на шее пот.

– Да что вы! В самом деле?

– Да, теперь она работает у дона Мартина.

– Вот как!

– Да, бедняжка была в отчаянии. Не так-то легко приходится незамужней будущей матери, когда она лишается работы.

Аквилино застыл на полушаге.

– Будущей матери? О чем таком вы говорите?

– А вы разве не в курсе, что Майра в положении?

– Понятия не имел.

Казалось, Аквилино был искренне удивлен услышанным – или он был просто хорошим притворщиком.

– Она мне сказала, – заговорила я намного тише, – что именно поэтому вы ее и уволили.

– Она такое сказала?! Какая ложь! Это каким надо быть негодяем, чтобы так поступить! Я кто, по-вашему?

– Прошу прощения, дон Томас, я всего лишь передал вам то, что мне сказали.

– Знаете, этой бессовестной ложью она пыталась прикрыть собственную нечестность. Знаете, почему я на самом деле ее уволил? – И, не дожидаясь ответа, горячо продолжил: – Я обнаружил, что она роется в моих вещах, причем это случилось уже не в первый раз. Однажды я уже застал Майру на том, что она рыскает в моих бумагах, и предупредил, что если такое еще раз повторится, то я ее уволю.

Рыскает в его бумагах? Какой у Майры может быть интерес к его адвокатским делам?

– Это странно, – сказала я.

– Согласен. – Аквилино промокнул платком лоб. – Первый раз я поймал ее на этом месяц назад. Мне показалось это весьма неожиданным, поскольку я вообще считал, что она неграмотная. – Тут он повернул ко мне лицо: – И знаете, что самое странное?

– Что же?

– Что она изучала ту самую телеграмму, которую вы отправили мне из Малаги и где сообщали ваш маршрут.

Глава 37

Оставшийся путь до Гуаякиля прошел для меня как в тумане. Хорошо, что Аквилино с Пако оказались молчаливыми попутчиками, потому как мне было о чем пораскинуть мозгами, пока мы пробирались из одной реки в другую и наконец достигли вод Гуайи.

Итак, у Майры имелся интерес к тому, когда мы с Кристобалем прибываем в Гуаякиль. Насколько я могла припомнить, муж сообщил Аквилино все подробности нашего путешествия: все даты, названия кораблей, все порты захода.

Не она ли, часом, та самая, таинственная женщина, которая наняла Франко? Первой моей мыслью было то, что Майра и есть Элиза. Однако она утверждала, что у нее любовная связь с Альберто и что она носит от него дитя, причем мой брат этого ничуть не отрицал. Элиза, между тем, прекрасно знала, что Альберто ее брат. Так что трудно было поверить, что она пошла бы на интимную с ним близость. Более логично было предположить, что она добывала информацию для Альберто, который, очень может быть, узнал о беременности Майры уже после того, как отказался от своей доли наследства. Возможно, поначалу, когда отец только умер, Альберто и не предполагал, что ему могут понадобиться деньги, но весть о будущем ребенке переменила все планы. Теперь ему требовалось скрыть от всех то, что он совершил, или, быть может, уехать и начать новую жизнь вместе с Майрой.

Но, так или иначе, ему необходимо было некоторое состояние.

Как только мы причалили к пристани, я поблагодарила Аквилино за помощь и поспешно смешалась с десятками других пешеходов, направлявшихся к центру города, пока адвокат не успел ничего спланировать в отношении меня или не поинтересоваться целью моего загадочного визита в Гуаякиль.

Вытащив из кармана часы, я перевернула золотой футляр и еще раз прочитала выгравированное на задней стенке название: Bolivar e Hijos. Я спросила как минимум у десяти человек, не знают ли они, где находится часовая мастерская этого самого Боливара. После нескольких недоуменных откликов мне удалось наконец наткнуться на человека, который без колебаний указал мне нужное направление.

Вывеска с выведенными курсивом буквами сообщила, что я пришла в искомое место.

Когда я открыла дверь в мастерскую, ко мне разом повернулись трое серьезного вида мужчин. «Боливар и сыновья?» – догадалась я. Все трое стояли за длинной внушительной стойкой, занимаясь каждый своим изделием. У пожилого мастера, находившегося ближе ко входу, были щегольские изогнутые усы и синий рабочий халат. Двое других являли почти полную копию первого с небольшой лишь разницей в возрасте между собой. У обоих был прямой острый нос, широкий лоб, разве что у одного лицо казалось немного полнее, а тело упитанней.

– Могу быть чем-то вам полезен? – спросил у меня пожилой.

– Да, – кивнула я, – ко мне в руки попали карманные часы, произведенные здесь девять лет назад. Мне необходимо узнать, есть ли у вас какая-то запись насчет того, кто их у вас приобрел. Мне необходимо отыскать их настоящего владельца.

Мастер воззрился на меня поверх очков.

– Это вопрос жизни и смерти, – добавила я, пытаясь его как-то растрогать. В такие моменты я очень жалела, что не могу быть сама собой. Женщина всегда может призвать свое обаяние, дабы заручиться помощью мужчины.

– Позвольте взглянуть, – молвил он.

Я положила часы на стойку. Мастер взял их, внимательно оглядел.

– Лизардо, поди-ка сюда.

Тот сын, что покруглее лицом и с уже редеющими волосами, подошел к нам. Со столь близкого расстояния я различила у его глаз тонкие морщинки.

– Помнишь их?

Лизардо взял в руки часы.

– Господи, еще бы! Поверить не могу.

– А что такое? – насторожилась я.

– Откуда у вас эти часы?

– Они в итоге попали к одной женщине в Винсесе, но она не знает, откуда они взялись у ее сына.

– Я уж думал, мы никогда их больше не увидим, – вставил часовщик-отец.

– Это были одни из первых часов, что я полностью смастерил сам, – стал объяснять Лизардо. – И я безмерно ими гордился.

– Пока не появилась эта чертова девка, – добавил отец, видимо, сам Боливар.

Младший же сын тем временем выжидающе переводил взгляд с отца на меня и обратно и водил пальцем по стойке, оставляя на ее стеклянной поверхности влажный след.

Боливар развернулся ко мне:

– Мне кажется, это было году в 1914-м или в 1915-м. Как там звали эту девицу?

Лизардо пожал плечами.

– Ну, к примеру, назовем ее Марией, – продолжал отец. – Она два месяца приходила делать уборку в мастерской. – Тут он повернулся к сыну помоложе: – Ты ее помнишь, Карлос?

Тот кивнул:

– У нее был дивный голос.

– О да! – усмехнулся старый мастер. – Она постоянно пела, когда подметала или мыла шваброй пол. А этот вот – указал он на Карлоса, – был просто заворожен ее голосом. Он считал, что в Гуаякиле нет никого очаровательнее, чем она.

– Отец…

– Но не могу не согласиться: было в ней нечто особенное. Несмотря на всю ее бедность, она всегда была очень опрятна. Одежда неизменно чистая, юбки накрахмалены. В ней чувствовалось то, что называется благородством кровей, и к тому ж она была весьма смышленой девушкой. Уж не знаю, где и как ей довелось научиться читать и писать, но в скором времени она стала помогать вот этому вот простачку, – указал он подбородком на младшего сына, – вести приходы и расходы. Тебе не следовало так ей доверять!

– Да всем нам не следовало, отец, – вступился за брата Лизардо.

Боливар покачал головой.

– Однажды она не пришла на работу, – продолжал он. – Мы все решили, что она просто заболела, и не придали этому особого значения, хотя она всегда была очень работящей и пунктуальной. Но потом, в тот же вечер, мы заметили, что нескольких часов у нас недостает. И эти вот были одними из пропавших.

Лизардо бережно погладил пальцем футляр.

– Мы, разумеется, вызвали полицию. Точнее, я вызвал. Этот вот был просто в шоке и готов был клясться на могиле матери, что эта девушка не способна нас обокрасть. – Он поглядел на Карлоса и тяжело вздохнул. – Влюбленные мужчины, знаете, порой такие идиоты!

Я сделала вид, будто не замечаю, как запунцовели щеки у младшего его сына.

– И тем не менее она нас обнесла, – продолжал старый часовщик. – Спустя пару дней полицейские ее нашли. Она оказалась членом воровской шайки и занималась тем, что продавала краденое. Как выяснилось, она работала на своего отчима.

«На отчима?!» – у меня аж участился пульс.

– И что с ней было дальше? – спросила я вслух.

– Отправилась за решетку на какой-то срок. А потом мы уже потеряли ее след.

– Нам удалось вернуть все, что пропало, кроме этих часов, – добавил Лизардо.

– И все это учит тому, что никогда и никому не следует доверять полностью, – покачал головой отец. – Тебе кажется, будто кого-то очень хорошо знаешь, а потом стоит оказаться к нему спиной – и он в эту спину тебя ударит. – Боливар наставил палец на старшего сына, словно преподавал ему урок, не пошедший на пользу младшему. – Единственный на свете бог – это деньги. Это единственное, во что можно верить.

– Отец… – насупился Лизардо.

– Хочешь не хочешь, а это так, – покивал старый мастер и посмотрел на меня: – Вот и вся история.

– Я бы хотел выкупить эти часы и оставить их у себя, – сказала я. – Если вы, конечно, не возражаете.

– Очень великодушно с вашей стороны, – молвил старший брат.

– Ну, мне кажется, это справедливо. Вы заслуживаете плату за свой труд, пусть даже и девять лет спустя.

Тут его отец стукнул кулаком по стойке:

– О! Вспомнил!

Все втроем мы дружно повернулись к нему.

– Вспомнил, как ее звали, – просиял он так, будто нашел разгадку тайны века, и зловещим голосом сообщил то, что лишь подтвердило мое предположение: – Ее звали Элиза.

Глава 38

Переночевала я в доме у Аквилино. Адвокат был достаточно тактичен, чтобы не расспрашивать, где «дон Кристобаль» побывал, я же в свою очередь тоже ничего не стала объяснять. На следующий день я возвратилась на асьенду. Когда я приехала, уже почти настала ночь и в доме было тихо и темно. Поскольку я целый день ничего не ела, то сразу же направилась на кухню. Но не успела я до нее дойти, как оттуда донеслись приглушенные рыдания. Ясно было, что плачет женщина, но кто именно – Анхелика или Каталина – было не разобрать.

Мне срочно нужно было перекусить, если я не хотела где-нибудь свалиться в обморок, и в то же время не хотелось вторгаться в ее уединение и нарушать такой личный момент.

Не успела я решить, что делать, как дверь в кухню открылась, и передо мной предстала Анхелика с носовым платком в руке. Быть может, Мартин ей рассказал, кто я такая? Я затаила дыхание.

– Дон Кристобаль, это вы! Прошу меня простить, я не знала, что вы сегодня вернетесь. В городе видели вчера, как вы уплывали с доном Аквилино.

– Да, он предложил отвезти меня к дантисту в Гуаякиль.

– Это хорошо, – кивнула она и указала на серебряный чайничек на кухонном столе: – Я только заварила чай с Hierba Luisa[79]. Не желаете присоединиться?

Глаза у Анхелики были опухшими от слез. А еще я ни разу не видела у нее на голове такой беспорядок. Даже по утрам она обычно бывала тщательно прибрана.

– Нет, благодарю вас. Что-нибудь случилось?

– Нет… То есть да. – Сев на стул, она высморкалась в платок.

– Хотите, поговорим об этом?

Анхелика кивнула, и я опустилась на стул рядом с ней.

– Я, видимо, должна вам объяснить то, что довелось вам наблюдать вчера, – заговорила Анхелика. – Насчет моих… столь близких отношений с доном Мартином.

«Да уж, будь любезна!» – мелькнуло в голове.

– Я была влюблена в Мартина еще с тех пор, как была совсем девчонкой. Пока я росла, он был буквально средоточием моей вселенной. Но все изменилось, когда он уехал учиться. Наши отношения за это время сильно охладели, и к тому же я… Как это сказать правильно?.. Когда мы только познакомились с Лораном, я пребывала в чересчур восторженном состоянии и была искренне разочарована грубыми манерами и недостатком утонченности у вернувшегося Мартина. Сейчас я признаю, что совершила ошибку. В голове у меня была тогда полнейшая неразбериха. Мне казалось, я полюбила Лорана, но я тогда еще не знала, что в нем на самом деле не так.

После ее откровенности мы некоторое время посидели в молчании. Но мне требовалось узнать больше.

– Мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – легонько пожала я ей руку.

– Правда?

Я кивнула.

– Это не такое уж необычное явление. Мне уже случалось встречать таких мужчин.

Анхелика с заметным облегчением выдохнула.

– Не знаю, что в вас такое кроется, дон Кристобаль, но иногда я чувствую, что могу говорить с вами о таких вещах, которые не могу обсуждать ни с кем другим.

Это был приятный комплимент, но вместо того, чтобы почувствовать от него удовольствие, я испытала глубочайшие угрызения совести из-за своей лжи.

– В самом начале нашего брака, – совсем тихо заговорила Анхелика, – Лоран пытался измениться. – Она шмыгнула носом. – Но безуспешно. В итоге мы пришли с ним к соглашению. Мы оба получили желаемое – то, что каждому из нас требовалось от этого брака. Лоран хотел жениться и стать членом богатого влиятельного семейства. Я хотела, чтобы у меня был муж-француз, чтобы угодить отцу. Хотя, разумеется, я бы не вышла за него замуж, если бы Мартин мне не изменил.

Она вытерла платочком слезы.

– Я знаю, что Мартин юбочник, но все же не могу отрицать, что сама отчасти виновата в том, что между нами случилось.

– А что между вами случилось?

Анхелика на мгновение внимательно поглядела на меня, словно сомневаясь, стоит ли рассказывать дальше.

– Надеюсь, то, чем я с вами сейчас поделюсь, останется между нами? – Она медленно провела пальцем по глянцевой, выложенной плиткой столешнице.

– Разумеется.

Она поглубже вдохнула.

– Когда Мартин вернулся после своей долгой учебы, я встретила его прямо-таки ужасно. Во-первых, я стала его игнорировать. Даже избегала с ним разговаривать. Тогда я только познакомилась с Лораном и была сильно им увлечена. Надеюсь, вы можете меня понять? Взгляните на Лорана – таких красивых мужчин встретишь нечасто.

Я неловко поерзала на жестком сиденье.

– В общем, Мартин почувствовал себя отвергнутым, – продолжала Анхелика, – хотя между нами всегда оставалось такое сильное взаимное влечение, что я не способна была ни в чем ему отказать. Он будто обладает какой-то неодолимой властью над женщиной.

«Уж мне ли этого не знать!»

– Как человек многоопытный, вы, должно быть, понимаете, сколь важен для женщины ее первый мужчина. Так вот, я оказалась не исключением. После первой близости с Мартином мне не нужен был никакой Лоран, однако наша помолвка уже слишком затянулась и я не могла просто так с бухты-барахты порвать с женихом, особенно учитывая то, как радовался нашим с ним отношениям отец. Я попросила Мартина дать мне время, чтобы покончить с помолвкой, и поначалу он согласился. Но поскольку между нами возникало все больше недоразумений, размолвок и просто унизительных ситуаций, то он мне отомстил. – Ее голос опустился до шепота: – Он переспал с моей лучшей подругой.

«С Сильвией, как я и так уже догадалась».

– Это было последней каплей. Через месяц я сделалась женой Лорана.

– А что теперь?

– А теперь мы с Лораном пришли к взаимному согласию. У него есть его друзья, а у меня есть Мартин. Это удобная для нас обоих договоренность, и, по мне, все было отлично, пока в город не вернулась Сильвия. – Она стиснула в руке платок. – Я не вынесу, если увижу их вместе. С той минуты, как увидела их обоих на том званом ужине, я просто ни о чем другом не могу думать, как только представлять, что они лежат в постели и надо мною потешаются.

– А он, что… – У меня даже не получалось верно подобрать слова. – Он что, вновь проявлял к ней интерес?

– Нет. Но я его знаю. Он ни одной женщины мимо не пропустит! – Анхелика потуже затянула пояс на своем шелковом палево-оранжевом халате. – Вот почему я не хочу иметь детей. Потому-то вы меня и встретили тогда в доме у Соледад. Она дает мне кое-какие травки, чтобы не допустить беременности.

Я же мысленно задержалась на прежней ее обмолвке.

– Но коли уж он настолько неверный мужчина, то почему вы по-прежнему с ним? Почему вы до сих пор продолжаете страдать, притом что сделали свой выбор уже очень давно?

– Потому что Мартин мой. И я никогда от него не откажусь.

Глава 39

После разговора с Анхеликой я почти не смогла уснуть. В голове всю ночь крутились мысли о Мартине. Он был не только любовником моей сестры – он волочился за каждой парой ножек в городе! Первой моей реакцией было поверить Анхелике, возвести на него самое худшее. Но теперь я уже не была так уверена в том, что все, ею сказанное, правда – тем более после всего, что нас соединило с Мартином. Хотя, быть может, и глупо было с моей стороны думать, что между нами возникло что-то исключительно особенное. Быть может, он все это время просто использовал меня.

«Все, хватит! – решительно сказала я себе. – Я не допущу, чтобы меня и дальше отвлекали мои чувства к Мартину. Пора уже сосредоточиться на деле. Надо положить конец этому фарсу раз и навсегда. И для этого я должна наконец выяснить, кто стоит за убийством Кристобаля».

Я была почти уверена в том, что Элиза отдала Франко золотые карманные часы в уплату за то, чтобы меня убить. Так что она должна находиться где-то в городе – или находилась до недавних пор. Теперь вопрос был в том, связана ли как-то с ней Майра? Ведь у нее единственной оказался доступ к нашим с Кристобалем путевым планам. Может ли такое быть, что Майра и есть Элиза?

Может, она пренебрегла тем, что Альберто ее брат? Может, она захотела отомстить, погубив всю семью?

От всех этих мыслей голова готова была взорваться. Столько информации требовалось через себя пропустить, отсеяв ложное! Я уже просто не знала, что думать и чему верить.

Единственное, чего мне сейчас хотелось, – это сбежать отсюда и больше никогда не возвращаться.

Или же открыто признаться, кто я в действительности, и подождать, пока Элиза или некто другой, повинный в убийстве Кристобаля, сам даст о себе знать.

– Еще кофе? – спросила Хулия, держа в одной руке металлический кувшинчик с теплым молоком, а в другой – небольшую стеклянную емкость с крепко настоявшимся кофе. В столовой я сидела одна, пытаясь втолкнуть в себя завтрак, но так до сих пор и не притронулась к фруктовому салату.

– Да, пожалуйста, – рассеянно отозвалась я. Служанка налила мне в чашку кофе и молока.

– Как поживает твоя кузина, Хулия? – спросила я.

– Майра-то? Эта девица неисправима, – помотала она головой, – но, думаю, у дона Мартина ей хорошо.

Одно упоминание его имени делало мне больно.

– Мне до сих пор не представилась возможность поблагодарить вас за то, что вы для нее сделали, – заговорила Хулия, расставляя тарелки для остальных членов семьи.

– Меня благодарить не за что, – возразила я. – Скажите спасибо Мартину. – Я взяла из плетеной корзиночки круассан. – А какое у вас с Майрой родство?

– Наши матери – родные сестры. И именно я пристроила ее к дону Аквилино, когда у нее умерла мать и ей нужна была крыша над головой. Если бы я знала, что она на самом деле за человек, то ни за что бы ее не порекомендовала.

– Не будь к ней слишком строга, – сказала я. – Девочка просто влюбилась.

– Видимо, да. Во всяком случае, она так говорит.

Я откусила от ароматного круассана и тут же едва не поперхнулась, увидев, как в столовую входит Мартин.

– Buenos días, – поздоровался он.

– Дон Мартин, как вы нынче рано! – защебетала Хулия. – Не желаете ли тоже позавтракать?

– Да, конечно, – ответил он, не отрывая от меня глаз. Хулия метнулась на кухню, а Мартин уселся за стол прямо напротив меня.

– Ты заслуживаешь от меня объяснений, – заговорил он, сильно подавшись вперед, с нетерпением в голосе.

– Нечего тут объяснять. Анхелика мне уже поведала, что у вас еще с юности любовь.

Он растопырил ладони на столе.

– Я понимаю, все это выглядит нехорошо. Но я не имею никакого отношения к тому, что случилось с тобой на корабле. Клянусь!

– А как насчет нее?

Мартин быстро оглянулся через плечо и заговорил намного тише:

– Точно я этого не знаю, но я так не думаю. Я готов признать, что она вовсе не обрадовалась, узнав, что отец завещал тебе управление имением, – равно как и я, если уж на то пошло, – но я сильно сомневаюсь, что Анхелика способна ради денег причинить кому-то зло. – Он попытался взять меня за руку, но я быстро ее убрала. – Послушай, у меня очень сложные отношения с Анхеликой. Это то, что мучит меня долгие годы. Я сожалею, что не сказал тебе о нашей связи, но даже я не способен это объяснить.

– Объяснить что?

– То, как она действует на меня.

Я резко поднялась из-за стола. Я не хотела больше слышать ни единого слова. У меня не было ни малейшего желания выслушивать, как сильно он ее любит, как его к ней влечет и как он просто играл со мной, меня используя и, хуже того, помогая ей, пусть даже сейчас он это отрицал.

Я выскочила из столовой без оглядки. Мне срочно нужно было на воздух. Мартин устремился за мной, всеми силами стараясь не сорваться на бег.

Я быстро пересекла патио и свернула к конюшне. Горло сжалось от сдерживаемого плача, выступившие слезы жгли глаза. Я ни за что не допущу, чтобы он видел, как я реву! Да что со мной такое? Я никогда еще не была настолько слабой, чтобы рыдать от любви к мужчине!

В нескольких метрах от меня ухаживающий за конями мальчишка, которого я уже видела при стойлах, расчесывал щеткой Пачу. Я велела ему немедленно седлать лошадь.

– Английское или ковбойское? – спросил он по обыкновению.

– Любое.

– Кристобаль! – послышался у меня за спиной голос Мартина. – Подожди!

Мальчишка подхватил и водрузил на лошадь коричневое кожаное седло, и я помогла ему поскорее затянуть подпруги. Парень еще не успел как следует закрепить упряжь, как я вскочила верхом. С Пачей мы хоть и не сделались лучшими друзьями, но научились друг друга уважать – так мне, по крайней мере, казалось. Между тем кобыле явно не по душе пришлась моя нынешняя торопливость. А поскольку Пача и без того меня недолюбливала, то она вдруг попятилась и слегка осела, как это сделала при первой нашей встрече. И я снова скатилась на землю, только на этот раз так сильно приложилась обо что-то головой, что перед глазами сперва все поплыло кругом, а после обрушилась тьма. Где-то в отдалении, еле слышно, раздались крики мальчишки, и через мгновение единственное, что я способна была слышать, это непрекращающийся звон в ушах.

* * *

Когда я очнулась, то лежала на кровати в тускло освещенной каморке с занавешенными окнами. Комнатушка была совсем крохотной, и я определенно еще ни разу в ней не бывала. Мартин сидел на стуле возле кровати. За спиной у него висела полка со всевозможными украшениями интерьера: вазочками, стеклянными сосудами, куклами. Стоило мне открыть глаза, как он заговорил:

– Это комната Хулии. И сама она тоже здесь.

Я поняла это как предупреждение о том, чтобы ничего не говорить при ней о нас. Я еще раз огляделась по сторонам. В самом деле, Хулия стояла недалеко от моего изголовья с влажной тряпочкой в руке. И как это ни странно, но Рамона тоже была здесь.

– Дон Кристобаль! Как же вы нас напугали! Мы уж думали, что вам конец! Поосторожнее бы вы с этой кобылой! Даже дон Арманд не любил на ней кататься – а уж он-то был прекраснейший наездник!

И тем не менее Мартин в первый же день вынудил меня на ней поехать! Я пристально поглядела на него, затем села на постели.

– Что вы делаете? – забеспокоилась Хулия.

– Поднимаюсь.

– Нет-нет, дон Кристобаль! Вам еще надо отдохнуть тут немножко, подождать, пока приедет доктор.

«Доктор?» – встревожилась я. Дабы он меня – мое женское тело – стал осматривать?

– В этом вовсе нет необходимости, – возразила я, пытаясь встать на ноги, однако комната сразу же пошла передо мною кругом.

– Бенито уже отправился за ним в город, – добавила Хулия.

– Кто?

– Тот парнишка, что ухаживает за лошадьми. – Она подступила вплотную к кровати.

Я снова легла на подушку, часто и прерывисто дыша.

– Еще и костюм какой на вас! – не унималась Хулия. – Вы в нем, должно быть, задыхаетесь. Давайте-ка я помогу вам его снять. – Она потянулась развязать на мне галстук. – Я уже сказала дону Мартину, что мы должны снять с вас всю эту плотную одежду, но он мне не позволил. – Она развернулась к Мартину: – Вот видите? Бедняжка уже потом обливается! А теперь он еще и простудится.

– Просто оставь его как есть, Хулия. Не надо пока шевелить ушибленную голову. Когда ему станет легче, я сам помогу раздеться. А теперь возвращайся-ка на кухню, твои хозяйки наверняка уже поднялись.

Недовольно ворча, Хулия все же вышла. Вздохнув с великим облегчением, я закрыла глаза.

– Пури, – тихо заговорил Мартин, – прости, что я не рассказал тебе об Анхелике. Но я не хотел, чтобы ты решила, будто я как-то пытаюсь тебя использовать или что-то в этом духе. Правда в том… – он вдруг умолк.

Я открыла глаза и ожидающе поглядела на него.

– Правда в том, что ты мне нравишься. Очень сильно.

– И потому ты мне подсунул самую что ни на есть строптивую кобылу?

– Ну, поначалу я, честно говоря, тоже был очень зол, но ведь я это сделал только ради шутки. Я не хотел, чтобы с тобой действительно что-то случилось. – Он взял меня за руку: – Но что бы там ни было – прости меня.

Я отняла свою руку, избегая смотреть ему в лицо.

С интересом я оглядела комнатку Хулии. Там было очень чисто и опрятно – как, впрочем, и сама она всегда, – все распределялось по своим местам. Но сколько же вещей у нее оказалось! Ни за что бы не подумала, что у служанки могло скопиться столько барахла! Там были и фарфоровые чайнички, и керамические птички, и разных размеров куклы и марионетки, и всякие стеклянные емкости, и свечи.

– Не знаю, имеет ли это для тебя какое-то значение, – снова заговорил Мартин, – но в последние недели я не касался Анхелики.

«Вот, значит, отчего она плакала тогда ночью в своей комнате!»

– Не имеет, – устало отозвалась я. Осознание того, что Мартин любил мою сестру, меня внутренне опустошило, и едва ли что-то могло это исправить. – Но если я и впрямь тебе так нравлюсь, тогда ответь мне на вопрос. Что я должна была такого найти в ящике отцовского стола? В чем вообще вся эта катавасия? Ты сам-то хоть знаешь, что в ящике?

– Шахматная доска.

– Это я видела. А что такого особенного в шахматах?

Мартин прикрыл лицо ладонью.

– Мой отец всю эту плантацию проиграл в шахматы.

– Что? – переспросила я, решив, что мне послышалось.

– Отец чересчур увлекся шахматами. Это было единственное, о чем он был способен думать днем и ночью. Поначалу это было просто хобби. Он лишь стремился получше вникнуть в игру. Но потом он начал покупать разные книги, изучая шахматные хитрости, разбирая все что ни на есть возможные комбинации. Ему присылали пособия по шахматам из Испании и Соединенных Штатов, причем американские он рьяно переводил на испанский. Изучал их буквально от корки до корки. Целыми днями он ставил перед собой шахматные задачи и пытался их решить. Он забросил работу. Единственное, к чему он стремился в жизни, – это сделаться непревзойденным гроссмейстером. И твой отец этим воспользовался. Дон Арманд был прирожденным шахматистом, а для моего отца это было нестерпимым вызовом. И вот однажды они заключили пари. Отец к тому времени уже совсем был не в своем уме. Как-то раз он вернулся домой и сообщил нам с матерью, что проиграл асьенду. Вот так вот.

«То есть эта асьенда прежде принадлежала Мартину?!»

– Это окончательно добило мою мать. Сердце ее не вынесло позора, когда нам пришлось перебраться в гостевой домик и все в городе об этом стали судачить. Какое-то время она еще пыталась как-то держаться, но в итоге это свело ее в могилу.

– Не может быть! – прошептала я в шоке. – Скажи, что ты шутишь.

Это ж просто немыслимо, чтобы его отец проиграл в шахматы все состояние!

– Те шахматы, что ты видела в ящике стола, принадлежали моему отцу. Именно за этой доской они и заключили свое пари. Арманд забрал их себе как трофей.

Я почувствовала глубокое сострадание к судьбе Мартина, к тому, что он потерял мать и лишился отцовского наследства. Но тут же меня охватил новый приступ гнева.

– Так вот почему ты остался здесь? Вот почему ты так сильно хочешь заполучить эту плантацию?!

Мартин не ответил.

– Ты рассчитывал, что, женившись на Анхелике, получишь асьенду назад и вся плантация снова станет твоей. – Я покачала головой, сама не веря своим словам. – Вот только Лорана в твоих планах не значилось. Верно? А теперь ты решил, что сможешь получить ее через меня.

– Нет. Я же сказал, что влюбился в тебя, что у меня к тебе возникли настоящие чувства. Я понимаю, что все это выглядит не лучшим образом, но я еще никогда не испытывал такого глубокого и крепкого единения ни с одной женщиной. Вот почему я никогда не хранил верность Анхелике. Теперь я вижу, что Анхелика для меня была лишь одержимостью, своего рода привычкой – и ничем более.

– А еще ведь насколько кстати, что я старшая дочь дона Арманда!

– В какой-то момент я действительно об этом думал, – признал Мартин. – И все же я не могу отрицать, что между нами есть глубокое взаимотяготение, есть некое духовное родство. И ты, несомненно, тоже это чувствуешь.

– Тяготение было до того, как я узнала, кто ты на самом деле.

– Но ты ведь тоже мне солгала, и я закрыл на это глаза.

– Потому что тебе так было удобнее.

Мартин шумно вздохнул, потирая пальцами веки.

– Нет, это нисколько не удобно – метаться между двумя сестрами. Особенно когда на тебя обрушиваются все эти чувства, а ты просто не знаешь, что с этим делать.

В этот момент в комнату вошла Каталина.

– Дон Кристобаль! – Сестра была еще в пеньюаре. – С вами все в порядке? Хулия рассказала мне, что произошло.

– Мне уже хорошо.

– Вам не следует тут лежать, в этой теснотище. – Она повернулась к дону Мартину: – Дон Мартин, давайте отведем дона Кристобаля к нему в спальню.

– Я же сказал, что со мной все нормально. Мне ничего не нужно. – Я спустила ноги на пол. – И уж тем более не нужен никакой врач.

С этими словами я вышла из комнаты. Все мои прежние представления об отце, о собственном будущем на этой плантации, все мои чувства к Мартину – все это словно обрушилось в один миг.

Глава 40

Проспав все утро, я проснулась в два часа пополудни. После такого удара головой мне, конечно, требовалось отлежаться. Рассеянно я осмотрелась по сторонам, поглядела на свою одежду: мужнино облачение по-прежнему оставалось на мне. Я припомнила, как пару часов назад слышала голос Хулии, которая настойчиво стучалась ко мне в спальню, что-то вещая насчет доктора. Но я ей не открыла. Я не желала видеть никаких врачей. Единственное, что я хотела – это спать. Так много я не спала уже долгие недели. И в то же время какая-то мысль постоянно теребила меня, не давая покоя, – некий факт, зацепившийся на задворках сознания. Какой-то тревожный вопрос. Нечто такое, что я обязана была вспомнить. Что же это? Может, мне это приснилось?

В голове отчаянно пульсировало. На темени нащупывалась изрядная шишка.

Медленно и осторожно я поднялась с постели. Я была голодна и к тому же мучима жаждой. Я решила, что, чем-нибудь перекусив, почувствую себя намного лучше. Может быть, даже вспомню эту неуловимую деталь, поймаю эту мысль, что не дает мне покоя. Я проверила, на месте ли накладная борода, нацепила очки, лежавшие на ночном столике.

В доме было тихо.

Держась за перила, я медленно спустилась по лестнице и направилась к кухне. Из гостиной доносились приглушенные голоса.

– Я думаю, он уже встал, – произнес кто-то. Голос был мужской. Быть может, это говорил Лоран? Или Мартин? Нет, скорее голос напоминал Альберто. Но откуда он тут взялся?

Тут из гостиной вышла Анхелика, сияя своей обычной очаровательной улыбкой, и тут же увидела в передней меня. Очень трудно было увязать это воплощение довольства и уверенности с образом той подавленной, опустошенной женщины, с которой я столкнулась на кухне прошлой ночью.

– Дон Кристобаль, как вы себя чувствуете?

– Намного лучше, благодарю вас. – Я нерешительно сделала еще шаг.

– Не зайдете ли на минутку в гостиную? Мы все вас там ждем.

«Мы?»

Кто ж там мог меня ждать? Мартина, к примеру, я определенно сейчас видеть не хотела.

Вслед за Анхеликой я свернула в гостиную. Лоран, Каталина, Альберто и Томас Аквилино дружно воззрились на меня, сидя вокруг кофейного столика.

А где, интересно, Мартин? Быть может, он им все-таки выложил правду? Нет, он же прикрывал меня перед Хулией. Но что здесь тогда происходит? Ведь с Аквилино я виделась только позавчера.

Я поздоровалась за руку с адвокатом. Рукопожатие его было слабым, и он все это время избегал смотреть мне в глаза. Хотя, если заметить, и все прочие в гостиной прятали от меня взгляд.

– Может, подождем Мартина? – предложил Альберто.

– Нет, – возразила Анхелика. – Он же не член семьи.

То есть она по-прежнему злилась на него. Впрочем, на данный момент меня меньше всего волновали сложности их взаимоотношений. Я сунула руки в карманы, чтобы скрыть охватившую меня нервную дрожь.

Аквилино поднял на меня взгляд:

– Сеньор… – Он кашлянул, прочищая горло. – Падре Альберто был так любезен, что пригласил меня сюда, дабы обсудить в кругу семьи некоторые весьма обескураживающие новости, что я получил сегодня утром.

«Обескураживающие новости?!»

– Я получил письмо от одного британского капитана – если не ошибаюсь, фамилия его Блэйк, – с парохода под названием «Анды». Он пытается разыскать донью Марию Пурификасьон де Лафон-и-Толедо, дабы известить ее о том, что останки ее мужа найдены. По всей видимости, единственный адрес, имевшийся в его распоряжении в связи с миссис Лафон, – это мой, поскольку ее супруг отправлял мне телеграмму с берегов Кубы.

«Так Кристобаля нашли?!»

Я оперлась на подлокотник дивана, чувствуя головокружение. Лицо у меня горело, в груди гулко бухало сердце. Как им удалось его найти? Мне так захотелось его увидеть! Но тут же, осознав весь масштаб этой новости, я обвела взглядом комнату и увидела уставившиеся на меня в недоумении лица. У них определенно не укладывалось в голове, как это так – что где-то нашли останки Кристобаля, в то время как сам он стоит перед ними живой и невредимый.

Вот оно – мгновение, которого я с ужасом ждала. Я вновь оглядела собравшихся. Каталина, Анхелика и Лоран в изумлении уставились на меня. Альберто между тем просто мелко покивал, как будто человека с таким родом занятий ничто в жизни не способно было удивить.

– Но если дона Кристобаля не стало несколько недель назад, – медленно проговорил Аквилино, – то кто тогда вы?

– Мошенник он! – вскричал Лоран. – Я сразу это понял.

– Не понимаю… Выходит, наша сестра не умерла на борту лайнера, – молвила Анхелика. – Тогда где же она сейчас?

Побледневшая Каталина лишь переводила взгляд с одного на другого, пытаясь уразуметь услышанное.

– Этого и следовало ожидать, – не унимался Лоран. – Такое состояние неизменно притягивает к себе всевозможных пройдох.

Этот тип назвал меня пройдохой? Единственным присутствующим здесь пройдохой, наглым шаромыжником был как раз сам он, Лоран! Я хотела было ему парировать, защищая себя, но первой заговорила Анхелика:

– Так что? Вы не желаете нам сообщить, кто вы такой на самом деле?

– Да-да, – подхватил Лоран, тыча в мою сторону пальцем, – и откуда вам стало известно о крупном состоянии моего тестя.

В этот момент в гостиную вошла Хулия, неся поднос с кофейными чашками. У меня в голове вновь мелькнуло слово «пройдоха» – и я внезапно вспомнила, что именно должна была выудить из недр памяти, о чем мое подсознание пыталось сообщить мне с той самой минуты, как я проснулась.

Под изумленными взглядами своих родственников и адвоката я сняла очки, положила их на кофейный столик, затем аккуратно стянула бороду и усы, с облегчением подумав, что больше мне уже не придется носить эти ужасные аксессуары.

На лицах собравшихся недоумение сменилось искренним шоком.

Затем я сняла пиджак, испытывая такое облегчение, будто избавила руки от оков, и наконец заговорила своим нормальным голосом:

– Я Мария Пурификасьон.

И гордо вскинула подбородок. Я нисколько не стыдилась того, что сделала, – особенно теперь, когда для меня все стало на свои места.

Каталина прикрыла ладонью рот.

– Что?! Пурификасьон?! – Анхелика глядела на меня, точно на внезапно ожившую статую. – Но зачем вам это понадобилось? Зачем было так нас обманывать?

– Потому что мне требовалось выяснить, кто из вас послал на мой корабль Франко, чтобы меня убить. Потому что я боялась за свою жизнь и ни одному из вас не могла доверять после того, как Франко убил моего мужа.

Тут все они заговорили разом. На лицах их явственно читалось неверие, замешательство, а у Каталины – еще и глубокое душевное потрясение.

Наконец решительный голос Анхелики перекрыл остальные:

– Вы сильно ошибаетесь. Никто из здесь собравшихся не мог такое совершить.

Я обвела глазами присутствующих, и наконец взгляд мой вперился в виновницу злодейства:

– Увы, один из вас все же это сделал. – Я с вызовом подняла подбородок. – Раз уж у нас тут выдался день признаний – быть может, ты поведаешь нам правду, Элиза?

По-прежнему держа поднос, Хулия уставилась на меня в упор, и ее глаза наполнились слезами, как я поняла, бессильной ярости.

Сестры, не веря своим ушам, повернулись к служанке.

– Элиза? – изумленно переспросила Каталина. Хулия – или Элиза – отставила поднос на боковой столик. На мгновение мне показалось, она сейчас сбежит, однако служанка просто стояла, глядя на свои руки, которые сейчас дрожали почище моих.

– Я не знаю, о чем говорит этот… человек.

– Не стоит отпираться, – сказала я ей. – Я видела, что у тебя в комнате хранятся марионетки и другие театральные куклы. Твой отчим зарабатывал кукольными представлениями. Я читала об этом в твоих письмах к дону Арманду.

Утром, когда я разговаривала с Мартином и одновременно с интересом разглядывала имеющиеся в комнате Хулии вещицы, я увидела на одной из полок куклы Красной Шапочки и Волка, спрятанные между другими куклами и украшениями, однако не придала этому значения. Тогда не придала.

– А еще тебя выдает Рамона, – продолжила я. – Она постоянно талдычит что-то про волка. Нечто вроде: Cuidado con el lobo[80]. Я слышала, как ты утром напевала эту песенку. Должно быть, Рамона от тебя и выучила эти слова.

– Бог ты мой, о чем таком она толкует? – спросила Анхелика Элизу.

Та нахмурилась. Впервые за все время я заметила, насколько ее жесты и мимика напоминают Каталину, – и тем не менее девушки были очень разными.

Теперь для меня все получило объяснение. Элиза внедрила Майру в дом Аквилино, чтобы выведать информацию обо мне и об отцовском завещании. Она подделала отцовскую подпись на чеке. Разумеется, у нее имелся доступ к его чековой книжке, к образцам его подписи, а Франко она заплатила за работу карманными часами и обещанием поделиться с ним большими деньгами. Я перевела взгляд на Каталину. Это она была той загадочной женщиной, которую без памяти любил Франко, и он совершил это злодейство, чтобы стать ей ровней.

– Caperucita[81], – без тени эмоций произнесла Элиза. – Так назывался спектакль, что мы показывали для детей.

– Почему же ты нам не призналась, что ты Элиза? – возмутилась Анхелика. – Ведь ты же прожила здесь три с половиной года.

– Я собиралась сказать, – стала объяснять Элиза, не глядя той в глаза. – Я приехала сюда, полная решимости рассказать вам правду. После того, как наши матери умерли, уже не было смысла что-либо скрывать. Но дон Арманд с его провалами сознания толком не смог меня вспомнить. Сперва, когда я сообщила ему, кто я, он заключил меня в объятия, – тут голос ее дрогнул, – но потом, уже на следующий день, он напрочь обо мне забыл. Он снова и снова спрашивал меня, кто я такая. Единственная дочь, которую он помнил и которая действительно имела для него значение, – это Мария Пурификасьон, его первенец, его законная, европейская дочь. – Затем в ее голосе засквозила горечь. – Я же для него являлась позором, потому что моя мать была mestiza[82], – она презрительно фыркнула, – служанка. – Утерев слезы, Элиза расправила плечи: – И его жена не желала нас тут видеть.

Каталина опустилась в кресло, прижав ладонь ко лбу.

– Это я знала! – с досадой воскликнула Анхелика. – Мои родители все время из-за вас пререкались.

– Ты знала? – удивленно переспросила Каталина.

– Но тут я все же кое-чего не понимаю, Ху… Элиза, – вмешался хриплым голосом Альберто. – С чего ты решила, что ежели Пури умрет, то ты получишь ее часть наследства?

Элиза скрестила руки на груди.

– Я знала, что Анхелика со мной поступит справедливо. Я слышала, как она говорила с отцом за несколько дней до его кончины и убеждала его, что меня надо разыскать и что будет справедливо, если и я получу часть наследства. Она помнила меня еще маленькой девочкой и помнила, как ее мать выгнала нас с матерью с асьенды. Она понимала, что с нами обошлись несправедливо и что я тоже заслуживаю часть отцовского состояния. И отец с ней согласился. Вот только он умер до того, как смог сообщить об этом решении господину Аквилино. – Тут она повернулась ко мне с глазами, полными слез: – А ты никогда ничего подобного не понимала! Ты бы просто явилась сюда и забрала все деньги и всю землю, которой ты ничем не заслужила. Тебя тут не было рядом с умирающим отцом, ты не ухаживала за ним, как мы. Ты не убирала за ним рвоту, не меняла испачканную постель и не делала ему уколы, без которых он не мог обойтись. И тем не менее он очень любил тебя и говорил о тебе не переставая.

– Не понимаю, почему ты не призналась мне, кто ты на самом деле, – сказала Анхелика.

– Потому что ты так огорчилась из-за Пурификасьон и наследства, что я решила: ты сразу спровадишь меня прочь. А я хотела все устроить как следует и для тебя, и для всех нас, – обратилась она уже к обеим сестрам и брату. – Разве это, по-вашему, справедливо, что отец почти все оставил этой женщине, этой… этому человеку, которого мы ни разу в глаза даже не видели?

Но ни Альберто, ни Каталина не пожелали встретиться с ней взглядом.

– Ирония всего этого в том, что мой дедушка тоже был испанцем, – продолжала Элиза, вновь устремив глаза на меня. – И он тоже был patrón моей бабушки, только на другой finca[83]. Так что, похоже, история повторилась. Наш отец любил тебя в основном из-за твоих европейских кровей – но и во мне они есть тоже.

Все застыли в напряженном молчании, которое наконец нарушил Аквилино.

– То, что ты совершила, – очень тяжкий проступок, – сказал он мрачным голосом. – Это серьезное преступление.

Элиза попыталась схватить за руку Анхелику:

– Hermana?

– Боюсь, мне придется связаться с органами правопорядка, сеньорита, – добавил Аквилино.

Анхелика вырвала из ее хватки руку.

Тогда Элиза уставилась на меня с такой ненавистью, что меня даже кинуло в дрожь.

– Зачем ты вообще сюда явилась?! Тебе никто тут не рад! Никто!

Я обвела взглядом лица тех, кто был в гостиной. Все хранили молчание.

– Это ты во всем виновата! – И Элиза ринулась на меня с неистовой силой, которой я никак от нее не ожидала. Я даже представить не могла, что в ней сидит такая мощь. От столь неожиданного натиска я упала на пол. Элиза в бешенстве замахнулась, но прежде чем она успела меня ударить, Альберто схватил ее за руки.

– А ну-ка, уймись! – приказал он.

Я поднялась на ноги, отряхнула ладонями брюки и вышла из дома, глянув напоследок в передней на портрет отца.

Глава 41

Я не стала даже заходить к себе в комнату. Мне необходимо было немедленно убраться из асьенды.

Однако не так уж много оказалось мест, куда бы я могла податься. В дом к Мартину мне идти не хотелось, в Винсес тоже – для пешей прогулки он был все же слишком далеко. Оставался еще один вариант, хотя и далеко не идеальный.

Я направилась к ручью. Мне необходимо было спокойно обдумать то, что сейчас произошло. Необходимо было разобраться в своих чувствах, привести мысли в порядок. По телу, словно заряжая меня током, пробежало легкое покалывание. Мне остро захотелось что-нибудь сломать или разбить.

Все сложилось совсем не так, как я этого ожидала.

Хотя, собственно, чего я ждала? Радостных объятий? Слез умиления?

Тем более после моего обмана.

«Тебе никто тут не рад! Никто!» – вертелись в голове слова Элизы.

И ведь ни один из них и не подумал это отрицать. Никто не выразил даже малейшего облегчения от того, что я в итоге оказалась жива. И хотя я понимала, насколько мои родственники были удивлены и потрясены новостью, все же их бесчувственность меня глубоко задела. Это сразу напомнило мне, что я ничего для них не значу, что я для них чужой, посторонний человек. Им знакома была лишь созданная мною личина Кристобаля.

И это была лишь моя собственная вина.

Даже Каталина не порадовалась тому, что ее сестра на самом деле жива. А уж она-то, как мне казалось, искренне ко мне прониклась!

Я решительно двинулась вперед и, не останавливаясь, дошла до дома нашего соседа.

Дон Фернандо застыл на месте, когда увидел меня сидящей у него в гостиной, в мужской одежде, но без характерного мужского облика, создаваемого накладной бородкой и очками.

– Сеньор?..

– Сеньора, – поправила я его. – Я Мария Пурификасьон де Лафон-и-Толедо. Старшая дочь дона Арманда.

Он был настолько шокирован услышанным, что, вместо того чтобы пожать мне руку, с раскрытым ртом опустился на диван.

– Но мне казалось, донья Пурификасьон умерла. Так, по крайней мере, поговаривают в городе.

Я отрицательно помотала головой.

– Погодите… А разве вы не представлялись ее мужем?

Насколько можно сжато я изложила дону Фернандо ситуацию. К концу моего рассказа на лице у него появилось веселое изумление, которое мне не особенно пришлось по нутру. И тем не менее я предложила ему сделку. Если он позволит мне оставаться в его доме до тех пор, пока закончится процедура оформления и распределения наследства, то я пересмотрю с ним на более выгодных для него условиях вопрос о границе между нашими землями, столько лет являвшийся «головной болью» и для него, и для моего отца. Возможно, мои сестры с братом и не рады будут новому соглашению, однако для меня настало время принимать серьезные решения касательно плантации – чего на самом деле, видимо, и ждал от меня отец. И очень может быть, у него имелись на то вполне весомые причины.

Дон Фернандо поначалу весьма настороженно поглядел на меня, но потом улыбнулся:

– Хорошо, донья Пури, по рукам.

– Только еще одна просьба, – сказала я, прежде чем обменяться рукопожатиями. – Мне необходимо, чтобы вы послали кого-нибудь из ваших работников забрать мои вещи из отцовской асьенды. Я не хочу даже переступать ее порог, пока все не закончится.

* * *

Хотя до того, как «все закончится», было еще очень далеко. Следующие несколько дней выдались непростыми. Я просидела взаперти в доме у соседа – этакая странная гостья, носящая платья его работницы и периодически облачающаяся в мужнины брюки. Дон Фернандо оказался вовсе не таким вредным и противным, каким он виделся мне поначалу. Он много путешествовал по Латинской Америке и Европе и много чего мог рассказать интересного о тех местах, где побывал. Он был страстным любителем корриды – одного из наиболее излюбленных развлечений в моей родной Севилье, – а также умел насладиться вкусной едой и дорогими напитками после ужина. И чем более захватывающим был его очередной рассказ, тем громче он взрывался искренним задорным смехом.

Поначалу он все никак не мог определиться, как со мною следует обращаться: как с мужчиной или как с женщиной. Очевидно было, что ни он, ни я не забыли, как однажды он мне врезал кулаком, хотя ни один из нас об этом не напоминал. И все же память об этом эпизоде постоянно присутствовала и в наших разговорах, и в наших молчаниях, несмотря на то, что казалось, будто это произошло в какой-то другой жизни.

Благодаря помощи дона Фернандо я съездила в Гуаякиль к Томасу Аквилино и отвезла ему все необходимые документы для подтверждения моей личности. Тот обещал, что немедленно даст начало делу о наследстве, однако с сожалением сообщил о неожиданном повороте событий: как оказалось, мои сестрицы с братом объединились, дабы опротестовать завещание, утверждая, что отец уже не был в здравом уме, когда излагал на бумаге свою последнюю волю.

Эта новость была для меня точно ушат с ледяной водой.

Еще Аквилино сообщил, что в тот день, когда я покинула асьенду, полицейские препроводили Элизу в Гуаякиль. И теперь она сидела под арестом, ожидая, когда назначат дату суда.

Эта весть вызвала во мне весьма противоречивые чувства. С одной стороны, я была рада, что для моего мужа наконец восторжествовала справедливость. Но в то же время я не могла не думать о той девчушке, что писала трогательные послания моему отцу. О том, как сильно ей хотелось, чтобы он ее любил, как она стремилась стать лучше, при всякой возможности бегая в школу и самостоятельно учась счету и грамоте. Такой дух не заслуживал того, чтобы томиться в застенках прошлого. Насмешка же судьбы заключалась в том, что Элиза, в точности как я, все время пыталась удержать связь с отцом посредством писем.

Соледад на данный момент, вероятно, тоже уже узнала правду о том, что случилось с ее сыном. Мне было жаль эту женщину, однако Франко сам выбрал свой путь и сам принял для себя решение. И, как это ни печально, ей теперь придется жить с последствиями его выбора.

Прежде мне казалось, что, стоит мне выяснить правду – то есть найти убийцу Кристобаля, – и в моей душе воцарится мир и покой. Однако теперь мое сердце было разбито еще сильнее.

Держа в руке билет на пароход, на котором мне предстояло добраться до Панамы, чтобы устроить моему мужу подобающие похороны, я все думала о Кристобале и о том, с каким доверчивым простодушием он последовал за мной через океан, не зная, что это путешествие будет означать конец его жизни и его мечтаний. Да, он заслуживал справедливого возмездия. Как и заслуживал всего того, что я у него отняла. Впервые за все это время я честно призналась перед собой, что совершила великую ошибку, отправившись сюда. Я погубила жизнь не только Кристобалю, а и многим из тех, кто оказался со мной рядом. И уже ступая, подобрав юбку, на борт корабля, я не могла не задуматься о Мартине.

Если не считать Кристобаля, Мартин явился единственным мужчиной, с кем я когда-либо была физически близка. Я не могла так просто отмахнуться от того, что между нами произошло – и того, что я к нему чувствовала, – как от чего-то несущественного, как будто это было столь же будничное дело, как выпить стакан воды. Быть может, Мартин легко мог об этом забыть – но только не я. Я не просто опозорила имя своего мужа, вступив во внебрачную связь так скоро после его кончины, – но Мартин, вдобавок ко всему, оказался еще и любовником моей сестры. Я чувствовала себя униженной, раздавленной, меня снедала досада и злость. И тем не менее я никак не могла перестать думать о нем. От него уже несколько дней ничего не было слышно. И хотя теперь я даже не сомневалась, что все в городе знали, что я живу на асьенде у дель Рио, Мартин ни разу не пришел повидаться со мной.

«Я должна его забыть», – решительно сказала я себе.

И у меня будет для этого масса возможностей, поскольку я сильно сомневалась, что он останется работать на La Puri – тем более когда все мечты Мартина вернуть принадлежавшую его семье плантацию были разрушены одним моим появлением.

Глава 42

Май 1920 года

При виде гроба с телом Кристобаля я испытала целый шквал эмоций. Во мне как будто открыли до отказа кран: вся боль, все слезы, что я сдерживала в себе долгие недели, – все это разом хлынуло наружу. Я рыдала не только по своему мужу, но также оплакивала все то, что произошло после моего приезда в Эквадор.

И Мартина. И моего отца. И брата с сестрами.

Где только можно я наломала дров!

Обхватив руками гроб, я горячо и долго молилась о прощении и не в силах была вернуть себе самообладание, когда представитель панамских властей стал сухо объяснять мне, что тело Кристобаля прибило к берегу и его нашел рыбак с Ямайки. Тот, дескать, сообщил в местную полицию, где уже знали, что с борта «Анд» без вести пропали два человека.

– Но мы подозреваем, что он умер еще при падении, – скорбно добавил офицер, слегка пожав мне плечо.

* * *

Вернувшись в Гуаякиль, я узнала, что суд отклонил протест моих сестер и брата по поводу последней воли отца, поскольку и врач, его лечивший, и управляющий банка, и дон Аквилино – все подтвердили, что мой отец, составляя завещание, пребывал в полной ясности ума. Узнав об этом, Анхелика, Лоран и Каталина покинули имение и временно поселились у друзей в Винсесе.

– Но я вовсе не желала, чтобы они оттуда съезжали, – растерянно пробормотала я, разглядывая затейливую резьбу на бюро у Аквилино. Я, видимо наивно, полагала, что они примирятся с волей отца и что все мы вместе будем жить на асьенде единой семьей, в любви и гармонии.

Я стиснула в руке платок – с самых похорон у меня постоянно наворачивались слезы.

– Вы разве не удовлетворены моим сообщением? – невозмутимо молвил Аквилино. – Как основной собственник имения вы можете прямо сейчас, если вам угодно, вступить во владение La Puri.

Я кивнула. Никогда еще не думала, что хорошие вести способны нести в себе столько горечи!

– Скажите, а почему вы мне помогаете? – спросила я у Аквилино, промокнув платком уголки глаз. – Ведь моих сестер и брата вы знаете намного дольше.

– Потому что это правильно и это честно. Я много лет работал с вашим отцом, и он всегда делился со мной угрызениями совести от того, что бросил вашу матушку и вас. Дон Арманд говорил, что все свое состояние смог сколотить благодаря лишь вашей бабушке, которая и познакомила его с шоколадом. Не будь ее влияния, он ни за что бы не уехал из Европы. А потому он решил, что будет более чем справедливо, если вы получите преимущество в семейном наследстве. Он чувствовал себя в большом долгу перед вашей бабушкой и взял с меня обещание, что я сделаю все, чтобы вы получили свою долю состояния. Думаю, он подозревал, что его решение может вызвать некоторые сложности между его детьми.

– А как же Элиза? О ней он вам никак не упоминал?

– Он обмолвился о ней несколько раз. Но дон Арманд имел большие сомнения, что Элиза на самом деле его дочь. У ее матери была не лучшая репутация в городе. Все знали, что у нее много… – он кашлянул, прочищая горло, – друзей, а потому он не был полностью уверен, что Элиза действительно его крови. Вот почему он так и не признал ее официально дочерью и почему ничего ей не оставил. – Тут Аквилино поднялся: – А теперь прошу меня извинить, меня ждет еще один клиент. – Он выудил из кармана жилета ключ. – Вот вам ключ от асьенды. La Puri теперь ваша.

* * *

Когда я вошла в дом – в мою асьенду, – меня пробил озноб. Стук моих каблуков эхом отразился от стен передней. Я встретилась взглядом с отцом на висевшем там портрете. Тот сидел гордо и чинно, явно не ожидая, какую свистопляску он вызовет после своей кончины. В гостиной все оставалось в неизменном порядке, на своих местах: и богатая изящная мебель, и большая люстра над головой. Ни единого украшения как будто не пропало. Я провела пальцем по боковому столику, где стояли, покрывшиеся тонким слоем пыли, три фарфоровые балерины.

В углу комнаты бросалось в глаза пустое место. То самое, где всегда стояла арфа Анхелики. Судя по всему, это была единственная вещь, которую сестра забрала из дома. Создавалось впечатление, будто мои сестры покидали дом в большой спешке и в любой момент могли вернуться.

Однако этого уже не могло произойти.

Почему-то вид этой красивой аккуратной обстановки воспринимался более мучительно, нежели если бы я вошла в разоренный дом с разломанными пополам столами, перевернутыми светильниками, разорванными занавесками и битым стеклом по всему полу.

Того радостного возбуждения, которое меня впервые охватило, когда я ступила на борт «Валбанеры», направляясь в далекий Винсес, теперь во мне как не бывало. Я и близко не могла отождествить себя с той женщиной, которой я некогда была, которая наивно верила, что эта богатейшая плантация какао даст ей все то, чего ей так недоставало в жизни.

Правда же заключалась в том, что все это изобилие и роскошь, все эти замечательные предметы вокруг, по сути, ничего для меня не значили.

Глава 43

Вид у Мартина был такой, будто он не спал двое суток – под глазами темнели широкие круги. Волосы отросли и спутались, лицо было небритым. Быть может, он наконец-то в полной мере осознал, что та земля, которую он так любил, больше никогда не станет ему принадлежать? Или причиной тому был отъезд Анхелики? Он же сказал, что между ними довольно сложные отно- шения.

Я с раздражением отметила, как припустил у меня пульс, стоило этому человеку появиться на асьенде.

– Я прослышал, что ты вернулась, – произнес он, пристально озирая меня так, будто перед ним явился призрак.

И я даже знала почему. Впервые Мартин увидел меня в женской одежде. На мне было черное платье с полупрозрачными рукавами из шелкового шифона и с вышивкой в виде листьев на вороте, которое я купила себе в Панаме наряду с другими платьями. Я наконец смогла отдать должное уважение Кристобалю, облачившись в траур.

Я схватилась за дверную ручку – большей частью потому, что не хотела, чтобы он заметил, как дрожат у меня руки и как действует на меня его приход.

– Проходи, пожалуйста, – сказала я и повела его через переднюю.

Мартин молча последовал за мной в гостиную.

– Я сегодня утром думала найти тебя у амбара, – заговорила я, садясь в кресло. – Но там никого не оказалось. – Я внимательно вгляделась в его подавленное выражение лица. – Послушай, я пойму, если ты не пожелаешь больше здесь работать. Я могу, конечно, найти кого-то другого, но все же надеюсь, что мы оставим позади все наши разногласия. Мне необходимы люди, которые хорошо смыслят в этом бизнесе. Я не настолько глупа и наивна, чтобы надеяться, будто смогу управлять плантацией сама.

Когда я закончила свою речь, Мартин подошел к боковому столику.

– Не возражаешь? – спросил он, открывая барный шкафчик и доставая бутылку какого-то aguardiente.

Я согласно кивнула.

Он достал пару стопок, наполнил их доверху. Затем подал одну мне. Сам сел напротив меня и залпом опорожнил свою.

Я осторожно пригубила напиток, после чего заговорила вновь:

– Я понимаю, ты, возможно, чувствуешь себя глубоко разочарованным тем, как все сложилось. И в связи с твоим отцом, и в связи с наследством… ну и вообще со всем… Но, если честно, ты мне здесь необходим, и я хочу сделать тебе деловое предложение.

– Нет.

– Я подниму тебе жалованье.

Мартин помотал головой.

– Я и не представляла, что вызываю в тебе такую неприязнь.

– Дело вовсе не в тебе, – молвил он, глядя на свою пустую стопку.

«Значит, дело в Анхелике. Он настолько выбит из колеи тем, что она уехала».

– Ну, уж прости, что мой приезд добавил неловкости в твои и без того сложные отношения с Анхеликой, – сказала я, досадуя на прорывающуюся в моем тоне злость.

– Все кончено.

– Это не может быть кончено, если тебя это сейчас настолько беспокоит.

– Я не имею в виду наши отношения с Анхеликой. С этим все кончено.

«Может, он имеет в виду нас?»

Я взялась пальцами за нитку черного жемчуга – единственное мое украшение.

– Это я и так уже поняла.

Он ударил ладонями по подлокотникам и резко встал с кресла, отчего его ножки противно скрежетнули по полу.

– Я имею в виду плантацию! С ней все кончено!

– Мне жаль, что ты именно так все это воспринял.

– Да дело вовсе не в тебе, женщина! – вскричал Мартин. – Плантация погибла! Вчера мы получили подтверждение из технической лаборатории в Гуаякиле, что на большинстве растений обнаружены признаки «ведьминой метлы» и стручковой морозной гнили.

– О чем таком ты говоришь?

– Я говорю об основных болезнях какао, которые уже вовсю убивают эту плантацию. И фактически заражен весь наш регион.

– Что?! – подскочила я с места. – Так что же ты тут пьянствуешь вместо того, чтобы что-то предпринять?!

– А что я, по-твоему, должен делать? Ни одна из этих болезней не лечится. Все знают, что, стоит на какао-деревьях появиться escoba de bruja[84] или грибу monilla[85] – и вся плантация обречена. Хорошо хоть твой отец до такого не дожил!

Я покачала головой, еще до конца не веря услышанному. Во рту сделалось сухо, как в пустыне.

– Но наверняка же еще можно что-то предпринять. Нанять другого лаборанта. Запросить откуда-нибудь помощь. Я могу поехать в Испанию или во Францию, найти какого-нибудь специалиста.

В панике я зашагала по комнате взад-вперед. Наконец Мартин преградил мне дорогу и крепко ухватил меня за плечи:

– Остановись. Тут никто и ничего уже не может сделать. Эти болезни растений буквально выкашивают целые районы. Неужто ты думаешь, что, будь от этого какое-то спасение, я бы что-либо не предпринял? Я поехал бы в любой край земли, найдись от этого какое-то лекарство. Но такового просто нет. Любой плантатор это знает и живет в постоянном страхе, что и его не минет эта катастрофа. Поверь мне! Это конец «золотой жиле» какао для всей нашей страны!

Я ударила его ладонями в грудь, в глазах защипали слезы.

– Ты сам это все устроил! Из зависти! Потому что хотел себе прибрать эту плантацию! Ты в этом виноват!

Мартин позволил мне еще некоторое время колотить его руками в грудь, а потом, когда я выдохлась, когда слезы так застили взор, что я перестала видеть в его глазах печаль безысходности, я отступила назад.

– Мне срочно надо на воздух, – бросила я и, отвернувшись, устремилась к дверям.

Мартин окликнул меня вслед по имени, но я поскорее выбежала из дома, пока он не успел сказать мне что-то еще. Я уже понимала, что он прав. Что я все потеряла, не успев даже это обрести.

Глава 44

Мне не хотелось верить тому, что сказал Мартин. Я несколько часов бродила по плантации. Я поговорила с каждым работником, которого мне случилось там встретить, и потребовала показать мне вблизи эту болезнь на какао-деревьях. Мой давнишний информатор, дон Пепе, специально для меня достал стручок какао и показал расползшиеся по всему плоду белые, похожие на плесень пятна. Я пригляделась к растениям вокруг. Листья становились вялыми, плоды затягивались грибком. Весь этот край неотвратимо загнивал, катясь к гибели – как гибло и мое семейство.

Нет, я никак не могла просто так с этим смириться! Мой отец не мог нас бросить с этой бедой! Он не для того трудился тут двадцать пять лет, чтобы какой-то грибок все разом уничтожил!

По пути к соседскому дому я повстречала не один десяток работников, что плелись в направлении Винсеса по пыльной дороге, опустив головы и уныло приволакивая ноги. Все они несли с собой какие-то пожитки.

Дон Фернандо дель Рио полностью подтвердил то, что сообщил мне Мартин. Сосед тоже был порядком встревожен скверной вестью, однако проявлял это совсем иначе. Он не хватался за бутылку – он затравленно сновал туда-сюда по гостиной, точно помешанный. Будучи по-прежнему в шлафроке, дель Рио то и дело резко вскидывался на ходу и заговаривал сам с собою. Казалось, он в любую минуту совсем лишится рассудка и его придется отправлять в дом для душевнобольных. Я попыталась его как-то успокоить, уговорила его наконец сесть и выпить чая с валерианой, дабы унять нервы, но он едва способен был меня слушать. Он все бубнил что-то про «ведьмины метлы» и называл это проклятием – и даже обвинял в несчастье городскую curandera Соледад, которая якобы по просьбе Анхелики что-то сотворила с растениями.

Да-да, именно так он все и объяснял! Что упомянутые две женщины – настоящие ведьмы и что они прокляли весь этот край. Когда я уже ничего больше не могла придумать – какими словами его увещевать и чем еще успокоить, – я просто покинула дом дель Рио и вернулась домой.

Асьенда в этот час казалась еще более сиротливой и безлюдной. По-видимому, прежде чем покинуть дом, сестры рассчитали свою кухарку Роситу. Впрочем, сейчас меня меньше всего на свете волновала еда или какие-то бытовые вопросы. Бессильно повалившись на диван, я поглядела на недопитую бутылку aguardiente, оставленную на кофейном столике, и пустую стопку Мартина. Потом обхватила руками колени и принялась тихонько раскачиваться вперед-назад, пока не опустилась ночь.

Глава 45

Надо думать, это был самый тягостный в моей жизни визит.

Несколько минут я просто постояла перед небесно-голубой дверью. Невозможно было даже сопоставить величавую роскошь отцовской асьенды с этим скромным домиком, к которому я пришла и в котором, по слухам, сейчас и жили мои сестры.

Я позвонила в дверь. Отчасти я готова была к тому, что мне могут и не открыть. В конце концов, когда они последний раз меня видели – в тот неприятно-памятный день на асьенде, когда я сняла с себя маскировку, – мы расстались далеко не в дружеских отношениях, а можно сказать, в откровенно враждебных.

От внезапно открывшейся двери я даже вздрогнула. Так же слегка отпрянул и открывший.

Я ожидала увидеть Каталину или, быть может, Анхелику, но передо мной стоял Альберто. Я даже не сразу его узнала. Вместо сутаны на нем были серые брюки с подтяжками и застегнутая на все пуговицы рубашка. Смотрелся он в этой одежде непривычно юным.

От Альберто я, честно говоря, не знала, чего ожидать. Оскорблений ли? Саркастического замечания по поводу обреченной плантации, из-за которой мы ломали копья?

Но вместо этого он просто кивнул:

– Привет, Пури.

И открыл дверь пошире, чтобы я могла войти. Мгновение поколебавшись, я переступила порог. Хорошо хоть на мне было длинное черное платье, способное скрыть дрожь в коленках.

Гостиная являла собой довольно уютное сочетание безупречного вкуса Анхелики и сдержанной простоты Каталины. Перед тремя окнами в дубовых переплетах, что обрамлялись драпированными занавесями мягкого бежевого цвета, стоял длинный темно-бордовый диван. По всей комнате были уютно расставлены растения в горшках. А еще я, сама того не желая, обратила внимание, что нигде не видно ни одного отцовского портрета.

При виде меня Каталина отложила в сторону вышивку и поднялась.

В ней тоже произошла заметная перемена. Она больше не облачалась в черное. На ней было розовое льняное платье в тонкую полоску с широким полосатым поясом, застегивающимся спереди на пуговицы.

Я поздоровалась с ней первая. Каталина в ответ смущенно улыбнулась. Молчание между нами невыносимо затянулось.

– Можно тебя чем-нибудь угостить? – предложил Альберто. – Фруктовым чаем, например?

– Да, пожалуйста. – Я не томилась жаждой, но мне требовалось что-то, чем можно было занять руки. Что-то способное отвлечь всех нас от этого тягостного молчания.

Это еще здесь не было Анхелики с Лораном!

– Какой предпочитаешь? – спросил Альберто.

– Любому буду рада.

– Пойду скажу Росите.

Выходит, кухарку они забрали с собой. Что ж, не скажу, что для меня это явилось сюрпризом.

– Присаживайся, – молвила Каталина.

Я села на краешек кресла-качалки, которое мне показалось очень знакомым – возможно, раньше оно стояло в комнате у Каталины. Прежняя Пури точно знала бы, что в такую минуту сказать, как вовлечь Каталину в беседу и разрядить тяжелый для обеих дискомфорт. Но, пробыв пару недель в обличье Кристобаля, я научилась ценить молчание. Я сделалась гораздо более склонной к созерцательности и самоанализу.

– Ты очень хорошо выглядишь, – произнесла Каталина. – Совсем как другой человек.

– И тебе очень к лицу розовый, – ответила я.

– Спасибо.

Я скрестила лодыжки и сцепила руки на коленях. Кто-то вошел в дверь, и Каталина беспокойно встала.

– Я дома! – донесся из передней голос Анхелики.

Каталина в панике уставилась на меня, явно не зная, что делать. Я осталась сидеть на своем месте хотя и ощутила, как резко застучал пульс.

– Я нашла себе чудеснейшую материю в Le Parisien, – прощебетала Анхелика, вплывая в гостиную в прелестном платье цвета мяты. Увидев меня, она едва не выронила сверток.

– Buenas tardes, Angélica[86], – поприветствовала я сестру.

Она распрямила плечи и вскинула подбородок.

– Что ты здесь делаешь?

В голове у меня внезапно сделалось пусто. И я ведь заранее заготовила речь. Я хорошенько продумала, что и как буду говорить. Но теперь это тщательно отрепетированное обращение словно исчезло напрочь с моих уст.

– Зашла в гости, – ответил за меня, вернувшись в комнату, Альберто.

За ним поспешала Росита с металлическим подносом, уставленным заварочным чайником и тремя фарфоровыми чашками. Когда она увидела меня и Анхелику в одних стенах, даже побледнела.

– Что еще она может тут делать? – заметно громче и с некоторым даже раздражением добавил Альберто.

– Ну, не знаю, – ответила Анхелика. – Может, ей надо еще денег.

– Ох, уймись уже, Анхелика. Разве мало ты нам уже доставила проблем? – Он повернулся к Росите: – Просто поставь, пожалуйста, на стол поднос и иди.

Голос у Альберто звучал уверенно и твердо как никогда. Той юношеской мягкой дружелюбности, что я наблюдала у него в кабаке, когда мы только познакомились, теперь как не бывало.

– Это я доставила проблемы?! – возмутилась Анхелика.

– А как еще назвать тот иск, что ты заставила нас подписать?

– Тебя никто не принуждал.

– Ты просто воспользовалась нашим уязвимым состоянием. Мы были сбиты с толку, обижены, сердиты.

Тут я, не выдержав, поднялась:

– Перестаньте, пожалуйста. Я пришла сюда не для того, чтобы ругаться. Я не хочу стать причиной новых ссор между вами. Точнее, между всеми нами.

– Тогда чего же ты хочешь? – вскинулась Анхелика. От напряжения у нее на лбу аж проступили тонкие жилки.

– Я пришла… чтоб помириться.

Все трое застыли в молчании.

– Я поступила нехорошо, что вас обманула. Мне следовало бы побороть свою трусость и открыто рассказать вам о том, что произошло со мной на корабле. Но я тогда была настолько зла, настолько полна ненависти и страха… – Я крепко сцепила ладони. – А потом, когда я с вами тесно познакомилась, я прониклась к вам симпатией. Гораздо позже я поняла, что ни один из вас не может быть виновен в том, что случилось с моим мужем. Ни один из вас даже в мыслях не имел причинить мне какое-то зло. Теперь я понимаю, какая большая несправедливость была совершена против вас… против всех нас. Отцу следовало бы поровну разделить между нами и деньги, и всю собственность. Ведь вы не виноваты, что он когда-то меня бросил. Теперь я хорошо понимаю, как оскорбило вас такое завещание.

– Легко говорить тебе теперь, когда ты, считай, все потеряла! – не преминула вставить Анхелика.

– Не только я все потеряла. Все мы потеряли. Но, знаете, потеря плантации какао – этой мечты, которая жила во мне столько лет, – на самом деле ничто в сравнении… – голос у меня дрогнул, – в сравнении с тем, что я потеряла семью.

Анхелика опустила глаза, тиская пальцами сверток.

– Я пойму, если вы больше не захотите меня видеть. – Избегая глядеть им в глаза, я пошарила рукой у себя в сумочке. – Я причинила вам много огорчения, сама того не желая. – Наконец я вытянула из внутреннего кармашка сумки ключ и положила на кофейный столик. – Вот вам ключ от асьенды. Можете поступить с ней так, как сочтете нужным. Я понимаю, что сейчас плантация ничего не стоит, но, может быть, однажды она может воскреснуть и начнет вновь приносить прибыль. – Я быстро смахнула с щек непрошеные слезы. – В любом случае несправедливо, если вы и дальше будете жить в этом крошечном домике.

Никто из них в ответ не произнес ни слова. Защелкнув сумочку, я торопливо вышла из их дома, питая опасения, что это, может быть, последний раз, когда я вижу брата и сестер.

Эпилог

г. Винсес, 1922 год

Какао-бобы почти уже готовы. Машина для обжарки зерен, изобретенная моей бабушкой, оказалась поистине великолепной! В Испании я никогда ею не пользовалась, относясь к ней как к фамильной ценности – как к доставшемуся от бабушки сувениру, с которого надо лишь сдувать пылинки и которым следует восхищаться как произведением искусства. Но когда ла Кордобеза послала мне ростер из-за океана, и это хитроумное устройство преодолело все опасные воды и выдержало столь непредсказуемое путешествие на борту двух межконтинентальных лайнеров, я была так рада снова его увидеть, что сразу же установила в своей новой chocolatería, и машина принялась служить мне верой и правдой.

Ко мне вернулась привычка громко напевать песенки из zarzuelas, и моя новая помощница Майра так же усвоила давнишнюю (причем прескверную) привычку Кордобезы затыкать уши ватными шариками.

Впрочем, меня это ничуть не задевает, поскольку двухлетнему сынишке Альберто, Армандито, очень нравится слушать, как я пою, а также бегать за мною по кухне, заучивая слова песенок и раз за разом выспрашивая, из чего состоят мои трюфели, которые он любит больше жизни.

– Шоколад, масло, leche[87], – то и дело лепечет он на своем детском языке.

Как же я люблю эти его круглые розовые щечки – я могу любоваться ими день-деньской!

Хотя поначалу Майра немного меня остерегалась – ведь с моей подачи ее двоюродная сестра Элиза оказалась за решеткой, – но со временем она осознала, что именно Элиза сама себе это устроила, а вовсе не я.

В мою пользу говорило и то, что именно я неназойливо подтолкнула Альберто к тому, чтобы на ней жениться. Должна признать, было это непросто. Брат далеко не сразу сумел принять решение жениться на Майре – в конце концов, на священника он учился уже долгие годы, – но, к счастью, он все же разобрался в своих чувствах и решил дать Армандито нормальную семью.

После того как во всем регионе разом обвалился весь какао-бизнес, большинство землевладельцев-французов вернулись в Европу. В числе тех возвращенцев были и Лоран с Анхеликой. Вчетвером мы решили продать асьенду и всю землю при ней дону Фернандо дель Рио, который решил культивировать новую плантацию с нуля. Он повыкорчевывал все старые, поврежденные болезнью деревья и посадил новые. Успех от этого проекта может ожидаться лишь через многие годы – но это уже не наша забота!

Получив свою часть денег от продажи, Анхелика купила билеты до Европы, планируя ближайшие несколько месяцев путешествовать по Старому Свету. Предвкушая новое приключение, она пребывала в весьма приподнятом состоянии духа и даже улыбнулась мне приветливо, когда мы виделись последний раз.

Не без сожаления мы обе осознали, что в нас намного больше общего, нежели когда-то казалось: и стремление к приключениям, и нетерпимость к городским сплетникам, и даже нелюбовь к свекле. Радостно и горько было понимать, что, как только я начала как следует узнавать свою сестру и смогла как-то загладить перед ней вину, Анхелике понадобилось уехать.

Сама я в итоге приобрела себе кофейню – ту самую, в которой однажды побывала с Мартином. Это потребовало некоторых вложений, но, учитывая мой опыт и радостный энтузиазм от того, что я, по сути, стала первым шоколатье в наших краях, бизнес мой начал постепенно окупаться. В считаные месяцы после того, как я открыла шоколадное кафе, у меня появилась небольшая, но довольно постоянная клиентура. Чтобы отведать мой шоколад, стали приезжать аж из Гуаякиля. Вскоре выяснилось, что в моем распоряжении будет эксклюзивный и высококачественный сорт какао-бобов, который поступал ко мне с новой, многообещающей плантации в Колумбии, хозяином которой стал не кто иной, как Мартин Сабатер.

После всех потрясений, вызванных эпидемией растений, он еще некоторое время оставался при нашей асьенде, всячески мне помогая там, где возникала такая нужда. Когда же ничего больше не осталось делать, Мартин собрал все свои сбережения и купил собственное имение на юге Колумбии, в местности под названием Валье-дель-Каука. В честь нашей дружбы он предложил мне покупать у него какао-бобы по более низкой цене и, мало того, пригласил меня когда-нибудь посетить его плантацию, которой в каждом своем письме он восхищается все больше.

Когда он отбыл в Колумбию, оставив мне прощальное письмо, в котором извинялся за все те переживания, что он мне причинил, я сперва решила вернуться в Испанию. Здесь мне, казалось, больше нечего было делать. Однако случайная встреча на рынке в Винсесе с Каталиной внезапно переменила мои намерения. За чашечкой кофе и сладкими pristiños[88] она призналась мне, что с Анхеликой они никогда не были как сестры близки и что она, сколько себя помнит, всегда мечтала встретиться со мной и установить тесную дружбу. Она поведала мне об одиноком детстве на асьенде – в своей золотой клетке, – а потом внезапно пожала мне руку и попросила остаться, хотя бы на подольше. Просьба ее заставила меня на время отложить отъезд, потом отложить еще раз – пока однажды, выходя из ее дома, я не увидела на дверях той кофейни, где мы как-то раз сидели с Мартином, вывеску «Продается». И в тот момент я поняла, что обязательно здесь останусь.

Ни разу еще я не пожалела о своем решении. Я рада была познакомить жителей этой страны со всеми чудесами шоколада. Я много и упорно работаю – хотя и не так напряженно, как некогда в Севилье. Теперь я оставляю себе время насладиться радостями жизни – tinto de verano[89], приятной дружеской беседой, любованием закатом.

С тех пор как Каталина перебралась жить в город, она постепенно утрачивает в сознании наиболее завидных местных холостяков свой образ оторванной от мира «святоши». Должна признаться, я чуточку ей в этом помогаю. Поскольку в своей «шоколаднице» я часто встречаюсь с новыми людьми, то время от времени знакомлю наиболее достойных мужчин с Каталиной. Но ей пока что оказалось трудно угодить. И все же я не перестаю питать надежду, что однажды смогу найти для нее идеальную партию.

После того как Анхелика с Лораном уехали из страны, я согласилась поселиться вместе с Каталиной. До сих пор мы живем с ней в полном ладу. Я очень люблю наши поздние вечерние беседы. А еще я с удовольствием наблюдаю, как она шьет для городских модниц наряды…

От размышлений меня оторвал внезапный звонок в дверь. Попросив Майру присмотреть за какао-бобами, я помчалась открывать.

За порогом стоял почтальон с бандеролью.

– Из Гуаякиля, – пояснил он, вручая мне сверток.

Адреса отправителя на нем не имелось, а потому я нетерпеливо разорвала в куски упаковочную бумагу и достала небольшую картонную коробку. Внутри лежала кукла с подушечкой вместо юбки платья. Выглядела игрушка очень старой: лицо куклы было грязным, а светлые волосы – спутавшимися. Под куклой оказалась сложенная пополам записка. Я мигом узнала этот почерк.

«Здравствуй, Пурификасьон!

Много лет назад я отдала эту куклу Каталине. Не так давно я нашла ее в коробке в одной из кладовок на асьенде и забрала с собой. Это единственная память о моем отце, единственный подарок, что я от него когда-то получила, будучи еще маленькой девочкой.

А еще это единственная вещь, что я могу тебе предложить с просьбой о примирении и как извинение за все те страдания, что я тебе причинила своими жалкими, необдуманными поступками. Быть может, когда-нибудь твое сердце сумеет простить ту девочку, что всего лишь жаждала быть ближе к отцу, но не знала, как это сделать правильно.

С безмерным сожалением,

Элиза».

Я сложила письмо и бережно положила куклу позади стеклянной витринной стойки, рядом с пишущей машинкой мужа. Затем направилась в комнатку в самой глубине своей «шоколадницы», где спал в кроватке мой полуторагодовалый сын Кристобаль. Я взяла в ладонь его крохотную пухленькую ручку и нежно поцеловала. Я никогда даже представить не могла, что у меня родится такое прелестное, такое исполненное совершенства дитя – с длинными загнутыми ресницами и яркими, как у отца, глазами.

Тот факт, что я пребываю в положении, я обнаружила вскоре после отъезда Мартина. Я очень опасалась, что потеряю и этого ребенка, однако каким-то образом мне удалось благополучно отходить беременность, и малыш родился крепким и здоровым. Я часто задавалась вопросом: почему я сумела выносить дитя от Мартина, а от Кристобаля этого никак не получалось. То ли дело тут в местном климате, то ли в неспешном, бессуетном образе жизни, то ли это просто судьба? Но как бы то ни было, в глазах всего моего окружения это дитя – сын Кристобаля де Бальбоа, мудрого человека с простыми мечтами и невысокими притязаниями, который понимал, что истинное счастье всегда кроется в том, чем мы не в силах обладать.

От автора

Однажды в некоем глухом закоулке интернета я наткнулась на имена женщин-изобретательниц, среди которых оказалась и одна испанка, которая предположительно в 1847 году разработала устройство для обжарки какао-бобов. Звали ее Мария Пурификасьон Гарсиа. Эта информация дала толчок моему воображению. Я все гадала: правда это или нет? Что могло побудить женщину середины девятнадцатого века к подобному изобретению? Несмотря на многие мои попытки удостоверить этот факт, я не сумела раздобыть никаких подробностей относительно того, кем она в действительности была. Впрочем, в испанском историческом архиве мне удалось найти ее имя и подтверждение, что она действительно запатентовала свою идею.

Взявшись за изучение женщин-изобретательниц вообще, я узнала, что в прошлом многие из них регистрировали свои патенты под именем мужа, что привело меня к еще одному любопытному открытию. Поскольку женщинам не дозволялось проявлять себя в определенных областях – как, например, в военном деле или в медицине, – то они попросту меняли обличье.

Мне непременно надо было что-то сделать с этой информацией!

Я могла бы просто написать повествование о Марии Пурификасьон Гарсиа. Однако меня не менее вдохновило одно историческое событие, произошедшее в моей родной стране: на побережье Эквадора поселилась группа французских землевладельцев и, разбив обширные плантации, стала выращивать какао для экспорта в Европу. А в качестве побочного продукта они создали в городке Винсес свой «маленький Париж». В самом начале двадцатого века Эквадор сделался главным экспортером какао-бобов в мире, однако этот «золотой век» какао оборвался в 1920 году, когда по региону прокатились две опустошительные волны мора, уничтожившего едва ли не все плантации какао.

Так появилась на свет героиня моего романа Пури – внучка той удивительной изобретательницы и дочь француза-землевладельца, сама ставшая настоящей шоколатье и познакомившая экспортировавшую какао страну с завораживающей прелестью шоколада.

Благодарности

Моя бесконечная благодарность следующим людям:

Моему замечательному агенту Рэйчел Брукс за ее настойчивость и напористость – даже пандемия не смогла помешать ей найти пристанище для этого романа.

Норме Перес-Эрнандес, редактору, чье видение и энтузиазм по отношению к моей работе сделали возможной не только эту книгу, но и продолжение, посвященное дальнейшим приключениям Пури.

Сьюзи Салом за ее проницательный взгляд, который помог мне точно определить, что стоит убрать из романа. Я верю, что ваше руководство и энергия сыграли ключевую роль в этой истории.

Марии Елене Венант за то, что всегда спешит развеять мои многочисленные исторические сомнения и сомнения в области моды, а также за то, что слушаешь и слышишь, когда мне это нужно.

Марриа Ниссен за ее безжалостный монтаж реплик и историческую точность.

Ши Беркли, родственной душе, которая всегда готова поделиться идеями и сделать все самое безумное, что я предложу.

Моим первым читателям: талантливой Робин Аррингтон и удивительной Джилл Орр, ваши переживания и поддержка подтолкнули меня продолжать заниматься этим романом.

Не менее талантливой Бренде Дрейк за то, что помогла мне доработать эту очень важную первую главу.

Отцу Эммануэлю Дельфину за его доверие ко мне и за то, что поделился своими трогательными историями о разбитом сердце.

Джеки Падилле за ее помощь в приготовлении шоколада, за ее рецепты и за то, что дала мне секретный ингредиент Пури.

Всем читателям, которые обращались ко мне и продолжали спрашивать, когда выйдет следующий роман, особенно Ане Грасии и Беатрис.

Моей маме за то, что она продолжает подпитывать мое воображение своими воспоминаниями, и моему отцу за то, что он рассказал мне о наследственном праве.

Моей семье в Эквадоре и в США за их безоговорочную поддержку, особенно сестре Монике и брату Альфредо, которые совсем непохожи на родственников Пури.

И последнее, но определенно не по значимости, моя благодарность и любовь к Дэнни, Энди и Натали, на которых лежит постоянная задача исправлять мой ESL и выслушивать все мои невероятные фантазии.

Примечания

1

Грубиян, дикарь (исп.) (здесь и далее примечания переводчика).

2

Господин (исп.).

3

Один из праотцов человечества, Мафусаил, согласно Библейскому преданию, прославился своим долголетием, прожив 969 лет.

4

Доченька! (исп.)

5

Господи наисвятейший! (исп.)

6

Господин, хозяин (исп.).

7

Спасибо (исп.).

8

Плантаны (или платано) – овощные сорта бананов с жестковатой крахмалистой мякотью, которые для употребления в пищу требуют, как правило, термической обработки. Являются основным ингредиентом латино- и южноамериканской, а также африканской кухни.

9

Инжир в сиропе (исп.).

10

Panela изготавливается из сока сахарного тростника, который под долгим воздействием температуры превращается в темную густую патоку.

11

Да упокоится она с миром (исп.).

12

Да, душа моя (исп.).

13

Вверх, сверху (исп.).

14

Здесь: Золотое зернышко (исп.).

15

Асьенда (также гасиенда, хасиенда) – крупное частное поместье в Испании и многих странах Латинской Америки.

16

Цыганской крови (исп.).

17

Понимаете? (исп.)

18

Милый (исп.).

19

Дорогая (фр.).

20

Башня Хиральда – символ Севильи, четырехугольная колокольня высотой 98 м, вздымающаяся над Севильским кафедральным собором.

21

Этот мерзостный край! (фр.)

22

Матушки мои! (букв.: «Мама моя!») (исп.)

23

Господи Иисусе, Мария и Иосиф! (исп.)

24

Книга была написана и опубликована в 1887 году, став одним из самых популярных романов испанского реализма. Из-за безжалостной критики политических и религиозных верхов общества, а также откровенной эротичности своих произведений Бенито П. Гальдос был запрещен Ватиканом.

25

Здесь: сестрица (исп.).

26

Хочет какао (исп.).

27

Сестренка (исп.).

28

Ла Карамба (1751–1787) – знаменитая испанская исполнительница фламенко, певица и танцовщица испанского музыкально-сатирического жанра тонадилья.

29

Сарсуэла – испанский музыкально-драматический жанр, близкий к оперетте.

30

Агуардьенте (исп.: «огненная вода») – в Испании, Португалии и некоторых испаноязычных странах общее название для алкоголя крепостью от 29 до 60 градусов (как правило, без выдержки в бочках).

31

Здесь: дружище (исп.).

32

Дорогуша (исп.).

33

Душа моя (исп.).

34

Сельскохозяйственный и животноводческий банк (исп.).

35

Вот же гвозди Христовы! (исп.)

36

Por la Virgen de los Reyes! – «О Святая Дева, покровительница королей!» (исп.). Надо заметить, лишенная всякой религиозности героиня, будучи родом из Севильи, использует для патетического восклицания одно из известнейших в ее городе названий. Площадь Святой Покровительницы Королей – центральная площадь Севильи, она же Королевская площадь (Plaza de Virgen de los Reyes).

37

Соловая масть (или паломино) характеризуется золотисто-желтым окрасом туловища и белыми гривой и хвостом.

38

Ведунья, знахарка (исп.).

39

Не переживай (фр.).

40

Блюдо национальной кухни Эквадора: жареные или тушенные в остром соусе со множеством специй и зеленью моллюски, готовящиеся прямо в разъединенных пополам створках. Часто подаются с жаренным во фритюре плантаном.

41

Тесто из кукурузной муки со сладким или пикантным наполнителем, которое оборачивается кукурузными початковыми листьями и готовится на пару. Листья перед употреблением снимаются.

42

Маленькие жареные пирожки из рубленого песочного теста с начинкой из зелени.

43

Галисия – так называемая испанская глубинка. Территория на северо-западе Пиренейского полуострова, отрезанная от остальной страны мощными горными массивами.

44

Задней частью (фр.).

45

Суп из морепродуктов (исп.).

46

«Зараза!» (исп.)

47

Проклятая! (исп.)

48

Здесь: маленькой разбойницей (исп.).

49

О младая Дева-лебедь (исп.).

50

Боже праведный! (исп.)

51

Заткнись! (фр.)

52

(Моя) красавица (фр.).

53

– Лоран, хочу представить (тебе) свою дочь Анже́лику.

– Очень приятно (фр.).

54

Привет, папа (исп.).

55

Ирон.: «Какао Великий» (исп.).

56

Соломенные шляпы с широкими упругими полями, плетенные вручную из волокон пальмы токилья, которые впервые стали изготавливать на побережье Эквадора.

57

Братья и сестры! (исп.)

58

Куколка моя (фр.).

59

Крестьянка (исп.).

60

Здесь: дорогуша (исп.).

61

Здесь: дружище! (исп.)

62

Насьональ – крайне редкая разновидность какао-бобов, встречающаяся в таких районах Южной Америки, как Эквадор и Перу. В XVIII – нач. XX вв. для многих европейских шоколатье этот вид был наиболее желанным источником какао, так как он имел цветочный оттенок аромата и сложный, насыщенный вкус.

63

Тигрильо – популярный завтрак эквадорской кухни из размятого в мелкие комочки, вареного зеленого плантана с жареным луком, яйцом и сыром. Название навеяно ассоциацией цвета блюда с рыжеватой тигриной окраской.

64

Dulce de guayaba – сладкий джем из гуавы (гуайявы).

65

Монтубио – (исп.: «невежественный, неотесанный») – термин для обозначения метисов, живущих в сельской местности прибрежного Эквадора.

66

Какой я идиот! (исп.)

67

Ублюдки (исп.).

68

Болон де верде (букв.: «зеленые шарики») – блюдо с побережья Эквадора. Готовится из зеленых плантанов, которые сперва отваривают, затем толкут в пюре, скатывают в шарики, начиняя при этом сыром, жареным беконом или другой начинкой, и обжаривают в масле до хрустящей корочки.

69

Имеется в виду детская (семейная) игра в стеклянные шарики, заключающаяся в их выбивании на некоем поле в зависимости от правил конкретной игры.

70

Острый соус аджи готовится из одноименного жгучего перца аджи, томатов, кинзы, лука, иногда с добавлением лимонного сока.

71

Салезианцы Дона Боско, или Благочестивое салезианское общество – названная в честь св. Франциска Сальского католическая монашеская конгрегация папского права, основанная св. Иоганном Боско в 1859 г. в Турине для помощи детям из бедных семей в эпоху промышленной революции.

72

Волк (исп.).

73

Пересеченный экватором Эквадор географически, климатически, геологически и биологически довольно четко разделяется на четыре части: Коста (побережье Тихого океана), Сьерра (экваториальные Анды), Ориенте (восточные склоны Анд и низменные районы бассейна Амазонки) и Галапагосские острова.

74

«Боливар и сыновья. Гуаякиль, 1911».

75

Кантина – тип бара (погребок, подвальчик, кабачок), распространенный в Латинской Америке и Испании.

76

«Сукин сын», «чертов ублюдок» и т. п. (исп.).

77

Dulce de leche (букв.: «сладкое молоко») – аналог русской вареной сгущенки, только немного более жидкой консистенции. Десертное блюдо испанской, португальской и латиноамериканской кухни, используемое как карамельный соус, бутербродная паста или начинка для кондитерских изделий.

78

О Дева Макарена! (исп.) – Дева Макарена, или просто Ла Макарена, является римско-католическим титулом Пресвятой Девы Марии, почитаемой в Севилье.

79

Алоизия трехлистная, или вербена лимонная, или лимонное сорго – лекарственное растение, произрастающее в странах Латинской Америки.

80

Остерегайся волка (исп.).

81

(Красная) Шапочка (исп.).

82

Метиска (исп.).

83

Ферма, усадьба (исп.).

84

«Ведьмина метелка» (исп.).

85

Moniliophthora roreri – грибок, вызывающий стручковую морозную гниль.

86

Добрый день, Анхелика (исп.).

87

Молоко (исп.).

88

Популярное в Эквадоре угощение из жареного теста с пряностями, иначе называемое «Рождественские оладьи».

89

«Летнее красное [вино]» (исп.) – холодный коктейль из красного вина и газированного лимонада.

Content

Лорена Хьюс
Испанская дочь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Эпилог

От автора

Благодарности

Примечания