Элли Итон

Комплекс прошлого

Ellie Eaton

THE DIVINES

© 2021 by Eleanor Eaton

© Васина С. перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и события вымышлены или художественно переработаны автором и не должны истолковываться как реальные. Любое сходство с реальными событиями, местами, организациями и людьми, живыми или мертвыми, абсолютно случайно.

Пролог

Джерри Лейк была похожа на птицу со сломанным крылом: будто что-то маленькое, зеленое и пернатое, лежала она посреди лужайки и напоминала волнистого попугайчика. Одно ее колено было согнуто, тыльная сторона ладони в привычном жесте прижата ко лбу. Очень драматично. Типичная Джерри. Колготки ее были разорваны, перья взъерошены, блестки рассыпаны, а фигурные коньки упали рядом с ней на траву.

Младшие курсы думали, что это часть представления. Шутка. Розыгрыш.

– Замечательно, – воскликнули они, хлопая.

Они высовывались из окон общежития в пижамах, курили и ждали кульминации.

Через некоторое время мы выползли из своих укрытий, которыми служили кусты, сад и садовый ров, котельная, сарай садовника, ризница, спортзал. Закутанные в плащи и капюшоны, в разрезанных по шву платьях, по всем традициям босоногие, мы встали вокруг Джерри, словно ведьмы на шабаше.

Джерри конечно же была в спортивном купальнике, ее конский хвост все еще держался в собранном и аккуратно залакированном пучке, а рука оставалась прижатой ко лбу в красноречивом жесте.

Горе мне! Притворяется мертвой. К тому моменту нам уже надоели нескончаемые истерики, театральные хлопанья дверьми, ее жалобы, поэтому никто и не подумал вызвать скорую или предупредить хозяйку дома. В нашу защиту могу сказать, что там не было ни капли крови.

Тому и Айрис

– Очень смешно, Джеральдина, – скрестив руки под плащами, сказали мы высоким и резким тоном.

Мы смотрели на ее кукольные конечности, ее крошечные ножки и маленький нос, изгибающийся на конце, как трамплин. Голубые и золотые блестки, которые она всегда наносила перед выходом на лед, растеклись по щекам – влажное конфетти. Обычно угрюмо надутые губы уже не украшали лицо Джерри – ее рот был слишком широко раскрыт. Непривычно тихая, она смотрела в свое окно. Попугайчик, влетевший в стекло. Рядом с ее коньками лежала шпилька, веточка незабудки из поддельных сапфиров, дешевая и яркая, – талисман на удачу, который она носила во время соревнований, был сломан пополам.

Позже, когда Джерри попала на первые полосы новостей, а журналисты прятались за каждым кустом, некоторые из нас предположили, что она сделала это специально. Со злости. Хотела испортить нам веселье. Выступления на льду разожгли в ней жажду постоянно находиться в центре внимания, так что это было в духе Джерри – устроить сцену. Избалованный ребенок, она искала внимания повсюду и была склонна рассказывать сказки. Одним из многочисленных прозвищ Джерри на тот момент было Ядовитый гном.

Поэтому тогда, глядя на нее, мы сначала лишь закатили глаза и демонстративно зевнули.

Перья ее костюма развевались на ветру.

Некоторые из нас вдруг заметили пучок плюща в ее сжатом кулаке.

Странно вывернутое колено.

Темный круг, появившийся между ее бедер, как чернила на наших промокашках, медленно полз по ластовице ее купальника.

– Ради бога. Вставай, – сказали мы уже менее уверенно.

Мы толкали ее босыми ногами. Застенчиво хихикали.

– Джерри?

Наши плащи из плотной черной шерсти внезапно стали тяжелыми. Наши рваные летние платья – потрепанными и тонкими. Пальцы ног занемели от холода. Наши коричневые туфли, подвешенные за шнурки на плакучий кедр, закручивались под порывами ветра, стуча каблуками. Странно, что все это помнится даже сейчас, хотя прошло немало времени. И наша домовладелица, что несется по лужайке, ревя как корова. И синие мигалки, носилки, шейный бандаж. И горстка враждебно настроенных местных жителей, уже дежурящих у ворот. По дороге мы робко подняли с травы сломанную шпильку Джерри и замерли возле каталки, несмотря на явное раздражение медработников. Один из них, тот, что был в тюрбане, с презрением разглядывал нашу изорванную форму, плащи, капюшоны. Когда они увозили Джерри прочь, наш кортеж шел за носилками с ее талисманом на удачу. Некоторые из маленьких золотых листьев шпильки-веточки были изогнуты, а один камень потерялся.

– Держи, – сказали мы.

Руки и плечи Джерри были привязаны к доске, ее подбородок выступал над толстым белым шейным воротничком, как у хористки, а сама она выглядела абсолютно смиренной.

Ее тело напряглось.

Ноздри раздулись.

– Ладно, девочки, достаточно.

Мы попятились назад, все еще сжимая шпильку.

Наконец, наше последнее воспоминание о Джерри Лейк, столь непохожее на фотографии в воскресных газетах, где она сияла на льду и обнимала трофей, словно пластиковая кукла с прекрасной улыбкой, – наш последний взгляд перед тем, как двери скорой помощи захлопнулись. Ее кулаки смялись в маленькие белые шарики, лицо исказилось, а губы сильно растянулись, обнажая клыки, которые она обычно пыталась скрыть.

1

Я – Божественная

Моя мать была Божественной, и ее мать – тоже, что неудивительно. Однако это было в те времена, когда статус Божественного что-то значил: считался престижным, чем до сих пор любит хвастаться моя мама; открывал многие двери; помогал пробиться в обществе. Хотя трудно сказать, какие из этих бонусов получила моя мать, кроме замужества. Возможно, я не понимаю сути.

Я не разговариваю с другими Божественными уже четырнадцать лет, может быть, больше, несмотря на то что в наши дни в интернете много возможностей найти «своих», стоит лишь захотеть. Я не хочу.

Каждое Рождество и Пасху я возвращаюсь в Англию, чтобы навестить мать, которая в свои шестьдесят продолжает хранить для меня в уборной на нижнем этаже копии наших Old Girls’ newsletter [1] рядом с Country Living [2]. И каждый приезд сюда – это рождения, смерти, браки, редкие спортивные достижения, продажа лошадей и конечно же встречи. Бесконечные встречи, ни на одной из которых я не присутствовала до тех пор, пока мы с мужем не поехали в свадебное путешествие. Тогда я настолько резко свернула с дороги, что он на мгновение подумал, будто мне нехорошо.

– Мы просто посмотрим, – сказала я. – Это не займет много времени.

Сначала – небольшое путешествие по закоулкам моей памяти, а затем мы продолжим путь.

Я ползу на нашем арендованном автомобиле по Оксфордширу, кружу вокруг того места, где когда-то была моя школа, и склоняюсь над рулем, пытаясь сориентироваться. Это куда сложнее, чем я представляла. Все совсем не так, как я помню. Большую часть территории сровняли с землей. Исчез тренажерный зал, математический блок, научные лаборатории из красного кирпича – все, кроме тех зданий, которые, как считается, имеют историческую ценность: старинного особняка и пары пансионатов, разделенных на квартиры для молодых специалистов. Я паркуюсь возле часовни, которая сейчас, судя по всему, является частной стоматологией. Мой муж, с которым я обручилась два дня назад, сбит с толку: предвкушая долгую поездку в Шотландию, он совершенно не рассчитывал на эту спонтанную остановку.

– Это то место?

– Дай мне полчаса, – говорю я, сжав его руку, а после указываю ему в сторону паба White Horse[3].

Когда он уходит, я захожу в здание клиники и прохожу мимо молодого администратора в приемную, покрашенную в стоматологически-зеленый цвет. Вокруг раздаются звуки работы дантиста: пронзительный звон, скрип и высокий металлический скрежет. Деревянная скамейка, на которую я сажусь, похожа на ту самую скамью, на которую однажды во время воскресной службы упали алтарники, едва различимые в дымке ладана. Помещение бывшей часовни полностью адаптировано под клинику. Кабинки вдоль нефа сделаны из низких подвижных стенок, украшенных огромными лицами улыбающихся во все зубы детей. Органные трубы все еще виднеются на балконе позади хоровых кабинок, которые кажутся настолько маленькими, что в них едва ли поместится горстка девушек. На неподвижной каменной кафедре, где Толстая Фрэн, моя директриса на протяжении шести лет, ежедневно выступала со своими заявлениями, сложены стопки стоматологических брошюр, женские журналы, глянцевые издания о питании и образе жизни, в выпуске которых в свое время участвовала и я. Опершись головой на каменную стену, я смотрю на сводчатый потолок. Это так сюрреалистично – медсестры входят и выходят из ризницы в своих туфлях на мягкой подошве, словно монахини. Все это так знакомо, но в то же время совсем не так, как было раньше.

За моей головой находится череда очень узких и длинных витражей, доходящих до самых балок. Я не вспомню, что на них изображено, пока не повернусь и не посмотрю, но не буду делать этого даже под дулом пистолета. Меня повергает в шок осознание того, что, глядя в эти окна всю свою юность, каждое утро на протяжении почти пяти лет, за исключением суббот, я не помню ни одной детали, ни одного святого или апостола, ни даже Того Самого. Отличный показатель всей глубины подростковой одержимости самим собой, в данном случае моей. Воспоминания о моих школьных днях, которые в лучшем случае выборочны, говорят о том же.

Пока я сижу на скамейке, из кабинки выходит девушка, стиснув между зубами кусок ваты и держась рукой за щеку. Трясущаяся на своих высоких каблуках, ошеломленная, она подходит к свободному месту рядом со мной. Ассистент стоматолога идет за чем-то важным, возможно, за рецептом, а взгляд пациентки блуждает по сводчатому потолку и железным канавкам. Антураж часовни создает довольно пугающую атмосферу для пациентов – ангелы, кафедра, витражи, – возможно, девушка думает, что у нее галлюцинации. Кровь из пустой лунки медленно стекает по марле в ее руке. Наверное, мы с ней одного возраста. Она могла учиться в школе имени Короля Эдмунда. Девушка не сводит пустого взгляда с неоновой вывески выхода и будто ждет, когда ее заберут.

Над дверью ризницы на деревянном прямоугольнике высечен девиз школы Божественных.

MEMOR AMICI

Помни друзей своих.

– Ха, – фыркаю я вслух.

Пациентка медленно поворачивается ко мне. Ее движения все еще заторможены после лекарств, а рука по-прежнему крепко прижата к щеке. Она моргает.

Я пытаюсь сглотнуть, сгибаясь пополам и едва сдерживая смех, который всегда застает нас врасплох в самые неподходящие моменты: похороны, проповеди, открытие выставки жениха.

Мои плечи трясутся, а скамья подо мной начинает дрожать. Девушка внезапно встает, и ее сумочка со всем содержимым падает на пол.

– Ох, черт, мне ужасно жаль. – Я вижу, как ее помада катится в сторону кафедры. – Извините, извините.

Я подношу к груди кулак и слегка ударяю, чтобы проглотить смех.

– Извините.

Я пытаюсь поднять сумку, протягивая ее девушке.

– Раньше здесь была школа, – выпаливаю я, просто чтобы что-то сказать. – Святого Иоанна Богослова.

Бедная женщина слегка кивает потяжелевшей головой, забирая сумочку. Она смотрит на сообщение, высветившееся на экране ее телефона, а затем через плечо на дверь, проверяя, не пришли ли за ней. Я полагаю, ей не разрешили садиться за руль в таком состоянии.

– Частная школа, – продолжаю я. – Та самая, что закрылась, об этом писали в газетах давным-давно, помните? Был скандал.

Она смотрит на меня так, будто никак не может сфокусировать взгляд. Прошло достаточно много лет, и моя речь перестала быть похожей на речи Божественных. Время от времени я жила за границей, поэтому иногда мой акцент довольно трудно определить, но все же, что-то заметив, девушка осматривает меня с головы до ног, и ее глаза вспыхивают. Она знает.

– Ага, – отвечает она. Пока она говорит, вата во рту на мгновение сползает, обнажая омерзительные кровавые десны. – И? Моя мама работала на кухне. – Она показывает на место за нашими спинами, где раньше была старая трапезная. – Шестнадцать лет драила чертовы сковородки, если хочешь знать.

Правая часть губы у нее провисает, отчего ее речь похожа на пьяное бормотание.

– Кучка наглых чертовых мажоров.

Она возвращает вату на место и зажимает между зубами в ожидании моего ответа. Конечно же она права. Но чего она ждет от меня? Что я повалю ее на пол, защищая собственную честь?

Я думаю о своем муже Юргене, который ждет меня в пабе. Он знает, что значит позволить моменту завладеть тобой. Юрген пацифист и совсем не из тех, кого легко спровоцировать. Несмотря на то что из нас двоих творческая натура он, с периодическими вспышками гнева бороться приходится мне – муж остается спокойным в любой ситуации. Когда мы встретились, в моей жизни только закончился период, в котором не было места ни стабильности, ни умиротворению, ни постоянному дому, поэтому, уставшая и опустошенная, я нашла эту особую разновидность его взвешенного спокойствия крайне соблазнительной. Именно в это я и влюбилась. В последнее время я очень стараюсь перенять хладнокровие Юргена. Плюс мы молодожены. И это наш медовый месяц. Нет, я не клюну на эту провокацию.

К счастью, в дверях часовни появляется бритый налысо мужчина, свистит и показывает на женщину большим пальцем. Она уходит, и ее высокие каблуки резко стучат по кафельному полу, маршируют по нефу, мимо ризницы и через арочную дверь.

MEMOR AMICI

На какое-то время я замираю на ступеньке Причастия, а затем тоже ухожу. Мой муж – ох, это слово такое непривычное – ждет меня на улице, засунув руки в карманы, опираясь на капот взятой напрокат машины, и медленно жует. Я чувствую прилив облегчения, когда вижу, что он стоит там, такой важный, но честный и открытый и ни разу не Божественный. На нашем первом свидании он, увидев протекающую трубу на моей кухне, закатал рукава и попросил гаечный ключ. Юрген прагматик, поклонник списков.

– Все хорошо? – интересуется он.

Я киваю. Повернувшись спиной, я прислоняюсь к груди Юргена, а он обнимает меня за талию и прижимает подбородок к моей макушке. Часовня остается позади меня, и я прокручиваю в голове этот недолгий разговор с девушкой. Я не должна была сюда возвращаться. Мне неловко от того, что я привезла его сюда, что посмела потратить даже час нашего медового месяца на что-то столь бессмысленное. Момент ностальгии уже прошел. Мы смотрим на каменную статую короля Эдмунда неподалеку от автобусной остановки. Пять голубей борются за место наверху его шлема, подпрыгивая и ныряя, толкаясь пернатыми локтями. Они взмахивают потрепанными серыми хвостами и гадят Эдмунду на плащ. Мимо нас на рыночную площадь проходит пожилая женщина, таща за собой клетчатую тележку для покупок. Торговцы держат бананы в крючковатых пальцах и громко зазывают покупателей. Три старика в твидовых куртках стоят у букмекеров и курят. Я вдруг остро осознаю, что моему мужу, австрийцу, все это, должно быть, кажется таким английским.

Юрген вытаскивает из бумажного пакета ириску и кладет мне в рот.

– Ладно. Было круто. Поехали.

Муж проверяет крепления на своем велосипеде, привязанном к багажнику машины, и, пока он туго перетягивает раму, лысый мужчина на красной «Мазде» поворачивает в нашу сторону и резко останавливается, перекрывая дорогу. Окно с тихим гулом опускается вниз, и та самая девушка из стоматологической клиники склоняется в его сторону и почти ложится ему на колени. Нижняя часть ее лица, исказившись, застыла в гримасе боли.

– Привет, – весело говорит мой муж, слегка присаживаясь на корточки. – Мы можем вам помочь?

Австрийцы, особенно такие деревенские болваны, как он, патологически хорошие люди. Я видела, как он каждую неделю выкапывал из снега машину абсолютно незнакомого человека и выносил мусор нашего соседа, не получая в ответ никакой благодарности.

Женщина в «Мазде» показывает ему средний палец.

Она пристально смотрит на меня – свою главную цель и выглядывает из окна, будто забыла сказать мне что-то важное там, в часовне.

– Тварь, – прошипела она, шепелявя все еще распухшим языком.

– Ха! – смеюсь я нервно. – Ха-ха-ха!

У моих ног падает кровавая слюна – ее плевок почти достиг цели. Убедившись в этом, они уносятся прочь.

Что ж, так оно и есть. Четырнадцать лет прошло, и ничего не изменилось. Она горожанка. Я Божественная.

– Боже мой, – говорит мой муж. – Зефина, кто это был?

Уперевшись руками в бедра, он смотрит на дорогу, по которой уехала «Мазда».

– Это была какая-то шутка, боже мой?

– Забудь, – униженно отвечаю я. – Поехали.

Я легонько подталкиваю его к машине на случай, если эта банши решит вернуться. Я не хочу, чтобы она сглазила наш медовый месяц. Два дня назад мы обменивались клятвами в ратуше, ухмыляясь друг другу, как идиоты, окрыленные.[4]

– Но я не понимаю, ты знаешь ее?

– Нет, вовсе нет.

Я провожу рукой по его бедру, вынимая ключи из его кармана.

Быстро открыв машину, я сажусь за руль. Юрген опускается рядом на пассажирское сидение, качая головой.

– Значит, она из твоей школы, давняя подруга?

Я завожу машину.

– У меня нет школьных друзей.

Он хмурится, как будто впервые узнал об этом.

– Нет? Почему нет?

Конечно, у меня есть друзья, но самые старые и самые преданные из них те, с которыми я познакомилась в университете или после его окончания, когда у меня появилась возможность выбирать самостоятельно. Плюс друзья моего мужа, но почему-то именно мужчины, а не их жены, например. Благодаря своей исключительной любезности, добродушным голубым глазам австрийца и очевидному очарованию Юрген всегда был более социальным человеком, чем я. Но в то же время он всегда рад возможности провести вечер дома, поработать в своей студии или позаниматься велосипедами. Иногда мы ходим на открытие выставок или проводим что-то вроде экскурсий для гостей города, в котором находимся, или встречаемся с моим старым редактором на бранче. Я могу по пальцам сосчитать почти всех своих друзей. Но ни один из них не является Божественным.

– Не знаю, – говорю я ему, пожимая плечами, и поворачиваю ключ в замке зажигания. – Просто нет.

В Йоркшире мы останавливаемся на ночь в отеле типа «постель и завтрак» и утром с трудом встаем с кровати с балдахином. Мы переодеваемся, не теряя времени на душ, чтобы успеть на завтрак, и врываемся в столовую за мгновение до окончания обслуживания. Хозяйка, суровая женщина с надменным видом, напоминающая мою бывшую домовладелицу, стоит, уперев руки в бедра, и хмуро смотрит на часы. Мы застенчиво садимся на свои места, стараясь не смеяться. На другом конце комнаты две женщины, одетые в шорты и прогулочные ботинки, изредка отрывают взгляд от карты города. Мужчина средних лет намазывает маслом тост для своей матери. Рядом с нами – пожилая пара, они улыбаются и поднимают бокалы с апельсиновым соком.

– Поздравляю, – говорит женщина, наклоняясь и похлопывая Юргена по руке.

– Это так очевидно?

Мужчина и женщина понимающе улыбаются друг другу.

Футболка Юргена вывернута наизнанку, волосы растрепаны. Когда мы соприкасаемся друг с другом под столом, я чувствую запах между своих бедер, кисло-мускусный, как перезрелые фрукты. Я съеживаюсь, думая о нашей комнате на чердаке, о тонких, как бумага, стенах, скрипящем каркасе кровати, и утыкаюсь головой в плечо Юргена. Хозяйка ставит перед нами чайник на стол.

Юрген спрашивает у пары, как долго они женаты.

– Вечность, – протягивает старик.

Женщина машет в его сторону салфеткой.

– Пятьдесят четыре года в сентябре, – говорит она.

Я чувствую пальцы Юргена, когда они переплетаются с моими, чувствую, как его обручальное кольцо царапает мои суставы, когда он сжимает их, заставляя меня вздрогнуть.

– Дадите совет? – спрашивает Юрген.

Они берут со стола ключ от номера, газету и очки. Муж встает и отодвигает стул жены, чтобы она могла подняться.

– Будьте добры друг к другу, – говорит жена, и они улыбаются нам.

– Удачи.

Когда мы выезжаем из отеля, Юрген останавливается перед хозяйкой и целует меня, его рука скользит по линии моих брюк, а затем мы берем машину и снова отправляемся в путь. Я начинаю думать, что неприятный инцидент в Сент-Джонсе забыт, что та ужасная сцена осталась позади. Как вдруг неожиданно…

– Нет школьных друзей, – говорит Юрген, скользя рукой вверх-вниз по моему бедру, когда я выезжаю на автостраду. – Это интересно, знаешь?

Я вижу, что мужа это озадачивает, и уже жалею, что упомянула что-то о Божественных. Он не может оставить эту мысль в покое. Юрген постукивает пальцем по стеклу, пока мы пересекаем границу с Шотландией, и задумчиво разглядывает нетронутую природу, зеленые поля с желтыми вставками масличного рапса, тупики, склады и придорожные кафе, грузовики с едой, припаркованные на остановках для отдыха. У нас впереди еще четыре часа езды до острова Скай, не говоря уже о пароме.

– Ни одного? – уточняет он неожиданно настойчиво.

– Нет.

– Как так?

Все четверо его лучших друзей родом из той же деревни в Зальцбурге, где он вырос. Андреас, Ханси, Томас Б., Томас Ф. Двое из них были крещены вместе, они ходили в одну школу, выкуривали свою первую сигарету в сарае Ханси, воровали шнапс у бабушек и дедушек, гонялись за первыми подружками в ночь Крампуса, маскируясь и рыча, они притворялись рождественскими дьяволами и похлестывали по щиколоткам своих возлюбленных кожаными плетками, угрожая унести их в подземный мир. Вместе, впятером, они проливали кровь, охотились, пьяные плакали на свадьбах друг друга, даже шатались по танцполу, как медведи, тоже вместе. Они – его семья, они даже ближе, чем его настоящие братья (один старший, другой младший, и мне каждый раз приходится напоминать Юргену поздравить их с днем рождения). Он предан им до мозга костей и готов на все ради них, начиная прыжком с самолета, заканчивая займом крупной суммы денег без всякой надежды на возврат (это меня особенно раздражает).

– Над тобой издевались? – продолжает пытать меня Юрген, когда мы останавливаемся, чтобы заправиться бензином.

– Нет. Я так не думаю.

– Тогда что, ты была непопулярна? – Он тычет в меня пальцем. – Eine Streberin. Как вы там говорите, «ботаничка»?

– Нет.

Я сжимаю ручку помпы так, что мои суставы бледнеют.

– Так, значит, ты любила школу?

– Кто вообще любит школу? Там было нормально, – рявкаю я, сразу сожалея о своем тоне. – То есть я не помню. Мы можем не говорить об этом?

Когда я возвращаюсь за руль, он кладет руку на мой затылок и прижимает к себе, чтобы успокоить, и проводит большим пальцем вверх и вниз под моим ухом. У него мозоли – маленькие круглые подушечки на основании каждого пальца от езды на велосипеде, грубые, как пемза.

– Ты не знаешь, нравилось тебе в школе или нет? Ты должна помнить хоть что-то.

– Не особо, – отвечаю я, освобождаясь от объятий Юргена, взволнованно пытаясь сосредоточиться на дороге.

– Попробуй, – говорит он.

Я не отвечаю.

Почему бы мне просто не поговорить с ним? Потому что мне неловко? Обучение в школе-интернате, богатство и привилегии, оставившие на мне свой след, Old Girls. Когда я встретила Юргена (восходящую звезду, скульптора, к которому меня послали на интервью для воскресного приложения), он все еще спал в палатке в своей студии, мылся в раковине, выживал благодаря грантам и периодическим заказам. Добившийся всего сам, потомок горцев, в буквальном смысле крестьян – скотоводов и сыроваров, – он рассказывал мне во время той первой встречи, как он оплачивал художественную школу, вырубая деревья и забивая коз.

Юрген поворачивается ко мне всем телом.

– Серьезно, ты сейчас шутишь, да? Ты ничего мне не скажешь?

Сгорая от стыда, я не говорю ни слова.

Он видит, что я не собираюсь уступать. Это так.

В оглушающей тишине Юрген достает свой путеводитель и читает историю острова Скай. Его взгляд скачет с одной страницу на другую. Мы не из тех пар, которые ссорятся. Я продолжаю вести машину, кусая щеку изнутри и стараясь не заплакать.

На пароме до Армадейла мы стоим в стороне друг от друга; его капюшон поднят, а моя голова обернута шарфом, который защищает ее от брызг. На его шее висит фотоаппарат, но он не делает ни одного снимка. Когда мы добираемся до острова, там всюду кишат мошки, огромные библейские облака мошек. Мы прикрываем рты футболками и вбегаем в фермерский дом, который мы сняли, и прячемся в углу крошечной кухни.

– Боже мой, – говорю я, глядя на насекомых, ползающих по всей оконной раме и пытающихся пробраться внутрь. Я пытаюсь пошутить по этому поводу, но терплю неудачу. Юрген до сих пор злится на меня, свою новоиспеченную жену, за то, что я храню от него секреты. Он сидит, разложив на полу карту и прислонив свой драгоценный дорожный велосипед к стене. Я открываю бутылку односолодового виски, которую купила на материке. У меня уже была возможность сделать несколько глотков при переходе на паром. И я ею воспользовалась. Для храбрости.

Алкоголь согревает горло, я ставлю бутылку виски на середину его карты. Юрген почти не обращает на это внимания. Я снимаю одежду – в конце концов, это наш медовый месяц – и располагаюсь на отметке озера Хорн. Мои ноги бессовестно разведены в стороны.

После мы ложимся на пол и выпиваем остаток бутылки, собирая мошек с кожи друг друга.

– Пожалуйста, Зефина, – умоляет Юрген. – Вспомни хоть что-то. Ради меня.

– Почему это вдруг стало так важно?

– Та женщина, она ненавидела тебя. Она назвала тебя тварью.

– И что?

– Я хочу знать. Я хочу знать о том, какой ты была тогда.

– Нет, не хочешь.

Я устраиваюсь у него под мышкой, прижимаясь к его теплым ребрам.

– Liebchen[5], – он обводит родимое пятно у меня на плече, – пожалуйста.

Я думаю о пожилой паре в отеле. Будьте добры друг к другу.

– Ладно, – бормочу я. Я верю, или по крайней мере убеждаю себя в этом, в исцеляющую силу брака. Эта ведьма нас не сглазила, мы непобедимы. Неприкосновенны. Что может случиться?

– Memor amici, – начинаю я.

Помни друзей своих.

2

Мы, ранние пташки, сидели, свесив ноги над садовым рвом, и наблюдали, как близняшки Пек, Дэйв и Генри, играют в так называемый товарищеский матч по теннису. Это было где-то в середине апреля. Первый день летнего семестра, мой пятый год в школе. Как окажется позднее, мой последний год в статусе Божественной. Это было за несколько недель до происшествия с Джерри Лейк.

Дэйв Пек вытерла напульсником верхнюю губу, по которой сбегал пот, слегка присела на корточки, переминаясь с ноги на ногу в медленном гипнотическом движении и ожидая подачи. Генри, более симпатичная и длинноногая, чем ее сестра, по крайней мере насколько я помню, высоко подбросила мяч. Она подпрыгнула, ракетка в ее руке была крепко сжата, и это выглядело так, будто она взлетела и на мгновение зависла в воздухе. Поистине божественная. Затем она рухнула на мяч, который ее сестре каким-то образом удалось вернуть на поле выстрелом в дальний угол. Генри нахмурилась и взяла новый мяч, не сказав ни слова близняшке. Сестры Пек были в самом разгаре ссоры. Генри провела пасхальные каникулы, делая минет своему личному тренеру по теннису в хижине для переодевания у бассейна их дома в Хэмпшире, оставив Дэйв одну на корте, чтобы та тренировалась с теннисной пушкой.

– Что случилось с Лосем? – спросила я ребят.

Это имя мы дали широко обсуждаемому тренеру, бывшему профи, чье настоящее имя звучало для нас как-то экзотично – Мусса. К тому времени слово «Лось» стало кодовым среди Божественных и означало минеты и большие члены, а со временем и любые члены.[6]

– Монако, – сказал кто-то. – Лось уехал в Монако.

– О, типа, Абу-Даби?

– Пока-пока, Лось.

– Ага, больше никаких «лосей».

– Бруней, – поправила Генри, сделав перерыв и прислонившись к забору двора, пока сестры менялись местами. Кожа на ее плече протискивалась сквозь сетку мелких квадратиков, из-за чего она выглядела странно мягкой.

– Привет, Джо, – сказала она мне. – Как тебе Гонконг?

Мой отец был банкиром; родители недавно переехали из-за его работы.

– Это было сносно. Мне жаль, что с Лосем все так.

– Спасибо. То есть я не знаю. – Она ударила ракеткой о пятку. – Мы будем писать друг другу и все такое, это будет круто. Я увижу его в середине семестра.

Лось сделал это. В частной школе-интернате Святого Джона работали практически одни женщины, за исключением Падре, нашего школьного капеллана, и пары учителей древних искусств и математики[7] – у Лося не было конкуренции. Однако вероятность того, что мы будем делать минет в течение восьмидесяти четырех дней этого летнего семестра, не считая выходных (поездок домой на выходные) и отпуска на половину семестра, были невысоки. Себастьяну Мусса было где-то тридцать два или тридцать три, он водил кабриолет и говорил с французским акцентом. Он был богом. Мы ничего не знали о его жизни за пределами теннисного корта. Напоминаю, это была эра до интернета, никто не мог просто загуглить кого-то. Он мог быть женат и иметь шестерых детей, а мы могли этого не знать. Этот человек был загадкой.

Я помню, что всякий раз, когда я думала о Себастьяне Мусса, у которого были мускулистые колени бегуна на длинные дистанции и твердые темно-коричневые бедра, я всегда начинала чувствовать, как мои ладони сжимаются, и мне приходилось тереть ими мои школьные колготки, прежде чем кто-либо заметит это, потому что в свои шестнадцать я еще никого не видела и не касалась, не говоря уже о «лосях». В этом отношении я несколько отставала от сверстников. Божественные были известны своей не по годам развитой сексуальностью. У меня было чрезвычайно яркое воображение, но я не могла даже представить себе, что у меня во рту оказалась часть какого-то человека, особенно эта часть, или что я буду с ней делать, когда она будет у меня во рту. (На втором курсе моя лучшая подруга, Скиппер, предложила мне пососать большой палец другого Божественного, и, несмотря на то что в том возрасте я все еще была довольно неумелым сосателем большого пальца, я помню отталкивающее, чуждое ощущение, когда сустав Джорджи Гордон-Уоррен прижался к моим нижним зубам, а ее длинный ноготь вонзился во впадину в верхнем небе. Это был настолько тошнотворный опыт, что вскоре после этого я отказалась от дальнейших попыток. Если большой палец Джорджи вызвал у меня рвоту, как, подумала я, мне справиться с пенисом?)

Это не значит, что я была фригидной – обвинение, которым мы любили разбрасываться тогда, – или непривлекательной, по крайней мере я не была совсем отталкивающей. Правда, у меня почти не было груди, а лицо не отличалось незабываемой красотой, но я отрастила длинные волосы, чтобы делать одно движение рукой, наше фирменное движение – откидывание волос набок. Мы никогда не завязывали волосы, за исключением спортивных занятий, и постоянно мотали головой из стороны в сторону в течение всего дня. Я удивлена, что никто из нас не получил травму. У меня были такие же тонкие волосы, как и сейчас, из-за чего мне было трудно поддерживать этот стиль, и поэтому я выработала привычку наклонять голову набок, ненамеренно придавая себе вид принцессы Дианы. Не совсем кокетка, как Генри Пек, но все же, кажется, это нравилось мальчикам. По крайней мере, тем ребятам из других интернатов: Харроу, Итону, Рэдли, Стоуву. Кроме того, к пятому классу я ближе всего подобралась к сексу, когда какой-то чудак безуспешно пытался расстегнуть молнию своих брюк во время школьных танцев. Скиппер, одна из самых популярных девушек нашего курса, больше всего подходящая на роль старосты, знала об этом, как и другие Божественные. Поэтому все эти «лосиные» разговоры заставляли меня почувствовать себя обманщицей, хотя я и без этого часто стакивалась с подобным ощущением в тот период моей жизни, пронизанный уязвимостью. Тем не менее я продолжала улыбаться Генри Пек в тот день, как будто я была увлечена ее «лосиным» анекдотом, стучала ногами об осыпающуюся каменную стену садовой канавы, и сменила тему прежде, чем Генри вернулась к вопросу о моих пасхальных каникулах. Никаких «лосей» тогда не было.

Юрген поднимает голову, чтобы прервать мой рассказ.

– Кокетка?

– «Джейн Эйр» была одной из наших главных книг, нам было по пятнадцать-шестнадцать лет, мы знали все о кокетках.

– Хорошо, – соглашается Юрген. – Продолжай.

Он снова ложится.

– Подожди, а близняшки Пек, где они сейчас?

– Я не знаю. Это не важно. Ты собираешься и дальше меня перебивать?

– Nein, nein.

Я хлопаю его по бедру.

– Передай мне виски.

Муж ставит бутылку на мое голое бедро. Понятно, какой эффект на него оказывает моя история: девочки-подростки, униформа, копны длинных волос.

– Сделай это.

– Сделать что?

– То движение.

– Движение? Я не помню его.

– Да, ты помнишь.

Он наклоняется вперед и вытаскивает заколку из моего пучка.

– Ну же. Покажи мне.

Я делаю вид, что хмурюсь, но встаю и улавливаю свое отражение в зеркале в гостиной, мой голый торс над камином, маленькие белые груди, мои соски, напряженные от холода и твердые как пули. Мне нравится смотреть на мою широкую, молочного цвета задницу больше, чем на маленькие ягодицы с небольшими ямочками по бокам. Нравится, что я выгляжу не как четырнадцать лет назад, угловатой и костлявой. Я провожу рукой по своему мягкому животу. Увлеченная собственным телом. Я почти забыла, что Юрген ждет.

– Итак, – просит он. – Продолжай.

Я расчесываю пальцами колтуны, выпрямляю ладонь и делаю это. Оказывается, я не забыла. Действительно, я идеально повторяю то движение, мои волосы закручиваются, красиво взлетая. Я смотрю на Юргена так, как раньше смотрела на тех парней из Рэдли, наклонив голову набок, ослепляя его золотым светом, по-гречески.

– Güt, – говорит он.

Он становится передо мной на колени, обхватив мою грудь руками.

– Ты хочешь услышать историю или нет?

– Да, – хрипит он, сжимая сосок. – Да.

– Юрген.

– Продолжай. Расскажи мне о скандале.

3

Давняя традиция Божественных заключалась в том, чтобы забрасывать наши коричневые кожаные туфли на шнурках на ветви плачущего кедра, растущего перед входом в школу. Моя бабушка и мама сделали это, как и я через несколько недель в момент эйфории после сдачи экзаменов для ОССО (общее свидетельство о среднем образовании). В тот первый день летнего семестра я наблюдала, как похоронная процессия машин выезжала с дороги и поднималась по подъездной дорожке, огибая Круг с этим «обувным» деревом в центре. Машины останавливались у входа, в то время как многострадальный обслуживающий персонал торжественно бросал на траву наши школьные чемоданы королевско-синего цвета с латунными пряжками и наши именами, выгравированными по бокам, а родители продолжали скользить в поисках свободного места для парковки рядом с пансионатом.

В школе Святого Джона был кампус из двух половин – сиамских близнецов, соединенных большим металлическим мостом. Этот мост, уродливое бельмо на глазу всей конструкции, пересекал две разделенные части территории нашей школы и выглядел как какое-то огромное металлическое насекомое продолговатой формы. Он был построен по велению обеспокоенных родителей, которые не хотели, чтобы мы, Божественные, переходили городскую дорогу. Нужно было положить конец нашей игре в «Цыплят»[8] с горожанами, которые резко ускорялись, когда видели нас, сигналили, проезжали так близко, что мы могли слышать их насмешливые фырканья и ловить на себе брызги луж. Это кое-что говорит о тогдашних гражданских настроениях. Еще задолго до скандала.

Мы все ненавидели мост. Зимой мы цеплялись за замерзшие перила, съезжая вниз по почти вертикальной лестнице. Летом от него исходил неприятный смолистый жар, который ощущался даже сквозь белые кеды. Однако вид, открывающийся с моста, был лучшим видом с территории школы. Стоя посередине и глядя в сторону востока, можно было увидеть пары висящих туфель, блестящих, как каштаны, и вращающихся на вершине кедрового дерева в центре Круга; прачечную, спортивные залы, теннисные корты, фруктовый сад и пансионы из красного кирпича, где мы спали, когда были в младших классах. Все это – бывшие владения богатого викторианского землевладельца, которые были переименованы в честь святых: святой Гертруды, святой Хильды и других. Эти здания были разбросаны по городу, как раковые метастазы, и отделены от недовольных местных жителей внушительными кирпичными стенами.

А на западе была Другая сторона, которая включала в себя почти все, что можно было увидеть: часовню, учебные классы, научные лаборатории, трапезную, кабинет директора и овальный вестибюль, известный как Яйцо (своего рода прихожая кабинета директрисы, где подружки Толстой Фрэн любили собираться в больших креслах с изогнутыми спинками), и, наконец, жилые помещения шестого курса, нижнее и верхнее. Общежития шестикурсников представляли собой два кирпичных бунгало современного вида, когда-то служивших домом престарелых для Божественных монахинь. Они давно умерли, но свойственный им известковый запах сохранялся в помещениях до сих пор. Эти здания располагались в стороне от дороги, вдали от других зданий, что создавало иллюзию уединения, позволявшую шестикурсникам чувствовать себя выше других.

Жизнь девчонок-шестикурсниц казалась нам идеальной. Не было ужасной эдвардианской школьной формы, которую носили мы: синие твидовые юбки, бежевые рубашки и черные шерстяные плащи до щиколотки зимой, хлопковые туники в полоску в летние месяцы. Не было еженедельной проверки общежитий, бесконечного мониторинга шкафчиков с закусками и обязательного отключения света. Вместо этого шестикурсницы носили свою собственную одежду, бездельничали в бунгало в свободные часы, ездили на собственных машинах домой в середине семестра и – то, о чем мы мечтали больше всего, – спали в отдельных спальнях, а некоторые из них, по слухам, имели собственные комнаты.

Еще одним преимуществом шестого курса, насколько я помню, был неограниченный доступ в город без присмотра, но при строгом условии, что они путешествовали группами по двое или больше. Это было обусловлено из-за давней вражды между Богословами и горожанами, которые представляли нас надменной, высокомерной кучкой спонсоров (небезосновательно) с претенциозной традицией называть друг друга именами мальчиков. Разумеется, не помогало и то, что многие местные жители были обязаны школе своей финансовой безопасностью – все деньги мы тратили в их угловых магазинах на сладости, сигареты и журналы, проезд в микроавтобусах, которые мы заказывали для поездок в соседние города, походы в кино и экстравагантные праздничные торты, заказанные в их пекарнях. Более того, школа была одним из немногих оставшихся учреждений, в котором были рабочие места для местных жителей. Горожане мыли у нас полы и туалеты, рисовали линии разметки на теннисных кортах, стирали нижнее белье, подавали нам еду и утилизировали отходы. Неудивительно, что они нас ненавидели.

Горожанин мог заметить Божественного за милю и наоборот. Девочки с акульими глазами из местной государственной школы – с лицами, стянутыми залакированными пучками, блестящими глазами, оскаленными зубами – стояли на автобусной остановке каждый раз, когда мы проезжали мимо. Они были в серых юбках школы Короля Эдмунда, которые доходили до бедер, маленьких школьных галстуках на резинке и золотых серьгах.

– Какого черта ты пялишься, напыщенная шлюха?

Ненависть горожан к нам была интуитивной. Отвращение этих девушек из школы Короля Эдмунда было подобно белой горячке. Они плевали нам на спину в тот момент, когда мы проходили мимо, или роились вокруг нас. Однажды они так уволокли Генри Пек за угол паба White Horse, где толкали ее к стене из красного кирпича и сыпали пепел ей на голову. Когда позже я рассказала об этом инциденте моей матери, она пожала плечами и взмахнула рукой, как будто это было ерундой. Такая враждебность длилась столько, сколько она или кто-либо из Божественных себя помнил, – более ста лет. На протяжении долгого времени наши учителя предпринимали вялые попытки добиться перемирия, но все было тщетно. Горожане ненавидели Божественных. Конец истории.

К середине дня близняшки Пек отказались от игры в теннис и плюхнулись на траву рядом с нами, вспотевшие и раскрасневшиеся. Мы сидели и смеялись, наблюдая за подъезжающими машинами, смотрели, как взрослые радостно салютуют друг другу, машут руками и приветствуют. Они выглядели взволнованными, как щенки, в то время как их потомство, напротив, валялось на заднем сиденье, слушая Walkman[9]. Может возникнуть вопрос, для кого же предназначалось все это представление, когда матери наклонялись, чтобы дважды поцеловаться через опущенные окна машин, а отцы кричали что-то друг другу через островки травы. Под «обувным» деревом девушки по двое тащили содержимое своих чемоданов в спальни, используя давнюю Божественную технику: из постельного белья они скручивали мешок и, забрасывая его на плечо, переносили в нем тяжести. Новая кровать каждый семестр, в общей сложности четырнадцать спален я сменила за то время, что была Божественной. Я подсчитала вслух: от двух до восьми девушек ютятся в одной комнате в зависимости от курса, а значит, у каждой из нас было по семьдесят две разных соседки с тех пор, как мы начали ходить в школу.

– Не считая Джерри Лейк, – сказала Дэйв, поднимая голову с травы и улыбаясь мне.

Мой желудок сжался, как будто меня сильно толкнули сзади.

– Черт побери, – застонала я.

Остальные фыркнули от смеха.

– Не повезло, Джо, – сказали они, толкая меня локтем под ребра. – Настоящий кошмар.

Джерри Лейк. Ядовитый гном. Самая непопулярная девушка на нашем курсе – шумная, грубая, известная своим взрывным темпераментом. Вместо того чтобы делить комнату, как обычно, со Скиппер и близняшками, я каким-то образом оказалась в спальне вдвоем с Джерри. После того как список общежитий был вывешен на доску в конце предыдущего семестра, я была ошеломлена, пытаясь понять, почему среди всех остальных Божественных в качестве соседки по комнате Джерри выбрала меня. Это не имело абсолютно никакого смысла. За все время, пока она была в школе, мы едва обменялись с ней парой фраз. Серьезная фигуристка, она все время тренировалась или участвовала в соревнованиях. Но в конце концов стало очевидно, что Джерри была в таком же ужасе от такого размещения, которое, должно быть, было задумкой моей домовладелицы, мисс Грейвз, или одной из ее заместительниц, которые подумали, что мы отлично поладим друг с другом. Никто из нас не мог написать свои имена в бланке запроса общежития. Гораздо позже, в те смутные дни после скандала, я узнала, что Джерри лично навестила мисс Грейвз с просьбой о переселении ее к другой Божественной. Она бы с радостью выбрала одну из китайских или русских девушек вместо меня, хотя они, по понятным причинам, держались особняком. Или Квамбоку Мосупа, африканскую студентку по обмену, которую все любили, даже Скиппер, которая относилась к Квамбоке – добродушной, застенчиво улыбающейся, сбитой с толку вниманием – как к домашнему животному в классе. Но по какой-то злополучной причине домовладелицы игнорировали мольбы Джерри. Скиппер в то время жила с близняшками Пек, а я застряла в комнате с Джерри Лейк. С таким же успехом они могли бы подселить меня к горожанину.

Абсолютно несчастная, я сменила тему.

– Кто-нибудь пойдет покурить?

Джордж, девушка, большой палец которой я когда-то сосала, наклонилась и выдохнула мне в лицо, чтобы я почувствовала в ее дыхании запах «Тик-Така» и табака.

– Мы только что ходили.

– Извини, Джо.

Сейчас редко можно встретить курящих подростков, по крайней мере на улицах, где я живу, но Божественные были печально известными заядлыми курильщиками. Прищурившись, я посмотрела на сад, где мы обычно курили, опухшими от джетлага глазами. Я заметила, что к тому моменту приехало уже слишком много родителей и мне пришлось бы пойти в другое место. Отец одной из девушек прошел мимо нас к деревьям и обнял дочь за плечи. Это был последний скорбный жест перед тем, как отдать ее Божественным.

– Выше нос, ангел, – услышали мы его слова. – Это ненадолго.

– К черту. – Я неторопливо соскользнула в травяную канаву. – Я пошла.

4

– Горожане, – медленно произносит Юрген самому себе после того, как я закончила говорить.

Как будто учит новое для себя слово.

– Горожане?

– Да.

Он чешет щетину. Я чувствую себя, как это часто бывает, пристыженной всеобъемлющей порядочностью Юргена. Он из тех людей, которые не могут солгать. Он не будет смотреть мои электронные письма, если я оставлю свой ноутбук открытым, даже не взглянет на него, не будет читать открытку, которая приходит на почтовый ящик, если она адресована не ему. Открытку, боже. Я же, напротив, была известна тем, что воровала его телефон, пока он принимал душ, и просматривала список входящих и исходящих звонков в поисках бывших подружек. Я каждый раз проверяю, например, его неоткрытое электронное письмо, а затем быстро отмечаю его как непрочитанное и швыряю телефон через кровать, стыдясь того, что уступила своим старым дурным привычкам, неуверенности и паранойе. Юрген же находит мою ревность забавной, даже милой. Если бы я попросила его – а я не просила, – он бы без раздумий удалил всех своих бывших из телефона. Юрген не святой, и, конечно, у него есть свои недостатки, но его внутренний моральный компас настроен очень тонко и четко. Он человек, который оставляет заметки на приборных панелях автомобилей, если они блокируют ему выезд. Я же бью и убегаю.

– Горожане, – повторяет мой муж.

– Юрген, перестань повторять это.

– Просто это так забавно звучит. Ну, знаешь, как простолюдины. Очень феодально. Как ты себя назвала? Божественная, что ходит среди нас, смертных?

Мои щеки начинают пылать. Юрген, который всегда восхищался моей независимостью, теперь видит меня в этом новом свете: с серебряной ложечкой и титулом «Божественной».

– На чьей ты стороне? – я говорю, защищаясь, хотя знаю, как это глупо – вступать в спор из-за чего-то столь банального и незначительного, слишком остро реагируя на то, о чем я не думала годами.

– Какой стороне? – дразнится он.

– Вот именно.

Я приподнимаюсь в поисках чего-нибудь, чтобы прикрыться.

– Зефина, это шутка.

Я пьяна. Не стоило все это начинать. Юрген обвивает мои ноги, чтобы я не перевернулась.

– Извини, извини, иди сюда. Я просто шутил, не уходи. Ты так и не рассказала мне, что случилось с той девушкой, Джерри Лейк.

Взволнованная, я стягиваю с дивана клетчатое одеяло и накидываю его себе на плечи. Сверкая своими прелестями, я карабкаюсь под стул, чтобы достать табак, не заботясь о том, как я выгляжу, когда моя белая задница поднята в воздух, ноги раздвинуты, и все на виду. Мы женаты; поэтому либо так, либо никак.

– Зефина, прекрати.

– Мне нужно покурить, – говорю я.

Я натягиваю одеяло на себя, как тогу, вставляю ноги в огромные велосипедные ботинки Юргена и выхожу на улицу, осознавая, каким клоуном я, должно быть, выгляжу. Я сижу на скамейке для пикника. Темно. Внутри фермерского дома в крохотной кухне загорается свет. Юрген выглядывает, наклоняется, стучит в окно костяшками пальцев и говорит всякие банальности.

– Вернись внутрь, mein Gott. Ты с ума сошла? Будешь сидеть, облепленная мошками?

Я притворяюсь, что увлеченно разглядываю волны. Слишком темно, чтобы хоть что-то увидеть. Одеяло колется, и, честно говоря, про мошек я забыла. Тем не менее я упорно закручиваю себе сигарету и слушаю крики чаек и плеск волн, что бьются друг о друга. Я настолько пьяна, что сигарета выглядит неумелым подобием. От нее у меня кружится голова, как и в первый раз, когда я сидела на корточках в задымленной курилке со Скиппер и близняшками, а сигарета переходила по кругу из рук в руки. Возможно, благодаря этому воспоминанию у меня рождается одна идея. Я запахиваю одеяло и осматриваю заднюю часть коттеджа, где участок идет вдоль сырой, покрытой мхом стены. Там достаточно места для того, чтобы пробраться дальше, и я, подняв вверх руку с сигаретой, медленно и неуклюже проползаю туда, спотыкаясь из-за велосипедных ботинок. На пути мне попадаются пустые контейнеры для цветов, лопата, треснувшая дверь душа и пластиковые садовые стулья. Я оказываюсь между стоком и стульями. Это прекрасно, как в старые добрые времена. Когда я смотрю вверх, кажется, что стены коттеджа дружелюбно наклоняются ко мне.

Свет.

В коттедже нет штор в ванной, они там не нужны – окно выходит на мох и камни. Я вижу, как Юрген смотрит на себя в зеркало над раковиной. Он хватается за подбородок и тянет щетину вниз, размышляя, нужно ли мне еще время или ему следует выйти и помириться. Я чувствую прилив любви. Мой желудок скручивает, меня почти тошнит. Он был и всегда будет чрезвычайно красивым мужчиной. Возможно, для кого-то он чересчур бледен, у него ясные голубые глаза, белый выбритый затылок, волосы над которым выгорели на солнце. У него бедра велосипедиста, толстые и мускулистые, крепкие, как окорока, колени, и острая линия загара в двух дюймах над коленной чашечкой, где заканчиваются шорты из лайкры. Он катается несколько раз в неделю, иногда по четыре или пять часов, когда ему нужен перерыв в студии. Его плечи сутулые из-за того, что он склоняется над ручками велосипеда, его живот плоский, почти вогнутый. Он слишком хорош для меня. Лучший человек, которого я знаю. Я чувствую себя идиоткой, прячась здесь в темноте. Зализывая собственные раны.

Я жду, пока он брызгает водой на щеки и пьет из сложенных ладоней, чтобы протрезветь, а затем проводит пальцами по волосам, чтобы пригладить их. Он оценивает себя в зеркало, немного поджимает губы. Я вижу, что и ему не чуждо небольшое человеческое тщеславие. Я стараюсь не хихикать и не выдавать себя. Затем, все еще обнаженный, он плюхается на унитаз. Опускает свой пенис между безволосыми бедрами, опирается локтями на колени, наклоняясь вперед, как будто он сидит на своем гоночном велосипеде.

О боже.

Что-то в его женственной позе, когда он сидит и писает вот так вместо того, чтобы стоять, пугает меня. Он отрывает себе кусок туалетной бумаги, как будто собирается вытереться, а не просто потрясти.

Я видела достаточно.

Я ухожу из виду, прижимаюсь спиной к стене и сползаю на землю. Что еще мы не знаем друг о друге? Я скручиваю себе новую сигарету, а когда закончу – сделаю еще одну. Поджимаю колени к носу во время своего медового месяца и курю как Божественная.

5

Курилка представляла собой узкую нору между живой изгородью и школьной котельной рядом с прачечной. Заброшенные на пасхальные каникулы мешки с фасолью, тряпичный коврик и безногий диван, на который мы залезали, источал запах взрослой собаки. В тот первый день летнего семестра, пытаясь найти тихое место, чтобы покурить, я плюхнулась в один из сырых мешков с фасолью прямо за своим общежитием и приложилась носом к коленям. С другой стороны стены работники, отдыхавшие от вытаскивания сундуков из машин и распоряжений родителей, сидели на старой церковной скамье, раскинув ноги, пили сладкий чай с молоком и тоже курили.

На меня обрушилась волна усталости от джетлага, такая сильная, что я почувствовала, как меня начинает штормить. В Гонконге сейчас была середина ночи. Я не спала около двадцати восьми часов. Я закрыла глаза, мое тело начало расслабляться, подбородок упал на грудь. Я представляла, как мать надевает шелковую маску для сна, деревянные лопасти потолочного вентилятора гудят над головой, а отец все еще сидит в офисе. Когда я неожиданно кивнула головой, из-за живой изгороди послышался шорох, щелчок и вспышка. Первой моей мыслью было, что это кто-то из моих друзей разыграл меня. Приближалась ночь нашего пятого курса – многолетняя традиция в школе Святого Джона, знаменовавшая конец экзаменов, когда домовладелицы, казалось, закрывали глаза на то, как девушки бегали обнаженными по розовому саду, приклеивали псалтыри на церковные скамьи, или устраивали ночной побег, чтобы покрасить городскую статую в красный цвет.

Я вскочила, и острый кусок карточки перелетел через забор, попав мне в щеку. Еще дюйм, и он попал бы мне в глаз.

– Черт возьми, – схватилась я за лицо. – Это не смешно.

Я вскарабкалась на безногий диван, чтобы посмотреть, кто это был, но тяжелые шаги уже грохотали по прилегающей автостоянке и удалялись в сторону Хай-стрит. Кто бы это ни был, он не был Божественным.

– Черт возьми, – повторила я, мое сердце колотилось. Я потрогала царапину на щеке, что была не больше, чем порез от бумаги, однако обнаружила немного крови. Я громко выругалась, чтобы перестать чувствовать себя униженной и опасаясь, что там может быть банда горожанок из Короля Эдмунда, спрятавшаяся где-то, где я их не увижу, и готовая наброситься на меня, расцарапать мою кожу своими длинными искусственными ногтями и выдернуть волосы.

– Отвалите, – крикнула я. – Коровы.

Затем я посмотрела вниз, чтобы найти то, что чуть не пронзило мне глаз. Полароидный снимок на ковре лицевой стороной вниз.

– Что за черт?

Я нагнулась, подняла его.

Карточка была пустая.

Я увидела, как сквозь молочную платину проявляется слабый розовый цвет, настолько легкий, что я поднесла снимок к лицу, а затем держала его, покачивая в воздухе. Это должна была быть шутка? Среди кремовой глазури я могла различить гребень холма, или, может быть, шляпу, или какую-то фигуру в шляпе, но все равно было невозможно определить это точно. Обрадовавшись тому, что, похоже, никакой группы горожанок, ожидающих в тени, чтобы устроить мне засаду, не было, я стояла там, шаталась из-за джетлага, ждала, пока проявится фото, и гадала, что же это может быть.

– О боже, – сказала я.

Я выронила полароидный снимок на пол, издала визжащий звук, а мое лицо сморщилось так, что я почувствовала, как моя верхняя губа прижалась к деснам.

Это был член.

Самый настоящий «лось».

Я подняла его, чтобы рассмотреть поближе. Это был первый эрегированный пенис, который я когда-либо видела.

Большой палец придерживал его, а кулак сжимал его так, как дрессировщики животных держат за шею гусей или лебедей, чтобы те не хлопали крыльями. Снимок был сделан сверху, в спешке, брюки спущены до колен за забором, и за этим забором стояла я. Он не был таким пухлым или розовым, как у собак, и не таким висячим, как у коня (единственные два ориентира, которые у меня были): он был краснее и внушительнее, головка была в синяках и блестела, как лицо боксера после боя.

Это была самая уродливая вещь, на которую я когда-либо смотрела. Без сомнений. Вот только я не могла перестать смотреть на верхушку, покрытую крошечными белыми пятнышками, и мошонку, которая была гораздо менее волосатая, чем я представляла, она была покрыта лишь пучками волос, как старый плюшевый мишка Скиппер, с которым она все еще спала. Все, о чем я могла думать, так это о том, как Генри Пек держала один из них во рту. В своем рту. Это было комично. Я рухнула обратно на мешок с фасолью и продолжала держать фотографию поближе, пока не забыла, что то, на что я смотрю, было даже не пенисом, а скорее странным грибом, который можно найти на уличном рынке в Гонконге. Я закусила губу, рассматривая мягкую маленькую насечку наверху. Я так глубоко погрузилась в разглядывание «лося», что даже не услышала, как горожанка из школы Короля Эдмунда пробралась в логово и стало уже слишком поздно.

Мои плечи дернулись от шока, голова откинулась назад.

– Что это тут у нас? – спросила она.

6

Вместе Божественные были несокрушимы. Во время субботних экскурсий мы расхаживали по городу группами по пять или шесть человек, или, по крайней мере, парой, взявшись за руки, занимая всю ширину тротуара. Мы взмахивали волосами, лукаво комментируя прохожих горожан – их макияж, дешевую одежду, которую они купили на рынке, их вес – часто в тот момент, когда они отходили не слишком далеко и еще могли слышать нас. Мы терпеть не могли толстых людей. Кроме того, это были девяностые; горожане были с ног до головы одеты в дешевый деним, а мы, руководствуясь нашими собственными тенденциями, носили черные легинсы и большие кардиганы с ромбами, которые мы покупали в магазине на Кингз-роуд; или воровали у наших отцов рубашки в розовую полоску и джемперы с V‐образным вырезом. Зимой мы носили черные байкерские ботинки, а иногда и ковбойские сапоги, прежде чем летом перейти на лодочные туфли – обувь, которую можно встретить на регате, их кожаные шнурки наматываются на пуговицы. У меня была новая пара пенни лоферов с засунутой под язычок гонконгской монетой в десять центов вместо пенса[10].

Божественные также были патологическими ворами. В частности, Дики Бальфур, родители которой владели роскошным домом в Корнуолле и давали ей изрядное ежемесячное пособие, всегда запихивала в карманы конфеты Pick’n’Mix [11] в Woolworths [12] или крала на рынке серьги-кольца. Ее отец был графом. Она могла купить все что угодно, но суть была не в этом. Менеджеры начали запрещать нам приходить или строго ограничивали количество Божественных, которые могут находиться в их магазине одновременно.

Остальные Божественные бродили по улице, встряхивая волосами, громко завывая и держась за руки. (Мы часто касались и щекотали друг друга за локти, переплетали пальцы наших рук, отдыхали у подножия статуи короля Эдмунда в центре рынка, сидя друг у друга между ног.)

Но стоило отделить нас от стаи – и мы становились никем.

– Ты уронила свой окурок, – сказала девушка и кивнула в пол.

Я сдвинула полароидный снимок так, чтобы член оказался под моим бедром.

– Если ты не собираешься докуривать, я его возьму, – настаивала девушка из Короля Эдмунда.

Ее руки были скрещены, а большой палец цеплялся за ремешок ее тканевой сумки. Когда она наклонилась, чтобы взять сигарету, сумка метнулась ко мне, и я вздрогнула. Возможно, я даже подняла руку, чтобы прикрыть лицо. Бьюсь об заклад, ей это понравилось.

Она поднесла сигарету к моему носу.

– Так ты будешь докуривать или что?

Верх сигареты был влажным от того, что лежал на мокром ковре. Какая мне разница, заберет ее девушка или нет, если у меня в общежитии была целая коробка сигарет, которую я обманом заставила купить в дьюти фри одного из пассажиров.

– Она же мокрая, – пробормотала я.

Девушка пожала плечами, оторвала влажный кончик, засунула в рот и зажгла оставшуюся половину окурка.

– Ага, – торжествующе воскликнула она.

Она стояла в нашем логове и курила, как Божественная. Собственно говоря, я ничего не могла с этим поделать. Я сидела на полароидном снимке. Я не собиралась показывать горожанкам такие вещи – мы бы не пережили этого. Если я встану, чтобы уйти, она увидит фото. У меня не было выбора, кроме как сидеть и ждать, пока уйдет она. Без Скиппер и близняшек я чувствовала себя безногой и незащищенной. Я вспотела, спина стала влажной.

Король Эдмунд улыбалась себе под нос и курила, скрестив руки, прислонившись к стене и преграждая мне выход, что само по себе было похоже на акт агрессии. Ее школьный галстук был снят, а распущенные волосы, очень гладкие и светло-русые, почти доходили до ягодиц. Я совершенно забыла, во что она была одета, вероятно, в стандартную серо-белую униформу школы Короля Эдмунда, но я помню, что на ее ногах были туфли на высоких каблуках, которые явно отличались своей не-Божественностью.

– Расслабься, я просто жду своего брата, – объяснила она. – Он здесь работает, хорошо?

Я догадалась, что ее брат, вероятно, был одним из тех, кого наняли в этот день, чтобы помочь вытащить наши пустые школьные чемоданы с Круга и сложить их под сценой в главном зале, где они оставались до конца семестра.

– Ах, вот как. – Я сглотнула, чувствуя, как фотография прилипает к моему бедру, а лицо начинает гореть. – Ладно тогда, хорошо.

Я кивнула, как бы дав ей свое разрешение.

Она закатила глаза. Затем, осмотрев кончик сигареты, она прислонилась к стене. Она была немного пухленькой по сравнению с Божественными, хотя и не толстой. Лицо у нее было круглое, в нижнем углу губы было пятнышко, которое она, должно быть, ковыряла. У меня тоже бывали прыщи время от времени, но Скиппер настойчиво говорила мне не давить их. Король Эдмунд прижала язык к внутренней стороне щеки и рассеянно потерла пальцем одну из ранок, в то время как ее глаза скользили по украшениям нашего логова: колокольчикам и навесу, который мы сделали, чтобы не заливал дождь.

– Славно, – сказала она, глядя на амулет от сглаза, свисающий с ветки, и ткнула в него пальцем.

– Спасибо.

– Что случилось с твоим лицом?

Я уже и забыла о порезе от бумаги и снова приложила руку к щеке – кожа была липкой. Мои щеки вспыхнули.

– Веточка, – я указала на изгородь. – Я пыталась залезть.

Я смотрела, как она подносила сигарету к губам. Она издала хлопающий звук, когда глубоко вдохнула. Я курила постоянно, но никогда не делала это так профессионально, как эта девушка.

– Ты в порядке? – Она посмотрела на меня сверху вниз. – Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет или что-то в этом роде.

Теперь я окончательно вспотела. Мое лицо онемело и стало покалывать, как будто из меня выкачали всю кровь. Однако я не двинулась с места. Сейчас я не из тех, кого легко смутить, но тогда мой порог был намного ниже. Я постоянно жаждала одобрения своих сверстников, даже тех, кто учился в школе Короля Эдмунда. От мысли о том, что она может как-то поймать меня с фотографией эрегированного пениса, мне стало буквально физически плохо.

– Головокружение, – я кивнула на сигарету, прежде чем вспомнила, что так и не успела закурить ее сама.

Она пожала плечами.

– Значит, они просто разрешили тебе обкуриться в этом месте, что ли? – спросила девушка, указывая на лежащую на полу банку с окурками.

– Нет, – призналась я, хотя это было что-то вроде серой зоны.

Курение на территории школы каралось наказанием или, в случае повторного нарушения, домашним арестом. Домашний арест был невыносимо скучным – от двух до четырех недель полной изоляции, в течение которых нам не разрешали выходить за пределы школьной территории. Был обязательный тотальный контроль каждый час, от завтрака до выключения света, и с собой в бюстгальтере нужно было носить табель, в котором сотрудники делали отметки. Но правда заключалась в том, что обширная территория, охватывающая весь город, включая несколько полей для лакросса и фруктовый сад, не позволяла законно утвердить правило. Вдобавок к этому средний обхват талии наших домовладелиц, многие из которых были близки к ожирению, исключал возможность того, что кто-то из них окажется в нашем логове, даже если и попытается. К примеру, мисс Грейвз, моя домовладелица из Бробдингнега, последние пять лет редко покидала свое кресло в «яйце». Обычно она делегировала те пастырские заботы, что требуют физической активности, одной из своих заместительниц. Но ими были женщины, которые сменялись каждый год или два[13] – их выдержка была лишь вопросом времени. Они всегда оказывались худощавыми, нервными девицами лет двадцати-тридцати, не обладающими должным авторитетом. Мы с легкостью обводили их вокруг пальца.

У преподавательского состава дела обстояли не лучше. Я могу только догадываться, сколько денег, должно быть, получали эти женщины за работу в нашей школе. Их никогда не воспринимали всерьез и издевались. Они, вероятно, полагали, что продали свои души дьяволу, когда ушли из государственных учреждений, но то, что они получали в итоге, было намного хуже; это были Божественные. Если они слегка поправлялись, мы поздравляли их с беременностью. Мы спрашивали старых служанок, как зовут их парней. Мы забрызгивали их спины чернилами. Когда учитель просил нас прочитать что-то вслух или выполнить какое-то задание, мы стонали, ленились и разговаривали смешными голосами, а иногда, например в случае со сценой из «Кукольного дома», где Нора говорит: «Я почищу свою муфту», мы откровенно смеялись им в лицо.

Поскольку мы знали, что плата за обучение была ошеломляющей, мы относились к сотрудникам именно так. Как к персоналу. Они будто были у нас в рабстве. Когда нам надоедали уроки, мы поднимали крышки парт и разговаривали. Заслужить наше уважение могли только те учителя, которые были чрезмерно эксцентричны. Учительница истории, например, завивала волосы в два бараньих рога по обе стороны головы, и, когда мы проходили Версальский договор, она читала о каждом монархе начиная с 1066 года, пока мы не замолкали. Наш учитель математики, мистер Чемберс, один из немногих сотрудников-мужчин, отказался учить наши имена и просто назвал нас всех Эгги. Отчаянная тактика, в конце концов бесполезная, но, по крайней мере, они пытались.

Я удивляюсь, как многих из нас не исключили. Мы пили, курили, вылезали ночью через окна спален. Все, кроме Джерри Лейк, которая, боясь высоты, отказывалась даже подниматься по спортивному канату. Во время школьного похода, когда нам нужно было карабкаться по грязной полосе препятствий под дождем, якобы закаляя характер, Джерри бросила один взгляд на стену для спуска по веревке и сразу же направилась обратно в автобус.

Я не представляю, почему некоторые из самых талантливых учителей оставались там так долго. Если они надеялись, что в частной школе их будут ждать лучшие ученики, то они ошибались. Я всегда понимала, что наша школа не отличалась высоким уровнем образования, большинство Божественных не были талантливыми или хотя бы способными. Мы точно не Wycombe Abbey, не Cheltenham Ladies и не Downe House[14]. Наш вступительный экзамен был смехотворным. Некоторые девочки моего курса, например Скиппер, планировали в следующем году сдать только один экзамен на уровень А, что-то простое, например драматургию или кулинарию. Школа всегда гордилась тем, что выпускала хорошо воспитанных и разносторонних личностей, эдакая прославленная школа истинных леди, если угодно. Для будущих жен политиков, руководителей и председателей.

Девушка из Короля Эдмунда продолжила допрос.

– Значит, ты можешь курить, но не можешь смотреть телик?

– Нет. Да, – сказала я с подозрением. Это был мой первый настоящий разговор с кем-то из Короля Эдмунда, если не считать оскорблений, которые они выплескивали на нас из-за стен школы. Почему, подумала я, она так заинтересовалась нашими правилами? Чего она хотела?

– И никаких, типа, компьютеров, или игровых приставок, или видеоигр, или чего-нибудь еще? – продолжала она.

– Нет.

– Это тупо. – Девушка из Короля Эдмунда уставилась на то, что осталось от ее сигареты.

Я пожала плечами.

Отсутствие современных технологий в школе Святого Джона – еще один неизменный показатель Божественности. В одном из классов у нас был ряд древних текстовых процессоров, на которых мы учились печатать, потому как это считалось важным навыком для молодых девушек, однако все сочинения мы писали перьевыми ручками. У нас был ограниченный доступ к единственному телефону с монетоприемником, установленному в будке посреди коридора за пределами нашей комнаты отдыха, – в наименее уединенном из всех мест. Кроме того, он был открыт только в течение нескольких вечерних часов, чтобы мы не тратили время на разговоры с мальчиками. Мобильных телефонов не было вообще, хотя какое-то время мы носили с собой черные пейджеры и прикрепляли их к твидовым юбкам, как врачи отделения неотложной помощи. Сначала Толстая Фрэн не понимала, что это такое, но когда узнала, немедленно положила этому конец. У нас не было доступа в чаты. Нам не был доступен ни Facebook с его лайками и дизлайками, ни Google, ни Википедия, ни Instagram, ни Twitter, ни Snapchat, ни Gmail. Тотальное радиомолчание. Телевидение было разрешено по выходным в строго охраняемых частях, мисс Грейвз выдергивала вилки из розеток по истечении отведенного времени, часто в самой середине программы, размахивая кабелями в руке, как дубинкой. Программы, которые нам разрешалось смотреть, были бессмысленной чушью – Blossom, Jerry Springer, Gladiators, Ricki Lake[15].

– Значит, ты, по сути, в тюрьме, – размышляла Kороль Эдмунд.

Она в последний раз затянулась сигаретой, затем потушила ее о забор и швырнула окурок в банку у моих ног. Он зашипел, ударившись о влажное дно.

– Хотя, – передумала она, – мой двоюродный брат Стив сидит, и у него в камере есть телик.

Я ей не поверила. Я промокнула рукавом свою вспотевшую верхнюю губу, когда она отвернулась.

– Почему?

– Чтобы смотреть Corrie[16], – сказала она и приоткрыла глаза от своей шутки, которую сочла уморительной. Ее ресницы были такими же бледными, как и волосы, почти невидимыми, отчего глаза казались слезящимися и не очерченными.

– Я имела в виду, за что он в тюрьме?

– То да се.

– Ладно. Не важно, – сказала я, пытаясь вести себя так, будто мне все равно, хотя я раньше никогда не встречала родственников заключенных.

– Но вы, наверное, питаетесь лучше, – размышляла она.

Я приподняла бровь. Божественные выживали за счет фруктового мармелада, мягкого сыра, лапши быстрого приготовления и другой мусорной еды с высоким содержанием соли и сахара. Чудо, что мы все еще не развалились от такого питания. Печальным исключением стала моя соседка по общежитию в том семестре, Джерри Лейк, которая из-за спортивных требований и жесткого графика тренировок ела как не в себя, причем не только в школе. Три раза в неделю бежевый «Форд Эскорт» ненадолго останавливался на Круге, после чего Джерри запрыгивала на заднее сиденье, и мужчина средних лет в красной кепке, возможно, тренер или какой-то менеджер, увозил ее в кафе рядом с катком. Судя по количеству времени, которое она уделяла на сборы: одежду и макияж, – мы все предположили, что Джерри была влюблена в этого водителя, мужчину, настолько взрослого, что он мог бы быть ее отцом и вряд ли был ее парнем. Тот же самый человек доставлял ее обратно на территорию школы через четыре часа, к ужину. После чего ей разрешалось без очереди наполнить поднос и посмеяться над тарелками, в которых были и vol-au-vent с курицей, сыр, крекеры, шоколадный пудинг с пенкой на заварном креме толщиной с тектоническую плиту. Поварихи, чувствуя, что она была скорее одной из них, чем Божественной, обычно оставляли для Джерри лучшие кусочки.[17]

– Ну и что ты тогда делаешь? – Девушка из Короля Эдмунда указала пальцем в направлении пансиона через дорогу. – В выходные или типа того?

Я повернула голову, чувствуя, как рубашка медленно отрывается от спины, липкая от пота. Я была уверена, что каким-то образом она обнаружит фотографию или, что еще хуже, что кто-то из моих сверстников поймает меня здесь одну, когда я разговариваю с кем-то из школы Короля Эдмунда. Мои ноги начали неметь. Но я все равно не вставала. Когда она собиралась уходить?

– Разве твой брат не ждет тебя? – многозначительно спросила я.

– Не-а. – Она пожала плечами. – Ну продолжай, чем ты занимаешься?

Я подумала, что это идиотский вопрос. Чем на самом деле занимались люди нашего возраста? Мы делали музыкальные сборники друг для друга и обменивались одеждой. Мы осматривали наши не впечатляющие тела в узкой полоске зеркала над ручкой каждой двери общежития; стоя на наших столах, искривляя шеи, прижимались лицом к пятнистому стеклу, чтобы исследовать поближе черные точки, маслянистые, как смоляные ямы, поры. Мы, конечно, курили, протыкали друг другу уши иглой и пробкой, говорили о «лосях», мечтали о переходе на Другую сторону, насмехались над другими девушками, которых мы знали, в том числе и над бывшими Божественными, которые по той или иной причине ушли, а теперь посещали дневные школы, где, как мы представляли, был целый арсенал парней. Умелые писатели, мы часами составляли общие послания на десять, пятнадцать, двадцать страниц нашим друзьям по переписке, передавая их из общежития в общежитие, как религиозный свиток. Эти письма были перекличкой тех, кто потерял девственность или вот-вот должен был это сделать.

– На самом деле, не очень многим, – сказала я Королю Эдмунду.

– Дерьмо. – Девушка поправила ремень своей сумки, как будто она наконец решила уйти. – Неудивительно.

– Неудивительно что?

Будучи ученицами школы для девочек, мы знали, что горожане обвиняют нас в том, что мы не спим по ночам.

Девушка из Короля Эдмунда пристально смотрела на меня, скрестив руки, и по-прежнему касалась большим пальцем пятна на губе. Я неосознанно нажимала пальцем на угол полароидного снимка, вонзая его в кожу. В этот момент мы услышали голос из сарая технического обслуживания, чириканье автомобильного гудка, а затем шаги.

– Лорен, – крикнул кто-то.

– Да, что?

Мужчина протиснулся сквозь ветви. Он был одет в синий комбинезон наших ремонтников, наполовину снятый. Как у кинозвезд, которыми в том году были оклеены стены нашего общежития – Брэда, Лео и Джонни, – его волосы, как занавески, падали на обе стороны, разделенные посередине пробором.

– Поторопись, твою мать, – сказал он и остановился как вкопанный.

Он осмотрел меня с ног до головы – мешковатую мужскую рубашку, снятую с отца, в которую я была одета, туфли, которые мать заставляла меня полировать, – и его челюсть напряглась. Я неловко села на мешочке с фасолью, обняв колени.

– Лорен, пошевеливайся, – приказал он.

Потом он ушел.

Лорен закатила глаза. Она перекинула сумку через плечо, ее белые волосы струились по спине.

– Это мой брат Стюарт. Увидимся… как тебя зовут?

– Джо.

Горожанка снова закатила глаза.

– Серьезно, как твое настоящее имя?

Привычка использовать мужские имена была одной из особенностей Божественных, о которой этим летом широко сообщалось в прессе. Таблоиды, в частности, посвятили целую страницу теме наших прозвищ, подчеркнув тот факт, что за три года, проведенные Джерри в нашей школе, она ни разу не получила и не дала себе прозвища, указывая, как они говорили, на остракизм. По правде говоря, у Джерри и так было мальчишеское имя, она была всего в одной букве от мужского Гэри. В отличие, скажем, от моей матери, чьи Божественные друзья до сих пор ласково называют ее Род, Джерри [18][19]недолго поддерживала правила этой игры. Но это было для нее типично.

Девушка из Короля Эдмунда нетерпеливо щелкнула языком.

– Жозефина, – призналась я.

– Тогда увидимся, Жозефина. Я Лорен.

«Лоуренс, – подумала я. – Ларри. Лен».

Она отсалютовала мне пальцем. Я не смогла решить, иронизировала она или нет. К тому времени во рту уже так пересохло, что я чувствовала каждый его уголок, а мои ноги, передавленные от сидения на мешке с фасолью, были согнуты в детской позе коленями к носу.

– Спасибо за сигарету. Я отплачу тебе.

– Все в порядке, – сказала я ей. Это была всего одна сигарета. – Не беспокойся об этом.

– Я не крыса.

В ее голосе послышалась резкость, которая заставила меня отказаться от того, что я собиралась сказать дальше.

– Ты спишь там, да? – она указала на церковь Святой Гертруды.

Я кивнула.

– Лорен, – гаркнул ее брат. – Шевелись!

– Что ж, тогда я знаю, где тебя найти, не так ли? Я не забуду.

Когда она пробиралась сквозь кусты, ее засыпало цветами, и я застонала, без сил плюхнувшись обратно на влажный мешок с фасолью.

– Кстати, Жозефина. – Ее голова просунулась в дыру. – Отстойная фотка.

7

Тварь

Я не могу выбросить это из головы.

В первую ночь в коттедже я ворочаюсь, представляя лицо женщины в красной «Мазде», ее губы, искривленные в оскале, будто предупреждали о скором плевке мне в лицо. Я пытаюсь вспомнить. Чтобы понять, каким я тогда была человеком. Почему они нас так ненавидели. В чем мы были виноваты.

Но утром Юрген стоит у подножия кровати и держит поднос с завтраком. Он обещает больше никогда не произносить это слово. Божественная.

– Hand aufs Herz, – говорит он.

Положа руку на сердце.

Юрген выглядит таким серьезным, стоя там с распущенными, как у бойскаута, волосами, и в уголках моих губ мелькает улыбка. Я накрываюсь пуховым одеялом с головой, чтобы он не заметил моего смеха. Он ставит поднос на кровать. Просовывает руку под одеяло, прощупывая почву, а затем залезает сам. Кофе остывает, яйца остаются несъеденными.

В тот же день мы покупаем удочку в магазине на пирсе, и я наблюдаю, как мой муж легко перебрасывает ее через плечо, как лассо. Из него получился бы хороший ковбой: щетина на его подбородке, джинсовые рубашки, которые он любит носить, обветренные руки, привычка смотреть вдаль, когда он думает о своей работе. Когда Юрген ловит скумбрию с первой попытки, группа туристов на причале разражается аплодисментами. Он отцепляет рыбу от лески, и скумбрия беспомощно прыгает по бетону, широко раскрыв глаза и дергаясь. Я думала, что он выбросит ее туда, откуда выловил, но Юрген, деревенский мальчик, не задумываясь, снимает сапог и с силой ударяет им один, второй раз, забрызгивая бетон красными каплями. Я задыхаюсь от ужаса.

– Ужин, – объявляет Юрген, и его удочка снова взлетает над водой.

Позже, в крохотной кухне коттеджа, я стою рядом с раковиной, где Юрген чистит свой улов. Я смотрю на застывшие глаза, на изумрудные чешуйки, похожие на блестки, на разрезанные животы, на кровь, которая сочится из-под жабр. Юрген мычит себе под нос. Он режет лимон, затем накрывает на стол. Я смотрю и смотрю. Тварь.

На протяжении всего отпуска Юрген заметно избегает любых упоминаний о моем подростковом возрасте или о женщине в красной машине, оскорбившей меня. Во время наших дневных прогулок мимо деревенской школы он отводит глаза и смотрит на море так пристально, что мне приходится сдерживать хихиканье при виде его торжественного лица. Наконец, в наше последнее утро, он делает последний снимок нас двоих, стоящих перед загородным домом: наши головы прижаты друг к другу, его рука протянута. А после мы с грустью оставляем ключи на кухонном столе и закрываем за собой дверь. Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, как коттедж ускользает из поля зрения, отчего мой желудок болезненно скручивается. Тварь. Я хочу нажать на тормоза, состариться с Юргеном в этой глухой рыбацкой деревне. Остаться здесь. Недосягаемыми, неизвестными, скрытыми от этого мира.

– О чем задумалась? – спрашивает Юрген, касаясь моей щеки.

Я вздрагиваю, машина отклоняется в сторону.

– Ни о чем, – говорю я, не сводя глаз с дороги. – Ни о чем.

Через неделю после нашего медового месяца я стою на чердаке в коттедже моей матери в Суррее, перебирая коробки, которые не поместятся в нашей лондонской квартире. Снаружи Юрген помогает Род раскапывать огород. Из низкого окна с фронтоном я вижу рельеф мышц на его спине, когда он вонзает лопату в липкий ком земли и легко переворачивает его как по маслу. Моя мать, смущенная атлетичностью Юргена, вспоминает старые привычки – отбрасывает вбок волосы, хихикает. Насколько я знаю, у нее никого не было с тех пор, как девять лет назад умер мой отец. Она идет по клумбе, указывая на что-то Юргену граблями. Подхваченная ветром, улетает баночка йогурта, мать порывается за ней и ловит ее, как игрок в лакросс. Я утыкаюсь в шкафчик и достаю документы. Род, с ее более радужным взглядом на те времена, когда она была божественной Божественной, хранит пачки моих писем, тайно извлеченных из кухонного мусорного ведра, оказавшихся там во время уборки после окончания университета. Я бросаю их на пол и сажусь в окружении вещей, напоминающих мне школьные дни: писем, отчетов и фотографий за год, папки с вырезками, в которой заголовок первой страницы пожелтевшей газеты кричит: НОЧЬ УЖАСА.

Между страниц моей старой Библии проскальзывает письмо.

Моей дорогой, моей возлюбленной: детка, я схожу с ума от тоски по тебе, люблю тебя на веки вечные. Я в шоке от пылкости письма. Девушка, лица которой я даже не могу вспомнить. Высушенные цветы, приклеенные к бумаге, картинки с сердечками и поцелуями, оставленными помадой.

Я смотрю на незнакомую фотографию, на которой я обнимаю двух девочек из моего пансиона. На мне мужской кардиган, черные легинсы и бордовые лоферы с монеткой под язычком. На моей шее кожаное колье с синим скарабеем. Мои волосы падают на половину лица. Я выгляжу сознательно мрачной: Божественные никогда не улыбались на фото. Поднимая фотографию к окну, я присматриваюсь к обувному дереву на заднем плане, замечаю теннисные корты и увитую плющом церковь Святой Гертруды на фоне. Затем я впервые вижу там, в заштрихованном окне нашего старого общежития, очертания головы Джерри Лейк. Ее курносый нос, выступающий подбородок, обвиняющий взгляд. Одной рукой она упирается в бедро, другой показывает мне средний палец.

8

Божественные не были скрытными людьми, потому что каждый из нас и так знал слишком много о других. Это было результатом того, что мы жили бок о бок, носили преступно обтягивающие синие спортивные купальники и принимали душ за тонкими занавесками. Наша школьная медсестра после обследований оставляла записи о каждой из нас на общей информационной доске. Она вешала туда вырванные из своего блокнота заметки, так что все наши проблемы – прыщи, выделения, шелушение, кровотечение, судороги, фурункулы и так далее – были известны всем Божественным, проходящим мимо идеально освещенного стенда у столовой.

Поэтому мое желание поскорее спрятать полароидный снимок было совсем не в духе Божественных. Я поместила фотографию на спину, за резинку своих легинсов, и пока мои сверстники были заняты распаковкой вещей, прокралась в свою новую спальню, по дороге прислушиваясь, не вернулась ли Джерри, и спрятала снимок. Кто знает, какой инстинкт двигал мной; тогда мне казалось, что я более открытая, что за это время стала командным игроком. Вероятно, это было не так.

Убедившись, что я в безопасности, я приклеила снимок к обратной стороне открытки, приколотой к стене своей спальни, закончила разбирать вещи, повесила еще несколько плакатов на свою сторону комнаты и легла на кровать со своим Walkman’ом, выключив свет, хотя для сна было еще рано. Насколько я могла судить, Джерри Лейк еще не вернулась.

Вверх и вниз по коридорам ходили толпы пятикурсников: кричали, посылали воздушные поцелуи, распространяли праздничные сплетни, любовались комнатами друг друга. Божественные прикладывали немало усилий, чтобы украсить свои спальни: развешивали на окнах расписанные простыни, оклеивали стены от пола до потолка плакатами, содержание которых заметно менялось по мере того, как мы взрослели. Сначала пони, потом поп-группы и, наконец, красавчики из журналов – Брэд, Ривер, Леонардо, Джонни. Псевдопорно. Обнаженные торсы блестели, а большие пальцы рук были заправлены в боксерские шорты. Долгими вечерами мы рассматривали две сухие линии мышц, которые проходили по обе стороны от пупка Стивена Дорфа и спускались к его паху и хозяйству, которое, как мы предполагали, было где-то рядом с его лобковыми волосами.

Дверь распахнулась, свет включился. Я поморщилась.

Скиппер. Моя лучшая подруга с одиннадцати лет. Или моя бывшая лучшая подруга, я не была уверена. Последние несколько месяцев я только и делала, что беспокоилась о нашей дружбе. Мы будто пустили все на самотек, все реже и реже тусовались друг с другом в спальнях, реже вместе курили и даже реже стали сидеть вместе за завтраком. Дочь греческого судоходного магната и англичанки (тоже Божественной, ровесницы моей матери), Скиппер провела четыре недели каникул в Афинах. Я провела Пасху в новом доме моих родителей в Гонконге. Она не писала мне и не звонила в течение всего этого времени. Это был самый долгий период, в течение которого мы не общались.

– Есть кто дома? – постучалась она.

Ее каштановые волосы, густые, как у героев картин Боттичелли, были собраны на макушке и закреплены бархатной резинкой. На остальных частях ее тела волосы отсутствовали совершенно. В отличие от нас Скиппер никогда не брилась, даже под мышками. На ее загорелых ногах был незаметный легкий пушок, который можно было увидеть только при хорошем освещении, как в тот первый день семестра, когда она стояла в ярком свете коридора, одетая в одну длинную футболку со Снупи. Она была немного коренастее меня, но ее груди были большими и почти идеально круглыми. В том возрасте я была довольно озабочена тем, что я недоразвита физически; тот факт, что у меня была плоская грудь, больше похожая на пчелиные укусы, как говорила Скиппер, был для меня постоянным источником комплексов. Как будто моя грудь просто забыла вырасти.

Я подняла руку и помахала Скиппер с кровати. Когда-то это было нашим любимым приветствием, нашей общей шуткой с первого года обучения. Но в этот раз жест внезапно показался мне юношеским, а затем, когда Скиппер не ответила мне, стало совсем неловко. Она стояла в дверном проеме, балансируя на одной ноге и наматывая локон вокруг указательного пальца. Ее брекеты то щелкали, то высовывались изо рта, как пара зубных протезов.

Я сняла наушники.

– Что с тобой? – спросила она.

– Джетлаг. – Я зажала пальцами веки. – Нет сил.

– А, точно. Не повезло.

Скиппер прищурилась, чтобы рассмотреть, как я украсила свою часть комнаты. Моя половина была почти закончена, и над головой висел саронг инь-ян. Другая часть комнаты, предназначенная Джерри, все еще была пуста. Несколько оставшихся плакатов были разбросаны на столе под моей двухъярусной кроватью, а некоторые из них валялись на полу. Я бросила взгляд на открытку, под которой был спрятан снимок, но решила подождать, чтобы услышать новости Скиппер, прежде чем показать ей его.[20]

Скиппер пересекла мою комнату, наступая на несколько вещей, вываленных из моей дорожной сумки.

– Кто это?

Она показывала на женственного молодого человека, что был на рекламном объявлении лосьона после бритья, вырванном из журнала в самолете. Не дожидаясь объяснений, Скиппер забралась на мой стол и перешагнула через меня, чтобы рассмотреть каждый из новых плакатов, которые я аккуратно приклеила к стене.

– Круто, – сказала она, делая вид, что гладит Мэтта Диллона по груди.

У Скиппер был низкий, довольно мужской голос, который я все еще слышу сейчас. Она всегда будто бы занимала много места. Объемный голос, густые волосы, ее тело. Это очень помогало ей на поле для лакросса, где она была безусловно лучшим вратарем. Ребристые набедренные накладки, защита на груди, капа и шлем с решеткой практически вдвое увеличили ее в размерах. Она была опытной лыжницей и морячкой, очень уверенной в себе, говорила громко и остроумно. С тех пор, как наши матери познакомили нас, я всегда трепетала перед ней. Скиппер была голосом нашего дуэта, а я – мозгами. Эту тактику мы использовали в начале нашей дружбы, но затем, когда стали подростками, перестали. Образ наглых и умных не привлекал парней.

Ноги Скиппер были раздвинуты, а ночная рубашка задрана; я могла видеть все от ее бедер до промежности, единственного места, кроме головы, где у нее были волосы. Я старалась не смотреть на два пучка, торчащих по обеим сторонам ее нижнего белья, и на свисающую нить тампона. Еще задолго до того, как у меня началась первая менструация или начала расти грудь, у Скиппер были очень обильные месячные. В те дни моей задачей было проверять заднюю часть ее юбки во время воскресной церковной службы, чтобы избежать позора во время коленопреклонения к Причастию с пятном крови сзади. Я же, в свою очередь, выдыхала ей в лицо, чтобы она проверила неприятный запах изо рта, который был одной из причин моего подросткового невроза.

Скиппер двигалась по верхней койке, глядя на мои плакаты, большинство из которых были новыми, и щелкала своим фиксатором на брекетах по небу. В свое время мы с ней жили, наверное, в двенадцати разных спальнях, и пространство нашей стены каждый раз делилось воображаемой линией по центру. Насколько я помню, она предпочитала теннисистов того времени, Андре Агасси и Пэта Кэша. У меня была постоянно сменяющая друг друга коллекция обложек журналов The Face и SKY, большинство из которых были разорваны и заменены на другие, за исключением одной фотографии с автографом, на которой очень молодой и дерзкий Ник Кейв курил и загадочно смотрел вверх сквозь насупленные брови. Я купила ее в киоске на Кенсингтонском рынке еще до появления группы Nick Cave and the Bad Seeds. Не знаю, почему мне так понравились его нахмуренные брови и бледная кожа. Возможно, я думала, что это добавляет мне авторитета в глазах сверстников, или, что более вероятно, в глазах мальчика, в которого я была влюблена и который был фанатом Кейва. Я не помню. В общем, у Божественных был ужасный музыкальный вкус. Нас совершенно не заботили рейв-культура, феминистский панк или андеграунд. Все это прошло мимо нас. Кассеты, которые мы вставляли в наши дорогие бум-боксы, были в топе поп-музыки – всякие новинки и сопливые баллады, под которые мы медленно танцевали на школьных балах. Невосприимчивые к культуре, мы оплакивали Курта Кобейна, когда он умер, не потому, что нам нравилась Nirvana или мы понимали его тексты, а потому, что красивый мальчик выстрелил себе в голову.

Скиппер медленно приближалась к открытке, за которой было спрятано фото пениса, и при мысли об этом я нервно фыркнула, как лошадь. Я быстро попыталась заглушить это смехом. Скиппер на мгновение посмотрела на меня, накручивая локоны на пальцы, как будто пыталась что-то решить, а затем она улыбнулась и приземлилась на задницу рядом со мной.

– Очень круто, – сказала Скиппер, водя пальцем по стенам. – Мне нравится то, что ты сделала. Très bon.

Я почувствовала огромное облегчение. Какую бы оплошность я ни совершила в этом году, она явно больше не имела для Скиппер значения или была забыта за время пасхальных каникул. Наверное, я просто что-то навоображала. Измученная неуверенностью в себе, я имела склонность слишком глубоко вникать в ситуацию – например, если кто-то забыл подождать меня перед переходом через мост или придержать мне место за ужином, я могла размышлять об этом несколько дней. Я изнуряла себя тем, что анализировала каждый банальный комментарий или легкомысленное замечание о моей одежде или волосах в поисках скрытой критики, зацикливала все это в своей голове. Возможно, все подростки сталкиваются с такой паранойей, но я буквально жила в страхе выставить себя дурой перед сверстницами, боялась, что скажу глупость, которая выставит меня самозванкой. Я убедила себя, что мы со Скиппер стали лучшими друзьями просто потому, что когда-то этому поспособствовали наши матери. Я постоянно ждала того, что Скиппер осознает это, она устанет от меня и найдет кого-то более забавного, спортивного или интересного, кого-то, с кем можно весело проводить время, а не задрота, живущего в страхе, что на голову вот-вот обрушится меч. Когда выяснилось, что во мне преобладает ум, а не красота, единственное, что спасло меня от клейма ботанички, была ее верность мне.

Я видела, как она машет людям, когда они заглядывали ко мне, посылает им поцелуи, называет их «дорогими».

Популярность Скиппер, казалось, не стоила ей абсолютно никаких усилий: все, что ей требовалось, – это просто войти в комнату, и люди поворачивались к ней, как подсолнухи. Для сравнения: я была замкнутой и застенчивой, кусала внутреннюю сторону щеки, а мои волосы спадали на один глаз. Хотя я должна была завидовать Скиппер, все было наоборот – в ее компании я сразу чувствовала себя остроумнее и симпатичнее. Как только я оставалась одна, тут же будто увядала, возвращаясь к образу слабой и оторванной от мира неудачницы, которой я себя считала. Я ощущала себя одной из тех злополучных девушек вроде Джерри Лейк, которым не с кем было делить комнату, которые были обречены на одиночество до такой степени, что приходилось просить домовладелицу приказать другому Божественному пойти с ними в Woolworth, какому-то возмущенному однокурснику, наугад выдернутому из столовой или комнаты отдыха. «Это было будущее, которое ждало меня без дружбы Скиппер», – подумала я, глядя на пустую постель Джерри Лейк.

Я бы сделала почти все, чтобы защитить ее.

Мы сидели на моей койке, и абсолютно гладкие ноги Скиппер образовывали мост над моими. Мы непривычно долго молчали, и это заставило меня нервничать. Год назад мы были близки как сестры и никогда не затыкались. Я услышала звук своего дыхания; одна из моих ноздрей свистела, и я попыталась заглушить этот звук, ущипнув себя за нос. Я напряглась в попытке придумать что-нибудь умное или забавное, чтобы сказать ей, заинтересовать ее. Это было очевидно. «Лось». Все, что мне нужно было сделать, это откинуться на пару дюймов и вытащить фотографию из укрытия. Ее реакция была бы взрывной. Я представила себе громкие вопли, сначала Скиппер, а затем и других Божественных, ворвавшихся в мою комнату, чтобы узнать сплетни, прикрывающих руками рты от удивления. Внезапно я осознала всю ту огромную силу, что имела.

– На самом деле мне есть что тебе показать, – сказала я, вытаскивая фотографию.

Но неожиданно дверь распахнулась и сильно ударилась о мою койку.

– Посмотрите-ка, кто здесь, – закатила глаза Скиппер и вздохнула. – Ядовитый гном.

9

Джерри Лейк. Пять футов и один дюйм на коньках – безусловно, самая низкая девочка на нашем курсе, с худощавыми короткими конечностями и кукольными пропорциями. У нее был слегка вздернутый на конце нос, крохотные ушки, кошачьи глаза, которые, казалось, были стянуты ее высоким хвостом в два скошенных вверх уголка, а также темная родинка на подбородке – красивое пятнышко, которое она скрывала макияжем. Она посмотрела на Скиппер, сидящую на моей верхней койке, затем, без каких-либо комментариев, расстегнула спортивную куртку из гладкого водонепроницаемого материала с несколькими значками команды, и бросила ее на кровать.

– Джеральдина, дорогая, – услышали мы из коридора голос ее отца.

Я вернула полароидный снимок на место.

Мистер Лейк неуклюже вошел в нашу комнату в общежитии вслед за дочерью, таща за собой большую сумку на молнии с названием команды Джерри по конькобежному спорту, написанным на внешней стороне.

– Вот ты где, – сказал он, а затем вздрогнул, увидев нас, одетых только в ночную одежду, и покраснел от смущения.

– Прошу прощения, девочки. Мы распакуем вещи, да, Джерри? И тогда я уйду. Это твоя, дорогая? – и он указал на кровать.

Мистер Лейк открыл шкаф Джерри и начал раскладывать содержимое сумки на полки: блестящие бежевые колготки, трико, шелковые юбки. Все это время его дочь угрюмо смотрела на него, даже не пытаясь помочь. Ее отец выдвинул ящик, почти полностью выдернув его из пазов, и когда он был уже переполнен одеждой Джерри, мистер Лейк наклонился и начал заталкивать содержимое кулаком, как будто он погружал руку в забитую раковину. К моему неудовольствию, девушки в коридоре, слыша стоны мистера Лейка и хлопанье ящиков, подошли к моей двери, чтобы посмотреть, что происходит. Мистер Лейк был толстым мужчиной с большим животом, носил ярко раскрашенные подтяжки. Он работал менеджером, и, как мне кажется, имел отношение к продаже канцелярских товаров. Буквально толкатель ручек. Каждый раз, когда он тянулся, чтобы вытащить очередной ящик, он кряхтел от неудобства, а когда встал прямо, то громко вздохнул, будто всплыл после долгого подводного погружения. Он положил две фотографии на стол Джерри, одна из которых была с ее товарищами по команде, которых мы никогда не встречали, хотя в ближайшие месяцы мы будем видеть их налитые кровью глаза и смятые опухшие лица во всех газетах, а вторая фотография – семейная. Миссис Лейк, мачеха Джерри, была в отличие от своего мужа худой высокой женщиной, медсестрой, которая однажды, к нашему удивлению и недовольству Джерри, пришла к нашему курсу с лекцией о половом воспитании. Мистер Лейк был шумным, миссис Лейк – суровой, и им всегда было не слишком комфортно среди Божественных.

Скиппер подтолкнула меня пальцем ноги и скорчила рожицу в спину мистера Лейка, когда он пытался повесить костюмы своей дочери на вешалки и его большие пальцы неуклюже натягивали ткань на крючки. На вешалках трико Джерри, сверкающие и украшенные драгоценностями, казались неправдоподобно маленькими. Крошечные шкурки. Джерри поймала взгляд Скиппер и прищурила глаза, скрестив руки на груди.

Наконец мистер Лейк вытащил из сумки одну или две мягкие игрушки Джерри и забрался на первую перекладину кровати, чтобы положить их на подушку. Он разочарованно выругался. Кровать была не заправлена.

– Давай, дорогая, помоги мне, – сказал он Джерри. – Дафна ждет в машине.

Помню, как губы Джерри сжались при упоминании мачехи. Она бросила ему сложенные простыни, взяла сумку с банными принадлежностями и пижаму и ушла в сторону ванных комнат.

Мистер Лейк пробормотал что-то себе под нос, а затем виновато улыбнулся Скиппер и мне. Поднявшись по лестнице, он хлопнул простыней, переполз на четвереньках по кровати Джерри, затыкая углы простыни пальцами. Редко можно было увидеть родителей в общежитиях, не говоря уже о ползающих, как орангутанги, по кроватям. Божественные прощались с родителями у подножия обувного дерева, получали короткие поцелуи в каждую щеку, а после смотрели, как им машут рукой из окна автомобиля. Джерри, что неудивительно, была избалована родителями. Она была, как позже скажет ее отец журналистам, их особенной девочкой, их принцессой, их жемчужиной.

К тому моменту, когда мистер Лейк закончил заправлять кровать Джерри, он уже вспотел в своем костюме и, я помню, был весь красный, с закатанными рукавами рубашки. И снова Скиппер толкнула меня ногой. Мистер Лейк, внезапно осознав, что его разглядывают, посмотрел в нашу сторону, но, увидев наши обнаженные бедра, стал еще более пурпурным.

Прозвучал звонок. Отбой. Скиппер развернула ноги на девяносто градусов, качнулась вперед-назад и спрыгнула с моей кровати. Мистер Лейк спустился по лестнице, когда вернулась его дочь, теперь уже одетая в пижаму. Он опустил рукава и надел пиджак, взволнованный, как будто его застали на месте преступления. Джерри перевела взгляд с отца на Скиппер.

Снаружи девушки метались из комнаты в комнату, пытаясь успеть пожелать друг другу спокойной ночи перед тем, как директриса начнет свой обход. Скиппер придержала дверь, чтобы мистер Лейк мог пройти, таща за собой пустую сумку Джерри.

– Au revoir [21], – сказала мне Скиппер. – Увидимся утром.

– Блеск, – автоматически ответила я, стараясь не показывать, насколько я несчастна, оставаясь наедине с Джерри. – À tout à l’heure [22].

Так Божественные разговаривали друг с другом, чтобы сократить наш язык или поговорить по-французски. Merde [23], говорили мы, когда что-то шло не так. C’est la vie.[24]

Скиппер схватилась за руки с Дики Бальфур, которая возвращалась по коридору из душа. Я представила себе тихие разговоры Скиппер с близняшками по ночам, сплетни, общие шутки, которых я не слышала, и меня затошнило от беспокойства. Казалось, все мои худшие опасения сбылись. Я снова почувствовала, насколько несправедливо было то, что я застряла с Джерри в одной комнате именно сейчас. Сейчас, когда идут последние недели на младшем курсе, после чего мы перейдем на Другую сторону. По крайней мере, мы так считали.

Скиппер повернулась к мистеру Лейку.

– Рада видеть вас снова, мистер Лейк. Передайте всю нашу любовь Дафне, – сказала она, до смешного подчеркнув слово Дафна, имя, столь категорически непохожее на имена наших собственных матерей – Сесилия, Камилла, Шарлотта.

Дики громко фыркнула. Я затаила дыхание, ожидая, что скажет отец Джерри. Скиппер звучала так неискренне, так удивительно фальшиво, что я не могла поверить, что ей сойдет это с рук.

– Ах да, – сказал мистер Лейк, даже не подозревая, что над ним пошутили. – Да, конечно.

Джерри, однако, была явно в ярости. Она стояла совершенно неподвижно. Ее рука была на талии, бедро выставлено вперед, а ступня стояла на носке – поза фигуристок, когда они, завершая тренировку, резко останавливаются на льду. Джерри выгнула спину, запрокинула голову и смотрела на Скиппер.

– Я оставлю вас, девочки, наедине, – сказал мистер Лейк. – Пока, дорогая. Развлекайся.

Он коротко обнял дочь и пошел по коридору, волоча за собой ее пустую сумку, как сани.

Скиппер повернулась и усмехнулась Джерри и мне.

Ее рука плотно сжалась под локтем Дики Бальфур, их бедра прижались друг к другу. Я почувствовала, словно нож скользит между моими ребрами.

– Bonne nuit[25], Джеральдина, – сказала Дики, наигранно помахав одними пальцами.

Лицо Джерри покраснело.

– Иди и трахни свою мамашу.

Скиппер восхищенно фыркнула.

– Трахни свою мамашу, – медленно повторила она. Впечатленная.

Через несколько дней эта фраза стала популярной, распространившись как лесной пожар. Я помню, что суть заключалась в том, чтобы произнести это как Джерри.

Трахни свою мамашу.

10

В первый год нашей совместной жизни мы с Юргеном все больше становимся кочевниками. Мы были сначала в Лондоне, затем в Амстердаме, затем в Брайтоне и надолго в Берлине. Там мы снимаем комнаты с людьми, которых знаем, или берем в субаренду слабо отапливаемые промышленные здания, которые Юрген может использовать как студию. Это неудивительно, учитывая, что, когда мы впервые встретились для интервью, он все еще жил в палатке. Мы так часто переезжаем, что никогда не покупаем мебель, а наша одежда и мой ноутбук постоянно разбросаны по полу. Я с удивительной легкостью приспосабливаюсь к жизни в полупустых помещениях. Пока Юрген делает зарисовки, я работаю или печатаю свои истории, поставив ноутбук на колени или живот, подбирая удобную позу на пыльном паркете. Ночи мы проводим дома, сидим в постели и – так как, несмотря на три года обязательных уроков по домоводству в школе Святого Джона, я совершенно не умею готовить – едим хлопья из двух стальных мисок, которые Юрген нашел в китайском супермаркете в Шарлоттенбурге. Я никогда не была так счастлива. В день стирки я вешаю свои влажные трусики на ручки его велосипедов. Поскольку мы снимаем помещения в субаренду, наши счета всегда выставляются на другое имя. Мы меняем дома так же часто, как я когда-то переезжала в общежития. Наша ссора молодоженов превратилась в простую шутку, глупый анекдот, который мы рассказываем за ужином, чтобы развлечь наших друзей. Как сумасшедшая женщина плюнула мне в лицо во время нашего медового месяца и назвала тварью.

В Америке портье привозит в номер все наши пожитки на медной тележке. Мы сидим на подоконнике, одетые в мантии, кормим друг друга виноградом, как римляне. Далеко внизу, на улице, машины перемещаются по чикагской Магнифисент-Майл. Работа продвигается на удивление хорошо у нас обоих. У Юргена есть новый впечатляющий заказ, появившийся буквально из ниоткуда, – большая инсталляция в сквере, а мне предложили кое-что особенное в воскресном приложении – интервью с гимнасткой, одной из нескольких жертв, которые недавно обнародовали правду о своем тренере – историю, которая может стать достойной обложки.

Утром Юрген консультируется со швейцаром в белых перчатках и фуражке, который указывает нам направление на Миллениум-парк.

– Что в парке? – спрашиваю я Юргена.

– Подожди и увидишь, – говорит он.

Мы пробираемся сквозь снег, держась за руки и глядя на высотки. Мы чувствуем себя так, будто выпили, громко смеясь над желтыми знаками, которые сообщают об угрозе падения ледяных сосулек. Гуляем по берегу озера Мичиган с собачниками и бегунами, дыхание которых вырывается облачками пара. Юрген, стоящий боком к берегу, швыряет горсть камней по полузамороженной воде, арктическая поверхность скрипит и стонет, а камешки скользят по твердому снегу и падают в темную полынью за его пределами. Его щеки красные от холода.

Он так красив, что от желания я начинаю чувствовать боль между ног.

Я готова тащить его обратно в нашу постель в отеле, но Юрген настаивает.

– Закрой глаза, – говорит он.

Он ведет меня через парк к музыкальной ярмарке, мои глаза зажмурены.

– Сюрприз.

Он убирает пальцы в перчатках с моих глаз.

Юрген выглядит довольным.

– Ох, – говорю я.

Каток.

Мы пьем глинтвейн из одинаковых фарфоровых сапожков и наблюдаем за фигуристами. Пары в коньках, взятых напрокат, шаркают окоченевшими ногами по льду, цепляясь за борта. Парни-хоккеисты толкают друг друга плечами, пытаясь прокатить своих товарищей. Отцы тянут длинные шеренги детей в дутых лыжных костюмах и варежках. Профессионалы легко перемещаются между ними, скручиваясь и прыгая. В центре на одной ноге крутится девушка в фиолетовом купальнике.

Я машу рукой, когда Юрген выходит на лед.

Он манит меня за собой.

– Давай, это твой день. Я научу тебя, – произносит он певуче. – Тебе понравится.

Я качаю головой. Я не сделаю этого даже для него.

Он пытается взять меня за руку и вытащить на лед.

– Нет.

Я застываю.

Я говорю себе, что это не имеет ничего общего с Джерри Лейк, что мне на самом деле просто никогда не нравилось ощущение скользящей под ногами земли. Однажды у меня было видение, как я падаю, и лезвие конька пронзает мои пальцы, как нож для сыра.

Юрген притворяется огорченным.

– Иди, – говорю я, стараясь не нервничать. – Развлекайся. Ну же, давай, давай.

Он ждет, пока в толпе не появится щель, и плавно отталкивается, заложив руки за спину, медленно раскачиваясь с ноги на ногу. Один его ботинок пересекает второй, наклоняясь в повороте. Он в своей стихии. Его светлые волосы зачесаны набок, он по-джентльменски грациозно объезжает более нервных фигуристов. Когда молодая девушка в фиолетовом купальнике падает, он протягивает руку и, катясь спиной вперед, уводит ее от опасности. Она краснеет. Он кланяется и скользит обратно в толпу.

Я смотрю, как эта девушка идет к воротам и несчастно топает по резиновому ковру в мою сторону. Она развязывает шнурки на своих коньках и надевает защиту на каждое лезвие, помещая их в мягкий футляр. Ее бедра усыпаны стразами. Ей, должно быть, двенадцать или тринадцать, я думаю, она всего на несколько лет моложе, чем была Джерри Лейк во время скандала.

– Ты очень талантлива, – говорю я.

Девочка пожимает плечами. Она засовывает одну руку, а затем вторую в стеганую зимнюю куртку. Всхлипывает.

– Я упала.

– Я видела. Мне жаль. Ты ударилась?

Она качает головой. Юрген проезжает мимо, кривляется, машет мне рукой и посылает воздушные поцелуи. Девочка краснеет. Я точно знаю, как она себя чувствует; не могу поверить, что он мой. Она вытирает нос рукавом, засовывает крошечные ножки во флисовые ботинки.

– Он ваш парень?

– Муж.

Ее глаза следят за Юргеном, который легко скользит сквозь толпу фигуристов.

– Он хороший.

– Да, – я киваю, обнимая себя, чтобы согреться.

– Вы не хотите кататься на коньках? – спрашивает она.

– Нет.

Девочка пожимает плечами и вытаскивает из кармана пару перчаток. Я успеваю заметить красные рубцы на ее пальцах, как у Джерри Лейк, от многих лет завязывания шнурков.

– Я ходила в одну школу с фигуристкой, – вспоминаю я.

– Клево.

– Она участвовала в соревнованиях. Выигрывала трофеи.

Почему я говорю ей это?

– Я заняла шестое место на «Коньках на льду». Но награду за это не дают. Может, я слышала о твоей подруге. Она известная?

– Нет, – говорю я.

– Трудно добраться до вершины, – дает мне знать девочка.

– С ней случился несчастный случай.

– Ой. – Девочка грустно смотрит на каток. – Это отстойно.

– Она упала, – говорю я.

Я представляю Джерри на земле. Ее колено выгнуто назад, одна рука поднята, как у манекена. Ее темные волосы собраны в пучок.

Озерный ветер кружит вокруг, заставляя слезиться глаза.

– Мне очень жаль, – говорит девочка.

Она кусает губу и пристально смотрит на меня, как будто собирается задать мне вопрос.

Я вытираю глаза и быстро встаю, оглядывая толпу в поисках мужа.

На льду Юрген кружит и кружит. Он скользит на одной ноге, раскинув руки, как древнегреческий Антерос.

11

Две недели спустя горожанка ждала меня у церкви Святой Гертруды, прислонившись к кирпичной стене, где ее одноклассники недавно перебрались через забор и написали баллончиком слово ОГУРЦЫ большими зелеными дутыми буквами. Это было что-то новое, огурцы. Нам потребовалось время, чтобы понять это. Она закручивала резинку школьного галстука вокруг запястья, оставляя на коже красные вмятины, похожие на ожоги. Ее волосы, заплетенные в толстую косу, были даже длиннее, чем я помнила, и доходили до талии.

– Сюрприз, – сказала Лорен. – Спорим, ты не думала, что снова увидишь меня.

Она была права.

– Ну, ты пригласишь меня или что?

Я в ужасе посмотрела на дверь своего общежития. Она была ученицей школы Короля Эдмунда. Горожанкой. Для гостей нужно было получать письменное разрешение и лично представлять каждого нашей домовладелице. Если меня поймают с горожанином в моей комнате, мальчиком или девочкой, у меня могут быть серьезные неприятности, мне устроят выволочку на глазах у Толстой Фрэн или посадят под арест. Я понимала, что она не собирается отступать, и, испугавшись, что кто-то из моих друзей поймает меня за разговором с учеником Короля Эдмунда, быстро провела ее внутрь общежития, и мы поднялись в спальню раньше, чем кто-либо смог нас заметить. Мне повезло, что в общежитии было необычно тихо; в тот день у теннисной команды была выездная игра, а Джерри тренировалась. Лорен вытряхнула сигареты из полной пачки и протянула мне.

– Держи, – она дала мне две. – Считай это знаком моей признательности.

На самом деле мне были не нужны ее сигареты, но у меня не было другого выхода, кроме как взять их.

– Ладно, спасибо.

– Это твои мама и папа?

Она изучала фотографии в серебряных рамках, что стояли у меня на столе. Сначала она взяла фотографию, на которой мы втроем отдыхали во Франции, а затем ту, где я прыгаю на пони.

– Ты увлекаешься верховой ездой, да?

Я отмахнулась непонятным жестом, хотя на самом деле в детстве я была одержима лошадьми. Я была одной из тех девушек, которые могли бесконечно рассказывать обо всем, что связано с пони, от копыт до огромного количества снаряжения, необходимого для езды на них: уздечки и удила, подкладки под седло и мартингалы.

Лорен отложила фотографию лошади и распутно улыбнулась, поиграв бровями.

– Были еще какие-нибудь особые посылки?

Я безучастно посмотрела на нее.

– Ты знаешь. – Она сделала жест в воздухе, согнув пальцы в туннель размером с пенис и раскачивая его назад и вперед.

Я скривилась, но сказала ей правду.

– Да, вообще-то.

Без ведома нашей домовладелицы, с того момента, как я получила первую фотографию, на территории школы появилось еще несколько полароидных снимков. Божественные превратились в истеричных маньяков – это было самое интересное, что случилось с нами за весь год. В конце концов, после новостей о третьем или четвертом снимке, я вытащила оригинальную фотографию из-за открытки, где она все еще была спрятана, и отнесла ее в спальню Скиппер, представив ее своим друзьям на ладони. Близняшки кричали от ужаса и даже не трогали ее. Джордж выхватила фотографию у меня из рук и подошла к окну общежития, наклоняя ее вперед и назад на свету, словно в поисках золота. Скиппер, сидевшая за своим столом, скрестила руки на груди и смотрела на меня. Она могла сказать, что я о чем-то недоговорила, но не знала, о чем именно.

– Где, говоришь, ты нашла это? – уточнила она.

– В курилке, – сказала я.

Я описала вспышку камеры, звук шагов по асфальту. Почти, но не совсем правдиво.

– Боже мой, – завизжала Генри Пек. – Обалдеть. Он же буквально был там.

Скиппер открутила крышку перьевой ручки и постучала ею по щеке.

– Я думала, у тебя закончились сигареты, – сказала она.

Почему она так холодно смотрела на меня? Возможно, Скиппер рассердилась, что это я нашла фотографию, что на этот раз я оказалась в центре внимания, а может быть, она давно подозревала, что я храню секреты. Я пыталась найти объяснение, и мое лицо начало гореть. Прежде чем я успела ответить, в комнату ворвалась Дики Бальфур, за которой вскоре прибежала стайка Божественных, закрывающих рты руками, подавляя крики, передающих фото пениса из рук в руки, кружась от возбуждения.

Лорен, однако, не казалась впечатленной.

– Значит, ты не знаешь, кто это был? – спросила она, изучая плакаты на моей стене.

– Нет, – призналась я.

Пенисы, или члены, или как бы они ни назывались, казалось, существовали отдельно от тела, были самостоятельными организмами. Или, скорее, между ними вообще стоял знак равенства, и мы говорили «мужчина», имея в виду пенис, и наоборот. Поэтому мы никогда особо не задумывались о мужчине как таковом. Всегда эрегированные, пенисы появлялись в тех местах, где мы могли бы обнаружить их раньше наших учителей: в нашей курилке, между окнами общежития или на скамейке в саду. Очевидно, преступником был человек, хорошо знающий школу и ее территорию, возможно, садовник или один из электриков. Возможно, нам следовало бояться хищника, скрывающегося в тени, но, лишенные мужского внимания, мы почувствовали себя польщенными.

– Наверное, это мой брат. Он еще тот извращенец, – сказала Лорен. – Или один из тех грязных стариков, с которыми он работает. Вы бы слышали, как много они о вас говорят.

Она ткнула в окно, где пожилой техник в синем комбинезоне складывал сломанные школьные стулья в заднюю часть трейлера. Я не хотела об этом думать.

Прислушавшись, чтобы убедиться, что по коридору никто не идет, я забралась на свою двухъярусную кровать со столом под ней и вытащила фотографию, которую спрятала под открыткой, вместе с остальными, которые мы нашли с тех пор и хранителем которых почему-то стала именно я. К тому времени мы наткнулись, может быть, на четыре или пять снимков, включая первый.

– Вот, смотри, – сказала я.

– Черт возьми, – вскрикнула она. – Посмотри, сколько их.

Я вздрогнула и приложила палец к губам, призывая ее замолчать. Сложно было представить нечто худшее, чем попасться кому-то на глаза, разглядывая эти фотографии вместе с ученицей Короля Эдмунда.

– Ну, – прошептала я. – Что ты думаешь?

Улыбка Лорен погасла.

– Что? Я не рассматривала член своего брата, если ты об этом.

Она покосилась на меня, ее белые ресницы раздраженно дрогнули. Я почувствовала, как волна жара поднимается по моей шее. Она, казалось, выросла в высоту и сердито швырнула фотографии мне на стол. Ее руки вытянулись по бокам. Один кулак сжался. Я вдруг почувствовала себя плохо. Она собиралась драться со мной? В конце концов, она была из Короля Эдмунда. Но в следующий момент ее плечи опустились, и она рассмеялась.

– Шучу, – сказала она с ухмылкой.

Она толкнула меня.

– Чтоб меня, ты бы видела свое лицо.

– Очень смешно, – сказала я. – Ха-ха.

Но я видела свое лицо, видела наши отражения в крошечном зеркале на задней стороне двери. Мы были примерно одного роста и возраста, но во всем остальном мы были разными настолько, насколько это возможно. Когда Лорен смеялась, ее коса раскачивалась; казалось, она все время двигалась: то переминалась с ноги на ногу, то грызла ноготь большого пальца, то трепала свои длинные белесые ресницы. Она смеялась, ее щеки были приподняты, глаза ярко блестели, но потом ее лицо изменилось, как небо перед грозой: солнце внезапно ушло в тень и вспыхнули молнии. Она была потрясающей. Я же была трупом. В тот момент мое лицо казалось мне пустым, нечего даже описывать. Я взмахнула волосами; моя голова, как обычно, была наклонена немного в сторону, большая часть лица была напряжена, и я смотрела на нее одним глазом, как смотрели Божественные. Моя кожа побледнела, я выглядела воскообразной и тухлой. Я помню, что мое подростковое тело было для меня постоянным источником смущения: гной, пот и кровь – то, что нужно заткнуть ватой, прикрыть, протереть и никому не говорить. В том возрасте я не понимала, что значит быть женщиной, не догадывалась, какой силой обладает женское тело, силой, способной дать жизнь. Несмотря на то, что у остальных Божественных тоже начались месячные, мусорные баки в ванной были переполнены гигиеническими прокладками, а капли крови оставались на дне непромытых туалетов, я несла свои тампоны в рукаве, как складной нож, чтобы никто из моих сверстников не знал, куда и зачем я иду. Я подкладывала салфетки в нижнее белье перед двойной географией на случай, если месячные начнутся раньше положенного. Мы называли это «Красная волна», «Кровавая Мэри», «Проклятие».

Однажды Скиппер сказала мне, что мое лицо, когда я мечтаю или смотрю телевизор, выглядит особенно простым. Это было ужасно. Безжизненный взгляд с открытым ртом – мое зомби-лицо, как она это называла, – то, о чем я никогда не забывала. Я начала зажимать ноготь на большом пальце, чтобы не уходить в себя на уроках, напрягала щеки, стараясь не позволить своему лицу сползти. Утренние службы была особенно мучительны. На протяжении всех утомительных молитв и чтений я держала глаза открытыми, всматриваясь в лица моих сверстников, сгорбившихся на скамьях, разглядывая их щеки, прижатые к псалтырю, расслабленные рты. Даже сейчас, спустя столько времени, я видела людей, которые медитировали на занятиях йогой с безмятежными, блаженными лицами, и удивлялась, как они это делают.

Моя мать должна была поговорить со мной, когда я была подростком, и помочь мне что-то сделать с моими непослушными бровями и длинными мышиного цвета волосами, что закрывали мое лицо. Возможно, она действительно пыталась заставить меня их отрезать, я уже не помню. Наверное, я спорила с ней, что мне нужно чем-то взмахивать. Кроме того, у нее были куда более важные заботы, чем мои волосы. Тогда я была слишком худой; сколько бы я ни ела, ничего не менялось. Булимия свирепствовала в интернатах. Медсестра постоянно проверяла мой поднос с обедом и взвешивала его. Я надевала мешковатый серый кардиган, чтобы прикрыться, но от этого я выглядела лишь еще более истощенной.

– Ты уверена, что ешь? – докапывалась она.

В шестнадцать лет у меня все еще не было бедер. Несмотря на то что на плакатах, висящих на наших стенах, были стройные и даже худощавые модели, больше всего я хотела грудь, как у Лорен и Скиппер, хотела, чтобы что-то заполняло провисающую, как пустой мешок, полосатую летнюю форму. К моему ужасу, даже Джерри Лейк носила чашку большего размера, чем я. Я почти уверена, что меня, такую аморфную и внешне, и внутренне, никто из Божественных, кроме Скиппер и нашей небольшой группы, не помнит. Когда я училась в университете, мама однажды вручила моему парню фотографию моего курса, и я ждала, сможет ли он найти на ней меня. Мы общались с ним уже довольно близко, так что это не должно было стать проблемой. Его палец двигался по рядам слева направо, но каждый раз он скользил мимо меня.

– Это какая-то уловка? – спросил он.

Возможно, в этом возрасте мы все являемся самыми жесткими критиками для самих себя. Возможно, тогда я была не так дурна, как чувствовала, – в конце концов, мне казалось, что я нравлюсь мальчикам. Но все же по сравнению с Лорен я была невидимкой.

Лорен достала еще одну сигарету и направила ее на снимок. Я почувствовала волну паники из-за того, что она вот-вот зажжет ее, прямо там, в моей спальне.

– Для протокола, это не мой брат.

– Откуда ты можешь знать?

Она провела пальцами по воздуху.

– Он, хм, обрезанный. Мама сделала это, когда он был младенцем. Это более гигиенично.

Я снова посмотрела на фотографии на кровати. Разумеется, я не знала разницы между обрезанным и необрезанным пенисом.

– Верно, – старательно сказала я.

Она посмотрела на меня и рассмеялась.

– Ты немного странная, ты знаешь? – сказала она, а затем протянула руки, прижала большие пальцы к моим щекам и растянула углы моих губ в клоунскую ухмылку. Я отодвинула голову, но ничего не могла с собой поделать и начала искренне улыбаться.

– Так-то лучше.

Она пошевелила свисающей изо рта сигаретой в направлении курилки.

– Тогда пошли, – сказала она.

Когда я выводила ее из общежития, синий школьный автобус вернулся с теннисного матча и команда, устало спустившись из него, пошла по подъездной дорожке в своих рубашках Aertex и белых плиссированных юбках. Их ракетки были привязаны к спинам, будто мечи. Я почувствовала укол ревности и обиды, когда увидела, как Скиппер и Генри Пек смеются, нежно толкают друг друга, перекидываясь шутками. Когда они добрались до общежития, Скиппер увидела меня и остановилась как вкопанная. Она уставилась на Лорен; ее ракетка ударилась о ее голень.

Я вела себя так, как будто в нашей встрече не было ничего необычного.

– Как прошел турнир? – спросила я близняшек Пек.

Дэйв Пек ответила:

– Чертовски здорово, Генри их разгромила.

– Блеск, – сказала я. – Клево.

Скиппер ничего не сказала. Она осмотрела Лорен с головы до ног. Как правило, мы с подозрением относились к посторонним. Наша компания была сплоченной, мы держались друг за друга и хранили все секреты при себе.

– Кто она?

Лорен посмотрела на меня, ожидая ответа. Я все еще чувствовала ее прикосновения на своей коже там, где она растягивала мои губы в улыбке.

– Мы идем покурить, – ответила я.

Я помню, что ноги Скиппер были слегка расставлены, отчего казалось, что она занимала чуть больше места, чем обычно. Вратарь до мозга костей. Она, должно быть, возмущена тем, что у меня появился новый друг, да еще и из Короля Эдмунда. Я почувствовала легкий прилив удовольствия, поэтому подошла к Лорен и взял ее под руку. Как будто она была Божественной.

– Ее не должно быть здесь, – прокомментировала Скиппер.

Удивленная, Лорен прошла мимо нее.

– Идем, Жозефина, – сказала она.

В том, что я сделала дальше, не было ничего героического. Это был не акт протеста, ведь, в конце концов, я была последователем, а не лидером. Я просто отцепила свой вагон от одного поезда и прицепила к другому. Но направление – вперед или назад – я должна была выбрать сама.

– Прошу прощения, – сказала я Скиппер.

Она приподняла одну бровь и отступила в сторону.

Это было просто.

12

Каждую среду на два часа Божественных группами отправляли в гости к пожилым людям. Наша директриса хотела таким образом снискать расположение горожан, но это был полный провал. Мы вели себя высокомерно и грубо, крали сигареты и мелочь из их сумок, ели их еду. Теперь, когда я делила комнату с Джерри Лейк, к нашему обоюдному отвращению мы были вынуждены совершать эти мучительные визиты вместе. Вероятно, это был единственный раз за всю неделю, когда мы хоть что-то делали в паре.

Миссис Миртл, или Черепаха, как я ее называла, жила в жарком бунгало с йоркширским терьером. Поскольку Черепаха не относилась к категории недееспособных или одиноких пенсионеров, она не понимала, что мы с Джерри Лейк у нее делаем. Когда мы позвонили в дверь, то увидели, как она, приоткрыв шторы гостиной, нахмурилась и откинула голову назад. В коридоре начала неистово тявкать собака, и женщина приоткрыла дверь, не снимая цепочку.

– Здравствуйте, миссис Миртл, – сказала я громко и вежливо. – Рада вас видеть.

Джерри Лейк закатила глаза. Я помню, что в тот день она была в особенно плохом настроении. Накануне вечером она поздно вернулась с тренировки с торчащими прядями волос, вылезшими из пучка, и размазанным макияжем. Теперь она стояла, скрестив руки, в ярости от того, что ей приходится ждать.

Раздался грохот и бормотание. Черепаха открыла дверь.

– Что случилось с другой девочкой? – спросила она, оглядываясь в поисках Скиппер. – Что ж, я полагаю, вам лучше войти.

Мы проследовали за ней в гостиную, где по телевизору показывали Countdown[26].

– Вы прервали мою программу, – сказала миссис Миртл, выключив телевизор и оглядывая нас с головы до ног, и ее губы вытянулись, будто она рассасывала леденец.

– Полагаю, вы хотите чаю?

Миссис Миртл исчезла на кухне и вернулась с кухонным ковшиком, замотанным в шерстяное одеяло. Она налила молока в две цветочные чашки и подождала, пока чай настоится. Тем временем пес, пучеглазый йорк, вскочил на стул у окна, прижался носом к стеклу и начал тявкать на какого-то ученика Короля Эдмунда, идущего домой из школы. Электрический обогреватель был включен на полную мощность, раскаленные спирали стали адски-оранжевого цвета. Окна медленно запотевали, в комнате было невыносимо жарко. Я села на табурет, а Джерри устроилась на краю дивана с прямой спинкой и не утруждала себя участием в разговоре. Даже ее поза выдавала враждебный настрой. Я вечно сутулилась, за что мать (которая, будучи Божественной, годами страдала на обязательных уроках по поведению) часто упрекала меня и тыкала пальцем между лопаток, когда я была дома на каникулах. У Джерри Лейк была осанка русской гимнастки.

– Если хотите печенье, вам придется взять его самим, – проинструктировала нас Черепаха и налила третью чашку чая собаке, поставив блюдце себе на колени. Она снова увеличила громкость телевизора.

В ее жестяной банке для печенья остались только несколько несвежих розовых вафель и крошки. Розовая вафля растворилась у меня на языке, превратившись в пасту. Собака лакомилась чаем. Я показала пустую банку для печенья миссис Миртл.

– Я могу сходить для вас за покупками, если хотите, – предложила я, хотя это было против правил, рисковать и выходить в одиночку в город. Но это было все, что я смогла придумать, чтобы сбежать от Черепахи и Джерри.

Джерри в ярости повернула ко мне голову.

Точно так же, как и Джерри, миссис Миртл недоверчиво посмотрела на меня и высморкалась в носовой платок. Она бы предпочла умереть с голоду, чем отдать свою пенсию Божественной. Во время нашего визита она держала сумочку под мышкой, как дробовик.

– Я сама хожу по магазинам, большое спасибо.

Собака миссис Миртл уставилась на нас, тяжело дыша, а ее выпученные глаза смотрели на меня. Я находила маленьких собачек теми еще отвратительными крысами. В целом родители Божественных предпочитали охотничьи породы: немецких пойнтеров, лабрадоров, спаниелей – крупных, хорошо обученных породистых собак с именами вроде Плюшка и Крошка.

– Как насчет того, чтобы я прогулялась с ним, миссис Миртл? – спросила я, отчаянно пытаясь выбраться из дома.

Спина Джерри Лейк выпрямилась еще больше, а ее челюсти сжались в ярости от того, что я собиралась оставить их двоих наедине.

Черепаха сжала губы, взвешивая мое предложение. Так мы могли хотя бы не мешаться ей под ногами. Затем произошла какая-то суматоха: она одела собаку в клетчатую куртку и, намеренно не обращая на меня внимания, протянула поводок Джерри.

– Последи, чтобы он сделал свои дела, – приказала она.

Джерри Лейк взяла поводок, как пару грязных трусиков, зажала его указательным и большим пальцем, а затем в ярости протолкнулась мимо меня и потащила собаку в направлении утиного пруда.

– Молодец, – прошипела она.

Я побрела за ней по улице, молясь, чтобы никто из моих друзей не увидел нас вместе. Походка Джерри Лейк показалась мне нелепой: ее короткие руки были вытянуты по бокам, ладони жестко сжаты в кулаки, подбородок высоко задран, а маленький торс наклонен вперед. Возможно, из-за катания на коньках в таком юном возрасте ее суставы были склонны к перерастяжению, особенно локти, поэтому Джерри выглядела как дешевая пластиковая кукла, подумала я. Разобранная и неправильно собранная снова. Возможно, единственным местом, где она могла чувствовать себя комфортно, был лед.

Собака зигзагообразно обвивалась вокруг лодыжек Джерри, принюхиваясь, поднимая лапу, цеплялась за поводок, давясь и задыхаясь. Каждый раз, когда терьер приближался к ней, Джерри резко пинала его ногой. Ее лицо было красным, глаза опухшими от недосыпания или, возможно, как я позже предположила, она плакала. Кто бы посмел спросить? Ее губы скривились, так что я могла видеть один из ее клыков. Она выглядела напряженной, близкой к срыву. Мысль о том, что у Джерри случится одна из ее публичных истерик, если кто-нибудь – Лорен, Скиппер, близнецы – увидит нас вместе, была слишком ужасной, чтобы это представлять.

– Да черт тебя побери, маленький засранец, – крикнула Джерри, когда терьер попытался наброситься на нее, так что мне даже стало его жалко.

У утиного пруда, как по заказу, собака нагадила посреди дорожки. Джерри посмотрела сначала на собаку, а затем на меня, как будто ожидала, что кто-то из нас что-нибудь предпримет для решения проблемы. Она пробормотала что-то себе под нос, и мы оставили кучу там. Может, кто-нибудь другой уберет ее. В крайнем случае просто переступит.

Мы почти вышли из парка, когда на нас напала другая собака – устрашающего вида питбуль, принадлежащий кому-то из горожан. Джерри Лейк закричала и уронила поводок. Я попыталась позвать собаку Черепахи и побежать за ней, но оба животных – мускулистый бандит и крошечный малыш – проигнорировали меня и побежали через парк, обнюхивая задницы друг друга, вращаясь кругами, громко тявкая и виляя хвостами.

Пара курящих горожан ухмыльнулась и обменялась друг с другом взглядами. Один из них повторил громкий визг, изданный Джерри, поднял руки вверх и стал ими размахивать, а другой пронзительно и драматично показал, как я выкрикивала кличку собаки. Я съежилась от смущения; это что, действительно звучало так? Какая мне разница, пыталась я сказать себе, они были просто пьяницами, которые торчали в парке весь день, глотая White Lightning прямо из бутылок. Джерри в этот момент тряслась от ярости, ее глаза сузились, а челюсти пульсировали. Больше всего она [27]ненавидела, когда над ней смеялись; она никогда не понимала шуток. Джерри сердито посмотрела на мужчин, а затем на меня, возмущенная, будто мы с горожанами сговорились против нее. Я пожала плечами; это не моя вина, что она уронила поводок.

– Отвали сейчас же, – сказала она и зашагала по траве к собакам. Горожане притихли, с любопытством наблюдая за Джерри.

– К ноге, – приказала она.

Йорк дрожал, поджав хвост, его маленькие черные глазки выпучивались от страха. Когда Джерри потянулась, чтобы схватить поводок, собака отпрыгнула назад. В ярости она дернулась, чтобы схватить его, но ее резкие, гневные движения еще больше встревожили собаку. Каждый раз, когда она приближалась, йорк просто уклонялся от нее. В конце концов он убежал под скамейку в парке. Хулиганы громко кричали, подбадривая собаку.

– Так держать, приятель, – сказали они.

– Покажи ей.

Какое-то время Джерри просто стояла, ее лицо было искажено от ярости, а ее маленькие ладошки сжались в два тугих узла.

Затем она ударила ногой по скамейке и издала внезапный пронзительный визг.

Пьяницы засмеялись еще громче, дав друг другу пять.

– Что, эти дни, дорогая?

В ужасе я стояла посреди парка и смотрела, как Джерри взрывается, и моя челюсть отвисла, а рот был открыт. Это было то самое зомби-лицо, которого я так старалась избегать.

Я хотела умереть.

– Что с ней не так? – стонала я Скиппер и близнецам позже той ночью, когда мы вместе чистили зубы. – Почему она не может быть нормальной? – По средам они посещали местный дом престарелых, а я застряла с Джерри. Это было невероятно несправедливо.

Дэйв и Генри обменялись взглядами со Скиппер в зеркале. Я почувствовала, как у меня сжался живот. Я их утомляла? Неужели я слишком много говорила о Джерри, продолжая жаловаться на нее? Я понятия не имела, что они говорили обо мне в спальне после отбоя. Я все больше и больше подозревала, что меня держат на расстоянии вытянутой руки, в карантине в качестве моего наказания за дружбу с горожанкой. В последнее время, когда они ходили покурить, меня никто не предупреждал. За завтраком они убирали свои подносы и уходили из-за стола прежде, чем я подходила к ним. Они скользили по скамейкам во время утренней службы, сбиваясь в кучу, чтобы посплетничать за своими псалтырями.

– О боже, да кому какое дело до этого чертова Ядовитого гнома. Просто не обращай на нее внимания, – отрезала Скиппер.

Я стояла перед раковиной, униженная, и старалась не заплакать. Моя голова склонилась набок, волосы закрывали глаза, и я смеялась над шуткой, которую Скиппер сказала после, словно мне было смешно. Я чистила зубы до тех пор, пока мои десны не пересохли. Я улыбалась и улыбалась.

13

Я завешиваю квартиру в Чикаго, которую мы снимаем, фотографиями гимнасток, полицейскими отчетами и крупными планами лиц, прикрепляя их к стенам, как фотографии голливудских звезд. Подготовка к интервью. По мере того как все больше и больше женщин высказываются о том, как пострадали от тренера, – сначала три, затем семь, затем десять – почти немыслимое число, я добавляю их в коллаж, так что он разрастается во всех направлениях, как надвигающаяся буря.

– Боже мой, – говорит Юрген, возвращаясь из студии, топая ногами, покрытыми снегом. – Это невероятно.

Он стоит в комбинезоне, качая головой.

– Да, – говорю я.

Я наливаю ему пиво, и он ходит от картинки к картинке, глядя на розовые щеки и модельные улыбки. Одна из девушек настолько юна, что у нее все еще есть молочные зубы – этот факт Юрген находит настолько тревожным, что он поднимает руку вверх, чтобы прервать меня на середине предложения.

– Да как это вообще? – спрашивает он.

Часы тренировок, поздние возвращения с далеких соревнований, разговоры за закрытыми дверьми, массаж ног и корректировка костюмов. Товарищи по команде боролись друг против друга, пытаясь привлечь к себе внимание. Мы стоим бок о бок и смотрим на девушек, сидящих на бревне, – на их откровенные купальники, вишневые губы, медали на шее.

«Он тайком передавал мне конфеты, – говорится в одном из заявлений. – Он водил мою маму в церковь. Она его очень любила. Однажды он научил меня водить машину на стоянке. Я сидела у него на коленях и управляла, пока он нажимал на педали».

Четыре фута ростом, девять лет, вес – пятьдесят семь фунтов. В своих дневниковых записях она неоднократно ошибалась в слове «влагалище».

«Он любил рычать как лев, когда проходил мимо, – говорит другая гимнастка, женщина, с которой я готовлюсь встретиться. – Он швырял нас на мат, чтобы пощекотать животик, поправлял форму, чтобы разгладить складки. Никто из нас не носил нижнее белье на тренировках. Это было правилом».

Юрген вздрагивает, когда читает это, и отпивает пиво.

– Verdammt[28], – бормочет он.

Он смотрит на фотографию тренера, о котором идет речь. Бульдог с лысеющей головой и морщинистым лбом. Юрген медленно качает головой, морщась.

– Я вот что никак не могу понять, – говорит мой муж тем же вечером, раздеваясь перед сном. – Эти девушки столько времени проводили вместе, почему они не могли поговорить друг с другом? Ради бога, где были их родители? Их сестры, друзья?

Я пожимаю плечами.

– Они не знали, что он делал что-то не то. Думали, что это просто часть работы, как растяжка, например, или депиляция бикини. Никто из них не хотел, чтобы у него были проблемы. Он был мошенником. Они его обожали. Он был их лучшим другом.

Юрген морщится.

– Господи, – встревоженно говорит он и ложится рядом со мной.

Я смотрю на потолок над нашей кроватью, на слой пыли, покрывающий неподвижный потолочный вентилятор.

На фото, что стояло на столе Джерри Лейк, она была в голубом, сидела боком на коленях у тренера и обнимала трофей. Я думаю о том, как однажды ночью она вернулась после отбоя, сбросила свой спортивный костюм, разделась и, застывшая словно статуя – Галатея, молочно-белая, сверкающая, – стояла в темноте так долго, будто у нее остановилось дыхание.

– Девочки хранят секреты, – говорю я, прежде чем перевернуться. – Это то, в чем мы хороши.

Юрген натягивает на нас пуховое одеяло, прижимая меня к себе.

– Oh Gott [29], – говорит он, целуя меня в плечо. – Давай молиться, чтобы у нас были мальчики.

14

Она могла появиться из ниоткуда. После занятий в бассейне, например, под мостом, когда я переходила на другую сторону. Ее школьная сумка была перекинута через плечо, она ковыряла лак для ногтей и рассматривала секущиеся концы. Когда я увидела Лорен под мостом – ее бледную кожу, ее длинные, почти серебристые волосы, мерцающие как голограмма, – мои плечи вздрогнули от удивления. Я остановилась как вкопанная, и другие девушки обходили меня, будто камень в реке. Лорен подняла голову и поднесла пальцы к губам так, будто курит невидимую сигарету, а затем жестом указала на кладбище.

Мы залезли в кусты и сели на могилу. Я наблюдала, как она между пальцами держала Menthol Light[30]. Сигарета была будто продолжением ее руки. Она выпускала дым из уголка рта и барабанила по заднице большим пальцем руки. Это было ее постоянной привычкой

– Ты в порядке? – спросила она.

Я кивнула. Капли с моих мокрых после купания волос капали мне на грудь, просачиваясь сквозь полосатое летнее платье, поэтому я боялась, что мой бюстгальтер может быть виден – маленький укороченный детский топ, который мне едва ли нужно было надевать, – и я села, сжав вместе локти, чтобы прикрыть мое несуществующее декольте. Я понятия не имела, что она увидела во мне. Как правило, я была немногословна и не имела ни малейшего понятия, о чем говорить. Мы сгорбились над сигаретами, обнимая колени. Втиснувшись в небольшую ямку в кустах, Лорен казалась больше, чем раньше. Ее школьная рубашка, слишком тесная для ее груди, расходилась между пуговицами и передавливала ее под мышками. Дешевая юбка из черного полиэстера с пряжкой обтягивала ее ноги, кожа на внутренней стороне бедра была белой и пятнистой. Заметив, что я смотрю на ее трусики, она высунула язык. Мое лицо вспыхнуло. Я выпалила первое, что пришло в голову.

– Одна из учениц-шестикурсниц проткнула себе пупок, – сказала я. – Она подцепила инфекцию, поэтому ее увезли в больницу.

Лорен с интересом наклонилась вперед. Похоже, это был тот тип историй, которые ей нравилось слушать.

– Чем?

– Не знаю, швейной иглой?

Воодушевленная, я рассказала Лорен о том, как волосы Джорджа загорелись на химии и как Дикки протащила своего парня в церковь Святой Гертруды в школьном плаще. Когда у меня кончились истории, я снова замолчала, продолжая сидеть на кладбище, дрожа в мокром летнем платье. Я резко попыталась что-то спросить у нее. Она что-то затеяла? В ту же минуту, когда я сказала это, я поняла, насколько абсурдно я звучала – игриво, снисходительно, так, как могли бы прозвучать эти слова из уст моей матери.

Лорен фыркнула.

– Что-то затеяла? – передразнила она меня.

Я съежилась от своего бестолкового выбора слов, от того, как мое лицо двигалось, от жесткой ухмылки, что была вырезана на моем лице, как у тотема.

– К черту всех, – наконец ответила Лорен.

Она ввинтила сигарету в имя на надгробии, на котором она сидела, встала и пошла прочь. Я долго ждала в кустах, в окружении мертвых тел, пивных банок и окурков, прежде чем поняла, что она не вернется. Потом я встала и тоже ушла.

Визиты Лорен были похожи на нее саму: непредсказуемые, непостоянные и сбивающие с толку. Однажды я услышала стук в окно кабинета. Я читала учебник, какой-то скучный отрывок из истории Первой мировой, прижавшись щекой к столу. Вокруг меня другие девушки спали или писали письма вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, до которых оставалось всего несколько недель. Я ахнула. Рот Лорен был прижат к окну, ее щеки надулись, как у рыбы, а ноздри раздуты в стороны. Хохоча, она отстранила лицо. На стекле остался поцелуй и жирное пятно на месте ее носа. Она показала мне средний палец и ушла. Однажды я обнаружила, что она ждала меня у ворот, держала зажигалку в углу школьной вывески и наблюдала за тем, как пузырится и чернеет краска.

Теперь, когда она считала меня своим другом, Лорен входила прямо в общежитие, чтобы найти меня, несмотря на очевидные уничижительные взгляды моих однокурсников и, в частности, неодобрительное бормотание со стороны Скиппер. Брат Лорен недавно устроился на полную ставку в качестве специалиста по обслуживанию в школе, и поэтому было что-то особенное в том, как она приходила и уходила от этих неуравновешенных людей. Как будто она думала, что она Божественная. Наблюдая, как она бродит среди нас, мне казалось, будто я выпустила дикое животное из клетки. Она как кошка бродила по коридорам церкви Святой Гертруды, пока не останавливалась у двери нашей комнаты отдыха. Там, не имея возможности выходить из общежития, мы сидели и ничего не делали, растянувшись на неудобных виниловых стульях и мешках, упираясь головами в колени друг друга, как золотистые ретриверы. Несмотря на грабительские сборы, которые мы должны были выплачивать, наше общежитие напоминало зал ожидания больницы. Оно было невзрачным и почти пустым. Повсюду был мусор из наших шкафчиков, остатки печенья, которым мы перекусывали, а из складок сидений торчали обертки и пакетики от лапши быстрого приготовления. Еще до того, как Божественные начали шептаться и хмуриться, я знала, что Лорен была там и пристально смотрела на меня, чтобы привлечь мое внимание. Я почувствовала покалывание на своей шее. Она засунула пальцы в рот и присвистнула.

– Йоу, Жозефина.

– Ради бога, – сказала Скиппер, возмущенная тем, что горожанка имела наглость войти в нашу комнату отдыха, не говоря уже о том, чтобы насвистывать, как будто мы собаки.

Не обращая на нее внимания, я послушно вскочила на ноги и последовала за Лорен.

Время от времени Лорен казалась угрюмой и скучной и, скрестив руки на груди, задерживалась всего на несколько минут, как будто ей вообще не нравилось здесь находиться. Иногда она шутила в нашей курилке, пока ее брат не заканчивал работу или не звенел звонок к ужину. Как друг она была на удивление щедрой. Часто она приносила мне подарки – пакет чипсов, кусок торта с дня рождения ее соседки, который мы ели вместе, сидя за котельной и дымя сигаретами. Однажды она сделала мне бусы из букв и шнурков. В другой раз она принесла мне плакат с 3D‐стенограммой для моей спальни. Он выглядел как бессмысленное скопление разноцветных точек, в которых нужно было разглядеть изображение. Углы плаката были оторваны, потому что Лорен сняла его со стены брата.

– Разве Стюарт не рассердится? – спросила я.

Лорен прищелкнула языком. Она развернула плакат, растягивая его между руками.

– Ну, давай, видишь?

Я попыталась расслабиться, чтобы мое зрение затуманилось, но я была слишком застенчива, чтобы косить глаза перед кем-либо, не говоря уже о Лорен.

Несколько дней в неделю она работала после школы, какая-то однообразная фабричная работа, и в эти вечера, как она сказала мне, я могла позвонить ей, когда ее смена заканчивалась.

– Позвонить тебе? – уточнила я. – Домой?

– Нет, в гребаный зоопарк, тупица. – Она закатила глаза.

Она достала ручку «Биро» и вытатуировала свой номер на внутренней стороне моей руки.

В вестибюле нашего общежития стояла телефонная будка – хлипкая фанерная коробка размером с гроб с просверленными дырками в боках. Днем дверь запиралась на замок, чтобы никто не отвлекался, а вечером, как тюремный надзиратель, появлялась наша хозяйка с ключами, звенящими у ее бедра, и открывала ее на нескольких часов. Вокруг будки стояла толпа девушек, ожидая своей очереди позвонить. Иногда телефон звонил, когда дверь все еще была заперта. Мы пытались туда проникнуть, прижимались носом к стеклу, стучали по двери, стонали о любви, хотя это вполне мог быть звонок от кого-то из родителей. Позже, во время скандала, этот телефон-автомат стал предметом расследования. В газетах писали о том, что именно из-за отсутствия возможности свободно пользоваться телефоном в течение дня девочки не смогли сообщить службе экстренной помощи о произошедшем с Джерри (это правда, в пьяном хаосе ученики изо всех сил пытались найти незапертую будку).

Когда дело доходило до использования телефона, приоритет отдавался горстке Божественных, таких как Генри Пек, у которых на самом деле были парни. Эти девушки были полубогами. Сквозь стеклянную полоску на двери мы могли видеть, как Генри сидит, аккуратно поджав колени к подбородку, обматывает кабель вокруг пальца, и хихикает Лосю. Она все еще звонила ему, пока он был далеко. Неразборчиво бормоча в трубку что-то вроде «да», «нет» и «м-м-м», Генри иногда поднимала на нас голову и пожимала плечами, так что мы могли только догадываться о непристойностях, которые шептал ей тренер по теннису – эротическая поэзия, клятвы, признания в любви, тяжелое дыхание. Будучи абсолютно неопытной, я понятия не имела, что подразумевают грязные разговоры. В конце концов, возможно, они обсуждали только ее замах.

Следующими в иерархии были девочки, у которых были братья, учившиеся в ближайших интернатах: Рэдли, Пэнгборн, Харроу, Чартерхаус, Итон, Стоув; это не имело значения, подходила любая школа для мальчиков. Братья неохотно звали к телефону своих друзей и одноклассников, которых мы встречали мимоходом на матче по регби, скажем, или на регате в Хенли, или с которыми обменивались слюнявыми поцелуями на зимнем балу. Они односложно отвечали на наши вопросы, мы хихикали и пытались флиртовать, толпой втискиваясь в эту деревянную коробку и передавая друг другу трубку, как эстафетную палочку, пока наши карточки не заканчивались.

Потом, когда мы возвращались в свои спальни, телефон был открыт для остальных: тоскующих по дому интернационалов вроде русских – двух задумчивых девочек, дочерей олигархов, которые красили губы вишневой помадой на уроках, изо всех сил стараясь быть исключенными. Однако Джерри Лейк, насколько я могла судить, было наплевать на разговоры с мальчиками. Она звонила только из-за того, что редко разговаривала со своей мачехой, Дафной Лейк, которая поднимала такой шум, когда не слышала ничего от Джерри более двух недель, что наша домовладелица самостоятельно провожала ее из нашей спальни в будку. Джерри разговаривала, положив руку на бедро, поставив ступню на носок, будто в коньках, и даже не потрудившись закрыть дверь.

– Хорошо, – говорила она мачехе. – Нет. Да. Перестань спрашивать об этом. Я должна идти. Ты уже говорила это, Дафна. Пока.

Я подождала, пока одна из русских девушек в домашних тапочках вылезет из будки, и, пока все оставшиеся чистили зубы и бегали по комнатам, я проскользнула к телефону. Сидя на разорванном стуле, я прислонилась головой к перфорированной деревянной стене и смотрела, как резкие лучи света проникали сквозь отверстия, будто в исповедальне. Странно, но я нервничала, трубка скользила в ладони. Что, если Лорен просто пошутила, когда сказала мне, что я могу ей позвонить? Что, если нам будет не о чем поговорить? Мне ответил мужчина, и я повесила трубку. В следующий раз, когда я позвонила, трубку взяла женщина.

– Лоз! – крикнула ее мать. – Телефон.

Я услышала топот ног внизу.

– Да?

– Это я, – сказала я.

– О, ну да.

На заднем плане был слышен шум телевизора, а прямо у трубки – шуршание ожерелья Лорен, которая вечно передвигала бусинки с буквами по кожаному шнурку и трясла ими, как игральными костями. Она ждала, что я заговорю. Я почувствовала, как кровь пульсирует у меня в шее, а горло сжимается. У меня была подготовлена история для Лорен, какой-то унизительный анекдот о Божественной, который, как я думала, она может найти смешным. Больше всего Лорен теперь любила слушать о бессмысленных ритуалах, составляющих жизнь Божественных: о приключениях в конце года, которые мы уже запланировали, о школьном девизе, именах мальчиков, о взмахе волос, о том, как мы превращали нашу воскресную службу в показ мод, расхаживая по проходу, будто по подиуму, чтобы принять Причастие. Она слушала эти истории, как сплетни о знаменитостях, цокала языком и саркастически фыркала. Теперь, когда Лорен меня уже слушала, я совершенно забыла подготовленный анекдот.

– Как работа? – выпалила я вместо этого.

– Дерьмово.

Я ничего не знала о заводских цехах, сборочных линиях или упаковке; у меня никогда в жизни не было оплачиваемой работы. Молча я смотрела на каракули на стене, сердечки и имена мальчиков, карикатуру на Толстую Фрэн с отвисшей грудью и Библию. Одна из нас что-то написала о Джерри Лейк, а затем перечеркнула.

– Я видела тебя и твою подругу сегодня, – сказала Лорен. – Ту маленькую.

– Что? Джерри? Когда? – Я села.

– У пруда с утками.

Это была среда, мой день с Черепахой и Джерри. Мысль о том, что Лорен видела нас, а я об этом не знала, была ужасной. В том возрасте меня больше всего беспокоило то, что меня могли поймать, когда я делала что-то отвратительное: давила прыщи, нюхала подмышку или дышала на ладонь, чтобы проверить, нет ли неприятного запаха изо рта. Другими словами, все, что приоткрывало завесу тайн подросткового возраста и обнажало уродства человека, которых, как мне казалось, у меня было огромное количество.

– Твоя подруга выглядела так, как будто у нее был горб, – сказала Лорен.

– Она мне не подруга, – поправила я. Меньше всего мне хотелось, чтобы Лорен думала, что я дружу с кем-то вроде Джерри. – Мы просто живем в одной комнате. Мы даже не разговариваем друг с другом.

– Да? – голос Лорен повысился от интереса.

Я начинала понимать, что ее ничего не интересовало так, как наши мелкие разногласия, громкие ссоры, наплевательское отношение друг к другу и борьба за популярность. Я же почти ничего не знала о ее друзьях в Короле Эдмунде. Когда я спрашивала Лорен, о чем говорили девочки в школе, чем они занимались после занятий, что ели на обед, она никогда отвечала мне, не замечая вопрос или меняя тему. Когда я спросила, кто из мальчиков ей нравится больше всех, она цыкнула.

– Эти парни – дурни, – сказала она и, как обычно, сменила тему: – Почему тогда ты живешь в одной комнате с этой Джерри?

Я ковыряла синтетическую обивку стула через дырку, выдавливая маленькие шарики из желтой пены, скатывая их между пальцами и бросая на пол. Я не ответила. Я представила Джерри наверху, сидящей на своей двухъярусной кровати, с напыщенным лицом, массирующей мазью сухие лодыжки, и испытала отвращение от мысли о ее мутировавших ступнях, искалеченных пальцах ног, искривленных за годы катания на коньках. Или, что еще хуже, взгляды моих сверстников друг на друга, проходящих мимо нашей комнаты в общежитии – или мне все это казалось? – их шепот и хихиканье.

– Ну, как по мне, она выглядела как угрюмая корова, – повторила попытку Лорен. – Ей в задницу засунули палку, что ли?

– Да, – выпалила я. – Я ненавижу ее.

Я действительно имела это в виду. Я никогда в жизни не ненавидела кого-то так сильно, как Джерри Лейк.

На другом конце телефонной линии воцарилась тишина. Я слышала, как Лорен трясла ожерельем. Ее голос понизился до шепота:

– Я могу разобраться с этой сукой, если хочешь.

По спине пробежал холодок. Я неподвижно сидела в будке, глядя на граффити на стене. Имя Джерри Лейк было написано черным фломастером.

На конце линии раздался внезапный резкий щелчок. Мужской голос:

– Лорен, слезь с чертова телефона.

Я удивленно вскрикнула.

Лорен громко выругалась на брата, затем начала хихикать.

– Боже мой, Жозефина, ты такая наивная.

– Ох, – выдохнула я.

– Вы двое, перестаньте трепаться, – приказал ее брат, все еще стоя где-то рядом.

Как долго он нас слушал?

– Спокойной ночи, Жозефина, – сказала Лорен, все еще смеясь.

Телефон отключился.

15

В Чикаго настоящий холодный январь, мой муж стоит в одном банном полотенце. На мне стеганое пальто, капюшон застегнут до ушей, пальцы онемели от пакетов с влажным бельем, которые я все еще держу в руках. Тающий лед струйками медленно движется от моих плеч к локтям, а затем капает на пол. Тихое постукивание капель – единственный звук в тишине нашей квартиры.

– Юрген? Юрген, что случилось?

Я оглядываю кабинет.

Вместо того, чтобы собираться в поездку на художественную ярмарку в Майами, он склоняется над моим столом. Мои книги валяются разбросанные по всему кабинету, страницы развернуты, обложки сняты. Ящики моего стола настежь открыты. Свет тусклый. Он стоит в эпицентре бури, совершенно неподвижный. Моя первая мысль была о том, что нас ограбили.

– Юрген? – повторяю я.

– Да, – говорит он, будто забыл, что я здесь.

– Что, черт возьми, случилось?

Некоторое время он молчит.

Затем отвечает.

– Я искал свой паспорт.

Я ему верю. Юрген не из тех, кто роется в моих ящиках или ищет секреты. Он не такой человек. Снаружи я слышу, как тяжелые ботинки скрипят по соли, рассыпанной по крыльцу нашего дома. Где-то над головой раздается звук хлопающей двери и знакомый топот одного из трех мужчин, занимающих квартиру на верхнем этаже. Их телевизор сразу включается, после чего ненадолго наступает тишина, сигнализирующая о загрузке игровой системы. Я слышу, как открывается и с громким хлопком закрывается холодильник, а затем до нас доносится грохот падающих бомб, взрывы, апокалиптические крики и удары, удары, удары тяжелой артиллерии, которые часто раздаются в ранние часы. Это ужасно тревожит. Мы живем в районе Чикаго, где дети катаются на велосипедах с настоящими пистолетами.

Соседи нас сильно беспокоят. Я уверена, что они достаточно милые ребята, но один из них работает в центре безопасности, и его будильник будит нас в 5 часов утра, а двое других работают в баре. Таким образом, спят они в разное время и всегда кто-то обязательно бодрствует и шумит. Ночью, когда они возвращаются со своих смен, я слышу хлопанье двери их квартиры и сразу же кладу подушку себе на голову, как делала, когда делила комнату с Джерри Лейк. Я слушаю их шаги, топающие над головой, тяжелый лязг, будто они таскают тяжести, а затем повторяющееся механическое жужжание, будто они без всякой причины вдруг решили воспользоваться шредером. Иногда по ночам я стою голая на стуле, бормочу проклятия и пытаюсь понять, что это за звуки. Это стало моей навязчивой идеей. У человек, чья комната прямо над нашей спальней, голова похожа на футбольный мяч; он мускулист и напоминает буйвола своей огромной спиной и невероятно толстой шеей. Я бы упомянула еще его жим лежа по утрам. Но шум измельчения бумаги в шредере остается для меня главной загадкой.

Однажды я постучала в их дверь с упаковкой пива и умоляла снять обувь или выключить телевизор. Как я уже говорила, они хорошие ребята и сразу же пошли искать пульт. Но через пару дней они забыли о моей просьбе, и мы снова накрывали головы подушками, желая им смерти. Из того, что было известно, я сделала вывод, что все трое не женаты. Когда они приводят женщин домой, их каблуки громко врезаются в деревянный пол, кресла скрипят, а от музыки дребезжат стены. Мы многое знаем об их сексуальных техниках. Футбольная голова превращается в отбойный молоток, у которого режим беспорядочных «ударов» сменяется внезапными паузами, и мы с Юргеном каждый раз гадаем, какого черта этот человек ждет. В такие моменты я хочу подняться туда с ломом, угрожая разбить их головы. Затем этот молоток включается снова и снова, пока все не завершается громким удовлетворенным ворчанием. После этого нам удается немного поспать, но примерно через час срабатывает будильник охранника, он идет в душ, включает радио, и все начинается заново.

Постоянная бессонница дает о себе знать. Мы с Юргеном все время уставшие, раздражительные, резкие в общении. Не самые лучшие версии себя. Соседские сексуальные выходки напоминают о том, что сейчас, когда мы безуспешно пытаемся завести ребенка, наша собственная интимная жизнь рискует превратиться во что-то механическое. Раньше это не требовало от нас каких-либо усилий, но теперь мы вынуждены пытаться хоть как-то оживить нашу сексуальную жизнь. Однако сил на это почти не остается. Время от времени я ношу полупрозрачное шифоновое белье, которое Юрген подарил мне в наш медовый месяц два года назад; даже купила в интернете игрушку – вибрирующее золотое кольцо. Оно так и лежит в бархатной коробочке, будто огромное забытое обручальное кольцо.

Каждые несколько недель, когда я чувствую, что больше не могу терпеть шум, я заселяюсь в одноэтажный мотель под предлогом рабочей поездки в какое-нибудь неизвестное место, например в Нэйпервилл или Джолиет. Я трачу свои ваучеры на ужин в соседней закусочной, где меня ждут Салли или Кэтлин в своих фартуках с оборками и каждый раз стучат ручкой по зубам, пока я просматриваю меню. Иногда я плаваю в нижнем белье в бассейне отеля Super 8, затем возвращаюсь в свою комнату, опускаю затемняющие шторы, пролистываю каналы, пока не найду подходящее порно. После этого я сплю как убитая.

Это мой маленький грязный секрет.

Я оглядываю комнату. Ящики выдвинуты, копии старых дневниковых записей, которые я сохранила для потомков, перевернуты и разбросаны по кровати. Воскресный журнал с гимнасткой на обложке брошен на пол.

– Юрген, ты нашел его? – спрашиваю я.

– Нашел его?

– Свой паспорт.

– Да, – отвечает, кивая. – Я нашел его.

Он трет рукой бороду.

– Я много чего нашел.

Я ищу свой ноутбук, но не вижу его. Возможно, он увидел в истории браузера, как я вместо работы часами изучаю страницы моих бывших школьных друзей: Скиппер, Джорджа, близняшек. Мои безрезультатные поиски старых историй о Джерри.

Я подхожу ближе. Затем я вижу их, снимки возбужденных членов. Все они разложены на столе, слегка перекрывая друг друга. Я утащила снимки с чердака моей матери, когда в последний раз была в Англии, опасаясь, что она может наткнуться на них во время одной из своих весенних уборок. Почему, проклинаю я себя, я просто не выбросила их прямо в мусорное ведро? Еще есть проблема с квитанциями для оплаты мотелей, которые я хранила для возврата налогов. Твердые члены и номера гостиниц. Я представляю, о чем он мог подумать.

– Ох, – говорю я. – Это.

– Да, – говорит Юрген. – это.

– Погоди. Я могу объяснить. Это не то, что ты думаешь.

Он приподнимает бровь.

– Это всегда не то, что я думаю.

– Пожалуйста, Юрген.

Я пытаюсь придумать логическое объяснение, которое не прозвучит безумно.

– Это просто кое-что…

– Не говори этого, – Юрген стонет, закрыв голову руками. – Не говори этого.

Внезапно я замечаю, как угол его рта дергается в улыбке, которую он пытается скрыть. Мой муж находит все это забавным и веселится, наблюдая, как я пытаюсь выкрутиться. Он ни на секунду не поверит, что я способна лгать и предавать, и находит всю эту неожиданную ностальгию милой. Он разворачивается, его полотенце падает, и он борется со мной, мешками для белья и всем остальным, отбрасывая лишнее на пол. Прижавшись к моему животу, он снимает с меня зимнюю одежду.

– Не говори этого, – насмехается он.

Я выгибаю спину, притворяясь, что отбиваюсь от него.

– Не говори этого, – тихо шепчет он мне на ухо.

– Не говорить что? – спрашиваю я, подыгрывая.

– Не говори этого.

– Божественная.

16

Нас вызвали в комнату отдыха. К тому времени многие из нас уже нашли фотографии, так что это был лишь вопрос времени. Мисс Грейвз, наша домовладелица, сидела на стуле, а позади была ее заместительница – худощавая молодая женщина с пушистыми волосами, которая сама вязала джемперы. Она случайно наткнулась на одну из так называемых непристойностей, возможно, двенадцатую или тринадцатую из тех, что были обнаружены на территории школы. Помощник шерифа, который совершал свое вечернее патрулирование фруктового сада, пытаясь спугнуть курильщиков из кустов, обнаружил вместо них группу визжащих Божественных, рассматривающих последнюю находку.

– Назад, – приказала она.

Она надела на руку полиэтиленовый пакет, в который поместила фотографию, завязала, будто в нем была куча собачьего дерьма, и отнесла в «Яйцо», где положила на стол нашей директрисе.

В тот вечер Толстая Фрэн стояла посередине сцены, а Падре и школьная медсестра, отвечающие за наше духовное и физическое благополучие соответственно, стояли у двери в ожидании. Падре сочувственно улыбнулся нам, когда мы единой группой вошли в комнату отдыха. Он был одним из немногих сотрудников, которых мы действительно уважали. Мы совершенно не были религиозными, но для него это не имело значения. Он выслушивал наши мелкие проблемы, терпеливо относился к нашему сквернословию и, в отличие от других учителей, казалось, считал нас довольно забавными. Даже когда мы прошли «оккультную фазу» взросления и попытались вызвать из мертвых мать Джерри Лейк. (Мы не зацикливались именно на Джерри, по крайней мере, насколько я помню. Джерри была единственной из нас, кто пережил тяжелую утрату близких родственников, ее мать умерла, когда Джерри было восемь или девять лет.)

Рядом с Падре стоял сотрудник местной полиции, держащий серию брошюр, которые нам вручили перед тем, как посадить на места. Мы обмахнулись ими как веером и затаили дыхание, ожидая, когда первый взрослый скажет слово «пенис». Кто-то захихикал. Мисс Грейвз впилась в нас взглядом.

– Девочки, – начала Толстая Фрэн, – я крайне разочарована.

Наша директриса недавно была посвящена в сан и стала одной из первых женщин, вступивших в англиканское духовенство, будто пионер. Кроме того, она всегда подносила руки к шее, поправляя свой новый воротничок. Толстая Фрэн была необычайно высокой женщиной, даже если допустить, что мои воспоминания немного преувеличены, – больше шести футов. Она оставалась для нас загадкой, так как постоянно была сильно занята церковными делами и проводила дни в уединении в своем офисе, работая, как мы предполагали, над своими воскресными проповедями или другими епархиальными делами. Поэтому Божественные встречались с ней редко и только по вопросам религиозного образования. (Толстая Фрэн сделала изучение религии обязательной частью нашей учебной программы.) Она носила простые синие рубашки и невзрачные клетчатые юбки, напоминавшие по своей форме и размеру шатер, из под которого виднелись ее большие ступни, расставленные в стороны. Она была очень крупной и плотной. Несколько складок подбородка обрамляли воротничок, похожий на собачий ошейник. Под подбородком у нее был мешок кожи, как у пеликана.

В тот день я сидела на подоконнике в задней части комнаты отдыха, наблюдая, как странно дрожит ее горловой мешок, пока она ждала полной тишины. Мисс Грейвз выглядела измученной, ее плечи сгорбились от усталости. Она была похожа на сдутый дирижабль. Без сомнения, для нее это был annus horribilis еще до Джерри Лейк. Прежде всего, [31]недавно Управление по стандартам в сфере образования опубликовало чудовищный отчет, в котором подробно описывались все проблемы образования в школе Святого Джона. Школьные инспекторы намекали, что сотрудники Толстой Фрэн не контролируют ситуацию, зачастую не могут назвать местонахождение учеников, которые, в свою очередь, бродят по территории и курят в кустах. Вишенкой на торте ее бед был неприятный случай с Чак, шестикурсницей, сбежавшей в середине осеннего семестра с человеком, который был известен как Диско Дэйв, переезжающий с места на место диджей, выступавший на всех наших школьных вечеринках.

Как следствие, количество поступающих в школу Святого Джона радикально сократилось. Некоторые встревоженные родители зашли так далеко, что забрали своих дочерей. Казначей, бывший военный, забеспокоился, когда численность Божественных сократилась, а новых первокурсников этой осенью осталось всего четырнадцать вместо обычных пятидесяти. Четырнадцать! Недостаточно даже для приличной игры в лакросс. Ходили слухи об объединении с другой ближайшей частной школой, продаже некоторых наших священных спортивных площадок местному застройщику для сбора средств или, что еще более ужасно, открытия дневной формы пребывания в интернате. Как неоднократно говорила моя мать, Божественные уже не те, кем были раньше.

Толстая Фрэн, находившаяся на грани срыва, стояла перед всем нашим учебным курсом и готовилась прочитать свою лекцию.

– Как я понимаю, некоторые из вас, девочки, уже наткнулись на несколько непристойных фотографий на территории нашей школы.

Она подняла пакет, тот самый, в котором ее заместительница принесла фотографию.

– И вы пытались скрыть эти, – она с отвращением сделала паузу, – вещи от персонала, тем самым подвергая опасности не только самих себя, но и всех девочек в школе.

Мысль о том, что мы могли подвергнуть себя опасности, никогда не приходила нам в голову до того момента. Мы ничего не знали о груминге, группах насильников или сексуальных хищниках и даже не использовали слово «педофил», хотя иногда мы говорили «извращенец» и «маньяк». Мы редко читали газеты или смотрели новости. Мы жили в ба[32]шне из слоновой кости, поэтому, когда дело касалось мужчин, мы действительно не чувствовали опасности. Божественные сходили с ума по мальчикам, и мысль о нападении просто никогда не приходила нам в голову; мы чувствовали, что скорее [33]они, мужчины, были под угрозой. Мы глазели на садовников и курьеров; жаждущие внимания, некоторые из нас засматривались даже на Падре. Джерри Лейк, если верить слухам того семестра, несколько раз встречалась со своим тренером, мужчиной средних лет, который, как мы предполагали, был ее парнем.

– Я полагаю, что все фотографии, о которых идет речь, должны быть переданы либо мисс Грейвз, либо другому сотруднику. Если будут основания предполагать иначе, у меня не будет иного выбора, кроме как дать указание мисс Грейвз проводить ежедневные проверки общежития.

Мы испустили коллективный стон недовольства. Несколько Божественных наклонились вперед, перешептываясь друг с другом, толкаясь локтями и обмениваясь многозначительными взглядами. Я сидела очень тихо, кусая щеку. Джерри Лейк, как обычно, сидела прямо, словно проглотила палку. Она почти не двигалась.

– Тихо, – приказала мисс Грейвз. – Вы теперь пятикурсницы. Некоторые из вас будут префектами в следующем году, одна из вас станет старостой. Мне не нужно напоминать вам, что значит быть Божественной.[34]

Memor amici.

Я не могла не взглянуть на Скиппер, которую часто называли лучшим кандидатом в старосты, сидевшей на подоконнике напротив меня. В последнее время мы почти не разговаривали. Как я и опасалась, из-за того, что я теперь жила в спальне с Джерри Лейк, в то время как Скиппер делила комнату с близняшками, меня держали на расстоянии вытянутой руки. Я больше не участвовала в их шутках, не перешептывалась о подробностях их последних неудач, о тщательно продуманных планах, о том, как мы будем отмечать окончание года. Скиппер, которая была лидером этой священной традиции пятого курса, казалось, постоянно тайно собиралась с группами девушек, договариваясь о закупке припасов, которые нам понадобятся для проведения наших челленджей, и о том, где их спрятать. (Каждый последующий пятый курс был обязан превзойти театральность предыдущего года, и с течением десятилетий ритуал становился все более и более сложным.) Поскольку Джерри Лейк уже дала понять, что она не имеет никакого отношения к «ночи вызовов», все стали особенно подозрительно относиться к ней. Ее обвиняли в том, что она саботировала всю нашу подготовку и сдавала нас директрисе (которая давно угрожала навсегда положить конец этой традиции). Всякий раз, когда Джерри входила в комнату отдыха, разговоры стихали, а Скиппер и окружающие ее девушки скрещивали руки или делали вид, что обсуждают самый неожиданный из предметов – экзамены для ОССО. Помню, однажды Скиппер в спортивном зале обсуждала, что приняла отказ Джерри на свой счет. Во время этой долгой брани она идеально имитировала акцент Джерри, проглатывая некоторые звуки, что делало ее речь городской. Вскоре мы поняли, что Джерри стоит всего в нескольких футах от нас и раздевается за ближайшим шкафчиком.

– О, привет, Джерри, – сказала Скиппер с фальшивой улыбкой. – У тебя что-то на лице.

Она указала на темную родинку на подбородке Джерри.

Джерри издала шипящий звук сквозь зубы и, в особенности выделив меня, подняла средний палец и вылетела из раздевалки.

– Боже, она ужасная, – сказала Скиппер, и это было первое, что она сказала мне спустя несколько дней. – Я не знаю, как ты с этим смирилась.

Наблюдая за Скиппер, я почти не слушала лекцию нашей директрисы.

– Если вы столкнетесь с чем-то подобным в будущем, – продолжала она, – или увидите кого-то подозрительного на территории школы или рядом с ней, вы обязаны немедленно сообщить об этом кому-то из персонала.

Толстая Фрэн подняла палец. Обвисшая кожа на ее руке вздрогнула.

– Незамедлительно.

На этот раз настала очередь Скиппер смотреть на меня. Она приподняла бровь в своем стандартном я-же-тебе-говорила выражении лица. Я сделала вид, что не заметила, но как только нас отпустили, я обошла Падре и медсестру, стараясь не привлекать к себе внимания. Сначала я пошла в общежитие и вытащила все фотографии, которые собрала за последние несколько недель, их было около четырех или пяти к тому времени. Я засунула их с обратной стороны нижнего белья, вытащила одну из сигарет и стала ждать у телефона-автомата. Джерри сидела в кабинке, бормоча что-то в трубку, поджимала губы и наматывала шнур на палец. Когда она увидела меня, то покраснела и бросила трубку, вылетев из будки и промчавшись мимо меня. Какое мне дело до того, с кем она разговаривает?

Лорен взяла трубку после второй или третьей попытки. Она тяжело дышала.

– Я была в ванной, – сказала она.

– Ты можешь сделать мне одолжение?

– Зависит от того, в чем оно заключается.

– Мне нужно, чтобы ты сохранила у себя кое-что.

– Я не знаю, что это?

– Пожалуйста, – умоляла я.

– Продолжай. Но тебе придется принести это ко мне. Мне нужно готовить.

17

Лорен жила в муниципальном доме в нескольких минутах ходьбы от школы, из ее окон были видны наши поля для лакросса, и поэтому она буквально выросла на звуке, который издавали жесткие резиновые шипы нашей обуви, когда мы маршировали вверх-вниз по ее улице. Собираясь в длинные, будто военные, колонны, вооруженные палками-копьями, отмеченные разноцветными нагрудниками, мы размахивали волосами и сладкими голосами скандировали речевки, которые с ветром доносились до горожан. Должно быть, это было неприятно.

Я проверила адрес, который она мне дала. Ее дом был третьим в длинном ряду домов из желтого кирпича. Между воротами и входной дверью была узкая дорожка с низкой стеной между ее домом и соседскими. В крошечных палисадниках по обеим сторонам стояли сломанные пластмассовые игрушки, пара брошенных самокатов, велосипеды, мусорные ведра, барбекю, гантели, с задней стены свисал влажный матрас. Три окна были украшены флагом Англии, служившим занавеской в спальне.

Она наблюдала за мной и открыла дверь прежде, чем я успела нажать на звонок. На ней был спортивный костюм, брюки низко сидели на ее бедрах. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Проходивший через дорогу пожилой мужчина что-то крикнул ей, и она ответила ему «все в порядке», застенчиво, как будто ей было неловко за меня.

– А ты не спешила, – сказала она.

– Извини, – ответила я.

– Мне нужно поесть и приготовиться к работе, я не могу тут торчать.

Это был субботний полдень. В выходные она работала в вечернюю смену на складе, где вставляла маленькие пластиковые буквы и цифры в рамку, которая была как-то связана с боковыми панелями автомобилей. Она периодически уносила в карманах пригоршни этих букв и делала из них украшения для дома, в том числе и ожерелье из шнурков с моими инициалами, которое я носила на запястье.

– Блин, ладно. Прости.

Тогда я всегда за что-то извинялась.

– Все в порядке. Что-то важное?

Я собиралась вытащить конверт с фотографиями из сумки, когда из глубины дома раздался голос:

– Лорен, дорогая, кто там?

– Никто, мам, – крикнула Лорен через плечо. – Просто друг.

– Это не никто, Лоз. Не заставляй ее стоять на дороге.

– Черт, – услышала я бормотание Лорен, – тогда тебе лучше войти.

Лорен распахнула дверь, чтобы я могла зайти в коридор, захлопнула ее за собой голой пяткой, и я проследовала за ней по застеленному ковром коридору к задней части дома. Ее отец был жокеем, и на оклеенных обоями стенах висели рамки с изображениями скаковых лошадей, но у меня не было времени рассматривать. В маленькой кухне за столом сидела ее мама, обхватив руками кружку с чаем. На ней были домашний халат и тапочки. Рядом с ней сидела женщина с младенцем на руках, а по линолеуму ползал другой малыш. Они остановились на полуслове и внимательно посмотрели на меня. На мне были черные легинсы и лоферы с длинной рубашкой, которая принадлежала моему отцу. Мои волосы были перекинуты набок.

– Это моя мама, – сказала Лорен. – А это Сью. Она живет по соседству.

Потом Лорен жестом указала на младенца, а затем на малыша, который сидел у задней двери и барабанил деревянной ложкой по дверце для кошки.

– Эти двое – Джош и Пол.

Это были владельцы игрушечных грузовиков, разбросанных по прилегающему двору.

– Эй, Поли, прекрати это, – сказала соседка.

– Приятно познакомиться, миссис МакКиббин, – сказала я. – Я Жозефина.

Обе женщины кивнули мне. Я стояла там, делая вид, что меня интересует ребенок, пока Лорен продолжила заниматься обедом. Мать Лорен была намного старше моей. Поразительно. У нее были темные тонкие волосы, седые у корней. Под блекло-розовым халатом виднелась ночная рубашка с разрезами. К ее стулу была прислонена трость. Посередине стола стояла ленивая Сьюзен, а на [35]ней – солонка и перечница в форме двух сиамских кошек, которых, будто городские небоскребы, окружали коробки лекарств. Мама Лорен повернула подставку, чтобы достать сигареты. Она вытряхнула пачку Superkings[36] и предложила одну соседке. Лорен наклонилась, чтобы взять себе, но мать хлопнула ее по руке.

– Купи свои, – сказала она.

– Не злись, – Лорен обвилась вокруг шеи матери и взяла сигарету из ее пальцев. – В любом случае ты свою дневную норму уже выкурила.

– Ты бросаешь, Джоан? – спросила соседка.

– Просто стараюсь курить меньше, – ответила она, когда я последовала за Лорен наверх.

– Ой, – ответила Лорен, – это не то, что ты сказала врачу.

– Не суй нос не в свое дело, – последовал ответ, а затем заплакал ребенок, и Лорен махнула мне рукой в свою комнату.

Эта спальня раньше принадлежала ее брату Стюарту и выглядела как комната восьмилетнего мальчика. На стенах виднелись ракетные корабли, светящиеся звезды, а двухъярусная кровать была обклеена выцветшими наклейками Cabbage Patch[37]. Я посмотрела на фотографию ее брата с футбольным трофеем. Я узнала в нем работника обслуживающего персонала. Иногда я видела, как Стюарт чинил сломанные стулья возле котельной или выравнивал наши теннисные корты роликом. Он любил свистеть. У Лорен были школьные учебники и письменный стол, но кроме оборудования рабочего места она не сделала ничего, чтобы украсить свою спальню.

– Я знаю, здесь отстойно, – сказала она, совершенно не выглядя смущенной.

Она перебросила одежду через комнату и забралась на верхнюю койку. На нижней койке, которая была более аккуратной, была подушка с цветами и сложенное одеяло с маской для глаз наверху.

– Кто здесь спит?

– Моя мама. У нее бессонница, кошмары и все такое. Иногда она приходит сюда спать. Или не спать, возможно.

Я посмотрела на ракетные корабли.

– Что насчет твоего брата?

– Стюарта? Он живет со своей девушкой и ее ребенком. Они постоянно грызутся друг с другом. Когда наслушается скандалов, он спит у нас на диване.

Как и Джерри Лейк, я была единственным ребенком, и поэтому мне было интересно, что значит иметь брата или сестру, особенно брата. Моя семья была будто маленький и отдаленный от окружающего мира остров. Я, конечно, любила своих родителей и не обижалась на них за то, что они отправили меня в интернат. Они хотели дать мне то, что считали лучшим стартом в жизни, – частное образование; все-таки они не бросили меня на растерзание волкам. Мой отец был старше моей матери больше чем на пятнадцать лет и работал в сфере международных финансов. Я почти ничего не знала о его офисной жизни в банке, кроме того, что он носил серо-белые костюмы в тонкую полоску и у него был кожаный портфель цвета красного дерева, который он купил для пущей уверенности. Больше всего мой отец ценил тишину и покой. Однажды он заметно вздрогнул, когда за завтраком во время школьных каникул я слишком громко заговорила, мешая его работе. Моя мать была общительной, очень симпатичной, хорошо воспитанной, Божественной, и поэтому считалась хорошей партией. Насколько я могла судить, мои родители не были ни влюблены, ни несчастны. За шестнадцать лет я ни разу не видела, чтобы они кричали, плакали или даже целовались в губы. Если они ссорились или – что еще более невероятно для меня – их охватывало внезапное желание, то они давали себе волю только за дверью их спальни, за которой был слышен лишь приглушенный шепот, кашель и вздохи. Порой, когда мой отец был в особенно хорошем настроении, он похлопывал мою мать по бедру, проходя мимо нее. Это был максимум романтики, что я видела дома. Я понятия не имела, каково это – жить день за днем в настоящей семье, где все иногда ссорятся, рыдают и обнимаются.

Некоторое время я увлеченно рассматривала фотографии Стюарта, где он был в футбольной форме и с уложенными волосами.

– Ну, так что же ты хочешь дать мне? – спросила Лорен.

Я вынула конверт с фотографиями и протянула ей. Она приоткрыла его пальцем и яростно покачала головой.

– Ни за что. Я не хочу, черт возьми.

– Просто ненадолго, – взмолилась я. – Пока проверяют общежитие.

– Тогда выкинь их, сожги.

По пути к ее дому мне пришла в голову та же самая мысль, я даже ходила вокруг мусорного ведра, но не смогла заставить себя это сделать. Не знаю почему. Может быть, потому что я первой нашла фотографию и каким-то странным образом почувствовала себя избранной. Вот как я отчаянно нуждалась в мужском внимании. По ночам я иногда вытаскивала фотографии из тайника, когда Джерри спала, и изучала их с фонариком, спрятавшись под одеялом, зажав одну руку между ног. Это стало чем-то вроде моего грязного секрета. Несмотря на то что Божественные делились каждой подробностью своих романтических встреч с мальчиками – крайне редких, как и у меня, – тема мастурбации была строго запрещена. Я понятия не имела, удовлетворяли ли себя Скиппер и близняшки, или то, что я делала, делало из меня извращенку. Я могла бы спросить Лорен, которая не стеснялась абсолютно ничего, но я слишком нервничала, чтобы сказать что-нибудь, что, по моему мнению, могло бы поставить под угрозу нашу дружбу.

По правде говоря, у нас с Лорен было очень мало общего. Я не знала ни мальчиков, которые ей нравились, ни девочек, с которыми она сидела рядом в школе, ни ее учителей. Ее жизнь казалась куда более насыщенной, чем моя, более взрослой. У Лорен было две работы, которые помогали оплачивать счета дома: смены на складе и работа за кассой по субботам в Woolworth. Я же не работала ни дня в своей жизни. Иногда отец платил мне за то, что я мыла его машину из шланга. Отец Лорен был жокеем на пенсии, но она никогда не ездила верхом и не интересовалась лошадьми, как я. Скорее всего, она думала, что это пустая трата времени. Нам нравилась одна и та же музыка, книги и телепрограммы, но я всегда смотрела последние выпуски с опозданием. Из-за того, что я была параноиком, она находила меня скучной, поэтому я копила забавные школьные истории, чтобы, пока мы курили, рассказывать их и подробности моей продолжающейся вражды с Джерри Лейк. (Лорен проявляла особый интерес к Джерри. Видела ли я, как она катается на коньках? А что насчет ее парня, взрослого мужчины? Разве он не воспользуется своим преимуществом?)

Но по большей части жизнь Божественных была замкнутой, однообразной, банальной. Джерри и фотографии давали мне повод для разговоров. Я была не готова отказаться от них.

– Пожалуйста, – я сунула их ей в руку. – Всего на несколько дней.

– Хорошо, хорошо. Черт возьми. – Она сунула конверт себе под подушку. – Но если мой отец узнает, это будет конец света.

Внизу захлопнулась входная дверь.

– Черт, – сказала она встревоженно. – Это он. Пошли.

Мистер МакКиббин стоял на кухне, держа под мышкой Racing Post[38]. Он оглядел всех женщин в комнате: свою жену и соседку, которые сжимали пустые кружки, и только потом Лорен и меня, когда мы сбежали вниз по лестнице и она с грохотом распахнула дверцу духовки и разложила ужин на трех цветочных тарелках.

– Это что, извращенный Институт девиц? – спросил он.

Это был невысокий худощавый мужчина с румяным и обветренным от многих лет верховой езды лицом, морщинами вокруг глаз, глубокими складками по обеим сторонам рта и большими мешками под глазами. Его глаза были так прикрыты, что создавалось впечатление, будто он щурится. Под его подбородком был белый шрам, в том месте, где его когда-то лягнула лошадь.

Лорен взяла первую тарелку с едой и поставила ее на стол перед своей мамой. Еще не было и шести часов. Я никогда не встречала семью, которая ужинала так рано. Соседка Сью посадила ребенка к себе на колени, и я заметила, как она сжала плечо мамы Лорен, когда встала.

– Тогда мы пойдем, Джоан.

Мама Лорен потянулась к трости и отодвинула стул. Он заскрипел по полу, и ребенок начал выть.

– Нет, не глупи, – сказала Сью. – Не нужно меня провожать.

Не дожидаясь нашего ухода, отец Лорен сел за стол и начал есть. Он наклонился над своей тарелкой, наколол на вилку много кусочков и засунул их себе в рот. Его предплечья все еще были твердыми и рельефными от верховой езды. Тонкий золотой диск, кулон со святым Кристофером, парил на цепи над его едой.

– Большое спасибо за то, что пригласили меня, – сказала я. – Было приятно познакомиться со всеми вами.

Тогда в моих словах было слишком много лести.

Никто не слышал меня из-за плачущего ребенка.

Я подняла ладонь и ушла, и никто этого так и не заметил.

18

Это был один из тех теплых весенних вечеров в Англии, когда люди внезапно понимают, что лето уже не за горами. Конечно, я не должна была оставаться одна в городе, но все же вместо того, чтобы поспешить обратно в школу, я пошла в сторону парка, в котором горожане издевались над Джерри Лейк, когда мы гуляли с питбулем.

Полуобнаженные люди лежали на полянах, поглощая последние лучи уходящего солнца. Компания мальчиков пинала мяч. На детской площадке я увидела знакомые высокие залакированные хвостики трех девушек из Короля Эдмунда, которые сидели наверху горки и пили Hooch [39]. Они были пьяны и издевались над мужчиной, который качал ребенка на качелях. Когда я подошла ближе, я поняла, что тот, на кого они кричат, – брат Лорен. Они свистели, пытаясь заставить его выпить. Стюарт МакКиббин – я узнала его, потому что часто видела в школе, – стоял, прислонившись к качелям, мускулистый, высокий, совершенно равнодушный к их крикам. Он мог бы отвести ребенка своей девушки в другое место, но казалось, что все это внимание его забавляло. Он посадил малыша в песочницу, дал ему ведро и лопату, а сам плюхнулся на скамейку, раскинув руки, расставив ноги, из-за чего его пах вызывающе выступал над сиденьем. Он просунул руку под пояс и поправился. Потом закрыл глаза. Он не стал бы дважды смотреть на кого-то вроде меня, я знала это, но почувствовала, как что-то, словно гравитационное притяжение, тянет меня подойти ближе к игровой площадке.

– Стюарт, перестань издеваться, – кричали девушки из Kороля Эдмунда.

Отвергнутые, они обратили свое внимание на меня, и, когда я проходила мимо, медленно поворачивали головы, глядя мне вслед. Белые напудренные лица и темные акульи глаза.

– На что она уставилась?

Я ничего не сказала, опустила голову и продолжила идти.

– Кто выпустил собак? – пропели они [40].

До ворот оставалось, наверное, еще триста метров или около того. Мне просто нужно было перебраться на другую сторону парка, и тогда я буду почти на территории школы. Три девочки выскочили из своей клетки и медленно последовали за мной, тявкая и завывая. Я проклинала себя за то, что вышла одна.

– Эй, мы говорим с тобой, напыщенная шлюха.

Мои руки были липкими, я старалась не бежать и не смотреть через плечо, но они протиснулись мимо и перекрыли мне путь, так что нужно было получить их разрешение, чтобы уйти.

– Извините, – сказала я.

Они отпили из бутылок и ухмыльнулись, качаясь вперед и назад.

– Какое волшебное слово?

– Пожалуйста, просто отстаньте.

– Отстянте, – изобразили они мой акцент. – Отстянте.

– Серьезно, – сказала я.

– Серьезно, серьезно, серьезно.

Один из них протянула напиток, а затем ослабила хватку на горлышке, позволив бутылке упасть. Она ударилась об асфальт с громким треском.

– Посмотри, что ты наделала!

Остальные зашипели от смеха.

– Ты должна мне за это. Лучше пойди купи мне еще. Метнись-ка рысью.

Даже если бы я выглядела достаточно взрослой, чтобы меня обслужили в магазине, а я не выглядела, я все равно не смогла бы заплатить за это. Я опустошила карманы кардигана, чтобы доказать, что у меня нет бумажника. У меня была только одна сигарета, которую я до этого положила в карман. Казалось, они не знали, что делать дальше. Более высокая из трех девушек посмотрела на свои кроссовки, языки которых были залиты розовой жидкостью из упавшей бутылки.

– Они испорчены.

Остальные девушки тут же включились.

– Да, посмотри, что она сделала. Она крупно облажалась, Джейд.

Щелк, щелк. Вожак щелкнула пальцами и указала на свои ноги.

Я стояла там – совершенно жалкая, слабая – не понимая, чего именно она от меня ждала. Зачем они это делали? Я почувствовала ком в горле и невероятное желание помочиться. Если бы я не задерживала дыхание, я думаю, что обмочилась бы. Я в отчаянии огляделась, надеясь увидеть, как еще один Божественный курит в парке. В тот момент я была бы рада любому, даже Джерри Лейк. Медленно я присела на одно колено и натянула рукав рубашки на кулак. Я начала тереть.

– Вот так, принцесса Ди, давай-давай.

– Завязывайте, все вы, – услышала я.

Девушки вскинули головы. Брат Лорен стоял позади нас, держась за коляску одной рукой. Я испытала одновременно подавленность и облегчение.

– Хорошо, Стю.

Они скрестили руки и надулись, как я помню, совершенно не раскаявшись. Я воспользовалась своим шансом встать и отступить на несколько шагов, будто пытаясь спрятаться.

– Джейд, ты меня слышала, проваливай.

– Или что? – сказала она.

Она прислонилась к воротам, раскачиваясь взад и вперед на локтях. Я наблюдала за тем, что Стюарт будет делать дальше.

Он улыбнулся, покачал головой и подошел к ней ближе, остановившись в паре миллиметров от нее, а другие девушки-волчицы свистели, как будто они собирались целоваться; я почувствовала укол зависти, но в последнюю минуту он внезапно пошевелил губами и что-то прошептал ей на ухо. Эта девушка из Короля Эдмунда, Джейд, закусила губу, а затем покраснела, ударила его обеими руками по груди и взорвалась.

– Ты придурок, – сказала она, буквально плюнув в него словами. – Гребаный урод.

Она размахивала руками, и двум другим девушкам пришлось оттаскивать ее. Стюарт протянул руку, чтобы держать ее на расстоянии, и казалось, что она ничего не весит, как комар или муха.

– Ты полон дерьма, Стюарт МакКиббин. Твоя мама окажется в гребаном инвалидном кресле, ты, придурок, – кричала она, когда две другие девочки утащили ее. – Надеюсь, она ходит под себя.

– Сладких снов, Джейд, – Стюарт пошевелил пальцами, прощаясь.

Девушка все еще кричала ему оскорбления с другой стороны детской площадки, но они были едва различимы в шуме парка, звуках радио, футбольного матча и грузовика с мороженым, так что мы улавливали только каждое второе слово.

– Девушка… сестра… отброс… лесби.

Потом они ушли по переулку к пруду с утками, и мы остались вдвоем. Собственно, втроем. Младенец, которого в волнении я не замечала, яростно тряс ногами, требуя внимания. Он бросил панамку на землю.

– Вот, – сказал Стюарт, – сделай одолжение и подержи Кайла, ладно?

Я поняла, что он разговаривает со мной. В шоке я взяла ребенка под его горячие толстые ручки. Стюарт легко перебросил коляску через забор, мы пересекли калитку для поцелуев, и я стояла на тротуаре, наблюдая, как он пристегивает ребенка обратно и затыкает его сердитый рот соской.

– С тобой все в порядке? – спросил он, касаясь моей руки.

Я кивнула. Мои волосы упали, закрывая лицо, и я, не раздумывая, подняла руку и откинула их.

– На твоем месте я бы какое-то время держался в стороне от парка.

– Большое спасибо, – наконец сказала я, поморщившись от того, насколько по-Божественному я звучала, а мой голос был чересчур высоким.

Он смотрел на заходящее солнце, его глаза слегка прищурились, и он напомнил своего отца, хотя они не были особенно похожи. На самом деле он не имел особого сходства и с Лорен, кроме цвета волос, которые были длиной до подбородка и выбриты на затылке сзади. Я решила, что он сам по себе. Довольно красивый, очень грубый. Ничего общего с мальчиками, которых я знала. Должно быть, я выглядела, будто собиралась сказать что-то еще, потому что он поднял руку ко лбу, ожидая, что я заговорю.

Я застыла.

Я понятия не имела, как разговаривать с мужчинами. С тем же успехом они могли быть пришельцами. На школьных танцах – в единственном месте, где мы официально общались с противоположным полом, – Божественные стояли тесными компаниями вокруг спортзала, в то время как мальчики танцевали под the Prodigy и the Orb, яростно толкаясь друг с другом, а затем напирая на нас, как неуклюжие павлины. Пол в темном спортзале был мокрым от пота, стекавшего с их взлохмаченных волос. Разумеется, алкоголь был запрещен, но к тому времени мы уже давно были пьяны, успев выпить по бутылке Archers [41]в спальнях, и извивались в мятых бархатных туниках, которые едва касались наших ягодиц. Черные чокеры были похожи на пояса на наших бледных шеях. Мы нервно ждали под обувным деревом, когда группы учеников Харроу или Амплфорт, доставленные к нам в школьных фургонах (в фургонах с мясом, если хотите), вывалились из автобуса уже без задних ног, их галстуки-бабочки были развязаны, а рубашки расстегнуты. Когда начинали играть медленные песни, казалось, какая-то всемогущая сила разбивала нас на пары по совместимости и статусу. Всех, кроме Джерри Лейк, которая стояла рядом с учителями, скрестив руки на груди. Она не была заинтересована в том, чтобы напиться или быть облапанной. Не говоря ни слова, эти Генри, Руперты, Хьюго притягивали нас за поясницы и прижимались грудью к нашим соскам, их рубашки были мокрыми, а дыхание – тяжелым. Когда сотрудники не смотрели, пары уходили в темноту, уползали за живые изгороди, прижимались к стенам. Уши звенели от музыки, мы позволяли их языкам кружить у нас во рту. Раз в пятнадцать минут надзирательница ходила с тростью от куста к кусту, отбивая их так, будто выгоняла оттуда птиц прямиком под прицелы охотников. Но бесстрашные парни все равно залезали потными руками к нам в колготки, торопливо пытаясь понять, куда вставлять пальцы. И все это без единого слова. Когда музыка стихала, мы наконец выходили из укрытий, некоторые из нас были закутаны в смокинги. Джерри сидела на скамейке с учителями, чинно скрестив ноги. Мы снова целовались с нашими трофеями на глазах у сверстниц и отправляли их в путь.

Я уставилась на Стюарта, и моя голова склонилась набок в этом нелепом движении, невыносимо смущенная, с каждой секундой я становилась все более застенчивой. Я знала, что должна хоть что-то сказать.

– Мне жаль, что они так сказали о твоей матери.

Я знала от Лорен, что у Джоан рассеянный склероз. Затем, поскольку я уже начала разговор, но мне не хватало опыта, чтобы понять, когда стоит остановиться, я протянула руку с браслетом на шнурке.

– Я дружу с Лорен.

– Да, я знаю, – сказал он, приподняв брови. – Мою сестру часто обсуждают в последнее время, не так ли? Идет к успеху.

Люди в парке уже начинали расходиться, стряхивая одеяла, отряхивая пыль, хотя футболисты все еще играли в сумерках, бегали и показывали куда-то пальцем, некоторые из них были почти незаметны на фоне синеющей травы, и неоновый мяч так резко возникал между ними, словно левитировал. Ребенок шумно посасывал соску. Я предположила, что он был голоден и его раздражало, что я отвлекала внимание Стюарта. Мы оба игнорировали его.

– Разве тебе не пора вернуться в школу? – спросил он.

– Почти, – ответила я и вспомнила о сигарете, которую принесла с собой. Я вынула ее, она уже рассыпалась в кармане моей рубашки.

– Думаю, я сначала покурю.

Полагаю, мне просто нужно было доказать ему, что я бунтарка и не играю по правилам Божественных. Я зажгла сигарету прямо там, на улице, зажав между пальцами. Затем я протянула ее Стюарту. Он на мгновение смутился. Если бы его поймали за курением со мной, у него были бы большие проблемы. Но он протянул руку, чтобы взять сигарету, не сводя с меня глаз все это время; наши руки на мгновение соприкоснулись, когда он затянулся и передал ее обратно мне.

– Спасибо.

Не говоря ничего более, он повернулся и стал толкать коляску по улице.

– Если увидишь сестру первой, скажи ей, что я зайду в среду выпить чаю, – крикнул Стюарт через плечо; когда он переходил улицу, раздался грохот колес и его свист.

– Ладно, – крикнула я в ответ, но он, вероятно, не услышал.

Я остановилась, держа сигарету точно так же, как он передал ее мне, между средним и большим пальцами. Там, где к фильтру прижимались наши губы, было влажно от слюны. Я потрогала свое предплечье, разглядывая место, где он меня коснулся, чуть ниже локтя, но там не было никаких следов. Я медленно перевернула сигарету, все еще тлеющую, и затянулась.

19

Следующие несколько недель, которые стали для нас последними, мы провели в истерике, почти в состоянии паранойи. Теперь, когда фотографии стали достоянием общественности, предположения о личности извращенца выдвигались два-три раза в неделю. Под подозрение попадал каждый. В том числе и аварийный сантехник, и член англиканского духовенства, и школьный инспектор. Несмотря на то что не за горами были экзамены, мы запоминали номера автомобилей, сообщали о горожанах, которые задерживались возле школьной территории, ползали по кустам в поисках подсказок. Я чувствовала, что был лишь вопрос времени, когда мы начнем подозревать друг друга.

– Это должен быть кто-то, кто действительно хорошо знает школу, – утверждала Джордж Гордон-Уоррен. – Кто-то свой.

Мы были в гончарной комнате, наблюдали, как Дэйв работала над скульптурой – большим безжизненным бюстом, возможно, Аполлона или Зевса, который выглядел все более умирающим с каждым ее движением. Я наугад вырывала фотографии из стопки журналов National Geographic и вставляла их в свое портфолио. Ни одна из нас не была талантливым художником, совсем нет; я едва ли могла нарисовать вазу с фруктами, но, по крайней мере, говорила я себе, это было лучше, чем ходить в театральный кружок. В отличие от Скиппер, которая считала себя кем-то вроде актрисы, при мысли о том, что Падре пригласит меня читать утром в часовне или, что еще хуже, выступить с монологом, я чувствовала физическое недомогание. Перед началом экзаменов меня охватила паника, что мы со Скиппер не выбрали одинаковые предметы: впервые за четыре года дружбы наши расписания не совпадали. Недавно я нашла художественную комнату, наполненную запахом глины, теплом, исходящим от печи, мягкими звуками черчения углем по бумаге, – одно из немногих мест, где я могла расслабиться. Вдали от Скиппер друзья забывали, что должны были показывать свое безразличие по отношению ко мне, и вели себя как раньше.

Джордж начала делать член из лишней глины, гротескную мультяшную копию пениса с фотографий. Учитель рисования мистер Роговски, мягкий в общении поляк, не имевший абсолютно никакого авторитета, носился по комнате в паре резиновых башмаков, делая вид, что ничего не замечает.

Джордж наклонилась и пошевелила пенисом у моего уха.

– Черт побери, – завопила я, отбивая его своей записной книжкой.

– Девочки, – неубедительно прикрикнул учитель.

Джордж скрестила руки, поставив ноги на пустой гончарный круг. Она скрутила пенис в форме спирали или штопора, изучая нашего учителя.

– А что насчет Роговски?

Мистер Роговски был ровесником моего отца. Он носил толстые вельветовые брюки и кардиганы домашней вязки. Его спина была сгорблена, и – это отталкивало нас больше всего – его указательный палец наполовину отсутствовал. Этот недостаток он практично использовал, продавливая оставшейся частью пальца глиняные глазницы или отверстия в горшках.

– Чушь, – сказала Дэйв, даже не поднимая глаз.

– Ради бога, а кто тогда? – сказала Джордж и швырнула член на стол.

Наше расследование уже исключило небольшую группу преподавателей-мужчин. Все они были совершенно асексуальными, неспособными хоть на какой-то интерес к Божественным, которые десятилетиями над ними издевались. Мы с трудом могли представить, что у них есть пенисы, не говоря уже о том, что они могут фотографировать свою эрекцию. За исключением Стюарта, все, кто входил в обслуживающий персонал, казались нам слишком толстыми или старыми, напрочь лишенными подобных фантазий. В подозреваемых оставался помощник-француз (почти наверняка гей), пекарь, который доставлял нам праздничные торты (слишком долговязый), и один из младших садовников с трудностями в обучении, который всегда улыбался и махал нам руками в классе. Все эти страстные исследования пошли мне на пользу, потому что в перерывах между подготовкой к экзаменам я могла исчезнуть, прямо как сейчас, и курить с Лорен, и никто этого не замечал. Мы виделись почти каждый день.

Но вскоре после лекции директрисы фотографии прекратили появляться. Мы просто перестали их находить. Младшие курсы расстегивали свои платья в голубую полоску до бюстгальтеров, лежали полуголые в саду, читая, одним глазом смотря в книгу, а другим выжидающе выглядывали из-за кустов. В мае наступила новая половина семестра, и в конце концов мы были вынуждены признать, что опасность миновала. Возможно, он испугался того, что сотрудники постоянно ходили вокруг школы в попытках его вычислить.

– Возможно, он умер, – сказала Лорен.

Был субботний полдень. Мы с Лорен сидели на скамейке у старой мельницы. Она только что закончила смену в Woolworth, и ее волосы были завязаны платком на затылке.

– Держу пари, он задрочил себя до смерти.

Я понятия не имела, возможно ли такое.

– Мерзость, – мы сделали вид, что подавились.

Я по привычке потерла ожог от сигареты на внутренней стороне руки. Он был похож на плотный желтый бутон, пока наконец не лопнул, и теперь превратился в блестящий розовый шрам из-за того, что я продолжала на него давить, ковырять и поглаживать. Я хотела спросить Лорен о ее брате, но не могла понять, как это сделать, чтобы не стало очевидно, что он мне интересен.

– Хочешь услышать новость? – сказала я вместо этого.

– Давай.

– Третий курс поджег Пенфолд.

– Кто такая Пенфолд?

– Наша лаборантка; она ставит химические эксперименты и все такое.

– Они подожгли ее?

– Ну, ее юбку.

– Какого черта она сделала, чтобы заслужить такое?

Я пожала плечами.

– Ничего.

Мы раздавили сигареты ботинками и пошли вдоль ручья, который проходил мимо мукомольной мельницы в сторону школы. Я не была уверена, куда направлялась Лорен, но, как всегда, последовала за ней. Дело в том, что в городе мы мало что могли делать. Кроме школы Святого Джона, которую вряд ли можно было считать достоянием, здесь не было ничего стоящего. Бывший пивоваренный городок, здесь почти не было работы. Кинотеатр был на последнем издыхании, и один за другим закрывались мясные, овощные и рыбные магазины; все горожане делали покупки в Исландии. Для горожан не оставалось рабочих мест, последними были вакансии в нашей школе: мыть полы, чистить картошку, подметать теннисные корты. Неудивительно, что они все нас ненавидели.

Человек, идущий впереди нас, сел на скамейку, положив на колени пачку чипсов и поставив рядом банку пива. Двое ребят бегали от него к мосту, кидая чипсы уткам.

– Эй вы, дурни, – крикнула Лорен и схватила одного из них за воротник. – Они не едят чипсы.

– Отстань, – сказал мальчик, вырываясь из ее хватки.

Отец сделал глоток пива, внезапно поднял глаза и покраснел.

– Они убьют уток, если будут кормить их этим, – объяснила Лорен.

– Мартин, Алан, идите сюда, – приказал он.

Мужчина встал и высыпал весь свой мешок с чипсами в воду. Послышался звук хлопающих крыльев и щелкающих клювов, вспенившейся воды, показались вздернутые коричневые и зеленые хвосты.

– А теперь отвали, – рявкнул он.

– Мудила, – пробормотала Лорен; она показала ему палец и пошла дальше. Впечатленная, я поспешила за ней.

Во время предыдущих прогулок мы ходили на кладбище и дымили среди наклоненных надгробий; как-то раз сидели в городском музее, где было дешевое кафе. Однажды Лорен пролезла через окно деревянной хижины для девочек-гайдов, куда горожанки из Короля Эдмунда якобы ходили терять девственность, но там было не на что смотреть. Она украла пачку печенья, и мы снова ушли. В тот день, я помню, мы бродили по верхним этажам библиотеки, листая журналы, а Лорен читала гороскопы. Тот факт, что она была Девой, богиней в [42]каком-то смысле, якобы имел большое значение для нашей дружбы.

– Когда у тебя день рождения, напомни? – хотела она знать.

Я не верила в знаки зодиака, но понимала, что она не отступится.

– Двадцать первого апреля.

В тот же день, что и у Джерри Лейк, к моему неудовольствию. То, что мне приходилось делить с ней комнату в общежитии, уже было ужасно, а тут еще и совпадающая дата рождения.

Я вспомнила вторую неделю семестра. Чтобы отпраздновать мой день рождения, по традиции мы собрались в комнате отдыха, чтобы петь, толпясь вокруг бисквитного торта, заказанного в местной пекарне, или подноса с булочками, покрытыми глазурью, которые мы называли «Липкие Вилли». Мы вспомнили о ней только после того, как девочки взяли меня за руки и ноги и начали качать, подбрасывая вверх и вниз, как одеяло.

Джерри.

Черт.

Вот она. Стояла в дверном проеме, только что вернувшаяся с тренировки. Ее спортивная сумка была на плече, руки скрещены, а губы недовольно надуты. Ее темные волосы были, как обычно, зачесаны назад. Ее пучок был закреплен новой безвкусной безделушкой – шпилькой в форме незабудки, которую ей подарил на день рождения тренер и которую она позже потеряла. Это заставило меня задуматься, была ли доля правды в историях об их отношениях. Раньше я думала, что это лишь слух, один из многих, которые ходили вокруг Джерри.

Несколько девочек начали петь Happy Birthday, довольно слабо. Кто-то предложил Джерри то, что осталось от торта. Там оставалось лишь немного крошек. Джерри нахмурилась, уставилась на нас своими кошачьими глазами, двумя зелеными прорезями. Если бы взгляд мог убивать, как говорится. Я почувствовала, как ее ледяной взгляд упал на меня. Пение стихло. Почему она так меня выделяла? Я не виновата, что никто не дождался ее прихода. Я была ее соседкой по общежитию, а не ее матерью. Ей всегда необходимо было устраивать сцены.

– Ты корова, – прошипела она и бросила коробку с тортом на землю.

– Телец, – Лорен постучала по страницам гороскопа.

Как будто это все объясняло.

После библиотеки мы дошли до конца Милл-стрит, сделав круг по городу, чтобы добраться до школы обходным путем, мимо прачечной, где Божественные складывали свои пакеты с грязной одеждой раз в неделю, бросая грязное белье и одежду к другим высоким кучам, которые должны были стирать, гладить и складывать наши работницы из прачечной. Была суббота, и первокурсники занимались полировкой обуви возле Святой Хильды и предоставляли ее для проверки.

Лорен стояла в тени, глядя на большое общежитие из красного кирпича с его фронтонами и плющом. Позади нас доносился ровный стук стиральных машин, в воздухе витал мыльный привкус моющего средства. Где-то возле фруктовых садов я слышала аплодисменты. Мы посмотрели на окно моего общежития на третьем этаже. Оно было слегка приоткрыто, и я подумала, что есть вероятность, что Джерри была там.

– Пойдем, – скомандовала Лорен.

Она часто приглашала сама себя в мое общежитие, но, за исключением своего первого визита, всегда оставалась на первом этаже.

– На самом деле, сейчас не лучшее время, – остановилась я.

Я указала на заместительницу, которая сидела на стуле возле общежития в серой юбке с цветочным рисунком до щиколотки, в рубашке и вязаном жилете сверху. Как и все сотрудники, она была невзрачной, изможденной женщиной, вероятно, не старше тридцати, и производила впечатление одинокой и никому не нужной. Ничего более жалкого мы и представить не могли. Она читала, совсем не обращая внимания на своих подопечных, кроме тех случаев, когда они показывали ей начищенные кожаные туфли на шнуровке и лоферы, после чего она устало поднимала глаза и либо кивала, либо качала головой, а потом возвращалась обратно к своему роману. Нам с Лорен не потребовалось бы никаких усилий, чтобы проскользнуть мимо нее. Стоило бы побеспокоиться еще о первокурсниках и второкурсниках, но они были слишком напуганы, чтобы заговорить со мной напрямую. В школе действовала строгая иерархия. Если только они не были нашими сестрами, мы никогда не общались с младшими курсами, которые в своих летних платьях в бело-голубую полоску, по крайней мере на два размера больше, чем требовалось, были такими же аморфными, как косяк рыб. Тощие, непослушные и глупые. Некоторые из них пытались скопировать наше движение волосами; остальные предпочитали огромные челки, закрепленные широкими ободками. Все они носили резинки для волос и браслеты дружбы, которые часами плели для своих запястий. Пятикурсницы был для них богами. Они пугались, когда мы проходили мимо, предлагали нам свои места в очереди на обед, боролись за возможность уступить нам место в часовне. Считалось большим оскорблением не придержать дверь для девушки постарше; однажды я видела, как первокурсница пыталась поймать пальцами дверь для Скиппер, она так торопилась, что могла споткнуться.

Пара второкурсниц смотрели на нас с любопытством, полируя обувь, и быстро отворачивались.

– Не будь трусихой, – насмехалась Лорен.

– Ладно, хорошо. – Я сдалась. – Следуй за мной и ничего не говори.

Я тут же осознала свою ошибку. Это было худшее из всего возможного, что я могла сказать кому-то вроде Лорен. Она насмешливо фыркнула и сделала реверанс.

– Да, миледи.

Вместо того чтобы тихонько проскользнуть в общежитие, Лорен стянула платок, приподняла брови и направилась прямо к учителю.

– Лорен, – прошипела я. – Куда ты пошла?

Она посмотрела на меня через плечо, пошевелив пальцами.

– Подожди, – сказала я в панике и побежала, чтобы догнать ее, остановившуюся перед входом.

К моему облегчению, заместительница едва оторвалась от своей книги.

Возможно, она думала, что Лорен была сестрой, которая была в гостях, или одной из учениц шестого курса, пришедшей передать записку по приказу домовладелицы.

Лорен закашлялась.

– Добрый день, – сказала она с резким акцентом, похожим на акцент моей матери. Я поморщилась. Мы действительно так разговаривали?

– Здравствуйте, девочки, – категорично сказала заместительница. – Не забудьте записаться.

Я просунула руку под руку Лорен и попыталась увести ее, но она оттолкнула меня.

– Хорошо, да, – насмехалась Лорен, забрасывая волосы набок. – Конечно, запишемся.

Это, наконец, привлекло внимание заместительницы. Она опустила свой роман, пытаясь определить общежитие, к которому принадлежала Лорен. Лопатки Лорен были раздвинуты, губы сжаты в фальшивой улыбке, а подбородок высоко поднят, чтобы выразить то высокомерное презрение, из-за которого нас ненавидели, – ее лучшее представление о Божественных. На мгновение я была поражена преображением Лорен, тем, что она, как нимфа, могла перевоплощаться, и она была куда лучшей актрисой, чем Скиппер.

Заместительница взволнованно нахмурилась.

– Почему вы, девочки, не на матче?

В тот день была игра между матерями и дочерями – традиция пятого курса, которая существовала почти столько же, сколько и сама школа. Наши матери, большинство из которых – члены Old Girl’s, вышли на поле с битами и, подняв юбки выше колен, извинялись за то, что уже подзабыли, как это делается, улюлюкали от смеха, отбивая мяч, метались, как спаниели, по нашему свежескошенному газону.

– Я пришла за шляпой для матери, – сказала я заместительнице. Ложь.

Моя мать была в шести тысячах миль отсюда. В яхт-клубе, как я полагала, за вторым стаканом джин-тоника.

– Да, – вклинилась Лорен. – Надо бежать. Мама ждет.

Заместительница снова покосилась на Лорен, склонив голову.

Я задержала дыхание, прижав большой палец к ожогу на руке.

– И кто… – спросила заместительница, но как раз в этот момент второкурсница сунула ей под нос пару только что начищенных туфель.

– Пошли уже, – прошипела я.

Я потащила Лорен за руку и поднялась по ступенькам в дом.

Мы прошли по изогнутой дубовой лестнице, перепрыгивая по две ступеньки за раз, по коридору, не обращая внимания на несчастную на вид первокурсницу, блуждающую по коридору, как бездомная кошка, и влетели в мою спальню.

– О, боже, – сказала я в полном трепете, моя грудь вздымалась, а голова кружилась от облегчения. Я не могла поверить, что нам это сошло с рук. – Это было потрясающе.

Лорен взмахнула волосами, положив руку на бедро, все еще Божественная.

– Да, – сказала она. – Чертовски изумительно.

20

К Рождеству я забеременела, и полароидные снимки были давно забыты. Юрген видит в них то, чем они являются, – древней реликвией, воспоминанием о Божественности.

Мое изменившееся тело – причина неожиданно открывшейся чувственности в нас обоих. Моя грудь выросла первой; наконец-то у меня появились сиськи, о которых я мечтала в школе. Пухлая пятнистая коричневая ареола и соски, которые реагируют на малейшие раздражения: язык, звук холодильника, вибрацию вагона поезда. Я всегда мокрая. Я сочусь. Я постоянно меняю нижнее белье и не могу прийти в себя. И это та, кто кончал в лучшем случае один или два раза в год, причем не по вине кого-либо из моих любовников. Мои половые губы плотные и сочные, как мед, с темными и пышными складками. Я осматриваю их, садясь на зеркало для макияжа, пока Юрген находится в студии. Я обнаружила, что моя вульва, безусловно, достойна кисти О’Кифф.

К лету я хожу по квартире без одежды, отправляю электронное письмо редактору, охлаждая шею кубиками льда, и опускаю ноги в ведра с холодной водой. Белый шрам на внутренней стороне моей руки необъяснимым образом начинает зудеть, приобретая темно-фиолетовый оттенок. Однако мой огромный живот затмевает все мысли о Божественном, о Джерри Лейк. Я перестала гуглить ее имя в поисках старых историй. Вместо этого я мастурбирую два или три раза в день, нетерпеливо ожидая, что Юрген вернется домой; мой живот превращается в пирамиду с каждым новым спазмом. Я стала настолько большой, что уже не могу быть сверху. Вместо этого я подпираюсь подушками и довожу себя до оргазма, просто наблюдая за ним. Это кажется мне невероятно возбуждающим. Его член нежно кивает ему в таз, его кулак двигается, а бедра раздвинуты – поза, которая не случайно повторяет одну или две из тех старых знакомых фотографий.

Наконец, за неделю до рождения ребенка мое либидо снижается. Мой живот напряжен, как спелый гранат, и от пупка до лобка тянется коричневый рубец, как будто я вот-вот разорвусь; мои соски текут. Мысль о сексе внезапно становится смехотворной, я жду, пока Юрген покатается на велосипеде, а затем достаю полароидные снимки в последний раз. Они пожелтели по краям, пенисы потускнели, теперь их видно смутно, и при взгляде на них уже не так тревожно. Я кладу их в металлический ящик для денег, который купила в хозяйственном магазине, вместе со всеми другими сувенирами, которые я взяла на чердаке у Род в Англии. Мой ящик Пандоры, если хотите. Большая пачка писем, школьное фото, дневник, который я вела пять лет, – мне слишком мучительно его читать. Вырезки из газет, в том числе интервью, которое мы дали вскоре после скандала, в качестве попытки уменьшить ущерб школе. Меня передергивает от того, насколько надменно мы говорили, от нашей подобострастной лести Джерри – ее ловкости на льду, ее отваге, ее жизнелюбии – столь возмутительно неискренней, такой преувеличенной и фальшивой. Я чешу руку и кладу вырезку в коробку.

Наконец я сажусь на кровать, аккуратно сложив на коленях старый полосатый школьный шарф. Некоторое время я смотрю на него, кусаю щеку, обнимая живот, как воздушный шарик. Потом медленно разворачиваю шарф. Там внутри, точно такие же, как я помню, две половинки сломанной шпильки Джерри, маленькие сапфировые цветы и сверкающее сердце из страз. Шестнадцатилетие.

Я чувствую неожиданную волну отвращения.

Бросаю шпильку в коробку и захлопываю ее.

Как можно быстрее я поднимаюсь на стул и с трудом запихиваю коробку с помощью ручки от метлы в самое дальнее углубление шкафа: тыкаю и толкаю, пока она полностью не скрывается из виду.

21

Лорен бродила по моей комнате в общежитии, как детектив из сериала, это был второй раз, когда она оказалась здесь. Она взяла бутылки с моей столешницы, увлажняющие средства и крем от пятен, перебрала мою сумку для стирки, понюхала мой флакончик с духами, повернулась по кругу и оглядела мои стены.

– Посмотри на размер комнаты, здесь же даже кошку нельзя держать. Вы платите слишком много. Чертово преступление.

Это было правдой. Джерри Лейк и я жили в комнате размером не больше кладовой моих родителей.

Лорен указала на другой конец комнаты.

– Значит, там спит твоя подруга Джерри?

Я закатила глаза.

Двухъярусная кровать Джерри шла параллельно моей по другую сторону окна и была немного отделена, чтобы создать иллюзию уединения. Наши столы находились под кроватями. Большую часть времени мы проводили спиной друг к другу. Так же между Джерри и мной была негласная договоренность: мы спим так, что моя голова находится напротив ее ног, и наоборот, чтобы быть как можно дальше друг от друга. Одеяло Джерри было аккуратно сшито, взвод мягких игрушек – сувениров с соревнований по фигурному катанию – разложен на подушке с военной точностью. Пустой столик, на который никто из нас не претендовал, был зажат под окном.

Лорен провела аналогичную судебную экспертизу имущества Джерри, просматривая записные книжки, по очереди изучая каждый из ее трофеев, каждую из медалей и командных фотографий. Она взяла шпильку Джерри – ее ценный подарок на день рождения от ее тренера, – постучала ею, как палочкой для коктейля, о зубы, прежде чем засунуть ее за ухо. Я хотела попросить ее вернуть шпильку, но боялась, что она устроит сцену и прибегут люди. Затем она перешла к шкафу Джерри, где осторожно приоткрыла дверь карандашом, как будто думала, что в нем есть части тела. На пол вывалился ботинок. Мы обе подпрыгнули.

– Боже мой! – вскрикнула я.

– Значит, это ее комплект для катания на коньках?

Я кивнула и с тревогой наблюдала, как Лорен начала рыться в одежде Джерри, прислушиваясь к шагам снаружи. Она вытаскивала один блестящий костюм за другим, подвешивая их на пальце.

– Она что – карлик?

– Типа того, – пробормотала я.

Я плохо себя чувствовала. Что, если нас поймают? Либо один из моих друзей, вернувшийся с игры, либо, что еще хуже, сама Джерри. Комната казалась все теснее, стены давили на нас. Я слышала непрекращающиеся шаги первокурсницы, все еще гуляющей по коридору. Я потянула Лорен за руку.

– Мне скучно, – сказала я. – Пошли.

Лорен оттолкнула меня, ее лицо загорелось. Из задней части гардероба Джерри она сняла с плечиков изумрудно-зеленый наряд. Это была игра света; длинные рукава на самом деле были чисто коричневого телесного цвета, чтобы создать впечатление обнаженной кожи. Она подняла одну ногу, потом другую и попыталась натянуть костюм поверх джинсов.

– Не надо, – начала я. – Лорен, стой.

– Как я выгляжу? – спросила она.

Я нервно фыркнула. Это было нелепо: ластовицу оттягивал плотный деним, ее футболка выглядывала из-под прозрачных рукавов. Лорен начала соблазнительно выводить бедрами восьмерку.

– Боже мой, – я ничего не могла с собой поделать, я смеялась от страха. – Стой, хватит. Они нас услышат.

Лорен ухмыльнулась, собрала волосы в хвост и начала закручивать их, расхаживая взад и вперед по комнате в шелковисто-зеленом костюме. Я скрутилась, схватившись за стол, пытаясь сдержать смех, чтобы нас не поймали. Я чувствовала, как он царапает мою грудь и попадает в горло.

– Серьезно, Лорен, хватит, – я подавилась словами.

Она вскочила на стол, а затем на кровать Джерри, подбрасывая длинные ноги танцовщицы в воздух. Я заползла на кровать и зарылась головой в подушку, весело покачиваясь, рыдая от смеха, пытаясь восстановить дыхание, делая глубокие вдохи и выдохи через рот. Моя кровать пахла лаком, воском и дезинфицирующим средством. Внезапно Лорен замолчала. Снаружи я расслышала слабый визг второго курса, играющего в салки. Крики поддержки на матче. Техник – я мечтала, что Стюарт, – косил лужайку. Я приподняла уголок подушки. Лорен лежала на спине на матрасе Джерри в позе мертвеца, раскинув руки. Ее волосы – длинные серебристые пряди – были распущены, как у Офелии. Ее глаза были открыты, взгляд упирался в желтый потолок. Она пошевелила пальцем ноги.

– Почему ты вообще так сильно ее ненавидишь?

– Я не знаю.

– Да, ты знаешь.

Когда я больше ничего не сказала, она швырнула мне в голову плюшевого мишку Джерри.

– Ты дерьмовая лгунья, Жозефина.

Я посмотрела, не шутила ли она. Лорен продолжала глядеть в потолок, ее ресницы мерцали, преследуя луч света. Я ковыряла шрам на внутренней стороне руки. Почему Джерри была такой легкой добычей? Что в ней заставило нас так сильно ее не любить?

– Что теперь, коричневая корова? – внезапно сказала я.

– Повтори-ка, – Лорен села.

– Мы заставляли ее говорить это. Джерри. Когда она впервые пришла в школу. «Что теперь, коричневая корова?»[43]

– Зачем?

– Просто чтобы послушать, как она это произносила.

– И как?

– Никак. Просто…

«Обычное дело», – я почти сказала это, но сдержалась.

– По-другому.

Лорен закатила глаза.

– Кучка самодовольных сук. – Она спрыгнула с кровати, скомкала зеленый купальник и легкомысленно бросила его в заднюю часть гардероба Джерри. – Я пошла отсюда.

Мне стало плохо. Зачем я только что сказала ей это? Возможно, она никогда больше не захочет меня видеть. Я посмотрела на ожог на руке и вздрогнула, когда вспомнила, как она рассказывала об этом Стюарту. Я проследовала за Лорен из комнаты, мимо той же угрюмой первокурсницы, бродящей по коридору и вниз по дубовой лестнице. У спортивного зала Лорен свернула в сторону, не прощаясь, просто махнула рукой. Я взбиралась по мосту, несчастная, хватая себя за руку. Но когда Лорен добралась до перекрестка, она остановилась, повернулась и театрально сделала мне реверанс. Только тогда я увидела, что булавка со стразами все еще торчала у нее за ухом. Незабудка.

– Стой, – крикнула я ей вслед. – Лорен, вернись.

– Всего хорошего, старина, – насмешливо сказала она, наклоняя невидимую шляпу.

22

Я так часто и во многих формах – сексуальных и романтических – фантазировала о брате Лорен, что, когда я снова увидела Стюарта МакКиббина во плоти, то подумала, что он был проявлением моей тоски, когда я ночами, проведенными в похоти и вздохах, переворачивалась лицом вниз после того, как Джерри засыпала, и ныряла пальцами в штаны. На следующее утро после визита Лорен я проснулась раньше будильника, отчаянно нуждаясь в том, чтобы сходить в туалет, полетела в ванную, не обращая внимания на знак «Не работает», и наткнулась прямо на него. Стюарт лежал животом на полу душевой и чинил трубу под раковиной.

– Ой, – я закашлялась, мой голос был хриплым от сна.

Я не расчесывала волосы, у меня было зловонное дыхание, а глаза были похожи на две пухлые прорези. Должно быть, я выглядела отталкивающе.

– Передай ведро, – сказал он.

Я машинально огляделась, взяла у ящика с инструментами таз и протянула ему.

– Это?

– Ох, господи, – сказал он, глядя вверх. – Извини, я думал, это кто-то другой.

Его волосы были связаны резинкой. Я могла видеть свежий срез его прически там, где кожа была белее, – одна из множества частей его тела, которые я мечтала погладить, – и загорелую заднюю часть его шеи цвета красного дерева от того, что он часами находился под солнцем, выравнивая наши теннисные корты и подстригая газон. Он продолжал раскручивать трубу, закрыв один глаз. Я увидела себя в зеркале в ванной и застыла над ним. Все было хуже, чем я думала. Тогда никто не учил меня выщипывать брови, а они были громоздкими, как кошки, и чрезвычайно темными по сравнению с мышиными волосами на моей голове. В то утро одна бровь взъерошилась во сне и была покрыта чем-то вроде слюны. Я незаметно для Стюарта лизнула большой палец и разгладила ее. Я также расчесала волосы пальцами, чтобы убрать спутанные колтуны, и старалась не дышать в его сторону.

Он крякнул и повернул гаечный ключ, и тут внезапно соединение разорвалось и вода с грохотом хлынула в ведро. Он засунул два пальца внутрь отверстия и стал ими кружить. Одним глазом глядя на меня. Мне этот жест казался мучительно неловким. Я могла бы перебраться в другую ванную комнату по коридору, но вместо этого я осталась там, грызла кончик зубной щетки, не зная куда смотреть.

– Не могу добраться достаточно высоко, – сказал он.

Он вставил в трубу длинный пластиковый зонд и несколько раз засунул его внутрь, толкая и кряхтя. Он видел мою реакцию – ужасающее смущение от всего этого – и продолжал мучить меня еще больше.

– Вот так, – сказал он, подмигивая.

Из черной трубы вылетел клок волос, который он поднял вверх, чтобы я увидела. Он был огромный, размером с кулак. Грязная смесь всех наших взмахов и прихорашивания перед зеркалом. Я была так огорчена, как будто сама родила эту штуку прямо здесь, на полу в ванной. Он бросил комок в ведро, заменил трубку несколькими небрежными поворотами и встал. Верхняя часть его синего комбинезона была снята, рукава завязаны на животе.

– Все для вас, – сказал он и начал собирать свои инструменты, даже не взглянув на меня и не спросив о Лорен.

– Огромное спасибо.

Я подошла к раковине, но мне определенно не хотелось чистить зубы перед ним, не говоря уже о мочеиспускании. Он напевал себе под нос и сливал грязную воду в душевую кабину, как будто я была невидимкой. И я поняла, что он не помнит, кто я. Несомненно, все Божественные были на одно лицо – Скиппер, Пек, даже Джерри Лейк, – с таким же успехом мы могли быть клонами. Я никогда настолько сильно не чувствовала себя пустым местом. Несчастная, я ковыряла пальцем сигаретный ожог. Я слышала, как некоторые из моих сверстников шагают по коридору, одеваются или уходят завтракать. Стюарт перекинул ведро с вантузом через руку и приподнял подбородок в знак прощания.

– Как Кайл? – быстро спросила я.

Что хорошего принесут мне новости о ребенке его девушки, я не знала. Но это было лучшее, что я смогла придумать. Это остановило его.

– Что? Ах, да, – он указал на меня пальцем, – я помню тебя, из парка. Ты новая, – казалось, он с трудом подбирал нужное слово, – приятельница Лорен?

Его лицо вспыхнуло весельем. Она была горожанкой, а я Божественной.

– Лорен говорит, что ты теперь работаешь здесь, – сказала я. – Я имею в виду, постоянно.

– Похоже на то. Мой дядя кого-то знает, – Стюарт перекладывал ведро из одной руки в другую. – Он замолвил за меня словечко.

– Клево, – сказала я.

– Ага, клево. – Он поднял обе брови.

Почему я никогда не могла нормально с ним разговаривать?

– Я имею в виду, это здорово.

Когда он схватился за ведро, его бицепсы напряглись.

– Платят прилично, – признал он.

Снаружи на лужайке двое мужчин в синем складывали стулья, готовые к транспортировке их в холл к началу экзаменов.

– Мне лучше пойти и помочь им.

– Конечно.

Полагаю, существовали правила насчет общения с Божественными. Вероятно, ему не полагалось даже находиться одному в душе для девочек. Но Стюарт не двинулся с места. Он прислонился бедром к плитке в душевой.

– Как твое имя, еще раз?

– Джо, – сказала я и тут же исправилась: – Я имею в виду, Жозефина.

Это звучало менее Божественно.

– Джо-зефина, – повторил он; я могла бы весь день слушать, как он произносит мое имя, разделяя две половинки – вот так.

– Хорошо, Джо-зефина, я надеюсь, ты не втянешь мою сестру ни в какие… проблемы.

И снова понимающая улыбка, которая приподняла уголок его губы. Он потер рот тыльной стороной запястья. Я поняла, что он воспринимал все совсем иначе. Он думал, что я смутьянка, вождь, отступница. А Лорен – овечка. Он подмигнул. Я почувствовала, как сжалось мое сердце.

– Хм, прошу прощения, – раздался из коридора надменный голос. – Тебе нельзя здесь находиться.

Скиппер. Одетая в одно лишь полотенце.

Я не была уверена в том, насколько много она слышала.

Стюарт поднял свой набор инструментов, все еще глядя на меня, и почти не смотрел в сторону Скиппер. Затем последовало еще одно подмигивание, как будто мы разделили одну шутку на двоих.

– Дамы вперед, – сказал он, но она уже прошла мимо Стюарта к душевым кабинам.

Он поклонился и вышел, как дворецкий.

– Пока, Стюарт, – сказала я.

Скиппер захлопнула занавеску для душа.

Между ее обнаженным телом и мной была только тонкая пленка. Я прислонилась к раковине, медленно чистя зубы. Конденсат скапливался вокруг меня, зеркало медленно запотевало. Я думала о Стюарте, воспроизводя наш разговор. Улыбка. Подмигивание. Меня даже не волновало, что Скиппер нас прервала; на самом деле я была довольна. Я была уверена, что мой разговор с мальчиком прямо в школьной ванной произведет на нее впечатление.

Я продолжала чистить зубы, ожидая, пока Скиппер закончит принимать душ, но вдруг, перекрикивая шум воды, она заговорила:

– Так какого черта ты разговаривала с этим плебеем?

Я замерла, полностью парализованная, сжимая в руке зубную щетку.

– «Пока, Стюарт», – передразнила она.

В тот момент я возненавидела Скиппер. Девушку, для которой еще не так давно я бы сделала все: поползла по раскаленным углям, солгала, украла, вывернула кишки. Я подумала включить все холодные краны, чтобы обжигающая вода обожгла ее кожу. Или напугать ее так, чтобы она поскользнулась и ударилась головой. Я сжал ручку зубной щетки, как нож.

– Заткнись, – тихо прошипела я.

Скиппер отдернула занавеску, и из-за нее вывалился пар; я могла видеть все, от ее голых ног до мокрых лобковых волос.

– Боже мой, дорогая, – фыркнула она, – быть не может. Горожанин?

23

Прошло совсем немного времени, прежде чем Джерри Лейк поняла, что шпилька, ее драгоценный талисман, пропала. Мне нужно было вернуть ее. В следующий раз, когда мы встретились, Лорен равнодушно пожала плечами, поначалу сморщив нос, как будто не могла вспомнить, о чем я говорю.

– Боже мой, – простонала я. – Ты же не потеряла ее, не так ли?

– Расслабься, – сказала Лорен. – Со всеми этими дерьмовыми пластиковыми украшениями, которые у нее есть, ей будет плевать.

И правда, сначала Джерри, казалось, не замечала пропажи. Готовясь к важному соревнованию, она выглядела более озабоченной тренировками, чем обычно. В то время я видела ее очень мало. Она часто опаздывала, вылезала из бежевого «Форда» и прощалась с водителем в красной кепке, часто через час после выключения света, потому что тренировки были допоздна. Позже мы задавались вопросом, была ли Джерри вообще на катке.

Через несколько минут наша дверь должна была открыться. Если бы я все еще читала, Джерри бы нахмурилась, коротко поздоровалась, разделась и забралась на свою двухъярусную кровать. Там она бы села наверху лестницы и начала свой ужасный ритуал массирования ступней, мазала пятки и лодыжки мазью, сгибая пальцы ног так, что создавалось впечатление, будто они складываются вдвое, по очереди дергая их, ломая, как куриные кости. Ноги Джерри, изуродованные годами катания на коньках, казались мне все более отталкивающими. Я упиралась взглядом в ее сухие лодыжки, вросшие ногти на ногах – пожелтевшие и покрытые корками, – волдыри, бурсит и натоптыши. Насколько я помню, на пальцах Джерри были небольшие ямочки из-за ее привычки постоянно туго натягивать шнурки, синяки размером с теннисный мяч на бедрах и руках, которые она получила, по крайней мере, как мы предполагали, не из-за несчастного случая, а из-за траха с тренером в кузове его «Эскорта».

Раз или два за ночь я слышала, как Джерри вскрикивала от боли, когда пыталась подняться на ноги, сдерживая рыдания. Возможно, проблема была не в пальцах ног; возможно, она проиграла, упала или ее тренировка прошла не так. Может, она поссорилась со своим папиком. Я не хотела знать. Я могла бы спросить Джерри, в чем дело, утешить или дать совет; я знала, что это было бы благородно. Но я была подростком, одержимым собой, слишком увлеченным собственной жизнью, чтобы заботиться о ком-либо еще.

Всего за несколько дней до начала наших ОССО, когда я почти забыла о шпильке, мачеха Джерри Лейк положила конец тренировкам по будним дням. Моя первая мысль была, что Дафна Лейк, вероятно, заметила увлечение Джерри своим тренером и пыталась предотвратить катастрофу. Или, может быть, ее беспокоили наши приближающиеся экзамены. Так или иначе, однажды вечером мисс Грейвз появилась в нашем общежитии, чтобы объявить новости.

– Это лишь временная мера, дорогая, – заверила Джерри мисс Грейвз.

Джерри издала шипящий звук, откинула стул и, словно бульдозер, пролетела мимо мисс Грейвз, чтобы позвонить родителям. Те из нас, кто находился на лестничной площадке, могли слышать через два этажа оскорбления, которые Джерри швыряла в телефон Дафне Лейк, – мстительная сука, ревнивая корова, злая тварь – прежде, чем она потребовала поговорить с отцом. Когда ни один из ее родителей не пошел на попятную, Джерри издала пронзительный крик и (факт, на котором позже зациклились люди) публично пригрозила сбежать или выброситься из окна.

– Если бы. – Скиппер закатила глаза и вернулась в свою спальню.

Следующие три недели находиться рядом с Джерри было невыносимо. Угрюмая, злобная, легко провоцируемая – такой она была. Я сидела, сгорбившись, над горой заметок, а Джерри вокруг меня хлопала дверцами шкафа, швыряла туфли по комнате и вырывала листы из своей записной книжки, сочиняя язвительные письма домой, а перо ее авторучки яростно царапало страницу. Когда я попросила ее успокоиться, она повернулась и нахмурилась, ее взгляд стал острым.

– Иди и трахни свою мамашу.

К середине июня наши экзамены закончились. Джерри разрешили вернуться на лед. По традиции, весь курс – все, кроме Джерри Лейк, – собрались босиком в Круге в тот день, а коричневые кожаные шнурки наших ботинок были связаны вместе и натянуты между наших пальцев. Скиппер, вышедшая первой, побежала вперед к обувному дереву, ее рука была за спиной, как у метателя копья, и швырнула туфли в плакучий кедр. Мы кричали и радовались. Затем Скиппер подозвала Квамбоку, которая на цыпочках прошла по траве и дернула рукой, осторожно бросив ботинки в нижние ветви. Мы зааплодировали, и она снова отошла в сторону. Когда мы все бросились к дереву, возникла сильная толкучка. Восторженные, освобожденные от учебников и экзаменов, мы швыряли обувь в ветки рядом с туфлями наших матерей, бабушек и прабабушек. Мы прыгали, визжали и обнимали друг друга. Обессиленные, забросив последние ботинки, мы остановились. Наши руки обвились вокруг бедер друг друга, наши головы покоились на плечах, любуясь проделанной работой.

А затем мы услышали это. Вопль обожженной кошки. Джерри Лейк вылетела из нашего общежития, опустив голову, и рванула по траве в сторону Скиппер, с кожаной спортивной сумкой в руке.

– Дай мне, – крикнула она.

Скиппер приподняла бровь и посмотрела на Джерри. Даже босиком она возвышалась над ней.

Скиппер драматично вздохнула.

– О, ради бога, вот опять.

Скиппер посмотрела на близнецов и закатила глаза.

– Да, Джеральдина? Что на этот раз?

Я не сводила глаз с травы, скрестив руки, и ковыряла пальцами внутреннюю сторону предплечья. Я заметила на автостоянке бежевый «Форд Эскорт», ожидающий, чтобы отвезти Джерри на тренировку. Рука мужчины свешивалась из открытого окна, барабаня пальцами по боковой панели.

– Где она? – прошипела Джерри. – Дай мне.

– Отдай мне, – поправила Скиппер.

– Чертова корова, – выплюнула Джерри. – Я хочу ее вернуть. Сейчас же.

Скиппер стояла, глядя на мою соседку по комнате, изучая ее, как животное в зоопарке. Несмотря на то что она не понимала, в чем ее обвиняют, Скиппер, должно быть, видела, что у нее была отличная возможность еще больше разозлить Джерри. На ее лице появилась тонкая улыбка. Она отступила и указала на дерево, с ветвей которого свисала наша обувь.

– Ничего не забыла?

Кулак Джерри сжался, ее кошачьи глаза сверкнули на ярком солнце. Хватка на ручке ее тренировочного рюкзака усилилась, выдыхая из нее жизнь. Она залилась румянцем от шеи до щек, ее губы сжались. Воздух вокруг ее головы будто бы потрескивал. Наблюдая признаки неминуемого взрыва – руку на бедре, ухмылку, красные щеки, – мы, затаив дыхание, ждали, чем это закончится.

Джерри бросила взгляд на автостоянку.

Затем, к нашему удивлению, она наклонилась и развязала туфли.

Кто из нас мог предположить, что Джерри Лейк так легко сдастся? Возможно, это произошло потому, что она знала, что ее тренер наблюдает, и не хотела, чтобы ее видели в дурном свете. Или потому, что к тому времени она так отчаянно хотела вернуться к тренировкам, что решила на этот раз не устраивать сцен. Или, может, все-таки Джерри все время хотела быть Божественной?

– Чудненько, – сказала Скиппер, скрывая свое изумление короткой улыбкой.

Она отступила в сторону, чтобы Джерри заняла ее место.

Мы быстро поняли, что, несмотря на ее ловкость на льду, у Джерри Лейк был просто ужасный бросок. Ее первая попытка была неудачной: шнурки соскользнули с низко свисающей ветки, и ботинки упали на землю коричневой лужей. Я нервно захихикала. Я хотела бы бросить их за нее, чтобы это дурацкое зрелище закончилось. Джерри нахмурилась и взяла туфли для второй попытки. На этот раз она прицелилась выше. Один ботинок на мгновение зацепился, но затем его упорный близнец начал соскальзывать, и обе туфли упали на землю.

– Вот невезуха, – фыркнула Скиппер.

Джерри выбрала другую сторону и пробежала немного назад по бетонному кругу, чтобы набрать высоту, что, должно быть, как-то вывело ее из равновесия, потому что ее бросок с хрустом пришелся о ствол. Божественные прятали шепотки за руками и хихикали.

Я почувствовала, как Генри Пек подошла ко мне сзади.

– Боже мой, – сказала она, хихикая после седьмой или восьмой попытки Джерри. – Это так уморительно. Посмотри на ее лицо.

Щеки Джерри стали темно-пурпурными, губы сжались. В ее кулаке была одна-единственная туфля, теперь отсоединенная от пары. Ее голова была склонена в поражении, а грудь вздымалась вверх и вниз. Несмотря на репутацию вспыльчивой особы, никто из нас не мог честно сказать, что когда-либо видел Джерри плачущей. В группе воцарилась тишина.

– C’est la vie,[44] – зевнула Скиппер, которой это все надоело.

На этот раз Джерри не промахнулась. Раздался глухой удар, звук удара каблука о висок Скиппер, крик боли.

– Да пошли вы все нахрен, – сказала Джерри.

Мы ахнули от страха. Джерри прошла через автостоянку и швырнула сумку в окно машины, последний раз ткнув средним пальцем в нашу сторону.

24

Дата моего срока стремительно приближается, и единственное место, где мне комфортно, – это вода. Я иду вброд по краям общественного бассейна, пытаясь избежать тех, кто купается на коленях, соседских детей, плескающихся и бьющих ногами, а потом ложусь на спину, чтобы пялиться на свой нелепый живот и волосы на лобке, распускающиеся из линии моего бикини, как сахарная вата. Когда у меня звонит телефон, выйти из бассейна мне непросто.

Я наклоняюсь над полотенцем, капли воды стекают с моего тела.

Род.

– Ангелочек, – говорит она. – Есть новости?

Это ее третий звонок за неделю.

– Нет, – резко говорю я.

Я измождена. У меня болит спина, стреляет одна нога, и из-за сильной жары последние два дня я провела на диване голая, закутанная в холодную фланелевую одежду. Когда я сплю, мне снится, что я рожаю животное – что-то хвостатое и пушистое, крысу или опоссума, – от которого акушерка быстро избавляется. В следующий раз ребенок выскальзывает из меня прямо посреди супермаркета – красные брызги на полу, как от раздавленного помидора. В ужасе я перешагиваю лужу и выталкиваю тележку для покупок из магазина так быстро, как только могу, прежде чем охранники поймают меня.

– Дорогая, ты получила мое письмо? – уточняет Род.

– Какое? – говорю я, изо всех сил пытаясь расслышать сквозь все окружающие звуки: крики у бассейна, шум детей, ныряющих со своими сестрами-подростками, свист спасателя.

– Мое электронное письмо, – повторяет мама. – О том, чтобы записать имя ребенка.

– Имя?

Я подхожу к вышке спасателей, где чуть тише, и боль пронзает мою ногу, как громоотвод.

– Черт, – говорю я, отводя телефон от головы, позволяя Род говорить.

– Я знаю, что еще довольно рано, но я разговаривала с Чарли, и она говорила, что имя ее первого внука было записано задолго до того, как он родился, так что…

Все это не имеет смысла. Я пропустила половину того, что она говорила.

– Записано куда?

– В школы, дорогая. Как бы то ни было, я прикрепила несколько брошюр к сообщению.

Стараясь не реагировать слишком остро, я смотрю на свой напряженный и похожий на воск живот – барабан, в который должен колотить мой ребенок. Я сжимаю внутреннюю часть предплечья, втыкаю ноготь большого пальца в шрам чуть ниже локтя. Даже если Юрген и я захотим отдать нашего ребенка в частную школу – а мы не хотим, – почему, черт возьми, моя мама думает, что мы можем себе это позволить? Она понятия не имеет, сколько денег зарабатывает скульптор, не говоря уже о внештатном журналисте.

– И не беспокойтесь о деньгах, – говорит Род, читая мои мысли. – Я уже создала трастовый фонд.

Вторая молния простреливает мне ногу. Я задыхаюсь. Прежде чем я успеваю среагировать, мама вытаскивает свой козырь.

– Это то, чего хотел бы твой отец. В любом случае, мне уже пора. Держи меня в курсе.

К тому времени, когда Юрген приезжает домой в обеденное время, чтобы проверить меня, я хожу по квартире бледная, тяжело дышащая, и он думает, что ребенок наконец-то на подходе.

– Твою же чертову мать, – кричу я.

Я разглагольствую и ругаюсь. Зачем нам вообще думать об отправке нашего ребенка в такое место? Я напоминаю ему о девочках, с которыми я ходила в школу, – высокомерных и ленивых, без каких-либо заметных амбиций. Невероятные снобы, стервы и предательницы – мы просто рвали друг друга в клочья.

– Трастовый фонд, понимаешь? – Я качаю головой. – Черт возьми. Что дальше, уроки этикета?

При упоминании денег Юрген выглядит застенчивым. Мы и так неохотно приняли предложение Род оплатить половину больничных расходов, ту часть, которую не покрывает наша ненадлежащая страховка.

– Иди ко мне, – говорит он, протягивая ко мне руку, как к прыгуну, которого пытаются отговорить на краю моста. Он прижимает меня к своей груди, убирает мои волосы с лица, все еще влажные после бассейна. Я чувствую ребенка, зажатого между нами.

– Дыши, – приказывает Юрген. Я прижимаю ухо к его груди. От него пахнет сваркой, горелым металлом и велосипедным маслом. – Не беспокойся об этом, я позвоню твоей маме.

Наша привычная шутка: Род предпочитает разговаривать с моим мужем больше, чем со своей собственной дочерью. В конце концов, с ним легче поладить. Никогда не слетает с катушек, практичен, рассудителен и невозмутим до раздражения.

– Нам не нужно давать ей ответ прямо сейчас. Давай оставим наши варианты открытыми, хорошо? – успокаивает он.

Я начинаю кивать, а затем…

– Стой, что?

Я вылезаю из кольца его рук.

Он выглядит нехарактерно защищающимся, избегая зрительного контакта.

– Я просто говорю, кто знает, что мы будем чувствовать через несколько лет.

– Боже мой, – говорю я, чуть не плача. Род уже добралась до него. – Ты такой лицемер.

– Зефина.

Он делает паузу, глядя в потолок, подбирая слова. Прямо над нами я слышу, как парни смотрят игру Cubs [45], стучат ногами по полу, как варвары, и кричат на экран телевизора.

– Просто послушай. Когда я был ребенком, мне приходилось полтора часа ехать на автобусе вниз по долине, чтобы добраться до гимназии, до средней школы. Большинство мальчиков из моей деревни даже не окончили школу. Что плохого в желании дать моему ребенку достойное образование? Это делает меня монстром?

– Но у нас был уговор, – настаиваю я, мой голос становится все выше и выше. Не могу поверить, что он действительно думает принять предложение Род. Что это говорит о том, какими родителями мы станем, если мы не можем договориться даже в таком фундаментальном вопросе, как этот? У меня начинают гореть глаза, красные от хлорки, в квартире душно. Единственный кондиционер, перегруженный и стареющий оконный блок, издает предсмертный хрип; конденсат капает с решетки, лужа окрашивает дерево, как кровь.

– Прекрати, нам не следует спорить, – говорит Юрген, касаясь моего локтя.

– Не надо. – Я хлопаю его по руке. – Мне нужно на воздух. – Я хватаю сумку и выхожу за дверь.

– Verdammt[46], – стонет Юрген. – Зефина!

На улице сто градусов по Фаренгейту. Я вхожу в первое место, которое мне кажется темным и прохладным, – кабак на углу, и сажусь перед пивными кранами. Старик, один из завсегдатаев, сидит под телевизором, ест вареники из польского ресторана на углу, одним глазом глядя на свои клецки, а другим – на бейсбол. Пьяная пара в углу, играющая в бильярд, одета так, как будто приехала с похорон.

– Клубная газировка, кока-кола? – спрашивает бармен. Он уже уронил ломтик лайма в высокий стакан.

– Pabst [47], – говорю я.

Рука бармена неуверенно зависает над краном, пока он смотрит на мой живот. Все мое тело болит, опухло и пульсирует. Мои бедра горят там, где они пересекаются посередине, натертые до боли. Мои соски сочатся. Все, что мне нужно, это холодное пиво.

Я жестко и опасно улыбаюсь бармену, вызывающе приподняв брови.

Ему повезло, что я не выхватываю American Spirit [48] из его кармана и не курю ему в лицо.

– И немного арахиса.

– Понял, – говорит он.

Я беру пиво, не обращая внимания на стакан с водой, который он поставил рядом на стойке, отношу его в дальний конец комнаты и сажусь рядом с музыкальным автоматом. Освободившись от сандалий, я кладу ноги на скамейку. Мои ступни – толстые и бесформенные, а щиколотки выглядят как нечто плохо вылепленное из глины. Я так устала, меня тошнит.

Упираясь головой в потрескавшуюся кожу, я сразу жалею, что пришла сюда. Я смотрю на затянутый табаком потолок и жалею, что я не дома на собственном диване, а в пабе. Я слушаю приветствия игры Cubs, чувствую привкус бильярдных шаров, слышу хохот пьяной женщины. Ее муж идет оплачивать следующий раунд, ослабляя на ходу поминальный галстук, а женщина направляется к музыкальному автомату, ее черные каблуки стучат по полу. Проходя мимо моего стола, она бросает короткий взгляд, затем вставляет монеты в прорезь и, встав на одну ногу, выбирает.

– Молодец, дорогая, – говорит она, когда заканчивает. – Я всю беременность пила «Джека» и колу, и никому из моих детей это ни разу не навредило.

Меня слишком тошнит, чтобы говорить, но она прислоняется к моей будке, и я понимаю, что просто так она не отстанет.

– Ты выглядишь так, будто вот-вот взорвешься. Мальчик или девочка? – спрашивает она.

– Мальчик, – говорю я быстро, хотя понятия не имею. Юрген заставил меня поклясться, что это будет сюрпризом, прикрывая глаза на УЗИ.

По правде говоря, мысль о девочке – Джерри или Скиппер – ужасает меня. Мне нужен мальчик – светловолосая, голубоглазая копия Юргена.

– Ты уверена в этом, дорогая? – с сомнением спрашивает женщина.

Она сканирует мой живот глазами.

– У меня дома трое детей и моя невестка, у нее было четверо. Говорю тебе, я каждый раз угадывала верно. Подвинься.

Это то, чем стало мое тело, – общественная собственность – то, что можно щупать, гладить и комментировать. Официантка в нашем любимом ресторане, например, морщась, размышляла о размере головы ребенка; владелец галереи, человек, которого я знаю лишь мимоходом, потерся о мой живот, как пудель, присел на корточки и крикнул привет прямо в мой пупок.

Не дожидаясь приглашения, пьяная женщина проскальзывает в будку и начинает трогать меня за ребра. Я чувствую запах виски в ее дыхании, вижу гусиные лапки вокруг глаз, трещины, замазанные косметикой, бумажную салфетку, засунутую в ее декольте.

– Девочка, – решительно говорит женщина. – Говорю тебе.

Я застываю.

Мой живот сжимается, словно в тисках, у меня перехватывает дыхание.

– Нет, – говорю я с силой, практически крича, проливая свой напиток.

Она берет горсть салфеток и пытается вытереть меня насухо, но я уже встала и бросилась в ванную. Я запираюсь в одиночной кабине, сижу на унитазе и дрожу. На моих трусах кровавая слизь.

– Дерьмо, – выдыхаю я.

Стук.

– Дорогая, у тебя там все в порядке?

Детские локти колотят в поисках свободы.

Уставшая быть внутри.

Головой вниз, разъяренная в тесноте, готовая разорвать меня.

25

После экзаменов я отправилась в Лондон и не видела Джерри Лейк еще неделю. Ее последнюю неделю в статусе Божественной. Все это время я жила с крестной в Кенсингтоне. Каждый вечер после ужина моя крестная и ее муж проводили за просмотром выпуска девятичасовых новостей, а я заходила в их библиотеку, наливала себе стакан тернового джина из винного шкафа и звонила Лорен. В этот раз, когда она ответила, я услышала, как громко работает ее телевизор и кричит мать из кухни.

– Кто звонит в такой час?

– Никто, мама. – Лорен вытащила телефон в коридор. – Это меня.

– Прекрасно, Жозефина, – сказала Лорен. – Она, наверное, думает, что у меня есть парень или что-то в этом роде.

– Прости, – я хихикнула. – Твой отец будет беситься?

– Он в пабе.

– С твоим братом? – спросила я как можно небрежнее.

– Откуда мне, блин, знать?

Я услышала шорох, когда она зажала телефон между подбородком и плечом. Я представила, как она сидит на лестнице и красит ногти на ногах.

– Ты получила мое письмо? – спросила я, думая о длинной записке, которую я написала ей на бланке журнала Times.

На одну неделю летнего семестра нам, пятикурсницам, предоставляли возможность прикоснуться к реальному миру и получить первый опыт работы. На самом деле эта традиция не давала почти ничего, поскольку выбранные нами профессии – открытие частных художественных галерей, организация вечеринок, оформление интерьеров – не казались ни реальными, ни полезными, все варианты были настолько шикарными, что было трудно думать о них как о работе. Большинство из нас получали рабочие места благодаря друзьям семьи или родственникам с хорошими связями, а также иногда помогала небольшая группа выпускников, которые нашли настоящую работу. Эти Божественные Старушки из Old Girls, БОСы, как мы их называли, позволили нам наполнять им конверты и варить кофе и понимающе подмигивали, когда мы уходили в обеденное время, чтобы присоединиться к нашим друзьям на Кингс Роуд. Для большинства это была чудесная неделя праздников и веселья на Слоун-сквер. Моя крестная же знала редактора Times и дергала за эти ниточки.

– Боже, – хором сказали сестры Пек, когда я рассказала им, где работаю. – Вот не повезло.

К моему ужасу, остальные мои друзья собирались работать в одной и той же туристической компании – роскошные сафари, круизы по Галапагосским островам, – которая принадлежала двоюродному брату Скиппер. Несмотря на то, как они со мной обращались, на их хладнокровие и шепот за моей спиной, меня тошнило от мысли, что они проведут неделю вместе без меня.

– Где находится Уэппинг? – спросила Джордж.

С таким же успехом я могла уехать в Сибирь.

Каждый день меня записывал администратор News International, который давал мне пластиковый бейдж с надписью ПОСЕТИТЕЛЬ, и я прикрепляла его к своей белой рубашке. Я одевалась, как женщина средних лет, в дорогой брючный костюм Jaeger, который моя мама купила по этому случаю. В первое утро я долго ждала, возможно, час или больше, прежде чем подруга моей крестной вышла со встречи с редактором и меня вызвали в ее стеклянный кабинет. Она была невероятно умной, наверное, первая по-настоящему впечатляющая женщина, которую я когда-либо встречала. Я была совершенно поражена.

– Расскажи мне о себе, – сказала она с улыбкой.

Меня никогда об этом не просили. В моей голове был вакуум. Я понятия не имела, кем я была вне общества Божественных. Я знала, что моя крестная хвасталась бы тем, что я одарена. Действительно, я была более образованна, чем большинство моих сверстников, даже самых умных, но это мало о чем говорило; планка все равно была установлена низко. У меня был полезный навык запоминать факты наизусть, повторять цитаты из книг – это все, что требовалось для успешной сдачи экзаменов, но в возрасте шестнадцати лет у меня не было собственных мыслей, которые не были заимствованы из заданного текста. В отличие от Джерри Лейк у меня не было настоящих талантов или навыков. Я брала уроки игры на фортепиано пять лет, но не была прирожденным музыкантом. Я не могла играть, танцевать или рисовать, и у меня не было никаких внеклассных занятий, о которых можно было бы поговорить, за исключением, как и у всех Божественных, алкоголя и сигарет. Мой подход к жизни, если он вообще существовал, был унаследован от родителей.

В костюме, вспотевшая, я почесала через ткань шрам на предплечье. Я чувствовала, как редактор внимательно меня рассматривает, ее туфля нетерпеливо постукивала, когда каблук касался пола. Я назвала экзамены, которые планировала сдать в следующем году, рассказала про писательскую премию, которую я получу на Дне речи, недавнем празднике с моими родителями в Риме. Я увидела, что интерес редактора ко мне моментально угас – я была совершенно ничем не примечательна. Ее глаза скользнули по компьютеру.

– Отлично, – сказала она, едва взглянув, когда я закончила. – Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Когда я проходила мимо, она резко махнула мне рукой сквозь стеклянный щит кабинета, и с тех пор я больше никогда не видела ее.

– Похоже, она настоящая самодовольная сука, – зевнула Лорен. – Чем еще ты занималась?

– Ксерокопирование, проверка фактов и тому подобное.

По правде говоря, этаж редакции был самым потрясающим местом, где я когда-либо была. Люди спешно перемещались между столами, иногда даже бегали; другие горбились над своими компьютерами, как жокеи, прыгая пальцами по клавиатуре. Создавали новости. Некоторые из тех же журналистов, которые всего две недели спустя писали о Джерри Лейк. Жужжали у ворот, задавая вопросы Божественным.

Я трепетала почти перед всеми, кого встречала, особенно перед оптимистичными мужчинами, ответственными за спортколонки, которые долго обедали и сидели часами, расставив ноги, сплетничая и бросая бумажные шарики в металлические урны. Я начала наслаждаться тем, как на мне сидел костюм. Каждую ночь я вешала брюки так, чтобы на них сохранялась стрелка, а на пиджаке застегивала пуговицы, предполагая, что так я выглядела более важной. Все взрослые, которых я знала тогда, – мои родители и друзья моих родителей – читали Times. Во время пасхальных каникул в Гонконге моя мать бессовестно хвасталась своим друзьям в яхт-клубе о моей работе, о том, за какие веревочки моя крестная дергала, чтобы я туда попала, но я сидела, болтая ногами в бассейне, и пожимала плечами, когда они поздравляли меня, и дулась, потому что я работала не в туристической компании со Скиппер. Но теперь, описывая свою неделю Лорен, я обнаружила, что мне нравятся редакторы, с которыми я встречалась, утренние конференции, на которых я присутствовала, дружелюбный помощник, который купил мне обед.

– Значит, твое имя будет в газете? – скучающе сказала Лорен.

– Нет. В смысле, они не хотели, чтобы у меня была моя собственная подпись.

Я не могла удержаться от использования своего нового лексикона.

– Ну и пофиг, там все равно нормально платят, я думаю.

Я не ответила. Конечно же, мне не платили. Это было исключительно для моего резюме. На телефонной линии раздался приглушенный звук, как будто Лорен закрывала трубку, и я услышала медленный стук трости, когда Джоан поднималась по лестнице в кровать.

– Завтра школа, не забудь, – сказала Джоан. – Не позволяй отцу тебя поймать.

– Ладно, ма, спокойно ночи.

– Спокойной ночи, Лоз.

На некоторое время воцарилась тишина, и я услышала дыхание Лорен, затем зашумела гарнитура, когда она переложила телефон к другой щеке. Я собралась с силами, чтобы спросить ее о шпильке Джерри.

– Эм, – сказала я, – я хотела узнать, нашла ли ты шпильку для волос?

Лорен раздраженно щелкнула языком.

– Ты опять об этой долбаной штуке, не так ли? Отстань уже.

– На самом деле, я правда… – я начала было говорить, но Лорен прервала меня.

– Потому что, если ты собираешься все выходные ворчать на меня из-за этого дерьмового куска пластика, можешь забыть о том, чтобы появляться рядом со мной.

Мои ноги соскользнули со стола крестной. Один локоть ударился об угол из темного дуба, задев нерв. Я поморщилась, слезы потекли по щекам.

– Нет, – почти крикнула я. – Я имею в виду, все нормально. Забудь.

Все, о чем я думала целую неделю, была ночь в доме Лорен. Мы тщательно все спланировали: билеты на поезд, условия сна, ложь моей крестной матери и в школе. Я знала, что брат Лорен часто приходил к Джоан без предупреждения, чтобы выпить чаю, и я надеялась, что это шанс столкнуться с ним. На той неделе я сидела за своим временным офисным столом, курила карандаш, репетировала остроумные анекдоты из мира журналистики, чтобы рассказывать их за столом, и решала, что надеть. Теперь мне грозила опасность остаться без приглашения. Лучше бы я вообще не упоминала эту чертову шпильку Джерри.

– Все в порядке, – заверила я Лорен.

– Да?

– Все путем.

– Окей, славно. – Теперь Лорен казалась воодушевленной. – Тогда увидимся в субботу?

– Да, в субботу.

Я сделала глоток джина и поморщилась.

– Не стучись, я встречусь с тобой на углу, – напомнила мне Лорен.

– Блеск, – сказала я.

Я слышала ее смех, один из тех странных лающих звуков с открытым ртом, которые она часто издавала, когда я говорила что-то Божественное.

– Досвидули, – поддразнила она и бросила трубку.

26

Мой поезд опоздал. Я стояла в длинной очереди к микроавтобусу, с тревогой считала количество людей впереди меня и смотрела на часы. Когда я добралась до конца улицы Лорен, то села на стену, где мы договорились встретиться, сжимая свою кожаную дорожную сумку. Помню, я очень нервничала, постоянно взмахивала волосами, проверяла подмышки на пот, жевала мяту, чтобы не пахло изо рта. Назначенное время встречи давно прошло, а Лорен все еще не было. Я запаниковала. Что, подумала я, если она передумала в последнюю минуту или ее родители не захотели видеть меня в доме?

Я подождала еще двадцать минут, заламывая руки, и, когда она так и не пришла, я прошла несколько метров по дороге до дома Лорен и остановилась.

Свет не горел.

Я видела, как ее соседка сидела на пороге и курила, а малыш кружил на трехколесном велосипеде, врезаясь в ряд мусорных баков, сдавал задним ходом, снова разгонялся. Соседка смотрела, как я топталась на тротуаре, вытянув шею, чтобы посмотреть на окно Лорен.

– Их нет, – сказала она.

– Ох. – Я почувствовала, как у меня перевернулся желудок.

– Ты подруга Лорен, не так ли? Ты приходила на прошлой неделе.

Я кивнула, еле дыша.

– Как вы думаете, когда они будут дома?

– Джоан уехала ненадолго погостить у сестры, это все, что я знаю. У них с Кевином были старые дела раньше.

Это было странно. Я никогда не слышала, чтобы мать Лорен выходила из дома. В лучшем случае она иногда курила в палисаднике, прислонившись к стене с кружкой чая. Насколько я знала, Лорен сама ходила по магазинам и получала рецепты. Медицинский работник посещал их каждые две недели.

Я переложила сумку Mulberry из одной руки в другую, готовая заплакать. Мне негде было ночевать. Я не могла вернуться в школу, это был своего рода отпуск – один из двух периодов отдыха в течение семестра, когда Божественные возвращались на попечение их родителей, – и никого, кроме нескольких одиноких домовладелиц, там, в школе, не было. Я солгала крестной о том, что вернулась пораньше на репетицию спектакля. К тому времени было уже слишком поздно возвращаться в Лондон, чтобы это не показалось подозрительным. Я потратила почти все свои деньги на такси от вокзала, на моем счету не хватало денег на гостиницу, и я не могла позвонить родителям, даже если бы захотела, потому что это была середина ночи по времени Гонконга.

Раздался сильный грохот, когда малыш снова врезался в мусорное ведро на велосипеде и демонически засмеялся.

– Пол, – резко сказала Сью, – успокойся на минутку. У меня от тебя голова раскалывается.

– Эм, а вы не знаете, поехала ли Лорен со своей мамой?

– Понятия не имею, детка, прости.

– А что насчет мистера МакКиббина, его нет дома?

Она закатила глаза.

– Думаю, в пабе, вниз по дороге. Или в букмекерской.

– Ладно, – сказала я, сжимая свою руку и пытаясь не всхлипнуть.

Я совершенно не знала, что делать дальше, куда идти, как постоять за себя в этом мире. Я была совершенно наивна. Боялась оказаться в одиночестве. Я представила себя бродящей по каналу всю ночь без Лорен, спящую на скамейке в парке.

Малыш попятился, готовый к очередной атаке на мусорное ведро.

– Можешь поискать ее у брата, – предложила соседка, сжалившись надо мной. – Думаю, что Лорен может быть там. Как я уже сказала, у Джоан и Кева раньше были совместные дела.

– Ее брат. Окей, – неуверенно сказала я.

По крайней мере, это уже что-то. Но я понятия не имела, где живет Стюарт. Я подняла сумку через плечо, оставаясь на месте.

– За углом, дорогая. – Сью указала на парк. – Они в одной из тех новых построек на Чарльтоне. Отвратительная особа, если хочешь знать, эта девушка Керри. Никаких манер. Не знаю, почему Стюарт ее терпит.

Я смотрела в том направлении, куда указывала соседка. У меня не было никакого реального представления о географии города, кроме как о дороге к полю для лакросса и обратно.

Внезапно малыш, слишком резко повернувший на трехколесном велосипеде, упал набок, мусорное ведро откатилось в сторону, а разорванные мешки с мусором вывалились в палисадник. Последовало мгновение молчания, затем нечеловеческий вой. Сью подняла мальчика за запястье и смахнула с него пыль резкими движениями.

– Я же говорила тебе, не так ли? Смотри, что ты наделал. Посмотри на это.

В доме заплакал ребенок.

Я перепрыгнула через забор, выровняла мусорное ведро и начала собирать в него все, что могла. Мой собственный голос в панике заглушил вопли, которые становились все выше и Божественнее.

– Так, значит, он недалеко, да, дом Стюарта?

Сью посадила мальчика на бедро, его лицо было залито соплями и слезами.

– Сразу за почтой, – огрызнулась она. – Это один из новых домов справа.

– Большое спасибо, – сказала я.

– Поли, брось ты этот носок, – приказала Сью малышу и занесла его внутрь.

Дверь захлопнулась.

Я осталась сама по себе.

Когда я шла к жилому комплексу, моя сумка казалась тяжелее, чем раньше, она врезалась мне в плечо; новые туфли, в которых я шла, заскребли по пяткам. Когда рядом со мной медленно проползла машина, водитель, мужчина средних лет с усами, опустил окно, и я вскрикнула от удивления.

– Подбросить, детка? – спросил он.

Я покачала головой, пошла быстрее.

– Да ладно, я не кусаюсь, садись, – уговаривал он.

Он похлопал по сиденью рядом с собой, на его запястье звенел толстый золотой браслет.

– Нет, – сказала я, почти крича, дрожащим голосом. – Нет, спасибо.

Он осмотрел меня с ног до головы, пожал плечами.

– Как знаешь.

Машина уехала.

Я побежала. Через парк, мимо почтового отделения, задержавшись передохнуть только тогда, когда добралась до паба. Но как только я поставила сумку, из двери выскочили две пьяные женщины, хлопая друг друга, царапаясь и крича, врезаясь в столы.

К тому моменту, когда девушка Стюарта открыла дверь, я была близка к истерике. Возможно, это был третий или четвертый дом, в который я с надеждой заходила. Крошечная и очень бледная, с темным макияжем глаз, маленькими черными стрелками в уголках и длинными колючими ресницами. Ее черные волосы были зачесаны назад. Линии золотых гвоздик пробегали по ее ушам.

– Да?

Она посмотрела на меня. На ней был укороченный топ и большие мешковатые брюки с карманами, которые свисали с угловатых бедер, так что я могла видеть мужские трусы, которые она носила под ними. Стюарта, я полагаю. Ее живот был вогнутым, а в пупке – бриллиантовая сережка. Казалось невозможным, что ребенок мог появиться из такой миниатюрной женщины.

– Извини, ты Керри?

– А кто спрашивает?

В новом костюме я выглядела как социальный работник. Или одна из свидетелей Иеговы.

– Я подруга Лорен.

– Твою же мать, – сказала Керри.

Она повернулась и пошла по коридору, оставив меня на пороге.

– Эй, Лорен, – услышала я ее крик. – Твоя подружка здесь.

Керри ненадолго обернулась, чтобы осмотреть меня с ног до головы.

– Напыщенная такая.

Лорен была там. Я почувствовала облегчение. Я видела, как Стюарт босиком спустился по ступенькам. Я улыбнулась, махнула рукой. Губы Керри поджались.

– Лорен издевается, Стю, – прошипела она.

Она указала на мою дорожную сумку.

– Твоя сестра думает, что это гребаный отель?

Большие пальцы Стюарта были заправлены за пояс его футбольных шорт.

– Привет, Жозефина, – сказал он.

За спиной Керри он поднял брови и весело улыбнулся. Он указал пальцем в сторону гостиной.

– Лорен там.

Для меня не имело значения, что мы были в доме его девушки, что она стояла прямо между нами, положив руки на бедра, или что у него вообще была девушка. Он улыбнулся, когда увидел меня. Мне казалось, что я взлетела от счастья.

– Там? – уточнила я.

Стюарт проскользнул мимо своей девушки и забрал у меня сумку.

– Иди.

Лорен сидела на диване, подогнув под себя колени, курила и ела картошку фри. По телевизору показывали Stars in Their Eyes [49]. Ее глаза были опухшими, похожими на поросячьи, а ресницы влажными. Большим пальцем она теребила что-то в кулаке. Лорен едва подняла глаза от экрана.

– Ах, да, – решительно сказала она. – Я думала, ты слилась.

– Мой поезд опоздал. Вот и все.

Лорен, похоже, не волновало, что я бродила по улицам в поисках ее, что какой-то извращенец пытался заманить меня в машину, что я чуть не попала в женскую драку. Она переключила телевизор на другой канал, а затем снова на музыку. Я не понимала, стоит ли мне остаться или лучше уйти. Я никогда раньше не видела ее такой. Большим пальцем она все еще теребила что-то в руке, возможно, вилку для рыбы с картошкой фри. На ней не было макияжа, ее кожа была ярко-розового цвета, бледные ресницы стали практически незаметны. Я видела герпес на ее нижней губе. Это было все равно что поймать ее голой. Все ее стены рухнули, никакой знакомой бравады.

– Твоя соседка, Сью, она подумала, что ты можешь быть здесь, – пояснила я.

– Любопытная сука, – пробормотала Лорен. – Держу пари, она обожает совать свой нос в чужое белье. Она рассказала тебе, что моя мама ушла?

Я не ответила.

– Не может держать рот на замке.

– У тебя все нормально?

– Ага, да. – Она затушила сигарету и взяла лежащий рядом с собой пакетик картошки. – Это происходит постоянно. Мой отец снова пошел и просрал все пособие.

– Он же не ударил тебя, или Джоан, или кого-нибудь еще?

– Нет. – Голова Лорен резко повернулась. – Черт возьми, Сью тебе это сказала?

Понятия не имею, с чего я взяла, что ее отец был абьюзером. Возможно, я это придумала. Мистер МакКиббин был невысоким, жилистым мужчиной и немного пил, но не был пьяницей. Во всяком случае, не больше, чем мои родители. Хотя я помню один инцидент. Когда я ходила по магазинам в городе, я видела, как отец Лорен выходил из букмекерской конторы, а другой мужчина случайно поймал его в дверях за плечо. Мрачное лицо мистера МакКиббина покраснело, и он выругался, ударив незнакомца один раз в грудь свернутой бумагой. У меня сложилось впечатление, что он был неуравновешенным человеком, склонным к неожиданным приступам насилия.

– Нет, – ответила я. – Я не знаю, почему я это сказала.

Сквозь стену мы слышали, как пронзительный голос Керри становился все громче, а Стюарт бормотал что-то странное в ответ. Лорен закатила глаза.

– Угрюмая корова, – сказала она.

Затем в коридоре послышались шаги Керри, дверь распахнулась, как будто она пыталась нас за чем-то поймать.

– Ты можешь остаться, – она указала на Лорен, – но твоя подруга должна уйти. Здесь вам не место для чертовых тусовок.

Встревоженная, я посмотрела на Лорен, но она проигнорировала Керри и вытащила еще одну сигарету из пачки. Легкая улыбка на мгновение скользнула в уголках ее рта, а затем испарилась. Я была поражена. Однажды я рассказала Лорен, как мы молча издевались над Джерри Лэйк и вели себя так, будто она была невидимой, делали вид, что не слышим ни одного ее слова. Мы называли это «отправить кого-то в Ковентри», и это был особый прием Божественных. Во время моего рассказа Лорен скривила лицо, обвинив нас в издевательстве. Но теперь я могла видеть, насколько ей нравилось использовать эту тактику в отношении Керри.

– Лорен, ты меня слышала или нет? – сказала Керри.

Подружка Стюарта подошла и выключила телевизор. Лорен раздвинула ноги и наклонилась над диваном, чтобы предложить мне затянуться сигаретой.

– Вот черт, – сказала она и заткнула рот. – От тебя дерьмом пахнет.

Я посмотрела на свой костюм от Jaeger. Была суббота. У меня не было ни одной причины быть в костюме, но я, полагаю, хотела произвести впечатление на Лорен своим новым нарядом, чтобы создать видимость, будто меня отвлекли от чего-то крайне важного. Чтобы показать ей, что у меня есть опыт, что я могу вести переговоры с реальным миром, что я профессионал. Теперь костюм был помят, на ноге было пятно, а на рукаве – непонятная темная капля, которую я понюхала.

– Боже мой, – вспомнила я. – Мусорные баки Сью упали.

Лорен усмехнулась.

– Славно.

Я почти забыла о Керри, которая стояла перед пустым экраном телевизора, положив руки на голые бедра. Я могла видеть яркую красную линию, проходящую вдоль ее пояса, через которую из нее доставали ребенка. Интересно, где Стюарт?

– Вы обе, блин, глухие, что ли? – сказала Керри.

Уголок рта Лорен снова дернулся.

Она предложила мне картошку.

– Ты голодна? – спросила меня Лорен, продолжая игру. – Думаю, на кухне есть немного креветок.

Я не знала, что сказать. Я действительно хотела есть. За исключением мятных конфет, я почти ничего не ела, опасаясь встречи со Стюартом. Моя крестная, думая, что у меня боли во время менструации или похмелье, накануне вечером даже дала мне стакан воды и немного парацетамола и посоветовала лечь спать пораньше.

– Ну же, угощайся. – Лорен тряхнула пакетом картошки у меня под носом.

Лицо Керри застыло в недоумении. Ее крохотное тело напряглось, черные глаза сузились в две толстые черные линии. Я не могла не вспомнить о Джерри Лейк, которая тоже упиралась одной рукой в бедро и надувала губы, стоя у обувного дерева. Тогда Джерри действительно сплюнула от гнева – немного пены вышло из ее рта и свисало ниткой по подбородку.

Я ждала, взорвется ли Керри подобным образом.

Она всасывала воздух сквозь передние зубы.

– Вы двое думаете, что это смешно?

Лорен смотрела сквозь Керри, как будто по телевизору все еще показывали Stars in Their Eyes, и начала напевать… strumming my pain with his fingers.[50] Она шумно жевала картошку.

– Нелегалы – правые расисты, – заявила она. – Ты слышала, что Лорин Хилл сказала, что она скорее съест чернокожего ребенка, чем белый человек купит ее пластинку?

– Точно, – согласилась я, хотя и не была уверена, что она правильно поняла историю.

Лорен начала петь песню.

Это произошло. Я видела, как взорвалась девушка Стюарта. Она выбила пакет с едой из руки Лорен. Кричала, пинала диван так сильно, что он трясся.

– Убирайся к черту из моего дома. Ты тоже, придурошная. Сейчас же!

Лорен громко рассмеялась, пожала плечами и медленно встала, подняв руки над головой. Когда она потянулась, я увидела, что в ее руке была вовсе не вилка для картошки. Шпилька Джерри. Мой рот открылся.

– В любом случае мы не собирались здесь оставаться, ты, тупица, – осадила Лорен Керри. – Да, Жозефина? Мы что-нибудь придумаем.

Стюарт вошел и остановился на пороге гостиной, глядя на свою сестру и меня. Его волосы были распущены, челка топорщилась вперед. Он устало провел по ней рукой.

– Не начинай, – сказала Лорен. Она сунула заколку Джерри в карман джинсов, нырнула под его руку и вышла из дома.

– Ради бога, Стю. Ты просто собираешься молча стоять и позволять своей сестре так со мной разговаривать? – потребовала ответа Керри.

У Стюарта на это не было ответа. Я помню, что моя кожаная сумка стояла в коридоре, и он отнес ее для меня к входной двери. Я поняла, что он джентльмен.

– Ты проследишь, чтобы Лорен вернулась домой, да? – сказал он, передавая сумку и цепляя ее за мое плечо.

– Да, – сказала я. Я почувствовала покалывание на коже в том месте, где соприкасались наши руки.

– А как насчет твоего отца? – вспомнила я.

– Не беспокойся о нем. Я разберусь.

Лорен, ожидавшая меня на улице, показала два средних пальца Керри, которая смотрела из-за занавески в гостиной.

– Ну хватит, Лоз, – простонал Стюарт.

«Цыганка», – произнесла Лорен губами.

Керри постучала в окно.

– Говори, грязная сука. Я знаю о тебе все.

– Отвали.

– Отвали ты и забери свою девушку с собой.

Скейтбордист на углу приземлился, переворачивая доску вертикально. Мужчина, при последних лучах дневного света прищурившись на открытый капот машины, поднял голову, когда Лорен проходила мимо, и длинная череда непристойностей лилась из ее рта. «Шлак, бродяга, шлюха, уродина». Один или два соседа вышли из парадной двери, чтобы выразить возмущение. Я изящно гналась за ней по дороге в своем облегающем костюме и на квадратной танкетке, а сумка била меня по спине. Я помню, что на Лорен не было бюстгальтера, только одна из старых футболок Стюарта, заправленная в джинсы. Но ей было все равно; на самом деле я замечала, что она наслаждалась этим: ее груди покачивались, а люди смотрели и кричали. Двое мужчин, сидя в шезлонгах, пили и свистели нам вслед.

Когда я догнала Лорен, она обняла меня за плечо, как Божественная, и мы пошли дальше, провоцируя улюлюканье окружающих. Один мужчина от возбуждения даже топал ногами.

– Хотите секс втроем, девочки?

– В твоих снах, – насмехалась она, – в твоих снах.

27

В родах нет ничего Божественного – это я знаю точно. Схватки только начались. Меня тошнит, я постоянно хочу ругаться, в туалет и не могу сдерживать дурацкие громкие приступы отрыжки, которые направляю в сторону наших шумных соседей наверху. Когда начинаются настоящие боли, я катаюсь по квартире, как агрессивный пьяница в поисках драки. Я бесконечно жалуюсь, злюсь и истекаю кровью.

Юрген, как может, проходит со мной первую стадию родов. Мы не говорим о драке, о том, что я ворвалась домой, схватившись за живот, и от меня пахло пивом и арахисом, а мои штаны промокли. Он растирает мне плечи и кормит макаронами, а когда я стою на коленях, ругаюсь, качаюсь и плачу, он сдвигает мебель, как это обычно делают для эпилептиков, чтобы они не причинили себе вреда. Когда приходит время, он везет меня в больницу, взяв с собой копию нашего плана родов, которую передает дежурной медсестре. В этом документе мы подчеркнули важность естественности. Старая школа. Так поступали наши матери.

Акушерка, получив план родов, бросает беглый взгляд на заголовок, который гласит: «ПОЖАЛУЙСТА, НЕ предлагайте мне обезболивающее», и одаривает меня, как мне кажется, испепеляющим взглядом. Конечно, она и не предполагает, что я могу быть готова к тому, что меня ждет.

– Не подпускай эту суку ко мне, – шиплю я Юргену.

Я убеждена, что весь этаж пытается меня достать. Меня наказывают. Они поместили нас в затемненную комнату, где я часами хожу по кругу, теряю чувство времени, как сумасшедшая, вою в невообразимой агонии, говорю тарабарщину. В конце концов, когда я все еще не раскрываюсь, Юрген выводит меня в коридор, где я хватаюсь за поручень и качаюсь вверх и вниз, как агорафоб, задыхаясь от ужаса, когда начинается схватка. Я умру. Я действительно в это верю. Когда я вижу в коридоре пустую каталку, меня одолевает желание попросить прощения, освободиться от бремени. Я цепляюсь за Юргена, рыдая.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Прости меня.

Он гладит меня по волосам.

– За что?

И я понимаю, что не могу вынести даже его прикосновений. Медсестра права, у меня нет сил терпеть такую боль. Я сумасшедшая? Я вызываю акушерку.

– Я передумала, мне нужны препараты, – говорю я.

Она смотрит на Юргена.

– Не смотри на него, черт возьми. – Я хватаю ее за запястье. – Я хочу эпидуральную анестезию.

Юрген, который не спал почти полтора дня, кивает, и когда приходит анестезиолог, мой муж виновато выходит из комнаты в поисках еды. Некоторое время я дремлю в безболезненной безмятежности, а когда приходит время, я толкаюсь, тяжело дышу и выполняю все те трюки, которым научил нас инструктор по родам.

– Что теперь, коричневая корова? – говорю я.

Слова появляются из ниоткуда.

– Что? – брови Юргена изгибаются.

– Что. Теперь. Коричневая. Корова. – Я стону.

Врач поднимает голову между моих бедер.

– Это что-то новенькое для меня, – говорит она с улыбкой. – Хорошо, я сделаю небольшой надрез, чтобы помочь.

Я сжимаю челюсти, как будто пытаюсь сходить в туалет.

– Что теперь, коричневая корова? Что теперь, коричневая корова? Что теперь, коричневая корова? Что теперь, коричневая корова?

Одно маленькое движение докторского ножа, один большой толчок – и все кончено.

Вой гарпии и…

– Девочка, – объявляет доктор.

Бригада медсестер начинает суетиться, взвешивает и измеряет, а затем кладет ребенка мне на грудь.

– Девочка, – ошеломленно повторяю я.

Я смотрю на свою дочь.

Пурпурное лицо, кулаки, как у боксера, и запрокинутая голова в чертовом убийственном крике.

28

В ту ночь Лорен долго таскала меня по городу, разъяренная, в поисках неприятностей. Когда она добралась до базы отдыха, ворота были заперты, и Лорен трясла цепью и пинала стену, и на мгновение мне показалось, что она может снова заплакать или даже ударить меня.

– Давай просто вернемся к тебе, – сказала я.

– Да, хорошо.

Но прежде чем мы добрались до ее дома, Лорен внезапно свернула налево по грязной дороге к моей школьной спортивной площадке, таща меня за собой. Я ковыляла в своих новых туфлях на танкетке, чтобы не отставать, моя сумка стучала по бедру.

– Я думала, мы идем домой.

– Короткий путь.

– Я очень голодная, – простонала я.

– Не будь занудой, – сказала она.

Она перекинула ногу через забор с пятью перекладинами и надписью «Частная собственность» над гербом нашей школы и убежала в темноту.

– Лорен, подожди.

Я перебросила сумку, подтянула штанины своего костюма и, немного поколебавшись, последовала за ней.

Я помню, что поля для игры в лакросс были подстрижены, закатаны и выложены на спортивную трассу, подготовленную ко дню спорта Стюартом и другими ремонтниками. На земле был отмечен мелом белый треугольник для толкания ядра и место, которое мы использовали для прыжков в длину, где Лорен теперь стояла в лунном свете и пинала песок с закатанными джинсами, будто на пляже. Я хотела попросить обратно шпильку Джерри. Вместо этого я наклонилась, чтобы поднять один из серых шаров, повернулась и замахнулась. Не слишком много силы у меня тогда было, поэтому он улетел на несколько жалких метров в темноту.

– Мило, – фыркнула Лорен.

Божественные славились своими провалами в спорте, постоянно оказываясь внизу списка на всех соревнованиях между школами. Другие, более развитые школы – Аскот, Калне или женский колледж Челтнема – действительно радовались, когда видели наш синий автобус, грохочущий по их зеленым подъездным дорогам. Мы просто не воспринимали конкуренцию всерьез и не проявляли сосредоточенности или решимости, необходимых для развития чувства соперничества. Во время ежегодных гонок по пересеченной местности мы начинали спринтом, затем, как только скрывались из виду, снижали скорость и бежали рысью, карабкаясь через живую изгородь в поисках мест, где можно было покурить. Генри Пек, правда, была первоклассной теннисисткой. Она могла постоять за себя на уровне графства. Но после того как Лось перебрался в Бруней, она стала меньше времени проводить на корте. Когда он еще и перестал отвечать на ее письма, ее подача стала более неряшливой, она уже почти не пыталась бежать за мячом, а ответные удары еле поднимались над сеткой. Мы из сочувствия перестали употреблять слово лось.

– Это дерьмово, – сказала Лорен. – Давай.

Она перешагнула через деревянную опору на пешеходную дорожку. В загоне стояли под деревом две лошади. Их тени с длинными ногами тянулись поперек тропы. Одна лошадь была взрослой чистокровной, а другая оказалась маленьким пони. Лорен залезла на забор возле уличного фонаря, изучая их, сильно сжав зубы. Она закурила сигарету. Пони заинтересованно щелкнул ушами, глядя на пламя. Я положила руки на верхнюю перекладину, гадая, что собирается делать Лорен. Мне не понравилось, как она смотрела на животных, кусала губу, сутулила плечи. Мне пришло в голову, что она могла бы попытаться как-то навредить им. Я вспомнила, как она расплавила школьную вывеску зажигалкой, наблюдая, как она покрывалась волдырями и горела.

– Я действительно очень устала, – сказала я. – Давай вернемся.

– Погоди. – Она заставила меня замолчать и щелкнула языком. – Сюда, мальчик.

Первым вышел пони, послушный и круглый, как бочка. Она раскрыла пустую ладонь, и пони ткнулся в нее носом. Разочарованный, он подошел ко мне и провернул тот же трюк, толкнув меня в руку и оставив на моем плече след зеленой слюны. Я стащила с тропинки пучок высокой травы и накормила его этим.

– Серьезно, Лорен, – попробовала я снова. – Я голодна.

Мой голос повысился.

– Серьезно? – передразнила Лорен одним из своих голосов.

Она соскользнула с забора и подошла к воротам, где к столбу забора были привязаны поводья.

– Лорен, что ты делаешь? – прошипела я.

Она взяла в руку один ремень, взмахнула им по кругу, как метатель молота, а затем запустила в кусты. Затем она сделала то же самое со вторым, напугав лошадей.

– Ха-ха, – хихикнула она.

Большая кобыла выскочила из тени, высоко подняв хвост, затем внезапно остановилась, подняв уши. Я все еще понятия не имела, что делала Лорен. Она рассказала мне, что у ее отца были связи еще со времен скачек и что он иногда работал с годовалыми и плохими лошадьми, тренируя их для владельцев. Может быть, дорогая лошадь была одной из них, и Лорен пыталась наказать своего отца. Или, может быть, это была какая-то старая лошадь, не знаю; бессмысленный акт вандализма был вполне в духе Лорен. Что-то совершенно бессмысленное.

– Очень смешно, Лоз, – сказала я. – Мне скучно. Мы можем пойти?

Она посмотрела на меня, скрестив руки в оборонительной позиции, и прикусила губу.

– Извини. Я думала, что тебе нравятся лошади и все такое, – сказала она. – То фото в твоей комнате.

Тогда меня осенило, что все это – загон, лошадь, спрятанные поводья – было для меня. Мысль о том, что Лорен хотела произвести на меня такое же впечатление, как и я на нее, до того момента никогда не приходила мне в голову. Осознав это, я все ей простила.

– Да. Я люблю кататься.

Выражение лица Лорен мгновенно изменилось, ее губы изогнулись, она улыбнулась мне.

– Ну, и чего ты тогда ждешь?

Сбитая с толку, я посмотрела на пони. К тому времени он уже спокойно пасся, шагал маленькими шагами, грыз землю.

– Нет, идиотка. – Она указала на чистокровную. – Вон тот.

– Ни за что, – пробормотала я.

– Почему нет?

Я нервно захихикала. У лошади было больше пятнадцати владельцев, мы ничего о ней не знали, метки не было. Честно говоря, она не могла ожидать, что я буду ездить на ней, – я могла сломать себе шею. Лорен продолжала смотреть на меня с безмолвным вызовом, склонив голову набок, а большие пальцы зацепились за талию. Вся наша дружба, казалось, зависела от этого идиотского поступка.

– Ладно, – сдалась я. – Хорошо.

Я положила сумку, перелезла через забор и пошла к корыту, из которого пила кобыла. Она посмотрела на меня с подозрением, вода капала с ее щетинистого подбородка, белки ее глаз закатились. Я вспомнила мятные конфеты, которые были у меня в кармане, и держала несколько в ладони, издавая звуки поцелуйчиков. Кобыла замешкалась, затем подалась вперед, вытянув шею.

– Не так быстро, – сказала я.

Я заставила ее подойти ко мне, затем разжала кулак и накормила. После этого я погладила ее по шее и навалилась своим весом ей на плечо, как мальчики на наших школьных дискотеках. Она отступила на два или три шага, достаточно близко к желобу, и я подумала, что смогу использовать его как опору. Я накормила ее второй конфетой.

– Хорошая девочка, – сказала я.

Я взяла гриву в кулак, наступила на корыто и медленно, потихоньку поднялась вверх, постепенно нагружая ее спину. Она сделала пируэт и пошатнулась задней частью, но к тому времени я уже была на ней.

– Хорошо, хорошо, хорошо, – прошипела я.

Она слегка вздрогнула, как будто ее ударило током. Я сунула пальцы в ее гриву. Когда ее задняя часть поднялась во второй раз, моя лобковая кость врезалась в холку, ударившись о твердый скалистый гребень у основания ее гривы. Я ахнула и тяжело соскользнула в сторону.

– Господи, – услышала я крик Лорен. – Осторожнее.

Кобыла двинулась назад, как грузовик-самосвал, стремительно, с поджатым хвостом. Я чувствовала, как сжимается моя грудь, в ушах был глухой белый шум. В любой момент она могла меня сбросить, сломать кости о твердую землю, растоптать ногами. Я начала разговаривать с лошадью, шепча ей куда-то в шею, рассказывая ей, какая она красивая, какая хорошая. «Пожалуйста, пожалуйста», – умоляла я. Внезапно кобыла перестала шагать и брыкаться и стала слушать меня. Ее уши, которые были плотно прижаты к голове, начали дрожать, когда она расслабилась. Она издала последнее недовольное фырканье, и бой был окончен. Я не могла поверить в это, я сделала это. К моим пальцам, сжатым от страха, начала возвращаться кровь. Звон в голове утих. Я начала смеяться в форме нервной истерии и посмотрела на Лорен, которая улыбалась в ответ и хлопала в ладоши.

– Твою же мать, Жозефина. Я думала, тебе конец, – крикнула она под впечатлением.

– Я тоже.

– Моя очередь, – сказала Лорен и подошла ко мне, где пони жевал высокую траву вокруг корыта. Прежде чем пони понял, что произошло, Лорен вскочила с земли и перекинула ногу через его спину. Ее ступни смехотворно болтались по обе стороны от его широкого, округлого живота.

– Н‐но, – приказала она. – Вперед.

Пони уперся пятками и отказался двинуться с места.

– Он, блин, не шевелится даже.

– Ты должна показать, кто здесь главный, – сказала я.

На меня что-то нашло. Без предупреждения я наклонилась и резко ударила ее пони в зад. Он удивленно покачнулся вперед и устремился через залитый лунным светом загон. Лорен покачивалась сверху, ее длинные ноги хлопали. Я помню, как ее длинные светлые волосы развевались по ее спине и как она истерически смеялась, подпрыгивая вверх и вниз. Без бюстгальтера ее груди колыхались под футболкой. Внезапно пони, должно быть, решил, что этого достаточно, и остановился, затем опустил плечо, меняя направление. Пони пошел в одну сторону, Лорен – в другую. Она ударилась о траву, несколько раз перекатившись.

– Ой, – закричала она.

– Боже мой! – крикнула я, соскальзывая с лошади. – С тобой все в порядке? Не двигайся!

Я подбежала к ней, убирая волосы с ее глаз, убирая траву с ее рта.

– Скажи мне, где болит. – Я искала кровь, а потом закричала: – Что-нибудь сломано?

– Да, – сказала она и испустила протяжный стон.

Мне было плохо. Я сделала это. Это была моя вина.

– Моя задница, – сказала она, – мне кажется, я сломала себе чертову задницу.

Затем она перекатилась на бок, схватившись за свой зад, так сильно смеясь, что не могла говорить.

– Боже мой, да ты сука! – закричала я. – Я думала, тебе действительно очень больно.

Лорен взвыла еще громче.

– Серьезно, – выдохнула она, пытаясь отдышаться. – Тебе придется меня поднять.

Я протянула руку и помогла ей проковылять к воротам, где она лежала на животе и все еще смеялась. Мы курили одну сигарету за другой, хвастаясь тем, что только что сделали. Я вспомнила, что взяла бутылку из дома крестной, и вытащила ее из сумки.

– Что это? – Лорен посмотрела на написанную от руки этикетку.

– Слоу-джин.

Она сделала глоток и скривилась.

– На вкус как сироп от кашля.

– Он лекарственный.

Она выпила чашку, которую я налила. Я зевнула, встала и отряхнула свой костюм, который, вероятно, был испорчен. Это мне нужно было объяснить маме. В кармане остались две мятные конфеты. Я оставила их на заборе, чтобы лошади нашли их позже. Я помогла Лорен подняться, перекинула сумку через плечо и подержала ее за руку. Она наклонилась ко мне.

– Ты настоящий псих, ты это знаешь? – сказала она.

Она изобразила клешни средним и большим пальцем и отправила окурок через забор.

– Безумная, – крикнула она.

Лошади спали. Они фыркнули, покачали головами, а затем снова погрузились в сон. Мы проковыляли к дому Лорен, обнимая друг друга, пьяные и хихикающие.

29

Благодаря тому, что мы много раз меняли общежития в бесконечной карусели комнат, кроватей и тел, Божественные могли спать где угодно. На партах, в часовне, на экзаменах, на постановках и публичных лекциях. Но той ночью, пока Лорен храпела, я лежала без сна и смотрела на старые футбольные наклейки и карточки с Cabbage Patch, приклеенные к стене. Рука Лорен свисала надо мной с верхней койки, как виноградная лоза. Мой желудок издал серию стонущих и булькающих звуков, похожих на слив в раковине, и я слезла с нижней койки, которая когда-то принадлежала Стюарту.

– Лорен, – прошипела я.

Я стояла и ждала, пока она двинется, толкая кровать так, чтобы ее рука качнулась, но она бессвязно хмыкнула, перевернулась и снова заснула лицом к стене. Ее джинсы валялись в куче на полу, где она их сбросила, прежде чем залезть в кровать. Я молча похлопала по карманам в поисках шпильки Джерри, но ее там не было.

Я снова потрясла кровать.

– Лорен, я действительно голодна, – взмолилась я.

Нет ответа.

Я осторожно спустилась по лестнице, остановившись на нижней ступеньке, чтобы убедиться, что дома никого нет. Джоан осталась с сестрой после ссоры, но кто знал о мистере МакКиббине. У меня только формировалось мнение об отце Лорен. Угрюмый и негостеприимный, он говорил со мной односложно и всего несколько раз, когда я с ним сталкивалась. Иногда он и вовсе просто кивал, сверкая белым шрамом под его подбородком, когда я проходила через парадную дверь. Я его немного боялась.

– Здравствуйте, – позвала я, хотя была середина ночи.

Из гостиной доносилось только тиканье часов. На стене у лестницы висели фотографии скаковых лошадей и коллаж с семейными фотографиями МакКиббинов. Я потратила некоторое время на изучение каждого фото и нашла Стюарта в подростковом возрасте. На одном снимке он был по шею закопан в песок, а на другом держал футбольный трофей, ему было четыре или пять лет – сплошные уши и зубы.

Я прошла на кухню, где вытащила батон из хлебницы и проглотила сразу два целых ломтика, запихивая их себе в рот. Затем я встала у холодильника и нашла банку Hellmann’s[51], несколько кусочков сыра и банку клубничного джема. Достав все это, я вытряхнула сначала розовое варенье, потом майонез и сверху размазала сыр. В совокупности это оказалось на удивление вкусно, насколько я помню. В том возрасте я была постоянно голодна, не обращала внимания на калории и жир, отчаянно пытаясь отрастить бедра.

Часы мигнули два двадцать один.

Взяв второй бутерброд, я отправилась на поиски других фотографий Стюарта. В этом доме, где он вырос, были спрятаны маленькие подсказки о нем, которые нужно было отыскать и постараться открыть его, понять. На самом деле я думаю, что он не был особенно сложным человеком. Не знаю, какие секреты, как мне казалось, он скрывал, но я хотела знать о нем все. Несмотря на то, что у него была девушка и они жили вместе. Несмотря на то, что у этой девушки был ребенок, Кайл, хоть биологически его отец не Стюарт, но все же можно утверждать, что он был родителем мальчика. Несмотря на все это, я решила, что нам двоим суждено быть вместе. Это была моя первая настоящая любовь. Меня лапали во время школьных балов, мальчики обнимали меня за ягодицы, пока мы танцевали медляки. Некоторое время я дружила по переписке с учеником Итона, сыном старшего друга моего отца, пока наши родители не настояли на том, чтобы однажды на Рождество мы вместе пошли на урок шотландских танцев. Руки Хамфри были маленькими и липкими, его дыхание было болезненным, и он, к моему ужасу, был одет в бархатный жилет и клетчатые брюки; мы перешли к The Dashing White Sergeant [52]. Больше я ему никогда не писала. По сравнению с этими мальчиками Стюарт был Адонисом – сверхчеловеком, колоссом, высеченным из камня. Я была одержима.

Я толкнула локтем дверь в так называемую гостиную, которая была очень аккуратной и почти не использовалась, поскольку Джоан и Лорен смотрели телевизор на кухне, а мистер МакКиббин всегда был в пабе. По словам Лорен, единственным человеком, кто входил туда, был ее брат после того, как он ссорился со своей девушкой и ему нужно было где-то спать. По этой причине мне казалось, что эта комната принадлежит Стюарту. Там был диван в цветочек с белыми кружевными салфетками на каждом подлокотнике и вышитыми подушками, на которые, как мне казалось, он укладывал голову. Снаружи свет пробивался от уличного фонаря, и я подняла подушку, чтобы найти прядь его волос или другие признаки его присутствия. Думаю, я даже понюхала ее. Обхватив подушку рукой, я ходила в темноте, прищурившись на гнездо из трех лакированных столов, украшенных розами, и юбилейные часы под стеклянной банкой с маленькими шариками, гипнотически покачивающимися в желтом уличном свете. Напротив двери стоял комод, на котором были расставлены различные фарфоровые статуэтки, в основном животные: мыши, ежи, много лошадей и одна синяя доярка голландского вида. Я взвесила в руках шайрскую лошадь и погладила ее блестящий хвост, прежде облизнув пальцы от джема и майонеза. На верхней полке были гоночные трофеи и выцветшие розетки, которые меня не особо интересовали, так как принадлежали мистеру МакКиббину. Но когда я открыла нижний шкаф, я сорвала джекпот. Минимум три или четыре коробки из-под обуви, набитые желтыми конвертами Codak. Там, безусловно, было все, что мне нужно знать о Стюарте.

Открыв первый пакет, я оставила жирный отпечаток на верхней фотографии.

– Вот черт.

Я вытерла ладонь о голую ногу.

– Плохая, плохая, Златовласка, – сказал голос в темноте.

Я закричала. Моя рука в испуге дернулась, фотографии разлетелись по полу, как игральные карты.

30

Мы назвали нашу дочь в честь бабушки Юргена. Это не первый и даже не второй вариант. Но прошла неделя, затем еще и еще, а ребенок не может оставаться без имени так долго. Я бы все отдала, чтобы быть как Скиппер, которая в тринадцать лет вела список имен в конце своего дневника: две начертанные карандашом колонки – мальчики и девочки.

С той минуты, как мы вместе с дочерью возвращаемся домой, все отмечают, насколько мы с ней похожи: наш педиатр, наши друзья, даже наш домовладелец – постоянно курящий армянин, который держит ее под мышкой, как буханку матнакаша, и смотрит сначала на меня, затем на ребенка, шевелящего пальцем между нами.

– Одно лицо, одно лицо, – говорит он.

Я киваю, хотя понятия не имею, о чем он говорит. Ребенок выглядит как младенец. Тем не менее Юрген висит над колыбелью, исследуя физиономию нашей дочери, пытаясь отыскать частичку себя среди моих черт лица.

– Хорошо, Магдалена, – сдаюсь я, сочувствуя ему. – Давай назовем ее так.

Его лицо светится.

– Правда?

Могло быть и хуже. В его семье есть женщины, которых зовут Гервальта, Вальборга и Эдельтрауд.

– Привет, Магда, – пробует он. – Мэгги, Мэгги, Мэгги.

– Лена, – говорю я, наблюдая, как ее крохотный птичий рот открывается и закрывается, ее язык щелкает. Голодная. Яростный хмурый взгляд с красным лицом, мало чем отличающийся от Джерри Лейк.

– Да, – говорит Юрген. – Лена.

Мы снова переезжаем. На этот раз в Лос-Анджелес, где Юргену предложили бесплатное место в студии и преподавательскую работу. Но вместо того чтобы собираться в Калифорнию, я сижу среди картонных коробок в гостиной и не могу начать. Я беру одно из одеял Лены, смотрю на него и снова кладу. На этот раз она не воет. Она заснула на спине, раскинув руки, как пьяная, ее ресницы подергиваются. Я должна максимально использовать это затишье перед бурей: принять душ, почистить зубы, приготовить ужин, но для этого мне потребуется подняться с пола. Я сижу и смотрю на входную дверь, пытаясь вспомнить, куда ушел Юрген. Строительный магазин, банк, студия? Он сказал мне, и я забыла, понятия не имею. Я вспоминаю, как Юрген вылетает из квартиры перед этим, насвистывая, как будто ничего не происходит, звякнув ключами. Как у меня возникло непреодолимое желание дернуть за его лодыжки, повалить мужа на пол, уронить его, как дерево.

Мой телефон вибрирует. Сообщение.

Большая очередь. Прости. Как упаковка?

Я встаю и спешу в спальню, закидывая одежду в ящики, даже не снимая ее с вешалок, опустошаю нашу полку для обуви, опрокидываю ящики с нижним бельем. Затем я складываю кучу игрушек, подарков от мамы, для которых Лена явно слишком мала: фетровая корзина для покупок, наполненная воображаемой едой, вязаный редис и помидоры, картонная банка печеной фасоли. «Опасно», – гласит этикетка. Только для игровых целей, внутри нет настоящей еды. Дерьмо. Я вспоминаю, что холодильник пуст; я забыла что-нибудь купить на ужин.

Я пишу Юргену, но к тому времени ребенок уже просыпается. Оскорбленная тем, что оказалась одна на полу, она испускает серию оглушительных воплей. Я врываюсь в комнату, расстегнув лифчик, и предлагаю ей свою грудь, как придворный. Когда она сосет мой сосок, ее маленькие острые ногти впиваются в мою кожу. Она осушает одну сторону, затем другую, отталкивая меня, когда наедается. Я переодеваю ее и кладу посередине кровати, пока заканчиваю собирать вещи в спальне. На верхней полке шкафа, запихнутой в заднюю часть, находится сейф. Я снимаю его, осторожно держа за ручку, как будто он опасен, словно голова Медузы.

Ставлю на кровать рядом с Леной.

Ребенок. Коробка.

У нас сейчас действительно нет на это времени. Я должна собирать вещи или развлекать мою дочь. Что угодно, только не открывать крышку. Лена, уже заскучавшая, начинает хныкать. Я корчу рожи, чтобы она не хмурилась, дую ей на живот. Но правда в том, что Юрген поет, меняя подгузник, alle meine Entchen, издавая звуки утят, хлопая крыльями. Я же едва могу найти силы для пряток. Кулаки Лены сжимаются, лицо морщится, с каждой секундой становясь злее.

– Что ты хочешь? – спрашиваю я ее. – Серьезно, что?

Она накормленная и сухая, мои сиськи пусты, мне нечего дать. Моя дочь машет руками и ногами. Она издает звук, которого я никогда раньше не слышала, тихое рычание в глубине ее горла. Как волчонок.

– Хорошо, – говорю я.

Я открываю коробку.

Взяв в руки школьный журнал, я начинаю объявлять в алфавитном порядке список лауреатов 1996 года. Лена перестает ерзать, слушает на удивление внимательно. Затем я читаю вслух отчет директрисы, примечания из часовни и стихотворение первокурсника под названием «Одинокий бродяга». Лена от удовольствия булькает. Сказка на ночь. Я переворачиваю страницу. Результаты лакросса, награды герцога Эдинбургского, отчет о поездке в Суонедж за четвертый год обучения географии. И вот я переворачиваю страницу. Фотография Джерри, та самая, которую потом воспроизвели во всех газетах. Подбородок высоко поднят, плечи отведены назад, она держит золотую медаль. Ниже описание ее выступления. Моя дочь трет глаза. Я зеваю, сворачиваюсь калачиком на кровати и продолжаю читать. Тише и тише, пока я не перестаю шептать. Моя рука опускается, журнал медленно падает на кровать.

Хлопает входная дверь. Лена воет, ее пеленки промокли. Я, должно быть, заснула. Юрген стоит в коридоре, заглядывая в спальню. Он видит мое восковое бледное лицо, плачущую малышку, бьющую руками в опасной близости от края кровати.

– Зефина, тебе плохо?

Он подхватывает Лену, прижимает к груди, бросается проверять мой лоб, нет ли жара. Затем он видит открытую коробку, стопку писем и фотографию курса. Смущенный, он берет журнал и смотрит на обложку.

– Школа Святого Джона? – Его лицо наклоняется в сторону. – Зефина?

Моргая, все еще полусонная, я оборонительно пожимаю плечами, как алкоголик, пойманный с бутылкой.

– Но я не понимаю. Это место. Ты его ненавидела. Зачем ты до сих пор хранишь все это? Ты одержима.

– Я не одержима, – защищаясь, говорю я. – Я просто…

Не в силах объясниться, я чешу внутреннюю часть руки, чуть ниже локтевой складки.

Юрген садится на кровать рядом со мной, пытаясь понять.

– Они были ужасны, правда? Эти девушки. Зачем хранить все это? Это не нормально.

Он оглядывает спальню: распакованные коробки, бутылочки с прокисшим молоком, грязный молокоотсос, оставленный с утра, ведро, переполненное подгузниками.

Что я должна ему сказать? Что, став матерью, я живу в постоянном беспокойстве? Что мир кажется мне чрезвычайно опасным и хаотичным? Какую из всех многочисленных угроз, которые угрожают ему и ребенку, – землетрясения, повышение уровня моря, пьяные водители, меланомы, пандемии, фанатики с полуавтоматикой – я больше всего боюсь? Прошлое медленно обвивается вокруг нас, как змея в кроватке.

– Ничего из этого больше, хорошо? – говорит он и закрывает крышку коробки. – Достаточно.

– Я просто перебирала вещи, – вру я. – Это отправится в мусорное ведро.

– Хорошо, – говорит он.

Он тянет меня к себе, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы ребенок не плакал, и издавая щелкающий звук языком, который нравится Лене.

– Обещаешь?

– Обещаю.

31

Плохая, плохая, Златовласка

Стюарт МакКиббин сидел вне поля моего зрения, спрятавшись за открытой дверью.

– Боже мой, – сказала я, оттягивая ночную рубашку, парализованная смущением. – Мне очень жаль, я просто…

Я вспомнила, как нюхала подушку, и захотела умереть.

– Да? – спросил Стюарт и поднял брови. Помню, он говорил очень холодно, почти механически. Его голова была наклонена набок, его волосы спадали гладкой занавеской, а его челюсти были напряжены, у него было опасное выражение лица, он скрестил руки на груди. Он был горожанином. Я была Божественной.

Мое сердце колотилось. Я еле дышала. Он откинулся назад, кивая, ожидая, что я объяснюсь.

– Продолжай. Я слушаю. Ты просто…

– Я…

Затем с громким взрывом смеха, раскачиваясь вперед и назад, он хлопнул по той стороне дивана, на которой сидел.

– Ха-ха-ха! Лоз говорила, что ты очень доверчивая. Боже, посмотри на свое лицо. Я тебя просто троллю.

Я выдохнула, мое сердце все еще колотилось. Мое тело расслабилось от облегчения, руки опустились по бокам, как у марионетки. Стюарт вытер глаза, продолжая посмеиваться.

– Охренеть, – усмехнулся он, неуклюже похлопав по карманам, как будто что-то искал, достал мешочек с табаком и несколько бумажек. Теперь я увидела, что между его бедрами была банка из-под пива, а на полу лежала еще пара.

– Хочешь одну?

Я не могла говорить.

Когда он открыл банку, раздался щелчок и шипение. Он подвинулся, чтобы освободить место на софе рядом с ним, и скатал сигарету.

– Давай, Златовласка. Не стой столбом. Садись.

Стюарт приподнял бедра и выудил зажигалку Zippo из заднего кармана. Он зажег одну сигарету и передал ее мне, а затем скрутил вторую для себя, рассыпая табак повсюду, и почесал бедро. Я села на диван, натянув ночнушку на колени.

– Супер, – сказал Стюарт, хихикая, толкая меня локтем. – Я с тобой.

Дыхание Стюарта пахло пивом. Я поняла, что он был невероятно пьян. Наверное, он был в пабе со своими друзьями и вернулся к Джоан, чтобы выспаться. Или, может быть, он ждал своего отца, стоял на страже, защищая Лорен и меня. Когда он вдохнул, я украдкой взглянула на небольшую выемку на его верхней губе, на его нос, на то, как его волосы были заправлены за уши, на выбритый затылок.

– Славная пижама, – сказал Стюарт.

Я чувствовал себя голой. Мои ноги выглядывали из-под подола моей ночной рубашки с Гарфилдом, бледные, с прожилками, бесформенные, как садовые тростники. К своему ужасу, я заметила, что мои соски проглядывали через тонкую ткань футболки. Я прикрыла грудь рукой. Она была такая плоская, так что сомневаюсь, что Стюарт вообще ее заметил. Он закрыл глаза и потер лицо. Мне стало интересно, о чем он думал. Возможно, он беспокоился о своих родителях, или, может, он снова поссорился с Керри? А может, он просто был пьян, устал и ни о чем не думал. Все, что ему было нужно, – это диван, на котором можно спать.

Я затянулась сигаретой, но всасывала только воздух. Она погасла. Стюарт снова выудил из кармана Zippo и зажег пламя. Затем он пригладил волосы за ушами и откинулся на диване, словно хотел меня оценить.

– Значит, не можешь заснуть? – спросил он.

Я покачала головой.

– Ну и что вы с моей сестрой натворили сегодня вечером? – спросил он.

– Ничего, – сказала я, быстро вдыхая.

Брови Стюарта снова поднялись на лоб.

– Брехня. Давай, я не буду болтать, – сказал он и постучал по носу. – Даю слово.

Было что-то сакральное в темной комнате с желтым уличным фонарем, пробивающимся сквозь занавески. Как в церкви. Я чувствовала, что могу сказать ему все что угодно.

– Мы катались на лошадях.

– Каких лошадях?

– Не знаю, просто на лошадях в поле.

– Лорен взяла тебя на слабо, не так ли?

Я кивнула.

– Господи, – фыркнул Стюарт. – Моя сестра.

Он приоткрыл еще одну банку пива. Пока он говорил, один палец покачивался в воздухе.

– У нее всегда был свой собственный путь. Не позволяй Лоз давить на тебя. Ты должна стоять за себя, Жозефина, да. Будь сильной.

Он похлопал меня по ноге, будто бы я была щенком. Теперь я поняла, что именно так он на самом деле думал обо мне все это время: маленький питомец Лорен, жалкая подружка, которая ходила за ней хвостиком. Игрушка. Я села рядом с ним, несчастно закусив губу.

– Да ладно, я же шучу. – Он протянул руку и еще раз толкнул меня. – С нами, МакКиббинами, тебе придется немного огрубеть. Не смотри так.

Он обнял меня и притянул к своей груди, несколько раз похлопав по плечу. Когда я закрыла глаза, то почувствовала от него запах дыма и пива, затхлый запах лосьона после бритья. Несмотря на то что он был очень пьян, я позволила себе представить, что он был моим парнем. Его ладонь нежно гладила меня по спине плавными круговыми движениями. Я медленно прильнула к нему, а он продолжал ласкать меня. Моя голова прижалась к его подбородку. Я положила ее ему на грудь. Почувствовав уверенность, я достала пиво у него между ног и сделала глоток, приподняв подбородок, так что наши лица оказались всего в нескольких дюймах друг от друга.

Теперь я вижу, какое впечатление, должно быть, производила. Вырез моей ночнушки соскользнул так, что было видно одно плечо. Наклонив голову, я застенчиво смотрела на него сквозь длинные ресницы. Ободок пивной банки двусмысленно прижался к моей нижней губе. Работая в школе, Стюарт, должно быть, слышал истории от других ремонтников, слышал, как мы, матерясь, обсуждали мальчиков, терпел наши свистки и крики.

Мои пальцы дрожали, мое сердце билось так громко, что я подумала, что он может слышать это. Я медленно придвинулась ближе, чтобы заглушить этот звук.

Руки Стюарта перестали двигаться. Он прочистил горло.

– Ты подруга Лорен… – начал он говорить.

– Все в порядке, – прошептала я.

– Да? – удивился Стюарт, наклонив голову.

Некоторое время он неуверенно изучал меня. Я протянула руку и положила ему на щеку, наши губы прижались друг к другу, и внезапно он резко привстал, подтягивая бедра, чтобы стянуть брюки. Он плюхнулся обратно на диван, его взгляд остановился на пятне света на потолке, будто он думал, что я знаю, что делать дальше.

Я, конечно, ничего не знала.

Несмотря на нашу распутную репутацию, я почти ничего не знала о собственном теле. Долгое время я думала, что единственный способ, как можно использовать клитор, – это скользить по гимнастической веревке.

Глаза Стюарта распахнулись.

– Вот, – сказал он странным хриплым голосом. Он взял мою руку и положил ее на выпуклость своих боксерских шорт. Другая его рука ободряюще легла мне на макушку в жесте благословения Падре во время Святого Причастия. Я наклонилась вперед, приоткрыла губы. Мой рот был раскрыт так широко, что я подумала, что мои челюсти могут разойтись.

– Господи, – с удовольствием пробормотал Стюарт, толкая меня глубже.

Когда я закрыла рот и отстранилась, мои передние зубы задели его кожу. Стюарт застонал. Я села, боясь, что причиню ему боль.

– Что? Ты что-то услышала? – Стюарт на мгновение запаниковал.

Возможно, он подумал, что это Керри прячется в тени. Меньше всего мне хотелось, чтобы он думал о своей девушке.

– Нет, – быстро сказала я. – Извини, там никого нет.

– Что ж, – сказал он, откинулся на софе, раскрыл руки и похлопал себя по груди. – Иди сюда.

Я забралась к нему, моя голова была у него под мышкой, мои ноги – у его лодыжек.

– Ты хитрая, правда? Вы всегда самые тихие, – сказал он и просунул руку под мою ночнушку.

Его большой палец сделал неуклюжие круги вокруг моего левого соска, затем вокруг правого. Какой жесткой я, должно быть, казалась ему, когда шероховатая поверхность его большого пальца огладила мою грудь. Он потянул мои трусики, подтолкнув их ногой ниже моих колен, и швырнул на пол. Я могла видеть белую школьную нашивку с именем, торчащую из моего нижнего белья. Он перекатился на меня сверху, устроив локти по обе стороны от моей головы, и сполз по дивану так, что его голова оказалась между моими бедрами. Я была в ужасе. Я не принимала душ с раннего утра. Я могла только представить, как ужасно пахло там. Он разделил мои лобковые волосы на пробор и несколько раз провел языком снизу-вверх. В конце каждого движения он смотрел на меня. Он напомнил мне вылизывающуюся кошку. Очень довольную собой. Я едва могла смотреть на него, мне было так стыдно.

– Расслабься, – сказал он. – Там никого нет.

Я откинула голову назад и смотрела, как шары юбилейных часов вращаются, как золотые яблоки. Я пыталась забыть о Лорен, спавшей в спальне прямо над нами. Стюарт упорствовал между моими ногами, продолжая все те же кошачьи лизания. Затем его палец внезапно скользнул внутрь меня. Я удивленно вздрогнула и вскрикнула. Он засмеялся, восприняв это как сигнал. Потом он мягко похлопал рукой по полу в поисках джинсов, я услышала звук липучки открывающегося бумажника – он искал презерватив.

– Все нормально? – уточнил он, подняв его.

Страх пронзил меня, горло сжалось.

– Да, – удалось мне ответить.

Он сгорбился – похожий на обезьяну, подумала я, тяжело дыша, – и раскрыл презерватив.

– Дерьмо, – сказал он.

– Что?

Он показал разрезанный презерватив.

– Черт возьми. – Он издал стон разочарования и склонил голову, опираясь на меня. – Вот и все.

Пахло его лосьоном после бритья. Его щетина покалывала мое плечо. Я чувствовала, как его тело расслабляется. Я знала, что скоро Стюарт протрезвеет, оденется и вернется к Керри. Я почувствовала укол ревности и впилась пальцами в его спину.

– Все в порядке, – сказала я.

– Что?

– Знаешь, мы можем продолжать.

Я придвинулась ближе. Немного приподняла бедра.

– Честно, все в порядке.

– Правда?

– Я на таблетках.

Как легко мне далась ложь.

– Ты? Серьезно?

Он неуверенно замер между моих ног. Я не была уверена, поверил ли он мне. Возможно, тогда он вспомнил все слухи, которые слышал.

Я снова кивнула, обвила руками его шею, как будто знала, что делаю, притянула его к себе.

– Хорошо, – сказал он.

Я почувствовала резкую боль, будто содрали кожу с колена. Я закусила губу. Стюарт начал механически входить и выходить из меня. Сколько ночей я провела, представляя этот момент. Цветы и свечи, признание в любви, трансформация, которая, как я думала, произойдет. Это не было похоже на описания в женских журналах. Я не испытывала никаких ощущений, которыми бредила Генри Пек. Пока он потел, я лежала, совершенно лишняя. С таким же успехом я могла ковырять в носу.

Стюарт стиснул челюсти, его губы скривились, он издал странное мяуканье. Я помню его тяжесть, когда он рухнул, а моя рука оказалась зажата под моей спиной. Я почувствовала капельки влаги между моими бедрами.

– Черт, извини, – сказал Стюарт и скатился.

Он вытер между ног нижним бельем и протянул его мне, как салфетку. Затем он похлопал меня по бедру и перекатился на бок, скрестив руки, чтобы согреться. Я оказалась между его телом и спинкой дивана. Мое влагалище пульсировало, я чувствовала боль, словно от воспаленного зуба или вывихнутой лодыжки. Как я жаждала, чтобы меня обняли. Я бы променяла свою девственность снова на один лишь знак внимания.

– Стюарт? – я попыталась разбудить его.

– Хм.

Он начал храпеть.

32

Я проснулась от звука кипящего чайника на кухне и звона чайной ложки в кружке. Стюарт свистел. Уже чувствовался запах сигарет. Я прокралась наверх, бесшумно ступая в ванную комнату по краю коридора, где доски не скрипели. Я вздрогнула, когда писала. На моих трусиках была корка засохшей крови, похожая на кирпичную пыль. Я поискала под раковиной прокладку, но не нашла, поэтому плотно свернула туалетную бумагу и засунула в трусы. Мое лицо выглядело омерзительно: тушь отслаивалась под глазами, кожа была бледной и жирной. Я расчесывала волосы пальцами так быстро, как могла, старалась изо всех сил справиться с косметикой, которую нашла лежащей на подоконнике.

На полпути вниз я услышала звон ключей в замке, и входная дверь открылась. Джоан. Она несла два пластиковых пакета с покупками и замерла, когда увидела меня, сжав губы.

– Ты здесь? Где Лорен?

Я вспотела, зациклившись на клочке туалетной бумаги, торчащем из моих трусов. Все, что я хотела, это незаметно выскользнуть из дома. Я не могла разговаривать ни с кем из них, ни со Стюартом, ни с его матерью, ни особенно с Лорен.

– Она спит, – сказала я.

Джоанна кивнула, я заметила легкую дрожь в ее теле, измученном весом мешков.

– Сделай доброе дело, ладно, и подержи их, пока я сниму пальто.

Она протянула мне пакеты с покупками. Я стояла и тупо смотрела на нее, когда она отложила трость и стряхнула капли дождя со своей куртки.

– Ты можешь отнести их на кухню.

– Хорошо, – сказала я и понесла сумки по коридору. Мое сердце начало стучать.

Когда я вошла в комнату, Лорен сидела рядом с братом.

– Ох, – сказала я. Должно быть, она проснулась, когда я была в ванной.

Брат и сестра одновременно подняли глаза. Такие похожие в этом внезапном повороте головы. Стюарт быстро перевел взгляд на стол, неловко уставившись на свой чай, волосы спадали ему на лицо. Лорен покосилась на меня, потом на него, потом снова на меня. Шестеренки в ее голове крутились.

Я не знала, стоило мне остаться стоять или сесть с ними.

– Твоя мама дома, – сказала я.

Я не могла смотреть ни на кого из них. Я увидела, что коробка с бельгийскими трюфелями, которую я купила на вокзале Паддингтон – благодарность Джоан за то, что меня приютили, – стояла открытая на столе. Лорен ковыряла их, беря по три или четыре подряд.

– Свинья, – сказал Стюарт.

– Ага, да. Кто-то съел весь хлеб, не так ли?

Она подтолкнула коробку ко мне.

– Вот. У меня чертовское похмелье, – сказала она.

– На самом деле я не думаю, что смогу остаться, – пробормотала я. Сказав это, я взглянула на Стюарта, ожидая, что он посмотрит на меня, подмигнет или кивнет, но он будто не замечал, что я вообще нахожусь в комнате.

– Что? – Лорен вскинула голову.

Я почувствовала, как горят мои щеки.

– У меня есть кое-какие дела в школе.

Она смотрела на меня.

– Я забыла, извини, – пробормотала я.

– Как знаешь. – Она пожала плечами, явно раздраженная.

– Я лучше пойду собрать свои вещи.

Я положила покупки Джоан на стол и подошла к сумке, гадая, пойдет ли Стюарт за мной. Он сидел очень тихо и пил чай. Наверху я запихнула свой костюм в сумку, застегнула молнию, перебрала грязную одежду Лорен на полу в поисках пропавшего носка, выдвинула ее ящик в поисках свежей пары. Там, между ее чистой одеждой, засветился синий огонек. Шпилька Джерри. Обрадованная, я быстро положила ее в сумку и вернулась на кухню.

Брат и сестра сидели молча.

– Я пошла, – сказала я.

Сказав это, я взглянула на Стюарта. Его голова все еще была опущена над чашкой чая, он почти не обращал на меня внимания.

– Э‐э, ну тогда пока, – сказала я хриплым голосом.

Мои глаза начало покалывать. Я чувствовала унижение, стоя у стола, ожидая, что он посмотрит на меня. Лорен посмотрела на своего брата, а затем на меня, и я увидела, что ее губы были искривлены. Она злобно фыркнула.

– Будь здорова, Жозефина, – сказала она. – Всего доброго.

– Приберись, Лоз, – сказал Стюарт.

Он встал.

– Я провожу тебя. Пошли.

Он взял меня за локоть и повел в холл, где мы увидели Джоан, стоящую в дверном проеме гостиной, положив руки на бедра. Она указала на беспорядок на полу, банки, недоеденный бутерброд, переполненную пепельницу, фотографии повсюду, взъерошенные подушки, ее фарфоровые фигурки, которые были беспорядочно переставлены.

– О, привет, Стюарт. Ты тоже здесь? Посмотри, в каком состоянии эта комната, – пробормотала она. – Я убью твоего отца.

Я уставилась на диван, где увидела пятно крови.

– Оставь это, мама, я разберусь. – Стюарт скользнул между матерью и комнатой.

Он обнял Джоан за плечи, затем взял мою кожаную сумку и отнес ее к входной двери.

– Пока, Джоан. Спасибо, что пригласили меня.

– Хорошо, – сказала она.

Стюарт закрыл за нами входную дверь. Он стоял на крыльце босиком, его джинсы были очень мешковатыми и соскальзывали с бедер. На нем не было нижнего белья.

– Ты все взяла?

Я стояла на ступеньке ниже него, одна нога обвивалась вокруг другой, сжимая бедра вместе, чтобы рулон бумаги не выпадал, во влагалище тупо пульсировало. Моросил дождь. Он положил руку мне на плечо и начал что-то говорить, но девушка в фиолетовом спортивном костюме, толкающая багги по дороге, замедлила шаг и помахала рукой. Ее малыш был в зеленые ботинках с желтыми глазами крокодила и держал пластиковый зонтик.

– Черт возьми, – пробормотал Стюарт.

Он был смущен тем, что его застали за разговором со мной. Я поняла это по тому, как резко он отступил в дверной проем, по скорости, с которой он убрал руку. Его глаза метались, он не смотрел на меня. Вот каково было быть Джерри Лейк.

– Все хорошо, Стю? – спросила его женщина с ребенком.

– Да, а у тебя?

– Неплохо.

Девушка пошла в парк, пару раз обернувшись, чтобы посмотреть, стоим ли мы еще там. Стюарт смотрел ей вслед, в сторону детской площадки, раскачиваясь с ноги на ногу, засунув руки в карманы.

– Черт, – громко выругался он.

Я догадалась, что это одна из друзей Керри.

– Эм, слушай, – сказал Стюарт, потирая лоб и немного прищурившись, глядя на белое небо. – Я был немного не в себе вчера вечером. Знаешь, после паба.

– Оу.

– Честно говоря, я был в хлам.

Я смотрела на его ноги. У него были очень широкие, большие пальцы ног с большими костяшками пальцев.

– О, да. Я тоже, – сказала я, преувеличивая то, насколько была пьяна.

Стюарт вздохнул с облегчением. Он заправил челку за уши и улыбнулся.

– Я думаю, ты красивая, не пойми меня неправильно, ты классная, но ты знаешь, Лоз – моя сестра. И, ты знаешь, я работаю в школе, и я с Керри, и вообще…

– Да, – сказала я.

– Значит, все путем? У нас все в порядке?

Я почувствовала, как мой желудок скрутился. Я улыбнулась, взмахнула волосами.

– Да, – сказала я. – Конечно, без проблем, все в порядке.

– Хорошая девочка. – Он слегка приподнял меня за подбородок.

Пошатываясь, я подняла сумку и повернулась. Стюарт снял шляпу-невидимку и отступил в дом. Когда я споткнулась о тротуарную плитку, он сделал вид, что не видит. Я повернулась, чтобы помахать рукой, но дверь уже была закрыта.

33

Было только десять часов. Воскресное утро. Вокруг – звон церковных колоколов и крики на футбольной площадке. До того, как откроются школьные ворота, еще несколько часов. Я сидела на автобусной остановке, будто мне было куда пойти. Я дрожала, а мои зубы стучали от внутренней боли. Когда моросящий дождь прекратился, я спустилась к ручью мельницы и нашла свободную скамейку, где изо всех сил старалась прочитать единственную книгу, которая оказалась в моей сумке, «Трамвай “Желание”» – текст, который я учила для экзаменов. Мои глаза скользили по словам, но я ничего не понимала. Каждый раз, когда кто-то проходил мимо, мое сердце ускорялось, я смотрела вверх, надеясь, что это был Стюарт. В моей голове проносилась череда очень долгих романтических мечтаний, пока я сидела там, о том, как он гонялся по городу, пытаясь найти меня, хлопая дверью закусочной и чайного домика, стоял на улице босиком, как Стэнли Ковальски, и кричал мое имя. Конечно, это был полный бред – он так и не пришел. Болело все, внутри и снаружи. Я чувствовала себя очень грязной, в синяках. Я все еще кровоточила. В одиннадцать часов «Регент» показывал два детских фильма подряд – короткометражный мультфильм и «Бейб» с говорящей свиньей. Это был местный кинотеатр; фильмы, которые они показывали, всегда были устаревшими на несколько месяцев. Я съела ведро попкорна – мой завтрак и обед, – а когда он закончился, я посмотрела третий фильм, «Джерри Магуайер». Потом настало время вернуться в школу.

Я помню, что все домовладелицы сидели в «Яйце» в своих креслах с изогнутыми спинками, а их собаки были рядом по обеим сторонам кресел. Их взгляды были деспотичны, а руки покоились на огромных куполообразных животах, как у Генриха VIII. Я осмотрелась в поисках друзей – Джордж, близнецов или Скиппер – оставались ли они по-прежнему моими друзьями, я не была уверена. Но я была первой прибывшей девушкой.

– Добрый день, Жозефина, – сказала мисс Грейвз. – Как твой первый опыт работы?

Один из двух золотистых ретриверов домовладелицы встал, виляя хвостом. Он подошел и уткнулся мордочкой мне в пах. Я была уверена, что клочок бумаги, застрявший в моем окровавленном нижнем белье, упадет через штанину.

– Сидеть, – приказали хозяйки собаке. – Я сказала сидеть.

Вернувшись в общежитие, я побежала в душ. От меня исходил прогорклый запах. Как от залежавшейся рыбы. Я вымылась, тщательно оттирая терракотовую полосу засохшей крови на моем бедре, пока она не исчезла. Только тогда, поливая водой на промежность, я полностью осознала безрассудство того, что натворила.

– Боже мой, – сказала я вслух, ударившись головой о холодную плитку.

Я повысила температуру воды на максимум и держала душ между ног. Я не тешила себя иллюзиями – я знала, что нельзя предотвратить беременность или смыть болезни подобным способом, – но все же я пыталась. Когда я вышла, душевая была заполнена паром. Я чувствовала себя очень слабой. Я заковыляла обратно в свою комнату и, хотя был еще только полдень, надела пижаму и залезла в кровать, положив руку на живот.

Периодически я слышала, как возвращались мои сверстники, слышала крики, «дорогая» и звуки воздушных поцелуев. Джерри Лейк вошла в комнату сразу после звонка. Это был первый раз, когда я видела ее после инцидента у обувного дерева. На ней был спортивный костюм, волосы были собраны в пучок. Яркий макияж, который она использовала для соревнований – бледное лицо, красные губы, тени павлиньего цвета, накладные ресницы, – делал ее похожей на наложницу. Она нахмурилась.

– Что с тобой?

Когда я не ответила, она запихнула свою тренировочную сумку в заднюю часть гардероба.

– Как хочешь, – сказала она и пошла в ванную переодеться.

Позже заместительница начала обход. Божественные поспешили в свои комнаты, и свет в нашей комнате погас. Мы с Джерри не обменялись и словом. Время от времени в туалете вспыхивал свет или раздавался смех девочек, незаконно пробирающихся в комнаты друг друга. Даже в пятнадцать и шестнадцать мы не переросли эти забавы: полуночные пиршества и ночные розыгрыши.

Я свернулась клубочком. Как я могла быть такой глупой, такой безответственной по отношению к собственному телу? Я никогда не была склонна к риску; я ненавидела высоту, иголки и фильмы ужасов, я была прилежна, когда дело касалось учебы. В отличие от Скиппер или близнецов, я никогда в жизни не заваливала экзамены. Когда закрыла глаза, я представила, как Стюарт дрожит внутри меня. Я хотела закричать, вцепиться в волосы и вырвать их. Я прижала кулак к животу, прикусила подушку. Идиотка, идиотка, идиотка! Я представила, как будет стыдно рассказывать маме и отцу, представила их шок и разочарование. Как родители они были прагматичными, но глубоко чопорными людьми. Секс – это не то слово, которое любой из нас охотно произнес бы вслух. Пестики и тычинки, как называла это моя мама, обсуждались с друзьями или изучались на уроках биологии.

Тогда я вспомнила о лекции, которую провела мачеха Джерри однажды вечером в комнате отдыха. Как Дафна Лейк, одетая в форму медсестры, раскладывала реквизит и включала диапроектор. Она не была похожа на прирожденного оратора. Она была худощавой, робкой, неслышно-тихой и прежде, чем она даже произнесла слово банан, мы со Скиппер сложились пополам и засмеялись.

– Джерри, – прошептала я. – Джерри, ты спишь?

Джерри медленно перевернулась и приложила руку ко лбу.

– Что? – огрызнулась она.

Я поняла, что она ненавидит меня; это было безнадежно.

– Ничего, – сказала я. – Неважно. Спи.

Хотела бы я позвонить Лорен. Джерри села и моргнула. Промежуток между нашими двумя койками казался темной непроглядной бездной. Она пошарила рукой и посветила на меня фонариком. Я смотрела на нее, не двигаясь, пойманная в свет ее луча.

– Что? – отчеканила она.

Мой рот открылся. Я покачала головой. Я задыхалась от рыданий. Я засунула пальцы в рот и сильно прикусила суставы.

– Прости, – выдавила я. – Прости.

34

Есть такое понятие, как синдром интерната. По словам Юргена, это реальное состояние. Он услышал это в одном из подкастов, которые слушает за рулем. Я смотрю в интернете и нахожу, что он прав. Существуют группы психотерапии. Специалисты по внезапному и травмирующему отказу от детского «я». Я нахожу статью об этом в интернете, чтобы переслать ее Род. Она звонит мне по видео, пока я кормлю Лену завтраком. Я поворачиваю экран так, чтобы Лена, сидящая на высоком стуле, могла неразборчиво бормотать с бабушкой.

– Вздор, – говорит мама, обиженная статьей. – Что за чушь? Честно говоря, дорогая, я даже не стала читать до конца.

Лена сжимает банан, растирая его в кулаке. «Дод», – говорит она, пытаясь привлечь внимание Род. Дод, дод, дод. Я повторяю маме симптомы вслух.

– Трудности в отношениях и воспитании детей, трудоголизм, неспособность расслабиться, изоляция, склонность к травле, злоупотребление психоактивными веществами, чувство неудачи, а также физические проблемы, проблемы со сном и сексуальной жизнью.

Род поднимает бровь.

– Чепуха, я сплю как убитая. Всегда спала. И у тебя есть друзья, их много.

Это неправда. С тех пор, как мы переехали в Лос-Анджелес, у меня появилась одна новая подруга, Одри – высокая рыжеволосая женщина, которую я встретила в группе малышей Лены. Она подняла обе брови во время пения группы, глядя мне в глаза через всю комнату, и над макушкой ее восемнадцатимесячного сына произнесла: «Убей меня». Остальные матери нахмурились. Они сгибались и разгибались, шептались.

На экране Род прикрывает глаза руками, затем открывает их.

– Ку-ку.

Лена усмехается. Она шевелит руками. Кусочки банана разлетаются на пол. По тону матери я понимаю, что она не хочет больше обсуждать этот вопрос. Обиделась на подразумеваемую критику.

– С принятием стратегии выживания личности – замены, прикрытия, маскировки – истинная личность человека остается скрытой. Этот паттерн искажает интимные отношения и может сохраняться во взрослой жизни.

– О, бога ради, прошу тебя. Сколько развелось нытиков. Мы с твоим отцом были очень довольны. И посмотри на себя и Юргена, вы счастливы, не так ли?

Я ей не отвечаю. В последнее время, с появлением ребенка и новой работы Юргена, нашим основным способом общения стал блокнот для заметок, оставленный на кухонном столе. У нас не было секса несколько месяцев. Я смотрю на свое лицо на экране, мой палец скользит по опухшей, воспаленной коже, испещренной пятнами. В школе мой цвет лица был лучше.

– Это все гормоны, дорогая, – успокаивает меня мама. – Ты пробовала крем, который я тебе послала?

Род твердо верит в самотерапию, уход за собой, дорогие лосьоны и зелья. Она говорит мне, что после рождения детей очень легко отпустить себя. Отпустить куда? Я думаю. Размышляю.

Я не работала с рождения Лены. Кто может позволить себе няню на заработной плате внештатного сотрудника? Когда Юрген приходит домой рано, он целует нас в голову – сначала ребенка, затем меня – и спрашивает, чем мы занимались. Я тупо смотрю на него. Иногда я провожу целый день, не разговаривая ни с кем. Во время тихого часа у ребенка я сижу рядом с детской кроваткой, бесцельно просматривая Facebook, или пару раз заглядываю в бывший скейт-клуб Джерри. Буквально на прошлой неделе я потеряла целый день, просматривая фотографии свадьбы Дики Бальфур. Именно в такие моменты я вспоминаю школьную жизнь и нашу дружбу с девочками. Щекотка под коленями, поглаживания по волосам, ощущение чье-то руки в твоей собственной. Полное безразличие к окружающему миру. Шутки, слухи, секреты.

Этим утром я оказалась перед гаражом, где в груде ящиков для хранения вещей, спрятанных среди старой детской одежды и зимних пальто, лежала металлическая коробка. Лена на моем бедре, в моей руке нож. Я решала.

На экране мама начинает волноваться. Я заставляю ее улыбнуться.

– Я просто устала, – говорю я.

Род втягивает щеки, выглядя самым Божественным образом.

– Конечно, ты устала. Ты мать. Хрю, хрю, – фыркает она Лене.

Лена раздувает щеки, обрызгивая меня едой. Я вытираю банан с рубашки.

– В любом случае, – она меняет тему, – я не должна тебя задерживать.

– От чего? – говорю я.

– Будь здорова. – Она машет рукой, отключаясь.

35

Джерри Лейк отвела меня в Сан. Школьная медсестра, изможденная женщина с истощенным видом, которая прокалывала наши фурункулы, обрабатывала наши головы и проверяла наши ноги на наличие бородавок, спросила, какие у меня симптомы. Я стояла там, схватившись за внутреннюю часть предплечья. Джерри выступила вперед и сказала едким голосом, что это личное женское дело и что мне нужно немедленно обратиться к врачу.

Я изумленно уставилась на Джерри.

Медсестра вздохнула и кивнула. Затем она открыла запертый ящик стола и что-то написала в моем досье. У каждого из нас были одинаковые бежевые папки с подробностями о наших аллергиях и недугах, и я задавалась вопросом, принимала ли медсестра клятву Гиппократа, как врач, или наши истории были чем-то вроде анекдотов, которые учителя рассказывали в учительской во время перерывов.

Затем Джерри проводила меня к доктору, она шла впереди по дороге, ее маленькая рука качалась, ладонь была сжата в кулак. У меня кололо в боку, как от ножевого ранения. Мне хотелось, чтобы Джерри была Лорен.

– Помедленнее, – умоляла я.

Джерри остановилась, удивленная, глядя на мою руку, обхватившую ребра. Остаток пути мы неуклюже прошли вместе, молча, бок о бок.

В зале ожидания мы с ней долгое время сидели на пластиковых синих стульях среди пожилых пар, кашляющих в носовые платки, и горожан с сопливыми, плачущими младенцами. Когда администратор назвала мое имя, мне захотелось спрятаться или сбежать.

– Иди, – сказала Джерри.

Я встала.

– Скажи ей, что он порвался, – посоветовала Джерри.

– Кто порвался?

– Презерватив.

– Ах, да. Спасибо.

Я постучала и увидела, что это доктор Хэдфилд. Доктор Хэдфилд много лет ходил в школу и делал нам всем прививки от дифтерии. У него были очень большие раздутые ноздри, он был лысым и выглядел безупречно. Очки, которые он надевал, когда делал записи, висели на его шее на цепочке.

– О, – сказала я и отступила. – Есть ли здесь женщина-врач, с которой я могла бы поговорить?

– Не сегодня. Либо я, либо никто, – сказал доктор Хэдфилд, не поднимая глаз.

Я ничего не знала ни о контрацептивах, ни о своих правах. Я предположила, что таблетка экстренной контрацепции именно то, то нужно. Я закрыла дверь и села.

– Я закончу через минуту, юная леди.

Через некоторое время доктор повернулся ко мне, снял очки и спросил, чем он может помочь. Мои руки вспотели, я чувствовала, как колотится мое сердце, я снова ковыряла предплечье.

– Думаю, мне нужна таблетка экстренной контрацепции, – сказала я и уставилась через его плечо на анатомическое сердце.

– Ты думаешь, что хотела бы ее принять? – нахмурился доктор Хэдфилд.

Доктор Хэдфилд был особенно привередливым человеком, внимательным к словам. Человеком, который часто говорил о наших «лайках» и «хм», читал Божественным лекции о различных солецизмах, пока делал уколы.

– Я имею в виду, что хотела бы принять ее, – поправила я себя.

– У тебя был незащищенный секс?

– Нет. – Я покраснела.

Мои руки были зажаты под бедрами, чтобы они не дрожали. Я соединила пальцы вместе.

– Презерватив порвался, – соврала я.

– Во время проникновения?

– Да.

Он надел очки и начал делать заметки.

– И как давно это было? Примерно.

– Суббота, – растерялась я. – Я имею в виду, рано утром в воскресенье.

– Хорошо. И сколько у тебя было половых партнеров, говоришь?

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Один.

– Хорошо. И у тебя моногамные отношения с этим человеком?

– Моногамные?

– Он твой парень? Есть ли у него другие партнеры?

Тогда я посмотрела на пол, цепляя ногтем край корочки, которую я содрала, так что рана снова отрылась. Я чувствовала себя униженной, наказанной.

– Нет, – выдохнула я, – у него есть девушка.

Доктор щелкнул концом ручки, снял очки и строго посмотрел на меня.

– Девушка? Это не кажется очень многообещающим началом, не так ли? Возможно, в следующий раз тебе стоит подойти к выбору партнера более разумно.

Я кивнула, слишком пристыженная, чтобы ответить.

– В любом случае, юная леди, тебе нужно будет через неделю пройти несколько тестов.

– Хорошо, – сказала я и вытерла нос рукавом.

Доктор Хэдфилд вручил мне коробку салфеток.

– Полагаю, в следующий раз ты подумаешь лучше.

Он выписал рецепт на таблетку экстренной контрацепции.

Джерри посмотрела на мои опухшие глаза, когда я вернулась в комнату ожидания и выглядела смущенной. Неожиданно она просунула свою руку под мою, крепко держа ее, как будто она была в гипсе. Она повела меня в аптеку, и как только мы вернулись в общежитие, она дала мне стакан воды, чтобы проглотить таблетку.

– Что бы ни происходило, тебя не должно вырвать, иначе она не сработает.

– С тобой такое случалось?

Джерри сделала вид, как будто ничего не слышала. Я подумала о волосатой руке, свисающей из окна бежевого «Форда». Медленная барабанная дробь пальцами по дверной панели, ночные рыдания, в которых я даже не удосужилась ее утешить. Я поняла, что почти ничего не знаю о жизни Джерри за пределами школы. Внезапно я почувствовала к ней уважение.

– Ложись в постель, – приказала Джерри.

Я сделала, как она сказала, все еще полностью одетая, и смотрела, как Джерри готовится к урокам. Несмотря на то что наши экзамены были закончены, впереди оставались две бессмысленные недели занятий до вручения призов и окончания семестра. Джерри посмотрела в зеркало с обратной стороны нашей двери. Она туго затянула безупречный пучок, который всегда носила, разглаживая неровности. Она заколола отдельные пряди заколками.

– Разве у тебя не болит голова? – спросила я.

– К этому привыкаешь.

Джерри взглянула на расписание на своем столе и сунула папку в синюю холщовую сумку, которую мы таскали по школе.

– Спасибо, – тихо сказала я.

– Все в порядке.

– Я позабочусь о том, чтобы тебе вернули шпильку, – пообещала я. – Ту, что тебе подарили на день рождения.

Я не сказала ей, что она была в ящике моего стола. В любой момент я могла бы слезть с койки и отдать ее ей. Но я этого не сделала. Я была слишком труслива. Если бы я подождала несколько дней, подумала я, то смогла бы подкинуть ее обратно на стол, пока Джерри не было, избегая дальнейшей драмы. Отражение Джерри застыло, изо рта свисала заколка. Она прикусила ее, сощурившись.

– Эта долбаная корова, я знала это, – сказала она. Имея в виду Скиппер. – Спасибо.

Она взяла сумку с книгами и направилась к двери.

– Подожди, что ты им скажешь? – спросила я.

Джерри остановилась, положив одну руку на талию, ее бедро выступило вперед. Ее подбородок вздернулся, как у кошки, и она моргнула. После всего, что она пережила, ей следовало бы радоваться, увидев меня такой: жалкой, слабой, нуждающейся в ее помощи. Она, должно быть, знала, что, если бы это произошло с ней, наши издевки были бы безжалостными.

Она ногой подтолкнула мусорное ведро ближе к моей стороне комнаты.

– Я скажу, ты что-нибудь съела.

Я поняла, что это была попытка Джерри пошутить, первая из тех, что я слышала от нее. Она нервно посмотрела на меня, проверяя мою реакцию.

– Ха-ха.

Когда она вернулась после обеда, чтобы проверить меня, я стонала про себя, глотала, облизывала губы, как отравленная собака.

– Я хочу умереть, – сказала я, задыхаясь.

– Тебя рвало? – Джерри осмотрела мусорное ведро.

– Нет.

Я качалась из стороны в сторону, подтягивала колени к груди, делала все что угодно, чтобы остановить тошноту.

– Принести тебе что-нибудь?

Я слабо покачала головой. Как могла одна маленькая таблетка заставить чувствовать себя так плохо? Почему женщины должны были проходить через это, когда все, что нужно было сделать мужчине, это вытереться, перевернуться и заснуть?

– Это самое худшее. Попробуй заснуть. Тебе станет лучше, когда ты проснешься, – сказала Джерри.

Я не хотела, чтобы она оставляла меня одну, но закрыла глаза и скрутилась клубочком. Я почувствовала, как у меня сжался живот. Я была словно посреди шторма, запертая на нижней палубе, каталась туда-сюда, цепляясь за ведро. Время от времени я слышала, как скрипит дверь.

– Джерри? – простонала я.

Послышался шорох ног по ковру, я увидела стакан воды, и один раз, хотя, возможно, мне это приснилось, ее рука нежно погладила меня по спине.

36

Когда я проснулась, были сумерки. Звонкая тишина пустых общежитий и тихих коридоров. Джерри оставила на моем столе чашку чая – уже давно остывшую, – кусок тоста и несколько журналов. Я села, чувствуя себя лучше. Я жевала тост, листала Just Seventeen[53]. По коридору доносился звук телефонного звонка, на который никто не отвечал. Он прекратился, а затем, после небольшой паузы, снова зазвонил. Внезапно мне пришла в голову мысль, что это может быть Стюарт. Неужели он передумал насчет нас двоих? Возможно, он снова поссорился с Керри. Я сбросила одеяло и бросилась к коммунальному телефону. Когда я подошла к будке, дверь была заперта. Я прижалась носом к перфорированному пластиковому стеклу, прислушиваясь к дребезжанию телефона.

– Черт, – сказала я. – Где все?

Я вошла в пустую комнату отдыха и проверила несколько комнат в общежитии, но все они были пусты, книги на столах открыты, как будто люди торопились. Я ломала голову, пытаясь вспомнить, какой сегодня день.

Я вышла на крыльцо общежития. Было исключительно тихо. В любой летний вечер Божественные выходили на травяные корты, бросая теннисные мячи в темноту, пока их не звали внутрь. Обычно из окон общежития доносился визгливый смех, звучала музыка из наших стереосистем, трещали звонки, оповещавшие о начале и окончании уроков или подготовки. Однако в тот вечер, я помню, на теннисных кортах было тихо, музыка не играла. Я подумывала о встрече с Лорен, так как не было никого, кто мог бы меня остановить, но я вспомнила, как ее глаза сузились, когда она скользила взглядом между ее братом и мной. Взгляд полного презрения.

Внутри снова зазвонил телефон.

Я вздрогнула, надела только рубашку и легинсы и вошла внутрь, чтобы забрать свой серый кардиган. В кармане лежала единственная сигарета и зажигалка. Курение показалось мне такой же хорошей идеей, как и любая другая. Я надела свои лоферы и, отправляясь в сад, услышал низкий зловещий раскат грома. Я закуталась в свой огромный кардиган и стала рассматривать небо. Я заметила, что в часовне горел свет, каждое из тонких окон в форме карандаша освещалось, а цветное стекло светилось оранжевым. Должно быть, это была вечерняя служба, о которой я забыла, или какое-то другое школьное собрание. Часто в конце года проводили выступления нашего драматического клуба, мотивационных спикеров или гастрольную постановку Шекспира. Если я правильно рассчитала время, то я могла бы присоединиться к массе девочек, когда они уходили, так что домовладелицам бы показалось, что я была там все время. Никто никогда не узнает, что случилось.

Я поднялась по мосту, прошла через лабиринт коридоров и распашных дверей, ведущих к школьной часовне, и стала ждать в «Яйце», сидя на одном из пустых стульев с подголовником, обычно предназначенных для моей домовладелицы. Я слышала те же громовые раскаты, которые слышала раньше, звук бега, сопровождаемый громким свистом, свойственный Божественным. Нам было трудно угодить публике, мы были склонны к крикам и громким театральным зевкам.

– Девочки, пожалуйста, успокойтесь, – услышала я крик Толстой Фрэн. – Шестикурсники, оставайтесь на своих местах. Девочки, я сказала сядьте.

Они выскочили из часовни, держась за руки, выглядя в высшей степени дерзко. Сначала старшие девочки в домашней одежде, потом мой курс, затем четвертый и так далее. Они ругались, недоверчиво качая головами, младшие девочки были в истерике, бледные, некоторые из них еле могли идти, другие бежали, как будто от катастрофы.

– Что случилось? – я поймала третьекурсницу. – Что происходит?

– Боже мой, – повторяла она снова и снова. – Боже мой. Я не могу в это поверить.

Она была вне себя. В шоке. Я подумала, стоит ли мне дать ей пощечину.

Я поняла, что произошла беда – смерть любимого сотрудника или одного из родителей. Время от времени в школе случались подобные катастрофы; девушку постарше однажды выбросили из автобуса в ее последний год. У другого диагностировали неоперабельную опухоль головного мозга. Группа моего курса спотыкалась, цепляясь друг за друга. Я увидела Скиппер, обнимавшую близнецов, и протолкнулась сквозь толпу к ним.

– Что произошло?

– Это долбаная шутка, – сказала Скиппер.

– Что именно?

– Школа превратилась в чертову канализацию. У них больше нет денег. Черт, я знала, что мне следовало поехать в Мальборо.

– Мы закрываемся?

– Хуже. Объединяемся.

Она назвала местную школу-интернат, нашего давнего конкурента с репутацией воспитания строгих, придирчивых девочек, вовсе не Божественных. Наши здания будут выставлены на продажу для получения дохода, а персонал и несколько оставшихся девочек будут переведены в другую школу.

Мне потребовалось время, чтобы осознать всю грандиозность того, что она говорила. Нас продали, как скот. Никакой утренней службы, никаких школьных танцев или розыгрышей в конце года. Я подумала об обувном дереве – вековой традиции, – срубленном на дрова. О нашем общежитии, наших теннисных кортах, которые превратят в автостоянку или торговый центр. В ушах зазвенело. Я видела, как Джерри тихонько пробиралась сквозь толпу со странным решительным выражением лица, протискиваясь мимо рыдающих девушек.

– Где ты вообще была весь день? – холодно спросила Скиппер.

– Мне было плохо, – соврала я.

Я знала, что она мне не поверила.

– Ну, все собираются в саду, чтобы обсудить, что делать с розыгрышами.

– Блеск, – сказала я.

Когда Джерри подошла ближе, я затаила дыхание, ожидая, подойдет ли она ко мне. Меня внезапно охватила паника из-за того, что она может напрямую противостоять Скиппер, потребовать назад свою шпильку, чтобы я была вынуждена объяснить свою ложь перед целым курсом. Джерри остановилась с краю нашей группы, глядя на Скиппер. Ее лицо было маской – бледной и непонятной. Я понятия не имела, была ли она так же шокирована закрытием, как и мы, или просто думала, что мы получили то, что заслужили.

– Ты вообще слушаешь? – Скиппер подтолкнула меня.

– Что? Да, – сказала я, не сводя глаз с Джерри. – Фруктовый сад. Розыгрыши.

– Ладно, девочки, – прогудела Скиппер. – Слушайте, нам лучше придумать что-нибудь чертовски большое, это все, что я могу сказать. Все согласны? Пойдем гулять с размахом.

Вокруг нас что-то кричали. Ура. Слушайте! Слушайте!

Я увидела, как уголки губ Джерри Лейк задрожали. Она подняла два пальца, согнутых в пистолет, нацелив их сквозь толпу в Скиппер. Наши взгляды встретились. Ее губы приоткрылись.

– Бах, – прошептала она.

37

Юрген и Лена идут в Costco[54], чтобы купить подгузники, и возвращаются с псом. Мой муж открывает дверь нашего бунгало, и Лена, мускулистая, как ее отец, даже в два с половиной года, толкает пса в пластиковой переноске через порог, сгорбившись, словно это тележка для покупок.

– Что это? – спрашиваю я.

– Щенок, – говорит Лена, – щенок, щенок, щенок.

Юрген вбегает с улицы, неся новую собачью подстилку и миску, и, прежде чем я успеваю встретиться с ним взглядом, он бежит обратно к машине и возвращается с мешком сухого корма на плече.

– Собака?

Он робко смотрит на меня и открывает дверь клетки. Пес вываливается на свободу, растопырив лапы по деревянному полу. Он невероятно уродлив, непонятной породы – половина того, половина этого, – его морда выражает лишь слабоумие. Когда его язык высовывается, я вспоминаю миссис Миртл и ее йорка.

– Господи, Юрген, на следующей неделе ты поедешь в Венецию. Что мне делать с собакой?

– Знаю, знаю, – признает он. – Время неподходящее. Но он сидел там, в загоне, прямо перед магазином. Никто не хотел его даже гладить. Посмотри на него.

Мы изучаем пса: морщинистую розовую морду, высунутый язык, большие уши летучей мыши, жирную и длинную шерсть. Люди из приютов для животных разглядят в нем доброе сердце. Только Юрген мог влюбиться в такую собаку.

Юрген показывает пальцем в сторону спальни Лены.

– Тебе стоит увидеть их вместе.

Лена снова появляется с крыльями шмеля и с подносом с цветными пластиковыми чашками.

– Что ты делаешь?

– Чаепитие, – говорит она и снова уходит за припасами.

Юрген сияет.

– Видишь.

Я ничего не говорю.

Я представляю Черепаху и ее йорка, делящих на двоих кусок баттенберга с одной тарелки.

– Слушай, люди из приюта сказали, что если он тебе действительно очень-очень не нравится или если он не приживется, то, знаешь, мы всегда можем вернуть его.

– Как пару обуви?

– Ага, точно. – Юрген становится на четвереньки. Я вижу, как он счастлив. Пес облизывает его лицо; он на самом деле позволяет ему размазывать слюни по подбородку и щекам и даже, как я замечаю, позволяет засунуть коричневый язык в одну из его ноздрей. Я морщусь. Я не миссис Миртл.

– Он займет Лену, – кричит мне вслед Юрген, когда я иду к машине, чтобы достать остальные покупки. – Ты, наконец, поработаешь. Она будет все время с ним играть. Все время.

На данный момент я работаю неполный рабочий день вот уже более двух лет. Время от времени я предлагаю статью бывшему коллеге, человеку, с которым мы раньше были на равных, а теперь он редактор журнала. Я работаю волонтером в дошкольном кружке Лены, занимаюсь копирайтингом для моей подруги Одри, бренд-директора, иногда беру учеников, но из-за стоимости ухода за детьми термин «фриланс» становится насмешкой. Я знаю, кем стала. Домохозяйкой. Обыденной. Совершенно Божественной.

Некоторое время я смотрю в черный проем багажника машины, думая об этом, затем беру на себя коробку подгузников и гигантский сосуд с оливковым маслом и возвращаюсь в дом.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Собака может остаться.

На следующее утро я ставлю будильник, как будто у меня дедлайн. Я иду сонная на кухню, включаю свет и вскрикиваю. По полу текут желтые лужи, следы лап идут по новому дивану, изорванным подушкам, перьям. Пес хлопает хвостом и кривит губы от удовольствия, обрадовавшись при виде меня. Его фиолетовый язык вываливается из уголка рта; он грубо облизывает мою лодыжку. Я смотрю вокруг с недоумением. Не испугавшись, я затаскиваю пса в его металлическую тюрьму и перемещаю клетку с собакой и всем остальным на крыльцо.

Он издает несколько жалких тявков.

– Ш‐ш-ш, – затыкаю я его. – Заткнись, мать твою.

Я беру кучу недожеванных писем и опрыскиваю пол дезинфицирующим средством, чтобы замаскировать запах, бросаю газету, чтобы она впитала лужи и Юрген мог убрать ее позже. Его собака, его беспорядок. Затем я готовлю свое рабочее место за столом в углу гостиной, завариваю кофе и принимаюсь за работу. Я ищу четыре или пять идей, чтобы отправить их в журнал, но ни одна из них меня особо не интересует. В любом случае плата за услуги няни, вероятно, будет больше, чем мне заплатят за каждую из них. Я просматриваю несколько списков вакансий, рассматриваю возможность стажировки в магазине кактусов, пишу своей подруге Одри с просьбой о дополнительной работе, возвращаюсь на свою пустую страницу. Снаружи щенок цепляется за замок, бросаясь на металлические прутья клетки. Я надеваю наушники. Все еще ничего. Я завариваю еще чашку кофе и смотрю в пустой экран. В конце концов, в отчаянии, я просматриваю груду почты. Страхование автомобиля, выписки по кредитным картам, второе или третье напоминание от гинеколога и, наконец, толстый конверт с тиснением, присланный моей матерью, тяжелее всех остальных, с золотой каймой. Я разрезаю его ногтем.

Уважаемые выпускники.

Двадцать лет прошло с тех пор, как мы сожгли наши книги, разорвали наши платья в клочья, швырнули обувь на дерево. С тех пор, как Джерри попала на первые полосы новостей.

Я ставлю приглашение на стол, прислонив к стене. Затем я открываю свой браузер и снова просматриваю интернет в поисках Божественных, переходя от подписчика к подписчику. Кто-то стал светлее, кто-то стройнее или румянее, а кто-то остался таким же. Свадебные фото, лабрадоры, фотосессии в Шотландии, крестины, воспоминания. На этих фотографиях мои старые друзья скрещивают руки вместе, как в былые дни, и взмахивают волосами перед камерой. Даже сейчас, на десятилетия старше, все такие же Божественные.

Я читаю и читаю, сгорбившись над клавиатурой, в трансе, едва чувствуя свое тело. Пес перестал ныть и уснул. Я даже не замечаю, что Юрген проснулся, пока он не входит на кухню, одетый в одно лишь полотенце, прикрыв рукой нос.

– О! Mein Gott, что случилось? Где пес?

– Снаружи, – говорю я, быстро закрывая экран компьютера.

– Ты работаешь, – радостно говорит Юрген.

Он наклоняется ко мне через плечо, мокрый, и целует в шею.

– Видишь?

38

Через несколько дней после объявления о слиянии школ мы стали совершенно непослушными. Мы игнорировали наших учителей, пропускали уроки, стали еще более надменными и грубыми. Когда началась жара, мы настояли на переносе наших классов на улицу. Сначала сотрудники, ошеломленные новостями, часто перешептывались друг с другом в нервных кучках о том, кто останется, а кто уйдет, обмахиваясь немаркированными веерами. Но затем, когда шок прошел, они становились все более и более спокойными и безразличными к произошедшему, даже веселыми, особенно младшие учителя. Какое им дело до того, что случится с Божественными в конце концов?

Они брали сумочки и провожали нас на улицу. Конечно, никто не работал. Наши экзамены закончились. Все, что мы делали, это загорали. Когда Джерри ушла с занятий раньше времени, чтобы пойти на тренировку, учителя флегматично пожали плечами. Как выяснилось, мы вполне могли избежать наказания за все что угодно. Перед окончанием урока мы одновременно встали, отряхнули ноги и поплыли по траве.

Мы замахали пальцами, прощаясь. Нас едва ли могли исключить.

Мы были выше наказания. Неприкасаемые. Бессмертные.

Единственное, что сейчас кого-то действительно заботило, – это планирование школьных розыгрышей. Хотя эти розыгрыши в конце года всегда были добродушными – драки за еду и бомбы-вонючки, то беззаботное дурачество, которое наши учителя находили забавным, хотя и не могли этого признать, – наши ночные встречи, проводимые при свете факелов, вызывали рьяный энтузиазм террористической ячейки. Гнев поглотил нас, как лихорадка. Было решено, что Толстая Фрэн предала нас всех, пустила нас вниз по реке и должна была заплатить за это. Постепенно запланированные трюки из комических переходили в абсурдные, а затем и в откровенно злонамеренные. Скиппер объявила, что мы уничтожим все Библии в школе, сожжем их на теннисных кортах или подожжем в офисе нашей директрисы. Мы расхаживали, как стриптизерши, в облачениях Толстой Фрэн, рясах и палантинах, писали фальшивое заявление об уходе в епархию. В конце концов мы договорились, что запихнем нашу директрису в кузов фургона с мешком на голове и назначим выкуп. Привяжем ее к стулу, будем допрашивать, пока она не признается в содеянном, пока она не сломается и не заплачет. Но вся логистика похищения – отсутствие машины для бегства, гигантский вес Толстой Фрэн, местонахождение убежища – оказалась слишком сложной задачей для нас.

– Мы могли бы добавить слабительное в алтарное вино, – предложил кто-то в качестве альтернативы.

– Скукотища, – сказала Скиппер, которая, казалось, восприняла закрытие школы более лично, чем все мы. Староста, которой она так и не стала. – Дальше.

По мере того как приближалась ночь, Скиппер выдала каждому из нас список покупок, разделив их между всеми девочками, чтобы школьному персоналу и продавцам было не так очевидно, чем мы занимаемся. Краска, клей, часы, веревки и жидкость для розжига, хирургические перчатки, огромное количество сахара. Конечно же, алкоголь и сигареты.

– Не попадитесь, – приказала Скиппер, раздавая их. Списки мы засунули в нижнее белье.

Позже в этот же день, как и было сказано, я поехала в город с близнецами, где мы купили бутылки с отбеливателем, будильник и литр водки у человека в магазинчике на углу, который много лет продавал нам нашу контрабанду. Он протянул нам наши фальшивые удостоверения личности через прилавок, не отрываясь от газеты, и глазами показал, чтобы мы забирали алкоголь и уходили. Мы вместе пошли обратно в школу через городскую площадь. По обе стороны от меня близнецы о чем-то спорили. Я не обращала внимания. Обеспокоенная, я оставалась между ними и держала голову опущенной, глядя на дорогу на случай, если я увижу кого-нибудь из МакКиббинов. По привычке мы с близнецами взялись под руки, и я почувствовала спокойствие от того, что они идут в ногу со мной, а наши бедра прижаты друг к другу. После объявления Толстой Фрэн я заметила постепенное изменение в поведении друзей по отношению ко мне. Оттаивание. В конце концов, школа оказалась в опасности, подверглась нападению; мы старались держаться вместе.

Лорен звонила каждый день с тех пор, как я ночевала у нее дома неделю назад. Каждый раз я придумывала причину, чтобы не подходить к телефону, боясь того, что она скажет. Скиппер с любопытством смотрела на меня, но не давала ни одного язвительного и саркастического комментария.

При виде пары синих комбинезонов в коридоре школы, я затаила дыхание, уставившись на свои туфли, пока мы не прошли мимо ремонтников. Всякий раз, когда я думала о Стюарте, я чувствовала себя калекой от стыда, вывернутой наизнанку. Я воспроизводила в голове то, что мы делали, снова и снова. Как он не мог даже взглянуть на меня утром, как он бросил меня за дверь, позволил ей хлопнуть мне в лицо. Однажды я столкнулась с ним, когда он стоял у котельной и смеялся вместе с парой других рабочих. Я видела, как его тело напряглось, когда я проходила мимо, опасаясь, что я могу устроить сцену, поставить его в неловкое положение перед коллегами, попытаться навлечь на него неприятности. Проведя рукой по волосам, он повернулся ко мне спиной и продолжал говорить, как будто я была невидимой. Униженная, я забралась в курятник и рыдала.

Когда я вернулась в спальню, Джерри Лейк нахмурилась, глядя на мешки с припасами, которые я несла. Я засунула их под кровать, а затем, когда в моих шкафах больше не осталось места, я попросила ее разрешить мне спрятать кое-что на ее стороне комнаты.

– Черта с два.

– Это всего на пару дней, – взмолилась я. – Пожалуйста, Джерри.

Она стояла, скрестив руки по-старому, с выпяченным подбородком, на грани истерики. Джерри ясно дала понять, что она считает традицию розыгрышей – тайные встречи, скрытые знаки, плащи и капюшоны – совершенно ребяческой. Конечно, она была права. Но если лишить Божественного его ритуалов, забрать обувное дерево, отменить «взмах», стоит задуматься, что тогда останется.

– Очень тебя прошу, пожалуйста, – попробовала я еще раз, сжимая ладони вместе.

Никто никогда не умолял ее ни о чем и даже не просил об одолжении. Я наблюдала за ее удивленным выражением лица, странным изгибом ее руки, когда она тянула себя за локоть. Я подумала, что ее лицо стало мягче.

– Ладно, – сдалась Джерри. – Пофиг.

В тот вечер я выбралась из своей койки и прижалась ухом к двери, прислушиваясь к звукам шагов нашей домовладелицы, которая ходила по дому. Джерри лежала на койке и писала в моей выпускной книжке. После ОССО для Божественных было принято покупать чистую книгу, в которую наши друзья вписывали сентиментальные заметки, воспоминания о последних пяти годах, а также прощальные сообщения от тех, кто переходил в другие школы для получения высшего образования. Страницы были украшены крестиками и поцелуйчиками. Мы отрезали пряди волос и приклеивали их к бумаге, надрезали пальцы и подписывали свои имена кровью. Моя дорогая, моя сладкая, я никогда не забуду массы и массы любви, навсегда и навечно. Я знала, что никто не станет писать в книге Джерри для выпускников, кроме Квамбоки, которая была одинаково добра ко всем. Я стояла с приоткрытой дверью. Я смотрела, как Джерри рисовала закорючки.

– Это последняя встреча, – сказала я. – Так что…

Карандаш Джерри завис над страницей.

– Что?

– Тебе следует пойти.

Ее подбородок дернулся, она потрясенно посмотрела на меня. Я покраснела от смущения. Предложение не было настоящим. Даже когда я сказала это, я знала, что Джерри его не примет. На следующий день она должна была поехать на соревнование; ее зеленый костюм с перьями свисал с края койки, коньки были спрятаны в сумке для ботинок, лезвия затянуты в чехлы, а кожа отполирована.

– Неважно, – быстро сказала я с явным облегчением.

Джерри нахмурилась.

– Хорошо. – Она отложила мою выпускную книжку в сторону и слезла с койки. – Если это так важно, я приду.

– Ох.

Было уже поздно забирать приглашение обратно.

– Что? – спросила Джерри.

Ее челюсть была сжата, губы сомкнуты. Я знала, что нет смысла ее отговаривать.

– Ничего, – сказала я. – Блеск.

Мы пошли гуськом по коридору общежития до комнаты Скиппер. Я не тусовалась в комнате Скиппер и обменялась лишь парой слов с моей бывшей лучшей подругой с момента нашей последней встречи в душевой. Теперь я приду с Джерри, наименее популярной девушкой во всей школе, единственным человеком, которого Скиппер терпеть не могла. Из-за своей нервозности я забыла пароль, который должна была использовать, – серию сложных ударов. Божественные бросились под пододеяльники и за занавески, высовывая локти и ступни, их тела прятались под столами и кроватями, словно трупы.

– Это просто я, – сказала я.

Последовал коллективный выдох.

– Черт побери, Джо, – простонали близняшки Пек.

Скиппер села в постели, подперев колени подбородком. Ее губы скривились от отвращения, когда она увидела, что Джерри идет за мной. Ее бровь изогнулась.

– Чудесно. Ты притащила Ядовитого гнома.

Мгновение Джерри ничего не говорила. Потом ее кулаки сжались. Она прошипела:

– У кого из вас, коров, моя шпилька для волос?

Шкипер громко зевнула.

– Ой, божечки, ну вот опять.

Джерри нахмурилась. Я знала, что на этот раз она не уйдет без нее. Она повернулась ко мне и кивнула, ожидая, что я поддержу ее.

– Продолжай.

– Эм, – сказала я.

Я помню, как в этот момент переключилось внимание всей комнаты. Раздался лязг трубы. Казалось, что воздух в легких выдавливается из меня, как будто что-то тяжелое упало мне на грудь. Мой рот открылся, но из него ничего не вышло.

– Я на самом деле не знаю… – Я начала отступать.

Джерри уставилась на меня. Ее глаза были узкими, а губы сильно сжаты.

– Ой, пошла ты к черту, – сказала Джерри.

Она оттолкнула меня, сильно ударив в грудь.

– Прочь с дороги.

Мы слышали, как ее ноги бежали по коридору, дверь в нашу комнату захлопнулась.

В комнате было тихо. Я стояла посреди группы. Я сжала руку, пока не почувствовала, что она онемела. Скиппер начала медленно хлопать в ладоши.

– Браво, Джо, – ее голос был полон сарказма. – Отличная работа.

– Она последовала за мной, – пробормотала я – первая ложь из многих, которые я могла бы сказать о Джерри.

– Ох, прошу тебя. Насколько я слышала, вы двое сейчас довольно дружны. Лучшие друзья. Прыгаете под руки по городу. Очень мило.

Несколько девушек засмеялись. Близнецы украдкой переглянулись. Я закусила губу, сцепив пальцы вместе. Должно быть, они видели нас с Джерри на обратном пути от врача и сдали меня Скиппер. Несмотря на то, что они вели себя дружелюбно, болтали со мной в художественной комнате, улыбались мне, когда Скиппер поворачивалась спиной, но, когда дело доходило до подобного, их преданность была у нее, а не у меня. Я плохо себя чувствовала; я хотела умереть.

– Мы просто ходили к врачу, – сказала я.

Скиппер закатила глаза.

– Зачем, на лоботомию?

Я остановилась на мгновение. Я сжала руку сильнее, пощипывая кожу.

– За экстренной контрацепцией, – тихо сказала я, мое лицо горело, когда я вспоминала лекцию доктора Хэдфилда.

– Для Джерри Лейк, – завопила Дики. – Джерри?

Я ничего не сказала.

– Боже мой! – крикнула другая девушка. – Кто, черт возьми, будет трахать Джерри?

Я могла бы исправить ошибку, но не стала.

– Давай, Джо, просто расскажи нам.

Я заметила, что настроение в комнате изменилось. Действовала невидимая иерархия, в которой я внезапно и резко поднялась. Я заметила сочувственные улыбки, возмущение, которое мои друзья, казалось, испытывали в мою пользу из-за затруднительного положения, в которое меня поставила Джерри, прося прикрыть ее.

Постепенно я начала описывать мужчину средних лет, тренера Джерри, его волосатую руку и толстые мясистые пальцы. Ложь сыпалась одна за другой, как домино. Я сослалась на то, как Джерри всегда скрытно подбрасывали у ворот школы, на их ночные свидания, рандеву после соревнований, подарки. Джордж Гордон-Уоррен сделала вид, что задыхается.

– Я знала это. Какая шлюха.

– Разве ему не миллион лет? Как ископаемому.

– Ужасно.

– Боже мой, бедняжка, – сказала Дэйв Пек, поцеловав меня.

Другая девушка обняла меня. Я только тогда осознала, насколько отверженной я себя чувствовала в тот семестр, проводя все время с Лорен, избегая сверстников. Я никогда не чувствовала себя более популярной. Единственный, кто не прыгнул, чтобы обнять меня, была Скиппер. Она скрестила ноги на верхней койке.

– Отлично. Но как мы узнаем, что твой маленький приятель все не разболтает?

Она указала на груду припасов посреди комнаты в общежитии.

– Она не станет, – сказала я.

– Откуда ты знаешь?

– У меня ее шпилька, – призналась я. – Та, которую он ей подарил.

По крайней мере, это было правдой.

– Кто?

– Тренер. Ее парень.

– Боже мой, – фыркнула Джордж Гордон-Уоррен. – Она у тебя?

Я кивнула.

– Мы могли бы использовать ее как откуп, – предложила я.

– Снимаю шляпу, – сказала Джордж.

Скиппер, наконец, казалась умиротворенной. Впечатленной даже. Она приложила пальцы ко лбу и отсалютовала мне.

Кто-то освободил место рядом с ней на кровати, чтобы я могла забраться на верхнюю койку. Я обняла колени, а через некоторое время Скиппер положила голову мне на плечо. Она по-старому пощекотала мне руку. Я была прощена. Бутылка персикового шнапса гуляла по нашим рукам. Кто-то рассказал анекдот. Скиппер так рассмеялась, что вся кровать затряслась. Мы шикнули на нее, хлопнули подушкой. В конце концов ее смех вырвался наружу, будто зарычал двигатель автомобиля. Она вытерла глаза.

– Помните тот раз, когда нас арестовали на спортивной базе?

Мы все кивнули. Началась масса историй: мальчики, с которыми мы целовались, задержания, исключения. Мы перебивали друг друга, заканчивали предложения друг друга, впадая в истерику.

– А как насчет извращенца? – кто-то взвизгнул, как будто это произошло несколько десятилетий назад, а не несколько недель.

– Боже мой, фотографии!

Мы поняли, что некоторые из нас плакали от смеха, в то время как другие к тому времени плакали по-настоящему. Внезапно мы стали мрачными. Божественные могли быть жестокими, тщеславными, загадочными, но мы были верны до конца. Мы рыдали и обнимали друг друга. Навсегда, обещали мы друг другу, навечно. Ничто не могло нас разлучить. Кроме того, мы поняли, насколько недооценили Джерри. Мы поклялись своей жизнью. Мы соединили наши сердца.

39

Джерри Лейк встала на рассвете. Это было обычным делом для нее утром перед важным соревнованием. Вместо того чтобы делать зарядку, она постучала в дверь мисс Грейвз и не выходила до завтрака. Последнее, что некоторые из нас знали о ней. После часовни, в которой Джерри явно отсутствовала, Падре приказал пятикурсникам оставаться на своих местах. Он с сожалением улыбнулся нам, качаясь за кафедрой. Вдоль задней стены мы заметили шеренгу учителей, которые были похожи на ОМОН и велели не допускать нас к выходу.

– Возмутительно! – кричали мы.

Мы угрожали позвонить родителям и их адвокатам.

– Вы не можете этого сделать. Это противозаконно, – кричали мы, ссылаясь на Закон о детях.

Тем временем Толстая Фрэн с несколькими помощниками безжалостно раскурочивали наши общежития – переворачивали матрасы, вытряхивали мешки с бельем, обыскивали наши шкафчики – до тех пор, пока не была обнаружена огромная гора припасов, которые мы накопили. Бригада ремонтников, отправленная собрать улики, взвалила их себе на плечи и выбросила в мусорный бак.

Когда рейд закончился, нас проводили из школьной часовни в Круг, куда мы шли, как заключенные в строю. Толстая Фрэн поджидала нас в окружении домовладелицы и помощницы. Джерри Лейк нигде не было. Толстая Фрэн держала в одной руке бутылку водки, а в другой – пачку Marlboro. Сначала она перевернула бутылку, затем сжала сигареты своим большим, похожим на молот, кулаком и высыпала их на землю, раздавливая останки ногами.

– Если хотя бы половина того, что, как я понимаю, вы запланировали, правда, что ж, я не могу подобрать слов. Фактически это просто невероятно. Вы не лучше животных. Животные! Когда я думаю обо всем, что вам здесь дали, девочки, о тех возможностях, которые у вас были. Вы мне противны.

Мы смотрели на водку, которая выливалась в землю, табак расплющивался под каблуком Толстой Фрэн.

– Я собираюсь убить чертову Джерри Лейк, – прошипела Скиппер.

– Достаточно. Пусть это будет концом, – добавила Толстая Фрэн. – Или иначе.

Или иначе что?

Это был вопрос, о котором она не подумала.

– Тихо, – крикнула Толстая Фрэн. – Подумайте о своих бедных матерях.

Пытаясь унизить нас, она нечаянно спровоцировала прямо противоположный эффект.

Кем мы были, если не дочерями наших матерей?

Мы взялись за руки, взмахнули волосами и дружно зашагали по лужайке.

40

Лена любит одевать пса в вышитые трусики, которые принадлежат ее кукле, и, когда он рвет их на куски, она свирепо хмурится и садится на корточки на толстых ногах, прижав пятки к полу.

– Плохой ребенок.

К этому моменту он уже должен был привыкнуть, но пес в тревоге съеживается с выпученными глазами. У него одно и то же печальное выражение морды, что бы мы ни говорили или ни делали. Это животное, о которое вы всегда спотыкаетесь. Когда я подхожу к нему, его хвост неудержимо трясется от удовольствия, он корчится и скручивает десны, как будто пытается улыбнуться. От возбуждения он мочится мне на ноги.

– Дарлинг! – кричу я. – Нет.

Юрген лежит на спине, делая упражнения, которые ему прописал физиотерапевт от больной спины. Он медленно поднимает одну ногу в воздух и опускает ее. Затем другую. Раскручивает их вверх и вниз.

– Боже мой, – жалуется он. – Дарлинг. Я до сих пор не могу поверить, что мы позволили ей так назвать его. Это нелепо.

– Это ты сказал, что Лена может называть пса, как хочет.

Я обращаю к нему свое самое лучшее я-же-тебе-говорила лицо.

– Верно.

Я сижу на подлокотнике дивана и наблюдаю, как Юрген приступает к серии скручиваний, его руки держатся за гимнастическую ленту, как будто он гребет на лодке. Каждый раз, когда его грудь поднимается над землей, он гримасничает. Он немного прибавил в весе с тех пор, как отказался от велосипеда из-за аварии на обратном пути из студии, но Юрген сейчас более привлекателен, чем когда-либо. Тот же точеный подбородок, идеально прямой нос, мускулистые ягодицы. Греческая статуя Ахилла упала на пол.

– Зефина, перестань пялиться на мой живот, – говорит он и садится.

– Толстый живот, толстый живот, толстый живот, – кричит Лена, подбегая к отцу, всем телом отбрасывая его на землю.

– Ой, – ворчит Юрген.

Снаружи Дарлинг начинает тявкать. Я достаю поводок и рулон мешков для какашек.

– Мы собираемся встретиться с Одри на озере, – говорю я ему. – Я возьму пса.

– Удачи, – кричит нам Юрген. – Дарлинг.

В парке я снимаю поводок с Дарлинга и наблюдаю, как он перебегает от дерева к дереву, приподнимая ноги, и толкается в мужчину, который продает пластиковые детские игрушки, разложенные на одеяле.

– Мне нужно на горшок. – Лена внезапно хватает себя за промежность, обвивая одну ногу вокруг другой.

– В туалет, – поправляю я ее, не задумываясь. – Мы говорим: туалет.

– Мне надо, надо, – кричит Лена.

Я поднимаю ее и несу за одно из деревьев, поднимаю под мышки, когда она приседает, брызги желтой пены пропитывают ее белье и мои ноги.

– Я пописала на тебя. – Лена хихикает.

– Я вижу это, спасибо. – Я снимаю с нее трусики и кладу их в один из синих пластиковых пакетов для какашек.

– Качай, – внезапно кричит Лена и босиком мчится по детской площадке, пока я мою наши сандалии в фонтане с водой и зову собаку.

– Дарлинг, – реву я. – Дарлинг, Дарлинг, Дарлинг, – кричу все громче и громче.

Другие родители в парке выглядят встревоженно из-за меня. Я пожимаю плечами и сажусь на одну из бетонных скамеек, ожидая прибытия Одри. Она единственный друг, которого я завела в еженедельной игровой группе Лены, от которой, к счастью, мы уже давно отказались. Высокая рыжеволосая жительница Нью-Йорка, Одри прибывает, склонившись над своей двойной коляской. Ее старший сын уже слишком взрослый, чтобы ездить в ней, но она запихивает двух мальчиков вместе, чтобы лишний раз не ждать его во время прогулок. В каждом из карманов есть кофейная кружка. Добравшись до детской площадки, ее младший, Тео, убегает из коляски так быстро, как только может, и карабкается по горке к подъемной раме, где наверху сидит Лена, скрестив ноги, претендуя на владение башней. Я внезапно вспоминаю, что на ней нет трусиков, ее обнаженная задница продавливается через веревочный пол.

– Лена, – окликаю я ее. – Прикрой свой…

Здесь я замолкаю. Мы с Юргеном изо всех сил пытались найти слово для обозначения гениталий нашей дочери, которое не звучало бы до крайности нелепым.

– Пирожочек, – говорю я.

Одри медленно поворачивается на скамейке, поднимая обе руки вверх.

– Ты издеваешься надо мной, правда? – спрашивает она. – Вы, британцы. Что, черт возьми, с тобой не так? Это вагина. Зови это вагиной.

– Вагина, – повторяю я, стараясь не морщить лицо, вспоминая о Дафне Лейк.

– Иисус Христос, да, повторяй за мной – пенис, вагина. Перестань выглядеть так, будто съела лимон.

– Вагина, – пытаюсь я снова, заставляя себя сказать это вслух.

– Уже лучше. Держи, пей свой кофе.

Она сидит, вытянув перед собой длинные ноги, скрещенные в щиколотках, ее глаза закрыты большими круглыми солнцезащитными очками. У нее широкие плечи и крепкая челюсть, волосы собраны в тугой пучок с четким боковым пробором. Во всех наших школьных спектаклях она играла бы мужскую роль.

– Ну, что нового? – спрашивает Одри.

– Немного, – говорю я.

Одри – одна из немногих, перед кем я не удосужилась раздувать свою удручающе несуществующую карьеру.

– Я начала вставать рано утром на работу.

– Куда?

– Никуда, на самом деле. Есть несколько идей. Они все дерьмо.

– Брось. А как насчет той истории, которую ты написала о гимнастках? Я читала ее, это было здорово.

Это правда, что моя статья привлекла к себе много внимания, когда была впервые опубликована, – тысячи репостов и комментариев, но со временем ее затмили более крупные скандалы. Десятилетия жестокого обращения. Сотни девушек. Спортивные залы, бассейны, скаутские отряды, катки, воскресные школы. Как, хотят они все знать, мы могли позволить этому случиться прямо у нас под носом? Я думаю о Джерри Лейк, фотографиях, бежевом «Форде Эскорт».

Одри выуживает телефон из кармана коляски, находит мою статью и подносит мне экран как доказательство.

– Это было много лет назад, – бормочу я. – До Лены. Я разучилась писать.

Одри поворачивается всем телом и смотрит на меня строго, недоверчиво приподняв бровь. Она вернулась на работу через три недели после того, как родила Тео. Она считает идею о том, что ребенок может помешать, оскорбительной.

– Серьезно, мне потребовался час, чтобы ответить на письмо о встрече в школе на днях, – признаюсь я. – Час!

– Боже, эти встречи просто ужасны, – говорит она. – Ты ведь не собираешься идти?

Я чешу внутреннюю сторону руки. Несмотря на постоянное ворчание Род, я откладывала это дело на потом несколько месяцев, а ответ все еще лежал у меня на столе, ожидая отправки по почте. Кто пролетит пять тысяч миль, чтобы оказаться с группой людей, которых вы двадцать лет избегали?

– Моя мать пытается вызвать у меня чувство вины за то, что я не еду. Это самое захватывающее, что случилось с ней за весь год.

Я описываю Божественных, освещая все детали: нашу нелепую униформу, ритуалы, зрелища, превращая все в шутку.

– Школа-интернат? – медленно говорит Одри, спуская солнцезащитные очки на нос. – Ух ты.

– Все девочки. – Я съеживаюсь.

– Иу, – говорит Одри, мерзко вздрагивая. – Я так рада, что у меня мальчики. Девочки жестокие. Без обид.

Я смотрю на Лену, балансирующую на гребне горки, поджавшую колени под подбородком, раскачивающуюся на каблуках, как Джерри Лейк на подоконнике.

– Да, – говорю я.

Я чешу руку.

– Жестокие.

41

Мы молча оделись в черные школьные плащи, школьные чулки были натянуты на головы и свисали, как уши мультяшных кроликов.

Первой нашей остановкой была часовня, где мы на цыпочках ходили между скамейками, расставляя ловушки. Затем мы ворвались в ризницу и украли один из нарядов Падре – черную сутану, капюшон и палантин, – которые мы накинули на голову тела, которое мы спрятали под алтарем, – большое и грудастое чучело, сшитое из наволочек и кусков старой одежды, состоящее из конечностей, как чудовище Франкенштейна.

Вместе мы несли чучело, которое сделали, на вершину моста и перекинули его через перила. Это было непросто: одетая, как Толстая Фрэн, в собачьем ошейнике и плаще, с веревкой, обмотанной вокруг шеи. Какое-то мгновение ее огромные мягкие ноги по-девичьи пинали вечерний ветерок. Затем шов на ее груди раскрылся, и горсти измельченной бумаги и ваты вылетели, как внутренности, на дорогу внизу. Машины гудели. Мужчина пришел с одноразовой камерой и сделал несколько зернистых фотографий, на которых мы держимся за перила и кричим. Позже он продал их таблоидам.

Ночь ужаса

Красавицы школы Святого Джона

Хладнокровные убийцы

Искра, зажженная внутри каждого из нас, начала тлеть. Мы ходили по школе, хлопая плащами, в поисках неприятностей. Лишившись нашего арсенала припасов, мы создали самодельные из того, что смогли найти в школе: краска из художественной комнаты, стиральный порошок, прокладки. Сначала мы залили яйцо медом, затем посыпали кукурузными хлопьями. Кабинет Толстой Фрэн был залит клеем, а к ее портрету добавлены усы Гитлера. Окровавленное содержимое мусорного ведра мы перевернули на ее большой дубовый стол, где грязные тампоны и клочья волос прилипли к ее воскресной проповеди. Несколько человек с пятого курса ворвались в бассейн и стали нырять бомбочкой в темноте. В трапезной началась мучительная битва, распылившая по классам и коридорам белые скопления пыли, поднимающейся в Круг. Мы переходили от дверной ручки к дверной ручке, намазывая их вазелином. Становясь все более безрассудными, мы кричали, кричали и разносили учительскую, плюясь в растворимый кофе учителей, курили их сигареты, нюхали их личные вещи.

В конце концов, выдохшись, мы собрались в саду. Уставшие и не понимающие, что делать дальше, мы вяло бродили между деревьев, не имея никаких реальных намерений. На ветках развевались гирлянды из папиросной бумаги. В темноте раздалось несколько криков, кто-то бросил бомбу с краской. Через некоторое время мы сняли с головы чулки. Недовольные, мы сидели в траве, курили, слушали громкую музыку на бумбоксе. В этом не было ничего особенно смелого.

– Как утомительно, – зевнув, сказала Скиппер.

Я кивнула, закутавшись в плащ.

– Какой провал, – сказал кто-то.

Еще была даже не полночь.

– Ну, вот и все.

Сестры Пек сидели бок о бок на траве, подперев колени подбородком, приняв одинаковые позы.

– Погодите, а это кто там?

Под мостом собрался отряд из сотрудников – старосты и кого-то из вспомогательного персонала, французские и немецкие помощники, которые делили одну квартиру, – и начал двигаться в сторону сада с фонарями на расстоянии около метра друг от друга. Их руки были раскинуты в стороны, чтобы создать впечатление непрерывной линии. Это выглядело слишком деспотично. Худшие из наших выходок были позади. Если бы они оставили нас в покое, в конце концов мы бы простудились и легли спать. Того, что было дальше, можно было избежать.

– Так. Вставайте все! – крикнула Скиппер.

Мы вскочили на ноги, щурясь из-за света. Натянули бежевые колготки на голову и взялись за руки, готовые к бою. Мы затаили дыхание в ожидании. Несколько яиц были брошены нерешительно, намеренно не попадая в цель. Учителя, казалось, слегка сбивались с шага, как если бы они ехали верхом. Между некоторыми из них шла дискуссия. Похоже, они стояли на своих позициях, ожидая сигнала.

– Что происходит? Тебе видно? – спросила я Генри Пек.

– Пока ничего. Нет, подожди, смотри!

Толстая Фрэн перешла дорогу с громкоговорителем в руке, предназначенным для дня спорта и ежегодной школьной фотографии. Она остановилась посреди улицы, чтобы посмотреть на мост, где висело ее чучело, затем двинулась к саду.

Нас окружили, загнали в верхний угол сада. Толстая Фрэн шагнула вперед, чтобы обратиться к нам. Ее ноги были раскинуты в стороны, как у римлян, плечи отведены назад; она поднесла мегафон к губам. Что-то было не так, никто из нас ее не слышал.

– Что она говорит?

– Ш‐ш-ш.

Мы вытянулись, чтобы расслышать.

– Что-то о леди.

В ответ к ногам Толстой Фрэн полетело яйцо. Мегафон сердито завизжал, а потом послышался ее ответ.

Еще одно яйцо.

– Позор, – слышали мы, – последствия.

– Предатель, – начали скандировать мы, – пре-да-тель, пре-да-тель, пре-да-тель.

– Как вы, девочки, думаете, кто вы такие? – потребовала ответа Толстая Фрэн.

Это было ошибкой. Мы точно знали, кто мы такие. Божественные. В одном из общежитий девочка издала протяжный пронзительный вой поддержки. Мы услышали это и начали аплодировать. Раздался еще один вой из другого общежития, затем еще и еще. Некоторые девушки высунули головы из окон и залаяли; они скулили, вопили и визжали.

Обескураженные учителя начали выходить из рядов, неуверенно отступая, прикрывая головы. Мы давно прошли момент, когда нам приказывали, подкупали или уговаривали.

– Один, два, три, – считали мы все.

Скиппер взяла меня за руку.

– Вперед.

Мы бросились на них, хлопая плащами. Толстая Фрэн, стоявшая на месте, была отброшена в сторону; одно ее плечо внезапно отбросило назад, затем другое, она развернулась, как флюгер.

– Хватит, – крикнула она в мегафон.

Она ничего не могла поделать. Мы устремились через мост в главное здание, круша, разрывая и наступая на все, что было на нашем пути. Мы были ураганом. Мы ворвались в научную лабораторию, и груды зеленых листов с заданиями вылетели из окна и упали на землю. Затем пошли учебники, горелки Бунзена, лабораторные халаты и пробирки, которые разбивались о пол, звеня как рождественские безделушки. Остальные курсы смотрели на нас с восхищением. Разве не это было в их сердцах? Разве это не то, что они все хотели сделать?

– Давай. – Скиппер потащила меня к главному залу, где девушки высекали имена бывших старост, выгравированные золотом на деревянной доске. Memor amici. Помни друзей своих. Наше здание продавали прямо у нас на глазах, раздирали, наших друзей отправляли в другую школу. Скоро мы сменим старые традиции на новые, обувное дерево будет пустым, никому не будет дела до Божественности. Нас поглотит другой матриархат. Королева мертва, да здравствует королева.

– Вот, возьми это, – кто-то вложил мне в руку клюшку для лакросса.

Мы вышли в розарий, собрали камни с дорожки, засунули их в сети и бросили в трапезную. Когда они проплыли через высокие окна, раздался приятный хлопок. Как будто выдавливали прыщик. Тогда я подумала о Лорен, которой это понравилось бы больше, чем кому-либо из нас.

– Что дальше? – спросила Скиппер, затаив дыхание.

Мы подошли к «Яйцу». Учителей не было видно; нас совершенно не контролировали. Мы никогда не чувствовали себя такими свободными. Это было страшно волнительно. Вокруг нас было трепетание листов, падающих на землю с вершины лестницы, словно летучие мыши, мы срывали плакаты со стен спальни, рвали униформу. Мы запустили еще камни во внутренние окна и сорвали занавески. В воздухе витал карнавальный дух. В трапезной девушки кидались друг в друга едой, скользили по лужам пролитого молока, запускали пригоршни салата из тунца в волосы. Девочки, которые сломали замок шкафа в драматическом классе, надели замысловатые костюмы – ослиную голову, лифы, высокие парики, шатались на высоких каблуках, как куртизанки.

Мы подошли к Кругу, где домовладелицы и их помощницы прятались под обувным деревом в поисках укрытия, а некоторые заперлись в своих машинах. Падре молча стоял рядом с Толстой Фрэн, в замешательстве держа большую школьную Библию под мышкой. Это был единственный раз, когда мы чувствовали вину. Падре любил нас, девушек, и был одним из немногих, кого любили Божественные. Он улыбнулся, когда увидел нас; затем, когда заметил наши палки для лакросса, его лицо осунулось, и он выглядел очень мрачным. Мисс Грейвз стояла в шоке, одетая только в белую фланелевую ночную рубашку.

Несколько техников, которых вызвали для поддержки, стояли в ожидании инструкций.

– Директор? – спросили они.

На лице Толстой Фрэн появилось выражение праведного смирения. Она ожидала этого от нас все время. Привилегированные, высокомерные, недостойные спасения. Она скрестила руки.

– Вызывайте полицию.

42

Мы бежали, разбегаясь, как полевые мыши. В классные комнаты, под скамейки, за курилку, зажатую между научным блоком и хозяйственным сараем. Некоторые из нас бросились в главный зал, где ныряли за занавески или падали под сцену, неподвижные, как трупы в пустых сундуках. Мы со Скиппер накрыли головы плащами, взялись за руки и помчались к общежитию. Задыхаясь, мы закружились от волнения и ворвались в мою комнату в общежитии.

Там мы обнаружили, что окно широко распахнуто. Занавески хлопали.

– Ну-ну, – сказала Скиппер. – Посмотрите, кто это.

Обрамленная оконной рамой, маленькая, похожая на птицу, одетая в блестки и перья. Несмотря на свой страх высоты, Джерри сидела на самом краю подоконника. Ее волосы были уложены гелем и туго свернуты в идеальный пучок, губы были выкрашены в ярко-красный цвет, ресницы скручены и посыпаны блестками. Она вся была неподвижна, за исключением одного пальца, который проделывал дыру в ее колготках телесного цвета, пробивая себе путь на свободу.

– Отвали, – сказала Джерри.

Она едва повернула голову. Я видела, как по ее щекам текли две длинные угольные полосы, прорезавшие толстый слой сценического макияжа, который она наносила перед соревнованиями.

– Что? Нет медальки? – сказала Скиппер, делая вид, что надулась. – Вот невезуха.

Джерри ничего не сказала. Ее палец продолжал ковырять колготки, ныряя в маленькую дырочку, пока она не стала шириной с колено.

Позже пресса много говорила о конкуренции Джерри. Как оказалось, Джерри выполняла простую комбинацию и, отвлекшись, свернула с оси и рухнула на землю. Вместо того чтобы продолжить программу, она какое-то время лежала на спине, упав ниц на лед, несмотря на десятилетние тренировки. Затем под наблюдением тренера и товарищей по команде она встала и вышла с катка. Это был последний раз, когда она надевала коньки.

– Бедная маленькая Джеральдина, – сказала Скиппер детским голосом.

Она взяла один из белых ботинок Джерри, который лежал сверху сумки. Она трясла им за шнурки прямо перед носом Джерри, как будто дразнила кошку. Взгляд Джерри переместился на шпиль часовни. Она почти не моргала.

Мы настолько привыкли к ужасному характеру Джерри – ругательствам, буйным взрывам, хлопанью дверьми, – что это внезапное безразличие стало неожиданностью. Взволнованная, Скиппер выронила конек из открытого окна, затем подняла второй и бросила его.

– Ой, – сказала она, ухмыляясь мне.

Я помню, Джерри наклонилась, чтобы посмотреть, держась за раму, даже не позаботившись обезопасить себя. Она рассматривала белые коньки, лежащие на траве, как картину в галерее, – молчаливая, бесстрастная, с наклоненной в сторону головой, – затем свернулась клубочком, поджав колени под подбородок.

Скиппер, похоже, тоже не могла найти слов. Ее ноги были расставлены, как будто она стояла у ворот, ее челюсти стиснуты. Она осмотрела комнату в общежитии в поисках чего-нибудь еще, что могла бы бросить. Когда ее взгляд остановился на трехъярусной шкатулке для драгоценностей, в которой хранились все дешевые безделушки Джерри, одна ее бровь приподнялась, а губы скривились в жестокой улыбке. Она небрежно подошла и оперлась бедром о стол Джерри.

Узел в моем животе сжался.

Под тяжелыми складками плаща я сжала руку.

Скиппер постучала пальцами по крышке ящика.

– Бедная старушка Джерри, – сказала она. – Ты поссорились со своим папочкой? – она сделала вид, что задыхается. – Подожди, он тебя бросил?

Глаза Джерри были странно остекленевшими; трудно было сказать, слушала ли она вообще. Она почти не моргала. Ее бледный сценический макияж придавал ей безжизненный вид китайской куклы. Мне казалось, что ей действительно все равно, что мы делаем или говорим. Она смотрела на верхушку обувного дерева, слегка изгибающуюся на ветру. Мое горло пульсировало от беспокойства. Мир внезапно показался угрожающим, ненадежным местом. Я понятия не имела, что Джерри собирается делать дальше, что она может сказать. Она могла бы рассмеяться или вытащить пистолет из-под перьев, и я бы не удивилась.

Скиппер, казалось, ничего не замечала. Она прикрыла рот, словно потрясенная.

– О нет, – ахнула она. – Боже мой, ты же не беременна от него снова, не так ли? Топ-топ, Джо. Пора Джерри снова отправиться к доктору Хэдфилду.

Это, наконец, и привлекло внимание Джерри.

Она моргнула, как будто проснулась от глубокого сна.

– Это то, что ты им сказала, да? – спросила она категорически.

Скиппер вопросительно взглянула в мою сторону. Я сделала вид, что ничего не замечаю.

Мои щеки горели. Я желала, чтобы Джерри Лейк никогда не родилась. Я молилась, чтобы невидимая рука протянулась и вытолкнула ее в открытое окно. Чтобы какая-нибудь стимфалийская птица налетела и схватила ее когтями.

Скиппер тяжело вздохнула и села на край стола, где она открыла крышку шкатулки Джерри. Она взяла пару дешевых золотых сережек-колец и поднесла их к ушам.

– Как жаль твою пропавшую булавку, конечно, – сказала она.

– Тварь, – сказала Джерри.

– Ну-ну. Нет нужды в нецензурной лексике.

– Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Убирайся из моей комнаты, – сказала Джерри и ткнула подбородком в дверь. – Отвали от меня.

Теперь Джерри стояла спиной к открытому окну. Позади нее я могла видеть зигзаги факелов, с которыми учителя рыскали по саду, прогоняя девочек из кустов. Раздался свист, крик, за спиной мелькали какие-то фигуры с напудренными седыми волосами, развевались плащи.

– Скажи ей, чтобы она убиралась, – сказала мне Джерри. – Или я…

– Или ты что? – с любопытством спросила Скиппер.

Джерри бросила на меня опасный взгляд. В ее глазах были две маленькие темные дырочки. Я почувствовала, как узел в моей груди затягивается все туже и туже. Я хотела сжать ее горло, чтобы заставить замолчать, сжать так сильно, чтобы она не смогла выговорить ни слова.

– Ради бога, – прошипела я, не в силах больше терпеть.

Я подошла к своему столу и вынула синюю шпильку.

– Вот.

Джерри посмотрела на мою ладонь. Ее рот расширился. Я могла видеть один из двух ее клыков, залитых красной помадой.

– Ты? Ты корова.

Она рванулась вперед с подоконника, чтобы схватить заколку, но Скиппер, быстрее поднявшись, добралась до нее первой. Она выхватила шпильку из моей ладони и подняла ее высоко в воздухе.

– Отдай мне, – прошипела Джерри.

Она стала очень неподвижной.

– Я сказала, дай мне.

Скиппер улыбнулась и просунула конец шпильки между зубами, проверяя золото.

– Оно даже не настоящее. Смотри, – сказала Скиппер. Она взяла ее между большими пальцами рук и начала нажимать.

– Нет.

Раздался щелчок, словно сломали куриную кость.

– Вот черт, – робко сказала Скиппер. Она нервно хихикнула. – Как жаль.

Джерри вскрикнула.

Скиппер бросилась вперед и зажала Джерри рот рукой, чтобы успокоить ее. Джерри начала метаться во все стороны, пинаться, царапаться и кусаться, ее губы скривились, а зубы покраснели от помады. Шпилька упала на пол. Я бросилась за ней, потянулась к двум отдельным половинкам, надеясь починить их. Но маленькие голубые лепестки были погнуты, а сам стебель сломался пополам. Джерри шипела и металась, вырываясь из рук Скиппер. Она стояла на тумбочке под окном, затем наклонилась к моему столу, взяла фотографию моих родителей в рамке и швырнула ее, как молнию, на пол рядом с тем местом, где я сидела. Затем книгу, затем теннисную ракетку, затем степлер, пока стол не опустел. Когда я встала со шпилькой в кулаке, Джерри держала в руках один из своих фигурных трофеев, ее рука поднялась высоко надо мной, как будто она собиралась ударить меня по голове. Скиппер громко проревела. На секунду я увидела свое искаженное лицо в чаше – налитые кровью глаза, волосы, склеенные в узлы, как змеиное гнездо, уродливое, угрюмое выражение – и с отвращением выбросила сломанную шпильку Джерри в окно.

Трофей упал.

Скиппер бросилась к нам. Ее рука, прикрытая плащом, была поднята в покровительственном, защищающем от ударов жесте.

Или это я сделала первый шаг, бросилась вперед и тяжело приземлилась на стол – непреднамеренно? умышленно? – заставляя его качнуться?

Memor amici.

Помни.

Как качался стол.

Удивленное «ох» Джерри.

Разлетающиеся шторы.

Перья.

Блестки.

Как она упала назад, сделала реверанс через открытое окно, как будто это была часть представления, как последний поклон.

43

Я не могу спать. Максимум два-три часа за ночь, а рядом со мной храпит Юрген, как медведь, поворачиваясь во сне, лапая себя за грудь. Иногда его рука вырывается наружу, случайно попадая мне в голову или на грудь. Я знаю, что это по-детски, но, когда такое случается, я сильно пинаю его, изо всех сил целясь ему в бедро. Я бью его по плечу, как школьная хулиганка, или обвиваю его плечо, как будто душу.

– Ай!

– Ты ударил меня.

– Прости.

В конце концов я сдаюсь и встаю с постели. Я наливаю виски в кружку, беру ноутбук и выхожу в гараж, где делаю себе что-то вроде рабочего места среди гаечных ключей Юргена, смазки для цепей и других инструментов для велосипеда, пылящихся на его столе. Я достаю пачку сигарет, спрятанную в своей старой банке для наличных. Ящик Пандоры. Я снова начала курить, всего один или два раза в день, скрывая доказательства от своей семьи, чистя зубы в дневные часы, прячась, как подросток.

Я тушу окурок о стену гаража, открываю компьютер и брожу по сети в поисках черт знает чего. Призрака?

Но если верить интернету, похоже, что Джерри Лейк никогда не существовало.

Я отпиваю виски, позволяя ему спускаться по горлу, закуриваю еще одну сигарету.

Я обнаружила, что в округе Ченанго, штат Нью-Йорк, есть озеро Лейк, расположенное между городами Гилфорд, Оксфорд и Норидж с населением 1905 человек. Я наткнулась на доктора Джеральдину Лейк в Сиднее, Австралия, – никакого родства – специалиста по паллиативной помощи и тому, что на ее веб-сайте называется проблемами, связанными с окончанием жизни.

В конце концов, я возвращаюсь в группу Old Girls в Facebook, созданную некоторыми БОСами из лучших побуждений, чтобы гарантировать, что «имя и воспоминания продолжают жить». Memor amici. Есть объявления о домах для отдыха в Провансе, частные уроки катания на лыжах в Куршавеле и некролог бывшему учителю математики, который, несмотря на жестокое обращение со стороны Божественных, дожил до восьмидесятилетнего возраста, – яркий свет в городской постановке «Пиратов Пензанса».

«Выпускники 97 года, – пишу я, используя фейковый аккаунт, – кто помнит Джерри Лейк?»

Я сижу на стуле в мастерской Юргена, проверяю уведомления, чешу руку и жду ответа, хотя в Англии они, вероятно, только завтракают. Я обновляю и обновляю, но никто, кроме меня, не думает о Джерри Лейк в 2:07 ночи.

Чтобы скоротать время, смотрю видео, где молодые фигуристы исполняют упражнения. Некоторым из них пять или шесть лет, они носят губную помаду, у них румяные щеки, и они шевелят бедрами под Мэрайю Кэри. К тринадцати и четырнадцати они – нимфы, длинноногие оборотни, летающие по льду. Даже когда Джерри привозила медали и трофеи, мы никогда не признавали, что у нее был настоящий талант. Ее костюмы были дешевыми и распутными, ее макияж – безвкусным, ее программа – непристойной.

Снаружи раздался настороженный кашель.

Потрясенная, я чуть не упала со стула.

Юрген осматривает гараж, лицо помято от подушки, глаза опухшие.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, стоя в дверном проеме, на пороге, но не пересекая черту, как будто чувствует, что его должны пригласить войти.

– Я не могла заснуть, – говорю я, засовывая пачку сигарет в карман халата.

На видео фигуристка делает идеальную «Р» своим телом и выполняет то, что комментатор называет вращением Бильмана.

– Что ты смотришь?

– Исследование.

Юрген думает, что я все эти недели работала над своим резюме, рассылала больше предложений.

– И как продвигается? – спрашивает Юрген.

– Оно продвигается, – говорю я слишком быстро.

Он громко зевает, потягивается, затем встает позади и разминает мои плечи. Чем быстрее вы говорите, тем более виноватым вы будете казаться. Никто никогда не лжет медленно; язык бегает и мечется, как будто скользит по тонкому льду.

– Идем спать.

– Я приду, – обещаю я. – Скоро; спи дальше.

Все, чего я хочу, это проверять экран, чтобы узнать, ответил ли кто-нибудь на мой вопрос. Фигурист, одетый в красное, приседает на льду, сначала медленно поворачиваясь, потом все быстрее и быстрее, как размытое пятно, яростно кружится. Торнадо. Тисифон, восставший из преисподней, пришел отомстить за мертвых.

– Не сиди долго, – говорит Юрген, целуя меня в затылок.

– Не буду, – говорю я.

Уходя, он замечает коробку, лежащую наверху старого упаковочного ящика. Он почесывает подбородок, как будто ему что-то знакомо, затем снова зевает и возвращается в дом.

Как только на горизонте становится чисто, я возвращаюсь на страницу Старушек.

Комментарии: один.

Я лезу за пачкой сигарет, зажигаю, глубоко затягиваюсь и читаю:

«Джеральдину Лейк? Ту пятикурсницу, которая выпала из окна? О боже. Как будто это можно забыть».

Появилось второе сообщение.

«Боже мой. Джерри Лейк! Мы думали, что все это было шуткой. Частью розыгрышей. Когда думаешь об этом, чувствуешь себя ужасно».

Еще и еще.

«Мы полжизни лазали по окнам, помните? Раньше мы сидели на выступах и цеплялись за цепочки. Однажды мы связали наши простыни и спустились на канатной дороге со Святой Хильды. Было забавно».

Кто-то соглашается.

«О МОЙ БОГ. Да. Смехота!»

«Джерри Лейк не курила ни дня в своей жизни, – печатаю я. – Она была спортсменкой. И к тому же она боялась высоты».

Пауза. Я представляю себе этих женщин, сидящих за большими дубовыми столами, в библиотеках и кабинетах, с лабрадорами у их ног, в окружении фотографий своих детей в серебряных рамках.

«Джерри очень серьезно относилась к ее фигурному катанию, – вспоминает кто-то. – Забавная старая ханжа. Божечки, она, должно быть, думала, что мы такие дикари! Ее курсу действительно нравилось ее задирать. И некоторые из тех пятикурсников были довольно устрашающими, никаких имен, но та, что носила кардиган, пугала меня до чертиков».

Я представляю себе группу второкурсников, несущихся, чтобы придержать для нас дверь, снующих, как рыбы.

«Мы имитировали акцент Джерри, – быстро отвечаю я. – Мы рылись в ее столе. Перед тренировкой прятали коньки. Мы назвали ее Ядовитым гномом».

Снаружи я слышу, как один из енотов, живущих под гаражом, роется в мусорных ведрах. Бутылка разбивается.

«О, Джерри Лейк никогда не понимала шуток. Такая избалованная мадам. В случившемся, конечно, надо винить родителей. Ужасные люди. Очень напористые. Неудивительно, что она прыгнула».

Я думаю о мистере Лейке. Почти неузнаваемый на фотографиях в газетах в то время, со впалыми щеками и тонкими волосами, едва заметный рядом с его адвокатом.

«Родители?» – пишу я, туша сигарету.

Я смотрю в темноту, ущипнув себя за руку. Я слышу нытье пса, стоящего в ожидании в доме, пальмовые листья грохочут, как кости. Я разжимаю пальцы.

«Прыгнула?»

44

Вызвали наших родителей, некоторые приехали в то самое утро, после чего нас вызывали в кабинет директрисы группами по четыре или пять человек, пыльных и немытых, с яичной скорлупой и мукой в волосах. Остальные были закрыты в комнате отдыха, пока ждали беседы. Никто не расскажет нам, что случилось с Джерри. Мы понятия не имели, жива она или мертва.

Мы сидели у окна, словно заключенные. Сопровождающие сложили на лужайке груду сломанной мебели, столов и стульев, как будто разводили костер. Распространяя новости о нашем позоре. Один за другим приходили горожане: собачник, две старушки, толкающие тележки для покупок, библиотекарь, хозяин паба, доставщик, киномеханик, владелец чайного магазина, менеджер Woolworth, возможно, даже Лорен – ее руки на бедрах, – выражающая неодобрение. Постепенно они подбирались ближе к школе, видя, что им никто не мешает. Любопытные, язвительные.

Они хрустели битым стеклом, изорванными книгами, пластиковыми костями лабораторного скелета. Наши лица были прижаты к окнам комнаты отдыха.

– Позор, – говорили они нам, качая головами. – Отвратительно. Стая диких животных. Хулиганы. Какие неблагодарные.

Когда уборщики и кухонный персонал прибыли на работу, раздался громкий гул протеста.

– Забудьте об этом, – сказали они и снова надели пальто. Они указали на нас. – Пусть сами убирают этот беспорядок. Эти напыщенные девчонки могут разложить себе завтрак сами хотя бы раз, большое спасибо.

Третьекурсники сделали бутерброды с вареньем, которые они принесли нам на коричневых пластиковых подносах со стаканами молока, налив его из трехгаллонных кувшинов. Другие курсы, участвовавшие в восстании, получили веники, губки и швабры, а их волосы были связаны платками, как у женщин Блица. Учителя стояли и смотрели, как они подметали и отмывали все вокруг. Казалось, преобладал дух войны – делать и исправлять. Они потратили много времени, вплетая банданы в волосы. Они свистели и пели.

– Это так несправедливо, – простонала Джордж, плюхаясь на мешочек с фасолью рядом со мной. – Мы не преступники.

Последовало согласное бормотание.

Я прижала большой палец к мягкой коже руки и ничего не сказала. На другом конце комнаты отдыха Скиппер тихо разговаривала с Генри Пек, они прижались головами друг к другу и шептали. Она посмотрела на меня один раз, потом отвернулась.

Горожане приходили и уходили, их число росло с каждой минутой. Каждый раз, когда появлялся новый родитель, раздавался громкий ропот возбуждения.

– Если бы одна из моих сделала все это, я бы избил ее до чертиков, – кричали они. – Я бы свернул ее цветущую шею.

Некоторые родители, шокированные уровнем разрушений, должно быть, приняли решение забрать своих дочерей из школы уже сейчас, за неделю до окончания семестра. Техники закидывали чемоданы в багажники, небрежно раскачиваясь. Наши друзья жалобно махали нам в окно комнаты отдыха, скользили на задние сиденья БМВ и «Вольво», лежали на земле, пока их родители проезжали по Кругу мимо горожан.

– Скатертью дорога, отребья.

– Валите.

– Убирайтесь.

Банда Короля Эдмунда прислонилась к стене нашей школы в том месте, где раньше меня ждала Лорен. Они тыкали пальцем в каждую машину и швыряли пустые банки из-под кока-колы.

К обеду от нас осталась небольшая горстка. Джордж села, обвив ногами Генри, и заплетала ей волосы. Мы спали, или рылись в неохраняемых шкафчиках, или рисовали друг другу в тетрадках выпускников. Я смотрела в окно. Дэйв или, возможно, Джордж предложила сравнить послания, которые нам оставила Джерри.

– «Удачи с экзаменами на ОССО», – прочитала сначала Джордж, подняв книгу вверх, чтобы мы могли видеть, где Джерри подписала свое имя большой буквой «Д», закрыв пустую белую страницу.

– «Удачи с экзаменами», – прочла Дэйв.

– «Удачи во всем», – сказала Генри, зевая.

– «Удачи», – зачитал кто-то другой.

– «Удачи».

Я наблюдала, как Джордж ходила по комнате отдыха, сравнивая записи, каждое сообщение было более или менее одинаковым. Я подтолкнула книгу под сиденье, не желая, чтобы они видели, как под большой кружащейся буквой «Д» Джерри написала мне свой адрес пузырчатыми буквами и нарисовала дудлы вокруг. Как будто она верила, что мы будем оставаться на связи летом, писать друг другу, навещать. Что мы были друзьями.

Джордж присела на корточки и достала мою книгу из-под сиденья, пролистывая до последних страниц.

– Боже мой, – сказала она.

Ее лицо побледнело. Она смущенно закашляла.

– Что?

Когда Скиппер посмотрела через плечо Джордж, чтобы прочитать, ее рот открылся, а затем быстро захлопнулся. Она фыркнула и издала короткое «ха».

– Дайте посмотреть, – я схватила блокнот.

Адрес исчез, закрашенный слоями замазки.

Вместо этого толстыми печатными буквами было:

«ТЫ СУКА».

45

Моя мать, насколько я помню, сидела в кабинете нашей директрисы рядом с родителями Скиппер. Позади них, как будто позируя для школьного фото, стояли родители Пек и Гордон-Уоррен. Школьная медсестра, призрачного вида, болезненно худая, ждала в углу, скрестив руки на груди, готовая спасать любого от внезапного обморока или истерии. Божественные славились своей драматичностью. У стены стояли двое полицейских в форме.

Мама громко вздохнула, когда мы вошли в кабинет директрисы, и подняла брови, глядя на других родителей. Недовольные, они считали весь этот процесс бессмысленным и излишне деспотичным. Род, в частности, выглядела особенно расстроенной. Моя мать приехала из Гонконга неделей раньше, чтобы навестить старых друзей, и ее планы на обед и ужин были разрушены. В тот день я не раз видела, как она смотрела на часы или зевала, позволяя представить то, какой она, должно быть, была в студенческие годы. Ее глаза блуждали по книжной полке, и она заметно вздрагивала, замечая Библию и молитвенники. Она, как и большинство родителей, считала Толстую Фрэн невыносимо набожной.

– Очень глупая женщина, – однажды услышала я ее слова. – Совсем не Божественная.

– Разве это не пустая трата нашего времени? – проворчал один из отцов.

Полицейские переглянулись. Горожане.

– Неважно, – сказал самый высокий из них.

– Девочки, – проинструктировала Толстая Фрэн. – Садитесь.

Последовало долгое молчание. Большое дубовое бюро, на котором она писала все свои проповеди, отсутствовало, его заменил хлипкий складной стол. Точно так же был убран ее портрет – светильник для картины освещал пустую стену. Ковер, очищенный от клея и перьев, все еще оставался липким под ногами. Сама Толстая Фрэн выглядела самоуверенно-довольной, ее подбородок покоился на сцепленных пальцах. Все преступления, в которых она давно подозревала нас, – в снобизме, жестокости, склонности к насилию – оказались правдой.

– Ради всего святого, – сказала мама. – Давайте покончим с этим. Милая, просто скажи им все, что они хотят знать.

Один из полицейских держал руки в карманах, изучая нас пятерых. Другой качнулся с ноги на ногу.

– То, что они хотят знать, – повторила я.

– Насчет Джеральдины Лейк, – пояснил более серьезный полицейский. – Друзья, парни, необычное поведение. Все, что могло показаться необычным.

Школьная медсестра посмотрела на меня. Я сунула руки под плащ и сжала сломанную шпильку Джерри, которую подняла с травы. Колено Скиппер начало подергиваться, ее пятка барабанила по полу, так она делала в моменты напряжения, например на школьных экзаменах, во время выступлений, на матчах по лакроссу. Единственное оставшееся перышко упало с книжной полки.

– Девочки? – Толстая Фрэн сложила руки и наклонилась вперед.

Я смотрела, как перышко падает, раскачиваясь взад и вперед.

Близнецы и Джордж взглянули на Скиппер, затем на меня.

Они покачали головами.

– Ничего, – согласились они.

Кем были Божественные, если не верными?

Моя мать встала и с облегчением протерла юбку.

– Ну, вот и все.

Она похлопала меня по плечу, я встала и вышла за ней.

– Совершенная нелепость, – пробормотала она себе под нос.

В городском чайном магазине она велела мне заказать все, что я захочу.

– Особое угощение, – сказала она. Будто я каким-то образом заслужила это.

Угрюмая официантка изо всех сил старалась игнорировать попытки моей матери привлечь ее внимание поднятым вверх пальцем. Когда она принесла заказ, чайник и торт без церемоний вывалились на стол, а наши столовые приборы упали в кучу. Бисквитный торт «Виктория» был сухой и рассыпчатый. Официантка хмурилась все время, пока мы ели, – или, возможно, мне это показалось – и осуждающе смотрела на меня со своего места за стойкой. Моя мама, как обычно, ничего не ела, попивая чашку черного чая.

– Ты выглядишь довольно бледной, дорогая.

Я протащила торт по тарелке, прижимая ломтик вилкой, и варенье начало сочиться, размазываясь по ее зубцам. Впервые моя мать казалась обеспокоенной. Она отодвинула чайник и вазу с пластиковыми цветами на столе и наклонилась ко мне.

– Нельзя допустить того, чтобы это повлияло на тебя, – сказала она.

Это были, как мне показалось, те же слова, которые она произнесла незадолго до того, как фермер пустил пулю в мозг моему первому пони – старому, очень дорогому мне Дартмуру – и скормил его гончим.

Я кивнула, стараясь не плакать в кафе, подперев голову руками, глядя на белую скатерть. Я почувствовала, как шпилька Джерри горит в моем кармане. Моя мать протянула руку, и на мгновение мне показалось, что она собирается погладить меня по щеке. Я бы хотела, чтобы она обняла меня, растерла спину, пригладила волосы и сказала, что все будет хорошо. Но она была не такой матерью.

– Локти, – сказала мама, вместо этого похлопав меня по руке, приподняв бровь, глядя на торчащие конечности, пока я не убрала их со стола.

– Школа, скорее всего, идет ко дну. Теперь уже ничего не поделаешь. Все деньги мы пожертвовали на новый спортзал. У твоего отца случится припадок.

Род волновало слияние школ.

О Джерри Лейк, которая не входила в мое ближайшее окружение, она почти ничего не сказала, в конце концов прибегнув к школьному французскому.

– Tant pis, – вздохнула она, отпивая из чашки. «Печаль».

Затем она попросила счет.

Мы вернулись к машине моей матери, припарковались под обувным деревом и сели. Я наблюдала, как она потянулась через сиденье и, к моему удивлению, достала пачку Marlboro из бардачка. Воспользовавшись красной катушкой от автомобильного прикуривателя, она зажгла сигарету, откинулась на водительское сиденье и с удовольствием вдохнула.

Увидев мое выражение лица, она протянула мне пачку.

Это был первый раз, когда я курила на глазах у взрослого.

– Давай. Полагаю, у тебя была тяжелая ночь. Только не говори отцу.

Я взяла одну и опустила окно.

Уборка все еще продолжалась. Специалисты по техническому обслуживанию, в том числе Стюарт МакКиббин, тащили сломанное лабораторное оборудование к контейнерам. Табуреты, микроскоп, банки для образцов. Я видела, как он сделал грубый жест сохранившейся овечьей головой, он ткнул ее себе в пах и резко засмеялся. Я соскользнула на сиденье и скрылась из виду.

– О боже, я ее помню, – сказала мама об овце, как будто обсуждая старого друга.

Мужчины бросили в контейнер человеческий скелет. При виде тела, мешка с костями, безвольно свисающего с борта скипа, у меня застучали зубы. Меня охватило чувство страха. Сердце начало колотиться. Глаза защипало. Я думала, что меня вырвет. Я выбросила сигарету из окна.

– Пожалуйста, мамочка, можно мне просто уехать с тобой? – умоляла я. До конца семестра всего неделя, экзамены закончились, какой смысл в том, чтобы оставаться?

Моя мать, которая никогда не верила в тоску по дому, несколько раз похлопала меня по колену. Зазвонил колокол часовни. Очередь первокурсников карабкалась по мосту, как колонна муравьев, а за ними – старшие. Я видела, как Скиппер и близнецы прыгали под обувным деревом и смотрели на нашу машину. Чувствуя все большее отчаяние, я представила, как прижимаю острый конец шпильки Джерри, которая все еще была в моем кармане, к шее моей матери, приказывая ей вести машину. Но так поступила бы Лорен, спонтанная и отважная, а не такая трусиха, как я.

– Выше нос, ангел, – сказала моя мать, не обращая внимания, поцеловала меня в затылок и потянулась, чтобы открыть дверцу машины. Помню, от нее пахло дымом и нафталином. – Увидимся через неделю.

В тот день в часовне другие девушки, старшие и младшие, вытянули шеи, чтобы взглянуть на нас, их головы свешивались из хоровых кабинок. Они шептались за своими книгами, наблюдая, как мы одна за другой мрачно скользили по деревянным скамьям и ждали объявления.

– Девочки, мне грустно сообщать, что вчера вечером… – Толстая Фрэн начала, но ее прервал прозвучавший звонок.

– Черт, – сказала Джордж.

Мы знали, что происходит, но были бессильны это остановить. Мы даже не пытались. Толстая Фрэн проигнорировала звонок и продолжила.

– У меня есть несколько…

Раздался еще один звонок. Звук маленьких часов Брауна, которые мы спрятали прошлой ночью под белыми складками алтаря, объявил о начале вечерней службы. Толстая Фрэн нахмурилась, ненадолго оглянулась через плечо и начала снова.

– Как вы знаете, одна из наших пятикурсниц…

Сработал третий будильник, на этот раз громче, из-под скамьи. Девочки начали хихикать. Толстая Фрэн ухватилась за кафедру, немного наклонилась вперед и повысила голос:

– Вчера вечером мне сообщили…

Четвертые часы сработали где-то в святилище, затем пятые у органа, затем шестые, затем седьмые, затем восьмые в почти идеальной последовательности, звеня, как церковные колокола. Потрясенная, Толстая Фрэн открыла рот, складки на ее шее перекосились.

– Кто бы то ни был… – попыталась она крикнуть, но к тому времени уже было невозможно услышать ничего, кроме непрерывного звона часов. Сколько мы спрятали – десятки, сотни? – мы не могли вспомнить. Сначала мы сидели, слегка склонив головы, некоторые из нас кривились от смущения или грызли ногти, делая вид, что ничего не слышат. Как мы могли предвидеть, что случится с Джерри?

– Невыносимо. – Толстая Фрэн швырнула свой сборник гимнов на кафедру. Словно стартовый выстрел. Повсюду вокруг меня начали шевелиться девушки; они спрыгнули со скамей и забегали вокруг часовни, пытаясь заглушить как можно больше часов. В ризнице скамьи, позади колен, высоко на распятии, на изгибе плеча Иисуса. Кромешный ад. Младшие курсы визжали от волнения, топали ногами и смеялись.

Никого не беспокоило, что Джерри Лейк была в коме, а ее жизнь висела на волоске. Что ее таз был сломан. Что, как мы позже читали в газетах, она получила серьезную травму, разрывы печени и селезенки, возможное повреждение спинного мозга. Никого не волновало, умрет она или нет. О ней вообще никто не думал.

46

Я похожа на старуху. Седовласая, изможденная, почти не функционирующая после нескольких недель бессонницы. Моя подруга Одри предлагает мне своего терапевта, но я смущаюсь при слове «психиатр».

– Не будь чертовой британкой, – говорит она мне и диктует номер.

Когда я спрашиваю Юргена, считает ли он, что мне нужно проверить голову, он бегло оглядывается и дергает себя за бороду, как человек, который не умеет лгать.

– Хорошо, – сдаюсь я.

Вместо того чтобы связываться с женщиной Одри, я выбираю другого терапевта, которого нахожу в интернете, кого-то неизвестного, человека по имени доктор Джейсон. Непонятно, это его имя или фамилия. Секретарь отвечает в течение часа, указывая время встречи, прикрепляя длинный опросник.

В настоящее время вы испытываете беспокойство, панические атаки или проблемы со сном?

Я жую щеку, щелкая пальцами по клавиатуре. Я думаю о своей неспособности сконцентрироваться, о постоянном пребывании в прошлом, о раздражительности, о внезапных вспышках насилия, о времени, например, когда я пинала пса без причины, или как, например, сегодня утром, когда Лена отказалась одеваться, я прижала ее к кровати так сильно, что на мгновение оставила отпечаток руки.

Вы считаете себя духовным или религиозным человеком? Были ли ваши родители с вами на протяжении всего детства, да или нет? Что из нижеперечисленного описывает ваш семейный опыт в детстве:

Домашняя обстановка была замечательной.

Домашняя обстановка была обычной.

В доме царил хаос.

Когда я еду по бульвару Сансет, я начинаю сожалеть о том, что нашла терапевта в Google или вообще кого-то увидела. Внезапно мне не хочется распластаться на камне, чтобы птицы выклевали мне печень. О чем я только думала? Я подъезжаю к офису, который находится на втором этаже небольшого комплекса, между аптекой и салоном красоты. Лучше бы я сходила на маникюр. Я отправляю электронное письмо секретарю из машины, низко согнувшись за рулем, ссылаясь на происшествие в семье.

Когда я прихожу домой, Юрген стоит перед гаражом и чистит свой велосипед.

– Ну? Как прошло?

– Никак. Я сделала педикюр.

Юрген насмешливо покосился на мои пальцы ног, гадая, не шутка ли это.

– Где Лена?

Он показывает в сторону гаража.

– Мама, – зовет Лена. – Сюда, сюда.

Она сидит, скрестив ноги на полу рядом с моим сейфом. Банка пуста, а ее содержимое – сигареты, письма, вырезки, фотографии – аккуратно разложено вокруг, как будто она открывает магазин.

Я кричу. Мое лицо бледнеет, ноги становятся ватными, кажется, я не могу бежать туда достаточно быстро.

– Что это? – говорит Юрген и бросается за мной в гараж.

Лена показывает фото пениса.

– Сто долларов, пожалуйста.

– Mein Gott!

Юрген недоверчиво качает мне головой. Вена между его глазом и виском вздувается. Я никогда не видела его таким злым, как сейчас.

– Я не могу в это поверить. Зефина!

Затем он падает на пол, хватает фотографии и забивает их обратно в сейф.

– Scheiße, Зефина, какого черта, ты с ума сошла? Ты сказала мне, что выбросила эти гребаные вещи. Ты их разорвала. Ты использовала эти самые слова, сказала мне. Что с тобой не так?

– Я знаю. Я знаю. Я сохранила их только потому, что… – Я спотыкаюсь, пытаясь найти рациональное объяснение.

Юрген стонет. Он опускает руку по подбородку, сидит на корточках на полу гаража, глядя на бетон между коленями.

– Хватит, – тихо говорит он. – С меня хватит.

Он несет ящик под мышкой к барбекю, опорожняет его вверх дном и заливает розжигом. Лена кричит, наблюдая, как весь инвентарь ее магазина горит, размахивая руками, дергая за рубашку Юргена.

– Перестань, папа, перестань! – Лена плачет.

Что-то в волосах Лены блестит. Шпилька Джерри, которую моя дочь склеила изолентой. Я выхватываю ее из-за ее уха и кладу в карман.

– Ой, мама меня обидела, – кричит Лена. Она смотрит на меня обвиняющим взглядом, упершись руками в бедра. Похитительница. Вор.

47

Мы были заперты, как Гера на своем золотом троне, нас держали под замком, как принцесс в замке. Запрещалось покидать территорию школы при любых обстоятельствах, нас сопровождали до трапезной, мы были под постоянным наблюдением, никаких телефонных разговоров или визитов из внешнего мира. Но к тому времени я не видела Лорен больше недели, а она давно перестала звонить. После того как произошел инцидент с часами, я ненадолго вернулась в свое общежитие, получив указание взять с собой только то, что мне нужно на последние оставшиеся дни в школе. Пока я собирала вещи, в коридоре стояла заплаканная староста. К тому времени кто-то додумался запереть окно; занавеска с цветами безжизненно висела, стол стоял вертикально. Согласно газетным, анонимный источник сообщил, что это был несчастный случай, что это случилось бы рано или поздно, так как окно открывалось втрое больше, чем это было разрешено законом, и в нем было достаточно места для такого миниатюрного человека, как Джерри. Я старалась не смотреть на аккуратно застеленную кровать Джерри, на выемку на подушке, мягкие игрушки, фотографии ее товарищей по команде. Как можно быстрее я заполнила пустой пододеяльник и протащила его на несколько футов по коридору в одноместную комнату, традиционно предназначенную для французских студентов по обмену.

Мы читаем о Джерри в таблоидах: об аппарате жизнеобеспечения, коме, уменьшающейся перспективе выздоровления, тренере, которого вызвали на допрос, его коллекции фотографий с полароида. Мы толпимся у одного экземпляра журнала в Сане – в единственном месте, к которому у нас был неограниченный доступ.

– Он сделал фотографии? Это был он? Мерзость, – завизжала Джордж Гордон-Уоррен и швырнула газету на пол. – Эта горилла?

Я подумала о волосатой руке, которую я видела свисающей из открытого окна машины в те дни, когда он приезжал за Джерри.

– Я же говорила, – объявила Скиппер, хотя она ни разу не упоминала тренера. – Вероятно, Джерри была во всем этом замешана.

Близнецы издали звуки рвотных позывов и покатились по полу.

Школьная медсестра наблюдала за девочками на предмет травмы или депрессии, прикладывая ладонь ко лбу, внимательно изучая наше поведение. Как будто то, что было у Джерри, могло быть заразным. Я старалась не смотреть медсестре в глаза. Я отпрянула от нее, когда она порхала вокруг нас, отскочив от ее липких рук.

Вскоре мы забеспокоились. В то время как для остальной части школы уроки продолжались как обычно, мы оказались в ловушке, и нам нечего было делать, кроме как прибирать школьные парты и писать письма с извинениями испуганным благотворителям. Празднования конца года были отменены, балы выпускников и школьные экскурсии были заменены общественными работами. Покраска стен классных комнат, чистка часовни, лакировка скамеек.

– Боже мой, – сказала Джордж, когда мы стащили весь рулон бумаги с яблонь, плюхнувшись ей на спину в саду. – Если они и дальше будут держать нас взаперти, я сделаю Джерри.

На той неделе фраза распространилась со скоростью лесного пожара, заменив жест приставленных к голове пистолетных пальцев или я-тебя-вижу жест. «Черт возьми, – говорили девочки, драматично вздыхая, взмахивая волосами, падая на свои двухъярусные кровати, закрыв брови руками, – мне так скучно, что я собираюсь сделать Джерри». Если мы опаздывали на обед, или наши сигареты, наконец, заканчивались, или когда Дэйв заметила пятно на спине моего тонкого летнего платья, во время того как я подметала пол в комнате отдыха, она толкнула меня под ребра – не делай Джерри. Ощущая пустоту, почти механически, я выдавила из себя натянутую улыбку. Хотя я вернулась к своим старым друзьям, я чувствовала себя самозванкой. Скиппер посмотрела на меня через комнату. Она постоянно наблюдала за мной, оценивая каждый раз, когда кто-то напоминал о Джерри. Я старалась, насколько это было возможно, чтобы мы с ней никогда не оставались одни. Я принимала душ поздно вечером или рано утром. Я завтракала с Дики Бальфур.

В последние выходные Божественных – самый последний раз, когда наши школьные ворота были открыты, – нам запретили ехать на автобусе до Оксфорда. Вместо этого мы вызвали мальчиков из соседней школы-интерната. Они приехали на такси в субботу днем, уже пьяные, пряча по четверти бутылки водки в пиджаках, и насвистывали, чтобы мы пропустили их через забор среди бела дня. Нашей домовладелицы и ее заместителя на этот раз нигде не было видно, наконец, им было плевать. Мы курили и взмахивали волосами, и одна за другой пары исчезали в прачечной, за спортивным залом или хозяйственным сараем. Последним оставшимся мальчиком был невысокий, толстый на вид Руперт, шепелявый, с толстой нижней губой, словно его ужалила пчела. Меня интересовала только его водка. Он небрежно поцеловал меня, а затем сунул палец в мои штаны, кружа им, как будто помешивая чашку чая карандашом. Я засмеялась ему в лицо, некрасиво закудахтав.

– Я думал, я тебе нравлюсь, – заскулил он.

– Повзрослей, – сказала я.

После Стюарта мне было наплевать на такого мальчика, как он. Мне было все равно.

– Фригидная, – прошипел он, когда я вылезла из кустов, взяв с собой его бутылку. – Эй, ты куда?

Я поднялась по мосту. Я хотела что-то разбить, разорвать на части и кричать-кричать-кричать. Я уронила бутылку с моста. Видела, как она взорвалась, как фейерверк, на дороге внизу. Автомобиль свернул, водитель извергал ругательства.

– Во что, черт возьми, ты играешь?

Я спрыгнула с моста.

Побежала вниз по школьной дороге.

За ворота.

Я сама не знала куда, пока не перешла через парк и не пошла по улице Лорен.

Я стучала в ее дверь, стучала так сильно, что у меня заболели суставы.

– Ладно, Ладно. Успокойся, иду, – услышала я ее крик и топот ног на лестнице.

Дверь распахнулась.

– Ой, – сказала Лорен с мрачным лицом. Она втянула щеки, скрестила руки и заблокировала дверной проем.

– Какого хрена ты хочешь? Я готовлюсь к работе. Если ты пришла сюда за этой долбаной шпилькой, то я ее потеряла, ясно?

Я открыла рот, но ничего не сказала, горло перехватило, как будто я проглотила большой камень. Она недоверчиво осмотрела меня с головы до ног, замечая красные глаза, покусанную губу, ушибленные суставы. Ее губа скривилась от презрения. Я покачала головой.

– Извини, – сказала я. – Неважно.

Я с трудом повернулась, чтобы уйти.

– Господи боже, Жозефина. – Лорен прищелкнула языком.

Она толкнула входную дверь каблуком.

– Ну и куда ты пошла?

48

Отец Лорен пил чай за кухонным столом, перед ним лежала газета. По радио передавали гонки. Когда я вошла, он наблюдал за мной поверх своей чашки и не сказал ни слова, пока Лорен не переключила канал.

– Верни обратно.

Лорен закатила глаза, но сделала, как он сказал. Она наполнила чайник, достала растворимый кофе, порылась в раковине в поисках кружек, вытирая их об футболку. Я неподвижно стояла в углу комнаты, стараясь не привлекать к себе внимания. Я посмотрела на белый шрам под его подбородком.

Мистер МакКиббин хмыкнул на меня, засунул газету под мышку и встал.

Мы услышали, как хлопнула дверь.

– Мудак, – сказала Лорен.

Мы сидели наверху на полу ее спальни с чашками кофе. Я была в одной стороне комнаты, Лорен – в другой. Она подогнула ноги под себя, как кошка – настороженная, недоверчивая, – она ждала, когда я что-нибудь скажу.

– С тобой все в порядке? – в конце концов спросила она.

– В порядке, – пробормотала я, хотя было очевидно, что это далеко не так. Я выглядела слишком худой. Мои волосы были сальными и тусклыми, плечи сгорбленными. Я была пьяна и несчастна.

Лорен молча потягивала кофе, глядя на меня, но в конце концов ничего не смогла с собой поделать.

– Ты разговаривала с моим братом недавно?

– Нет, – сказала я.

По крайней мере, это было правдой.

Лорен прищурилась, пытаясь понять, верит ли она мне. Потом высунула язык и вздохнула.

– Стюарт – настоящий шлак. Не трать на него время. Вот, – сказала она, залезла под кровать, вытащила бутылку Bell’s[55] и плеснула в мой кофе. Она облизала руку, на которую брызнули капли виски, и наполнила свою кружку. Лорен пыталась подбодрить меня, но ее слова возымели противоположный эффект. Я ничего не значила для Стюарта, я совсем не была особенной. Я чувствовала, как виски обжигает мое горло, дерет, царапает мне внутренности. Я протянула чашку для новой порции.

– Ты голодна? – спросила Лорен.

Я почти ничего не ела несколько дней, только собирала школьные обеды и выбрасывала их прежде, чем все остальные приступали к своим.

– Не особо, – сказала я.

– Ну, а я чертовски голодная. – Лорен встала и потянула меня за руку.

Я последовала за Лорен вниз, где она заглянула в холодильник, и когда там не оказалось ничего, что могло бы ее удовлетворить, она заставила меня пойти с ней в магазин, где продают рыбу с картошкой фри – фиш-энд-чипс. Мы сели, разложив рыбу на столе. Лорен посолила картошку.

– Томатный соус?

Я кивнула.

Запах жареного картофеля, шипение корзинок, погруженных в кипящее масло, огромные куски рыбы – все это вызывало у меня тошноту.

Человек за столиком рядом с нами читал местную газету, и мы могли прочитать ее заголовки. Лорен взглянула на газету и перетасовала картошку по белой бумаге, нервничая, не желая смотреть мне в глаза, хотя, возможно, мне лишь показалось. Я повернулась и посмотрела в окно. Снаружи небо выглядело ледяным, солнце – болезненно-желтым. Картофель был невыносимо горячим; я помню, что где-то послышалось легкое гудение, и у меня разболелась голова.

Когда первые капли дождя зашипели на раскаленном асфальте, горожане бросились в укрытие, и колокольчик над дверью звенел без остановки. Мужчины бежали к букмекерским конторам через улицу с газетами над головами. Большой отряд Короля Эдмунда, громко визжащий от раскатов грома, нырнул в дверной проем с куртками Kappa на головах, с узкими хвостиками и широкими блестящими лбами. Лорен сделала вид, что не видела их. Ее челюсть выдвинулась, она взяла картошку, но не съела ее. Некоторые из девочек Короля Эдмунда повернулись, чтобы взглянуть на нас в углу, начали хихикать и толкать локтями мальчиков, с которыми пришли, и они тоже повернулись посмотреть на нас. Волосы Лорен были распущены, длинная белая накидка спускалась по ее спине. Я была смертельно бледной и мрачной. Полагаю, мы обе выглядели так себе. Легкая мишень.

Я узнала, что одной из девушек была та самая, что приказала мне встать на колени и почистить ее обувь.

– Джейд Докетт, – пробормотала Лорен себе под нос. – Шлюха.

Девочки Короля Эдмунда оскалили зубы.

– Джейд, ты слышала, как тебя только что назвала эта уродина?

– Чертова хамка.

– Противная маленькая сучка.

– Соска, – крикнула другая, и я предположила, что это предназначалось мне. – Лесбиянки.

Мальчики щелкнули пальцами в воздухе и рассмеялись.

– Просто не обращай на них внимания, – сказала я.

Я собрала остатки еды и выбросила их в мусорное ведро.

Я подняла Лорен на ноги и взяла ее под руку, как будто она была Божественной. Мальчики, одетые в спортивные костюмы и большие мешковатые джинсы, топали ногами под столом, как краснолицые малыши с едва не спадающими штанами. Я почувствовала, как нечто злобное и уродливое пульсирует в моей грудной клетке, пытаясь выбраться наружу. Я смотрела на них с немым вызовом в глазах, прося сделать хоть что-то. Давайте, попробуйте. Когда мы проходили мимо, я неотрывно смотрела на их стол, но никто не плюнул мне в лицо, не толкнул и не поставил подножку.

– Йоу, МакКиббин, – крикнул один из мальчиков.

Он поднес к губам пальцы в форме буквы V и пошевелил языком, от чего девочки завизжали от отвращения. Девушка из парка громко захихикала.

Я выскользнула из-под локтя Лорен и пошла обратно к столу, особенно выделяя ее.

– Пошла на хрен, – сказала я и плеснула в нее кока-колу.

Она закричала и вскочила на ноги. Мальчики затопали ногами еще сильнее; мы могли слышать, как они щелкали пальцами и истерически завывали, когда мы с Лорен рука об руку вышли на улицу.

Лорен остановилась на дороге.

– Не могу поверить, что ты только что сделала это. С Джейд Докетт.

– Что?

– Пошла на хрен, – передразнила она.

Я пожала плечами, как будто ничего не произошло. Как будто мое сердце не пробивало грудину. Как будто мои кулаки не были сжаты.

Она повторила это снова, теперь с трепетом.

– Пошла на хрен.

Она чмокнула меня в щеку, чтобы поблагодарить.

– Попахивает голубизной, – пошутила я.

Она сильно толкнула меня в бедро. Я улыбнулась. Она обняла меня за талию и снова притянула к себе.

– Давай напьемся.

49

Мы напились дешевой бутылкой водки и пинтой молока из магазинчика на углу, купленных на мои последние деньги. Мужчина на кассе посмотрел на сиськи Лорен и не стал спрашивать удостоверение личности. Из телефонной будки она позвонила своему боссу в Woolworth и сказала, что ей слишком плохо, чтобы выйти на работу сегодня. Сидя на эстраде в парке скрестив ноги, Лорен вылила половину молока и залила его водкой, встряхивая его, как бармен.

– «Белый русский», – сказала она, пожав плечами, когда увидела мое выражение лица.

Она протянула мне молоко, вытирая подбородок рукавом.

Я рассказала ей о слиянии школ, о том, что мы все переедем в новый кампус, расположенный в тридцати милях отсюда.

– Значит, ты не вернешься сюда?

– Мы могли бы писать друг другу, – предложила я. – Я могла бы приезжать.

– Да неважно, – сказала она оскорбленно. – Я имею в виду, что я не собираюсь вечно жить в этом дерьме.

Раньше, когда я спрашивала Лорен, чем она будет заниматься после школы, у нее не было ответа. Она, вероятно, была намного умнее большинства Божественных, но об университете не могло быть и речи.

– Брайтон, – сказала она, встряхивая молоко в коробке. – Я, наверное, перееду в Брайтон или что-нибудь в этом роде. Или Борнмут.

– Что в Борнмуте?

– Я не знаю, никогда там не была, но звучит хорошо. Море и все такое, – сказала она и швырнула пустую бутылку из-под водки в кусты.

По дороге домой Лорен, намеренно или нет, выбрала маршрут, который вел нас по улице Керри. Когда мы приблизились к ее дому, я смотрела вперед, делая вид, что не узнала его, но Лорен отпустила мою руку и пошла в их палисадник.

– Лорен, пожалуйста, – взмолилась я.

Последняя, кого я хотела видеть, была девушка Стюарта.

– Йоу, выходи сюда, цыганка, – крикнула Лорен, стуча в дверь, но, к моему облегчению, никто не ответил.

Она посмотрела в щель почтового ящика.

Я никогда не понимала, почему Лорен так ненавидела Керри. Когда я спрашивала ее, она закатывала глаза, как будто это было очевидно. Бывшая Король Эдмунд, Керри, возможно, была школьным хулиганом, загоняла Лорен в угол на детской площадке, плевала на нее, дергала за волосы, дразнила, как Скиппер Джерри. Или, может быть, ее единственным преступлением было то, что она украла брата Лорен.

Несколько соседей выглядывали из парадных дверей, чтобы понять, в чем дело.

– Эй, потише, ладно? – сказал мужчина через стену.

– Лорен, брось, их даже нет дома, – взмолилась я. – В чем смысл?

Лорен вызывающе фыркнула, проливая молоко через прорезь для почты.

Казалось, это вдохновило ее.

Она повернулась к мусорным бакам и открыла крышки. Ей не потребовалось много времени, чтобы найти боеприпасы, которые она искала. Она торжествующе потрясла в воздухе испачканным подгузником и, прежде чем я успела что-нибудь сделать, чтобы остановить ее, измазала им дверную ручку дома Керри. В ужасе я могла только стоять и наблюдать за ней.

Через дорогу сосед грозился вызвать полицию.

Что сказали бы мои родители, если бы меня арестовали за то, что я бросала дерьмо в чей-то дом? Я представила их реакцию: мою мать вызвали из Лондона, ее планы на выходные испорчены; мой отец расхаживал по офису, звонил своим знакомым, старался скрыть это от газет, – и сразу почувствовала себя трезвой.

– Пожалуйста, – прошипела я. – Остановись.

Но Лорен только захихикала.

– Просто подожди, пока твой отец узнает об этом, – крикнула соседка, читая мои мысли, и ворвалась в свой дом, как будто собиралась вызвать мистера МакКиббина.

Это, наконец, привлекло внимание Лорен.

– Назойливая старая кошелка, – пожаловалась она и выбросила подгузник на улицу. – Пошли.

Я колебалась. Лорен все еще была пьяна, гудела от адреналина, словно заряженный пистолет. Я понятия не имела, что она задумала, что еще она могла сделать, куда могла меня привести. Но когда я думала о том, чтобы вернуться в школу, отсиживаться в комнате отдыха со Скиппер и близнецами или сидеть в своей пустой комнате в общежитии, глядя лишь на маленькое деревянное распятие на стене, мне хотелось рыдать.

– Куда пойдем? – осторожно спросила я Лорен.

– Понятия не имею. Домой, – сказала она и вытерла руки о стену.

– А что насчет Джоан?

– Ее нет. Ушла в кино со Сью.

– Хорошо, – наконец согласилась я. – Но ненадолго.

Дом был таким, каким мы его оставили, – темным и пустым, в раковине все еще стояли грязные тарелки. Мы украли из холодильника две бутылки пива. Через какое-то время я перестала думать о Стюарте, Скиппер или даже Джерри и начала расслабляться. Лорен увеличила громкость стерео в гостиной. Я продемонстрировала Лорен, как мальчики танцевали на школьных вечеринках, подпрыгивая, бодая меня головой. Я плюхнулась на диван рядом с ней, у меня кружилась голова, я не могла стоять.

– Боже, ты худая сучка, – сказала Лорен, сравнивая наши тела.

Я посмотрела вниз. Стучащие колени, бедра не больше икр, ноги как чистящие палки для труб. Я почувствовала, как на меня снова накатила волна горя. Лорен была права, я была ужасна, как ходячий скелет. Я попыталась прикрыться.

– Эй, не пойми не так; я не это имела в виду.

Я выпила свою банку.

– Я ненавижу свое тело, – призналась я.

– Ты что?

– Ненавижу свои ноги и все лицо.

– Ох, заткнись. – Лорен выглядела искренне удивленной. – Ты такая красивая.

Я знала, что это неправда. Я ждала, что она саркастически рассмеется, но она не засмеялась. Это был первый настоящий комплимент, который она мне сделала. В тот момент я так сильно в этом нуждалась, так жаждала чьего-то одобрения, как собака, ожидающая угощения со стола, что почти захныкала.

– У меня огромный нос, – сказала я, прикрывая его рукой.

– Заткнись, ты просто аристократка. У всех аристократок большие носы.

Я толкнула ее локтем.

– Я чертовски ненавижу свои волосы, – призналась она, отхлебывая из банки.

– Что?

Я не могла поверить в это. Волосы у нее не были мышиными, как у меня, они не завивались, когда намокали. Они были гладкими, серебристыми, воздушными.

– Но они же потрясающие, – сказала я, протягивая руку, чтобы прикоснуться к ним.

Они буквально текли по моим пальцам, как вода.

– Отвали. Я оставила их только из-за мамы. Она всегда хотела настоящую девочку, а не пацанку.

Я помогла Лорен убрать их за шею, чтобы посмотреть, как она будет выглядеть с короткой стрижкой.

Она смотрела на себя в зеркало.

– Мой отец сойдет с ума.

– Тебе и с длинными волосами очень хорошо, – сказала я, пытаясь заставить ее почувствовать себя лучше.

Ее лицо застыло, и она вышла из комнаты.

– Что ты делаешь? – крикнула я вслед.

Когда она спустилась по лестнице, то уже была вооружена электрической бритвой и большими кухонными ножницами.

– Ни за что, – сказала я.

– Слабачка.

Она взяла в кулак волосы и отрезала. Половина ее серебристого занавеса исчезла.

Я вскрикнула.

– Боже мой.

Она отстригла еще один кусок сзади, держа ножницы в сантиметре от головы. Затем она протянула мне бритву.

– Ты собираешься просто стоять там или что?

Она опустилась на колени и закрыла глаза. Я сделала несколько глубоких вдохов, застыла на месте, а затем провела бритвой прямую линию от макушки до затылка. В этом действии было что-то мощное, Божественное.

– Опусти подбородок, – приказала я.

Я сделала полумесяцы вокруг каждого уха.

Я коротко срезала ее бакенбарды и челку до самой макушки. После того как все ее волосы исчезли, я сказала ей держать глаза закрытыми и повела ее обратно к зеркалу.

– Три, два, один, – сказала я.

Глаза Лорен открылись.

– Черт, – сказала она и погладила свою голову круговыми движениями. – Это так странно. Я будто смотрю на…

– Стюарта, – сказали мы одновременно.

Юбилейные часы в гостиной пробили шесть. Я уже пропустила три проверки. Мне даже не следовало выходить из комнаты в общежитии.

– Черт, нам лучше убрать это дерьмо до того, как моя мама вернется домой, – сказала Лорен.

Мы убрали пряди светлых волос с пола и спрятали пустые банки на дно мусорного ведра. Когда Лорен пошла в душ, я ждала в ее спальне, чтобы попрощаться. Я поняла, что это может быть последний раз, когда я ее вижу. Менее чем через неделю я вернусь в Гонконг. Я подумала о том, чтобы пригласить Лорен остаться со мной тем летом, но знала, что это невозможно. Несмотря на то, что она утверждала в баре, я знала, что Лорен, вероятно, никогда не уедет из города. Ее работа будет заключаться в том, чтобы заботиться о Джоан, когда она уже не сможет следить за домом, платить за квартиру.

Подумав об этом, я в последний раз поигралась с коллекцией ожерелий на ее комоде, позволяя бусам щелкать по пальцам, использовала немного ее блеска для губ, открывала и закрывала ящики комода. Конверт с фотографиями. У меня скрутило живот. Я вынула их и положила на нижнюю койку. Голова у меня кружилась от водки и пива. Лорен вернулась, обернувшись полотенцем.

– Так легко, – насмешливо сказала она, толкнув мою ногу.

Я села.

– Потрогай, – сказала она.

Она села рядом со мной, взяла мою руку и нежно провела ею по своей бритой голове. Одна сторона кололась, как щетина, другая была бархатной. Я закрыла глаза. Это было очень приятно, как если бы я гладила кошку или собаку. Я не хотела плакать перед ней, но внезапно слезы потекли по моему носу, медленно капая на ковер.

– Дерьмо. Хочешь об этом поговорить?

– О чем?

Лорен взглянула на фотографии.

– Ты знаешь. Джерри.

Я попыталась заговорить, но слова застряли у меня в горле, как будто я проглотила что-то большое. Я покачала головой. Почувствовала, как пол ускользает из-под меня. Я кинулась к мусорному ведру, встала на колени, и из меня хлынуло рекой. И все же я не могла выговорить ни слова. Я подавилась желчью и заплакала. Когда наконец все вышло из меня, я рухнула на пол, сгорбившись на четвереньках, как собака.

Лорен легла рядом со мной на ковер. Ее рука оказалась на моей спине и нежно гладила меня между лопаток. Ш‐ш, ш-ш. Я помню, от нее пахло тальком и зубной пастой.

Я попыталась сесть.

– Я отвратительна. – Нить слюны паутиной висела между моим подбородком и полом. Я вытерла рот рукой.

– Нет, это не так. Не говори так.

– Да, – настаивала я.

– Заткнись, мать твою.

Она подошла ближе, чтобы доказать это, мы оказались слишком близко, нос к носу, и она вдохнула.

– Видишь.

– Чудачка, – сказала я.

– Ага, – тихо сказала она. – Наверное.

Она уставилась на мой рот.

А затем поцеловала меня.

50

В аэропорту Юрген ставит мой багаж на весы и подает два паспорта сотруднику на стойке регистрации, как будто это он куда-то едет. Сотрудник возвращает мои документы Юргену, который кладет посадочный талон в паспорт, берет Лену за руку и проводит нас в зал вылета, где он встает на одно колено, будто собирается делать предложение. Лена садится на него. Они шепчутся друг с другом, и я чувствую старую боль, я снова вне разговора, не причастна к их секретам. Я говорю Лене, что нам нужно идти.

– Почему папа не едет с нами?

Юрген смотрит на меня так, словно тоже хочет услышать ответ. После того, что случилось в гараже, я не осмелилась сказать ему, что он может поехать с нами. Я поставила эту поездку – спешно организованную прямо посреди ночи – в вину своей матери, сказала, что она недовольна тем, как редко видит свою единственную внучку.

– Папа должен работать, – говорю я.

Она цепляется за его ногу, отказываясь отпускать.

– Я хочу с папой.

– Не обижай маму, – предупреждает Юрген, когда, наконец, снимает ее с колена.

Когда мы прощаемся, Юрген кладет руки мне на обе щеки, закрывая уши. Мы не были так близки с тех пор, как он поджег фотографии. Все, что Юрген говорит в аэропорту, звучит так, будто это происходит где-то далеко, словно я под толщей воды. Он что-то говорит, говорит, говорит, но я не слышу.

– Договорились?

Я киваю.

– Gut. А теперь иди, иначе вы опоздаете на рейс, – говорит он, делает вид, что подталкивает Лену, и идет к стоянке не оглядываясь.

Стоя в очереди на контроле, я поворачиваюсь и вижу его там, за газетным киоском. Он смотрит в потолок, его кулаки сжаты за спиной, а челюсти пульсируют. Он сказал, что все в порядке. Я прощаю тебя. Давай просто забудем. Теперь, глядя на него, я не уверена, что это так. Я снимаю обувь и держу руки над головой, пока мое тело сканируют. Сканер пищит. Офицер отводит меня в сторону и начинает обыскивать. Лена с тихим любопытством наблюдает со стороны, как будто ее мать может быть преступницей.

– Мэм, – спрашивает человек в форме, – у вас что-то в кармане?

Я протягиваю руку.

Раскрываю ладонь.

Рот Лены приоткрывается от удивления.

Шпилька.

– Дальше, – говорит человек в униформе.

Когда мы идем по терминалу, Лена радостно шагает рядом со мной, держась за ремень моей сумки.

– Я буду хорошей, как сказал папа.

– Это хорошо.

Ее рука скользит в мой карман, нащупывая шпильку.

– Можно мне ее?

– Нет, – говорю я.

– Мы ее поделим?

– Прости, но нет.

Лена резко останавливается на движущемся эскалаторе. Пассажиры с сумками на колесиках падают друг на друга, бормоча, вытягивая головы. Вокруг нас водоворот из костюмов и стаканчиков кофе.

– Лена, идем, пожалуйста. За нами стоят люди.

У нее дрожит челюсть, текут слезы.

– Нет, – хнычет она. – Нечестно.

– Мне жаль.

– Почему?

– Она не принадлежит мне. Я верну ее другому человеку.

Она думает об этом, мы вместе скользим бок о бок по дорожке, как плавник по реке.

– Куда? – она фыркает. – Как?

– Я не знаю. Прости.

Большим пальцем я смахиваю ее слезы. Когда я подхватываю ее, она обвивает меня руками и ногами, всхлипывая в мои волосы. Я закрываю глаза и качаюсь.

– Ш‐ш, ш-ш, – шепчу я дочери на ухо, крепко сжимая ее, когда мы приближаемся к краю дорожки, все ближе и ближе, рискуя упасть.

– Мамочка, – воет Лена, – мамочка, перестань. Мне больно

51

Ее поцелуи были мягкими. Прохладными и мятными, будто лечебными.

Я замерла.

Я не двинулась с места.

Что меня больше всего удивило – шокировало больше, чем сам поцелуй, – это то, что девушка могла быть в этом более искусной, чем мальчик, более нежной и отзывчивой. Несмотря на то что горожане написали на нашей стене, я не представляла, что женщины могут вместе делать в постели. Ни в наших учебниках биологии, ни в других книгах, которые я читала, не существовало такого раздела. В то время у меня в голове возникла чопорная картина: две полностью одетые девушки неловко толкаются бедрами, бодаясь, как козлы.

Насколько я знала, ни одна Божественная никогда не признавалась в любви к девушкам. Тогда мы часто использовали слово «голубой», произнося его с громким, неприятным удовлетворением, как ругательство. «Не будь такой голубой», – сказали мы Джерри, когда у нее случилась истерика, или когда в столовой закончился кофе, или сработала пожарная сигнализация, это же так весело, мы не обращали внимания на то, насколько фанатично мы звучали.

А однажды мы попробовали поэкспериментировать с попперсами в спортивной зоне. Скиппер протянула пузырек, который дал ей ее старший двоюродный брат, и сказала нам вдохнуть его. Кто-то тогда рассказал историю о «пуфах», которые использовали для расслабления сфинктеров. Когда я услышала слово «пуф», я подумала о круглом кожаном стуле, на который мама ставила ноги дома. Казалось, что все всегда знали больше, чем я. Я подозрительно поднесла стеклянную трубку к носу.

– Перестань быть такой голубой, – без иронии сказала Скиппер.

Я почувствовала тяжесть головы Лорен на моем плече. Как будто все эти поцелуи утомили ее. Я все еще не двигалась. Я подумала о мальчике в кафе, который щелкал языком, как ящерица. Дрочеры, лесбиянки, лесби. Я слышала, как он щелкал пальцами в воздухе, падал со стула, смеялся и смеялся.

Мне стало жарче, моя кожа загорелась.

Это все имело смысл – ухмылки, подталкивания, хихиканье, понимающие взгляды.

Стюарт говорит – брови приподняты, насмешливая улыбка: ты с Лорен?..

– Нет, – крикнула я.

Я дала ей пощечину.

Удар был настолько сильным, что она повалилась на спину.

Полотенце распахнулось.

Ноги взлетели в воздух.

По полу разлетелись фотографии с полароида.

Я уставилась на бугорок между бедрами Лорен, пораженная раздвинутыми складками, яркой розоватой кожей.

Внизу я услышала, как хлопнула входная дверь. Звон ключей. Мать Лорен.

– Боже мой, – сказала я.

– Лоз? – позвала Джоан. – Почему ты не на работе?

Я вскочила, но Лорен не двинулась с места. Когда Джоанна поднималась по лестнице, раздалось громкое бормотание, звук волочения одной ноги за другой. Дверь спальни распахнулась.

– Ой, это ты? – Губы Джоан поджались, как только она увидела меня, ее глаза блеснули холодом. – Лорен, что здесь происходит?

Она проскользнула мимо меня в спальню со своей тростью, ахнула от бритой головы дочери, следа пощечины, фотографий.

– Какого черта ты наделала? – рявкнула на меня Джоан.

Лорен издала воющий звук, взвизгнула. Она крепко сжала кулак и ударила себя по голове. Она начала бить себя по бедрам, груди, вискам.

– Лоз, не надо. Прекрати. Прекрати! – сказала Джоан и болезненно сползла на пол. – Прекрати это сейчас же. Что с тобой случилось?

Лорен всхлипнула.

Она свернулась калачиком у колен матери.

Мать качала ее, гладила по голове и шептала Лорен на ухо. Я пыталась найти одеяло, чтобы прикрыть ее.

– Убирайся, – горько приказала мать.

– Пожалуйста, – умоляла я. Я с трудом подобрала фотографии.

Джоан ударила тростью.

– Держись от нас подальше, слышишь? Если ты еще раз прикоснешься к моей дочери, я вызову полицию. То же самое касается Стюарта.

Джоан распахнула глаза, глядя на снимки в моей руке.

– Господи боже. Я не знаю, что за игры ты ведешь…

Я подняла туфли и попятилась к двери.

– Ты омерзительна, Жозефина, ты это знаешь? Я всегда так думала.

Ее рот сжался. Она плюнула мне в ноги.

– А теперь пошла к черту, или я закричу на весь дом.

Снаружи на улице двое соседей стояли посреди дороги, скрестив руки, глядя на меня, бормоча что-то друг другу. Еще один мужчина отвлекся от своего мотоцикла и смотрел мне вслед, сжимая в кулаке гаечный ключ.

Я опустила голову.

Продолжала идти.

Никогда не смотреть им в глаза.

Они были горожанами. Я была Божественной.

52

Лена в саду с мамой. Из окна на чердаке я вижу, как они обе бродят взад и вперед по лужайке и ведут глубокую философскую дискуссию, а их руки сложены за спинами. В следующий раз, когда я смотрю, они стоят у подножия яблони и смотрят вверх; потом, прежде чем я это понимаю, они уже у сарая. Двигаются, будто герои книжки с бегущими картинками. Я слышу скрип лестницы, которую они тащат по гравию, конец в руках Лены скользит по полу, и когда я выхожу на улицу, чтобы присоединиться к ним, моя дочь стоит и ловит падающие яблоки. Аккуратно складывает их в корзину.

Когда она видит, что я иду, она показывает на меня пальцем и машет им.

– Уходи, мама.

Она не хочет, чтобы я прерывала их маленькую игру. Или мне все еще не простили то, что я не отдала шпильку? Ужасная мамочка. Плохая. Воровка.

Я беру яблоко из корзины, вытираю его о бедро и сажусь на траву.

– Привет, дорогая, – говорит мама с верхушки дерева. Она старается не комментировать записную книжку, которую я нахожу рядом. Это моя старая выпускная книга, ее страницы были уже пожелтевшими и испещренными плесенью, а сообщения едва можно было разобрать. Несмотря на то, что Род постоянно напоминает о школьной встрече, давит на чувство вины и делает намеки, я все еще не дала ей ответ.

– Взяла перерыв от работы? – спрашивает Род.

– Да, – говорю я.

В то утро я оккупировала стол на чердаке моей матери среди коробок со старыми отчетами, художественными проектами и адресными книгами. Я сидела за ее письменным столом за огромным компьютером, который моя мать использует только для переписки с другими БОСами. Я зачитала до дыр надпись Джерри в моей выпускной книге, проводя по ней пальцами, как по шрифту Брайля, ковыряя слой замазки. На дне школьного сундука лежали страницы старых газет с яркими заголовками: подросток 16 лет выпал из окна, девочка из школы-интерната все еще в коме. Под этой грудой было ожерелье из бус, которое мне дала Лорен. Я пропустила его сквозь пальцы, как четки, по очереди растирая каждую букву. Затем совершенно внезапно я взяла телефон и набрала ее номер, едва взглянув в свою старую адресную книгу, потому что помнила телефон наизусть. Я опоздала на пару десятилетий. Голос на конце линии звучит подозрительно резко.

– Лорен? – спросила я.

– Кто? Нет. Вы ошиблись номером.

– Лорен МакКиббин, – сказала я, прежде чем женщина успела положить трубку. – Дом МакКиббинов.

– Кто спрашивает?

– Мы были друзьями, – сказала я. – В школе.

Я услышала, как женщина презрительно фыркнула, и сразу поняла, кто она. Керри. Она и Стюарт, должно быть, остались вместе, несмотря ни на что. Это хорошо для них.

– Школьные друзья? – недоверчиво повторила Керри.

– Да. В смысле, нет. Мы просто тусовались вместе. Она переехала?

Наступила минута молчания. Я представила Керри, наслаждающуюся этим кратким моментом силы, ее маленький, похожий на клюв носик, сузившиеся глаза, ухмылку на губах.

– Пожалуйста, – сказала я. – Я действительно хотела бы связаться с ней.

– Ох, ну, Лорен не жила здесь уже много лет. С тех пор, как умерла Джоан.

Итак, Джоан умерла. Я подумала о ее трости, висевшей на спинке кухонного стула, о баночках с таблетками, возбуждающих ленивую Сьюзен. И о Лорен, свернувшейся в тот день на коленях матери на полу, обнаженной, рыдающей.

– У вас есть ее адрес или номер?

Злобная реплика на конце провода.

– Я, по-твоему, кто, ее чертов секретарь?

– Она уехала в Борнмут? – попробовала я, вспомнив что-то, что однажды говорила Лорен.

Но Керри не изменилась. Она по-прежнему злобно шипела по-кошачьи:

– Она свалила после похорон. Скатертью дорога.

Я представила, как Лорен упаковывала чемоданы, все еще одетая в черное, запихивала одежду в одну из старых спортивных сумок Стюарта, хлопала дверью, ее туфли стучали прочь по улице, она была свободна.

– Может, Стюарт знает?

Керри драматично вздохнула, помолчала мгновение, а затем, наконец, сказала:

– Кем ты была, еще раз? Бывшей?

– Другом, – тихо сказала я.

– Ага, ну, в последний раз я слышала, что она парикмахер. В каком-то салоне в Брайтоне.

– Спасибо, – сказала я.

– Пофиг.

– Могу я оставить свой номер? – спросила я.

– Как хочешь.

Я назвала номер своей матери, но, скорее всего, Керри проверяла свои секущиеся кончики и рассматривала ногти, записывая цифры в воздухе.

После этого я долго сидела за столом Род; бусинки с буквами катились по моим пальцам, касаясь друг друга. Я подумала о том, что Керри и Стюарт все еще вместе, двадцать лет спустя, возможно, даже женаты. Я представила, как мой собственный муж, находящийся за тысячи миль от меня, работает со своим велосипедом в гараже или падает на наш диван с собакой, поедая арахисовое масло из банки. Я никогда еще не скучала по нему так сильно. Интересно, через двадцать лет мы все еще будем вместе? Я представила, как возвращаюсь домой в пустой дом, в котором нет Юргена, и, почувствовав приступ паники, покачала головой. В окно я наблюдала за Леной. Она откусила яблоко, как будто это был кусок мяса, и выглядела как дикарка, пока сок стекал по ее подбородку. Папина дочка. Дикая, безумно смешная. Хотя у нее есть склонность в определенных ситуациях – на вечеринках по случаю дня рождения или в детских играх – казаться недружелюбной. В такие моменты ее голова склонена набок, как и у меня, руки скрещены, а лицо невозмутимо, в то время как другие девочки прыгают и скачут. «Der Gevatter Tod, – дразнит ее Юрген, – наш маленький Мрачный Жнец». Наблюдая за Леной сквозь окно на чердаке, пристально разглядывающей сердцевину яблока, я захотела поднять дочь на руки, почувствовать вес ее маленького мускулистого тела, почувствовать, как ее ноги обвивают меня. Я быстро взяла выпускную книжку и бросилась в сад, но меня встретил неодобрительный взгляд и покачивание пальцем.

Род сняла перчатки и сидела на верхней ступеньке лестницы, глядя на меня сверху вниз. Я знаю, что она снова поднимет вопрос о встрече. Я чешу руку, избегая ее взгляда.

– Как бедный Юрген справляется без тебя? – спрашивает она, как будто может читать мои мысли.

– Хорошо, – говорю я. – Я думаю.

Это был самый долгий период, когда мы не разговаривали. Несколько раз в день я обращаюсь к карте в телефоне, на которой видна маленькая оранжевая точка в том месте, где спит Юрген. Она парит над нашим домом. Когда мужу пора ехать на велосипеде в его студию, я вижу, как эта точка движется на юг вдоль реки Лос-Анджелес. Затем, через десять часов или около того, когда я не могу заснуть, снова проверяю карту и вижу то же путешествие в обратном направлении. Я чувствую некое спокойствие, наблюдая за ним вот так, как всемогущий Зевс, замечая монотонность дня моего мужа, предсказуемость его распорядка. Но если Юрген вылетает из сети и местоположение становится недоступно, или если он отправляется в бар в центре, в кинотеатр или неизвестный ресторан на другом конце города; то есть происходит что-то выходящее за рамки привычной нормы, меня охватывает мучительное чувство паники. Я понимаю, что обновляю приложение каждые тридцать секунд или около того, мое сердце колотится, а я не могу спать и держу телефон над головой, как свечу, рано утром, чтобы проверить соединение.

Род изучает меня с высоты, смотрит, как я чешу свою руку.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке, дорогая?

– Да.

Она показывает секатором на мою выпускную книжку.

– Ты же не беспокоишься о той глупой статье, которую прислала мне много лет назад, не так ли? Что-то про интернат или что?..

– Синдром интерната, – говорю я.

Мой ноготь впивается в кожу.

Я качаю головой.

– Полная чушь, – говорит она и снова начинает срезать ветки. – И перестань царапать себе руку, ты расчешешь ее до крови.

Позже мы несем на кухню корзину с яблоками. Моя мать видит, что я в который раз смотрю на телефон, и морщит лоб. У нее все еще несколько Божественный взгляд на современные технологии. Она вынимает яблоки по одному, проверяя их на наличие пятен.

Лена выхватывает телефон из моей руки.

– Папа, – визжит она.

– Никаких телефонов за столом, – отвечает мама.

– Это мой папочка.

– Просто папочка, – говорю я. – Необязательно говорить «мой».

– Я хочу позвонить папе.

Сегодня суббота, около девяти утра в Лос-Анджелесе. Оранжевая точка парит над площадкой для собак.

– Хорошо. – Я начинаю для нее видеозвонок. – Иди в гостиную.

Лена держит телефон обеими руками и выскакивает из комнаты.

– Па-па, па-па, па-па, – поет она.

Моя мама снова хмурится с яблоком в руке, затем поворачивается к раковине и продолжает его чистить. Интересно, как долго мы сможем обходиться без обсуждения того, что я здесь делаю в одиночку. Почему мне не звонит муж, почему я целыми днями прячусь на чердаке.

Я сижу на кухне, наблюдая, как моя мать чистит фрукты над раковиной и прищуривается через окно на свой сад, где белка устраивает засаду на кормушку для птиц. Пятнистая кожица яблок разворачивается с ее ладони длинной непрерывной спиралью. Она передает мне один из этих «локонов», чтобы я жевала его, как делала, когда я была ребенком, а затем продолжает чистку.

– Твоему отцу как-то раз приглянулась одна из девушек в его офисе, – говорит она мне вдруг, все еще стоя ко мне спиной.

– Что? Когда?

– Я забыла. Это было очень много лет назад. Думаю, в Гонконге. Или, может быть, в Сингапуре.

– Что случилось?

– О, ничего, дорогая. Это была всего лишь одна из его глупых идей.

Она стучит в окно, чтобы отпугнуть белку.

– А командир твоего деда написал моей матери строгое письмо после войны, в котором говорилось, что твой дед собирался выставить себя дураком с женой какого-то майора, поэтому она села на поезд до Нюрнберга – это было во время испытаний – с тремя младенцами. И это стало концом.

Какая бы семейная проблема, по ее мнению, у меня ни возникла, ясно, что она считает меня обиженной стороной. Обманутой, а не обманщицей. Я должна была бы обидеться, но, если посмотреть на златовласого, голубоглазого Юргена, то я понимаю, что в этом есть смысл. По правде говоря, секреты были у меня. Компрометирующие фотографии. Другие женщины.

Моя мама кладет нож для чистки овощей и вытирает руки о фартук. Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я перестаю чесать шрам.

– Дорогая, – говорит она, – выше нос, такие вещи случаются. Тебе просто нужно пережить это.

Когда я ничего не говорю, она начинает рыться в бумагах на кухне, рыться в различных корзинах с семенами и каталогами Home and Garden. Она кладет передо мной приглашение, тяжелое и рельефное, идентичное моему собственному.

– Я знаю, что ты довольно скептически относишься к своим школьным годам, но в моем возрасте я действительно боюсь водить машину самостоятельно по ночам. Я знаю, что ты не хочешь идти, дорогая, но, знаешь…

Род выглядит взволнованной, складывая и раскладывая кухонное полотенце. Она ненавидит о чем-то меня просить.

– Memor amici, – говорю я.

– Именно.

53

Наши общежития были пусты, плакаты и фотографии сняты. Наши чемоданы упакованы. Вместо того чтобы спать в собственных кроватях, мы решили провести последний вечер вместе. Одна за другой мы тащили наши матрасы из конского волоса из спален в комнату отдыха, сталкивая их с лестницы, будто трупы.

Заместитель домовладелицы приоткрыла дверь, некоторое время понаблюдала – совершенно безразлично – и закрыла ее.

Близнецы и Джордж играли в лакросс в коридоре, используя сломанные клюшки и пару носков, свернутых в клубок. Мы перекусывали тем, что находили в наших шкафчиках. Помню, некоторые девушки плакали; другие – студенты по обмену – уже спали. Скиппер открыла окно в комнате отдыха и села на подоконник, глядя на Круг. Несколько человек, ремонтников, курили у школьных ворот и разговаривали с горожанами. Скиппер громко вздохнула с жалостью к себе. Ее план стать старостой был навсегда разрушен. Она запустила пальцы в волосы.

– C’est ça, – сказала она. – La fin [56].

Я подошла к ней сзади.

Знала ли я, что больше никогда с ней не заговорю? Или с какой-нибудь другой Божественной. Что их письма и звонки тем летом останутся без ответа. Что в следующем семестре я уговорю своих родителей отпустить меня в международную школу в Гонконге, заведу новых друзей, хотя никогда не буду особенно близка с кем-либо. Что я назову себя Зефиной. Избавлюсь от акцента, сглаживая гласные, чтобы звучать менее претенциозно. Никогда не задам ни единого вопроса о Джерри. Никогда не стану искать ее некролог в газетах. Буду отказываться читать письма моей матери, игнорируя сплетни Старушек. Никогда не посещу ни одной свадьбы, крестин или встречи. Что буду притворяться – до своего медового месяца спустя четырнадцать лет, – что никогда не была Божественной.

Я тихонько подошла к Скиппер, мои ладони были подняты, как будто я собиралась толкнуть.

– Не делай Джерри.

Глаза Скиппер расширились, она взвизгнула и схватилась за оконную раму.

– Боже мой, – сказала она, хватая себя за грудь. – Боже мой. Черт возьми…

Она прижала руку к сердцу, открыв рот и задыхаясь. Она оглядела комнату, чтобы увидеть, кто заметил это.

На моих губах появилась ухмылка.

– О, ха, ха. – Скиппер фальшиво рассмеялась. – Очень забавно.

Я могла сказать, что она была в ярости. Она закинула ноги обратно внутрь, промчалась мимо меня в ванную, чтобы почистить зубы, а когда мы все легли спать, она и близнецы заняли матрас на полу как можно дальше от меня. Не было ни щекотания, ни воспоминаний, ни последних прошептанных слов. Сестринство закончилось.

Я долго сидела, прислонившись головой к окну. Я смотрела, как спальные мешки поднимаются и опускаются, слушала вздохи и храп, медленное скрежетание зубами.

Когда я заснула, мне снилась Джерри. Она стояла в центре катка, улыбаясь судьям. Ее подбородок был высоко поднят, длинная лебединая шея, идеальные белые перья, аккуратные и ровные. Джерри посмотрела на меня. По ее костюму медленно расползалось темное пятно. Я кричала, прося вызвать скорую. Я бегала от судьи к судье с криком: «Она истекает кровью, она истекает кровью». Они продолжали размышлять, кивая и шепча, делая записи. Я кричала на публику, на ее тренера, на других фигуристов, била их кулаками. «Пожалуйста, – крикнула я, – разве вы не видите? Она истекает кровью».

Я резко проснулась.

– Вставай. – Кто-то тряс меня. – Что-то происходит.

Ошеломленная, я увидела, что Скиппер и близнецы вылезли из своих спальных мешков и заглядывали под занавеску.

– Боже мой, – прошипели они. – Быстрее, смотри.

Я пошла посмотреть сама.

Горожане вернулись.

Сначала группа мальчиков распахнула окно в комнате для подготовки и вылезла наружу, таща за собой большой телевизор. Через несколько минут они вернулись за видеокассетой.

Несколько человек подошли к подъездной дорожке и стучали в двери спортивного зала, ожидая, пока охрана остановит их. Никто этого не сделал. Ночью дежурил максимум один человек. Он вышел из сарая и пожал руку горожанину. Они засмеялись и похлопали друг друга по спине. Мы наблюдали, как они указывали на верхние ветви обувного дерева, а затем они несколько раз ударили по основанию, как бы проверяя его на прочность.

Мальчики бегали взад и вперед с предметами под мышками. Пишущие машинки, проекторы, бронзовый бюст нашего основателя. Трое толкали арфу. Она играла бессвязную мелодию, гремя по булыжникам.

– Плебеи, – сказала Скиппер, возвращаясь к матрасу.

Любая из нас могла бы забить тревогу, но какое это имело значение в тот момент? Когда раздался глухой удар, грохот и ледяной скрежет от чего-то очень тяжелого, скользящего по бетону, мы снова легли, закрыли глаза, ожидая, пока все закончится.

54

На встрече мы стоим бок о бок, Род и я, отпивая из пластиковых бокалов и прижимая их к груди, рядом с нашими выпусками, ‘96 и ‘73. Я понятия не имею, что я здесь делаю, почему позволила Род запугать меня, заставить прийти. Юрген всегда был прав: прошлое должно оставаться прошлым, мертвым и похороненным. Я хочу сорвать бейдж со своим именем и броситься к двери. Умолять мужа простить меня.

– Лоукс, дорогая, – говорит мама, глядя на свой лацкан, и у нее кружится голова. – Я винтажная. Шато Марго.

Я жую свой пустой стакан, наблюдая, как вокруг разносят подносы с домашними бутербродами. Сотня или более БОСов собраны в месте, которое мы когда-то называли «Яйцом», – теперь это общий холл, состоящий из двадцати или около того двухуровневых квартир. Владельцы, участники схемы долевого владения, были подкуплены, чтобы позволить нам осматривать их жилища в тщательно сопровождаемых группах, не более пяти или шести человек одновременно.

Моя мама забыла свои очки для чтения. Пока мы ждем своей очереди, она без стыда всматривается в груди проходящих женщин. Имя, псевдоним, фамилия.

– Я никого не узнаю, – хмурясь, говорит Род.

Ее энтузиазм ослабевает, и она нервно кладет руку на горло, сглатывая. Тревога снова в школе.

– Я уверена, что они скоро будут здесь, мама.

Она меняет тему разговора.

– Ты довольно плохо общалась со своими, не так ли? Я полагаю, что к концу дружба пошла прахом. Твой выпуск никогда не был таким сплоченным, как наш.

Я думаю, что она все слишком недооценивает.

Я оглядываю комнату, играя со шпилькой в кармане. «Яйцо» не изменилось, и это немного пугает. Оригинальный изразцовый камин обрамлен четырьмя соответствующими креслами с откидными спинками, удивительно похожими на кожаные троны, на которых когда-то восседали наши гигантские домовладелицы. Сундук из красного дерева, где мы каждое утро забирали почту, был заменен длинным гладким стеклянным столом, который также использовался в качестве свалки для почты, меню для еды навынос и негабаритных посылок, которые не помещались в небольшие ящики, предназначенные для жителей.

Я вспоминаю утро, которое наступило после розыгрышей, и меня охватывает чувство страха, которого я не испытывала уже два десятилетия или больше. Я слышу звон колокола, Божественные текут одной длинной голубой рекой в часовню, скрестив руки, взмахивая волосами. Я бесконтрольно потею, от страха сворачивает желудок, и я еще глубже грызу пластиковый стаканчик.

– Черт возьми, что с тобой не так? – цокает моя мать. – Ты похожа на хомяка. Ты плохо себя чувствуешь?

– Ничего такого. Я в порядке. Тут жарко.

Я снимаю кардиган и накидываю его на плечи.

Все здесь кажутся старше меня более чем на десять лет, за исключением небольшой группы женщин в углу, которые шепчутся друг с другом и время от времени оглядываются в мою сторону. Они одеты в узкие ярко окрашенные джинсы, джемперы с V‐образным вырезом, длинные кожаные ковбойские сапоги. Они сплетничают между собой какое-то время, и когда моя мама уходит читать доску, двое или трое из них подходят, чтобы поговорить со мной.

– Мы должны были выяснить; ты же Джо, не так ли?

Я слабо улыбаюсь. Я была такой непримечательной в школе, говорю им, мне трудно поверить, что они меня помнят.

– О, боже мой, – фыркает одна женщина. – Мы все так боялись тебя.

Они, должно быть, перепутали меня с кем-то другим. Возможно, со Скиппер.

– Я действительно в этом сомневаюсь, – говорю я.

Все сразу начинают говорить.

– Мы думали, что ты такая изысканная. То, что ты сделала со своими волосами.

– Боже мой, конечно, а тот кардиган, который она носила раньше, помнишь? Мы все хотели такой же.

Я представляю себе кардиган, о котором они говорят. Спасен из кучи Оксфама моей матери после того, как туда попала моль. Серый, до колен, с дырками в рукавах. Зимой я просовывала в них большой палец, чтобы согреться.

Они визжат.

– Все мы, первокурсники, делали дырочки в свитерах. Какое-то время это была целая тенденция. И этот твой смертельный взгляд. Боже мой, такой жестокий.

– Смертельный взгляд?

Хихикая, они пытаются воспроизвести выражение моего лица. Их лица восковые, как у манекенов, совершенно пустые, их головы склонены набок.

– Просто улет. – Они смеются и возвращаются к друзьям, чтобы все им рассказать.

Меня ошеломляет их описание меня. Моя голова внезапно закружилась. Мимо меня проносят поднос с напитками, и я меняю свой пустой бокал вина на новый. В комнате невероятно шумно. Какофония звуков. Взрослые женщины тявкают от восторга, подпрыгивают, обнимаются и визжат. Обеспокоенная, что могу упасть в обморок, я сигнализирую Род, что ухожу.

– Мне нужен свежий воздух.

– Подожди секунду, дорогая. – она хватает меня за руку. – Речь.

Рыжая женщина, председатель Old Girls, присвистывает и встает на табурет, чтобы обратиться к нам. Франелла «Фрэнк» Бурвуд-Картер.

– Всем привет. – Она хлопает несколько раз, чтобы привлечь наше внимание. – Совершенно замечательно видеть вас здесь. Большое спасибо всем БОСам, которые пришли с едой. В особенности тебе, Майк, за поставку вина.

Я вижу, что мы придерживаемся своих традиционных имен. Что бы я ни делала, я снова Джо. Моя мать – Род.

Несколько БОСов хихикают. Говорящая женщина тоже. У Фрэнк широкие плечи, большие, как тарелки, руки и глубокий андрогинный голос, громкость которого заставляет меня вздрагивать.

– Ш‐ш-ш. – Моя мать прикладывает палец к губам, когда я пытаюсь сказать ей, что я плохо себя чувствую, что все это бессмысленно, что мне срочно нужно позвонить Юргену.

Председатель приступает к речи. Длинная элегия о девичьей дружбе, выдержавшей испытание временем. Я смотрю, как огромные руки этой женщины жестикулируют, когда она протягивает их. Меня тошнит все сильнее. Я дергаю за ворот рубашки. Но в конце концов она заканчивает цитатой Джордж Элиот: Каждый предел – это начало и конец, – и покачивается на своем деревянном стуле.

– Пошли, – говорит мама и подталкивает меня.

Я застреваю в центре толпы, прижатая со всех сторон, пока председатель ведет нас в офис Толстой Фрэн, который теперь стал однокомнатной квартирой на первом этаже. Вестибюль, где когда-то висели различные синие сутаны Толстой Фрэн, был заменен крохотной кухней из стекла и хрома. Здесь есть небольшой обеденный стол на одного, расположенный под углом, чтобы лучше всего видеть огромный телевизор; окно на уровне улицы и автомобильных колес, шипящих за кружевными занавесками; один маленький диван, односпальная кровать с декоративной подушкой, несколько пустых фоторамок.

– Это довольно грустно, не правда ли, – шепчет мама.

Однажды она и ее сверстники ворвались в кабинет директрисы и переставляли мебель по частям, каждую ручку, трофей и распятие, чтобы создать точное зеркальное отображение.

– М‐м, – бормочу я.

– Дорогая, с тобой все в порядке? Ты выглядишь довольно отстраненно. Садись.

Я падаю на кровать. БОСы слоняются по маленькой квартире, издавая вежливые звуки, хотя там мало предметов, заслуживающих внимания.

Фрэнк хлопает в ладоши, и я думаю, что смогу сбежать, но моя мать, которая очень рада снова оказаться среди Божественных, уже ушла, следуя за нашим лидером, который держит над головой напечатанный знак с нашим старым гербом. Мы по двое выходим на улицу под осенним моросящим дождем и идем обратно через стоматологическую, которая раньше была нашей часовней. Все смотрят на куполообразный потолок и орган. В последний раз я была здесь шесть лет назад во время моего медового месяца, и кто-то назвал меня тварью. Я думаю, было бы неплохо сесть на одну из скамеек и сориентироваться, но недовольный администратор просит нас уступить место пациентам.

Фрэнк снова в движении. Открываются зонтики. Она идет по дороге в сторону Святой Гертруды, нашего бывшего детского общежития. Плавательный бассейн пропал, спортзал разрушен, мост давно разобрали. Уродливая схема дешевого жилья, которая поглотила сердце нашей старой школы, провоцирует серию скандализованного бормотания – отвратительно, шокирующе, безвкусно, – пока, наконец, мы не доходим до Круга, в центре которого все еще стоит, мы не можем в это поверить, наше обувное дерево.

Раздается коллективный вздох.

– Как необычно, – говорит моя мама.

Мы обходим ствол, как стая гиен.

На верхних ветвях дерева остались, невероятно, несколько пар наших кожаных ботинок, их языки жесткие и обветренные, сухие, как шкуры. Мы поднимаемся, чтобы посмотреть на них, запрокинув головы и открыв рот. Внезапно раздается взрыв шума. По траве проходит горстка БОСов, улюлюкающих от смеха и извиняющихся за опоздание. Фрэнк положила руки на бедра, пыхтя, раздавая значки и вычеркивая их имена из своего списка.

– Извините, извините, – ноют они.

– Ой, смотрите, это Шарлотта. – лицо моей матери расплывается в широкой улыбке, когда она машет руками. – Слава богу. Чарли, сюда.

– Род, – радуются они.

Я смотрю, как моя мать с бешеной скоростью бросается к своим друзьям, к четырем или пяти женщинам, им всем под шестьдесят, они целуются, сжимают руки. Они искренне любят друг друга.

– Жозефина, дорогая, посмотри, кто это.

– Привет, Чарли, – машу я рукой. – Рада вас видеть.

– Нет-нет. – Моя мать сияет.

Она устроила мне сюрприз.

– Посмотри! – говорит она.

Из-за спины матери выходит Скиппер.

55

Мы с моей бывшей лучшей подругой садимся напротив за стол в пабе. Две пинты шанди, лимонные полумесяцы плавают вверх и вниз в пузырях, как мертвая рыба. Мы неловко смотрим на свои напитки, нам нечего сказать. Скиппер изумленно озирается на бар White Horse, на потрескавшиеся кожаные сиденья и полированную латунь.

– Боже, он кажется маленьким, не так ли?

– Хм, ага.

Мы снова замолкаем. Я пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили все те ночи в наших спальнях. Трудно поверить, что это та самая девушка, которая раньше щекотала меня по руке, оставляла забавные записки под подушкой, обматывала волосы цветными нитками, а я сидела у нее между бедер. Я вижу двух стариков, стоящих снаружи и дымящих под моросящим дождем. Когда я спрашиваю Скиппер, есть ли у нее сигареты, она в ужасе смотрит на меня.

– О, я уже давно не курю.

Я подхожу к бару и заказываю мешок арахиса и немного картошки. В баре сидит молодой парень в заляпанной краской футболке и рабочих ботинках.

– Ура, – говорит он, не обращаясь ни к кому конкретно, и делает один долгий глоток пива, затем вытирает подбородок рукой.

Когда я возвращаюсь к столу, я вскрываю обе упаковки и выкладываю их на стол. Скиппер морщит нос.

– Можешь поверить, что раньше мы жили на такой помойке. В то время мы были такими худыми, не заботились о том, что было в наших шкафчиках, думали о лакроссе и теннисе. Теперь мне просто достаточно взглянуть на картошку, и я увеличусь вдвое.

Это правда, она коренастее, чем я ее помню, и определенно выглядит чуть хуже, чем на фотографиях, которые она публикует в интернете. На ней темно-синие брюки и полосатая рубашка, которая растягивается на груди, когда она тянется за своей выпивкой. У нее квадратная челюсть, лицо покрыто толстым слоем тонального крема. Она по-матерински скрещивает руки, я не узнаю этот жест, ее шаль аккуратно лежит на коленях. Я замечаю, что ее сумочка стоит рядом с ней на полу, а ремешок обернут вокруг ее щиколотки на случай карманников. Только ее волосы остались неизменными, невероятно вьющимися и послушными; добавилось лишь несколько серых прядей, но это все.

Она берет арахис и сосет его, как мяту. Я проверяю свой телефон на наличие сообщений от Юргена или няни. Скиппер делает то же самое.

– Муж? – спрашиваю я.

– Да. Второй, вообще-то. Первый был немного засранцем.

– Дети?

– Трое. Все мальчики, за мои грехи. Самый старший отправляется в Харроу в следующем году. Ты?

– Одна девочка. Лена. Ей еще год до школы.

Соседняя школа, несмотря на протесты моей матери, находится в нескольких минутах ходьбы от нашего дома, достаточно близко, я слышу даже звонки. Ряд маленьких розовых домиков с кованой изгородью. Ни гимнов, ни молитв, ни утренних проповедей. Тем не менее, когда я представляю Лену в детском саду – душные классы, тесты на правописание и домашние задания, злобные девчонки на площадке, сборы команд, чувство, когда ты остаешься в стороне, – это равносильно тому, что меня бы медленно душили.

– Дочь? – Скиппер улыбается. – Это забавно.

– Почему?

– Ты ненавидела детей. В Woolworth ты смотрела на них сердито, пытаясь их напугать. Это было уморительно.

– Я?

– Все из нас просто хотели выйти замуж и сидеть дома – полагаю, никто из нас не был очень амбициозным, – кроме тебя. У тебя была мысль о том, что было бы жестоко рожать ребенка в этот мир. Ты была права тогда, не так ли? Настоящая феминистка, – говорит она, обозначая пальцами кавычки в воздухе.

Я ничего не могу вспомнить. Не думаю, что тогда я так или иначе высказывала твердое мнение о детях, по крайней мере, не больше и не меньше, чем любая другая девочка-подросток со здоровым страхом беременности. Дети были интересны мне примерно так же, как кошка или собака.

– Правда?

– О, наверное, это была просто игра. У нас всегда были какие-то причуды, не так ли?

Я убираю арахис с неба с помощью языка, пытаясь решить, о какой причуде говорит Скиппер. Был ли это период нашей одержимости оккультизмом, когда мы говорили с мертвыми на доске для спиритических сеансов, утверждая, что вызывали мать Джерри Лейк? Или когда мы от скуки протыкали друг другу ушные хрящи швейными иглами? Или наши заигрывания с наркотиками?

– Наркотики? – Скиппер недоверчиво фыркает и качает головой, когда я напоминаю ей о том времени на спортивной площадке. – Я так не думаю. Должно быть, это был кто-то другой. Я немного ханжа, когда доходит до такого рода вещей.

Почему она забыла об этом? Она была зачинщиком – перестань быть такой голубой, – а все остальные следовали ее примеру. Я пытаюсь разбудить в ней воспоминания.

– Попперс. Думаю, ты получила их от своего кузена Майло.

– Майло? Как странно. Он и Джордж Гордон-Уоррен поженились, ты слышала? Суперсвадьба.

Меня раздражает, что она пытается сменить тему.

– Они живут в Патни. Он работает в каком-то банке. У нее неплохая галерея в Холланд-парке.

Я смутно помню, как мама рассказывала мне, что была в Лондоне на открытии художественной галереи, но я еще не готова отказаться от предыдущей темы.

– Скиппер, серьезно, я не могу поверить, что ты не помнишь тот день на спортивной площадке.

Я слышу требовательный тон своего голоса, который становится более педантичным.

– У нас были головные боли. Генри Пек пришлось лежать в нашем общежитии с холодной тряпкой на голове.

Плечи Скиппер вздымаются и опускаются от смущения. Она уклончиво качает головой, слегка смеется.

– Я не думаю, что когда-либо была такой мирской; я ничего не знаю о наркотиках. Я имею в виду, что мы были в школе будто в аквариуме, не так ли? Не знаю, прочла ли я хоть одну газету за все время, пока была Божественной. Конечно, мы курили, как дымоходы.

По крайней мере, в этом она признается. Я беру горсть арахиса. Запускаю их в рот один за другим. Теперь, когда Скиппер начала вспоминать, она как будто не может остановиться, перечисляя имена мальчиков, которых мы целовали, школьные экскурсии и спектакли, секретные поездки в паб, наказания и дисквалификации, все мелкие проступки.

– О боже, а помнишь, когда Фредди рвало во время причастия, прямо в чашу? Наверное, его все еще несло с прошлой ночи. Все эти благовония совсем не помогли. Падре действительно нравились его колокольчики и запахи.

– Какого Фредди? – говорю я.

Я не помню этого человека. Но Скиппер уже перешла дальше.

– Как жаль, что так и не перебрались на Другую сторону. Ты бы, конечно, стала старостой.

– Я? – недоверчиво говорю я, выплевывая свою шанди.

– Без сомнения, – говорит Скиппер. – Кто же еще?

Она поправляет кашемировую шаль на коленях, поглаживая ее, как кошку.

– Ты, – говорю я, констатируя очевидное.

– О боже, нет. Едва ли. Я была слишком незрелая. Это ты была той, на кого все равнялись. Такая уравновешенная. Такая самоуверенная по сравнению с остальными. И, естественно, все учителя любили тебя. Умница.

Уравновешенная? Уверенная в себе?

О ком она говорит? В ее описании меня нет ничего знакомого.

Дезориентированная, даже не пытаясь поправить ее, я смотрю на себя в зеркало в пабе: глаза, провалившиеся от бессонницы, жирная кожа, вьющиеся волосы, потный и растрепанный вид. В отражении я вижу, что к молодому рабочему за стойкой присоединился еще один мужчина, намного старше его, возможно, его дедушка. Дедушка худощав, кривоног, одет в твидовое пальто. Он держит газету под мышкой. Он хлопает по карманам в поисках зажигалки, затем они двое, один высокий, другой очень низкий, оставляют свои напитки в баре и выходят на улицу, чтобы покурить.

Я понимаю, что убила бы за сигарету, и смотрю на то место на стене паба, где раньше стоял торговый автомат.

– Может, попросим у кого-нибудь сигаретку? – предлагаю я.

– О боже, – со стоном говорит Скиппер. – Мой муж убьет меня. Он хирург-онколог.

Она продолжает надоедать мне подробностями работы ее мужа, женщин, которых он лечил, историями о спасенных жизнях. Все время, пока она говорит, я с тоской смотрю на мужчин снаружи. Я просовываю руку в карман и прижимаю шпильку Джерри к своему большому пальцу.

– Слушай, дождь закончился, – резко прерываю я Скиппер. – Мы могли бы прогуляться по городу, прежде чем вернуться?

– Отличная идея, – говорит Скиппер, не обращая внимания на то, насколько Божественно она все еще звучит. – Увидим наши старые места.

Она закутывается в шаль. Я надеваю зимнее пальто, которое позаимствовала у матери. Я не привыкла к английской осени, сырому холоду, оловянному небу. Удивительно, что зимой мы бегали только в плиссированных юбках для лакросса. Или это еще одна вещь, которую я придумала?

– Секунду, – говорю я Скиппер, когда мы выходим наружу. Я подхожу к двум курящим мужчинам.

– Прошу прощения, извините, что прерываю, у кого-нибудь из вас есть запасная сигарета, которой вы могли бы поделиться?

Мужчины смотрят друг на друга. Младший из них, внук, протягивает мне пачку табака, чтобы я скрутила себе.

– Убери это дерьмо, Кайл. У меня есть одна, дорогая, – говорит пожилой мужчина, протягивая внуку газету, и снова начинает гладить себя по бокам. Ему нужно много времени, чтобы найти свои сигареты, но в конце концов он передает мне пачку и хлипкий коробок спичек.

– Оставьте спички, – говорит он.

Старик поднимает голову, и я вижу белый шрам под его подбородком – молния, пробивающая его щетину, – и я точно знаю, кто он. Мистер МакКиббин. Он смотрит на меня размытым взглядом. Его лицо сильно морщинистое, под каждым глазом глубокие мешки. Неопрятный вид его одежды, отсутствующая пуговица на рубашке, корка в углу рта, затхлый запах стружки или сена. На шее у него была такая же тонкая золотая цепочка, которую он всегда носил.

– Спасибо, – бормочу я.

Я смотрю на него, а затем на внука. Мальчик с угрюмым видом хочет вернуться внутрь, чтобы выпить. Кайл, я полагаю, сын Керри, совсем взрослый.

– Как Лорен? – говорю я. Но старик меня не слышит и подносит руку к уху.

– Прошу прощения?

– Неважно. Спасибо за сигарету.

Когда я иду обратно к Скиппер, мимо меня проходит третий мужчина. Голова опущена от холода, руки в карманах. Но я бы узнала эту походку в любой ситуации. Эту развязность. Плейбой. Его светлые волосы стали короче, шторок больше нет, золотого гвоздика, который он носил в одном ухе, тоже. Он стал плотнее, возможно, даже толще, его кожа не по сезону загорелая. Складки на шее выдают его возраст, но он все такой же дерзкий, как всегда, насвистывающий про себя. Стюарт окидывает меня взглядом, когда проходит мимо, и мою кожу начинает покалывать. Никакого проблеска в его памяти. Никаких воспоминаний, которые могли бы вызвать хотя бы улыбку. Он пролетает мимо меня.

– Привет, пап, – говорит Кайл. Трудно поверить, что это ребенок из парка.

– С кем ты болтал? – спрашивает Стюарт, теребя Кайла по голове. – Старовата для тебя, правда, сынок?

– Она? Не, просто какая-то шикарная птичка попросила сигарету.

– Идешь тогда?

– Ага.

Они топают, бьют друг друга по спине, шутят. И когда он следует за ними, то не может сдержаться – Стюарт украдкой бросает последний взгляд на Скиппер и меня через плечо.

– Хорошего дня, дамы, – кричит он, открывая дверь.

Наклонив голову набок, он подмигивает нам.

56

Судя по всему, наше бывшее общежитие Святой Гертруды было преобразовано в лечебное учреждение. По словам мамы, город кишит наркоманами. Понятия не имею, откуда она берет эту информацию. Пациенты входят и выходят с помощью определенной системы, глядя в камеры видеонаблюдения. Там, где когда-то была наша комната отдыха, стоит женщина в фиолетовом медицинском халате и держит чашку чая. На всех верхних окнах есть решетки.

– Как грустно, – говорит Скиппер, глядя на увитые плющом стены.

Мы пробираемся к зданию, что раньше было котельной, сквозь кусты и боярышник, поскальзываясь на красных ягодах под ногами. Веточки цепляются за мое пальто и волосы. Скиппер резко останавливается, так что, согнувшись пополам, я чуть не врезаюсь в нее.

– Боже мой, – я слышу вздох Скиппер. – Я не верю в это.

Она протискивается сквозь последнюю паутину листвы, и я выскальзываю за ней в нашу старую берлогу, словно родившись.

– Посмотри.

Наш диван все еще там, частично защищенный навесом крыши котельной. Там такие же широкие пивные пепельницы, наполненные слизью, заваленные листьями и тряпками, пара ящиков с застоявшейся водой. Что-то похожее на остатки галстука свисает с ветки, изношенное, почти бесцветное.

– Генри Пек помогла нам затащить сюда эту отвратительную вещь, – Скиппер пинает диван. Она вытирает грязь со своей обуви.

– Как она?

– Генри? О, у нее все замечательно. Она вышла замуж за Фредди Брайса. В прошлом году мы взяли мальчиков на съемки у них дома в Шотландии.

Я чувствую, как у меня покалывает кожу, когда она говорит это, что-то горячее пронзает мою грудь. Мне кажется, я все еще восприимчива – несмотря на все мои протесты – к ощущению пренебрежения. Меня не пригласили. Обо мне забыли.

– А что насчет Дэйв? – спрашиваю я.

– Боже мой, разве ты не слышала? Дэйв присоединилась к культу. Серьезно, она будто в другом мире. Они с Генри почти не разговаривают. Встретилась со странной компанией в университете, вот и все. Это ужасно печально. Она отдала свое наследство, абсолютно все, лондонскую квартиру, всю свою одежду. Ни гроша на ее имени. Она буквально развеяла свою репутацию по ветру, можешь представить?

Из близнецов мне всегда больше всего нравилась Дэйв.

Я предлагаю Скиппер сигарету, но она отмахивается и садится на подлокотник дивана. Она называет всех девочек, с которыми мы ходили в школу, живых и мертвых. Рассказывает про их мужей и детей, о страхах после всех историй о раковых больных, несчастных случаях со смертельным исходом, особенно про неприятные разводы. Ее истории продолжаются и продолжаются, они кажутся бесконечными. Думаю, она превратилась в зануду.

В лечебном центре кто-то поет по радио. Трещит звонок, возможно, это та же система, что использовалась для нашего утреннего звонка для пробуждения, и музыка выключается. Здание источает тот же слабый лечебный запах, что и всегда. Я чиркаю спичкой и протягиваю зажженную сигарету Скиппер. Она подозрительно оглядывается через плечо, ожидая, что кто-нибудь нас арестует.

– Ох, ладно. Черт возьми. Одна затяжка.

Она вздыхает от восторга и выдыхает. Два клуба дыма выходят из ее носа.

– Божественно.

Я стою, обхватив себя рукой за талию, чтобы согреться. Наступает долгое молчание, и никто из нас не знает, как его заполнить, когда Скиппер закончила перекличку. Она пожимает плечами и возвращает мне сигарету.

– Это все, я думаю, весь курс.

Неужели она действительно забыла или специально не говорит о ней?

– Не совсем.

– Правда?

Скиппер расстегивает сумочку и просматривает небольшую кожаную адресную книгу, пролистывая алфавит.

– Джерри, – напоминаю я ей. – Джерри Лейк.

Палец Скиппер замирает. Она поправляет шарф на шее. Захлопывает адресную книгу, роняет ее внутрь. Пятка ее правой ноги стучит.

– Ох, она. Что ж, она всегда была немного странной, она никогда не пыталась вписаться в компанию. Не совсем ТКМ.

Такая как мы.

– Боже, ты помнишь те отвратительные разговоры о сексе, которые преподавала нам ее мать?

Я киваю. Я помню.

– Бананы! – Скиппер кричит. – Я думала, что Джерри расплавится от смущения. Ужасная женщина. Очень современная.

Она говорит слишком быстро, касается шеи, щелкает туфлями.

– Мачеха, – напоминаю я Скиппер. – Не мать.

– Ну, тебе лучше знать.

– Что?

– Ничего, забудь.

Скиппер, кажется, смущается, она все еще не называет имя Джерри, теребит сумку и постоянно проверяет телефон. Ее ступня снова начинает стучать.

– Нет, продолжай, – говорю я. – Пожалуйста, я хочу знать.

Memor amici.

Скиппер странно на меня смотрит.

– Ты была довольно обидчива из-за Джерри, вот и все.

В кармане я чувствую вибрацию телефона. Я игнорирую это.

– Я была?

– Ну, я имею в виду, Джерри была настоящей королевой драмы, – продолжает Скиппер, пытаясь заставить меня почувствовать себя лучше. – Газеты много писали о том, что ее замечательная карьера в фигурном катании оборвалась, но кто знает, насколько она была талантлива на самом деле. Я уверена, что половина ее рассказов – неправда. Она часто топала ногами, если не добивалась своего. Ужасно испорченная.

Скиппер не сказала мне того, чего я не знала. В логове очень тихо. Ее каблук танцует по земле.

– И она постоянно искала внимания, всегда пыталась похвастаться своим так называемым парнем. Хвасталась подарками, которые он ей подарил. И помнишь, как она не присоединилась к розыгрышам той ночью? Она была в плохом настроении из-за того, что проиграла какое-то глупое соревнование. Мерзко. Она визжала на весь дом. Угрожала тебе. Полагаю, нам никогда не следовало опускаться до ее уровня, но, черт возьми, вся эта возня была из-за какого-то талисмана.

Скиппер нервно хихикает.

– Честно говоря, нас до смерти тошнило от нее.

Я быстро поднимаю взгляд, и мои пальцы в кармане прижимаются к шпильке Джерри. Рука Скиппер тянется к горлу, растягивая шарф. Кажется, она сожалеет о том, что сказала.

– О, я не это имела в виду! Я говорила о том, что мы бросили ее коньки из окна. Все знали, что ее падение было несчастным случаем. Это не наша вина, что Джерри был такой тощей.

Я смотрю на нее, ничего не говоря.

– Давай. Это глупо. Перестань вести себя так, будто ты не понимаешь, о чем я говорю. Ты тоже была там.

Вот оно, она наконец признает это.

Она издает короткий сухой смех, похожий на Джерри Лейк.

– Пожалуйста, в конце концов, это была ваша спальня, – протестует Скиппер. – Иначе зачем нам было возвращаться туда?

– Не знаю, – честно говорю я.

Почему мы вернулись туда той ночью? Почему мы, как все, не спрятались под сценой или за котельной?

Сигарета дергается в пальцах.

Я помню полицейские сирены, мигающие огни и то, как мы мчались через Круг, а наши плащи развевались. Если бы мы посмотрели вверх, то увидели бы Джерри, маленькую и оперенную в своем костюме, с поджатыми коленями, сидящую на подоконнике.

– Это нелепо. – Скиппер нервно хихикает. – Я начинаю чувствовать себя так, словно меня судят.

Она чинно сидит на краю дивана, ее ноги прижаты друг к другу, а спина неподвижна. Кардиган застегнут до шеи. Она прижимает сумочку к груди, как стопку учебников. Кто бы мог подумать двадцать лет назад, что моя лучшая подруга вырастет такой скучной и будет одеваться, как ее мать?

– Несчастный случай… Такое бывает, – бормочет она.

– Несчастный случай?

Глаза Скиппер бегают туда-сюда, вокруг логова, вниз, на сумочку, на мои туфли и руки, на окурок, раздавленный под ногами. Я вынимаю кулак из кармана, и она видит шпильку со стразами в моей ладони, с сердечками незабудки и поддельными сапфирами. Ее рот превращается в широкую букву «о», прежде чем она захлопывает его. Кажется, она собирается что-то сказать, но передумывает.

– Ой, да ради бога. Это было так давно, кто вообще помнит? Я уверена, что, если бы ты спросила весь курс, любого из нас, у всех, вероятно, были бы совершенно разные воспоминания об этой ночи.

– Как про попперсы, – говорю я.

– Точно. Нет. Ох, ради бога.

Скиппер смотрит на меня. Глаза слезятся от холода. Ее нос красный. Она ослабляет хватку на сумке и шмыгает носом.

– Ты ничуть не изменилась, – кисло говорит она.

Мой мобильный снова начинает вибрировать в кармане. Наверное, это няня. Или моя мать. Мы с Род договорились встретиться с остальными за поздним обедом. Ей должно быть интересно, где мы. Но когда я вынимаю телефон, я вижу имя Юргена.

Я беру мобильник, смотрю на экран, я не в силах дышать.

– Зефина? – я слышу Юргена, его голос хриплый, далекий, и все же я почти плачу от облегчения. – Алло? Зефина, ты меня слышишь?

– Это мой муж, – быстро объясняю я. – Я должна ответить.

Скиппер отмахивается от меня рукой, дуясь и бросая злые взгляды в мою сторону. Мой телефон у уха, я пытаюсь выбраться из берлоги, когда Скиппер начинает что-то бормотать себе под нос.

– Просто смешно. Я не знаю, почему ты меня об этом спрашиваешь. Ради бога, если ты так одержима, просто спроси ее саму.

Земля под моими ногами превращается в жидкость.

– Зефина?

Моя рука опускается.

Я оборачиваюсь, продираюсь к ней сквозь высокую траву и заросли ежевики.

– Зефина. Алло, алло?

– Спросить у кого?

Губы Скиппер сжимаются, ее каблуки стучат, пальцы сжимают ремешок ее сумки. Мне кажется, что мне придется выжать ответ из нее. Но в конце концов она многозначительно приподнимает бровь.

– Джерри, конечно. Кого еще?

57

В конце концов, ее оказывается нетрудно найти. Как только я узнаю, что ищу человека, а не призрака, это не занимает много времени. Несколько звонков, разговор с мачехой, которая после некоторых уговоров соглашается передать мои данные. Затем, вскоре после того, как я вернулась в Лос-Анджелес, пришло письмо от самой Джерри.

Мы договариваемся о встрече в аэропорту. Осталось две недели до Рождества, и Джерри летит домой в Англию с конференции на другом конце света. Остановка всего несколько часов. Мне нужно поехать в Нью-Йорк, чтобы взять интервью у молодой поп-звезды – девушки, на которую я никогда не обращала особого внимания, пока мой редактор не дал мне работу после нескольких месяцев моих просьб. «Я возьму все», – сказала я, и он отдал мне взбесившегося подростка. Я бронирую свой рейс, чтобы он совпал с рейсом Джерри.

В электронных письмах я предлагаю посмотреть Джерри несколько мест в моем городе, если она сможет приземлиться на несколько часов раньше. Знак Голливуда, обсерваторию, пляж, даже праздничный каток.

«Боже, нет!» – пишет Джерри в ответ, называя ресторан в аэропорту. У нее есть дела перед долгим рейсом домой. Какую-то уборку нужно закончить до Рождества. Благодаря моим неоднократным просьбам о личной встрече без каких-либо объяснений я чувствую, что меня сублимировали до очередного пункта в списке Джерри. Раздражающая, рутинная задача.

Я регистрируюсь на несколько часов раньше, чем нужно, еду на маршрутке до ее терминала, сажусь в ресторане. Не у высокой стойки бара, что я предпочла бы, путешествуя без Лены, а за одним из столиков ближе к залу. Там достаточно места для доступа инвалидной коляски. Никаких громоздких горшков с растениями или книжных экспозиций. Не во что влететь. Никаких лишних углов.

Пока я жду, я пытаюсь отвлечься на работу, изучая поп-звезду, ее быстрое восхождение к славе, предсказуемое выгорание, возрождение. Я делаю один заказ за другим, чтобы официантка была довольна. Кофе, бутерброд, а потом, наконец, джин с тоником. Мой взгляд скользит между экраном и многолюдным залом. Когда подходит время, я вынимаю из ручной клади маленькую синюю коробку и аккуратно кладу ее рядом с ноутбуком.

Когда женщина в баре снимает очки и осторожно поднимает руку, мне нужно время, чтобы понять, что она подает сигнал мне. Я оглядываюсь через плечо и снова смотрю в экран.

Женщина проворно соскальзывает со стула и подходит к моему столику.

– Привет, – говорит она, как будто знает меня. – Полагаю, у нас обеих была одна и та же идея.

Незнакомка указывает на ее компьютер.

– Мой рейс приземлился рано. Я думала, что займусь электронной почтой.

Волосы у нее короткие – аккуратный боб. Каштановый. Минимум макияжа. Ни инвалидной коляски, ни хромоты, ни даже трости. На ней джинсы, шелковая рубашка, она миниатюрная, но далеко не такая, какой я ее помню. Даже не близко. Эта женщина не может быть Джерри.

Но прежде, чем я обретаю дар речи, она снова уходит.

– Я заберу свои вещи, подожди секундочку, – говорит она.

Она пробирается через оживленный ресторан и возвращается с шикарным кожаным чемоданом в одной руке и бокалом вина в другой. Садится в кресло напротив меня. Несмотря на четырнадцатичасовой перелет, у нее безупречный макияж, кожа бархатистая, ее волосы аккуратно заправлены за уши, она красивая.

– Итак, – говорит она, делая паузу, чтобы сделать глоток вина. – Приятно увидеть тебя снова. Спасибо, что связалась. Какой сюрприз.

Думаю, тут какая-то ошибка.

– Джерри? Джерри Лейк?

– Ну, теперь Клементс. Я жената.

Доктор Джеральдина Клементс. Детский психолог, специалист по расстройствам пищевого поведения и детским травмам. Автор публикаций, пресс-секретарь СМИ по анорексии в препубертатном возрасте, востребованная ведущая и основной докладчик. Все факты я добыла со страницы на сайте конференции. У самой доктора Клементс нет ни страницы в Twitter, ни канала Instagram, ни какой-либо другой страницы в интернете, которую я могла бы найти.

– Боже, разве ты не ненавидишь всю эту чушь в социальных сетях. Я имею в виду, у кого есть время на Facebook? Я действительно понятия не имею. – Джерри смущенно качает головой.

Она не шутит. Это настоящий вопрос.

Ее лицо гладкое, без морщин, поразительно молодое, учитывая, что нам обеим вот-вот будет сорок. Единственный недостаток, который я вижу, – это небольшой шрам, красная полоса, пересекающая линию волос над ухом. Я помню, что мы называли Джерри Лейк «детскими щечками», сосали большие пальцы, высовывая нижнюю губу, пытаясь ее рассердить.

– Так что насчет тебя? – спрашивает она после того, как описала свою конференцию. Название ее основного выступления было таким длинным, что я забываю, с чего оно началось. – Чем ты занималась все эти годы?

Она наклоняет голову к куче нацарапанных заметок и распечаток на столе рядом со мной. На верхнем листе – не лучшая фотография поп-звезды из бульварных газет. Растрепанный на вид подросток, прикрывающий глаза от огней папарацци. Я кладу блокнот в сумку, зная, что сама Джерри когда-то была на первых полосах новостей.

– Немногим, – говорю я и упоминаю несколько журналов, в которых работала раньше.

На самом деле, если Джерри уже погуглила меня – а почему бы и нет, – она уже знает, что в той работе, которую я проделала в последнее время, нет ничего особенно значимого. Обзоры отелей, топ‐10 списков, must have на лето. Скучная реклама в авиационных журналах. Истории, которые вы просматриваете, ожидая начала развлекательной программы в полете. Есть небольшой шанс, что, если она достаточно углубится во все это, то найдет мою фигуру в скандале с гимнастикой.

– Фрилансер. Звучит весело, – дипломатично говорит Джерри. – Как здорово иметь возможность работать из дома. По своему графику. Я завидую.

Она сдержанна, красноречива, до безэмоциональности вежлива. Ее акцент звучит безупречно, почти сахарно. Больше никаких опущенных и уплощенных гласных. Сейчас она звучит более Божественно, чем я.

– Мне кажется, я всегда представляла тебя в костюме в конечном итоге, – говорит Джерри, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди, глядя на меня. – Адвокат. Возможно, банкир. Молодец. У тебя настоящая жизнь. Браво.

Откровенный комплимент. Я поднимаю обе брови, не соглашаясь и не возражая, и подаю знак официантке, чтобы принесли еще джин с тоником.

– Я почти не вижу своих детей, – жалуется Джерри.

– Детей?

Теперь моя очередь удивляться.

– Таких же хороших. Приемных. Двух девочек. Семь и четырнадцать лет. Я могу показать тебе фотографии, если хочешь.

Я киваю.

Джерри показывает мне фотографии своей семьи – ее жену, ее детей, даже ее собак, недвусмысленно ухмыляющихся, как маньяки, в камеру, – она гордится.

– Они от прошлых отношений с Джули, – объясняет она. – Это не так сложно, как может показаться. Я знаю их с детства.

Я возвращаю телефон и спрашиваю ее, думает ли она, что у них могут быть еще дети.

Джерри гримасничает – белая вспышка клыков, – и на мгновение она становится похожа на девушку, которую я помню.

– Подгузники, ночное кормление, боже, нет. Я и так с трудом могу угнаться за жизнью девочек. А теперь у нас в доме подросток, черт возьми, этого достаточно, чтобы отпугнуть кого угодно. – Она закатывает глаза в потолок, как мы это делали во время воскресной проповеди Падре. – Подростки. Да поможет нам Бог.

Я чувствую, как мое лицо напрягается, и большой палец моей руки вдавливается в мясистую часть ладони. Я собираюсь что-то сказать, когда официантка подает мне напиток. Я пробую еще раз, переключая разговор в другое русло.

– Ты все еще катаешься на коньках? – спрашиваю я.

В другом мире Джерри могла бы продолжать соревноваться и, я думаю, стала бы профессионалом, выиграла медали.

Она фыркает.

– Целая жизнь бурситов и вросших ногтей на ногах. Все эти тренировки. Нет, спасибо. Мне не терпелось бросить все это.

Я смотрю вниз, не зная, что сказать дальше.

– Они превратили часовню в стоматологический кабинет, – говорю я.

– Что? – спрашивает Джерри. – Ох, школьная часовня. Стоматология? Как странно.

На мгновение я думаю о часах. Увертюра колоколов, одна за другим, почти мелодичная. Наше неистовое желание карабкаться под скамейками, в хоре, под алтарем, в то время как Джерри впала в кому.

– А церковь Святой Гертруды – это своего рода реабилитационный центр. Для наркоманов. – Я продолжаю изучать лицо Джерри в поисках реакции. Выражение ее лица остается прежним, она вежливо улыбается, одна нога скрещена с другой, ее брови приподняты, словно ее это не беспокоит.

– Это кажется подходящим, – говорит она.

– Там решетки на всех верхних окнах, – говорю я.

Все еще ничего.

Джерри смотрит на свои колени, осторожно поворачивая руку, чтобы увидеть циферблат своих золотых наручных часов. Собирается извиниться.

– Обувное дерево, – говорю я, прежде чем она успевает заговорить, – оно тоже еще стоит. Посреди всех этих новых построек. Это воссоединение стало большим успехом. Все хотели, чтобы их сфотографировали перед ним.

Джерри кивает, все еще улыбаясь.

– Я могу представить, – говорит она, а затем, хотя я не задавала ей вопрос, она говорит: – Я была занята в тот день. Работала, или нет, у дочери был концерт. Что-то я забыла. Ты знаешь, как это бывает. Моя старшая играет на саксофоне, она играет в двух оркестрах, так что эти ее репетиции, конкурсы, мастер-классы абсолютно бесконечны.

Именно так Джерри переводит разговор на безопасную почву – ее дети, незаконченные рождественские покупки, недавний визит ее родственников. Она спрашивает, будем ли мы в Лос-Анджелесе на каникулах, и я отвечаю ей, что мы собираемся провести их в Англии с моей мамой.

– Черт, – внезапно говорит она. – Подарки. Я забыла взять что-нибудь девочкам из Сиднея. Лучше куплю что-нибудь перед вылетом.

Я никогда не видела ее такой напуганной.

Она машет в воздухе в направлении официантки.

– Было приятно снова увидеть тебя, Джо.

Она быстро встает, аккуратно заправляет шелковую рубашку на место и перекидывает сумку через плечо. Она не может уйти так быстро. Я чувствую, как момент ускользает от меня.

– Подожди, – говорю я, раскачивая стол, когда встаю, хватая ее за руку.

– Джерри, мне нужно сначала кое-что сказать. Пожалуйста.

Джерри стоит, засунув руку в карман, ее локоть выставлен наружу, ноги слегка согнуты, как обычно. Она смотрит на мою руку и вздрагивает – возможно, мне это кажется, – и я отпускаю ее рукав. Хмурый взгляд испаряется. У нее такое же безмятежное, неразборчивое выражение лица, что и раньше, она кивает.

– Конечно, извини. Продолжай.

Джерри садится и кладет сумку, положив ее над аккуратно скрещенными лодыжками, как будто у нее есть все время мира, и смотрит на меня, как на одного из своих маленьких пациентов. Мой взгляд устремлен на ее шрам, трещину на линии волос, будто осколок битого фарфора.

– Я хочу извиниться.

Джерри морщит нос, не зная, как реагировать.

– Хорошо, – говорит она.

– За то, как мы относились к тебе. То, что мы сделали. В ту ночь.

Насмешки, снобизм, остракизм в обществе.

Джерри наклоняется вперед, пока она слушает, положив руки на стол, и задумчиво крутит обручальное кольцо, как будто взламывает сейф. Мы сидим молча.

– Ну, для начала, – начинает она, – со мной было не совсем легко ладить. В том году произошло много всего, о чем я ни с кем не говорила. Я не была, – она пытается подобрать нужные слова, – я была не очень счастлива в собственной шкуре.

Кто был? Я хочу у нее спросить. Даже сейчас. Она счастлива?

– Это очень мило с твоей стороны – извиниться.

Мило? Я вздрагиваю.

– Но, по правде говоря, я не думала ни о чем из этого годами. Конечно, мне не особенно нравилась школа, но я не зацикливаюсь на этом. Я не была в крутой компании, в отличие от вас, и давайте посмотрим правде в глаза, большинство девушек могут вести себя ужасно по отношению друг к другу, не так ли? Но не думаю, что меня особо выделяли. Я бы так не сказала. Не больше, чем кого-либо еще. И я даже не могу вспомнить о ночи розыгрышей. Извини, что потратила впустую свое время, но на самом деле это не имеет большого значения в моей жизни. Я двигаюсь дальше.

Ее голос легкий и свежий, как будто она находит все это забавным, она улыбается в конце каждого предложения. Я озадаченно смотрю на нее. Неужели она так вспоминает школьные годы? Как безобидную шутку?

– Боже, ты должна увидеть, с чем приходится бороться моим дочерям, – продолжает Джерри. – Грязные вещи, которые подростки пишут друг о друге в наши дни, комментарии в интернете – этого достаточно, чтобы скрутились пальцы на ногах. – Она качает головой, и прядь волос выскальзывает из-за уха, прикрывая шрам. Она снова поправляет ее. – Полагаю, тебе тоже стоит забыть об этом.

По внутренней связи аэропорта раздается приглушенное объявление. Джерри напрягается, чтобы прислушаться. Она смотрит на табло отправления. Проверяет часы. У нас осталось всего несколько минут. Я передвигаю синюю коробку со своей стороны стола на сторону Джерри.

– Что это? – спрашивает она.

– Это твое.

– Я не понимаю.

Она открывает коробку и смотрит на шпильку, восстановленную, насколько это было возможно, в магазине в ювелирном районе. Недостающие драгоценные камни были заменены, две сломанные половинки каким-то образом сварились вместе. Стоимость ремонта, вероятно, намного превышала стоимость самого украшения. Джерри всматривается.

– Это было моим?

Она кажется сбитой с толку.

– Да.

– Ты уверена?

– Да.

– Боже.

Наконец она достает шпильку и крутит между пальцами. Как будто она видит ее впервые. Ясно, что она не помнит.

Затем она кладет ее обратно в коробку.

– Странно, – говорит она. – Но спасибо.

Большая группа людей у ресторана ждет, чтобы их рассадили. Официантка многозначительно смотрит в нашу сторону. Мы встаем. Джерри идет впереди меня к выходу, желая, чтобы эта встреча закончилась. Когда я кладу свои записи и ноутбук в сумку, я вижу, что она забыла взять со стола коробку. Я несу ее ей.

– Глупая я, – говорит она, хлопая по карманам, как будто ей некуда ее положить. Мне становится неудобно перед ней.

Мы прощаемся посреди терминала, среди сумок на колесиках, распростертых тел и голов, склоненных над телефонами. Ни объятий, ни рукопожатий. Никаких просьб о поддержании связи или ложного обещания встретиться снова, когда я вернусь в Англию. Джерри поднимает ладонь и улыбается, вот и все. Ей больше нечего мне сказать. Она сядет в самолет, закажет «Кровавую Мэри», откроет ноутбук, не вспоминая об этой встрече. Я сомневаюсь, что она потрудится рассказать об этом жене и детям. Это та мелочь, которая забудется, как только она зайдет домой и потеряется в объятиях и восторженных возгласах приветствий. В ее истории мне и Скиппер нет места. Даже в качестве сноски. Нас выписали, закрасили, как послание в моей выпускной книге, изгнали со страниц. В свете моих извинений она отказывается играть роль жертвы, чтобы не показаться хоть немного трагичной. И почему бы нет? В конце концов, кто мы, как не творцы собственных историй?

Тогда это счастливый конец. Я знаю, что могло быть и хуже, но вместо катарсиса я чувствую обратное. Чувствую себя опустошенной. Что бы я предпочла – вечное проклятие? Чтобы Джерри кричала мне в лицо, приковала меня к камню, содрала с меня кожу заживо, засыпала меня обвинениями?

Вместо этого я стою посреди зала, чувствуя себя маленькой и несущественной, как что-то, что можно стряхнуть с пальто, все еще держа булавку в виде незабудки.

– Джерри, – зову я ей вслед.

Сначала она игнорирует меня.

Но затем, на полпути к воротам, я вижу, что она колеблется.

Она оборачивается, неуклюже проходит сквозь толпу в обратную сторону и останавливается передо мной, положив руку на бедро.

– На самом деле у меня есть один вопрос. Мне любопытно. Никаких визитов в больницу или звонков. Никаких пожеланий выздоровления, ни одного письма от кого-либо из вас. Двадцать лет. Почему сейчас?

Нет смысла врать.

– Я думала, ты мертва, – говорю я.

Рот Джерри расширяется.

Она издает визг.

Люди вытягивают шеи, чтобы посмотреть.

– Мертва?

Ее губы сжимаются клювом, плечи отводятся назад, одно колено сгибается.

– Не дождешься, – шипит она.

Она выхватывает шкатулку из моей руки.

Поворачивается на каблуках.

Это последний раз, когда я вижу Джерри или кого-либо из Божественных. Она двигается в сторону мусорного ведра, уворачиваясь от обезумевших путешественников. Ни последнего взгляда, ни двусмысленности ее намерений. Щелчок запястья. Джерри бросает синюю коробку, едва задерживаясь, чтобы увидеть, как она падает в ведро, и навсегда исчезает в толпе.

Благодарности

Спасибо моему блестящему, невозмутимому агенту Джулии Кенни за ее страсть, юмор и осторожный оптимизм; Вероник Бакстер в Великобритании; и каждому в Dunow, Carlson & Lerner.

Спасибо также Лиз Стайн, моему выдающемуся редактору, за ее острые как бритва заметки и внимание, которое она подарила этой книге; Ведика Кханна, Мумтаз Мустафа, Элизе Розенберри и остальным членам невероятной команды Уильяма Морроу за то, что книга вышла в свет; и Бет Хёкель за ее потрясающие работы. В Великобритании спасибо Кейт Ховард и всем сотрудникам Hodder & Stoughton.

Я многим обязана поэтессе Кейт Ллевеллин за то, что она в первую очередь наставила меня на этот путь и научила меня вить веревки; Сэру Эндрю Моушн и моим соратникам из Ройал Холлоуэй, в частности Саре Перри, чья дружба на расстоянии, поддержка по электронной почте и поддержка книги на ранних стадиях помогли мне сохранить трезвый рассудок.

Спасибо Проекту Керуака и Writers in Prison Network, что дали мне возможность написать эту книгу.

За чтение и перечитывание версий этой и более ранних книг спасибо Патрику Хасси, Иво Уоттс-Расселу, Джеффу Кэпшью, Темпани Декерт, Эмме Финн и Александре Каламари. Помимо прочего, спасибо Карин Каспарян за то, что она терпеливо отвечала на все мои вопросы об австрийских и немецких идиомах. Особая благодарность Холли О’Нил за ее безмерные редакторские навыки и остроумие, и не в последнюю очередь за то, что она нечаянно помогла посеять семя, из которого выросли «Божественные».

Наконец, спасибо моей семье. Моим родителям, Дженни и Джулиану, за их непоколебимую поддержку, и моей сестре, Ките, проверявшей факты о 90-х, выжившей в зеленом бархатном мини-платье, добрейшей из всех людей.

И, прежде всего, за все, всегда спасибо Тому и Айрис. Вот так.

Об авторе

Элли Итон родилась и выросла в Англии, живет со своей семьей в Лос-Анджелесе. Бывшая «Писательница в неволе» в мужской тюрьме в Соединенном Королевстве, имеет степень магистра творческого письма Лондонского университета Royal Holloway. «Божественные» – ее первый роман.

Примечания

1

Old Girls’ newsletter – журнал под редакцией ассоциации Old Girls, которая помогает разным поколениям выпускников поддерживать связь друг с другом и участвовать в жизни своей школы.

2

Country Living – американский журнал о жизни за городом и домашнем хозяйстве.

3

The White Horse – «Белая лошадь».

4

Банши – образ в ирландской и шотландской мифологии, фея с длинными белыми волосами, чей крик или плач предвещает скорую смерть. Иногда используется в значении «женщина, которая ведет себя неподобающе, слишком резко высказывается, громко и некультурно говорит».

5

С нем. «Дорогая».

6

Здесь идет игра слов: Moussa – фамилия, Moose – лось.

7

Saint John – святой Иоанн Богослов для русских христиан.

8

playing chicken – участвовать в конфликтах с целью узнать, кто сильнее; аналог русской игры «Ястребы и голуби».

9

Walkman – музыкальный плеер Sony.

10

Пенни лоферы получили свое название из-за традиции американских студентов, которые «на удачу» вставляли в прорезь монетку, как правило, пенни (пенс).

11

Pick’n’Mix – конфеты без обертки, которые лежат в магазинах в открытых ящичках и продаются на развес.

12

Woolworth – австралийская сеть супермаркетов и продуктовых магазинов.

13

Бробдингнег – страна великанов в романе Джонатана Свифта «Приключения Гулливера».

14

Wycombe Abbey, Cheltenham Ladies, Downe House – престижные школы-интернаты Англии, которые ежегодно входят в список лучших для девочек.

15

Blossom, Jerry Springer, Gladiators, Ricki Lake – комедийный сериал «Блоссом», ток-шоу о социальных проблемах «Шоу Джерри Спрингера», спортивно-развлекательное шоу «Гладиаторы», ток-шоу таблоидов «Рики Лейк».

16

Corrie, Coronation Street – «Улица Коронации», британская мыльная опера, насчитывающая шестьдесят сезонов и более десяти тысяч серий.

17

Vol-au-vent – название выпечки из слоеного теста, которая наполняется разными начинками, в том числе мясом и овощами.

18

Остракизм – изгнание из общества, решение о котором принято народным голосованием.

19

В оригинале имена записываются как Jerry и Gerry.

20

Саронг – традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии, представляет собой цветную полосу ткани, которая оборачивается вокруг пояса.

21

Пока (фр.).

22

Увидимся позже (фр.).

23

Дерьмо (фр.).

24

Такова жизнь (фр.).

25

Доброй ночи (фр.).

26

Countdown – британское телешоу, в котором участники разгадывают зашифрованные разными способами числа и слова.

27

White Lightning – марка английского белого сидра.

28

Черт возьми (нем.).

29

О боже (нем.).

30

Menthol Light – вид ментоловых сигарет американской марки Marlboro.

31

Ужасный год (лат.).

32

Груминг – действия, которые предпринимает педофил, как правило, посредством общения в интернете, чтобы постепенно склонять ребенка к личной встрече, цель которой – сексуальное насилие.

33

Башня из слоновой кости – метафора, означающая уединенное место, как правило, для людей высшего общества, безразличных к проблемам окружающего мира.

34

Префект – ученик, который следит за порядком в школе, участвует в общественной жизни и является неким посредником между всеми учениками и администрацией.

35

Lazy Susan – вращающийся поднос или подставка, может быть составлена из нескольких уровней. Часто размещается на обеденных столах, чтобы каждый мог дотянуться до нужного блюда, просто повернув подставку.

36

Superkings – марка британских сигарет.

37

Cabbage Patch – «малыши с капустной грядки», британский бренд уникальных тканевых кукол с пластиковыми головами.

38

Racing Post – ежедневное британское издание о скачках, собачьих бегах и спортивных ставках

39

Hooch – британская марка газированного алкогольного напитка.

40

«Who let the dogs out?» – строчка из песни Baha Men.

41

Archers – британская марка некрепкого шнапса.

42

Гайдинг – общественное движение, цель которого – духовное, интеллектуальное, физическое развитие, формирование характера и социальная адаптация девочек, девушек и женщин.

43

How now brown cow – фраза, используемая в обучении ораторскому искусству для демонстрации округлых гласных звуков.

44

Такова жизнь (фр.).

45

Chicago Cubs – профессиональная бейсбольная команда, базируется в Чикаго.

46

Черт возьми (нем.).

47

Pabst – американский бренд светлого пива.

48

American Spirit – американский бренд сигарет.

49

Stars in Their Eyes – телевизионное британское шоу, в котором участники перевоплощаются в образы мировых звезд и выступают с вокальными номерами.

50

Он играл на струнах моей боли (англ.).

51

Hellmann’s – американская марка различных соусов, заправок и приправ.

52

The Dashing White Sergeant – шотландский кантри-танец, исполняемый под одноименное музыкальное произведение.

53

Just Seventeen – британский журнал для девочек-подростков.

54

Costco – американская сеть магазинов клубного типа.

55

Bell’s – британский бренд виски.

56

Ну вот и все. Конец (фр.).

Content

Элли Итон
Комплекс прошлого

Пролог

1 Я – Божественная

2

3

4

5

6

7 Тварь

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31 Плохая, плохая, Златовласка

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

Благодарности

Об авторе

Примечания