Майте Карранса

Отравленные слова

Женщинам, которые страдают

PALABRAS ENVENENADAS

de Maite Carranza

© Maite Carranza, 2010

© Маша Малинская, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Popcorn Books, 2023

Иллюстрация на обложке © Hokyoung Kim, 2023

Часть первая

Девчонка, которая смотрела «Друзей»

День, когда мне исполнилось девятнадцать, был похож на любой другой. Конечно, я знала, что стала на год старше, но мне было все равно: итог последних трехсот шестидесяти пяти дней моей жизни был точно таким же, как итог предыдущих трехсот шестидесяти пяти, а значит, без этого года можно было бы и обойтись.

И все же, пытаясь найти во всем этом хоть что-то хорошее, я пришла к выводу, что в дне рождения есть свои плюсы: по крайней мере, мне полагается подарок.

Свечки, подведение итогов прошедшего года, обещания быть счастливой в следующем – все это чушь. Я не придавала особого значения этому дню: мой образ жизни не располагает к веселью. Я нашла убежище в повседневных делах: встала, сделала зарядку, приняла душ, позавтракала, почитала учебники, пообедала, немного посмотрела телевизор и принялась с улыбкой ждать гостя. Это было несложно, я привыкла довольствоваться малым.

Неделю назад он спросил, есть ли у меня какой-нибудь каприз, что-то особенное, чего мне очень хочется. Я понимала, что он готов купить мне что угодно: платье, туфли, айпод. Но мне не было нужно то, что можно купить за деньги, так что я попросила его свозить меня на пляж. Это была моя мечта – броситься со скалы в море, уйти под воду, не закрывая глаз, плыть кролем, пока не начну задыхаться, а потом лежать на пенных гребнях и качаться на волнах. Я мечтала почувствовать себя совсем легкой, невесомой, скользить в воде, как рыба, чтобы мое белое тело стало лишь далекой точкой, пятнающей синеву неба.

Он сказал, что, может, когда-нибудь потом, и подарил мне диск с девятым сезоном «Друзей». Должна признать, я обрадовалась.

1. Сальвадор Лосано

Субинспектор Лосано стоит перед дверью семьи Молина и переводит дух. Он в сером пиджаке, который купил на свадьбу сына семь лет назад, и в шелковом галстуке с розоватыми разводами. Ему неловко, в последний момент приходит в голову, что галстук выглядит чересчур веселеньким. От одежды сплошные страдания. Он тянется к звонку и чувствует, что ладони вспотели. Он не любитель ходить по домам, но к Молина зайти нужно, вежливость обязывает.

Если б он не зашел к ним сегодня, всю оставшуюся жизнь жалел бы, что не поставил точку, и еще, чего доброго, не смог бы спокойно спать. Он вытирает руки бумажным платком, обнаруженным в кармане брюк, прерывисто дышит. Преодолеть три этажа ему непросто – то ли из-за веса, то ли из-за возраста, кто его разберет, – но он решился и, как бы ему ни хотелось избежать этого разговора, он все-таки должен побеседовать с супругами Молина. Они не могут узнать от кого-то еще или тем более по телефону, это было бы жестоко. Так что Лосано прочищает горло, как перед допросом, и с силой нажимает на звонок. Он несет ответственность за это дело, говорит он себе, за этот кошмар, который однажды застал их врасплох и до сих пор каждый день отбирает у них желание жить. Они уже почти сдались. Как больные при смерти, даже дни бросили считать. И все же иногда он различает в их взглядах искру надежды, готовую вспыхнуть от чего угодно. Они ждут чуда, ждут, когда обнаружат ее тело.

Дверь не открывают, похоже, никого нет дома. Он снова звонит, на сей раз дольше, звонок звучит резко и долго не умолкает.

«Я не сумел им помочь, – думает он, прислушиваясь, не раздастся ли из квартиры какой-нибудь звук. – Тишина, наверное, никого нет». Он мысленно перечисляет все, что может им оставить: брошенную сумку, папку с незакрытым делом (тело не найдено) и пожелтевшую фотографию улыбающейся девушки, затерявшуюся среди кучи бессмысленных бумаг и протоколов. Никаких следов.

Вдруг кто-то недоверчиво приоткрывает дверь; изнутри она заперта на цепочку. Из негостеприимной темноты коридора доносится голос:

– Кто там?

Это голос Нурии Солис.

Семья Молина живет в районе Энсанче[1], у них скромная квартира в светлых тонах без всяких излишеств. Раньше она была удобной, но теперь выглядит старой, отжившей свое. Штукатурка на стенах облупилась, мебель покрыта слоем пыли, жалюзи в столовой сломались два года назад, и их так никто и не починил.

Кухня холодная, без души. Здесь никогда не пахнет супом или жарким. Иногда ему кажется, что здесь живут мертвецы: уже четыре года, как семья Молина умерла, но искусственно поддерживает в себе жизнь. Их дети молчаливые, тихие, все время норовят ускользнуть. Мальчики-близнецы, долговязые и застенчивые, им сейчас пятнадцать – столько было Барбаре, когда она пропала. Но близнецов словно бы и нет: их не замечают, а сами они понимают друг друга почти без слов и отводят взгляд, когда в дом приходит кто-то посторонний. Они научились не мешать страданиям родителей, детство их было сломано.

Нурия Солис встречает его как всегда: «Вы нашли ее?» Ничего нет чудовищнее, чем «нет», но так она не станет задавать больше вопросов.

– Я пришел попрощаться.

Нурия замирает, словно не поняла его слов. Она не приглашает его зайти – сняла цепочку и застыла в дверях, словно ей дали пощечину.

– Попрощаться? – повторяет она, не в силах поверить.

Сальвадор Лосано входит в квартиру, мягко закрывает за собой дверь, без приглашения заходит в гостиную.

– Ваш муж дома?

Нурии Солис сорок три года, она медсестра. Когда Лосано познакомился с ней, ей было тридцать девять, и она была красавица. Сейчас она почти седая, неопрятно одета и дышит будто через силу.

– Нет, его пока нет, он на работе, – отвечает Нурия.

Ну да, говорит про себя Лосано, конечно, в первой половине дня люди обычно работают – вот как он сам, но для него это последний рабочий день.

– Тогда, если вы не возражаете, я хотел бы поговорить с вами.

Лосано садится и приглашает Нурию сесть, как будто это она пришла к нему в гости, а не наоборот. Она покорно садится и слушает его или делает вид, что слушает. Уже давно она хочет услышать ответ на один лишь единственный вопрос, но, услышав его, отключается и дает словам рассыпаться, разлететься.

– Завтра мне исполняется шестьдесят пять, я тянул до последнего, но меня все-таки отправляют на пенсию, – говорит Лосано без экивоков.

Чем быстрее, тем лучше, так не будет никаких недоразумений, думает он.

Она смотрит на него с неопределенным выражением лица, взгляд ее бегает, так что Лосано поначалу не понимает, дошел ли до нее смысл ее слов. Он предпочел бы поговорить с Пепе Молиной.

– Значит, вы больше не будете ее искать? – медленно спрашивает Нурия.

– Конечно, будем, – тут же отвечает субинспектор. – Теперь ее дело переходит в руки моего преемника, он будет вести расследование и держать с вами связь.

Нурия ненадолго успокаивается, но тревога тут же возвращается.

– Кто он такой?

Лосано старается говорить убедительно, но слышит в собственном голосе фальшь.

– Его фамилия Суреда, молодой, активный, с хорошей подготовкой. Он наверняка будет удачливее меня.

Лосано хотел было сказать «профессиональнее», но решил не лгать.

Будущему субинспектору только-только исполнился тридцать один год, ему предрекали блестящее будущее, в его случае можно говорить об энтузиазме – но не о профессионализме.

Нурия молчит, она ошеломлена. Может быть, уловила в его голосе невысказанные сомнения. Она всего боится; когда рядом муж, она даже не разговаривает, позволяя ему решать всё самому. А вот Пепе не сдался. В первые месяцы он как с цепи сорвался, делал все, чтобы найти Барбару, все время вмешивался в расследование, но сейчас поуспокоился и, похоже, смирился с утратой. Нурия и Пепе переносят горе по-разному: муж страдает с достоинством, а вот жена совсем его утратила и напоминает вымокшего под дождем цыпленка.

Нурия кивает и уходит в себя: сидит потухшая, безразличная ко всему. Ничто ее не интересует, она сложила с себя обязанности хозяйки. Лосано думает, что здорово было бы познакомиться с ней раньше, до того как Барбара пропала, а сама она потеряла желание жить. Эта неопределенность совсем затуманила ей голову.

Нурия молчит, ерзает на стуле. Видно, что ей неуютно.

– Вам бы поговорить с моим мужем, – вдруг говорит она, – у него-то все в порядке с головой.

Лосано думает, что так оно и есть, но принимается убеждать ее, что она столь же ценный собеседник, как и ее муж. Но Нурия уже встала, взяла с тумбочки телефон и набрала номер.

– Пепе? – говорит она просительным тоном, и черты ее лица меняются, пока она слушает ответ. – Нет, я знаю, что ты работаешь, просто к нам зашел субинспектор Лосано. – Она умолкает на несколько секунд, а потом неуверенно продолжает: – Нет, про Барбару новостей нет. Он завтра выходит на пенсию, хотел с тобой попрощаться.

Пепе на том конце провода что-то долго ей втолковывает, наконец она говорит: «Хорошо». Ее черты разглаживаются, словно муж решил за нее задачу, с которой она сама бы не справилась.

Нурия вешает трубку, на лице у нее написано облегчение: непредвиденные трудности позади.

– Пепе заедет к вам сам, – говорит она.

Лосано не сомневается: Пепе – человек инициативный и четкий. Он представитель ювелирной компании, умеет разговаривать с клиентами и планировать свое время. Постоянно в разъездах, но при этом умудряется уделять время жене и близнецам. Он и с собакой разобрался – увез ее из дома, слишком уж она им всем напоминала о Барбаре. Энергичный, решительный, неутомимый – даже демонстрации устраивал у полицейского участка, всегда стоял в первом ряду с плакатом в руке.

Субинспектор встает, дольше задерживаться здесь ему незачем: все уже сказано, к тому же Нурия позабыла элементарные правила вежливости и даже не предложила ему кофе.

Худшее позади, говорит себе Лосано. Они молча идут к двери, и перед тем, как открыть, Нурия поворачивается и обнимает его. Он не знает, как реагировать, просто стоит, опустив руки, но потом ее чувства передаются ему, и он тоже обнимает ее, будто пытаясь защитить. Она хрупкая, как ребенок – ребенок, которого сломала жизнь. Так они и стоят, обнявшись, в безмолвном прощании.

– Спасибо, – шепчет Нурия Солис и отстраняется, оставив у него на сердце тепло, в котором растворяется горечь поражения. Просто взяла и поблагодарила его – а ведь полицейские никогда не ждут благодарности, хоть и желают ее в глубине души. Поняла, чего ему стоило прийти сюда, чтобы попрощаться. Она знает: он тоже не хочет бросать дело Барбары, ему жаль отдавать Барбару в чужие руки, которые станут мусолить воспоминание о ней – с энтузиазмом, но без капли бережности.

Стоя в дверях, Нурия улыбается ему сквозь слезы, и на несколько секунд в ее улыбке проступает улыбка Барбары, свежая и сияющая, как на фотографии, на которую он смотрел столько раз.

2. Нурия Солис

Нурия бродит по квартире, будто призрак. Визит субинспектора растревожил ее. Нет, говорит она себе, ни к чему искать оправдания: она живет с этой тревогой уже давно, но иногда это становится невыносимо, ей будто ножом вспарывают кожу. Вот как сейчас: у нее из легких словно выкачали весь воздух, и что-то вынудило ее открыть дверь в комнату Барбары. Обстановка не тронута, там все точно так, как было четыре года назад. Это единственная комната в доме, которую Нурия регулярно убирает, будто святилище. Вытирает пыль со стеллажей, моет пол, проходится тряпкой по столу. Раньше она запиралась здесь и пила в одиночестве. Только она, бутылка «Торреса» и запах духов Барбары. Среди фотографий, книг и игрушек, оставшихся со времен ее детства. Нурия выходила из комнаты совсем убитая, и, чтобы прийти в себя, ей требовались недели.

«Ты не в себе», – говорил ей Пепе.

Вначале она спорила, но в конце концов признала его правоту. Ее затянуло в бесконечный круговорот жалости к себе. Так четко разобрал ее чувства психиатр – и выписал ей таблетки. Таблетки, чтобы вставать по утрам, таблетки, чтобы ходить, таблетки, чтобы спать, таблетки, чтобы жить. Она подозревала, что этих таблеток слишком много, что они крадут ее злость и душат ее крики. Но в то же время они стирали ее боль. Ее чувства еле теплились, как на водяной бане, но, когда Нурия бросала пить таблетки, Пепе отчитывал ее и заставлял к ним вернуться: «Ты больна, признай это».

Сейчас она живет на таблетках, давно не пьет и гораздо реже думает о самоубийстве.

Но с ней не все хорошо, с ней никогда уже не будет все хорошо. Она тащит груз своих обязанностей.

После полугода на больничном Нурия вернулась на работу. Она медсестра, дежурит в больнице по ночам. Это Пепе посоветовал ей вернуться: не отказывайся, работа отвлечет тебя, и потом, это недалеко от дома. Почему бы и нет, так ей не придется больше страдать от бессонницы и превозмогать ночную тьму, слушая тиканье часов и храп Пепе. Она почти не спит. Возвращается домой уже под утро, готовит близнецам завтрак, поднимает их и отправляет в школу, а потом ложится и притворяется, что отдыхает, но на самом деле не может отключиться. Она крутится в постели, закрывает глаза и снова открывает. Сердце бьется как безумное. В больнице ночью работы мало. Ее направили в отделение гинекологии, коллеги ей достались понимающие и сочувствующие: объясняют шутки, угощают в день рождения кавой[2] и сладостями, по-матерински обнимают, чтобы отогнать грусть. Их объятия ободряют Нурию, так что изредка среди коллег она чувствует себя собою прежней: сильной, прагматичной и решительной. Такая женщина, как она, могла бы многого достичь, если бы взялась методично распутывать клубок своих желаний, потянув за любую из нитей: уехать жить в деревню, или купить трейлер и колесить по свету, или доучиться на врача (она бросила учебу, когда родилась Барбара). У Нурии было много амбициозных планов, которые размылись во время декрета и полностью испарились после чудовищного исчезновения ее дочери. Раньше она пользовалась уважением коллег, у нее были ответственная работа и все шансы стать главной медсестрой. Когда-то она была отважной девушкой, любила ходить в горы, занималась скалолазанием и ездила в Альпы кататься на лыжах. Теперь этот образ лишь размытое воспоминание, навеянное фотографиями из прошлого, словно бы принадлежащими другому человеку, храброй смешливой студентке, девушке, в которую когда-то влюбился Пепе. Теперь она больше не фотографируется. Не хочет видеть своего изображения. Работа затягивает ее, так что иногда она даже забывает о Барбаре. Иногда необходимость спасти чужую жизнь на мгновение стирает ее собственную агонию. Она видела, как женщинам отрезают грудь, вырезают матку, оперируют тромбы и яичники, а еще она видела, как умирают юные девушки. В такие моменты она знает, что существует страдание, подобное ее собственному или, по крайней мере, равное ему. Но это длится недолго. Стоит ей отвернуться и дойти до дома, как земля вновь уходит у нее из-под ног. Ничего нет ужаснее неопределенности, думает она. Живые хоронят мертвых и оплакивают их. Приносят цветы на могилы, навещают их в День всех святых. А она не знает, жива ли Барбара или мертва. Не знает, как быть: оплакивать ли дочь, носить ли по ней траур или поддерживать в себе искру надежды. Эти постоянные сомнения убивают, эта чудовищная неопределенность гложет ее изнутри, но она горда и не хочет, чтобы ее жалели. Она ненавидит соболезнования и слова сочувствия, поэтому никогда не заходит в магазины, только из дома в больницу и обратно. С самого исчезновения дочери она не была в школе, где учатся близнецы и где провела двенадцать лет Барбара. Нурия не хочет ни с кем разговаривать, она не хочет видеть матерей с дочерями. В тот единственный раз, когда она пошла с Пепе за покупками, она повсюду, как одержимая, видела только матерей с дочерями. Они выбирали туфли, разглядывали серьги, мерили футболки, смеялись в очереди к мяснику. Это было как удар под дых! «А Барбары больше нет», – твердила она в машине, трясясь от истерических рыданий. А потом Пепе дал ей пощечину. Больше никогда никаких магазинов, пообещала она себе.

Она освобождена от хозяйственных хлопот. Пепе стал закупать продукты на неделю, гулять с собакой, он взял на себя всю их семейную логистику. В первые дни Нурия то и дело спотыкалась о пса Барбары – тот обнюхивал каждый сантиметр их квартиры и тоскливо лаял у двери в опустевшую комнату. «Увези его, пожалуйста», – в отчаянии попросила Нурия. И Пепе посадил пса в машину и увез в дом в Монсене. Нурия очень ему благодарна, потому что ей больше не нужно думать. Она утратила привычку думать, выбирать, принимать решения. Делает что скажут, и все. Она больше не может ничего решать и смирилась с этим. А вот Элисабет, ее сестра, все никак не поймет.

– Ты же не такая, ты разве не понимаешь? – твердит она. – Ну пожалуйста, кричи, ударь кулаком в стену, делай хоть что-нибудь.

Элисабет все такая же, как в детстве, часто думает Нурия. Она держится за детские воспоминания и не принимает перемен. Элисабет не смирилась ни с ее замужеством, ни с появлением детей, потому что ради этого Нурии пришлось отказаться от других желаний, как это всегда и бывает во взрослой жизни. Сестра думала, что она всю жизнь так и будет скакать по скалам без продыху, как горная коза. Элисабет хотелось бы вернуть себе старшую сестру из детства, которая не боялась темноты, пела ей песни и держала за руку по ночам. Она не может принять Нурию такой.

– Ты должна быть самостоятельной, – повторяет она.

– Зачем? – спрашивает Нурия. – Зачем быть самостоятельной, если мне ничего не хочется?

Живые не могут этого понять. Она превратилась в обузу.

Иньяки, муж Элисабет, три лета подряд приглашал ее поплавать с ними на яхте. «В море тебе станет лучше, ветер, волны – ты оживешь».

Он баск и жить не может без моря.

Но ее море не манит, как и множество других вещей.

«Тебе нужен отпуск», – настаивает Иньяки во время телефонных разговоров.

Но зачем ей отпуск, если все дни для нее одинаковы? Каждый день оборачивается для нее пыткой, где бы она ни находилась. Она обречена страдать вечно. Если бы она только знала, жива Барбара или мертва, развязался бы этот узел у нее в груди, который временами душит ее. Где она? Жива она или мертва? Как о ней думать – как о живой или о мертвой?

Бывают дни, когда труп Барбары является ей в повторяющихся кошмарах. А иногда Барбара смеется, перемазанная шоколадно-ванильным мороженым. Но чаще всего в ее снах Барбара одинока и страдает, и тогда Нурию терзает ощущение собственного бессилия.

В детстве Барбара была ее девочкой. «Моя маленькая», – шептала ей Нурия, пока та спала, посасывая большой палец. Они повсюду ходили вместе. «Ко мне тут мятная жвачка прилепилась, – говорила она в шутку подругам. – Вот, посмотрите, ее зовут Барбара». «Я не мятная жвачка, – протестовала Барбара, – я клубничная девочка». Бойкая, шустрая, сообразительная – такой она росла. Очень рано начала говорить и все время что-то лопотала. Бывало, в лифте или в поликлинике Нурии приходилось за нее краснеть.

– Смотри, мама, у этой женщины волосы покрашены.

– Ну… понятное дело, и у меня тоже.

– Да, но только у нее плохо покрашены и корни торчат, а у тебя нет.

Такие истории рассказывались за ужином под сдавленный хохот, а с рождением близнецов их стало еще больше. Когда они родились, Барбаре было четыре, и ее взяли в роддом знакомиться с ними. Взволнованная Нурия показала малышей Барбаре. «Смотри какие, как куколки!» Барбара внимательно оглядела их, состроила для порядка пару рожиц, а потом открыла шкаф и сказала на полном серьезе: «А теперь давайте их уберем, я еще завтра немножко поиграю».

Нурии хотелось, чтобы Барбара подольше оставалась маленькой, но ее детство пролетело, пока Нурия была связана по рукам и ногам близнецами: проводила все время на полу, с опущенной головой и вечной болью в пояснице. И тогда Барбара переключилась на Пепе. Он щекотал ее, купал и водил в парк. Они так прекрасно ладили, что Нурия решила не влезать в их отношения. А когда близнецы подросли и она смогла наконец поднять взгляд, Барбара уже стала девушкой и начала раздражать Пепе своим непокорным нравом. В двенадцать Барбара была высокой и нахальной и ни перед кем не пасовала. Пепе это бесило, а Нурию забавляло. Буйным цветом расцвели их разногласия по вопросам воспитания детей. Пепе пытался обуздать Барбару, а Нурия поощряла ее выходки. Нурия не умела быть строгой, не умела ни говорить «нет», ни сердиться по-настоящему. У нее то и дело вырывалась улыбка, а решительность дочери восхищала ее. Нурия не сумела предвидеть опасностей, которые таило взросление Барбары. Уже в двенадцать их дочь не боялась никого и ничего, и если Нурию это устраивало, то Пепе, куда более проницательный, был недоволен.

– В следующем году она не поедет в Бильбао, – заявил он однажды, когда Барбара вернулась с севера. Это была самая тяжелая, самая горькая их ссора до того момента, как все началось. Барбара всегда проводила июль с тетей и ее мужем. Они возили ее на море: плавать на яхте, нырять и заниматься серфингом. Иньяки и Элисабет были моложе и либеральнее ее родителей, они позволяли Барбаре поздно ложиться спать, купались голышом и делали много такого, чего Пепе не одобрял. Нурия, более терпимая, чем муж, пыталась сглаживать эти противоречия. Они спорили и спорили, но Пепе так и не смягчился, и на следующий год Барбара в Бильбао не поехала.

Нурия не раз возвращалась мыслями к тому неприятному разговору, который так ее встревожил. Она хотела бы забыть то, что ей рассказала как-то Элисабет, возможно без дурного умысла, то, из-за чего они тогда поругались. Она злилась на сестру целых два месяца, даже отказывалась говорить с ней по телефону. Она никогда и ни с кем этого не обсуждала. Ей было так больно, что она даже не нашла в себе сил рассказать об этом Лосано. Ей не хотелось, чтобы он совал нос в ее личные дела, чтобы копался в ее грязном белье, да еще на виду у других. «Не выноси сор из избы», – мудро говорила ее бабушка. Нурия задвинула в дальний угол памяти те жестокие слова Элисабет, может, потому, что не поверила ей, а может, потому, что образ Иньяки, до того абсолютно безупречный, теперь был слегка запятнан и ей никак не удавалось, несмотря на все попытки, вернуть ему честность и цельность, которые всегда его отличали.

Почему она никому не рассказала?

Побоялась. Потому что Пепе наверняка заставил бы ее оборвать все связи с Иньяки и Элисабет. Нурия предпочла проглотить неприятности и жить дальше. Она не раз попадалась в эту ловушку: пытаясь избежать скандала, молчала и становилась рабой собственных чувств. Когда Барбара роняла перед ней огромные соленые слезы, Нурия смягчалась, напуганная суровой дисциплиной, к которой Пепе пытался приучить дочь. «Только папе не говори, ну пожалуйста, а то он рассердится». Нурия стала соучастницей ее лжи: прятала записки от учителей, скрывала ее похождения с друзьями и молчала о слишком откровенных нарядах. Поначалу все это были мелочи, пустяковые обманы, которые со временем росли, как и сама Барбара.

К пятнадцати годам Барбара вела двойную жизнь, и Нурии приходилось покрывать ее. Хранить секреты Барбары было все сложнее. К примеру, однажды Нурия обнаружила у нее на кровати противозачаточные таблетки, небрежно брошенные у всех на виду. Пришлось поговорить с ней, как женщина с женщиной, о сексе и венерических заболеваниях и взять с нее обещание соблюдать все предосторожности. Барбара выслушала ее, но отказалась идти вместе к гинекологу. «Как поступила бы в этой ситуации другая мать?» – спрашивала себя Нурия. В ее случае прагматизм возобладал над этикой. А может, в ее случае вообще нет смысла говорить об этике. «Будь осторожна», – сказала она тогда Барбаре. И не спросила ее ни о чем: ни с кем, ни когда, ни как. Она знала, что Барбара флиртует с Мартином Боррасом из турклуба. Они созванивались, ходили куда-то вместе, а иногда Нурия смотрела из окна, как он подвозит ее на мотоцикле. Ей казалось, что он чересчур взрослый для Барбары. Он был высокий, скользкий и нагловатый, а больше она ничего о нем не знала, потому что старалась не лезть в их дела. Может, боялась. Стоило задать Барбаре вопрос – и та тут же замыкалась в себе. А с Пепе об этом лучше было не заговаривать: его такие дела просто из себя выводили. Нурия металась между двух огней, ей было страшно. Да, страшно: она ведь сама поощряла такое поведение, покрывая Барбару перед Пепе. Нурии казалось, что все в порядке, что все это нормальная жизнь для девушки. Может, не в пятнадцать лет, но Барбара выглядела значительно старше, да и времена изменились. Уже нет необходимости в строгости, думала Нурия, глядя на свое отражение в зеркале в комнате дочери, сейчас ведь не принято ограничивать свободу девушек и не так уж и важно, во сколько лет у тебя случится первый секс. Дети теперь взрослеют раньше. Об этом твердят газеты, врачи, учителя, да и сама она не видит ничего дурного в том, что дети влюбляются и открывают для себя что-то новое. Может, это все ее глупость и мягкотелость, но Нурия верила: жизнь очень коротка, и Барбара имеет право прожить ее так, как хочет.

Но как же тогда воспитание? Нельзя позволять детям все, сказал ей психиатр. Нельзя позволять им самим принимать все решения, они ведь еще не взрослые. Родители должны устанавливать границы.

А она не смогла.

И теперь, четыре года спустя, Нурия винит себя в том, что Барбара связалась с Мартином. Она ведь сама говорила Пепе, что Барбара пошла позаниматься к подруге и останется у нее ночевать, она сама покрывала все ночные отлучки дочери, все ее тайные свидания. Как бы Нурии хотелось отмотать время назад. Чтобы все было как раньше. Когда – раньше? Может, когда они с Пепе еще любили друг друга. Ведь поначалу они по-настоящему любили друг друга. Когда познакомились, скоропалительно поженились, когда только-только родилась Барбара. Она хотела бы вернуться в прошлое, тогда она сумела бы воспитать Барбару в строгости, взять на себя ответственность за ее поведение.

Но это пустые мечты.

Барбара не вернется, а ей самой не суждено найти ответов на все свои «почему?».

3. Барбара Молина

Я не успела ничего обдумать, просто схватила телефон и спрятала. Это, наверное, инстинкт. Увидела, что он забыл его на кровати, села сверху, как будто случайно, и продолжала говорить как ни в чем не бывало. Сердце так колотилось, что я была уверена: сейчас он услышит. Тук-тук-тук, оно чуть из груди не выпрыгнуло. Но я не сдвинулась ни на миллиметр. Сейчас он спросит, где телефон, повторяла я себе, и тогда я встану, как бы чтобы помочь ему искать, возьму телефон, протяну ему и скажу: «Смотри-ка, вот, ты уронил».

Но мне не пришлось разыгрывать это представление: сегодня у него куча дел, так что он почти сразу убежал. «Очень тороплюсь», – сказал он. Видимо, так оно и было: он даже не забрал мусор и грязную одежду, как делает всегда.

Когда дверь за ним захлопнулась, я не стала ни пробовать еду, ни разбирать одежду, ни читать названия книг, даже не проверила, принес ли он пенку для волос, которую я просила. Я схватила телефон – трясясь от возбуждения, не веря своему счастью. А что, если он сейчас за ним вернется? Я в страхе сунула телефон под подушку. Услышала, как автомобиль отъезжает, глубоко вздохнула, отодвинула подушку и тупо уставилась на телефон, не осмеливаясь к нему прикоснуться. У меня тряслись руки, как в семь лет, когда волхвы[3] принесли мне в подарок барби. Я все-таки взяла его в руки, очень осторожно. Черная нокиа, с камерой и радио, она включена. Но, но… Я вскочила на ноги, держа телефон обеими руками, и забегала туда-сюда. Сердце мое сжалось, я глядела на экран, почти не дыша, все надеясь увидеть заветную полосочку. Вот сейчас, а может, вот здесь – пару раз я почти поверила. Но все было напрасно. Поверить не могу, здесь не ловит!

А значит, я не смогу никому позвонить.

Не может быть, не может быть, быть этого не может!

Не знаю, выкрикнула я это вслух или просто подумала. Но это неважно: меня все равно никто не услышит.

Я в пятнадцатиметровом подвале без окон, под домом, который стоит в поле, а вокруг ничего нет. Стены каменные, проложены пробкой для звукоизоляции, никакие звуки сюда не проникают. Здесь всегда пятнадцать градусов. Наверное, это было идеальное место для хранения вина, а теперь это моя могила. Вокруг никого. Я исчезла с концами, нет ни одного свидетеля. Как сквозь землю провалилась, и никто не знает, что я жива.

Непросто было смириться с тем, что эти четыре года там, наверху, жизнь продолжается без меня. Поначалу я кричала, пока не оглохну, а когда болело горло, колотила в дверь кулаками. Костяшки пальцев вечно были изодраны в кровь, а руки черные, в коросте. Боль была невыносимой, я рыдала, пока слезы не иссякнут. Но никто не пришел за мной, не вытащил из этой дыры, дни шли один за другим, каждый обрушивался на меня, как гильотина, убивая во мне надежду.

Тяжело поверить, что я совсем одна, но я знаю, что никто уже не помнит моего имени. Барбара? Что еще за Барбара? Мир, эгоистичный до отвращения, мною не интересуется. Меня как будто на помойку выкинули.

Может, это и к лучшему – что нет сети. В конце концов, кому я могла бы позвонить? Семье? От одной мысли об этом у меня подгибаются ноги. Я не могу даже сглотнуть слюну. Во рту пересохло, а чересчур огромный язык мешает, не дает вдохнуть.

Нет, семье – ни за что, говорю я себе. Даже если бы я выбралась отсюда, не смогла бы посмотреть им в глаза. Не сумела бы обнять их и расцеловать. У меня не хватило бы храбрости сказать, как я люблю их. Он тысячу раз повторял мне, что они не простят меня, что выгонят из дома, что, если они узнают, как все было, скажут, что лучше бы я умерла. У меня больше нет семьи и не будет никогда. Если бы они узнали, что я за человек и что совершила, они стали бы стыдиться меня, отвернулись бы.

Я медленно дышу, чувствую боль в груди – мучительное прерывистое покалывание между ребрами. Оно началось, когда я стала искать возможность сбежать отсюда. Как-то раз я рыла туннель и, услышав его шаги, бездумно швырнула сверху подушку, чтобы прикрыть дыру. Или когда я прикидывала расстояние, отделяющее меня от кармана его брюк, в котором он прятал ключи. Однажды мне удалось их вытащить. Оба раза я почувствовала это тревожное покалывание в груди. Он заметил. Я была бледная, с синяками под глазами. «Ты что, наебать меня собралась?» Я бледнела еще сильнее, а он видел, что угадал. Смотрел на меня пристально, не отводя глаз, а потом в первый раз поднял подушку, а во второй – разжал мою ладонь с ключами. «Ну ты и идиотка! – говорил он, связывая меня. – Опять всё испортила».

Зачем я вообще взяла этот чертов телефон, если даже позвонить отсюда не могу? Вот дура. Я же ничего не могу от него скрыть. Уж не знаю, как он это делает, но он все знает, все видит, обо всем догадывается. Он будто видит мои мысли насквозь. «Знаешь, что будет, если тебя найдет полиция? – спросил он меня как-то раз, когда я строила планы бегства. – Ты не знаешь, что это за люди – полицейские. Они не такие, как в сериалах. Они сволочи и будут обращаться с тобой как с преступницей. Заставят тебя раздеться, чтобы провести обследование. Врачи в масках и перчатках станут совать тебе пальцы в самые укромные места – с отвращением, как будто у тебя СПИД. Они ничего тебе не скажут, но отвращение ведь не скроешь. Возьмут у тебя кровь и мочу на анализ, сфотографируют тебя голой и повесят фотографии на стене, у всех на виду. А потом станут допрашивать. Тебя посадят напротив жирного инспектора и заставят описывать ему – наедине – самые непристойные эпизоды твоей жизни, пока он будет ковырять в зубах зубочисткой. Они всё запишут, секретарша напечатает твои показания на компьютере, а через несколько часов их станут передавать из рук в руки, и полицейские будут умирать со смеху, читая, как ты срала в ведро. Желтые газеты напечатают твою фотографию на обложках, а потом тебя ждет долгий тяжелый судебный процесс, на который, конечно, слетятся журналисты. Тебе придется давать показания перед судьей, который не поверит ни единому твоему слову. Думаешь, кто-то вообще поверит шлюхе вроде тебя? Они поймут, что ты чокнутая, и прокурор разоблачит твои враки».

Я понимаю, что он хотел напугать меня, но знаю, что отчасти он прав. Полицейские и судьи всегда внушали мне отвращение: они жестокие и бесчувственные. Я вздыхаю, и с моей души сваливается тяжесть. Так даже лучше. И хорошо, что связи нет, что я не смогу никому позвонить. Я не хочу, чтобы меня полоскали в новостях. Не хочу, чтобы на улице на меня показывали пальцем, вспомнив мою фотографию в газетах, чтобы со мной мило здоровались, а несколько минут спустя перемывали мне кости в очереди в супермаркете. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись, не хочу, чтобы меня жалели, не хочу, чтобы меня обсуждали, не хочу являться подросткам в эротических снах, а старикам – в извращенных фантазиях. Не хочу всю жизнь прятаться от папарацци, которые способны забраться на крышу, влезть в окно, просочиться в ванную – и все это, чтобы украсть твою фотографию. Почему они не пробрались сюда? Почему им не хватило смелости спуститься в ад и вытащить меня из этой тюрьмы?

Нет, говорю я себе, я не готова выйти отсюда. Все скажут, что я сама виновата, что я уже не ребенок, не маленькая девочка. Она это заслужила, закричат матери. Она сама этого хотела, она безответственная, с ней опасно общаться, скажут они. Да, это правда, я не невинна – и невинной никогда не была. Я сама этого хотела, подталкивала его, мне это нравилось. А теперь я сама не своя, не могу с собой справиться, не контролирую себя. Что бы я сделала, будь я свободна? Мир там, снаружи, ужасает меня. Я привыкла прятаться в темноте и не вынесу солнечного света. И потом, сегодня мне исполнилось девятнадцать, а я не могу в это поверить. Я запуталась и не знаю, как живут в девятнадцать лет – как разговаривают, как танцуют, какие носят прически и одежду.

Нет, нет! Это неправда! Я хочу выйти отсюда! Хочу увидеть солнце! Хочу дышать!

Черт.

Я мешком оседаю на пол, обхватив голову руками, крепко сжав зубы.

Зачем? Зачем я взяла телефон и все испортила? За одну секунду перечеркнула предыдущие три года – три года смирения. Я и подумать не могла, что за одну секунду все изменится. И вот я снова чувствую злость, ненависть, отчаяние и страх.

Я не хочу снова страдать, как раньше. Можно отмотать все назад?

Я уже смирилась было, научилась выживать, довольствоваться тем, что жива, и забывать обо всем остальном. Как только я прекратила сопротивляться, сразу стало гораздо проще. Видишь, девочка, как все просто? Если ты будешь хорошо себя вести, я тоже буду добр к тебе. И он был добр: принес побольше еды и расширил мою комнату. Построил душ, туалет, купил мне зеркало, книги, музыкальный центр, а пару лет назад подарил мне DVD‑проигрыватель и несколько дисков. Я слушаю U2, Coldplay и смотрю «Друзей». Они как будто здесь со мной, с ними время идет быстрее. Я знаю наизусть первые восемь сезонов и ужасно хочу посмотреть новые серии. Они тоже заперты, как и я, но на съемочной площадке.

Когда я сделала, что он хотел, а именно перестала надеяться, он сразу подобрел. Я очень люблю тебя, детка. Я не хотел таких крайностей, это ты меня вынудила. От этого плохо нам обоим. Теперь, если я его о чем-то прошу, он все приносит. Купил мне утюжок для волос, крем для депиляции и даже красный лак. Правда, ногти и волосы мне стрижет он. Не дает мне в руки ничего острого, говорит, не хочет, чтобы я порезалась, но, думаю, на самом деле он боится, что, если он на секунду отвлечется, я могу на него напасть.

И все же у меня бывают иногда внезапные порывы. Вот как сейчас – я все испортила, схватив этот несчастный телефон. Я уже раскаиваюсь, ужасно раскаиваюсь. Мне тяжело сдерживаться, он поэтому убрал зеркало. Чтобы я не порезалась осколками. Уже год я не видела своего лица. Могу только догадываться, как я выгляжу, глядя на отражение своего профиля в перевернутой пластиковой тарелке. Меня видит только он и говорит, что я очень красивая, что у меня чистая светлая кожа и что я не постарею, потому что солнце и загрязненный воздух ее не испортят.

Я вонзаю ногти в ладони и сжимаю, сжимаю, сжимаю кулаки, пока на глазах не выступают слезы.

Я хочу стареть, и потеть, и смеяться, и разговаривать, и кусаться, хочу набрать полные горсти песка, втереть его себе в кожу, хочу броситься в воду, потом выйти на берег, а на плечах – соль, йод и свет!

Я вроде бы давным-давно смирилась, а теперь вся накопленная злость разом выплеснулась из меня. Как раньше. Неужели это я кусалась, вырывалась, плевалась и брыкалась? Мне было непросто начать с нуля, но я научилась жить от минуты к минуте, погрузившись в свои повседневные дела. Привычный распорядок обволакивал меня, я как будто снова была у мамы в животе, мерно покачивалась внутри. Каждый день я проводила в уютном пузыре, где ничего не происходило и ничто не нарушало моего покоя. Я вставала, делала зарядку по схеме, которую принес он, принимала душ, готовила завтрак (молоко и тосты с маслом и джемом), включала музыку, ела, а потом брала учебники и начинала заниматься. Он по моей просьбе приносит мне учебники: биология, история, испанский, английский. Сейчас я бы запросто сдала FCE[4]. В прошлом месяце он принес мне «Коралину», роман Нила Геймана, и рассказал, что по нему сняли отличный мультик, пообещал принести мне диск, когда тот выйдет. Физику и математику он мне объясняет сам, хоть и без особого энтузиазма, а потом я решаю задачи. Учеба мне дается легко. Она отвлекает от других мыслей и приносит удовлетворение. Разобраться в задаче, запомнить несколько дат, прочесть книгу на английском – все это помогает мне, и я чувствую себя лучше, чем когда пялюсь в потолок часами напролет. Не то чтобы я понимала, зачем мне учиться дальше. Но если б я сомневалась во всем, я бы просто с ума сошла. Около двенадцати я разогревала в микроволновке готовую еду, которую приносил он. Он не позволял мне готовить, не доверял мне, и я на всякий пожарный откладывала немного еды и хранила в холодильнике. Оставляла каждый раз где-то четверть порции, клала обратно в контейнер и убирала в холодильник. Я худая, но не переживаю по этому поводу. Так я по крайней мере могу быть уверена, что, если его не будет несколько дней, я выживу. О том, что случится, если его не будет дольше, даже думать не хочу.

После обеда я смотрела «Друзей». Чувствовала себя как дома, как будто живу вместе с Джоуи и Чендлером и забочусь об утенке и курочке. Я переживала за Фиби, когда выяснилось, что у нее будут тройняшки, и грызла ногти каждый раз, когда Росс и Рейчел расставались, когда Джоуи увольняли с работы, а Моника нацеливалась выиграть в очередном споре.

Ближе к вечеру я полчаса занималась с двухкилограммовыми гантелями. Раньше я занималась перед зеркалом, а теперь его нет, и это бесит. А еще я танцевала. Закрывала глаза, представляла, что я в ночном клубе, что выпила пива, и оно ударило мне в голову, и теперь меня как будто кто-то щекочет и от любой глупости хочется хохотать. Вечером я читала. Много. За эти годы я прочла столько книг, сколько другие за всю жизнь не прочтут. Он не любит романы, говорит, что предпочитает эссеистику. Я глотала книги с такой скоростью, что он стал носить мне романы из библиотеки, все подряд. То Дюма, то Барбару Кингсолвер, то Орсона Скотта Карда. Я читала самые разные книги: романтические, исторические, фантастику, детективы, – в конце концов я устала от всего этого хаоса и стала заказывать конкретные произведения конкретных авторов. Он приносил мои заказы, но ворчал: из-за них он терял кучу времени, а библиотекарша смотрела на него с подозрением. А потом я этими книгами все испортила. Отлично помню день, который перечеркнул полгода моей жизни. Я как-то раз подумала, что все книги, которые я читаю, потом попадают в руки кому-то еще, и мне пришло в голову оставить внутри послание. Ну конечно! Это же так просто! Это была моя единственная связь с внешним миром. Я выбрала книгу Курбана Саида под названием «Али и Нино», она о любви и о войне, увлекательная, но и трагическая, я прочла ее три раза подряд, не отрываясь. Я подумала, что ее наверняка возьмет какой-то особенный человек и он наверняка поймет, что мое послание не шутка. Я открыла книгу и написала четыре строчки, объяснила, кто я такая, и попросила помощи. На следующий день он распахнул дверь и швырнул книгу мне в лицо. Он был в ярости. «Ты меня за идиота держишь?» – орал он, обезумев от гнева. Бил меня, пока не устала рука, а потом ушел и бросил меня в темноте. Я сидела три дня одна, без еды, без света, избитая, уничтоженная, без музыки, без «Друзей». Забытая в этой дыре. В тот раз я подумала, что он бросил меня умирать. Но на четвертый день он пришел, сел на кровать и признался, что ему тяжело держать меня здесь, надзирать за мной, ни на секунду не спуская с меня глаз. Сказал, что он не тюремщик, что устал меня контролировать. Что, если я буду его слушаться, всем будет проще. Я согласилась. Мне хотелось жить, и у меня не было выбора.

Хоть я и вела себя хорошо, он оставил меня без книг на следующие полгода. Это были самые долгие и самые печальные месяцы. Я выучила урок и с тех пор ни разу не ослушалась. До сегодняшнего дня. Каждый день я предвкушала его приход и пакеты с одеждой и едой. Я старалась поддерживать порядок в комнате и принимала душ каждое утро, чтобы он не морщился недовольно, переступая порог моей тюрьмы. Я не хотела ни причинять ему боль, ни внушать сочувствие. Меня успокаивала его улыбка. Видеть и слышать его, касаться его – все это приносило мне покой. Это же не так сложно, детка. И может, он был прав. Ничто не сравнится с покоем такой жизни – когда ничего не ждешь от будущего, наслаждаешься отдельными моментами, без стресса, без обязанностей, без желаний и без вины. В вечном заключении.

Такой была моя жизнь еще несколько минут назад, я давно с ней смирилась. А теперь поняла, что все это время себя обманывала, что во всем этом не было никакого смысла.

Я не могу отвести глаз от экрана. Я знаю, что, если бы на нем появилась полоска, все могло бы быть иначе. Но полоски нет.

Мои желания толкают меня в пропасть.

4. Сальвадор Лосано

Сальвадор Лосано заходит к себе в кабинет. Во рту у него неприятный привкус. Первым делом он скидывает пиджак и галстук, потом закатывает рукава рубашки. На столе его ждут коробки, набитые бумагами. Их столько, что он начинает сочувствовать Тони Суреде. И тут же сам себя поправляет: нет, он не сочувствует, он завидует. В конце концов, у Суреды есть главное, чего не хватило ему самому: время. Масса времени, сколько угодно. Ему хватит времени на все. Он сможет изучить все документы вдоль и поперек, раскроет все дела, брошенные на полпути, и дамоклов меч скорой пенсии не будет нависать над ним. Время Тони Суреды только начинается, ему не придется жить в постоянной тревоге от этого обратного отсчета.

Посещение сеньоры Молины утвердило его в мысли, что он состарился. Проработав почти сорок пять лет, он устал и готов уступить свой пост молодому парню, преисполненному энтузиазма, не формалисту. Лосано улыбается и смотрит на часы. Да уж, совсем не формалисту. Его все нет, а они ведь договаривались на двенадцать. Небось полночи отмечал с друзьями свое назначение. Наверняка выпил немало, а потом занимался любовью со своей девушкой, молоденькой блондинкой. Интересно, она красит волосы? Непонятно: фотографии обманчивы, и потом, Суреда показывал их ему в жуткой спешке. Она преподает математику в старших классах, с гордостью сказал он. Они не женаты, но уже два года живут вместе, купили тридцатипятиметровую квартирку в Равале[5]. Лосано представляет, как они на кухне варят макароны, прижавшись друг к другу, – потому что в такой тесноте не разойтись. Они наверняка очень влюблены, хотят рука об руку шагать в будущее, которое то и дело открывает перед ними разные двери… Полны энтузиазма.

Кажется, и сам он только что был таким же пареньком. Рвался раскрыть все дела, ни перед чем не останавливался. Его история так похожа на тысячи других. Полицейский из Касереса, приехал в Барселону в конце семидесятых без гроша в кармане. Он даже не знал, что в Каталонии[6] говорят по-каталански. Вообще ничего не знал, да в этом и не было необходимости: он был уверен, что всему научится. Так и вышло. Он впахивал изо всех сил, женился на каталонке из Сабаделя, которая работала на почте, а на Рождество готовила эскуделью[7]. Он не хотел всю жизнь довольствоваться крошечным жалованьем рядового агента, поэтому занимался по ночам, добился повышения, попал в Моссос д’Эскуадра[8], а там дослужился до сержанта и субинспектора. Ему ничего в жизни не доставалось даром, с гордостью говорит он сам себе. Дети его стали настоящими каталонцами. У младшей своя парикмахерская в Оспиталете, и она уже сделала его дедом. Старший закончил юридический и вместе с друзьями открыл адвокатскую контору в районе Лес-Кортс. У Лосано над столом висят фотографии семьи, он гордится ими. У него особенная слабость к старшему, к Сантьяго, потому что тот окончил университет и мог бы сойти за паренька из Энсанче. За такого, как Молина.

Открывается дверь, и входит Суреда в темной футболке, джинсах и модных кроссовках. А еще на нем солнечные очки. Может, увидел такие в каком-нибудь детективном сериале и решил, что они придают стиля. А может, просто пытается скрыть следы вчерашней попойки.

– Как дела? – вежливо спрашивает Лосано.

Парень без спешки усаживается и зевает.

– Прошу прощения, – извиняется он, – мало спал, мне нужен кофе.

Сальвадор Лосано доволен собой. Он был прав, паренек глаз не сомкнул. Когда сорок лет строишь гипотезы относительно человеческого поведения, это становится профдеформацией.

Слегка заторможенный Суреда отправляется за кофе для них обоих, а Лосано решает еще разок пробежаться по делу Барбары – самому больному, он его специально оставил напоследок. Иногда в ходе долгих размышлений он представляет себе ее тело на свалке или в глубинах канализации, а то и расчлененным – в нескольких чемоданах, брошенных на пляже.

Лосано смотрит, как паренек понемногу отхлебывает кофе. Обжигает язык, пока что не загрубевший, шумно вздыхает и стискивает зубы, как ребенок. По тому, как Суреда сжимает ручку, Лосано догадывается, что тот мечтает о сигарете, но сдерживается. Вдруг Суреда указывает на папку.

– Барбара Молина! – восклицает он. – А я думал, это дело закрыто.

Сальвадор Лосано отвечает не сразу. Оно не будет закрыто, пока мы его не распутаем. И как же бесит, что мы всё никак не можем его распутать.

– Ты еще поймешь: незакрытое дело – как незатянувшаяся рана, – веско говорит он.

Лосано старается, чтобы каждая его фраза была наполнена мудростью – той, которую не приложишь к делу в папочке, той, которой учишься на улице, в полевых условиях, разговаривая с людьми, выслушивая их страдания, разделяя их боль, принося соболезнования на похоронах.

– Ты наверняка помнишь ее. Пропала девочка, ей было всего пятнадцать.

Суреда кивает.

– Я поддерживаю контакт с родителями, особенно с отцом, у него-то голова на месте. Поначалу казалось, что это плевое дело. Пятнадцатилетняя девчонка сбегает из дома, оставляет записку, пишет, уезжаю далеко, не ищите, забирает с собой мамину кредитку. Несколько дней спустя ее след обнаруживается в Бильбао, где живут ее дядя с тетей. И естественно, находятся свидетели, которые подтверждают, что она приехала к дяде с тетей, но тех не было дома: уехали в отпуск. И тут вдруг все переворачивается с ног на голову. Пока баскская полиция и ее собственный отец разыскивают ее в Бильбао, Барбара среди ночи звонит домой из телефона-автомата в Лериде. Она в отчаянии. В телефонной кабине обнаружены неоспоримые признаки насилия: кровь жертвы и брошенная сумка. Один из свидетелей показал, что видел, как молодую девушку куда-то тащит мужчина. Но была ночь, стоял туман, и он не смог припомнить никаких подробностей. В этот момент дело приобрело трагический оттенок, по очереди объявились два подозреваемых и многочисленные улики против каждого из них. Мы пахали будь здоров, обыскивали все, прочеcывали пустыри и свалки, всю Каталонию на уши поставили. Кучу времени и сил потратили, но так ничего определенного и не нашли. В итоге подозреваемых пришлось отпустить за недостатком улик, а судья прекратил разбирательство. Больше ничего выяснить не удалось.

Тони Суреда вытягивает руки, демонстрируя мускулы. Ходит в тренажерку каждый день, прикидывает Лосано, по паре часов минимум, и в солярий заглядывает. И волосы небось удаляет на груди и на ногах. Такие вещи удивляют Лосано. Недавно они пили кофе в баре, и Суреда сказал, что, прежде чем стать полицейским, он торговал петардами, а потом работал фитнес-инструктором.

– Конечно, я помню Барбару, – торопливо отвечает паренек. – Помню ее фотографии на улицах, демонстрации, выступления ее отца, помню, как все вновь и вновь бросались на поиски, стоило кому-то позвонить и направить нас на ложный след. Подозреваемых было двое: студент из хорошей семьи и учитель, верно?

– Точно. Мартин Боррас и Хесус Лопес.

– И что про них удалось выяснить? – заинтересованно спрашивает без пяти минут субинспектор.

С одной стороны, Лосано рад, что Суреда тоже заинтересовался делом Барбары. С другой – немного раздражен. Ничего нет хуже незрелых суждений. Да еще все эти желтые газетки сильно навредили расследованию. Лосано продолжал следить за подозреваемыми. Он был убежден, что рано или поздно преступник совершит ошибку и выдаст себя. В университетские годы он читал по ночам «Преступление и наказание» и твердо знал, что каждого убийцу гложет желание предъявить свое преступление миру, за эту-то ниточку и нужно тянуть. Но то ли ему недоставало смекалки, то ли подозреваемые были чересчур хитры. С другой стороны, нет ведь и состава преступления, нет тела, которое могло бы прояснить ситуацию, нет даже места преступления, на которое можно было бы вернуться. Туман, окутавший Лериду той ночью, за эти годы лишь сгустился. И если раньше Лосано верил, что ветер разгонит мглу, то теперь он вынужден признать: следы стерлись окончательно. Ему так и не удалось доказать, что подозреваемые имеют отношение к исчезновению Барбары.

Лосано достает досье обоих. Он их регулярно дополнял. Протягивает Суреде и начинает рассказывать по памяти.

– Мартину Боррасу сейчас двадцать шесть лет. Живет с родителями, отец – кардиохирург, мать – владелица айти-компании. Семья владеет квартирой на улице Парис площадью двести тридцать квадратных метров. У него были три долгосрочные девушки и несчетное количество разовых развлечений на выходных. Ни одна девушка не продержалась дольше четырех месяцев. Постоянство не входит в число его добродетелей. Университет он тоже не окончил. Вот тут его оценки за второй курс бизнес-школы Esade. Кошмар. Потом, видимо, рассорился с родителями и добился своего. Бросил учебу, и дедушка нанял его к себе на работу: делать ничего не надо, а условия – будь здоров! Должность – финансовый контролер, компания продает инструменты, зарплата – две триста в месяц, плюс машина, телефон, да еще и обеды оплачивают. На работу ходит через раз, зато зарплату получает каждый месяц. Так родственники решили замаскировать его тупость. Денег у него куча, и он их тратит направо и налево. Сейчас у него тюнингованный «Сеат Ибица», на котором он ездит в родительский дом в Росас[9] – устроил там себе дом свиданий. Наведывается туда часто, почти каждую неделю. Сейчас только он один из всей семьи туда и ездит. Водит как попало, у него уже шесть баллов вычли за превышение скорости[10]. Тот еще транжира, накупает одежду, всякую чушь, дорогие подарки, ужинает в хороших ресторанах, платит за друзей в барах и позволяет себе любые капризы. К девятнадцатому числу каждого месяца деньги кончаются, и тогда он залезает в кредит. Восемь месяцев назад устроил скандал на дискотеке в Пуэрто-Олимпико. Был пьяный, возможно под кокаином, врезал парню, который хотел потанцевать с его девушкой. Я узнал слишком поздно, когда адвокат семейки уже вытащил его из участка и скандал замяли. Его родители очень осторожны, научились тут же заметать под ковер весь бардак, который устраивает их сынуля.

Тони Суреда подбирается, берет досье, начинает листать.

– Когда Боррас купил машину? – спрашивает он вдруг.

– Когда стал работать у деда, два с половиной года назад, – быстро отвечает Лосано. Ему приятно, что Суреда заинтересовался.

– Вам удалось поговорить с какой-нибудь из его девушек?

Лосано чешет в затылке, припоминает.

– Я позвал первую из них, Лауру Бускетс, на ужин в «Каль Пинчо» в Барселонете. Налил ей белого вина, и она без экивоков рассказала, что у нее было с Мартином. Так прямо всё и выложила, без купюр. Только секс, ничего больше, но с огоньком.

– Сколько она ему поставила? – спрашивает Суреда с коварной улыбочкой.

– Четверку с плюсом. – Лосано включается в игру. – Но в остальном ничего интересного. Не бил ее, не принуждал, не насиловал. Возил ее в Росас на мотоцикле, там они и развлекались. Она не была ни первой, ни единственной и знала об этом.

– Ловкий парень, – вздыхает Суреда, возможно, вспоминая старые времена и бытность свою фитнес-инструктором.

Будущий субинспектор не задает больше вопросов, так что Лосано достает досье второго подозреваемого. Ему даже заглядывать туда не требуется, он все помнит наизусть.

– Хесус Лопес, тридцать девять лет, ему в жизни везло меньше, чем Мартину Боррасу. Семь лет проработал учителем истории у Барбары в школе, уволен одним днем, когда поднялась суматоха, сразу после исчезновения. Не знаю, помнишь ли ты, на него чуть не завели дело за неподобающие отношения с ученицами, но никто не стал на него заявлять. Жена, правда, все равно подала на развод и три года с большим скрипом пускала его к ребенку. В итоге живет теперь с собакой в занюханной студии возле рынка Сан-Антонио, репетиторствует за копейки, подрабатывает в школах учителем на замену, наблюдается у психиатра. Но ведь пить таблетки и сидеть по выходным перед телевизором в квартирке с повышенной влажностью и плесенью – это не преступление.

Суреда хмурится, зажав в руке оба досье.

– Они все еще под наблюдением? – спрашивает он.

Лосано вздыхает.

– Денег на это давным-давно не выделяют. Я сам продолжал наблюдение и вносил данные в их досье. Я был уверен, что рано или поздно кто-то из них проколется и я наконец его поймаю, поэтому и продолжал следить за ними, осторожненько, по выходным.

Тони Суреда не произносит ни слова, но Лосано догадывается, что тот не станет тратить время на неоплачиваемую слежку за подозреваемыми. Он чересчур занят своей математичкой, фитнесом и солярием. В его возрасте Лосано и сам, возможно, не стал бы этим заниматься.

– А вы что думаете? – спрашивает вдруг Суреда, вопросительно глядя на него.

– Что думаю я? – повторяет Лосано, чтобы выиграть время, слегка сбитый с толку откровенностью паренька.

– Какие аргументы за и против каждого из них? Почему вы считаете, что убийца – один из них? Почему вы так в этом уверены? Вы стреляный воробей, старый солдат, но я не понимаю, почему, по-вашему, убийца в конце концов обязательно проколется.

Лосано колеблется, чешет в затылке, размышляет. Он не может обижаться на слово «старый», так оно и есть. Хотя, по правде говоря, нет особой чести в том, чтобы называться «стреляным воробьем» и «старым солдатом». Выражения эти подразумевают опыт, это да, хороший нюх, но в них нет блеска. Они подчеркивают не заслуги, а лишь прожитые годы. Он пытается отвлечься от этой фразы и объяснить Суреде, что заставило его совать нос в чужие дела не на работе, а в свободное время.

– Мартин Боррас – агрессивный эгоист, – бросает Лосано без обиняков. – Привык получать все, что пожелает. Единственный сын, ужасно избалованный, в семье куча денег и прислуги, которой он отравлял жизнь. Мир для Борраса – как поднос с пирожными, которые ждут его не дождутся. Ну и конечно, он убежден, что все должны ему угождать. Он много пьет, нюхал кокаин, ходил к психиатру. Врет, ведет двойную жизнь за спиной у родителей, которые ни в чем ему не отказывают. Все это дело обычное для детишек из богатых семей, но, к несчастью, есть одно отягчающее обстоятельство, из-за которого я заподозрил его. Барбара отказалась спать с ним, а в качестве отвергнутого любовника Мартин Боррас – это бомба отложенного действия.

Суреда лихорадочно все записывает, строчит как стенографистка. Наконец он поднимает глаза и задает последний вопрос:

– Если бы вас попросили выбрать два прилагательных, чтобы описать и определить это преступление, какие вы бы выбрали?

– Жестокое и импульсивное, – тут же отвечает Лосано. Его радует энтузиазм Суреды.

– А что этот учитель? – спрашивает парень без перехода.

Лосано вскидывает голову.

– Должен признаться, он всегда был для меня кандидатом номер один. Этот тип – настоящая головоломка, лабиринт, все сведения о нем обманчивы. На первый взгляд – уважаемый человек, культурный, образованный, с изысканным вкусом, и жена при нем, и ребенок, и работа, и ипотека. Работает не жалея себя, имеет принципы. Но все это лишь фасад. А за ним – тайный педофил, трус, который не отваживается выйти за пределы мнимой добропорядочности. Он играл с девочками-подростками, искал их восхищения, а может, и чего-то еще, в чем боялся признаться даже себе самому. Я по определению не доверяю трусам и лжецам. Хесус Лопес – и то и другое, да еще у него наклонности насильника.

Он произнес эти слова со злостью и отвращением, не сумел отринуть своих чувств, открыто проявил презрение. Суреда спросил о его личных, субъективных впечатлениях – и получил их. Лосано удивляет равнодушие преемника. Парень сует ручку в рот, будто сигарету, и выдает:

– А я бы поставил на Мартина Борраса.

Суреда говорит спокойно, без желания поспорить.

– Но почему? – спрашивает Лосано. Он заинтригован.

– Он молод и незрел. – Суреда поднимает взгляд и смотрит на него с обезоруживающей искренностью. – Молодые больше ошибаются, нам всегда есть в чем себя упрекнуть.

Лосано молчит. Его молодость прошла давным-давно, он уже и не помнит, как думал и чувствовал тогда.

– Есть хочу! – внезапно говорит Суреда и вскакивает.

– Хорошо, давай оставим дела здесь и пойдем поедим, – предлагает Лосано, взглянув на часы. Он ценит распорядок, привычки, обедает он в два часа. Но Суреда извиняется: он договорился пообедать с друзьями из академии.

– Простите, вынужден вас оставить, – бормочет, кладя обе папки на стол. – Но после обеда у меня будет куча времени, чтобы заняться делом Барбары, – добавляет он.

Интерес, всецело владевший им лишь несколько секунд назад, внезапно испаряется, уступив место желанию умять тарелку пасты и отбивную. Да, Суреда прав, импульсивность – главный недруг юности.

Лосано остается один. Он знает: Суреда во время обеда ни на секунду не вспомнит ни о девушке, ни о ее семье, ни о подозреваемых. У Лосано большой опыт, и он подсказывает ему: закрыв дверь, Суреда улыбнется секретарше, похлопает по плечу Себастьяна. Может, перекинется с ним парой фраз насчет матча «Барсы» в воскресенье, попереживает, выиграет ли «Барса» Лигу чемпионов. Но о Барбаре Молине он думать не станет.

Лосано всегда обедает в одном и том же баре. Его купили китайцы, но по-прежнему готовят по средам гаспачо[11], а по четвергам – паэлью[12]. Поначалу Лосано огорчился было, что бар перешел к иностранцам, но теперь уже шутит c Лю Шин и посмеивается над тем, как он накрывает на стол. В конце концов он пришел к выводу, что от этих перемен только выиграл: новые хозяева не повышают цен и не лезут не в свои дела. С годами Лосано стал недоверчив. Раньше во время обеда он молол языком без передышки, а теперь ест в одиночестве, читает «Марку»[13] и одним глазом поглядывает в телевизор. Хоть это и больно немного, но таким образом он постепенно отмежевывается от мира, и будет не так тяжело окончательно с ним порвать.

Кто знает, сможет ли Суреда, молодой и порывистый, раскрыть дело Барбары Молины.

И Лосано спрашивает себя, что за ошибки совершал Суреда.

5. Барбара Молина

Сегодня я не открыла ни один учебник, не разогрела себе еду. Просто сидела часами с телефоном, пялясь в маленький экранчик, надеясь увидеть заветную полоску. Я отчаянно хочу выйти отсюда, и наконец-то ключ у меня в руках, но это непросто. Я оббежала все углы в поисках сети. Я знаю, где-то здесь точно ловит. Однажды, когда он был здесь, телефон зазвонил, но я не помню точно, где это было. И я мечусь по комнате, то поднимаю телефон, то опускаю, трясу его, замираю, тащу вдоль стены, в угол, в тысячный раз черчу диагонали. Внезапно перед глазами у меня плывет туман, ноги подгибаются, и приходится сесть на пол.

Я умираю от страха. А что, если я ошибаюсь? Сейчас я здесь, потому что однажды уже попыталась позвонить по телефону и очень в этом раскаиваюсь. Это было в Лериде. Мы остановились, чтобы найти открытый бар и позавтракать. Было очень рано, он забыл кошелек в машине и пошел за ним. «Подожди меня, я быстро», – сказал он, но стоило ему немного отойти, как я сбежала. Телефона у меня не было, он отобрал, так что я стала искать телефонную будку. Бежала, ошалев, на бегу перетряхивая кошелек, монеты падали и рассыпались, а я все бежала и бежала как безумная. Будка оказалась через две улицы. Только пусть телефон работает, повторяла я про себя, пожалуйста, пусть работает. Я вся была как комок нервов, пока трясущейся рукой набирала номер. Подошла мама, но у нее началась истерика, она не дала мне сказать ни слова.

– Где ты? – кричала она. – Во что ты впуталась? Полиция и папа тебя ищут!

И ровно в эту секунду я увидела, как он в ярости приближается ко мне, и только и смогла, что выкрикнуть:

– Пожалуйста, помоги мне!

И больше ничего: монета застряла, а я в ужасе скорчилась в углу будки, ожидая наказания.

Он ударил меня – раз, другой, третий, он не останавливался, моя голова билась о стекло будки, и с каждым ударом ярость его усиливалась.

– Что ты им сказала? – задыхаясь, кричал он. – Кому ты звонила?

Трубка болталась на проводе, качалась, как маятник, из носа у меня капала кровь, заливая будку, одежду, сумку.

– Хватит! Не надо! – всхлипывала я, пытаясь закрыть лицо руками.

Он схватил меня под руку и вытащил наружу. Уже на улице он сунул мне платок, чтобы остановить кровь, и потащил меня за собой, как собаку.

Никто из нас не заметил, что моя сумка так и осталась валяться на полу будки. По пути нам не встретилось ни души. В такой час на улицах Лериды никого нет, все спят. Если бы хоть кто-нибудь попался нам на пути, я бы бросилась к нему, моля о помощи. Но из-за раннего часа и тумана мы остались наедине, без свидетелей, и пути назад уже не было.

– Вот дерьмо! – выкрикнул он уже в машине, обнаружив, что моя сумка осталась там. – Ну что ты за идиотка!

Снова звонить домой мне нельзя. Я не хочу звонить маме: она не смогла тогда ничего сделать, не помешала ему запереть меня в этой дыре. Но других номеров я наизусть не помню. Разве что Эвин домашний, да и все. Внезапно, будто глоток свежего воздуха из прошлого, из счастливых моментов нашего детства, ко мне возвращается образ Эвы. Эва. Моя лучшая подруга. Она была моей лучшей подругой – по крайней мере, до тех пор, как произошло то, что произошло. Я не держу на нее зла и забыла все наши разногласия.

В отчаянии я забрасываю телефон подальше, словно он жжет мне ладони, и закрываю глаза. Открыв, в ужасе смотрю на телефон на полу: а что, если я его разбила? Как можно быть такой тупой? Я подползаю к нему на четвереньках, как собака, снова беру его в руки – и задыхаюсь. Полосочка! Я замираю и смотрю на нее, будто это мираж. Он поймал сеть. Ловит еле-еле, но ловит! Я не решаюсь пошевелить рукой: вдруг связь пропадет. Что делать? Звонить? А вдруг он сейчас вернется? А вдруг он оставил телефон специально, чтобы проверить меня? Я ведь могу потерять то немногое, что у меня есть. Все воспоминания, запертые в дальнем углу памяти, вдруг вырываются и предательски набрасываются на меня, словно злобные призраки. Я сижу в ступоре с телефоном в руках, не в силах решиться, завороженно глядя на заветную полоску – это моя связь с миром. Полоска мигает – и дает надежду, и отнимает ее вновь. Кому же позвонить?

Я снова думаю об Эве. Ее номер единственный, который я помню, она моя далекая надежда. Мне не придется ни встречаться с семьей, ни давать показания в полиции. Я убегу одна, уеду куда-нибудь, где меня никто не знает. Эва меня не выдаст, она настоящий друг и поможет мне. Я хотела бы рассказать ей, где нахожусь, поплакать у нее на плече, попросить, чтобы она вытащила меня отсюда и увезла далеко-далеко. Но я замираю. Однажды – всего лишь однажды! – он сказал мне: «Если убежишь, я убью всю семью». Способен ли он на такое? Может, и да. Он сумасшедший. Опасный сумасшедший. А может, и нет, может, он единственный человек в мире, способный любить меня. Кто еще принял бы меня такой, какая я есть? Он знает меня, знает, кто я такая на самом деле. Я не знаю, как быть. Он принес мне все, что я заказала. Принес воду и одежду, как делал всегда в последние четыре года. Лишь раз он нарушил распорядок.

Однажды, чуть больше года назад, он привез с собой сумку и объявил, что осталась всего неделя до моего восемнадцатого дня рождения. Он принес мне сюрприз: летнее платье без рукавов с черными и фиолетовыми цветами и бантом на спине. Завязки под грудью показались мне странными, но он сказал, что так сейчас модно и чтобы я его надела, это точно мой размер. Когда он улыбался и смотрел на меня с нежностью, внутри у меня щекоталось что-то похожее на счастье. Я знала, что, если я ничего не испорчу, все пойдет как по маслу, так что была очень послушна. Он пригласил меня наверх, в дом, поужинать с ним, сидя за столом. Он разрешил мне сходить в ванную и посмотреть на себя в зеркало, открыть все тюбики из каждого ящика, долго-долго валяться в ванне и смотреть телевизор. Однажды вечером он позволил мне выйти на улицу. Мы шли в темноте по пустым дорогам, слушали цикад, глядели на небо, усыпанное звездами. Он крепко держал меня за руку, но мне и не хотелось сбежать. В ту неделю я вдыхала запах разогретой солнцем хвои, ходила по земле босиком, ощущала на волосах дыхание южного ветра.

А кому-то, говорила я себе, и этих крошек счастья не перепало. Я чувствовала, как мне повезло. Я была ему благодарна. Раньше я не понимала, как ценны прогулки по лесу, как вкусен горячий воздух летним вечером, как прекрасно принять ванну или сесть за стол и съесть тортилью. Когда все это к твоим услугам, не ценишь. И все же, несмотря на это относительное счастье, мне не терпелось увидеть солнце. Я три года не видела солнца, лишь угадывала его сквозь щели и трещины. Я умоляла, плакала и клялась, что не буду убегать, твердила, что мне нужно снова почувствовать на коже солнечный свет. В конце концов он согласился. Однажды ранним утром открыл дверь, посадил меня в машину, выдал шляпу и темные очки и сказал: «Поехали!» Это были секунды, мгновения. Я смотрела, как солнце выходит из-за гор, оно лизало мне руки, касалось моего лица. Я закричала от радости и закрыла глаза, чтобы наполниться его светом и силой. Тот жар остался со мной на недели, на месяцы. Если б только я могла еще раз увидеть солнце, как увидела тем сияющим утром. Если б я могла поговорить с Эвой – хотя бы раз. Если б могла услышать, как она смеется, как кричит: «Ой, я сейчас описаюсь, описаюсь сейчас от смеха!» Вот и все. Глоток свежего воздуха, солнечный луч – мне бы этого хватило.

Я решительно протягиваю руку и, не сдвигая телефон с места, набираю номер Эвы. Пожалуйста, пусть только она будет дома, пусть возьмет трубку, молю я, сама не зная, вслух или про себя. И вдруг раздается голос:

– Алло! Алло! Слушаю.

Это Эва. Эва? Эва!

– Эва! Это я, Барбара, – кричу я. – Это я! Помоги мне!

– Барбара? – Эва напугана. – Барбара? Ты где?

Я больше не могу сдерживаться, хватаю телефон с пола, машинально прижимаю к уху.

– Вытащи меня отсюда!

Но по ту сторону трубки больше ничего не слышно. Нет, быть этого не может! Полосочка исчезла. Связь оборвалась.

Я пытаюсь вернуть телефон на место, но нет, больше не ловит. Я пытаюсь снова и снова, задыхаюсь, руки трясутся, хочется плакать. И зачем это все было нужно? Я не смогла рассказать, где я, не попросила помощи. И что теперь? Я представляю, как он открывает дверь, в широко открытых глазах – угроза. Они как две расселины в скалах, они полны ненависти, они всё видят, всё знают, они строго судят меня за любой проступок. Может, он уже знает. Тогда он убьет меня.

И я понимаю, что совершила ошибку, открыла ящик Пандоры.

6. Эва Карраско

Эва стоит ошеломленная с телефоном в руке и не знает, как быть. Она слышала голос Барбары. Голос так и сказал: «Это Барбара». Но этого не может быть, ей почудилось. Барбара умерла четыре года назад. И все-таки это точно была она. Эва узнала ее голос, интонации, дыхание. «Эва?» Барбара ничего не успела сказать, только крикнула: «Помоги мне!» – и связь тут же прервалась, телефон умолк. Эва отключилась, надеясь, что Барбара перезвонит, но нет. Эва решает проверить в списке входящих, был ли звонок или она его придумала. Да, звонок был, две минуты назад, даже номер остался – это мобильный. Она записывает его и звонит, но там автоответчик: «Телефон выключен или находится вне зоны действия сети». Эва садится и думает. Точнее, пытается подумать, но голова идет кругом, мысли роятся, она не может сосредоточиться. Только что ей позвонила Барбара – но она ведь мертва! Видимо, ей нужно снова переместить Барбару в мир живых, и это непросто. Ее отец, полиция, друзья, семья – все считают, что она мертва. Только ее мать все ждет, что она вернется, – она одна в это верит, потому и сошла с ума.

Сейчас Барбаре было бы девятнадцать, как и самой Эве. Но если она жива – где же она может быть? Какой помощи хочет? Почему исчезла? Почему не вернулась? Почему ничего не сказала? Зачем сделала так больно семье и друзьям?

Эва смотрит на часы. Три – а в пять у нее английский. Она как раз делала домашнюю работу, осталось два упражнения. Она крутится на стуле, не зная, как быть. Она совсем одна, ей трудно принять решение.

Барбара была напугана, кричала. Это очень важный звонок, возможно, он сыграет решающую роль в расследовании. Эва пытается собраться с мыслями, вспомнить все подробности исчезновения. Последнее, что сделала Барбара, – позвонила матери, а потом полиция обнаружила в телефонной будке кровь, а на полу ее сумку – и больше ничего про Барбару не известно. У Эвы мурашки по коже от этих воспоминаний, она боится крови. В школе говорили, что Барбару наверняка разрезали на куски. Эрнандес, эта сволочь, притащил жуткую фотографию с расчлененкой, а ей потом из-за него долго снились кошмары. Барбара без руки, без ноги, вся в крови, приходила и говорила ей: «Ты же хотела, чтобы я исчезла? Вот и вышло по-твоему». Она просыпалась от собственного крика, вся в холодном поту. А потом еще тот полицейский стал лезть в ее жизнь и почти обо всем догадался.

Он задавал ей очень неприятные вопросы, подкапывался, как будто это она убила Барбару, вонзила ей в спину нож.

– Вы же поссорились, да? – спросил он однажды вечером, безо всяких предисловий. Это был второй или третий день допроса. Ей пришлось ответить, что да, поссорились, но она ничего не сделала Барбаре.

Полицейский вел себя с ней очень недружелюбно. Не сказал ничего вроде «Мне очень жаль, она же была твоей лучшей подругой, какой кошмар, тебе же теперь всю жизнь с этим жить». Вместо этого он дал ей понять, что она соучастница преступления, а если будет молчать, станет преступницей. Сальвадор Лосано его звали, мрачный такой. Она тысячу раз ему повторила, что они с Барбарой были лучшими подругами, но он уперся и все-таки задал этот вопрос – и попал в самую точку.

– Это из-за Мартина Борраса, да?

Кто же ее сдал? Наверное, Кармен, да, точно Кармен, придушить бы ее. Вот идиотка! Хотела, чтобы ее в тюрьму посадили?

Потому что, если они станут разнюхивать, какие у нее были мотивы избавиться от Барбары – вот он, идеальный мотив! Да. Она хотела, чтобы Барбара исчезла и оставила Мартина в покое. Потому что Барбара, ее лучшая подруга, стала встречаться с парнем, который нравился ей самой. Она знала, что Мартин нравится Эве, и все равно стала с ним встречаться – а может, как раз поэтому. У Эвы до сих пор все внутри переворачивается, когда она об этом вспоминает. Это было безумное, смутное время, Эва была сама не своя, по ночам залезала под подушку и желала, чтобы Барбара исчезла, провалилась сквозь землю. Ее молчаливое желание сбылось, но никогда и никому она не расскажет, что таково было ее желание. Никто никогда не узнает, что она желала исчезновения Барбары. Как никто никогда не узнает, что в итоге она все-таки переспала с Мартином Боррасом. Эва дрожит. Это была ошибка. Как маленькая заноза, которую она хотела вытащить и которая лишь растравила ее рану. От той ночи у нее остался неприятный привкус во рту и ощущение, что она была не в том месте не с тем человеком. Это была глупость, нелепая выходка обиженной девчонки. Мартин Боррас был ее первой любовью, а Барбара забрала его себе. Это было первое поражение Эвы в делах любовных. И вместо того чтобы плюнуть и растереть, она поссорилась с лучшей подругой, пожелала в запальчивости, чтобы та исчезла с лица земли, а когда ее темное желание исполнилось, запятнала память Барбары, связавшись с Боррасом, чтобы отомстить ей. Это была плохая идея, но он застал ее врасплох, и она не смогла собраться и сказать «нет». Он склеил ее просто ради развлечения, она много думала об этом с тех пор и уверена, что дело было именно так. Он хотел заткнуть ей рот, соблазнить ее – и дело с концом. Так он и сделал, а она просто рухнула ему в объятия как идиотка. Ее начинает тошнить, когда она вспоминает вонь в его роскошном доме в Росасе, там пахло как в помойке. Внезапные вспышки воспоминаний. Ярко-красная комната Мартина, вместо украшений – автомобильные фары, на полу – надувной матрас, который Мартин спер у отца. Играет Duffy, во рту вкус алкоголя, притворные нежности. А она влюблена по уши в этого мерзавца, глотает каждое его приторное обещание, уверенная, что и он сходит по ней с ума. Как же она могла быть настолько слепа? «Не думай, что я сделал что-то Барбаре…» Она помнит, что в какой-то момент ей стало страшно, она подумала, что Мартин и правда мог иметь какое-то отношение к исчезновению ее подруги. Несколько секунд она представляла себе, как погибает, истекая кровью. Может быть, именно эта перемена в ее настроении – может, губы слегка задрожали, а может, сморгнула нервно – именно эта перемена разрушила чары и повлекла за собой тот неприятный инцидент с погребом. Мартин сразу же попытался загладить вину, исправить впечатление, но взаимное недоверие уже поселилось в сердцах обоих. А потом она предала пропавшую подругу: уже в машине, по пути обратно, Мартин принялся ругать Барбару, назвал ее шлюхой и динамо и вырвал у Эвы обещание не упоминать его имя в разговорах со следователем. Она согласилась – и тем самым стала гораздо хуже Барбары.

Вообще-то Сальвадор Лосано заслуживал, чтобы его обманули: он обращался с ней так, будто ее уже признали виновной. Хотел знать, не ссорилась ли она с Барбарой, были ли у них какие-нибудь старые счеты и обиды. Эва ответила, что да, они поссорились, но не из-за Мартина Борраса, а из-за Хесуса, учителя истории.

– Из-за чего? Почему? – Лосано так и подскочил на месте.

Бинго, подумала она и выложила ему полный список всех промахов Хесуса (она вела подробный учет в течение всего учебного года и злорадно хранила его, ничего не забывая). Она рассказала, что Барбаре нравился Хесус (это была чистая правда), что она кокетничала с ним (тоже правда), что Хесус заигрывал с Барбарой то ли в шутку, то ли всерьез (абсолютная правда) и что иногда Хесус с Барбарой тайком оставались наедине (вроде бы тоже правда, однако известная ей лишь от Барбары). Она высказала свою ядовитую полуправду, не подозревая, что ее слова могут иметь такие сокрушительные последствия. Она сделала его несчастным, но ни в чем не раскаивается.

Эва никогда не принадлежала к свите Хесуса. Она не знает точно почему: то ли Хесус никогда не приглашал ее, то ли это она сама решила держаться от него подальше, потому что ее от него тошнило. Жалкий учителишка, который зовет на свидания красивых учениц. У него был целый круг почитательниц, которые носились с ним как с писаной торбой, смеялись над его шутками и строили из себя интеллектуалок. Обсуждали фильмы, которых не понимали, и притворялись, что читают книги, от которых их клонило в сон. А на уроках дрались за его улыбку и комплименты, и каждая мечтала, чтобы он невинно похлопал ее по заду, как он умеет. Среди них была и Барбара. Эва помнит, как Хесус положил на нее глаз. Иди сюда, сказал он ей и назначил ее капитаном команды. И Барбара смотрела ему в рот, этому козлу, которому все сходило с рук, пока однажды Пепе Молина, отец Барбары, не разбил ему лицо. Эва была довольна: Хесус получил по заслугам. Это следовало сделать давным-давно. Наконец-то все всплыло, все вышло на свет – но ненадолго, вскоре все умолкли вновь. Лицемеры! Хесус на свободе, хоть он этого и не заслуживает. Он должен был бы сидеть за решеткой, извращенец, манипулятор, педофил, убийца Барбары – вот что думает Эва. Она всегда думала именно так. Но что же теперь получается? Выходит, Барбара жива. Как такое переварить? И, возможно, она, Эва, единственный человек в мире, который знает об этом. Или нет? Невозможно выкинуть из головы вопль Барбары: «Помоги мне!» Это значит, она несвободна, ее жизнь в опасности, ей угрожают, может быть, держат взаперти. Внезапно свалившаяся ответственность подавляет Эву. Ну почему Барбара выбрала именно ее? Плохую подругу. Предательницу.

Она медлит некоторое время. Обдумывает все. Признает, что все эти годы пыталась убедить себя, что поступила правильно. Что направила следствие в нужную сторону, указав на Хесуса вместо Мартина Борраса, ведь это Хесус причинил вред Барбаре. Но теперь Эве приходится признать: она ни в чем не уверена. Она ведь так никому и не рассказала о том инциденте в погребе дома в Росасе. Как Мартин орал на нее, когда застал возле двери в погреб – она как раз собиралась нажать на ручку. Как у него злобно заблестели глаза. Как он замахнулся, чтобы ударить ее, а она в ужасе убежала наверх по лестнице. Она никому об этом не рассказывала, потому что в противном случае все узнали бы о ее свидании с Боррасом, а в те времена такие вещи очень ее волновали. Позже, уже в комнате, Мартин стал оправдываться, говорил, что испугался, что она расшибется, что его дедушка как-то оступился на лестнице и разбил голову, поэтому он и не хотел, чтобы люди спускались в погреб. Она хотела верить ему. Она не раз размышляла о причинах его ярости. Что он прячет в погребе? Что не хотел ей показывать? Звонок Барбары и ее отчаянная мольба о помощи воскресили тот вечер в памяти Эвы и заставили ее задуматься. «А что, если…» – говорит она себе, не решаясь закончить фразу. «А вдруг…» – думает она в тоске, и руки ее начинают дрожать. Она отвлекается от домашки и берет телефон. В гостиной на тумбочке лежит записная книжка, и она без труда находит добавочный номер субинспектора Лосано. Он заставил ее записать номер, не спрашивая, хочет она этого или нет, и сто раз повторил: если она узнает хоть что-то новое о Барбаре, пусть немедленно c ним свяжется. Может, он и псих, но дело свое знает и вообще человек серьезный. Он точно знает, что делать в такой ситуации, и теперь-то она всё ему расскажет, ничего не утаит. Конечно, ей будет стыдно – и за то, что тогда она солгала ему, и за то, что была влюблена в Мартина Борраса. Но ничего. Она уже взрослая женщина и сможет ответить за ошибки, которые совершила еще девчонкой.

– Здравствуйте, – бормочет она, – добрый день, ну или добрый вечер, могу я поговорить с субинспектором Лосано?

Эва смотрит на часы – четверть пятого, непонятно, как нужно здороваться в это время, «добрый день» или уже «добрый вечер». Вот у англичан все четко: после пяти день заканчивается, начинается вечер.

– Он пошел обедать. Ему что-нибудь передать?

Эва замирает. Она не хочет разговаривать ни с кем, кроме Лосано.

– Я по личному делу.

Голос на другом конце провода звучит жестче.

– Ваше имя и телефон?

Эва не отвечает. Ей становится дурно, она не хочет ввязываться в это. Она уже раскаивается в том, что позвонила в полицию.

– Кто это? Ваше имя?

Она, как в тот, первый раз, чувствует, что ее несправедливо в чем-то обвиняют, и вешает трубку, тяжело дыша, будто посреди восхождения на горную вершину вдруг осталась без кислорода. Она превращается в клубок нервов. Что теперь делать?

Эва встает и берет папку с материалами по английскому: по привычке – она всегда носит ее с собой, папка закрывает ее грудь, чересчур большую.

Она сделает то, что сделал бы любой на ее месте: пойдет к родителям Барбары.

7. Сальвадор Лосано

Сальвадор Лосано в ресторане тайком сунул в карман зубочистку и теперь, сидя в одиночестве в кабинете в ожидании Суреды, задумчиво ковыряет в зубах. Он обожает треску, но потом всегда раскаивается, что взял ее. Жена когда-то подарила ему складную зубную щетку из тех, что продают в аптеках, но он вечно ее теряет. Иса, секретарша, сказала, что ему звонила какая-то девушка, которая не пожелала представиться. «Пробей номер по базе и выясни, что за девушка», – просит Лосано.

Он уверен: если у нее что-то важное, она перезвонит. Вот Пепе Молина, например, аж пришел за ним в бар, где он обычно пьет кофе по утрам. Да, если б не отец Барбары, расследование прекратили бы давным-давно.

– В этом деле нет особой надежды на успех, – заявляет Лосано сразу.

Тони Суреда сидит напротив, как прилежный ученик, с блокнотом и ручкой, а в его черных-пречерных глазах блестят веселые искорки. Наверняка выпил вина, думает Лосано, а за десертом рассказывал похабные анекдоты.

– Итак, – начинает он, выкладывая на стол все бумаги. – Четыре года назад Барбара Молина, которой тогда было пятнадцать, сбежала из дома. Без объяснения, без причины. Во вторник двадцать второго марта 2005 года. Она оставила записку, написанную от руки, второпях, решительную и трагическую: «Я ухожу, не ищите меня. Барбара». Ее мать, Нурия Солис, позвонила нам на следующий день, после бесплодных поисков по домам друзей и знакомых.

Отец Барбары, Хосе Молина, поначалу не хотел обращаться в полицию, но под напором жены уступил. Барбара ушла по своей воле, а не пропала, но она была несовершеннолетней и мы не хотели рисковать. Мы взялись за дело сразу же, тут же начали поиски, хоть это и был канун Страстной недели[14]. Мать нашла записку во вторник утром, а я в четверг вечером должен был ехать в отпуск. Уже всё забронировал, отменить было нельзя, – добавляет он более доброжелательно, будто бы в знак дружбы, которой между ними не водится. – Это к делу не относится, но это должен был быть мой первый отпуск с семьей за много лет. Сам знаешь, мы никогда не отдыхаем, повсюду таскаем с собой работу.

После этого отступления Лосано возвращается к рассказу, его тон вновь становится деловым.

– Поначалу дело показалось нам несложным, сразу же появились разные гипотезы.

Ужасные оценки Барбары оказались лишь верхушкой айсберга, под ними скрывалась мятежная юность, взбаламученная недавним любовным разочарованием.

Она, вероятно, вернется через несколько дней, попросит помощи у подружки, выйдет на связь со своим парнем, а может, наши ребята ее найдут, оптимистично полагал я. Но подружки ничего не знали и даже предположить не могли, куда могла сбежать Барбара. Зато все они указывали на одного и того же парня. Мартин Боррас, двадцати двух лет, вожатый из Сан-Габриэля, туристического клуба, куда Барбара записалась годом раньше. По выходным они ездили в горы, перед Страстной неделей готовили территорию лагерей[15] к приезду детей. В субботу утром собирались в помещении, которым владеет местная церковь, на углу улиц Урхель и Дипутасьон, совсем рядом с домом Барбары. Надо сказать, Мартин Боррас не походил на других ребят-вожатых. Он на их фоне выглядел, как бы это сказать, помажористей. По второму разу учился на первом курсе бизнес-школы, катался на горных лыжах, периодически ставил музыку на одной дискотеке, с первого же раза сдал на права. Привык к деньгам, учебой особенно не заморачивался, но, если чем-то увлекался, добивался успеха. Красавчик, этого не отнять. Самодовольный, из тех, что часами любуются отражением в зеркале перед тем, как выйти на улицу. Штаны спадают по моде, движения все отработанные, открытый и общительный, любит пошутить. Говорит на двух иностранных языках, учился в трех престижных школах, хоть и оставался дважды на второй год.

Я самолично приехал к нему в среду днем, он как раз собирал рюкзак, чтобы в четверг ехать в лагерь в Лестартите. Он был дома один: родители уехали в Лондон. Он впал в ступор, похоже совершенно искренне. Барбара ему ничего не сказала, и потом, это он подчеркнул, они с ней уже не вместе. Расстались. Когда? Совсем недавно, на выходных. Он видел ее в последний раз девятнадцатого числа, в субботу, в день святого Иосифа, и с тех пор ничего о ней не слышал. Когда я задал вопрос о причинах разрыва, парень занервничал и замямлил. Это личное, сказал он наконец. Я оставил его в покое, решил не настаивать. Не было никаких зацепок, чтобы просмотреть его телефон, почту, мессенджер. Все чисто. В пепельнице я заметил остатки травы, промолчал и сделал себе зарубку. На прощание наказал ему, если поступит любой сигнал от Барбары, тут же сообщить нам и продолжил расследование.

Классная руководительница Барбары, Ремедиос Комас, пятидесяти двух лет, филолог, уже двадцать девять лет преподает испанский язык в школе Леванте. Рассказала более или менее то же самое, что я уже знал. Что Барбара – девочка очень живая, что у нее были проблемы и что учебу она забросила. Завалила чуть ли не все экзамены сразу, может, из-за этого и запаниковала. Учительница показалась мне сухой и строгой. Пару раз я заметил, что она колеблется, обдумывает ответ, не хочет говорить под действием эмоций. Это было странно: она ведь все время была в тесном контакте с Барбарой и наверняка знала, что за проблемы стали виной ее плохих оценок. Как бы случайно, мимоходом, я обронил вопрос, который задаю всегда: «Известно ли вам что-то еще, что может пролить свет на причины исчезновения Барбары?»

Она помедлила несколько мгновений. Я работаю достаточно долго, чтобы точно определить, боится ли человек, старается ли быть осмотрительным или покрывает кого-то. Так вот, она была из третьей категории. Притормозила, но не сказала «нет». Кого-то она не хотела в это втягивать, может, не хотела показывать пальцем на кого-то из учеников, не хотела, чтобы на какого-нибудь парня или девушку пало подозрение в серьезном преступлении только из-за ее догадки. Все мы любим поиграть в детективов, все мы строим теории у себя в голове, все мы задаемся разными вопросами и желаем, чтобы реальность была похожа на уравнение, которое решается по формуле. Быть может, у Ремедиос Комас была своя собственная гипотеза. Я оставил ее на потом, решил подождать, пока дело немного прояснится.

Я снова поговорил с родителями Барбары и уловил между ними кое-какие разногласия. Кризис в их отношениях явно был вызван не только подростковым периодом Барбары. Пепе Молина – человек серьезный, строгий, он любил четко знать, где Барбара и с кем, но по работе (он представитель ювелирной компании) был вынужден много путешествовать, так что за дочерью в его отсутствие приглядывала жена, Нурия Солис; она помягче Пепе и частенько покрывала гулянки Барбары. Эта разница во взглядах на воспитание стоила им не одной ссоры.

Итого три причины сбежать. Конфликты в семье, плохие оценки и расставание с парнем. Она сбежала без денег, взяла с собой только сумку с минимумом одежды и косметичку. Я готов был поспорить, что Барбара вернется через неделю, поджав хвост, а может, полиция найдет ее еще раньше. Я раздал ее фотографии, чтобы развесили по городу, отдал дело в хорошие руки и собрал чемоданы. За старшего остался сержант Мальдонадо, а я в четверг вечером сел за руль и направился на Ла-Манга-де-Мар-Менор[16] (моя жена давно мечтала там побывать).

В пятницу двадцать пятого в шесть пятнадцать утра меня разбудил звонок сержанта Мальдонадо. Все произошло быстро, за считанные часы дело стало куда более запутанным. Мальдонадо вкратце рассказал мне, что произошло. В два часа ночи в участок позвонила мать Барбары. Накануне вечером они с мужем хватились своей кредитной карты – и, конечно, решили, что ее взяла Барбара. Они проверили состояние счета в интернете и выяснили, что за последнее время деньги снимали во вторник на вокзале Сантс в Барселоне, а потом в четверг в Бильбао.

В Бильбао жила сестра Нурии Солис, Элисабет Солис, и у Барбары всегда были прекрасные отношения с ней и с ее мужем Иньяки Сулоагой. Им уже звонили из полиции, но их не было дома, а на мобильный они не отвечали. У них была своя яхта, они любили ходить под парусом. Вероятно, в те дни они как раз были в море, а значит, в квартире никого не было и Барбара, совершенно потерянная, бродила по Бильбао. Пепе Молина, ее отец, тут же выехал в Бильбао – прямо к дому Элисабет и Иньяки.

Сержант сразу же принял меры – связался с баскской полицией и позвонил отцу Барбары, попросил держать в курсе дела. Пепе стал огрызаться: говорил, это дело семейное, полиция тут ни при чем, он сам найдет свою дочь и все будет в порядке. Тем временем баскская полиция опросила соседей Сулоага, и не без успеха.

Две сестры, одинокие пожилые женщины с той же лестничной площадки, рассказали, что Барбара приходила в четверг днем, около часа, и долго звонила в дверь дяди с тетей. Соседки были с ней знакомы – она не раз приезжала раньше. Они сказали, что семьи Сулоага нет дома, и она разрыдалась. Они пригласили ее к себе, угостили мясом и фасолью: она была жутко голодна. Барбара рассказала, что приехала одна, чтобы сделать дяде с тетей сюрприз. Женщины предложили ей подождать у них, но она не захотела: сказала, что у нее билет на обратный автобус, и убежала. Больше ничего они не знали.

Пепе Молина приехал в город ночью и стал обходить все бары подряд. Многие помнили, как он спрашивал, не видели ли здесь его дочь. В конце концов, в пять сорок пять, пока отец караулил возле дома Сулоага, а полиция прочесывала улицы Бильбао, Барбара внезапно позвонила домой из Лериды. Трубку взяла мать. Барбара кричала, звала на помощь.

Вдруг связь оборвалась. Полиции быстро удалось установить, откуда звонила Барбара: из телефона-автомата в центре Лериды, у реки. Десять минут спустя телефонную будку нашли – пустую, со следами крови. На полу валялась сумка с вещами и документами Барбары, не хватало только телефона.

Ни одного свидетеля. Никаких следов.

Начиная с этого места – полнейшая, совершеннейшая загадка.

Сальвадор Лосано наливает себе стакан воды. У него до сих пор пересыхает во рту, когда он вспоминает те дни. Он отпивает воды и продолжает:

– В итоге отпуск пришлось отменить. Интуиция подсказывала, что дело серьезное и потребует моего присутствия. Так и вышло. Мы не дождались ни звонков, ни свидетелей. Мы дотошно проверили все следы и вещи, брошенные в телефонной будке. Это ни к чему не привело. Пепе Молина вернулся в Барселону сам не свой, постоянно приставал ко мне, требовал, чтобы мы действовали, чтобы задерживали подозреваемых, чтобы нашли его дочь. Мне пришлось остудить его пыл, а то он уже начал было интриговать против полиции вместе с газетчиками. Его можно было понять, он был не в себе. Мать Барбары будто бы уменьшалась, уходила в себя, а отец тем временем устраивал акции протеста с плакатами, которые только поднимали народ на уши и затрудняли расследование. Мужчина, способный отправиться на поиски дочери черт знает куда и созвать пресс-конференцию, также способен сам вершить правосудие. Несколько недель спустя он разбил лицо учителю истории Хесусу Лопесу, на которого тогда пало подозрение. Но я забегаю вперед.

Я вернулся к расследованию, стал подробно допрашивать ее родителей, подружек и ближайших родственников. Нужно было разобраться с ее окружением, и я решил надавить на мать: она лучше всех знала Барбару и, вероятно, хранила множество ее секретов. Так и вышло. Во время допроса наедине Нурия Солис расклеилась и призналась, что за три месяца до исчезновения обнаружила у Барбары синяки и порезы на руках и ногах. Она однажды вошла в ванную и увидела, как Барбара стоит голая и вытирается. Барбара всегда запиралась, подчеркнула она. Увидев дочь, Нурия пришла в ужас. Барбара солгала, сказала, что ехала с подругой на мотоцикле и упала, не хотела ее пугать. Больше всего Нурию удивили порезы на предплечьях. Там, где их никто не увидит, но кожа нежная и очень больно. Нурия Солис работала медсестрой и прекрасно знала, что такие раны люди часто наносят себе сами. Она прижала дочь к стенке, но Барбара все отрицала: что ее кто-то избил, что она сама себя порезала. Она уцепилась за свою историю о падении с мотоцикла, и Нурия смолчала, боясь чрезмерной реакции мужа. Таким образом, еще до побега кто-то причинил Барбаре вред. Может, ее парень, может, кто-то еще. Эва Карраско, подруга Барбары, ничего об этом не знала. Близнецам было тогда всего десять, они были убиты исчезновением сестры и ничем не могли нам помочь. Сестра Нурии, Элисабет Солис, и ее муж, Иньяки Сулоага, напротив, были очень близки с Барбарой и страдали оттого, что она не нашла их, когда больше всего нуждалась в их поддержке. Им тогда было тридцать шесть и тридцать девять, они были молоды, жизнерадостны, и, несмотря на горе от исчезновения племянницы, они описали ее иначе, чем родители: более радостной, более теплой, менее строптивой. Было очевидно, что именно к ним, открытым, либеральным и любящим, Барбара должна была обратиться в тяжелой ситуации. Но из-за того, что они жили далеко, им мало что удалось привнести в расследование, кроме разве что глотка свежего воздуха, который всегда радует.

– Простите, – перебивает Суреда, – вы сказали, что, когда Барбара к ним приехала, их не было дома, а телефоны не ловили? А где они были тогда?

– Плыли к островам Сиес. Как только узнали об исчезновении, тут же развернулись и поплыли обратно.

Суреда вновь перебивает:

– Кто и как им сообщил?

Лосано чешет в затылке. В тот момент, посреди всей этой суеты, этот вопрос показался ему неважным.

– Не знаю, думаю, им позвонила Нурия Солис, Элисабет – ее единственная родственница.

Но Суреда не сдается.

– Не понимаю. Если связи не было или они выключили телефоны, как же до них дозвонились?

Лосано признает: Суреда прав. Каждая трещина может превратиться в расселину, но тогда он не посчитал нужным выяснить, кто и как сообщил им об исчезновении Барбары.

– Простите, простите, что забегаю вперед, продолжайте, пожалуйста, – говорит Суреда.

Он еще не понял, что за люди эти родственники Барбары, и полон подозрений.

Лосано, немного поколебавшись, продолжает рассказ:

– Барбара подолгу гостила у них, когда была маленькой. Она обожала своего дядю Иньяки, он научил ее плавать и ходить под парусом. Иньяки Сулоага – ученый, биолог, исследовал море, работал в университете Деусто. Он три года прожил в Лондоне, был постдоком в Музее естественной истории. Там он познакомился с Элисабет Солис, которая преподавала испанский в школе Блумсберри. Когда Иньяки выиграл стипендию Рамон-и-Кахаль в Бильбао, они вместе вернулись в Испанию. Здесь они поженились, Элисабет тут же нашла работу учительницы английского в школе. Сулоага – человек блестящий, поездил по миру и много повидал, дважды появлялся на обложке Science[17], а еще он любящий семьянин. У них с Элисабет нет детей, так что Барбара с четырех до тринадцати лет была их любимой игрушкой.

Лосано умолкает и смотрит на Суреду в упор.

– Это уточнение меня заинтересовало. Почему же племянница отдалилась от дяди с тетей? Я спросил, почему она в последние годы перестала к ним ездить, и понял, что у пары были напряженные отношения с Пепе Молиной. Иньяки Сулоага довольно сдержанно дал мне понять, что это было решение Пепе. Я потянул было за эту ниточку, но больше ничего из него выжать не удалось. Было ли там что-то помимо мировоззренческих разногласий? Пепе Молина считал Иньяки безответственным снобом и был убежден, что тот подает Барбаре дурной пример. Хоть у него и не было доказательств, он обвинял Иньяки в пьянстве и попустительстве – говорил, что тот позволяет Барбаре вещи, не положенные в ее возрасте, имея в виду ночные походы под парусом на поиски крабов и вечеринки с его друзьями, университетскими преподавателями. Нурия Солис сказала просто, что образ жизни дяди с тетей вскружил Барбаре голову и что они с Пепе решили: дочери будет лучше жить в своем мире, среди ровесников и под надзором родителей. Как бы там ни было, из ее показаний выходило, что Сулоага по-настоящему любили Барбару. По крайней мере, так казалось.

– Сам знаешь, – добавляет Лосано, – в нашем деле ничего нельзя принимать на веру. Пока не выяснится обратное, каждый находится под подозрением. Так вот, я вернулся к главному подозреваемому, к парню, с которым она встречалась. К этому Мартину Боррасу, которого допрашивал накануне ее окончательного исчезновения. Его отпечатки обнаружились на сумке Барбары, но в телефонной будке их не было. На вопрос, где он был в пятницу без четверти шесть утра, Мартин Боррас ответил не сразу. «В лагере», – сказал он наконец. По его словам, он уехал в Лестартит в четверг утром и пробыл там до утра воскресенья. Родители подтвердили его слова, они как раз только вернулись из Лондона, когда он приехал. Но товарищи Мартина по турклубу показали, что он лжет. Он действительно поехал со всеми в Лестартит, но, как делал уже не раз, вечером уехал на мотоцикле и вернулся рано утром как ни в чем не бывало. В четверг вечером он сказал, что едет на вечеринку, и отчалил около десяти. Вернулся он в пятницу около половины двенадцатого, грязный и с похмелья. Но никто не видел на его одежде следов крови, она была мятая и в пятнах, но не кровавых. К сожалению, нам не удалось самим в этом убедиться: к моменту допроса его одежду уже успели постирать. Алиби было слабое. На чрезвычайно долгом допросе он показал, что был с друзьями на вечеринке в Razzmatazz, известном барселонском клубе. Там он плясал до двух или трех ночи, потом поехал домой отсыпаться, а утром отправился обратно в Лестартит.

– Свидетели есть? – спрашивает Суреда.

Лосано хмурит бровь.

– Да. Пара девушек, которые с ним танцевали, и друг, который купил ему выпить. Но все это – до часу ночи, а после никто его не видел.

Суреда внезапно вскидывает голову.

– Какой у него мотоцикл?

– «Ямаха 750».

Суреда присвистывает: он в мотоциклах понимает.

– До двухсот километров в час. Значит, он мог доехать от Жироны до Бильбао за шесть часов, из Бильбао до Лериды еще за три, получается…

Лосано перебивает его.

– Больше девяти часов, и это если допустить, что он не останавливался ни на минуту и договорился с Барбарой на четкое время. Мы уже считали, это невозможно. Барбара звонила из Лериды в пять сорок пять, а Мартин Боррас, даже если его собутыльники соврали, никак не мог там оказаться раньше одиннадцати утра. А если они не врали, это совершенно невозможно.

Суреда цокает языком.

– А если они встретились в Лериде? – вдруг роняет он.

– Как это? – Лосано сбит с толку.

– Да просто договорились заранее, и Барбара в последний момент поехала туда.

В ее распоряжении был весь вечер четверга, она отлично могла туда добраться.

– Минутку, минутку, – прерывает его Лосано. – Но как они общались? В телефоне Мартина не было звонков от Барбары.

И тогда Суреда выдает рискованное предположение:

– А может, у нее было два телефона.

Лосано ошеломлен.

– Зачем?

– Чтобы скрываться от родителей, – без колебаний отвечает Суреда. – Девчонка, которая планирует побег и врет родителям, уж конечно, найдет способ связаться с кем-то, кого родители не одобряют, тайком от них. Что делает мужчина, когда узнает, что жена просматривает его телефон? Покупает себе еще один и дает номер только кому-то особенному.

Лосано молчит. Шах и мат. Они не рассматривали такую возможность – что у Барбары был еще один телефон. Как бы несуществующий, телефон-призрак, чтобы звонить только на определенные номера. Люди, которым она звонила, наверняка записали ее под каким-то другим именем, чтобы не нарушить правил игры и не раскрыть ее. Поначалу эта идея показалась ему чересчур затейливой, но вскоре он понял, что ошибался. А если так, это значит, что в данных, полученных от телефонной компании, множество пробелов. Он пытается собрать воедино идеи, которые высказал Суреда. Так-с.

– Думаешь, Барбара позвонила Мартину Боррасу, он за два часа доехал на мотоцикле до Лериды и там встретился с ней?

– Почему бы и нет? – говорит Суреда. Он пытается посмотреть на дело с другой стороны, расширить список подозреваемых. – Кто мог встретиться с Барбарой в Лериде в пять сорок пять утра?

Лосано знает, что Суреда прав, и вступает в игру.

– Ладно, – говорит он, внезапно оживившись. – Предположим, так оно и есть. Предположим, Барбара сама добралась до Лериды, позвонила Мартину, своему бывшему парню, и попросила приехать к ней – хотела с ним помириться. Они же расстались меньше чем за неделю до этого. И вдруг случается то, что случается. Ревность, насилие или даже попытка изнасилования, вся эта история начинается еще в ту субботу вечером. Барбара убегает, находит телефонную будку, звонит домой – но Мартин перехватывает ее, бьет и тащит к мотоциклу (мы же помним, у него мотоцикл). Куда он везет ее? На какой-нибудь пустырь? В Барселону? В дом в Росасе?

Суреда делает интересное замечание.

– Росас ведь недалеко от Лестартита. И вы говорили, его родители уехали в Лондон.

– Да, – подтверждает Лосано. – Предположим, он отвез ее в Росас, чтобы переспать с ней или спрятать ее там. Он же все время возил туда девчонок. Предположим, там он совершил преступление. С утра он приехал в лагерь как ни в чем не бывало; получается, он не спал всю ночь.

Оба умолкают под впечатлением от мысли, что все могло быть именно так, как они сейчас спонтанно предположили.

Суреда не успевает открыть рот, а Лосано уже хватает телефон. Пока что он отдает распоряжения по этому делу.

– Льядо? Это Лосано. Мы с Суредой разбираем дело Барбары Молины. Мне нужен ордер на обыск дома Мартина Борраса в Росасе. Вышли патруль, пусть ищут останки. Сам знаешь: сад, сарай, погреб. О результатах сообщайте немедленно.

Он вешает трубку и пристально глядит на Суреду. Тот уже не кажется ему неопытным. Молод – да, пожалуй, но молодая кровь в этом деле – как глоток свежего воздуха.

– Так на чем я остановился? – рассеянно говорит Лосано. – Ах да, расследование вокруг Мартина Борраса. Мы проверили его телефоны, просмотрели все звонки за несколько дней до исчезновения. Барбара ему не звонила. Мы устроили ему допрос вместе с лучшей подругой Барбары Эвой Карраско. Они были знакомы, и, по слухам, до того как Барбара вступила в клуб, Эва вовсю флиртовала с Мартином. Она вела себя довольно подозрительно. Еще в зале ожидания она открыто выразила беспокойство и недоверие к полиции, но Мартин заставил ее замолчать – жестом показал туда, где, по его мнению, мог находиться микрофон. Он не знал, что их снимают. Мартин вел себя неестественно и совершенно точно что-то скрывал. Как только за ними пришел агент, чтобы отвести в зал, он сразу же демонстративно занервничал, хотя еще за пять минут до этого, наедине с Эвой, был совершенно спокоен. Допрос оказался не особенно плодотворным. Эва защищалась, Мартин молчал. Что за трудности были у Барбары? Оба ходили вокруг да около и ничего ценного не рассказали. Строгий отец, который не давал ей спуску, прекрасный дядюшка, с которым ей запрещали видеться, учитель истории, который звал ее в музей и в кино, плохие оценки, ревность к близнецам, которым доставалось все внимание матери. Но в нашем распоряжении уже были указания на вину Мартина Борраса, которые мы искали. Конечно, нужно было что-то еще, и я это что-то обнаружил. В его медицинской истории обнаружилась госпитализация в психиатрическое отделение клиники Текнон в Барселоне. Психотический эпизод в семнадцать лет: он набросился на одноклассника, угрожал убить мать ножницами. Родители, конечно, старались, чтобы это не выплыло наружу, но я все раскопал. Психическая неуравновешенность, агрессия и, конечно, ложные показания, которые были призваны скрыть указания на его вину. Я решил рискнуть, и мы его задержали. Допросы стали более жесткими и прицельными, но нам все равно не удалось ничего выяснить. Он ни в чем себе не противоречил и ни разу себя не выдал, даже если что-то скрывал. Я был уверен, что он лжет, и мы заставили его понервничать: в какой-то момент он даже стал угрожать нам, что его родители пойдут в суд. У нас было мало времени. Его родители немедленно поставили всех на уши и наняли ему дорогущего адвоката, который держал нас на почтительном расстоянии. Подружки Барбары и ее мать указывали на Борраса, и я подозревал, что причина бегства Барбары как-то связана с их расставанием и загадочным происшествием субботней ночью. В этом я не сомневался. В конце концов Мартин Боррас раскололся. Это Ромагоса его расколол, ты же знаешь Ромагосу? Допрашивает ого-го, рекомендую тебе его для сложных случаев. Ромагоса загнал парня в тупик, и Боррас сам не заметил, как выложил, что Барбара отказалась с ним спать. И дальше он рассказал, обезоруживающе откровенно и довольно-таки хладнокровно, что он к отказам не привык, три раза пытался прогнуть Барбару, но все три раза она отказывалась под разными предлогами. Последнюю попытку он предпринял в субботу вечером, за неделю до ее исчезновения. Ромагоса тут же загнал Мартина в угол, спросил, что именно тот сделал. Боррас не ответил. Молчание было весьма красноречиво. Он ее принудил? Избил? Изнасиловал? Он все отрицал и постепенно рассказал подробности. По его словам, Барбара с удовольствием приняла приглашение провести ночь в его квартире в первые выходные каникул; он остался в Барселоне один, родители улетели в Лондон. Все шло как по маслу, они выпили, поставили музыку, стали целоваться. Но стоило им начать раздеваться, как она внезапно и безо всякой причины стала кричать и полезла на него с кулаками, впала в истерику, это было очень неприятно. Вот и все, по его словам, больше ничего не произошло. Она орала, он, конечно, разозлился, бросил одежду ей в лицо и сказал, чтобы убиралась. Больше он ее не видел. Это произошло за неделю до исчезновения, в субботу, девятнадцатого марта, в день святого Иосифа. До этого они встречались четыре месяца и, если верить Боррасу, у них ни разу не было полноценного секса. За три месяца до этого Барбара отдалилась от своей подруги Эвы. Насколько мне удалось выяснить, это произошло из-за Мартина. Но не буду забегать вперед. Итак, я рассказывал об их свидании в субботу. По словам Мартина, Барбара ушла около часа ночи. Уже в дверях, будучи в совершенно невменяемом состоянии, она призналась ему, что еще девственница и не может с собой справиться. На тот момент она еще не показала оценки родителям и соврала им, что на выходных уедет на курсы для вожатых. Нурия Солис разрешила ей поехать, хоть и заподозрила, что что-то тут нечисто. Никто не знает, где Барбара провела остаток ночи, но домой она явилась в воскресенье утром, в мятой и грязной одежде. В тот раз Нурии Солис не удалось скрыть это от мужа, он всерьез разозлился на Барбару и устроил жуткий скандал. И вот здесь самое темное место этой истории. Барбара сказала родителям, что у нее попытались украсть сумку, но это звучит совсем неправдоподобно. Что же на самом деле произошло в субботу ночью? По состоянию ее одежды было очевидно, что кто-то пытался ее изнасиловать или по крайней мере напал на нее. На блузке не хватало нескольких пуговиц, трусы были порваны – Барбара спрятала их, а потом выбросила, но мать нашла их в мусорке.

Суреда громко свистит, будто все эти следы навели его на верную мысль, привели к решению. Лосано настроен не столь оптимистично, но эта зияющая дыра (что произошло в субботу ночью?) представляется ему самым темным моментом расследования, который так и не прояснился.

– Кто напал на Барбару? – спрашивает он вслух.

Суреда перебивает:

– Показания Борраса не выдерживают критики. Это был он.

Лосано протягивает ему бумагу – показания соседки Борраса, которая видела, как Барбара вышла из его квартиры ровно в то время, которое указал он сам, около часа ночи. Соседка эта, некая Каролина Верхез, пятидесяти восьми лет, вдова, прожившая в этом районе тридцать два года, вышла погулять с собакой и увидела Барбару, которая отчаянно рыдала. Хотела было ее утешить, но Барбара не далась и ушла одна. Одежда ее выглядела нормально, без повреждений.

Суреда повержен, он молчит. Конечно, дело запутанное. Лосано, кашлянув, достает из горы бумаг еще один лист и протягивает его Тони Суреде. Тот больше не записывает, не перебивает, лишь внимательно слушает.

– В понедельник она показала свои оценки родителям, они, конечно, встали на уши, а во вторник она пропала, – продолжает Лосано. – В показаниях Мартина Борраса нас удивила одна вещь: он решительно утверждал, что у них с Барбарой ни разу не было секса. Либо он лгал, либо в этой истории был замешан кто-то еще. Кто избил Барбару? Из-за кого она пила противозачаточные? Да, по крайней мере три месяца до исчезновения она их пила.

– Противозачаточные? – удивляется Суреда.

Его заинтересованность радует Лосано.

– Да, если точнее – таблетки «Ясмин», на них не нужен рецепт. Об этом рассказала ее мать на одном довольно неприятном допросе, отец был в шоке. Они поругались прямо при нас. Пепе был совершенно не в курсе, стал обвинять Нурию в том, что она скрывала от него важные вещи о дочери. А Нурия разрыдалась, твердила, что не хотела создавать проблемы в семье, что хранила секрет дочери, что та ей доверилась как женщина женщине. «Женщина! – взорвался отец. – Это в пятнадцать лет? Во сколько лет, по-твоему, девочки взрослеют? Да ты сама, похоже, так и не повзрослела. Может, ты ей еще и порнографию покупала, чтоб она разобралась, что к чему?» Его претензии были настолько неприятны и необоснованны, что нам пришлось отложить беседу, пока они не успокоятся. Они ушли пристыженные, представляю, как они ругались дома. Я тогда подумал, что они наверняка расстанутся, что эти обманы и тайны подкосят их. Мать жаловалась, что дочь от нее отдалилась. Отец отказывался признать, что дочь выросла и стала женщиной. Сложно при таком раскладе вместе переживать горе.

Но я ошибся – в этом, как и во многом другом. Казалось, все ясно, все указывает на Мартина Борраса – но тут мы забуксовали, ни туда и ни сюда. В его показаниях не было ни нестыковок, ни противоречий, нам не удавалось найти лазейку, новых данных не появлялось. Мы подозревали, что родители могли уничтожить какие-нибудь следы преступления, но доказать это мы не могли. И тут, когда мы совсем уже пали духом, появился второй подозреваемый, который до того держался в тени. Хесус Лопес.

– Этот учитель? – встревает Суреда.

Лосано наливает себе еще стакан воды и собирается перейти к Хесусу Лопесу, но тут их прерывает Долорес, смотрит не на него, а на Суреду.

– Зайди к шефу, он хочет с тобой поговорить.

Лосано становится неуютно, он ерзает на сиденье. Долорес уже не обращает на него внимания, а инспектор Доменеч вообще списал со счетов, зовет к себе сразу Суреду.

Новоиспеченный субинспектор выходит, он доволен этим приглашением.

Лосано остается один, смотрит на часы и снова ковыряет в зубах зубочисткой, разглядывая фотографию смеющейся Барбары. Он спрашивает себя, как и в чем ошибся. В голове его крутятся разные неожиданные мысли. Как ни больно это признавать, свежая кровь оживляет самые заржавевшие дела. Суреда преподнес ему хороший урок. Теперь нужно посмотреть на дело под другим углом, выбраться наконец из этого порочного круга, в котором он находится уже четыре года.

8. Барбара Молина

Я слышала шум, я уверена. Я отлично знаю эти звуки, они со мной уже четыре года. Колеса машины шуршат по гравию в саду, хлопает дверь, ноги ступают по деревянному полу, в трубах что-то рычит, как урчит в желудке от голода. И больше ничего, гости у меня бывают редко. Разве что пчела залетит или заползет паук и примется плести паутину в углу. Или крыса. Это было давно, она, наверное, пробралась через канализационные трубы, когда он решил построить мне туалет. В ту ночь я проснулась от странного шума – было ясно, что тому, кто шумит, совершенно плевать, услышат его или нет. Я натянула на голову одеяло и стала в ужасе прислушиваться, гадая, что за зверь сидит во тьме рядом со мной. Я слышала, как чьи-то зубы вгрызаются в дерево, кто-то прерывисто дышал, втягивал воздух и перебирал лапами мою еду. Меня будто парализовало, я была не в силах пошевелиться. «Что делать? Что мне делать?» – думала я. И тут раздался грохот и звон разбитой посуды. В следующую секунду я услышала, как зверь перебирает лапами по полу, на секунду замирает – и бежит прямо ко мне. И тут я не выдержала! Я рывком вскочила, помчалась к выключателю, споткнулась, зажгла свет – и увидела ее совсем рядом с матрасом, в нескольких сантиметрах от моего носа. Это была черная канализационная крыса, здоровая, будто кролик, и вместо того, чтобы убежать, она замерла и стала вызывающе смотреть на меня. Мы с крысой стояли друг напротив друга и глядели во все глаза. И мне не было противно. Она была мерзкая, но мне не было противно. Она показалась мне опасной, и всё. У меня встали дыбом волосы на руках и ногах, и я почувствовала ненависть. Древнюю, первобытную, дикую. Я ненавидела это мерзкое животное, которое проникло на мою территорию. Я встала, чтобы она видела, что я гораздо больше нее, и прикинула на глаз расстояние, отделявшее меня от швабры. Швабра была слишком далеко, и на пути у меня стояла крыса. Я – раз! – и схватила стул за спинку, перевернула и стала грозить им крысе. Боже мой, я против крысы – как дрессировщик в цирке. Сейчас вспоминаю – и все внутри переворачивается, не представляю, как у меня хватило духу! Крыса не отступила ни на миллиметр, испустила крик, будто кролик, который готовится погибнуть, и в эту секунду я кинулась на нее с воплем «Вон отсюда, чудовище!». Я уже не видела в ней крысу, я забыла, что крысы кусаются и переносят болезни и даже что они отвратительные и приводят меня в ужас. Она была мой враг, и я защищалась. Отмечу вскользь, что держалась она героически и почти ни в чем мне не уступала. К тому моменту я просидела взаперти почти восемь месяцев и совершенно обезумела, и крыса дорого заплатила за свою наглость. Она и представить не могла, куда сунулась. Я с неожиданной для самой себя злостью прижала крысу к стенке, схватила швабру и, ослепнув от ярости, уничтожила ее. Я не помню, когда и как она сдалась, может, первый же удар оказался смертельным. Я не боялась ее, не береглась, ярость сделала меня сильной, непобедимой. Я остановилась, тяжело дыша, совсем не сразу. Еще долго я лупила ее шваброй и орала, как орут теннисисты, отбивая мяч. Я орала, чтобы выпустить напряжение, и с каждой секундой чувствовала себя всё свободнее. Я вдруг поняла, что чувствовал он, когда в плохом настроении бил меня и оскорблял. Я была для него такой крысой. Крысой, как вот эта, которую я только что убила. Мне стало страшно: однажды он не совладает с собой и уничтожит меня, как я уничтожила крысу.

Мне страшно, мне очень страшно. Мне снова стало страшно, и я прячусь под кроватью, сворачиваюсь в клубок, вспоминаю, как впадала в панику, слыша его шаги, как боялась его гнева и бесчеловечных наказаний. Когда он лишал меня еды, у меня были судороги, в животе кололо то ли от голода, то ли от тревоги. Но в то время я все еще хотела сбежать любой ценой, тогда он еще не сломал меня. Я пыталась сбежать не раз. Я глаз не спускала с вентиляционных решеток, несколько раз мне удалось вырваться, я бросалась бежать, но он всегда ловил меня и наказывал – без свидетелей, без ограничений, без меры. Как крысу. И все же, когда у меня кончались силы, он отпускал меня, он не хотел меня убивать. В этот момент он становился нежным. Ему нравилось держать мою жизнь в своих руках, он любил, будто капризное божество, простить меня и потихоньку вернуть ее мне. Отпускать мне сколько посчитает нужным здоровья, нежности и еды – а потом, как только пожелает, отбирать это все назад. Иногда он неделями со мной не разговаривал. Он мог целый день не говорить мне ни слова – а я не понимала почему и ломала голову: что же я сделала, чем его обидела, и спрашивала его об этом, а он мучил меня своим молчанием, и это было больнее побоев. Его молчание сводило меня с ума, я умоляла его сказать, что я сделала не так, умоляла поговорить со мной, накричать на меня. Я поняла, что без слов люди превращаются в животных и теряют разум. Это было бесчеловечное наказание. Уж лучше бы он избил меня, думала я тогда. От его побоев меня пронзала боль, у меня шла кровь, выступали синяки, хрустели кости, но потом он протирал мои раны спиртом, мазал их йодом, аккуратно перевязывал и улыбался мне. Как-то раз он даже сломал мне руку, случайно, он не хотел. Он крепко схватил меня, а я стала вырываться с такой силой, что кость треснула, как тростник на ветру. Он очень огорчился. «Ты сама сломала себе руку, скажи, ты это сделала, чтобы мне было плохо? Ты плохая, ты же сама этого добивалась». На следующий день он принес пакет гипса и еще один, с цепями. Вначале он грубо взял мою руку и наложил гипс, а потом сказал: «Раз ты не можешь сидеть тут спокойно, придется мне тебя приковать». И я провела в цепях целую вечность – месяц, а может, два. У меня на спине появились язвы, потому что я писала под себя. Это был еще один способ меня унизить. Он давал мне встать только чтобы сходить в туалет-ведро один раз в день, а иногда и раз в два дня. Он оставлял мне немного воды и тарелку с едой – недалеко, так, чтобы я могла до нее дотянуться, но несколько раз тарелка выскальзывала у меня из рук и падала, и рис или курица рассыпались по полу, и мне было до них не добраться. Я умирала от голода, а еда валялась на полу в метре от меня и гнила у меня под носом. В те времена, приходя в подвал, он даже не смотрел на меня, я была все равно что пес на цепи. Он упорно заделывал трещины, откуда могли доноситься мои крики, обил стены изнутри пробкой и поставил бронированную дверь. Я, трижды пленница, глядела на это, лежа на своем матрасе, и думала, что, пока он строит стены, отделяющие меня от мира, я постепенно теряю надежду туда вернуться. В конце концов он снял с меня цепи. Кричи сколько хочешь, никто тебя не услышит. Попробуй вылезти – здесь нет ни одной трещины. Нет ни окон, ни дверей. Но у меня остались руки и ноги, и каждый раз, когда он прикасался ко мне, я бросалась на него, а потом рыдала от безысходности, и слезы успокаивали, смиряли меня.

«Ты как звереныш, – говорил он. – Как бездомная собака, кусаешь руку, которая тебя кормит». Но у меня в жилах еще бурлила кровь, я еще рвалась увидеть солнце. В одной из этих драк не на жизнь, а на смерть он выбил мне зуб. Теперь на его месте зияет черная дыра, и, когда на свой восемнадцатый день рождения я поднялась в дом и посмотрела на себя в зеркале в ванной, я тут же сжала губы. Я испугалась своего отражения, оно было похоже на хеллоуинскую маску. На месте клыка – черная дырка, зияющая пустота.

Но это все было давно, когда я еще хотела сбежать.

Теперь мне некуда возвращаться. Все думают, что я умерла. В мой день рождения мама ходит на гору и бросает в воздух цветы[18], а братья отпускают в небо шарик с моим именем. Я знаю, что умерла, потому что мой некролог напечатали в газетах. Он сунул его мне под нос. «Вот, читай, ты умерла, совсем умерла». От этой чудовищной шутки у меня глаза на лоб полезли.

«Барбара Молина

25 марта 2005 года

Мы будем помнить тебя всегда.

Твои родители и братья».

Мне страшно. Очень страшно. Когда он вернется, он увидит, что я позвонила Эве, и убьет меня. Ведь это не преступление – убить того, кто уже мертв.

А я мертва уже четыре года.

9. Сальвадор Лосано

Субинспектор Суреда сидит перед бывшим субинспектором Лосано. Он уже официально принял пост: его только что вызвал инспектор Доменеч и вручил удостоверение, которое вступает в силу с двенадцати ночи. Лосано замечает его рассеянность, теперь Суреда уже не так внимательно слушает его объяснения и не разделяет его отчаяния и бессилия перед этим запутанным делом. Он больше не станет делиться своими идеями и соображениями просто так. Суреда предвкушает ответственность, которая ляжет на его плечи, новые истории новых девушек, дела, которые будут принадлежать ему и только ему одному. Вот ради этих историй он будет ломать голову и проводить ночи без сна. А случай Барбары Молины – ненужное ему наследство, старая рухлядь, просрочка. И все же Тони Суреда изображает интерес.

– Мы остановились на Хесусе Лопесе, – напоминает он своему предшественнику.

«Как будто разговаривает со стариком, который уже не в себе и которому требуются постоянные напоминания», – раздраженно думает Лосано. А может, это он сам от неуклонного приближения пенсии стал чересчур чувствителен.

– Имя Хесуса Лопеса постоянно звучало в показаниях свидетелей, но его затмила фигура Мартина Борраса. – Сам того не осознавая, Лосано будто оправдывается перед Суредой за то, что расследование свернуло не туда. – Лопес преподавал историю и социальные науки в школе Леванте, где училась Барбара. Ты наверняка ее знаешь, на улице Урхель, возле промышленного колледжа. Светская частная школа с государственным финансированием, до 10-го класса[19]. Барбара там училась с трех лет, с одними и теми же ребятами. Школа эта совсем маленькая, всего один класс в каждой параллели, учителя и ученики отлично друг друга знают. Хесус Лопес закончил университет по специальности «История и география», стал заменять учителей в разных школах, дважды сдавал государственный экзамен, не сдал и в конце концов в двадцать семь лет устроился в школу Леванте по протекции учителя физики Мануэля Понса, который был дружен с его отцом. На момент исчезновения Барбары он проработал в школе уже почти восемь лет. Долговязый, светлокожий и конопатый, он выглядел лет на десять младше своих лет и эксплуатировал имидж экоактивиста, а еще стремился казаться интеллектуалом, знатоком кино, философии и искусства. Молодой симпатичный дружелюбный учитель прекрасно вписался в интимную, семейную атмосферу школы, и внешкольные отношения с учениками расцвели пышным цветом. Он водил учеников в музеи, в кино и в театр, каждый год возил выпускной класс в Рим, а со школьниками на год младше (в тот год в этом классе училась Барбара) ездил на неделю в Таррагону. Его пятничные вылазки в музей современного искусства, бывало, заканчивались вечером в каком-нибудь баре в Равале в окружении хорошеньких и блестящих учениц – но об этом мы узнали потом. В мае 2005 года Хесуса Лопеса в школе ценили и любили, он три года как был женат на Лауре Вентуре, у них была двухлетняя дочка и должен был родиться – но не родился – сын. Лопес с семьей жил в Лес-Кортсе и каждое утро ездил в школу на велосипеде.

Первой на Лопеса указала Эва, бывшая лучшая подруга Барбары, затем Мартин Боррас, бывший парень Барбары, и наконец – ее показания сыграли решающую роль – классная руководительница Барбары Ремедиос Комас: спираль нашего расследования вышла на новый виток, и мы решили еще раз с ней поговорить.

Эва переполошила нас, заявив, что ее ссора с Барбарой, как ни странно, была связана не с Мартином Боррасом, а с Хесусом Лопесом. Эва заявила, что Барбара, цитирую, «смеялась его шуткам, смотрела ему в рот и лизала ему жопу». Она входила в кружок его обожательниц, была в него тайно влюблена и плясала под его дудку. Эва рассказала, что Барбара была его фавориткой, что они с Хесусом часто беседовали и встречались наедине. И тут же выдала целую гору обвинений, уж не знаю, насколько обоснованных, насчет его подозрительного поведения и предосудительных отношений с ученицами. Собственно, из-за ее слов мы и решили пересмотреть весь ход расследования. Ты наверняка помнишь шумиху в газетах.

Лосано вытаскивает пожелтевшие листы «Ла-Вангуардия» и «Эль-Паис». «Школьного учителя обвиняют в педофилии, возможно, он замешан в деле Барбары». Лосано набирает воздуха в грудь. «Отец пропавшей девушки напал на учителя, замешанного в ее исчезновении». Лосано перебирает страницы и достает еще одну, из «Эль-Периодико»: «Скандал на школьной скамье».

– Имя Лопеса прогремело. Да, именно прогремело. Было ощущение как после утечки газа, когда он внезапно взрывается прямо тебе в рожу. Мартин Боррас и до этого показал, что Барбара все время говорила о Лопесе и находилась под его влиянием. Боррас не знал ничего об этих тайных встречах, но он ведь и не был частью их школьной компашки. Заварили всю эту кашу одноклассники Барбары. После того как мы побеседовали с Эвой, все бросились его обвинять. Внезапно всплыло то, о чем все знали, но молчали: Хесус Лопес встречался за пределами школы с несовершеннолетними ученицами, причем делал это с самого начала, с того дня, когда пришел работать в школу. Вот уже семь лет он проводил время с группками хорошеньких учениц от четырнадцати до шестнадцати лет. Невинные развлечения, замаскированные под культурные вылазки. Ловкий осторожный Пигмалион, он восхищался умом учениц и то и дело позволял себе шутки и небольшие как бы случайные вольности. Легкое прикосновение к бедру, дружеский щипок, нежное объятие, эсэмэска, откровенная беседа в особом тоне, кофе поздно вечером, прогулка наедине. И вот к нам рекой потекли отрывочные признания. Девушки плакали и отрицали всякий злой умысел. Для каждой он был героем, он отличал ее среди других, он выбрал именно ее. Они не понимали, что он выбирал самых хорошеньких: они, конечно, были уверены, что самых умных. Опрашивать выпускниц оказалось проще. С определенного расстояния они с легкостью анализировали поведение Хесуса и беспощадно клеймили его инфантилом, незрелым, недоделанным. Их суждения были уверенными и до ужаса меткими, но ни одна не обвинила Хесуса в домогательствах. Он балансировал на грани благопристойности, но никогда ее не переступал. Совершенно этого не ожидая, мы наткнулись на верхушку огромного айсберга, но меня интересовала только Барбара.

Определяющими стали добровольные показания Ремедиос Комас: осознав всю тяжесть ситуации, она связалась с нами – и вот мы снова сидим друг напротив друга. Смуглая и подтянутая, без украшений и макияжа, она была одета с элегантностью, приличествующей ее возрасту. Она развелась двадцать лет назад и одна вырастила троих детей. Ремедиос Комас не стала юлить и ходить вокруг да около. Если бы она рассказала всё, что знала, месяц назад, мы не пошли бы по ложному следу. Она попросила разрешения закурить, и ради нее я сделал исключение. Мы встретились в кафе, и между двумя чашками кофе она сказала, что, как заядлая курильщица, то и дело бросает и наверняка скоро сделает очередную попытку. Она элегантно закурила, основательно затянулась и заговорила – с горечью, постепенно выдыхая дым. Я помню ту беседу дословно.

«Я никогда не одобряла отношений Хесуса с ученицами, – начала она. – Учителя всё шутили на этот счет, но только не я. В последние четыре года я была классной руководительницей предпоследнего класса, и мне то и дело приходилось тушить пожары. Хесус ослеплял учениц своими интеллектуально-декадентскими штучками, заставлял их поверить, что они входят в мир культуры и искусства. И это правда, он открывал им Висконти, Серта и Пикассо, но в то же время он играл их чувствами. Он любил, чтобы девочки им восхищались, получал от этого нездоровое удовольствие, и ему было плевать, что он разбивает им сердце. А ведь очень просто разбить сердце пятнадцатилетней девочке, – говорила она мне с сигаретой во рту. – Они впечатлительные, хрупкие, легко влюбляются и, хоть и выглядят как взрослые женщины, смотрят на мир глазами ребенка. Легковерные, максималистки, склонны драматизировать. Их самооценка – как маятник Фуко: сегодня они мнят себя богинями, а завтра думают о самоубийстве».

Она говорила раздраженно, возможно, злилась на саму себя – что не хватило смелости сказать открыто все то, что она рассказывала мне.

«Хесус выбирал кого хотел, у него была своя свита, и каждый год он назначал себе фаворитку. Ее триумф мог длиться долго, а мог пролететь как один миг – как фишка ляжет. Но он никогда не подставлялся, не переступал черту, и поэтому мы все смирились и позволяли ему так себя вести, тем более что культурные мероприятия дают школе возможность держаться на хорошем счету. В двадцать первом веке никто не поведет учениц в кафе в субботу вечером, только чтобы порассуждать с ними о французском сюрреализме. Он не опасен, говорили мы, пытаясь оправдать происходящее, он же как ребенок, открывает девочкам мир. Греческая скульптура, немецкий романтизм, кубизм, неореализм. Насколько мне известно, ни одна из девочек не обратилась в полицию, – добавила она. Затушила сигарету в пепельнице и виновато на меня посмотрела. – Мне следовало рассказать вам об этом гораздо раньше, но я не хотела открывать ящик Пандоры… Однажды вечером, где-то месяц назад, я застала Хесуса Лопеса наедине с Барбарой Молиной – в школе, в кабинете истории. – Она помолчала несколько секунд. – Прошу прощения. Я знаю, сейчас разразится скандал, и даже мне уже не отмыться. Вы себе не представляете, как легко в школе лишиться доброго имени. Сплетни – как пятна смолы».

Я ловил каждое ее слово. Это было самое важное сообщение из всех, что я слышал за последний месяц. Ремедиос Комас глубоко вздохнула и продолжила свой рассказ.

«Было десять вечера, даже уборщицы уже ушли, а я забыла в школе контрольные, которые должна была проверить на выходных. Знаете, эти проверки – самая неприятная часть учительской работы. Так вот, я взяла ключи (они есть только у администрации) и отправилась в школу. Была пятница, собирался дождь, но мне было все равно. Я привычная: иногда посреди ночи включается сирена и мне надо вскакивать и со всех ног бежать в школу. Я живу ближе всех, всего в паре кварталов. В тот раз я сразу поняла: в школе кто-то есть. Дверь была закрыта на один оборот ключа, а не на два, а сигнализацию кто-то выключил. Я стала тихо подниматься по лестнице и услышала голоса со второго этажа – там у нас обычно проходят семинары. Осторожно пошла на звук и увидела свет в щели под дверью кабинета. Я прислушалась: из кабинета доносились всхлипы. Кто-то плакал. Какая-то девочка. Ни секунды не думая, я распахнула дверь и застала рыдающую Барбару Молину в объятиях Хесуса Лопеса. – Она запнулась. – Слезы и голоса. Оба уставились на меня, напуганные, растерянные. Хотя, если честно, уж не знаю, кто из нас троих был сильнее напуган. Уж поверьте мне на слово, нет ничего приятного в том, чтобы застать учителя с ученицей в двусмысленном положении. По правде говоря, ничто в этой картине не наводило на мысль о тайном романтическом свидании. Если оставить в стороне время и место их встречи, ни одежда, ни позы не показались мне подозрительными. И все же оправдания этому не было. Хесус Лопес пришел в себя первым и попытался прояснить ситуацию: “У Барбары трудности, и она решила поделиться ими со мной”. Как вы догадываетесь, это не совсем обычная ситуация: учитель назначает несовершеннолетней ученице встречу вечером в абсолютно пустом здании. А кроме того, у Хесуса Лопеса не было или, по крайней мере, не должно было быть ключей от школы и он, по идее, не знал кода от системы сигнализации. Я была озадачена, но не растерялась: очень сухо сказала обоим, что сейчас мы вместе отведем Барбару домой. Мы шли втроем в полном молчании. Барбара не говорила ни слова: понимала, что, как только мы сдадим ее родителям, за ее спиной разразится скандал. Мы довели ее до двери и ушли, я сказала ей в школе зайти ко мне. Мы с Хесусом Лопесом пошли в бар, и он принялся рассыпаться в оправданиях и объяснениях. Он был нервный, дерганый и выглядел гораздо старше, чем обычно, как будто на него внезапно обрушился возраст, который он все это время успешно скрывал. Мне было ясно, что о случившемся нужно рассказать директору, а Хесус умолял меня промолчать. Он совсем расклеился: по щекам его текли слезы, и он даже попытался шантажировать меня своим еще не родившимся ребенком (его жена была беременна). Он вернул мне ключи, ему явно было стыдно. Это все его вина, заявил он, явно пытаясь расположить меня к себе. Барбара хотела поговорить с ним, а он задержался в школе допоздна за работой. Барбара живет рядом, оправдывался он, а копию ключей он сделал просто на всякий случай. Клялся, что это произошло впервые. Я не поверила: и ключи себе сделал, и сигнализацию отключил, действовал как профессионал. Скольким девушкам он назначал встречи до Барбары, спрашивала я себя. Голова моя трещала, и я пошла домой, ничего ему не пообещав; сказала, что мне нужно подумать спокойно. Я всю ночь не спала. Повторяла себе, что нужно немедленно поговорить с администрацией, хотя этим я обреку товарища на позор, увольнение и, может быть, на развод. Но он взрослый человек и слишком долго ходил по тонкому льду. На сей раз он переступил все границы. И все же я не могла взять на себя такую ответственность. Кто я такая, чтобы судить других? Чтобы рушить чужую жизнь? В понедельник Барбара пришла ко мне в кабинет, она дрожала как испуганный щенок. Я успокоила ее, попыталась завоевать ее доверие».

Тут Ремедиос Комас помолчала.

«Но мне не удалось. Барбара никогда мне не доверяла, она даже не рассказала мне, что за трудности привели ее к Хесусу. Она рыдала, умоляла меня никому ни о чем не рассказывать, твердила, что между ней и Хесусом ничего не было, она просто хотела обсудить с ним что-то очень личное и такое больше никогда не повторится. Я пыталась объяснить ей, что она, как несовершеннолетняя, ни в чем не виновата, но она все настаивала на своем и в конце концов принялась угрожать мне опаснейшим оружием, к которому рано или поздно решает прибегнуть каждый подросток. Отец никогда меня не простит, уверяла она, и мне придется покончить с собой прежде, чем он узнает».

Ремедиос Комас попросила разрешения выкурить еще сигарету, и должен признаться, что я последовал ее примеру. Некоторое время она сидела молча в облаке дыма, возможно, размышляла о том, что приняла неверное решение, а потом продолжила свой рассказ.

«Я согласилась никому ничего не говорить с условием, что она больше никогда и близко не подойдет к Хесусу Лопесу. Я сделала это ради Барбары, а не ради Хесуса, – подчеркнула она. – И если мое молчание – это преступление, я готова нести за него ответственность».

На этом она закончила.

Суреда все это время молчал, представляя себе эту сцену, он словно видел своими глазами Ремедиос Комас, слушал ее рассказ, колебался вместе с ней, оказавшись перед тяжелым выбором. Лосано доволен. Он видит, что ему удалось растрогать Суреду, разделить с ним тот краткий миг, когда все думали, что дело раскрыто: когда ему, казалось, удалось собрать этот пазл, когда он свалил было на Хесуса и синяки, и таблетки, и отказ Барбары переспать с Боррасом, и плохие оценки, и побег. Все сходится, все одно к одному, думал он тогда. Учитель превысил свои полномочия, а потом из страха, что его раскроют, избил ее. Барбара была ослеплена, а он надавал ей невыполнимых обещаний – конечно, Хесус Лопес оказался для Мартина Борраса могущественным соперником. Лосано помнит, как его внезапно осенило: Мартин Боррас был для Барбары просто запасным вариантом, к которому она в итоге не сумела прибегнуть.

– Я так и думал, что он козел, но козел и убийца – не одно и то же, – веско заявляет Суреда.

Лосано бесит эта его самоуверенная манера. Как будто он знает истину, как будто все так просто, как будто так легко отличить козла от убийцы. Лосано продолжает, словно не услышал замечания:

– И конечно, разразился скандал, и опасения Хесуса оправдались: его карьера и брак рухнули. Но никаких доказательств, что он имеет отношение к исчезновению Барбары, так и не появилось, как не появилось доказательств их сексуальной связи или его жестокого обращения с ней. Мы проверили машину, одежду, телефон, движение средств на карте, мы следили за ним, но все безрезультатно. Он вновь и вновь всё отрицал. Без свидетелей и без тела невозможно было продолжать расследование. Его бывшая жена, несмотря на вспыхнувшую после скандала ненависть к Лопесу, всегда утверждала, что он был с ней в Барселоне в течение всей Страстной недели, и, как полиция ни старалась, им не удалось доказать обратное.

Суреда встает и смотрит на часы.

– Что-нибудь еще? – спрашивает он, будто отпуская подчиненного. Он куда-то торопится. Видимо, вдруг вспомнил о назначенной встрече или просто захотелось курить. Он не подавал виду, но рассказ Лосано успел ему наскучить и Хесус Лопес интересует его куда меньше, чем Мартин Боррас. Лосано разочарован, но доволен собственной проницательностью: Суреде плевать на дело Барбары Молины. Молодежь не хочет брать дела с чужого плеча.

– Пока, увидимся на банкете.

Уже в дверях Суреда позволяет себе шуточку:

– Я и так не собирался, но теперь решил точно: в учителя не пойду.

Лосано остается наедине с делом Барбары Молины. Вся ее тайная жизнь, все ее секреты разворочены и лежат на столе перед ним. Гипотезы, имена, головоломка, которую он пытался собрать миллион раз. Имя убийцы наверняка тоже где-то здесь, в этих бумагах, прямо рядом с именем Барбары. И там же можно обнаружить мотивы, обстоятельства преступления, факты и загадочную судьбу ее тела. Лосано вновь и вновь вглядывается в лежащие на столе бумаги, и буквы начинают плясать у него перед глазами. Он отводит взгляд; ему хотелось бы надеть очки и ясно увидеть размытые слова в деле Барбары. В одном он уверен: синяки на теле девушки и смертельный удар были нанесены одной рукой. А может, благодаря его уходу на пенсию дело Барбары наконец раскроют. Может, он только мешал расследованию, и стоит ему отойти, как другие наконец прочтут эти слова как следует, с проницательностью, которой ему самому недостает. Лосано встает: он хочет пройтись перед торжественным прощальным ужином, на котором коллеги будут пить за его здоровье и вручат ему часы на память.

До выхода на пенсию ему осталось всего шесть часов, но это будут самые долгие шесть часов в его жизни.

10. Эва Карраско

Эва не знает, что сказать. Нурия Солис открыла ей в халате, небрежно наброшенном поверх пижамы, растрепанная, с синяками под глазами. За последние три года она поседела, но сама этого, похоже, даже не заметила. Она выглядит как человек, который не смотрится в зеркало, не принадлежит этому миру, как смертельно больная.

– Эва! – вскрикивает Нурия, она глазам своим не верит.

И неудивительно: Эва ни разу не была у них с той самой знаменитой пресс-конференции Пепе Молины на «Теле‑5». Она пыталась, и не раз, она вставала с утра и говорила себе, что сегодня навестит мать Барбары, но всегда в последний момент находила предлог, чтобы не пойти: звонок подруги, премьера в кино, экзамен – и так каждый раз, уже три года. За эти три года она повзрослела, и Нурия Солис разглядывает ее не отводя глаз, как читают инструкцию к стиральной машине перед тем, как впервые запустить. Нурия протягивает руку и мягко касается ее руки, шеи, щеки. На щеке ее ладонь задерживается, Нурия гладит Эву по щеке.

– Эва! – восклицает она снова. Она тронута, почти плачет.

Эва растерянна, она вцепилась в свою папку и крепко прижимает ее к груди, словно ища защиты. Чувства, нахлынувшие на Нурию, ее пугают, она предчувствует взрыв. И действительно: Нурия вдруг роняет руки, глаза ее наполняются слезами, вся она будто съеживается. Голова опускается, вжимается в плечи, грудь сотрясается от сдерживаемых рыданий. Она увидела, как Эва выросла, повзрослела, округлилась, и наверняка с первого взгляда поняла, какой могла бы стать Барбара, если б осталась жива. Она была бы сейчас студенткой с папкой конспектов: на прошлой неделе сделала мелирование, вечером договорилась с подругами съесть кебаб на улице Арибау, в выходные пойдет на документальный фильм в кино Верди со своим парнем (он учится на промышленного инженера!), на каникулах поедет на греческие острова вместе с друзьями из турклуба, а пока что дает частные уроки ребятам с улицы Дипутасьон.

Эва взволнована. Она закрывает дверь и обнимает мать Барбары.

– Не плачьте, – шепчет она на ухо Нурии.

Просьба эта не бескорыстная: Эва не может спокойно видеть чужих слез. Барбара тоже любила поплакать. Каждая их ссора заканчивалась слезами Барбары. «Мне даже нравится, – признавалась она, – потом так спокойно становится». А вот Эва, наоборот, не умеет плакать, она не плакала даже по Барбаре, и ее ужасно бесили одноклассницы, которые с Барбарой толком не общались, но картинно рыдали в школе.

А ей самой будто бы дела до Барбары не было.

– У тебя сердца нет, – сказал Бернардо.

Это была неправда. Она страдала больше, чем Кармен, Мирейя и Мерче, вместе взятые, хоть им и нравилось привлекать к себе внимание, хоть их и показывали по телевизору: журналисты просто обожают лица тинейджеров крупным планом в слезах и соплях. Конечно, она страдала. Каждую ночь она воображала, как Барбара умирает в муках: ее душат, сжигают заживо, расчленяют. Особенно чудовищным Эве казалось все, что связано с кровью: ножи, пилы, шила. Подсознание подсовывало ей самые кровавые сцены, увиденные когда-то в кино или вычитанные в газетах, она представляла себе долгую агонию и мучительную смерть. А чего еще ждать от человека, который устроил в телефонной будке настоящую бойню? И все же она так ни разу и не смогла заплакать ни перед камерами, ни наедине с собой. Вот и сейчас она не может присоединиться к рыданиям Нурии Солис, вместо этого ей приходится утешать мать Барбары. Она шепчет Нурии на ухо ласковые слова, усаживает ее на диван, берет за руку и молчит вместе с ней, пока та потихоньку успокаивается.

Возвращаются из школы близнецы, бесшумно входят в квартиру – с рюкзаками и потухшим взглядом. Они повзрослели: встретив на улице, Эва бы их не узнала. У обоих уже появился кадык – ходит на тощей шее, когда они здороваются. Они абсолютно одинаковые – Эва не представляет, кто из них Хави, а кто Гийермо. Они не вступают в беседу, а, поздоровавшись, сразу же уходят к себе. Вот поэтому Эва и не заходила к ним раньше. Потому что они унылые, как Семейка Монстров[20]. Мать превратилась в собственную тень. Раньше она была красивая, молодая, умела смеяться, хоть и казалась иногда слегка пришибленной и чересчур зависела от мужа. А теперь она шагу без него не может ступить, а у нее самой будто не осталось души, она ничем не интересуется и ничего не хочет. Братья стали невидимками, их как будто бы нет. Закрыли за собой дверь – и черная дыра поглотила их. Больше всего на свете боятся добавить родителям проблем.

Нурия Солис успокаивается.

– Извини, – говорит она. – Мужа пока нет, а он был бы очень рад тебя видеть.

Эва кивает и размышляет.

Значит, отца Барбары нет дома. Пепе Молина не похож на Нурию. Он всегда был другим: это он принимал решения, следил за Барбарой, а если надо было, мог стукнуть кулаком по столу. Барбара обожала его и боялась. Хоть он и держится молодцом, ясно, что его вся эта история подкосила больше всех. Это он первым стал действовать, искал ее днем и ночью, не терял надежды, это он взял себя в руки и пришел поговорить с Эвой – несломленный, с улыбкой на лице. Он расспрашивал об отношениях Барбары с Хесусом, и Эва не скрыла ни одной детали. Выложила ему всё, а уж он разобрался, что делать дальше: заявился к Лопесу домой и избил его как следует. Как она радовалась! Это была ее месть этому нарциссу, трусу и козлу. Отец Барбары восстановил справедливость, и в тот день к уважению (а он умел заставить себя уважать) добавилось восхищение. Да, Эва восхищалась им: он поставил Хесуса на место, хоть полиция и суд потом не справились со своей задачей. Может, в этом и не было смысла, думает она. Но уж точно лучше разбить уроду лицо, чем просто сидеть на диване и ныть.

– Чем обязаны? – вдруг спрашивает мать Барбары. Эве становится очень плохо. Она хотела сказать, что слышала голос ее дочери, но не осмеливается произнести эти слова. А что, если это ложная тревога? Вдруг это была не Барбара? А вдруг этот звонок только запутает следствие и ее не найдут? Это убьет Нурию, нельзя давать умирающему ложную надежду.

– Я шла с английского, решила зайти, – лихо врет Эва.

Она уже решила ничего не говорить Нурии: та просто не сможет переварить такую новость, растеряется, запаникует – и все. Вот облом, придется ей унести свой секрет с собой. Она не рассчитывала увидеть Нурию Солис, вот отец Барбары – другое дело, он-то заслуживает доверия.

– На каком ты факультете? – спрашивает Нурия безо всякого интереса, просто из вежливости.

– Журналистики, – отвечает Эва тоненьким голоском.

Она боится, что Нурия опять разрыдается: Барбара тоже хотела поступать туда же, они всегда повторяли, что будут учиться вместе, а потом станут международными корреспондентками и будут вещать из других стран. «Я из Токио, а ты из Нью-Йорка», – говорила Барбара. «Почему это? А может, наоборот?» «Ладно, ты из Токио, а я из Нью-Йорка. Мне же лучше, не придется морочиться и учить японский». Барбара всегда сбивала ее с толку. Эва никогда по-настоящему ее не понимала. Даже когда между ними все было идеально и они могли читать мысли друг друга, Барбара не допускала ее до самого сокровенного, что-то от нее скрывала. Такая она была: день на день не приходился. «Что с тобой?» – спрашивала, бывало, Эва, заранее зная ответ. «Ничего». Но Эва знала, что она лжет, потому что Барбара была лгунья. Эва помнит, как было с Мартином Боррасом: Барбара больше двух месяцев отрицала очевидное. «Что ты делала вчера вечером?» – спросила Эва как-то раз, отлично зная, что накануне вечером Барбара нежничала с Боррасом в «Гито» за позабытой кока-колой. «Ходила с мамой в магазин», – соврала Барбара. «Что купила?» – «А тебе-то какое дело?» Когда Барбара становилась агрессивной и принималась огрызаться, Эва отступала. А может, они никогда и не дружили по-настоящему. Может, это просто Эва себе напридумывала. Настоящую подругу видишь насквозь, знаешь ее сердце и душу, а Барбара всегда оставалась для нее загадкой, «секретным материалом».

Вдруг кто-то энергично распахивает дверь, громкий голос кричит: «Привет!», и крик этот звенит в пустом и печальном коридоре. Вслед за голосом звучат бодрые уверенные шаги. У Эвы замирает сердце. Отец Барбары! Пепе Молина. Из всей семьи он один и остался в живых. При виде Эвы, сидящей на диване рядом с его женой, он застывает.

– Привет, Эва! Что ты тут делаешь? – спрашивает он напрямик, не ходя вокруг да около, не отдаваясь своим чувствам.

Эва вскакивает.

– Просто решила зайти к вам ненадолго.

Пепе Молина подходит поближе и целует ее в щеку.

Он среднего роста, худой, но, в отличие от жены, не тощий, без единого седого волоса, гибкий, подтянутый. Под безупречным шерстяным костюмом угадывается гармоничная фигура. Он похож на античную статую, как и Барбара. Тело Барбары было как из учебника анатомии, признает Эва и даже сейчас ощущает укол зависти. Барбара носила тридцать восьмой размер без грамма жира, у нее были каштановые кудри, как у отца, а все остальное – нежный овал лица, улыбку, озорной взгляд – она унаследовала от матери.

– Нурия, ты предложила Эве что-нибудь выпить?

Нурия вздрагивает и тут же встает, словно ее внезапно разбудили.

– Прости, налить тебе чего-нибудь? – выпаливает она.

Эва хватается за эти слова как за спасательный круг.

– Кофе, пожалуйста, – быстро говорит она.

Нурия Солис уходит на кухню, а Пепе Молина садится напротив нее и вопросительно смотрит: он умный, сразу все понял.

– Ты же хотела мне что-то рассказать?

Он догадался, что Эва зашла не просто так, и стоило Нурии выйти из гостиной, как Эва наклоняется к нему, чтобы никто не услышал. Она говорит быстро, словно боится, что Нурия сейчас вернется и спросит, хочет она черный кофе или с молоком.

– Мне позвонила Барбара, – выдает она без предисловий.

– Как ты сказала? – Он потрясен. – Тебе позвонила Барбара?

– Да, она жива, я слышала ее голос, она говорила со мной.

Пепе Молина закрывает глаза и обхватывает голову руками. Он ошарашен, не может вместить эту новость, Эва боится, что у него случится инфаркт. Он побледнел, но не плачет; румянец и голос быстро возвращаются к нему.

– Что она тебе сказала? Где она?

И тут Эва вынуждена признать, что почти ничего не знает.

– Это был совсем короткий разговор, она прокричала: «Помоги мне!» – и сказала, что это Барбара, и это действительно была она, я ее узнала. Но я не знаю ни где она, ни где она была все это время. Я перезвонила, но она не ответила на мобильный.

Голова Пепе непроизвольно дергается.

– На мобильный? Она с мобильного звонила? Ты знаешь номер?

Эва вытаскивает блокнот и диктует ему номер.

Пепе так нервничает, что никак не может найти ни бумагу, ни ручку. Вдруг он поворачивается к ней.

– Вырви листок и дай мне! – приказывает он.

Но Эва уже достала ручку и записала номер на уголке газеты, лежащей на столе.

Пепе тянется к газете, у него трясутся руки.

– Так значит, она не взяла трубку?

– Связь оборвалась, как будто зарядка кончилась или перестало ловить, кто его знает.

Пепе Молина встает, берет домашний телефон, набирает номер, выжидает несколько секунд и отключается. На его звонок она тоже не ответила, думает Эва.

Пепе глубоко дышит, он размышляет.

– Ты ведь ничего не говорила Нурии? – внезапно спрашивает он.

Эва качает головой.

– Я не смогла, ей так плохо. Она только увидела меня – и сразу расплакалась.

Пепе Молина не расслабляется.

– Ты все правильно сделала. Тут нужно действовать с холодной головой, а Нурия этого никогда не умела. – Лицо его становится очень серьезным. – У тебя есть какие-нибудь мысли, где она может быть? Что угодно, что могло бы нам помочь?

И на сей раз Эва рассказывает то немногое, что ей известно.

– Однажды вскоре после исчезновения Барбары я была в доме Мартина Борраса в Росасе. Ему зачем-то понадобилось спуститься в погреб, мне он велел подождать. Его очень долго не было, и я пошла за ним, но спуститься не успела: он увидел, как я открываю дверь, и отреагировал очень агрессивно, как будто прятал в подвале что-то, что мне нельзя было видеть.

Эва дрожит и опускает глаза. Вот и всё. Она рассказала главное, обойдясь без лишних подробностей. Не пришлось рассказывать ни зачем она пришла к Боррасу, ни чем они там занимались.

Пепе тоже молчит. Он снова садится, удивленно качает головой, будто не верит ей.

– Ты хочешь сказать, этот урод четыре года держал мою дочь у себя в подвале?

– Нет, нет, – поправляет его Эва, в ужасе от этого предположения. – Я только думаю, что он что-то скрывает, но не знаю, что именно. И это единственное, что пришло мне в голову.

Но Пепе уже вскочил и больше не слушает ее.

– Теперь этим займусь я, свяжусь с полицией, а ты больше об этом не думай, – решительно говорит он. – Но, пожалуйста, никому ничего не говори, эта информация не должна выйти наружу, это будет очень опасно. – Голос его дрожит. – На карту поставлена жизнь Барбары. Ты поняла?

Эва все прекрасно поняла, именно это она и ожидала услышать, именно за этим и пришла к Пепе. Он снял с нее ответственность, груз больше не давит ей на плечи, не нужно принимать никаких решений. Теперь все пойдет своим чередом, все постепенно разрешится, и скоро она прочтет в газетах, что Барбару нашли. Теперь она наконец сможет спать спокойно, зная, что Барбара не исчезла, что ее чудовищное желание не сбылось, что она ни в чем не виновата.

Она на прощание целует Пепе в щеку, и в этот момент в комнату входит Нурия Солис, в руках у нее поднос с кофейником и чашкой.

– Уже уходишь? – огорченно спрашивает Нурия.

– Простите, пора бежать, – оправдывается Эва.

Нурия стоит посреди комнаты с подносом в руках, потерянная, будто обманутый ребенок.

– Ты же хотела кофе…

Муж сурово обрывает ее:

– Ты же слышала, Эва торопится.

Нурия умолкает и больше не спорит. Эве становится ее жаль.

– Спасибо большое, что зашла, – бормочет Нурия; глаза ее блестят.

Эва легонько чмокает Нурию в щеку, тронутая ее хрупкостью, и выходит. Ей жаль, что нельзя рассказать Нурии новость, которая вернет ее к жизни, если, конечно, окажется правдой. Скоро, совсем скоро Нурия оживет и снова заулыбается.

Теперь и у нее самой, как у Барбары, тоже есть свои секреты.

Часть вторая

В темноте

11. Нурия Солис

Нурия Солис подавлена. За один день – два гостя, которые напоминают о Барбаре. Это чересчур, слишком много эмоций. Ее особенно тронул приход Эвы. Она знает Эву с детского сада, Эва росла вместе с Барбарой. Открыв дверь и увидев ее, Нурия будто рывком перенеслась на пять лет назад, когда Эва каждый день звонила в дверь, тут же скрывалась в комнате Барбары, и через несколько секунд оттуда уже раздавался хохот обеих. «Я сейчас описаюсь, я сейчас описаюсь от смеха!» – кричала Эва. Нурия спрашивала, не хотят ли они перекусить, но они только отмахивались. Она им мешала. «Нет, не надо, ничего не хотим!» Им хотелось просто сидеть вдвоем и болтать, перемывать кости учителям и одноклассникам, переписываться в мессенджере, выкладывать фотографии и мечтать.

Нурия Солис не знает, что делать с подносом, который она держит в руках: выпить кофе самой или вылить его.

– Хочешь кофе? – спрашивает она у Пепе.

Он пошел переодеться, как всегда после работы: сменить свой безукоризненный костюм на джинсы и свитер. Сегодня он торопится сильнее, чем обычно.

– Отойди, не мешайся, а кофе унеси на кухню, – грубо бросает он, проходя мимо, и начинает яростно рыться в ящиках. Он чем-то взволнован. У него всегда много работы, он человек действия, и такие, как она, которые стоят посреди дороги, мешают ему. Наверное, хочет сходить попрощаться с Лосано, догадывается Нурия. Она тихонько уходит на кухню, ни о чем не спрашивая. Она давно уже ни о чем не спрашивает. Пепе приходит и уходит, делает то одно, то другое, а она сидит на диване, как старички на скамейке в парке, и наблюдает за ним. Она чувствует, что устала, что ей за ним не угнаться. Они больше не ездят в отпуск, не ходят никуда по выходным, не ходят в гости к друзьям и не зовут их к себе.

«Надо нам продать дом в Монсене», – говорит иногда Пепе.

И он прав: дом в плохом состоянии, уход за ним требует сил и денег. Но она всегда отказывается: дом остался ей от родителей. Когда Элисабет узнала об этих разговорах, она как с цепи сорвалась: «Ты с ума сошла? Это же единственное, что записано на твое имя, больше у тебя ничего нет!»

И потом, там живет их пес, как быть с ним?

Но это все неважно, потому что у Нурии нет сил даже дать объявление, а потом ведь придется показывать дом, торговаться с потенциальными покупателями… И она отмахивается от этой задачи и говорит себе, что подумает об этом завтра. Так она и живет каждый день: разбирается с самым необходимым, а остальное откладывает на потом. И с каждым днем ей все тяжелее.

– Я ухожу, к ужину не жди, – предупреждает ее Пепе, бросив близнецам пару общих фраз. Он нечасто с ними разговаривает, но иногда мальчикам это нужно. Пепе сказал им, чтобы учились хорошо и не давали себя в обиду. Ему досадно, что близнецы, в отличие от Барбары, в школе не блистают, они самые обычные ученики, стеснительные и незаметные, и добровольно отошли на второй план. У Пепе не было времени воспитать их так, как ему хотелось бы. – Пока, – бросает он, даже не взглянув на нее, и выходит, не поцеловав ее на прощание, потому что они больше не целуются. Они отдалились друг от друга. Возможно, это произошло еще раньше, но исчезновение Барбары было как землетрясение, и трещины между ними превратились в пропасти. Они очень далеки друг от друга. Иногда Нурия спрашивает себя, о чем думает муж, когда смотрит на нее. Что он видит? Почему они все еще вместе? Возможно, их держит вместе память о Барбаре. И еще совместный быт и ее неспособность действовать. Нурии хочется закурить, но она знает: это ловушка. И коньяк тоже. Ни сигареты, ни алкоголь не помогут ей справиться с тоской. Именно поэтому ей нужен Пепе: он думает за нее и подталкивает ее, заставляет как-то жить дальше. Но иногда, когда Пепе сердится, эта хрупкая конструкция начинает шататься. Нурия научилась сносить упреки, опустив голову. Раньше она иногда осмеливалась отвечать, спорить, отстаивать свои взгляды на жизнь и на воспитание детей. У Пепе все было через край. Он был чересчур порывистый, чересчур жесткий, все преувеличивал. Но зато, в отличие от нее самой, у него были принципы и убеждения, которые он защищал и которыми руководствовался в жизни. Он верил в семью, в любовь в паре, в родительский авторитет, в общее дело, а она, наоборот, сомневалась во всем, ее шатало из стороны в сторону, а компаса не было. Она все время импровизировала, как будто жизнь – один долгий эксперимент, и строгие принципы, которые проповедовал Пепе, ее не убеждали. «Ну ты чокнутая», – сказал он ей, когда они познакомились. И так оно и было. Она всегда витала в облаках, была влюбчива и непостоянна, не могла сидеть спокойно ни секунды. Она ходила в горные походы, колесила по миру с рюкзаком на плече и билетом в кармане, меняла парней как перчатки, записывалась на курсы фотографии и иностранных языков, всегда была в движении – и никакого тебе покоя и равновесия. Как же ей повезло с Пепе! Она и представить себе не может, как пережила бы эту пытку без его постоянного присутствия и поддержки. Потому она и терпит его упреки и отстраненность. Другой бросил бы ее, другой давным-давно ушел бы. Вот чего она всегда боялась, когда он смотрел на нее так сурово, как бы говоря ей без слов: это ты подтолкнула Барбару к побегу, это ты позволила ей сбежать, это ты не смогла воспитать ее как следует. И эту горечь ничем не вытравить. «Оставь ее в покое, пусть научится ошибаться», – говорила она. «Бывают ошибки, за которые расплачиваешься всю жизнь», – отвечал Пепе. И это слово ранит ее, как непрекращающаяся мигрень. Ошибки, ошибки, ошибки. Сколько же ошибок она совершила? Зачем толкнула ее в объятия Мартина Борраса? Зачем поддержала ее в этом? Почему не запрещала видеться с ним? Почему не предвидела опасностей, которые ее окружали? Почему? И Нурия мучает себя, пытаясь вспомнить, когда все начало разваливаться, с какого момента ей надо было перестать гнуть свою линию и начать слушаться Пепе.

Может, когда Барбара еще совсем маленькой стала отдавать предпочтение папе? Когда сама она, с болью в сердце, но счастливая, ничего не сделала, чтобы вернуть дочь себе? А может, когда Барбара будто погасла ни с того ни с сего – летом, когда ей было четырнадцать? Нурия тогда хотела спасти ее, пусть и против ее воли.

«Оставь ее в покое, – говорил Пепе, – это пройдет».

«Но она не выходит из дома, не хочет никого видеть!»

«И что? Наберись терпения».

Но терпения ей не хватило, и она попросила о помощи Эву, лучшую подругу Барбары. Нурии хотелось, чтобы они ходили куда-то вместе, как раньше, и она сама предложила девочкам записаться в турклуб, познакомиться с новыми людьми. Это именно она подзадоривала Барбару, чтобы та наводила красоту, влюблялась и наслаждалась своим телом. И Барбару швырнуло из уныния в безумие. Она голову потеряла из-за этого мальчика. Нурия сразу поняла, что Барбара влюбилась, – по тому, как она стала смотреться в зеркало, красить губы, как она ждала звонка и подглядывала из-за шторы, пока он ждал ее возле дома. И вместо того чтобы быть начеку и сказать Барбаре, что она еще слишком юна, Нурия толкнула ее в его объятия и позволила разъезжать с ним на мотоцикле, не предупредив об опасностях. Барбара должна была понять: Мартин значительно старше, он богат и нетерпелив. Она его толком не знала, ни его самого, ни его семью, а ведь он мог оказаться жестоким, мог применить к ней силу: любовь слепа, от любви умирают. Нурия Солис не говорит этого вслух, но она уверена: это Мартин Боррас убил ее дочь. С него все началось, им и закончилось. Нурия не чувствует ненависти, лишь вину. Лишь она сама и Мартин видели обнаженное тело Барбары, юное тело с синяками и порезами на предплечьях. Надо было рассказать об этом Пепе, надо было припереть Барбару к стенке и добиться правды. Она призналась бы, что Мартин Боррас принуждал ее к сексу против ее воли, что это из-за него она пьет противозачаточные, что не смогла бросить его, потому что слишком влюблена. Но Нурия оказалась эгоисткой и предпочла избежать столкновения: в результате ее воспитательные методы оказались бы разгромлены, а гордость посрамлена. Она промолчала и таким образом избежала гнева Пепе: он обязательно вспылил бы, если б выяснилось, что его подозрения небеспочвенны. Нурия никому ничего не сказала, она надеялась, что все разрешится само собой, ведь нельзя научить человека жить, каждый учится сам, на собственных ошибках. Она верила, что со временем Барбара повзрослеет, а этот опыт чему-то ее научит и убережет от страданий в будущем. Но Барбара осталась без будущего. Ошибки, ошибки, ошибки. Нурия снова в тупике, из него нет выхода. С того самого момента, когда она поняла, что Барбара больше не ее девочка, что она ускользает, избегает ее нежностей, прячет голову под подушку и твердит: «Уходи, мам, отстань, ты не поймешь». Она повела себя как трусливая эгоистка и теперь всю жизнь будет грызть себя за это. За свою толерантность – ведь это лишь красивое слово, которое обозначает несознательность. За свою трусость и невнимательность она заплатила очень дорого.

После бегства и исчезновения Барбары она рухнула, не в силах поднять голову, признать свое поражение, найти, во что верить, и растить оставшихся детей без угрызений совести. Отсутствие Барбары и на них оставило отпечаток. И еще кое-что терзает Нурию, кое-что, в чем она никогда никому бы не призналась. Ей не удается любить близнецов с той же силой, что и Барбару. Она панически боится страданий, и каждый раз, когда ее взгляд устремляется к мальчикам, что-то внутри останавливает ее. Она пытается понять, кто они, о чем думают, скрывают ли что-то от нее, как скрывала Барбара, и приходит к выводу, что за всю жизнь только и успела, что разрушить свою собственную семью. Семью, которую мечтала поддерживать, несмотря на любые трудности.

Иногда Элисабет пытается вытащить ее из этого онемения, показывает фотографии из их общего детства, напоминает, что раньше Нурия была сильной. Как она залезла на Матагальс, таща Барбару на спине в рюкзачке, как каталась на лыжах в Форт-Ромеу, пока Барбара постоянно путалась под ногами, как сажала Барбару в машину и отправлялась в кемпинг в Бретани – навстречу приключениям, не боясь неизвестности. Но Нурия уже не помнит, да ей и неинтересно, кто была эта веселая девушка, которая когда-то влюбила в себя Пепе (его привезли в больницу с язвой желудка, а она его успокоила, объяснила, что это совсем не опасно). Наверное, ей слишком многого хотелось, но пришлось посмотреть на вещи реалистично и бросить учебу в медицинском. Было нереально одновременно работать, учиться и растить ребенка, но она, упрямая как осел, отказывалась в это верить. Когда родилась Барбара (она была счастлива!), ей оставалось доучиться всего один год, ей казалось, она все сможет, не придется ни от чего отказываться, но Пепе заставил ее осознать, что это ребячество. Он и сам хотел бы изучать экономику, сказал тогда Пепе, но, чтобы поддерживать семью, пришлось выбрать практичную и хорошо оплачиваемую работу. Нурия часто ругает себя за эгоизм – до знакомства с Пепе никто никогда не упрекал ее в этом. Порой она вообще забывала, что живет не одна, стремилась лишь к собственному удовольствию и благополучию. Ей хотелось ходить в кино, встречаться с подругами – в общем, делать все то же самое, что она делала, пока была одна. Пепе научил ее любить. Ставить себя на второе место, раскрывать самое сокровенное, делиться секретами, даже если это очень больно, принимать горести и подавлять зловредные порывы, которые раньше уносили ее вдаль, к юношеским фантазиям, и заставляли забывать о своих обязанностях по отношению к близким. Может, по пути она лишилась семьи и друзей. Может, отдалилась от мира и осталась одна. Но зато у нее был Пепе.

И вот теперь, когда у нее не осталось ни порывов, ни желаний, ни секретов, она видит в его глазах разочарование. Они уже много лет не занимаются любовью, и пусть, так лучше. Они спят в разных постелях, почти не разговаривают. И все же он не ушел, не бросил ее, и она благодарна ему за это. Они продолжают жить под одной крышей и притворяться, длят эту ложь из жалости. От их пары ничего не осталось, одни лишь осколки. Не осталось и надежды найти Барбару – а ведь эта надежда теплилась в ней все время с того самого момента, как дочь испарилась.

И все же нужно признать, что иногда он бывает к ней добр и ведет себя сочувственно.

Она больше не вызывает любви, а только сочувствие.

12. Барбара Молина

Мне страшно, я поступила неправильно, я всегда всё делаю неправильно. Не надо было мне звонить Эве. Она наверняка все еще ненавидит меня, она не простила и проклинает меня каждую ночь и радуется, что я исчезла. Я поступила по-свински: мы были подругами, а я ее обманула. Увела Мартина и даже не попросила прощения. Он прав, он всегда прав. Он говорит, я разрушила ему жизнь. Что бы я ни делала, за что бы ни бралась, я всегда все порчу. И мне никак не отмыться, я всегда чувствую себя грязной, даже когда тру себе кожу до крови жесткой мочалкой. Когда разозлится, он говорит, что такой человек, как я, не заслуживает жить, и так думают все. Я умерла, и мне не следует пытаться связаться с живыми. Я там, где должна быть: сижу в подвале одна, всеми забытая, в темноте, как животное. Иногда я даже рада, что они думают, что я умерла: смерть все искупила и превратила меня в приятное воспоминание, я стала фотографией улыбающейся девчонки, которой все прощают. Они не знают, что я плохая, а может, знали, но забыли. Тем лучше. И только его одного мне не обмануть. Если бы мне удалось выйти отсюда, они бы испугались, увидев, что я стала женщиной. Женщине не простят того, что делала девчонка. Он твердит мне об этом день и ночь. Не знаю, как так вышло, но у меня дурная кровь. Он тоже был одной из моих прихотей. Это я его захотела, это я его соблазнила. Я разрушила его жизнь. Мой эгоизм безграничен, я всегда хотела обладать тем, что мне не принадлежит, я была мелочна и самонадеянна. Я хотела оценку получше, игрушку соседа, парня моей подруги, и всего этого я добивалась любым способом. Я ведьма. Думаю, из-за этого мне и понравился Мартин Боррас. Я хотела причинить боль Эве, показать ей, что я лучше нее. Может, это произошло против моей воли. Иногда мне кажется, что я понимаю, почему поступаю так, а не иначе, а иногда я вижу, что сама не знаю – почему. Может, я сошла с ума?

Я знала, что Эве нравится Мартин Боррас. Он ей нравился уже несколько месяцев, она только о нем и говорила, но я никогда его не видела. Он был ее вожатым в турклубе, на шесть лет старше, по ночам ставил музыку в клубах, у него был мотоцикл, он бывал в Токио и в Нью-Йорке, где мы обе мечтали когда-нибудь побывать, а еще он был похож на Брэда Питта. Жутко популярный, но в нашем приходском турклубе строил из себя хорошего парня. Родители заставили его стать вожатым из-за какой-то темной истории с наркотиками, наверняка какой-нибудь христианский психолог посоветовал. Мартину было плевать на детей и выезды, песни и игры ему нафиг не сдались. При любой удобной возможности он сливался: выдумывал немыслимые истории и посреди ночи уезжал из лагеря на мотоцикле на какую-нибудь вечеринку. Возвращался рано утром, краше в гроб кладут. Остальные вожатые бесились, но молчали, а его родители думали, что вот какой он молодец, провел выходные в горах, подышал свежим воздухом. Все это мне рассказала Эва, и теперь мне кажется, что еще до того, как мы познакомились, я уже была к нему расположена. Он много врал, как и я сама, и, как и я сама, пытался все делать по-своему, но у него не выходило, как и у меня. Мы были родственные души. Уж не знаю, думала ли я тогда об этом, но он мне сразу понравился, вот подлец.

Это была любовь с первого взгляда. Мы посмотрели друг на друга – и все. Уж не знаю, рассказывала ли ему обо мне Эва, знаю только, что он, увидев меня, подмигнул, а я ответила тем же. Он оглядел меня всю, с головы до ног, с улыбкой, которая выбила меня из колеи. Я почувствовала себя голой, захотелось его поцеловать – так сильно, что пришлось сдержаться, чтобы не броситься в его объятия. Эва ничего не заметила. Хуже того – подумала, что он мне не понравился, и стала пытаться нас подружить. Она была очень хорошая, но в таких делах тупила. И вообще не умела себя подать: у нее сиськи как дыни, а она их зачем-то прятала, говорила, что стесняется. Мы были очень близки до того лета, когда все случилось, а потом я попыталась поговорить с ней, поделиться своей проблемой, но она еще до этого спелась с моими родителями и они промыли ей мозг. Я ей больше ни о чем не рассказывала. Не было смысла. Она бы не поверила мне и уж точно не смогла бы помочь. Она знала, что я что-то скрываю, но не стала допытываться. Это Эва с мамой убедили меня записаться в турклуб, развеяться. Тебе нужно стряхнуть с себя грусть и выйти из дома, говорили они, и я позволила им себя убедить. Но ровно в ту секунду, когда Мартин Боррас на меня посмотрел, я поняла, что мы с Эвой больше не сможем дружить. Либо Мартин, либо Эва – сказала я себе. И выбрала Мартина. Эва все равно больше не была моей подругой, она была подругой моих отца и матери, не моей. А может, я даже не раздумывала, просто сделала то, чего просило мое тело. Сложности начались потом.

Тем же вечером, выйдя со встречи клуба, я увидела Мартина. Он стоял снаружи, снимал с мотоцикла замок и искоса поглядывал на меня. Я соврала Эве, что забыла телефон, а когда вышла несколько минут спустя – сердце выпрыгивало у меня из груди, – Мартин стоял в каске, но мотоцикл так и не завел. Было ясно как день: он дожидался меня.

– Подвезти тебя куда-нибудь? – Ясно было, что он в таких делах профессионал.

Я сказала, что да, пожалуйста, что я живу недалеко, но очень хотела бы прокатиться. Крепко обхватила его спину, обняла его – и почувствовала, как по ногам побежали мурашки; я задрожала. Перед тем как впервые поцеловаться, мы переписывались в мессенджере и слали друг другу эсэмэски. Через пару месяцев мы с ним уже встречались – за спиной у Эвы и у всех остальных. Я не хотела, чтобы родители узнали, придумывала отговорки: контрольные, домашние работы, походы в кино. И в конце концов случилось неизбежное – мы с Эвой поругались. Ей было больно, она ревновала – и обвинила меня во лжи. Она была абсолютно права, и так я впервые в жизни осталась совсем одна, без единственной подруги – именно тогда, когда она была мне особенно нужна. У меня остался только мой парень, и я ухватилась за него, как за спасательный круг. Я хотела узнать любовь вместе с ним и забыть о том, что со мной произошло. Я твердила себе, что это неважно, что я просто оступилась, ошиблась, что это никогда не повторится, но иногда думала об этом – и мозг мой затуманивался и хотелось умереть. Я не могла сосредоточиться на учебе, чувствовала себя грязной, тосковала по Эве и наивно думала, что любовь к Мартину очистит меня. А может, я так не думала. Может, просто хотела этого и одновременно боялась. Я наряжалась для него, для него укладывала волосы, но, когда он однажды тихонько подкрался сзади и поцеловал меня в шею, я завизжала как резаная, как будто в шею мне воткнули нож. Я сама испугалась своей реакции, потому что она была инстинктивной. Я запаниковала, как в тот раз, когда он впервые сунул руку мне под юбку – я тогда грубо ее отпихнула. Мартина это злило, понятное дело. Непросто с тобой, говорил он, много мороки. Я молчала. По ночам мне снилось, как я его целую, но, когда он был рядом, когда я ощущала его прикосновения и горячее дыхание у себя на коже, меня бросало в озноб и все тело коченело, как у мертвой. Я чувствовала себя глыбой льда, придумывала отговорки и сбегала. Я долго не могла расслабиться, привыкнуть к его прикосновениям, к его губам у меня на шее, и как он кусал меня, и щекотал за мочку уха, и нашептывал что-то приятное. Я так и не привыкла к объятиям сзади, но научилась предугадывать его поцелуи и получать удовольствие от его ласк. Признаю: я была влюблена. У меня не было права влюбляться, но я влюбилась – или, по крайней мере, хотела влюбиться. А потом, когда я думала, что все хорошо, что я самая обычная девушка, такая же, как другие, это снова произошло – и на сей раз выхода не было.

Это случилось во время праздников, на Рождество, и застигло меня врасплох. Все мои мысли были о Мартине, и я забыла об осторожности. Он ревновал, я видела это по его глазам. Он кричал, что я связалась непонятно с кем, наставила ему рога, что я как сука во время течки, избил меня до полусмерти, угрожал обо всем рассказать. Школа была адом, дома я тоже жила в аду, отношения с Мартином превратились в ад, а Эва послала меня к черту уже давно. Я не могла оттуда вырваться. Я горела заживо, и у меня не было выбора, кроме как отдаться пламени. И все же я не теряла надежды спастись через Мартина: сбежать вместе с ним, уехать на мотоцикле далеко-далеко – ветер в лицо, безо всякой цели. Я три раза пыталась заняться с ним любовью и все три раза в ужасе убегала. Последняя попытка пришлась на Страстную неделю, на первый день каникул, и я сожгла себе пути к отступлению: назначила свидание у него дома, наедине, и поклялась себе, что эту ночь мы проведем вместе.

Он поджидал меня с улыбкой и готовым сценарием. По периметру ковра стояли зажженные свечи, по полу были разбросаны подушки – как бы случайно, предостерегающе звучала Love is Dead. We die when love is dead. It’s killing me. We lost a dream we never had[21]. Он предложил мне напиток его собственного изобретения, как он сам сказал – просто бомба. Я выпила, ни о чем не спрашивая, и вскоре мне стало щекотно и радостно, я почувствовала себя легкой, невесомой. Помню, что стала иначе видеть вещи и цвета, вдруг жутко захотелось смеяться и танцевать. Музыка расходилась волнами по каждой клетке моего тела, гибкого, как стебель бамбука, но у него были холодные руки, слишком холодные. Он пытался расстегнуть на мне блузку, я сказала, что хватит, что я не хочу, что хочу просто немного потанцевать, но он не обращал внимания и продолжал меня раздевать. Холод превратился в омерзение. Я закричала. И тогда он швырнул меня на ковер, больно схватив за руки и за ноги, навалился всем своим весом, и мы стали кататься по ковру в неравной борьбе. Я кусалась и отбивалась, но было ясно: он победит. Я была в отчаянии. Это была не влюбленность, не история любви. Я разрыдалась, а он, услышав это, вдруг замер и будто очнулся от кошмара. Встал, откинул волосы с лица и сказал мне убираться. Я до сих пор слышу его слова. «Давай вали отсюда». Он кинул мне как попало одежду и сумку и злобно бросил в лицо: ну ты и динамо. Уже в дверях я соврала ему, сказала, что я девственница.

Я плохая, я просто хотела его использовать. Я, конечно, не была влюблена. Он говорит, я не знаю, как это – быть влюбленной. Что такие люди, как я, не умеют любить. И, если подумать, возможно, Мартин Боррас был одной из главных моих ошибок.

Я хотела узнать, что такое любовь, и это стоило мне лучшей подруги.

13. Сальвадор Лосано

Ноги сами принесли его к дому Хесуса Лопеса. Вообще-то он туда не собирался, но решил зайти – просто из любопытства: он не был там уже какое-то время, но хотел оставить Суреде самые свежие сведения. Так себе оправдание.

Он заходит в бар на углу, где Хесус завтракает каждое утро. Официант, одетый по старинке в белую рубашку с черным галстуком, болеет за «Бетис» и любит поспорить из-за футбола, но полицейскому полагается закрывать глаза на такие людские грешки и отставлять в сторону свои личные пристрастия. Официант приветствует его и докладывает последние новости. Оказывается, Хесус Лопес нашел работу и выглядит более довольным, чем обычно. Однажды вечером официант даже видел его с девушкой.

– С девушкой? – Лосано давится своим кофе. – Как она выглядела?

Но, услышав описание, сразу теряет интерес.

– Просто бомба, красотка-мулатка. Они сидели вот здесь, за этим столом, плечо к плечу, хихикали и рассматривали фотографии и альбомы этих чокнутых художников, которые рисуют женщин в виде кувшинов.

У Лосано екает в желудке. Еще одна, думает он.

Несколько лет назад он вежливо попросил официанта рассказать о жизни Хесуса: соврал, притворившись его дядей, который беспокоится о племяннике, – якобы тот ни с кем не общается и ничего о себе не рассказывает семье, а здоровье у него, между прочим, весьма хрупкое. Это неправда, но вполне могло бы быть правдой. Хесус тощий, лысый – волосы у него выпадают горстями, под глазами синяки. Сзади на него жалко смотреть, проплешины похожи на лишай. Потому-то парень из бара и удивляется, что ему удалось заполучить ту девушку. Но Хесус Лопес тот еще прохвост. Несмотря на намечающуюся лысину, он отлично умеет манипулировать неуверенными в себе девушками и влюблять их в себя. Лосано встает, расплачивается за кофе и выходит на улицу; ему тошно от этих новостей. Начинается дождь, Лосано отказался было от своих изысканий, но тут он видит, как по улице Урхель тащится к парковке пыльный «Ситроен Пикассо». Это машина Хесуса Лопеса. Лосано замирает под балконом, притворяясь, что разглядывает мебель из светлого дерева в витрине. Хесус Лопес выходит с парковки, ведя на поводке собаку – мрачного вида боксера. Лосано никогда не понимал, что за прелесть люди видят в собаках с мордами суровых моряков. Лопес за последние несколько месяцев стал меньше сутулиться, но одет все так же небрежно: джинсы с торчащими нитками и линялая футболка. Он по-прежнему стремится выглядеть неформально и необычно, только теперь это смотрится жалко. Лосано видит, как он вставляет ключ в замок и поднимается по узкой лестнице к себе, в крошечную тесную студию. Несколько минут спустя зажигается свет в гостиной, единственной комнате, выходящей на улицу. Лосано опускает взгляд и направляется к парковке, как делает всегда. Как удачно, что тут нет особой текучки кадров, думает он, вкладывая банкноту в руку смотрителя-румына, который уже его знает. Следующим номером он спрашивает у парня, часто ли Хесус в последнее время забирает машину и во сколько примерно он уезжает. Парень говорит, что в последнее время Хесус завел привычку уезжать каждое утро вместе с псом.

– И далеко они ездят, не знаешь?

Парень пожимает плечами. Их обычно нет часа три-четыре, но иногда он возвращается вечером. Хесус как-то обмолвился, что у него болен отец: старик живет в Мольеруссе и уже на ладан дышит. Лосано благодарит смотрителя, похлопав его по плечу, и удаляется.

На улице дождь. Пока Лосано раздумывает, вернуться ли ему в бар, вызвать ли такси или поехать на метро, у него звонит телефон; он отвечает тихо, слегка осипшим голосом. Звонит Льядо. Вот молодец, уже обыскал дом Борраса.

– Бинго! – кричит Льядо.

Сердце у Лосано замирает.

– Ты ее нашел?

– Ему хана.

– Чего?

– Кокаин, – объясняет Льядо. – У него в подвале горы кокаина.

Лосано выдыхает: это не новость. Стреляные воробьи вроде него знают, что ребятки типа Борраса падки на легкие деньги, но в итоге всегда оказываются в проигрыше. Он так и знал, что тела Барбары Молины в подвале не обнаружат.

– Сообщи куда следует, – коротко отвечает Лосано.

И думает: возможно, это последний приказ, который ему суждено отдать. Ему больно, что конец наступил так внезапно.

– Что-нибудь еще, шеф?

Лосано хотел было ответить, что нет, это все, но тут в голове у него загорается лампочка. Постойте-ка. «А почему бы и нет? – спрашивает он себя. – Почему бы и не погонять еще немного своих подчиненных?»

– Да. Выясни, как здоровье отца Хесуса Лопеса и правда ли, что в последнее время Лопес регулярно навещал семью в Мольеруссе.

– Будет сделано, шеф, – отвечает Льядо. – Но мы, скорее всего, получим отчет только завтра.

– Свяжитесь с отделением в Лериде, они там совсем рядом, может, они смогут выяснить, – предлагает Лосано.

– Я постараюсь, но уже поздно.

Это правда, и Лосано не спорит.

– Хорошо, тогда передай отчет Суреде, когда будет готов. Ясно?

– Ясно, шеф.

Лосано вешает трубку, но это слово все вертится у него на языке. Лерида, Лерида… И тут до него доходит. Она совсем рядом с Мольеруссой. Льет дождь, но ему все равно: дождь делает мысли яснее, смывает ничем не подкрепленные гипотезы. Мольерусса находится в получасе от Лериды. Он делает глубокий вдох. Хесус Лопес показал, что всю Страстную неделю провел в Барселоне, в квартире в Лес-Кортсе, его жена подтвердила, что Хесус никуда не уезжал. Но что, если он ездил к родителям в Мольеруссу? А вдруг они оба солгали? И пусть у него в машине не обнаружили ни волос Барбары, ни отпечатков, ничего подозрительного. Хесус Лопес – профессиональный лжец, он полжизни провел, обманывая всех вокруг. Он знает, как себя вести. Он мог завернуть ее тело в одеяло – если в семье есть ребенок, в машине обязательно есть одеяло, чтобы не замерз.

Его отвлекает от размышлений еще один звонок. На сей раз это Иса, его секретарша.

– Простите, вы так быстро ушли, что я вас не заметила. Мы выяснили, что за девушка хотела с вами поговорить, пока вы обедали. Некая Эва Карраско. Продиктовать вам номер?

– Нет, спасибо, у меня есть, – отвечает озадаченный Лосано.

Слишком много всего. Слишком много всего происходит в его последний рабочий день. Видимо, какой-то неизученный синдром. Можно было бы назвать его, к примеру, Tempus Fugit[22]. Он провел четыре года в полной тьме, и вот теперь внезапно через отверстия хлынул свет. Вдали, в районе Бесоса, на фоне неба вырисовывается молния – точно такая же, как те, что держит в руке Зевс в диснеевском мультике, который смотрит внук Лосано. Молния бьет куда-то возле Саграда Фамилии[23]. Через несколько секунд раздается раскат грома, и дети, выходящие из ворот школы, припускают бегом, и визжат, и прячутся под балконами, держа рюкзаки над головой. С неба летят крупные холодные капли, как будто небо с ним заодно.

14. Эва Карраско

Эва собирает пенал, учебник и тетрадь, берет куртку, бормочет учительнице извинения и выходит из класса. Она не могла больше там оставаться ни минуты. Не могла думать о таких глупостях, как разница между should и must. Все ее мысли заняты Барбарой. Выйдя на улицу Вильярроэль, она обнаруживает, что идет дождь, но ей все равно. Она шагает под дождем, вода стекает по лбу, по щекам, мочит ей волосы. Вода напоминает ей о Барбаре. Барбара жить не могла без воды, вечно ей было нужно прыгнуть в бассейн, залезть под душ или поплавать в море.

«Эй, не боишься полинять, как Майкл Джексон?»

«Без воды я чувствую себя грязной», – объясняла Барбара.

Мимо проезжает «Ниссан Пэтрол» (за рулем – мажорка из Педральбес) и окатывает Эву водой из лужи.

– Эй, осторожно! – возмущенно кричит Эва, но этой крашеной блондинке плевать. Вот и Барбаре было на нее плевать. Почему они поссорились? Они же были подругами? С Мартином Боррасом получилось ужасно обидно, но причина была не в этом – между ними все пошло не так еще раньше. Барбара перестала ей доверять, перестала все ей рассказывать, когда в игру вступил Хесус Лопес. Вот кому она плакалась, Лопесу! Подруги всё друг другу рассказывают, а Барбара так и не поделилась с ней, что произошло тем летом. Она вернулась с каникул какой-то другой, не смеялась, не ходила в боулинг, не хотела ни болтать с Эвой, ни слушать U2, больше не клянчила у Эвы майку Miami Ink. Эва пыталась разузнать, что случилось, но Барбара молчала как партизан, только один раз сказала угрожающим тоном: «Сделай одолжение, не лезь в мою жизнь и не рассказывай о ней моим родителям за моей спиной». Барбара была в ярости. Но они же хорошие люди, твердила Эва, они же просто переживают за тебя, и я тоже. И это была правда: Пепе и Нурия, каждый по-своему, страдали из-за поведения Барбары. И Эва, как настоящая подруга, хотела помочь ей и обратилась к ее родителям, ну а как иначе. Но Барбара возвела между ними стену.

В первый день учебы вместо того, чтобы вместе с Эвой посмеяться над биркой Zara, болтавшейся на рубашке Хесуса Лопеса, Барбара вышла с урока вместе с Хесусом, восторженно глядя ему прямо в глаза, и они ушли вместе, совершенно наплевав на Эву. Они говорили об осаде Алезии[24] – он всегда выбирал эту тему, чтобы пустить пыль в глаза новеньким. Задроты из третьего класса угорали по захвату Галлии[25] и гениальному Юлию Цезарю; их после этого рассказа можно было брать голыми руками, схема работала без осечек.

– Что у тебя с Хесусом? Ты теперь учителей клеишь?

– Мы обсуждаем историю.

– Ага, тебя же так интересует Римская республика.

– У меня вообще-то есть интересы, это ты только и делаешь, что залипаешь на Мафальду[26].

Барбара всегда считала, что лучшая защита – это нападение. Она не хотела говорить о Хесусе, не хотела говорить о том, что случилось летом, она была сама не своя.

– Что такое с Барбарой? – спросил ее как-то Андрес – он был раздражен, потому что Барбара на него огрызнулась.

Почему все считали, что она хорошо знает Барбару? Она ее в университете, что ли, изучала? Эва, конечно, делала вид, что так оно и есть, словно она по-прежнему в курсе всего, что происходит у Барбары, – просто чтобы все думали, будто они по-прежнему подруги.

– А тебе какое дело? – отвечала она с напускной грубостью, пытаясь копировать Барбару. – Во взрослой жизни случаются вещи, которых детям не понять.

– У нее что-то случилось?

– Тебе-то что?

Вот в этом и была проблема: Барбара делилась своими проблемами с этим старым козлом, а не с лучшей подругой.

«Хесус – приличный человек», – защищалась Барбара, но голос у нее дрожал.

Да разве она не видела? Разве не понимала, что Хесус просто извращенец, который облизывается на каждую задницу моложе шестнадцати лет? Но нет, Барбара безоговорочно доверяла ему, слушала, развесив уши, всю эту чушь про Феллини, Пикассо и Гете – специальную подборку, чтобы впечатлять девушек. Каждый год одни и те же истории, одни и те же шутки, как бы спонтанные. В нем за версту было видно обманщика – и все же Барбара, такая умная, такая живая, попалась на эту удочку и повелась на его комплименты.

«Да-да, Барбара, слушаю тебя. Ты задаешь очень хорошие вопросы, они заставляют меня задуматься».

Барбара всегда задает интересные вопросы.

Блевать тянуло от них обоих! А может, Барбара просто притворялась грустной, чтобы казаться поинтереснее. Или симулировала депрессию, чтобы Хесус развлек ее, сводил на новую выставку Дали в Caixa Forum[27]. Эва внутренне содрогается.

Она проходит мимо здания школы. Льет как из ведра. Эва замирает перед закрытой дверью, перед вывеской «Школа Леванте», которую видела каждое утро целых пятнадцать лет. Здесь она познакомилась с Барбарой. У Барбары были два хвостика и рюкзак с Микки Маусом, она поделилась с Эвой вкуснейшим бутербродом с ветчиной – они кусали по очереди, пока бутерброд не кончился. К концу первого учебного дня они стали неразлучны. Удивительно, как это дети в поисках дружбы безошибочно находят близких. Они были совсем не похожи, как день и ночь, но смеялись над одними и теми же вещами и понимали друг друга без слов. Барбара вела себя более дерзко и демонстративно, Барбара вечно измышляла какие-нибудь безумства, а Эва сдерживала ее. Эве часто приходилось ее притормаживать, но иногда она поступала наоборот: подзуживала Барбару, и та говорила какую-нибудь чушь, подкладывала жвачку на стул учительнице, перевешивала одежду на чужие крючки, бомбардировала нутом вражеский стол в столовой. Такие разные, они всегда были вместе. Барбара любила вызывающе одеться и выйти к доске. Ей нравилось провоцировать других. Их называли идеальной парой: красотка и уродина, умная и задротка, открытая и забитая, чувственная и холодная. Что да, то да: Барбара была очень чувственна. С самого детства Эва видела, как на Барбару оборачивались мальчики и мужчины. Как она ходила, покачивая бедрами, танцевала, сосала леденец – во всем этом невинное детское кокетство сочеталось с женственностью. Чтобы влюблять в себя, ей не нужно было красить ногти красным лаком или надевать короткую юбку. Взгляд Барбары сражал наповал, тело ее было гибким, волосы сияли, а еще она не скупилась на нежности, объятия и поцелуи. Они всегда были вместе, Эва и Барбара, совсем рядом, кожа к коже, и Эва чувствовала ее запах, тепло ее руки, биение ее сердца. В детстве Эва не смогла бы ответить, где кончается она сама и где начинается Барбара. У них было одно тело на двоих и одна душа – пока Барбара не решила отделиться и остаться одной. Нет, даже хуже – стать придатком Хесуса Лопеса. Эве как будто отпилили руку или ногу электропилой. Это было чудовищно. Она была ошарашена, в душе у нее зияла дыра, она впервые ощутила боль одиночества.

Для нее Барбара умерла после того лета – им тогда было четырнадцать. Очень тяжело представить свою подругу мертвой, особенно Барбару, которая так любила жизнь, но Эва мысленно убила ее еще раньше. Предательство с Мартином Боррасом оказалось куда менее важным. Это был лишь еще один штрих, доказательство, что Барбара с легкостью переступила через Эву с ее любовью. Это был предлог, чтобы наконец как следует поругаться с Барбарой и назвать ее прямо в лицо свиньей и плохой подругой. Но это было совсем не так больно, как то, что Барбара предпочла ей Хесуса Лопеса. Она подмигивала ему, висла у него на руке, шептала ему что-то на ухо, ее дыхание щекотало ему затылок. И их губы совсем рядом, губы, которые делятся секретами и жаждут соединения. Вместе они выглядели просто-таки провокационно, их явно связывало нечто большее, чем преклонение ученицы перед учителем. Барбара соблазнила его, а Хесус как дурак полагал, что покорил ее своей эрудицией.

Эва ненавидит Хесуса. Даже сейчас, до сих пор. Трус, холуй с этим его дешевым панибратством, использует девочек-подростков, весь насквозь фальшивый. На самом деле – просто нарцисс, влюбленный в собственный голос. А Эва теперь даже не знает, что думать, как представлять себе Барбару. Она не может представить ее себе в объятиях Борраса, ей кажется, что это невозможно, хотя, конечно, возможно все. Наверное, Мартин тоже страдал, как и она сама, тоже хотел, чтобы Барбара любила только его. Эва знает: если с тобой рядом Барбара, ты не станешь искать других привязанностей. Барбара наполняла, насыщала собой, она вызывала привыкание, как шоколад.

Эва видит свет в одном из окон школы. Кто-то из учителей задержался, проверяя домашние задания, а может, распечатывает контрольную на завтра. Хесус больше не приглашает учениц поболтать о своем после уроков. Его наконец выгнали, причем из-за Барбары. Больно думать об этом, но благодаря ее гибели справедливость восторжествовала. А теперь оказывается, что Барбара жива! На Эву снова наваливается оцепенение. Где она? Где была все это время? Почему исчезла? Чем больше она думает об этом, тем более абсурдной ей кажется вся эта драма, которую она себе напридумывала с Мартином Боррасом и его погребом. Ну что за глупость! Прямо там – струи дождя стекают по затылку – она прячется под навес и набирает номер, с которого звонила Барбара. А вдруг на сей раз им повезет и Барбара скажет, где она. Эва ждет и ждет, но ей отвечает лишь металлический голос робота: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Эва разворачивается и направляется к дому. Она вся вымокла и уже дважды чихнула. Она торопливо шагает и признается сама себе: она была несправедлива к Барбаре и убила ее из любви. Потому что не могла без нее жить. Стерла ее из своей жизни еще до того, как она исчезла, и потому ее настоящее исчезновение не потрясло Эву. Ей открывает мать и отчитывает за то, что она вся вымокла. Эва отвечает, что ей еще повезло: ее дочь может промокнуть и прийти домой переодеться, а вот Нурия Солис таким везением похвастаться не может. Мать замирает совершенно ошеломленная, а Эва шествует в душ и по пути осознает: она сказала именно то, что думает. Ведь Барбара жива, а ее мать не знает об этом. Может, она сейчас мокнет под дождем на улицах Барселоны, а ее мать думает, что дочь мертва и лежит в земле. Эве плохо. Она надеялась, передав телефон отцу Барбары, избавиться от ответственности, но нет. Новость жжет ей язык, ей хочется распахнуть окно и проорать благим матом, что Барбара жива, иметь смелость отправиться на поиски. И потом, думает Эва, Барбара позвонила именно ей, чтобы сообщить, что жива. Не отцу, не матери, не в полицию – она позвонила ей. Но почему? Они ведь больше не подруги. Почему она позвонила Эве?

Она переодевается у себя в комнате, когда раздается звонок. Мать приносит ей телефон и, прикрыв трубку ладонью, шепчет: «Это из полиции звонят». Эва тут же подносит трубку к уху, ее слегка трясет.

– Я слушаю.

Из трубки раздается спокойный голос Лосано, субинспектора.

– Эва Карраско? Добрый вечер, это субинспектор Сальвадор Лосано.

– Добрый вечер, – отвечает Эва, гадая, зачем он ей звонит: чтобы сказать, что Барбару нашли, или чтобы выяснить все подробности из первых уст.

– Так в чем дело? Ты хотела поговорить со мной, верно?

Эва холодеет. Значит, он пока ничего не знает!

– К вам не заходил сеньор Молина, отец Барбары Молины? – спрашивает она напрямик.

Похоже, Лосано удивлен.

– Нет. Насколько мне известно, он не заходил.

Эва мнется, колеблется. Что же делать? Рассказать то немногое, что ей известно? Что Барбара жива и у нее есть телефон. Но Эва помнит, что сказал ей Пепе Молина: забудь обо всем и предоставь это мне. На кону жизнь Барбары. А главное – это ее отец, он сделал для своей дочери больше всех, он больше всех заинтересован в том, чтобы найти ее живой.

Эва быстро находит выход.

– Он мне сказал, что собирается зайти, хотел вам что-то рассказать. Он сам все объяснит, – добавляет она, давая понять, что не уполномочена раскрывать подробности, что это не ее дело. Но Лосано тянет, он явно не настроен прощаться и вешать трубку.

– Погоди, – умоляет он, – погоди минутку. Ты точно ничего не хочешь мне рассказать?

– Нет.

– У тебя есть какая-то информация о Барбаре?

Эва набирает воздуха в легкие и повторяет:

– Вам обо всем расскажет ее отец.

Но субинспектор настаивает:

– Если захочешь мне что-то рассказать, вот мой мобильный, звони в любое время.

Эва бормочет на прощание:

– Если что-то узнаю, позвоню вам.

И вешает трубку, проклиная все на свете. Она мрачно натягивает одежду, расчесывает волосы – сухие, как пакля, – и злится на себя. Это ж надо было так попасть! Теперь Лосано точно полезет куда не следует и все испортит. Пепе хотел действовать тайно – теперь это ему не удастся. Неудивительно, что он не доверяет полиции: они столько лет тянут кота за хвост и так и не нашли ни одного доказательства, чтобы посадить Хесуса Лопеса. Совершенно очевидно, что жена его покрывала. Совершенно очевидно, что это он обнаружил Барбару в Бильбао, увез в Лериду и там убил. Точнее, не убил, поправляется Эва, а увез куда-то и спрятал. Она колеблется. А может, Барбара сбежала по его вине. Может, убегала от Хесуса и хотела встретиться с Мартином. Да, не все сходится. Но ясно одно: он манипулировал Барбарой, а она совсем выбилась из сил и не видела выхода. Неужто так сложно было поймать его на лжи? Заставить рассказать правду? Полиция – просто сборище идиотов. Только Пепе умеет действовать. Как он тогда отделал Хесуса, жалко только, что она этого не видела. Разбил ему нос и зуб выбил. Хесус того заслуживал. Он заслуживал, чтобы его отметелили как следует и назвали педофилом прямо в лицо. «Плюйте на лысые головы кретинов!» – прозорливо написал поэт Сальват-Папассейт. Мир полон кретинов, но никто не хочет этого признавать. И вдруг она замирает, вспомнив, что рассказала Пепе Молине о своих необоснованных подозрениях насчет Мартина Борраса. Ее прошибает холодный пот. Что она наделала? Зачем это сказала? Пепе же убьет его. Он и не на такое способен. Он чуть не убил Лопеса, а за эти четыре года его ярость только выросла. Он уничтожит Борраса! И зачем ей надо было молоть чушь! Ясно как день: Боррасу не жить! Вот почему Пепе не пошел к Лосано: хотел сам восстановить справедливость. Хотел отомстить!

Она решительно хватает трубку и звонит на домашний Барбары. Она сейчас же поговорит с Пепе и скажет ему, что ошиблась, поторопилась с выводами, что лучше ему поговорить с Лосано, тот уже ждет его. Раздается пара гудков, потом включается автоответчик. Может, их нет дома, а может, разговаривают с кем-то. Она не может сидеть дома сложа руки, как не могла сидеть на уроке английского.

Она выбегает на улицу, обнаруживает, что дождь перестал, и в ярости швыряет зонтик на землю. Соседка вставляет ключ в замочную скважину, удивленно смотрит на нее и спрашивает:

– Эва, что такое, что с тобой?

Эва смущенно поднимает зонтик и задает себе тот же вопрос.

Что с ней происходит? Она же не такая, не выходит из себя, не кричит, не топает ногами и не швыряется зонтиками.

И вдруг ее осеняет: она сама не своя, потому что жизнь подарила ей еще один шанс. Она может вернуть утраченную часть себя.

15. Барбара Молина

Я так волнуюсь, что даже не посмотрела «Друзей» – а встречу с ними я не пропускаю никогда. Но вместо того чтобы поставить диск, я стала кружить по комнате, словно лев в клетке. А я он и есть. Зверь, заточенный в клетке, пленница в руках безумца, который заставляет меня делать то, что я не хочу, а в награду дает мне поесть из его рук, а потом, когда я меньше всего этого ожидаю, вытаскивает кнут и бьет меня, не моргнув глазом, без капли жалости. Если б я попыталась сбежать, он бы меня застрелил с садистским наслаждением, будто крысу.

Я открываю холодильник и провожу ревизию контейнеров, в которых храню остатки еды, пока она не испортится. Прикасаться к ним нельзя. Я завела эту привычку уже давно, после того как просидела голодной несколько дней. Конечно, это меня не спасет, но мне так спокойнее. Я сказала себе: «Я никогда больше не буду голодать», как Скарлетт О’Хара в той сцене, когда она поднимает голову и берет горсть красной земли Тары[28]. Вот только я не была ни настолько героической, ни настолько фотогеничной. Я просто собирала остатки еды, делила на маленькие порции и хранила, будто сокровища. Я открываю контейнер с помидорами и листьями салата и запихиваю их пригоршнями себе в рот, открываю другой, с куском холодной курицы – и глотаю его, не прожевав. Я хочу усмирить тревогу, стереть беспокойство, но вместо того, чтобы насытиться, только сильнее хочу есть.

За эти годы он выдрессировал меня, как дрессируют львов, под угрозой лишения еды. Он понял, что это мощное оружие, и использовал его против меня: с чем не справлялись побои, с тем справился голод. Он морил меня голодом, а потом приходил и давал понюхать какое-нибудь соблазнительное блюдо. Приоткрывал дверь на несколько секунд – и оскорбительно чудесный аромат курицы гриль спускался в подвал и проникал мне в нос. Когда ты голодная и не можешь поесть – ты каждую минуту, каждую секунду потихоньку умираешь. Мое тело напоминало мне, что за жизнь нужно бороться. Я смотрела на свои руки, которые с каждым днем становились все тоньше, на тощие ноги, на ребра, которые можно было пересчитать, на ввалившийся живот и торчащие кости. Я превращалась в скелет. Я вспоминала истории о людях, потерпевших кораблекрушение, которые пили кровь своих товарищей, о солдатах, пожиравших внутренности мертвецов, о путешественниках, занесенных снегом, которые питались трупами. Эти истории больше не потрясали меня: голод был так чудовищен, что я была готова на все, чтобы его утолить. Я убила бы за тарелку макарон. Еда стала центром моей жизни, ее двигателем, оправданием, болезненной одержимостью. Я мечтала о паэлье, которую моя мать готовила по воскресеньям, о тарелке супа, который мы ели по четвергам у бабушки с дедушкой, о бутерброде с хамоном[29], который я брала с собой в школу и частенько выбрасывала. Я грезила о стакане молока с шоколадным печеньем. Однажды, совсем отчаявшись, я опустилась на пол и поймала навозного жука. Он в ужасе сучил лапками, наверное, чувствовал мой голод и предвидел, что погибнет, перемолотый моими зубами. Так и вышло. Я, переборов отвращение, сунула его в рот, но тут же почувствовала, как он крутится и вертится, и, не выдержав, выплюнула его. Меня вырвало желчью, густой зеленой жидкостью, поднявшейся из глубин моего пустого желудка. Я поняла, что, если я готова сунуть в рот жука, скоро буду готова отре´зать себе ступню и съесть. И я на все согласилась. Я не могла больше жить, постоянно представляя себе нежные отбивные и горячую картошку, у меня кружилась голова, подкашивались ноги, я жаждала уничтожить чудовище, чтобы утолить боль. Да, голод беспощадным чудовищем сидел у меня внутри, впивался в меня когтями, грыз меня, требуя то, что ему причитается, не отпуская ни днем ни ночью. Боль мешалась со страхом, что он больше не придет, что бросит меня в этой черной дыре с пустым холодильником. Пожалуйста, пусть он придет, пусть не бросит меня умирать от голода, бессмысленно молила я в тишине. И продалась за тарелку чечевицы. Да, иначе и не скажешь. Еда сделала меня покорной и положила конец моим страданиям. Я превратилась в собачонку, лизала руку, которая наполняла мою миску, виляла хвостом и принимала его ласки в обмен на кость. Я просто чудовище. Я думаю об этом – и голод становится все сильнее и я уничтожаю все свои запасы. Ем стоя, прямо руками, просыпая и проливая себе на футболку картофельное пюре, джем, фасоль и рыбу. Наверняка что-то в этом жутком комковатом месиве уже испортилось, возможно, оно пролежало в холодильнике несколько недель, но это неважно, ведь он убьет меня, когда вернется. Уж лучше умирать с набитым животом.

Я могла позвонить домой. Ну что за глупость – звонить Эве! Но Эва, по крайней мере, не стала рыдать, как мама. Она не умеет плакать, стесняется, так же как стесняется танцевать или показывать грудь. И очень глупо: парней такая грудь, как у нее, просто сводит с ума. Я говорила ей: надень обтягивающую футболку – и, вот увидишь, все будут к тебе клеиться. А она не слушала. Ей нравилось быть незаметной. Мартин даже не знал, как ее зовут, – а ведь это она нас познакомила. «А, эта твоя подружка, которая всегда молчит? Как там ее?» Интересно, пошла она на журналистику, как мы договаривались? Эва была упорная. Трудяга, ответственная, четко знала, чего хотела, в отличие от меня. Она, уж конечно, все отлично сдала, получила на выпускном экзамене высший балл и теперь учится на втором курсе журфака. А еще она, наверное, уже сдала на права, и ее мать разрешает ей водить свою черную «Микру». Похудела небось, сняла брекеты, возможно, завела парня и ходит с ним в кино пообжиматься – потому что уж в клубы-то она точно не ходит. Эва не такая. А может, она теперь вожатая в турклубе и после уроков готовит стоянку для детских лагерей. Побывала ли она в Лондоне? В Берлине? В Нью-Йорке? Я столько всего упустила. Не знаю, как это – учиться в университете, не была в Америке, не сидела за рулем машины, ни разу не была на концерте. Когда-нибудь он разрешит мне включить телевизор – а там Эва, спецкорреспондент из Токио. Хотя для этого ей пришлось бы преодолеть стеснительность: она совсем не умела говорить на публике. Изменилась ли она? Бывает, люди меняются. Наверное, без меня она научилась общаться, больше не боится высказывать свое мнение и смотреть людям в глаза. Раньше в компаниях больше трех человек она всегда молчала, а когда учителя спрашивали ее на уроке, краснела как помидор. И никто не знал, что многие идеи, которые я высказывала вслух (потому что я-то не стеснялась), на самом деле принадлежали ей. Из нас двоих она думала, а я молола языком. Я крала ее идеи, я воровка. Мы вместе делали домашку, и ей приходилось объяснять мне математику, рисовать схемы по биологии и истории. У Эвы была светлая голова, и за все письменные работы у нее были отличные оценки, а вот на устных экзаменах она что-то мямлила, запиналась и выглядела дурочкой. Но я-то знала, что из нас двоих у нее лучше варит голова, а я просто что-то из себя строю. И поэтому, когда Хесус Лопес заговорил со мной наедине, назвал меня умной и любознательной, сказал, что ни одна из его учениц не задавала ему таких блестящих вопросов о битве при Алезии, я почувствовала свою важность и бросила Эву. Хесус был несправедлив: Эва читала Достоевского, играла Баха и изучала перед выборами избирательные программы разных партий, хоть еще не могла голосовать. Она разбиралась в глобальном потеплении, она убедила родителей вступить в Oxfam[30] и закупаться в магазинах справедливой торговли[31]. Она знала, что идет в кино, она смотрела Копполу и Вуди Аллена, которые мне казались жутко занудными. Но, несмотря на все это, Хесус предпочел меня. Говорил мне, что я самородок, неограненный алмаз. Я знаю, Эве было обидно. Она хотела бы быть на моем месте и умирала от зависти, когда Хесус приносил мне романы Гессе. Она не раз шпионила за нами в библиотеке, притворялась, что разыскивает что-то на стеллаже с современной литературой, пока мы часами обсуждали «Сиддхартху». «Поняла что-нибудь?» – злобно спрашивала она потом и казалась мне в эти моменты ужасно неприятной. Она хотела застать меня врасплох, надеялась, что я стану умолять о помощи, просить ее объяснить мне, кто такой Пруст и что там у него с этой знаменитой мадленкой[32]. Но я не доставила ей такого удовольствия, вместо этого, чтобы позлить ее, гуглила все сама. Она наверняка каждую пятницу надеялась, что Хесус позовет ее в музей Пикассо, мечтала три часа стоять перед «Менинами» и слушать их подробный разбор. Она ни разу там не была, а вот я – да. Рядом с Хесусом я чувствовала себя взрослой. Мы встречались тайком в барах Раваля и пили кофе вместо кока-колы. «Ты запала на Хесуса», – ревновала Эва. А я не разубеждала ее, хотела казаться загадочной. Я запала на его эрудицию, он открыл мне столько всего, о чем я раньше и не подозревала. Он обожал итальянское кино, мы вместе смотрели Феллини, Висконти, Бертолуччи, Пазолини. Что-то я понимала, что-то нет, но он терпеливо объяснял, мы любовались красотой картинки, изображением чувств, безжалостным фотоснимком нашего мира. Я помню «Рим – открытый город» Росселлини, помню вопль Анны Маньяни, когда ее измученного товарища задерживают и бросают в машину. Анна Маньяни казалась мне тогда жалкой толстухой, но ее крик был такой живой, такой отчаянный, а любовь такая огромная, а смерть такая трагическая, что в итоге я решила, что она даже секси. Я навсегда запомнила главного героя «Невинного», как он жутко бросил ребенка умирать от холода. Как изменял жене прямо у нее перед носом, а когда она влюбилась в другого – совсем помешался от ревности и никуда ее не выпускал. А потом узнал, что она беременна, и мучил ее расспросами об отце ребенка. Когда малыш родился, он требовал, чтобы она его возненавидела, а в конце концов сам его убил. И лишь тогда она восстала и сказала ему в лицо, что он ей омерзителен. Что он собственник, лжец и манипулятор. Он подчинил ее себе, загипнотизировал, и она верила ему, пока пелена не спала. Боже мой, это же про моего тюремщика.

Хесус открыл мне столько всего, и поэтому я решила все ему рассказать.

Я знала, что могу ему довериться. Он не раз останавливал меня в школе и спрашивал, что происходит. Он хотел знать, почему у меня грустный вид, почему я завалила контрольную. Он даже поговорил с моей классной руководительницей, но она ничего ему толком не объяснила. Он искренне за меня переживал, а мне был так нужен кто-то, кто во всем разобрался бы. У Хесуса было развито чувство справедливости, он знал, что хорошо, а что плохо, а у меня самой голова шла кругом, я не понимала, как быть с тем, что со мной произошло. Хесус рассказывал нам о коррупции в Древнем Риме, о трусости последователей Цезаря, которые предпочли убить его исподтишка, чтобы не пришлось противостоять урнам и легионам. Уж если он умел анализировать исторические события и ясно видел, что должны были сделать республиканские сенаторы в первом веке до нашей эры, значит, он мог помочь мне, вытащить меня из тупика. Но я не знала, как начать этот разговор, я не могла облечь это в слова. Мне казалось, что если не говорить, то этого как бы и не существует. Если не дать чему-то имени, оно забудется и исчезнет, поэтому мне было так тяжело кому-то об этом рассказать. Он сказал, конечно, он с радостью меня выслушает. Я попросила его никому ни о чем не говорить, и он назначил мне встречу в школе вечером. Я думала, как рассказать ему об этом, как описать то, что со мной случилось, и мое тогдашнее оцепенение. Мне было плохо, я была совсем растеряна. Я думала, что, если он окажется передо мной, готовый выслушать, мне станет проще и я смогу выложить ему все без заминки.

В тот вечер мы были вдвоем в совершенно пустой школе, в темноте. Я шла вслед за ним – и шаги мои отдавались эхом в пустых коридорах. Я чувствовала себя преступницей, мне хотелось отступить – но было слишком поздно, пути назад не было. Я не суеверна, но, клянусь, я видела, как из окна второго «б» выпрыгнул черный кот. Это был дурной знак. Когда Хесус закрыл за собой дверь кабинета и посмотрел на меня, я молчала. Мне был противен запах пота, висевший в классе, и этот свет, и школа в такой поздний час. У меня было странное чувство – как будто меня привезли в реанимацию. Все вокруг было незнакомое и агрессивное. Он тоже был другим: его глаза блестели, зрачки расширились, он заговорил первым и выдал кучу глупостей. Что он женатый человек, что понимает, что я в него влюбилась, но это невозможно, что он ничего не может мне предложить, что он тоже любит меня, но я ведь несовершеннолетняя. Мне хотелось выпрыгнуть из окна, как тот черный кот, и затеряться на крышах. И тут он положил руку мне на бедро – этот жест был так же неуместен, как его голос и слова, – и принялся меня поглаживать. Я вскочила, дрожа, и зарыдала, я не могла остановиться, не понимала, что делать. Хесус обнял меня и попытался успокоить, но я рыдала все громче и громче. Я была в отчаянии. И в эту секунду произошло худшее, что только могло произойти. Дверь открылась и вошла Ремедиос Комас, моя классная руководительница, сержант. Хесус резко выпустил меня, я от неожиданности перестала плакать. И тут великий Хесус струсил и не придумал ничего лучше, как сказать ей, что я попросила его о встрече, чтобы сообщить что-то личное. Это было ужасно. Хесус, как мальчишка-ябеда, указывал на меня пальцем и повторял: «Это она, это все она». Я молча презирала его. Сержант ни разу не повысила голоса, но ее спокойствие пугало больше, чем все оскорбления на свете. Они отвели меня домой, это был самый долгий путь в моей жизни. На каждом перекрестке, перед каждым светофором я молилась про себя, чтобы скорей зажегся зеленый и этот кошмар закончился. Мне вспомнились страсти Христовы и крестный путь[33]. Я решила довериться Хесусу – и увидела его настоящее лицо, и это был мой крест. Они довели меня до дверей дома, сказали на следующий день зайти к Комас (отвертеться было невозможно) и ушли.

Той ночью я не спала. Я представляла себе, какой будет скандал и как отреагируют родители. Я просто не могла добавить себе еще одну проблему. Я не могла себе этого позволить. И поэтому на следующий день в кабинете Комас я рыдала до посинения и угрожала самоубийством. Это сработало, я была спасена – и заодно спасла Хесуса.

Он сухо сказал мне, что мы не должны больше общаться, потому что он заботится о своей семье и своей репутации. Отвернулся от меня – и больше не сказал ни слова ни на уроках, ни в коридоре. Следующий тест по истории я завалила. Может, заслуженно: у меня больше не было никакого желания учиться и получать «отлично». Он ясно дал мне понять: если открою рот, он меня уничтожит.

Он оказался трусом.

16. Сальвадор Лосано

Субинспектору пришлось зайти домой, чтобы переодеться. Дождь застиг его возле остановки Гран Виа – Урхель, но, вместо того чтобы спрятаться под каким-нибудь навесом, как все вокруг, он застыл посреди бульвара, будто какой-то ротозей. Он размышлял о звонке Эвы Карраско и ее загадочной фразе – что Пепе Молина собирается зайти к нему. А эти ее странные умолчания, естественно, озадачили его еще сильнее. Поначалу-то он наивно решил, что Эва, узнав о его уходе на пенсию от семьи Молина, решила попрощаться с ним и поблагодарить за усердие, с которым он расследовал дело об исчезновении ее подруги. Глупости! Никто не станет благодарить тебя просто так. Его занимал скорее тон Эвы Карраско и то, что скрывалось за ним, чем слова, которые она говорила. В результате он промок вдвойне: листья платанов на Гран Виа прогибались под тяжестью капель, и потоки обрушивались ему за шиворот, а он все стоял и стоял под дождем, погрузившись в свои мысли, как дурак. Костюм, оставшийся со свадьбы сына, промок насквозь, а галстук в красноватых разводах полинял на белую рубашку.

Повернув ключ в замке, он пытается войти бесшумно – но не преуспевает: из его жены вышел бы полицейский похлеще него самого. А он-то надеялся обойтись без разговоров и нескромных вопросов.

– Что ж ты зонтик не взял, – начинает она с места в карьер и тут же интересуется: – Как последний день, много работы? – И целует его выжидательно, приглашая к беседе.

На ней фартук, ей все равно – на двоих готовить или на себя одну, ей не лень, она привычная. Она уже смирилась с тем, что вечером будет ужинать в одиночестве, потому что он не позвал ее на прощальный ужин на работе. Он не хочет, чтобы она приходила. Он знает, что она была бы рада приглашению, что, если б он сказал ей заранее, она купила бы платье, а с утра пораньше отправилась бы в парикмахерскую. Прощальный ужин в честь выхода на пенсию ее мужа, субинспектора каталонской полиции, – это была стоящая тема для разговоров, ее хватило бы на месяц, не меньше. Это был шанс переключиться, отвлечься ненадолго от домашней рутины и разговорах о фасоли на гарнир, уровне холестерина и новых зубах у внука. Как она была счастлива на свадьбе сына! Целый год потом только о ней и говорила. Но он не позвал ее на ужин и сам не понимает почему. Может, не хочет, чтобы она с ее наблюдательностью видела, что его оттеснил в сторону паренек из университета. Как те, кто будет поднимать бокал за Лосано, станут улыбаться новому шефу и непременно воспользуются возможностью переброситься с ним шуткой, ведь до самого Лосано им больше нет дела. А может, потому что на самом деле не хочет на пенсию и так до конца и не переварил тот факт, что этот ужин поставит точку в его карьере. Как бы там ни было, он пойдет один. Он пока что не знает, чем займется на следующее утро. Он ни разу не был в спортзале, не играет ни в карты, ни в петанк, у него нет друзей, с которыми он мог бы сходить в ресторан вечером в выходные. Он всю жизнь слишком много работал и не мог так разбрасываться выходными. Он не жалеет об этом, и все же утро следующего дня представляется ему огромной пропастью, и он вспоминает трамплин в муниципальном бассейне Л’Аметлья-дель-Вальес, куда ходил когда-то с коллегами, – трамплин этот наводил на него ужас. Он поднимался по лестнице, подходил к краю, глядел на воду – она плескалась внизу, очень далеко, – и спускался обратно. Прыгнуть он не мог. Он никогда не действовал по настроению, всегда любил все спланировать и придерживаться плана. Но плана на первый день пенсии у него нет, и сейчас он чувствует то же головокружение, что и тогда, когда он, совсем еще молодой, заглядывал в бездну под трамплином в Л’Аметлье, не отваживаясь решительно шагнуть в жизнь на пенсии.

Он говорит себе, что завтра-то он прыгнет. Точнее, его пихнут – и он полетит в воду, хочет он того или нет. Какое облегчение. Ему придется привыкнуть ко всему этому: смотреть, как рано утром жена выходит из дома, слушать тиканье часов в гостиной, есть разогретый обед в столовой перед телевизором, по вечерам выносить мусор. В животе будто узел завязывается: жизнь пролетела слишком быстро, он не готов к такому повороту. Да и жена его тоже, она глядит на него с опаской. Совсем скоро он вторгнется в ее время и пространство, заберет ее свободу. Его бессмысленное присутствие станет тяготить ее, а он не будет знать, куда деваться, чтобы не мешать ей, как когда она моет пол и постепенно загоняет его в угол, пока наконец он не сдастся и не отправится на улицу купить газету. Ей начнет казаться, что он следит за ней, смотрит, во сколько она уходит и во сколько возвращается. Она станет говорить по телефону тише, чтобы он ее не слышал, внезапно почувствует вину за то, что завела столько знакомых и так много болтает. Она-то, в отличие от него, смогла создать себе уютный кружок, который не уйдет от нее вместе с рабочим контрактом. Она пока что не вышла на пенсию, но работает только до четырех, а по вечерам занимается аквааэробикой, пьет кофе и играет в бридж с подругами и родственниками. Она в курсе всех деталей жизни их детей. По вечерам она истязает его подробнейшим перечислением достижений внука, кудахчет как курица: он уже ползает, уже говорит «мама», научился сам засовывать ложку в рот. А еще постоянно показывает ему фотографии:

– Смотри-смотри, у него твой нос.

– Бедняга.

– Ну не ворчи, когда мы познакомились, я же в твой нос как раз и влюбилась, подумала тогда: вот это нос, сразу видно, личность недюжинная

Вот такая у него жена: ласковая, преданная и любит командовать. Таскает детям крокеты в контейнерах, но это лишь предлог, чтобы выяснить, что за сериалы они смотрят, сколько зарабатывают, какую одежду прикупили себе на сезон и как зовут друзей, которые им звонят. Все это она делает от души, без всякой задней мысли, и всегда знает, какой подарок их порадует. Она молча все подмечает и записывает, из нее вышел бы отличный полицейский. «Им надо купить соковыжималку, у них нет, новые полотенца, а то старые совсем уже неприличные, коляску для малыша, старая-то сломалась…» Его жена поддерживает связи с подругами и с семьей, и эти связи будут греть ее всегда. А для него сегодня вечером огонь погаснет и он останется один во мраке и холоде.

Он в ужасе. Да, именно в ужасе и раскаивается, что не подумал об этом заранее и не разработал плана. Дело Лосано: чем занять двадцать четыре часа, в каждом – по шестьдесят минут. Как наделить смыслом то, в чем смысла нет. Как преодолеть фрустрацию от всех нераскрытых дел. И тут он останавливается: вот что больше всего его тяготит. Вот почему он не готов уходить на пенсию: он еще не закончил работу. Звучит так, будто он нашел предлог, чтобы остаться, но ведь его работу и правда невозможно закончить, с горечью говорит он себе. А дело Барбары Молины – особый случай, оно вдруг повернулось другой стороной, он стал задавать себе вопросы, которые раньше не приходили ему в голову, и дело внезапно ожило благодаря загадочному звонку Эвы, лучшей подруги пропавшей девушки.

Вдруг снова звонит его мобильный. Он отвечает мгновенно: знает, что завтра его телефон будет молчать. Это Льядо, хороший парень.

– Да?

– Я с этим разобрался, шеф, сам им позвонил, представился директором школы, который хочет взять их сына на работу. Они мне рассказали всё по пунктам.

Лосано гордится этим парнем, которого так здорово натаскал.

– И что?

– Все правда. Его отец, Рамон Лопес, фермер из Мольеруссы, при смерти, ему осталось совсем мало. Ему семьдесят один год. Хесус Лопес ездит к нему каждое утро: по вечерам он теперь работает на курсах.

Лосано вздыхает. Еще один ложный след.

– Что ж, спасибо.

– Не за что. Если будет нужно что-то еще, я на дежурстве, имейте в виду. Я, к сожалению, не смогу быть на ужине, но хотел сказать вам, мне ужасно жаль, что вы уходите.

Лосано изображает равнодушие:

– Да что ты, у меня новая жизнь начинается, тебе следовало бы меня поздравить.

– Ну тогда поздравляю, – коротко бросает Льядо, возможно растрогавшись, и вешает трубку.

Лосано вздыхает, застегивая желтую рубашку. Хороший парень этот Льядо. Понял, что он не хочет уходить. И так и есть, это же ребячество – за несколько часов до пенсии придумывать себе дела. А он к тому же оставил Эве свой номер вместо того, чтобы посоветовать связаться с Суредой. Пожмотился. Почуял, что Эва хочет о чем-то ему рассказать, решил не давить на нее, но, как обычно, оставил открытой дверь, чтоб вернулась, когда захочет. Проблема в том, что ключей от этой двери у него больше нет, он просто смухлевал. Как бы ни хотелось ему продолжать рулить этим делом, завтра в участке его уже не будет. Он чувствует: звонок Эвы не был случайным, этого звонка он ждал четыре года. Он умеет различать голоса, которые что-то скрывают, и другие, которые очень хотят о чем-то рассказать, но не отваживаются. Здесь нужно действовать с осторожностью. Если б он накинулся на нее с расспросами, она бы перепугалась и тут же дала бы задний ход. Едва спустившись в метро, он набрал номер Пепе Молины, но тот был вне зоны действия сети. Если не перезвонит, попробую попозже еще раз, говорит он себе. Может, Эва знает что-то, о чем умолчала в своих показаниях, и дело наконец сдвинется с мертвой точки. Предчувствие щекочет его изнутри, поднимается в нем, будто тепло, окрашивает ему уши.

– Точно хочешь желтую? – нахмурившись, спрашивает жена.

– А что с ней не так?

– Желтый приносит несчастье. Ты что, не замечал, актеры никогда не носят желтого.

Лосано раздражен: он уже застегнул все пуговицы, а теперь приходит она и требует, чтобы он переоделся.

– Я‑то не актер, – парирует он.

Но жена не сдается.

– Мольер был в желтом, когда умер, – замечает она как бы мимоходом, отворачиваясь от него, – поэтому актеры на сцене стараются его не носить.

Лосано смотрит на себя в зеркало и c обычным своим упрямством решает, что желтый ему к лицу. Надевая пиджак и инспектируя кошелек, он задается вопросом, откуда его жена вытаскивает всю эту журнальную чушь, которой трясет у него перед носом, когда хочет его уязвить. Может, таким образом она мстит ему за то, что он не позвал ее на ужин, говорит он себе перед тем, как открыть дверь и поцеловать ее на прощание.

Он не суеверен. Когда работаешь в полиции и рискуешь жизнью каждый день, не можешь позволить себе верить во все эти глупости: иначе он целый день сидел бы дома и следил, как бы не наступить на стык плиток на полу или не глянуть ненароком в окно и не увидеть там черного кота, прогуливающегося по крыше. Только этого ему и не хватало – чтоб ему тыкали этой желтой рубашкой, раздраженно ворчит он в лифте. Он зол: его безупречный костюм оказался не таким уж и безупречным, и он знает, что часть ужина проведет в сомнениях и размышлениях о том, уместно ли было явиться на прощальный ужин в собственную честь в желтой рубашке. Он пытается отвлечься от этих мыслей и вернуться к Барбаре Молине и своим предчувствиям. Здоровается с парнем с последнего этажа, программистом из Бильбао, который только приехал в Барселону. Парень идет гулять с собакой. Голова у Лосано кипит. Он спрашивает себя, что стало с псом Барбары. Его подарили, когда ей было десять, летом 2000 года. Он помнит фотографию счастливой Барбары с щенком на руках. Помнит, как долго рассматривал тот снимок, растроганный тем, как она обнимала и целовала щенка, а также взглядом ее дяди Иньяки, который Элисабет запечатлела с той же точностью, что и радость Барбары. Та фотография взволновала его, и еще как. Собака, девочка и ее дядя на пляже в Кантабрии. За спиной у них ярятся волны, на горизонте собираются угрожающие тучи, быть может, они предрекали то, что должно было произойти. Для расследования она никак не пригодилась, но иногда фотографии разговаривают, и в этой почти чувственной нежности Барбары и в нескрываемой преданности ее дяди ему почудилось тогда некое тайное послание, которое он так и не смог расшифровать. Нурия Солис сказала, что пес все время напоминал ей о Барбаре, поэтому Пепе Молина отвез его в дом в Монсене. И снова в голове у него теснится рой вопросов. Зачем Барбара Молина поехала в Бильбао? Чего хотела от дяди с тетей? Что за отношения связывали Барбару с ними, что все свидетели решили оставить за скобками? Кто сообщил о случившемся Элисабет Солис и Иньяки Сулоаге, спросил его сегодня Суреда. Если их телефоны были выключены или вне зоны действия сети, кто и как позвонил им? А потом ему приходит в голову следующий вопрос: правда ли они доплыли тогда до островов Сиес? Вообще-то сам он поручиться не может: никто не проверил их показания, просто невозможно было это сделать. Их слова приняли на веру, и все. Странно, думает он, как это человек может так долго пробыть совсем без связи. Барбара пропала во вторник, села на автобус, в четверг она снимала деньги в Бильбао, и соседки видели, как она в отчаянии звонит в дверь квартиры Сулоаги. Это значит, что она целых два дня пыталась связаться с ними (полиция проверила телефоны Элисабет и Иньяки). Но что, если, как предположил Суреда, у Барбары был другой телефон? Ложный след? А ведь есть вероятность, что именно Барбара могла с ними связаться. Почему бы и нет? Да, есть такая вероятность, думает он. Она звонит им, они разворачиваются и возвращаются в Бильбао, все трое встречаются, они сажают ее в машину и везут к себе домой. А дальше он не знает, что и думать, не может понять, что за мотивы могли сподвигнуть их на такое преступление, хоть и знает лучше других: самые чудовищные преступления совершаются в самых лучших семьях. У Пепе Молины были подозрения насчет Сулоаги, а ведь родители часто предчувствуют опасности, угрожающие их детям. Лосано открывает дверь лифта и пропускает соседа из Бильбао, который навел его на все эти размышления. Только что сделанное открытие ошеломляет его: получается, Иньяки, Элисабет или кто-то один из них может быть третьим подозреваемым в этом деле. Будто ночной туман Лериды с первыми лучами утреннего солнца вдруг рассеялся и открыл перед Лосано дорогу, ведущую к залитой кровью телефонной будке и брошенной внутри сумке.

Конечно, они проверяли супругов Сулоага, но, по правде сказать, без особого рвения. Они были целью Барбары, до которой ей не удалось добраться. Мотивы, побудившие ее к бегству, были очевидны: она бежала от Барселоны, от родителей, от своего парня, от учителя, от подруг. И тут у Лосано перехватывает дух: впервые за много лет он видит новое направление расследования и смотрит на вещи под другим углом. Что за отношения связывали Барбару с родственниками из Бильбао? Что значила для нее эта семья, в которой она девочкой проводила каждое лето? Почему Пепе Молина поругался с Элисабет Солис? А с Иньяки Сулоагой? Почему, когда Барбаре Молине исполнилось тринадцать, она перестала ездить на каникулы к дяде с тетей? Он воодушевлен, он радуется, он знает эти прекрасные моменты, когда кажется, будто на стол вдруг пролилось масло и заржавевшие фрагменты головоломки вдруг чудесным образом начинают скользить – и складываются как надо. Он знает: если терпеливо, понемногу тянуть то в одну, то в другую сторону, эта история приобретет смысл и он все поймет. Он чувствует: за последние несколько часов он приблизился к истине. Достает телефон и безо всякого стеснения дает Льядо последнее задание.

– Льядо? Прости, парень, самое последнее дельце. Надо узнать, действительно ли Сулоага отплыли из порта Бильбао и вернулись в те даты, которые они называли, а еще: можно ли как-то установить их маршрут и просмотреть список звонков на их телефоны со вторника по пятницу, проверить, есть ли какой-то номер, который повторяется, может быть, не записанный в их списке контактов.

Льядо молчит, записывает поручение.

– Что-нибудь еще, шеф?

На Лосано снисходит вдохновение.

– Да. Свяжись с ветеринаром Молины и расспроси его о собаке Барбары. Сколько ей лет, какая порода, есть ли чип, какие были отношения с девочкой, в общем, пусть расскажет все, что знает об этой собаке.

Льядо удивленно свистит.

– Это ж куча задач, шеф, и непростых. До двенадцати могу и не успеть.

Это Лосано уже слышал.

– Неважно, звони, как сделаешь, Суреде я сам передам.

– Хорошо, тогда приступаю, – бодро отвечает Льядо.

Лосано убирает телефон, размышляя о том, как сложно логически обосновать его внезапные догадки. Пес – новый фрагмент этого пазла, он связывает Барбару с Сулоага. Сам не зная почему, он хочет потянуть за эту ниточку. Самые жуткие глупости, бывало, выводили его на верную дорогу. Он же, как-никак, стреляный воробей.

Но, выйдя на улицу, ступив на асфальт и получив в лицо облако черного дыма из выхлопной трубы автобуса, он сдувается. Время. Время заканчивается. Его время заканчивается, а Суреда не станет заниматься собакой Барбары и семьей Сулоага.

Он обречен доживать остаток жизни в постоянных сомнениях.

17. Нурия Солис

Она долго разговаривала с Элисабет. Сестра звонит ей каждый день – эти беседы уже вошли в привычку, раньше она так разговаривала с матерью. Нурия все еще не до конца смирилась с ее смертью – мать умерла от рака семь лет назад, – но рада, что ей не пришлось пережить весь этот ужас, когда пропала Барбара. Еще не так давно Нурия была одновременно матерью Барбары и дочерью Тересы. Сейчас она сирота, оставшаяся без матери и без дочери, и больше не разговаривает, только слушает Элисабет, свою младшую сестру, а та звонит ей, дает советы, рассказывает о своей жизни, в которой есть друзья, испытания, любовь и будущее.

Нурия, как всегда, молчит и слушает Элисабет – ее голос как мед, как волшебное снадобье со вкусом детства, эхо летних месяцев, проведенных на холмах Монсеня: они сидят на террасе, увитой диким виноградом, едят арбуз, пахнет теплым деревом, стрекочут кузнечики, дедушка ставит пластинку, поет Нэт Кинг Коул. Cachito, Cachito, Cachito mío. Хоть в тех краях, где живет Элисабет, солнце видят нечасто, ее голос отогревает душу Нурии. «По солнцу я больше всего скучаю», – говорит Элисабет. Она ловкая, умеет добиться от Нурии правдивых ответов на свои вопросы – потихоньку, по одному, как раньше сама Нурия выщипывала брови Барбаре. «Вот только раз и два – и все, Барби», – приговаривала она, на каждый волосок выдумывая какую-нибудь уловку или хитрость. Брови у Барбары срастались на переносице, это ее не красило. Иногда Нурия отказывается участвовать в прихотливых допросах сестры. «Что ты ела? Ты по-прежнему пьешь диазепан? Поспала шесть часов, как я тебе сказала? А очки для сна пробовала?»

Иногда расспросы эти утомляют Нурию и она посылает сестру куда подальше. Сегодня, к примеру, она не выдержала. «Ты совсем себя не любишь, – упрекала ее сестра. – Тебе нужно почаще смотреть на себя в зеркало, жить своей собственной жизнью. Подумай, что тебя порадует. Поездка с близнецами, может, спектакль какой-нибудь, не знаю, что-то, что тебя заставит встать». Когда Элисабет переходит к рекомендациям из книг по самопомощи, Нурия обычно придумывает какой-нибудь предлог, чтобы прекратить разговор и не ругаться. «Такой она человек, Элисабет, простая и верит в логику», – говорит Нурия себе, чтобы оправдать сестру. Думает, ее правила жизни работают для всех и что угодно можно поправить рабочими проектами, путешествиями в экзотические страны и ужинами в ресторанах. Нурия прощает ее: Элисабет молода, наивна и, хоть и уверена в обратном, совсем не знает жизни. Ее ведь не было рядом, когда их мать заболела, она не стояла у постели, не пережила вместе с ней всего кошмара химиотерапии. Она не помнит, как мать лишилась разума, не видела в ее глазах страха перед неминуемой смертью. Элисабет приехала, когда их мать уже впала в кому, расплакалась и сказала, что не может на это смотреть. Тогда Нурии пришлось вывозить всё на себе – и смерть матери, и боль сестры. Это называют переносом: Элисабет перенесла свою боль на нее, и Нурия приняла ее и взвалила себе на плечи. Такой сгусток боли кого хочешь раздавит, и поэтому она придавлена к земле, и плачет, и проваливается все глубже, пока Элисабет парит в облаках и Земля издалека кажется ей игрушкой. Ее сестра привыкла жить без боли, в стерильном пространстве вечной юности – без детей, без родителей, без ответственности. Она примеряет на себя разные роли: влюбленная девушка, душа компании, классная тетя, шебутная студентка, любительница летних приключений. И все они ей идут. Потому-то она и не следит за языком и, бывает, роняет ядовитые, отравленные слова, которые текут по венам Нурии, в конце концов они доберутся до сердца и убьют ее, как убивает злокачественная опухоль. Как в тот раз, когда Элисабет рассказала ей про Барбару. Те слова были как острые ножи, они ранили ее так сильно, что она проплакала два месяца, отказывалась говорить с сестрой, не отвечала на ее звонки, но никому ничего не рассказала. В конце концов Элисабет заявилась к ней домой, полная раскаяния, просила прощения и умоляла забыть тот разговор. Нурия простила не до конца и ничего не забыла. Ей было тяжело, но она справилась – в одиночестве, как обычно.

Нурия залезает в душ. Вода нужна ей, чтобы освежиться, взбодриться и смыть дурман, навеянный таблетками. Нужно приготовить ужин близнецам, думает она, раздеваясь. Пепе не будет, так что она просто потушит в скороварке овощи – картошку, горошек, зеленую фасоль – и поджарит куриные шницели. Она давно уже не использует сложных рецептов, готовит просто, на скорую руку. Они поужинают втроем на кухне под телевизор – так меньше давит тишина, – а потом она, как обычно, возьмет куртку и сумку и отправится на работу в больницу, и десять часов ее отсутствия все здесь будет стоять на паузе.

Она стоит под душем, позволяя воде скользить по телу и смывать печаль. Ей кажется, что звонит телефон, но она не шевелится – ей все равно. Она потом посмотрит, кто звонил, а сейчас она стоит под водой, моет голову шампунем с запахом яблока и чувствует себя чистой, будто воскресшей. Барбара тоже всегда залезала в ванну, когда ее ругали: думала, что так она отмоется и станет хорошей. Ее все время ругали, твердили, что она плохая девочка, этот ярлык прилип к ней с самого детства. Нурия не знает ни откуда это пошло, ни как так получилось, но Барбара никогда не была наивной и доверчивой, как Элисабет – та в детстве верила всему чему ни попадя. Барбара была хитрая, изворотливая, себе на уме, слова ее были с двойным дном, она раздавала всем клички и жульничала в карты. «Это грязно, – твердил Пепе, он всегда был с ней строг. – Ты плохая девочка». И Барбара залезала в ванну и просила намылить ей голову: не хотела быть грязной. Она тогда еще не понимала разницы между видимой грязью и невидимой, для нее это было одно и то же. Эва, вся из себя интеллектуалка, прозвала ее Леди Макбет, когда Барбара, уже подростком, совсем помешалась на мытье. В последний год перед исчезновением она часами стояла под душем и переодевалась, бывало, по три раза на дню. Однажды им пришел безумный счет за воду, и Пепе вышел из себя.

«Барбара, вылезай, ты не грязная!» – кричала ей Нурия из-за двери, когда Пепе не было дома.

«Тебе-то откуда знать?» – огрызалась Барбара.

Барбара была плохая, а у Нурии совсем не осталось авторитета.

Противостояли этой идее только Элисабет и Иньяки, может, поэтому Барбара их любила больше. Да, Нурия это признает. Одно время она к ним ревновала, сестра сделала ей больно. Когда родились близнецы, в знойном июне, Элисабет и Иньяки, чтобы помочь Нурии, забрали Барбару к себе на каникулы – ей тогда было всего четыре годика. Она вернулась совершенно влюбленная в дядю с тетей, лето на севере стало традицией. Каждый июль Барбара проводила у Иньяки с Элисабет. У них не было детей, они были моложе ее родителей и летом уходили в отпуск. Они посвящали все свое время Барбаре, плавали с ней под парусом. Иньяки научил ее плавать, рыбачить и рулить яхтой, благодаря ему Барбара проникла в тайны моря. «В глубине, под водой, есть горы и пропасти, очень-очень глубокие, – объясняла Барбара родителям, вернувшись с каникул. – А ты знаешь, что, если взять медузу в руку, она не ужалит?» Нурия слушала с открытым ртом. Море никогда ее не занимало. Она всю жизнь любила горы, забиралась на Пучмал, Пику д’Эстатс и Ането. Она умела надевать кошки и обвязку, пользоваться ледорубом и делать дюльфер[34] – но море наводило на нее ужас. Оно казалось ей чересчур огромным, ей страшно было плыть в открытом море, она все время опасалась, что какое-нибудь неизвестное существо коснется ее ноги или накинется на нее. Барбара оказалась гораздо смелее матери, она была своей в обоих мирах. В августе она лазала по горам, а в июле погружалась в морские глубины – с широко открытыми глазами и любопытством, внушенным Иньяки. Однажды она поймала мурену и сама вытащила ее из воды, а потом в восторге позвонила родителям и целый час взахлеб рассказывала о жизни мурен – с подробностями, которым позавидовали бы документалки второго канала. Их хватило бы на докторскую диссертацию. Иньяки светился от радости. «Эта девочка – неограненный бриллиант!»

Виделись они редко, но любили друг друга, это было ясно. Барбара часто сравнивала родителей с дядей и тетей, сравнения эти были полны яда и постепенно подрывали отношения Нурии с сестрой, потому что, не признаваясь в этом даже самой себе, Нурия ревновала. Она завидовала свежести и юности сестры, боялась, как бы когда-нибудь потом Барбара не предпочла ей Элисабет – а ей самой тогда останется роль строгой и скучной матери. Пепе, естественно, никогда не одобрял этих каникул – целый месяц вдали от дома! Он подробно излагал Нурии все опасности этих отлучек. «Они что, купальник на нее не могут надеть? – кричал он, увидев ровный, без белых полосок, загар Барбары. – Обязательно жопой сверкать перед всеми?» Нурия мирно попросила Элисабет, чтобы в следующий раз Барбара загорала в купальнике, но это ничего не исправило. «Она же там абсолютно одичала», – твердил Пепе, когда Барбара вернулась из Бильбао – осмелевшая, живая, будто зараженная французским революционным духом (они плавали на яхте во Францию). А когда Барбара стала подростком, разразилась настоящая буря. В двенадцать лет Барбара была ростом с Нурию, и, несмотря на худобу, у нее уже наметилась маленькая округлая грудь и появились волосы на лобке. Ни Нурия, ни Пепе не были готовы к этим внезапным переменам, столь преждевременным. Гормональный взрыв в организме Барбары ускорил все, и если раньше Пепе спускал ей кое-что, потому что она была всего лишь ребенком, то теперь им словно бомба рухнула на голову.

– Никогда больше, ясно тебе? – орал Пепе, когда двенадцатилетняя Барбара вернулась из Бильбао. – Я не хочу, чтобы моя дочь участвовала в оргиях!

Нурия подумала было, что ослышалась.

– В оргиях? – повторила она недоверчиво. – Ты о чем?

Пепе вскочил в бешенстве и принялся тыкать в нее пальцем.

– Твоя сестра с мужем таскают ее на пляж в чем мать родила, они там накуриваются и напиваются в компании дегенератов!

Нурия прекрасно помнит эту фразу, хорошо продуманную и жестокую. Она врезалась ей в память. Но дело было не в смысле слов; Нурию поразило, что человек, за которого она когда-то вышла замуж, оказался способен придумать эту фразу, поверить в нее и произнести. Нурия попыталась успокоиться и во всем разобраться. Она не могла допустить, чтобы Пепе, как обычно, перевернул всё с ног на голову: его слова всё искажали.

– Дегенераты – это друзья Элисабет и Иньяки, их приятели из университета, семьи с детьми, взрослые мужчины и женщины, преподаватели. И не в чем мать родила, а без одежды, они ходят без одежды, потому что это нудистский пляж, так там принято, все, кроме Барбары, она в купальнике, потому что ты ей запретил его снимать. Они пьют пиво, как ты или я, приносят бутерброды на пляж и там вместе обедают. – Она выпалила все это как из автомата. – Что еще? А, да, наркотики. На закате кто-то из них может выкурить косяк. Иньяки, бывает, курит, не буду отрицать, я и сама по молодости пробовала, хоть ты этого и не одобряешь.

Пепе, ослепнув от ярости, бросился в контратаку.

– Мне насрать, что там у них за работа и сколько бабла они зарабатывают! У них нет ни морали, ни порядочности, а Барбара уже выросла, хоть сама она об этом не знает, хоть ты этого не хочешь замечать. У тебя что, глаз нет? У них-то есть, они ее всю небось разглядели, с головы до пят, а может, еще и фото наделали на память! Я не хочу, чтобы моя дочь торчала на пляже с какими-то отбросами, которые учат ее не пойми чему. Чтобы плавала на яхте вдвоем с голым мужиком, который любит курнуть и попялиться на нее. Я им не доверяю!

Нурии пришлось сесть. Она принялась обмахиваться ладонью – краска стыда заливала ей лицо. Невозможно было вынести на ногах этот дождь обвинений, обрушившийся на нее из-за того, что Иньяки, дегенерат без моральных принципов, был ее зятем, а Элисабет, неприятная женщина, которая попустительствует разврату, ее сестрой. Это были, считай, их единственные родственники: сам Пепе уже много лет не общался ни с родителями, ни с братом. Они очень плохо с ним обращались, рассказывал Пепе, так что он решил оборвать общение с ними и отдалиться. А теперь он хочет поступить так же и с ее близкими? Ну уж нет! Она внезапно осмелела.

– Попроси у меня прощения за то, что сказал про Иньяки.

– Не буду, – отрезал Пепе. – Иньяки не тот, кем ты его считаешь. Я видел, как он смотрит на мою дочь, и, уверяю тебя, он видит в ней не ребенка.

Всего четыре месяца назад Нурия похоронила мать, и все же в ту ночь ей было гораздо тяжелее. Это была первая вспышка молнии, предвещавшая долгую грозу – подростковую пору Барбары и многочисленные несовпадения их с мужем взглядов на воспитание дочери. Окончание скандала было ужасным.

– Барбара! – завопил Пепе. – А ну немедленно подойди сюда!

Барбара, напуганная отцовским тоном, подошла тут же, без отговорок.

И Пепе сделал то, чего Нурия не забудет никогда. Он ухватился за ночную рубашку Барбары и резко, грубо дернул вниз, оголив ее маленькую смуглую грудь и потемневший лобок. Загар у Барбары был ровный, без следов купальника.

– Вот, смотри! Ты видишь? Понимаешь теперь?

Опозоренная Барбара прикрылась и зарыдала. Это у нее всегда получалось легко.

– Все ходили голышом, я одна в купальнике, это меня бесило.

– Сколько раз ты ходила под парусом вдвоем с Иньяки? – сурово спросил Пепе.

– Не знаю, не помню, – всхлипывала Барбара, не понимая, куда ведут эти расспросы и в каком преступлении ее обвиняют.

– Надень пижаму и иди в кровать, – приказал Пепе, удовлетворившись собственным триумфальным выступлением.

В ту ночь Нурия капитулировала и признала, что многого не замечала. Она пустила жизнь Барбары на самотек, и, может быть, Пепе с его паранойей просто уравновешивал ее собственную слепоту. Раньше Нурия и подумать не могла, что в плаваниях с Иньяки было что-то непристойное, но этот образ – обнаженная Барбара посреди столовой, смятая белая сорочка, тоска в ее медовых глазах – невольно напомнил ей эротическую открытку из тех, на которые падки педофилы. Такая она была нежная, такая хорошенькая, столько в ней было естественной, природной женственности.

Нурия рыдала одна на диване. Спала одна на диване. А на следующее утро встала с красными глазами и объявила Пепе о своем решении: Барбара больше не станет проводить каникулы у дяди с тетей, но ни при каких обстоятельствах они не порвут отношений с Элисабет и Иньяки. Нурия придумает, как им объяснить. Кроме них, у Нурии не осталось родственников, и она не хотела их терять. То, что случилось потом, оказалось гораздо хуже. Это было подтверждение: с Барбарой давно все не слава богу, а у Нурии не хватило духу ее вразумить.

Это произошло следующей весной, когда Нурия решилась сообщить Элисабет, что Барбара не поедет к ним на каникулах. Нурия все откладывала и откладывала этот разговор, не хотела лгать сестре и не представляла, как та примет объяснение, что Барбаре следует больше времени проводить с родителями и братьями. Она решила опустить неприятные подробности. Элисабет, конечно же, приняла новость очень тяжело и обронила загадочную фразу:

– Если это из-за того, что тогда произошло, мы уже обо всем забыли.

– А что произошло? – спросила Нурия

– Ну хватит, мы же не чужие. – Элисабет явно была уязвлена. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

– Нет, не понимаю, – отчеканила Нурия.

– Вам же Барбара рассказала?

– Барбара нам ничего не рассказывала. – Нурия была решительно заинтригована.

– А почему тогда вы передумали? – выпалила Элисабет.

Нурия занервничала.

– Не знаю, о чем речь, скажи, уж пожалуйста, прямо.

– Она вам правда ничего не сказала?

– Нет.

– Ну тогда и мне не стоит, наверное.

Тут уж Нурия взорвалась.

– Да скажи уже наконец, что там у вас произошло!

– Ладно, ладно. – Сестра явно понимала, что Нурии не понравится то, что она сейчас услышит. – Но с тех пор столько воды утекло, может, уже и незачем все это ворошить.

– Элисабет, давай уже, хватит морочить мне голову!

И Элисабет заговорила – тихо, испуганно:

– Как-то вечером, четыре года назад, Барбаре тогда было девять, мы вернулись домой совсем уставшие. Иньяки первым сходил в душ и лег. Я думала, что Барбара уже спит, спокойно вымыла голову, вышла из душа – и обомлела. Барбара залезла к нам в постель и…

– И что? – в тревоге перебила ее Нурия.

– И стала делать что-то странное, – сказала Элисабет тоненьким голоском. Она вдруг поняла, что не знает, как описать увиденное.

– Что странное? Говори прямо, Элисабет, а то я не могу понять, – потребовала Нурия.

Она помнит, что Элисабет с трудом далась эта фраза, она будто не могла найти слова – но все же нашла.

– Она соблазняла Иньяки.

– Что? – выкрикнула Нурия. – Как может девятилетняя девочка соблазнять взрослого мужчину? Ты с ума сошла?

– Успокойся, пожалуйста. Ты спросила – я попыталась ответить, хоть это и непросто.

– Что именно она делала? – спросила Нурия, задыхаясь. – Что говорила?

Голос Элисабет задрожал.

– Говорила, что очень его любит, и трогала его.

У Нурии подкосились ноги, ей пришлось сесть.

– Погоди, ты мне сейчас говоришь, что, если племянница обнимает дядю и говорит, что очень его любит, – она его соблазняет?

– Да, – сказала Элисабет. – Ты этого не видела, – добавила она, давая понять, что не собирается описывать сцену в подробностях, но то, что она видела, невозможно передать словами.

Нурия сглотнула, набралась смелости и спросила:

– А что Иньяки?

– Он ловил ее за руку и говорил, что так не делают.

Нурия застыла, не понимая, что думать, кому верить. Она представила себе множество чудовищных сцен и тут же стерла их из своего воображения.

– Это неправда! – вдруг воскликнула она. – Это все неправда!

Элисабет стала защищать Барбару.

– Она больше никогда так не делала, клянусь тебе, наверное, увидела в кино и неправильно поняла: решила, что так делают, когда кого-то любят, приняла секс за любовь. Мы не стали на этом зацикливаться, ну правда.

– Но почему вы мне не рассказали? Почему она сама мне не рассказала?

– Вот именно поэтому, – оправдывалась Элисабет. – Не хотели придавать этому значения, не хотели раздувать проблему из какой-то глупости.

– Глупости?! – взорвалась Нурия.

Элисабет пришлось все-таки все ей выложить.

– Мы тогда думали, надо ли ей что-то объяснить, может, отвести к психологу, но в итоге решили, что нет, не хотели тебя волновать, ну и не хотели, чтобы она чувствовала себя виноватой. Она же была ребенком.

Нурия помнит, как в последующие дни смотрела на Барбару со страхом: слова Элисабет заставили ее увидеть в собственной дочери женщину. Чужую, далекую, чувственную женщину, которая что-то от нее скрывает, у которой есть свои тайны. Нурии стало казаться, что она сходит с ума. Вместо Барбары ей мерещилось чудовище. В конце концов она решила, что с нее хватит, что все это ложь, которую Элисабет выдумала, чтобы отомстить. Нурия убедила себя, что никогда не слышала рассказа сестры, что темной истории, которую Элисабет рассказала ей со всеми этими недомолвками и которой сама она не была свидетелем, не существовало. Она порадовалась, что Пепе решил прервать общение Барбары с семьей Сулоага, и больше никогда ни с кем не обсуждала слов Элисабет, даже субинспектору Лосано ничего не рассказала. И все же она так и не пережила то потрясение, как и многое другое.

Нурия растирает кожу полотенцем докрасна. Ей так тяжелы эти воспоминания, что хочется причинить себе боль. Однажды она от отчаяния ударилась головой об стену – и продолжила бы, если б Пепе ее не остановил («Ты с ума сошла? Убиться хочешь?»).

«Смерть, должно быть, сладка», – думает она иногда.

18. Барбара Молина

Телефон жжет мне ладони. Я не знаю, что делать. Я удалила номер Эвы, того звонка больше не существует. Когда придет он, я скажу ему, вот, держи, ты забыл телефон, но не беспокойся, мне не удалось никому позвонить, потому что тут нет сети. Хочешь – сам попробуй. Нет, нет смысла врать. Я не знаю, что происходит там, снаружи, с кем он там говорит, что в его власти, а что – нет. Я знаю только, что я у него в руках и что когда он вернется, то все поймет и убьет меня.

Я даже не чувствую голода, у меня переворачивается желудок и начинаются рвотные позывы при мысли о том, что ждет меня впереди. Я знаю, это страх смерти. А еще я знаю, что преодолеть его можно, только подняв голову и взглянув ему в лицо – так приговоренные к гильотине поднимались на эшафот с прямой спиной и, прежде чем лишиться головы, кричали: «Vive la France!»[35] Хесус говорил, их головы, бывало, катились к корзине, не прекращая разговаривать – это потому что кровь все еще циркулировала, так что команды мозга продолжали выполняться. Гильотина всегда наводила на меня ужас, хоть и говорят, что это современное гуманистическое изобретение гарантирует легкую и быструю смерть. Но это лишь теория, те, кто это утверждает, живы и говорят это без оснований, они же не спрашивали у растерзанного трупа, что он думает по этому поводу. Как вам было умирать? Быстренько все прошло? Вы сильно страдали? Правда ли, что глаза продолжают видеть, а мозг – думать? Правда ли, что гильотина не причиняет тебе боли? А может, она причиняет смертельную боль, от которой ты и умираешь? Я дрожу. Здесь нет ни топоров, ни гильотин, которые могли бы отделить мою голову от тела. И хорошо. Он убьет меня из револьвера, как убил на моих глазах Брука. «Будешь умничать – смотри, что с тобой станет». По его тону я поняла: он говорит всерьез. Он не дал мне в последний раз обнять Брука. Брук не знал, что его ждет через несколько секунд; помню, он лизнул ему ладонь и завилял хвостом. Я закрыла глаза и услышала выстрел. Я не заплакала, но попросила, чтобы он унес Брука: не хотела видеть его мертвым. Я вытерла кровь с пола, сохранила в памяти его последние минуты, попрощалась с ним молча, без всяких демонстративных страданий. Он убил Брука, чтобы показать мне, что, если надо будет, он и меня убьет, как собаку. Что он умеет стрелять и что его револьвер, «смит-энд-вессон 38», самый настоящий. Может, пули ранят меня сильнее, но мне по крайней мере не будет мерзко. Отважные приговоренные к расстрелу тоже смотрят прямо, некоторые даже просят, чтобы им развязали глаза, и выкрикивают перед смертью что-нибудь красивое. Моя смерть не будет похожа на те, что обессмертил Гойя. Я умру не за Независимость, не за Республику, не за Свободу. Моя смерть будет бессмысленной.

Ну что ж, говорю я себе, раз уж мне в любом случае суждено погибнуть, перед смертью я ему отомщу. Желудок сразу успокаивается и перестает меня мучить. Мне приходит в голову отличная идея: я с ним поиграю. Ему тоже страшно, временами я вижу страх в его глазах. Взбодрившись, я гляжу на телефон. Я спрячу его, пусть пострадает, пока будет его искать. Холодно, прохладно, холодно, тепло, ой, опять холодно. Горячо. Очень горячо! Да. Это и будет моя месть – он будет ползать на четвереньках как идиот, будет шарить грязной рукой под кроватью. Хоть посмеюсь немного перед тем, как отправиться на тот свет. И тут мне приходит идея получше. Точно! Блеф! Скажу ему, что позвонила в полицию, все им рассказала и они будут здесь с минуты на минуту. Притворюсь, что слышу шум, буду шептать ему: ой, какая жалость, слишком поздно, они тебя нашли, теперь-то тебе некуда деваться. Убьешь меня – а потом придется пустить пулю себе в лоб. Это сработает, всегда срабатывает. Посмотреть ему в глаза и сказать: я не боюсь умереть. Но какая разница, он все равно найдет способ испоганить мои последние минуты и омрачить мою смерть. Такой вот он урод и всегда таким был.

Я кладу телефон на кровать. Настрой мой сдулся. Ломать голову нет смысла: я у него в руках, и выхода нет. Потому-то я никому ничего не рассказала. Потому что он строит из себя хорошего человека и не выходит из роли. Мама не поверила бы ни одному моему слову, и я решила, что даже пытаться не стану, чтобы не сделать еще хуже. Однажды я все-таки решила испытать ее: позволила ей обнаружить кое-что, но она, как я и ожидала, стала строить из себя дурочку и закрыла на все глаза. Она была трусливой, я не могла ей доверять. Она нашла мои таблетки. Неужели она была настолько глупа, чтобы поверить, будто я забыла их там случайно? Нет. Я преподнесла их ей на блюдечке, чтобы только она поняла. Но нет, кто не хочет видеть, закрывает глаза. Помню, она не особо смотрела на меня в тот день, когда обнаружила кучу синяков и царапин – я все это сделала сама, чтобы унять боль. Я тогда специально оставила дверь в ванную открытой, как бы пригласила ее войти. Но мама испугалась и не пошла до конца. Она ухватилась за первую глупость, которую я ей выдала, – будто упала с мотоцикла, – и не стала больше допытываться, хотя ложь была настолько очевидна, что в нее бы не поверили даже близнецы. Она была труслива. Не поддержала меня, не захотела понять, что произошло тем летом. А я была совсем растерзана. Я не знала, как быть, из-за своей тайны и из-за безразличия окружающих.

Я ведь не знала, что с этими его ласками было что-то не так. Для меня это было то же самое, что объятие, поцелуй, рукопожатие. Я была ребенком, а он – взрослым. Взрослые по своей природе знают, что делают, и учат нас, мальчиков и девочек, что такое хорошо и что такое плохо. Он сказал, что это доказательство моей любви к нему, наша с ним игра, наш с ним общий секрет – только для нас двоих, о нем нельзя было никому рассказывать. Иногда мне не нравилось то, что он со мной делал, и тогда я закрывала глаза и думала о чем-то другом. Я представляла, что играю с Эвой, или проваливалась в сон. А потом в школе нам рассказали про секс, парни стали об этом шутить, подруги стали со мной откровенничать, из рук в руки стали переходить открытки и журналы. Тогда я начала понимать, что тут что-то не то, мне стало плохо, я начала его избегать. Я запиралась в душе, баррикадировала дверь в свою комнату стулом, а когда он звал меня к себе и хотел остаться со мной наедине, выдумывала отговорки. Мы с ним играли в кошки-мышки, и временами мне приходилось притворяться, чтобы не разозлить его. И то ли он сам понял, что со мной происходит, то ли был потрясен, увидев, что я уже не ребенок. Мы отдалились друг от друга. Он перестал мной интересоваться, и, несмотря ни на что, меня это ранило: это значило, что он больше не любит меня, как раньше. Он больше не улыбался, глядя на меня, не хотел быть со мной, не хвалил меня, не покупал мне мороженого, не шутил со мной и не говорил, что я умница и красавица. Я перестала быть его любимой девочкой.

Когда он впервые применил силу, это застало меня врасплох. Я совсем не ожидала. Это было так внезапно, что мне стоило усилий понять, что произошло, и какие у этого были последствия, и что случилось потом. Это было летом, мне было четырнадцать. Лето было долгое и скучное, со множеством пустых часов, которое нужно было чем-то заполнить. Мои друзья разъехались, Эва уехала в лагерь, а меня не пустили, поэтому его предложение было как глоток свежего воздуха. Небольшая поездка на машине – всего на пару дней, только мы вдвоем. Мне об этом сказала мама, и я поверить не могла.

– Ты уверена, что это папина идея?

Мама была очень довольна: она радовалась так же, как и я, потому что любила, когда семья проводит время вместе.

Я должна была помогать ему, мне полагалась роль лоцмана, штурмана, кого-то в этом роде. Ему нужно было по работе съездить на юг, а у меня не было ни уроков, ни дел, так что можно было спокойно уехать из Барселоны и отвлечься ненадолго от телевизора и ругани с близнецами. Мы поехали в Гранаду по Коста-де-Леванте, только мы с ним вдвоем. Кажется, я помню вечерний запах жасмина и обжигающий ветер. Нам было весело, мы съели гаспачо и жареную рыбу в пляжном ресторанчике в Альмерии, а потом он отвез меня на красивый нудистский пляж с белым песком на Кабо-де-Гата. Мы вместе искупались, он сделал много моих фотографий. Вечером он пообещал, что завтра мы будем в Гранаде, посмотрим на Альгамбру и сады Хенералифе. В отеле нам дали ключи от номера, и я заметила, как парень на ресепшене подмигнул носильщику – может, решил, что я его девушка. Я рассмеялась. Дальше помню плохо. Не помню, большая у нас была комната или маленькая, стены белые или в цветочек, был ли там стол или диван. Может, я стерла все это из памяти: дальше было столько ночей, что первую уже и не вспомнить. Я спала и вдруг почувствовала тяжесть на постели возле себя. Его руки касались меня, гладили. «Не говори ни слова, я очень люблю тебя». Но я испугалась, его ладони сжались, больно схватили меня. Я застыла, стала плакать: я не хотела. «Не плачь, это очень приятно, вот увидишь». Он сделал мне больно, на простыне остались кровавые пятна. На следующий день мне было страшно открыть глаза, я думала: может, это кошмар, может, я все это выдумала, – но потом подняла одеяло и увидела кровь. Он тоже побледнел. «Скажешь, что у тебя начались месячные», – приказал он сухо, как будто ничего не случилось.

Я залезла под душ и долго-долго стояла под струями воды. Я чувствовала себя грязной, чудовищно грязной, и чем больше я старалась отмыться, тем грязнее казалась самой себе. Я была уверена, что все всё поймут, что у меня всё на лице написано, что я сейчас выйду из номера – и все станут показывать на меня пальцем и кричать: «Плохая, плохая». Но никто ни о чем не догадался, и он заставил меня поклясться, что я никогда никому не расскажу, потому что никто все равно не поверит. И я не рассказала, потому что думала, это не повторится, и потому что хотела забыть об этом. Лучше бы я рассказала, лучше бы всему свету раструбила. Я бы тогда сейчас не сидела тут взаперти и не ждала бы, пока пуля положит конец всему, что началось той ночью в Альмерии.

Я так и не увидела Альгамбру и умру, не увидев ее. Ну и хер с ней.

19. Эва Карраско

Эва торопливо спускается по улице Мунтанер. Она не знает толком, куда направляется, но с каждым шагом все сильнее раздражается и нервничает. Ее бесит бульдог, который усаживается прямо посреди тротуара и делает свои дела. Его держит на поводке элегантная дама в кремовом пальто, она демонстративно отворачивается. Когда бульдог заканчивает, женщина и не думает нагнуться над ним с пакетиком, она невозмутимо идет дальше. Эва обгоняет их, чтобы больше не видеть, смотрит вдаль, туда, где угадывается за барселонскими туманами невидимое море, и спрашивает себя, чем сейчас занят отец Барбары. Она боится, что совершила глупость, но переживает не только из-за того, что, возможно, ожидает теперь Мартина Борраса. На самом деле она не хочет оставаться в стороне. Барбара позвонила именно ей, из всех людей выбрала именно ее, и Эва не может подвести ее еще раз. Недостаточно просто предупредить Пепе Молину, чтобы не торопился и забыл о том, что она ему сообщила, потому что это была ошибка. Эва хочет быть на месте, когда ее подругу найдут: ей нужно избавиться от неприятного послевкусия последних четырех лет. И потом, Барбара ясно попросила: «Помоги мне».

Эва немного успокаивается, останавливается и достает из сумочки телефон, но ей не нравится звонить с улицы. Она заходит в бар, просит кофе с молоком, садится за мраморный столик у окна, медленно, цифра за цифрой, набирает номер, очень осторожно, чтобы не ошибиться. Она всегда боится ошибиться и ненавидит извиняться. Близнецы уж точно будут дома, говорит она себе, когда раздается первый гудок. За ним звучит второй, третий, Эва падает духом и ждет, когда включится автоответчик, но нет.

– Алло.

Говорит Нурия Солис, мать Барбары. Ее голос звучит пободрее, как будто его прополоскали под струей воды.

– Привет, это Эва.

Нурия явно удивлена, она медлит, а потом отвечает:

– Привет, Эва, ты что-то у нас забыла?

Эва мнется, ей хочется сказать: «Да, забыла сообщить, что ваша дочь жива». Но она молчит и вместо этого спрашивает, дома ли Пепе.

Голос Нурии звучит разочарованно, будто ей обидно, что она всего лишь посредник между отцом Барбары и ее подругой.

– Нет, ушел по работе, – отвечает Нурия.

Эва очень старается, чтобы все выглядело естественно.

– Дадите мне его телефон? Мне надо с ним поговорить.

Звучит чудовищно. Ужасно звучит. Надо было ей придумать какой-нибудь предлог.

Но Нурия ни о чем не спрашивает. Она уже привыкла к загадкам и умолчаниям вокруг, привыкла сидеть в уголке стола, к которому ее никто не приглашал.

– Минутку, извини, я на память не знаю.

Эва быстро открывает сумку, нашаривает ручку, но бумаги у нее с собой нет, только ежедневник, который ей не хочется пачкать. Парень с жутко прыщавым лицом приносит ей кофе – чересчур крепкий, молока пожалели. Она взмахивает ручкой, прося лист бумаги, но парень не понимает. Выглядит он туповатым.

– Мне нужен листочек, – говорит Эва.

В трубке звучит голос Нурии.

– Нашла, ты записываешь?

– Минуточку, – просит Эва, вскакивает и сама хватает салфетку с соседнего столика. – Да, пишу.

Нурия медленно диктует номер, будто бы ей тяжело читать, будто она отвыкла.

Эва записывает. Номер кажется ей знакомым, она его словно уже где-то видела.

– Повторите, пожалуйста, – просит она.

Нурия диктует, голова у Эвы идет кругом, она вскрикивает, неловко распахивает сумку, телефон летит на пол. Она открывает ежедневник и лихорадочно ищет номер, с которого звонила Барбара. «Не может быть, – говорит она себе, сверяя номера. – Это ошибка. Не может быть. Это невозможно». Но номера совпадают.

– Эва! Эва! Все нормально? – звучит издалека голос Нурии Солис. Она испугалась, услышав крик Эвы и звук падения телефона, может, решила, что Эва шла по улице и попала в аварию.

Эва нагибается, выхватывает телефон из-под стула и дрожащим голосом умоляет:

– Повторите еще раз номер Пепе. Пожалуйста.

И она еще раз убеждается, цифра за цифрой, что да, номер действительно тот же самый. Она бледнеет, чувствует, как кровь отливает от лица. Ее тошнит, она вот-вот потеряет сознание. «Нет, нет, только не сейчас, мне нельзя сейчас вырубиться», – повторяет она себе. Кровь потихоньку разгоняется, Эва приходит в себя и выкрикивает:

– Барбара звонила мне с этого номера сегодня утром!

Эти слова вырвались сами, она не смогла их удержать. Не могла больше молчать, такое утаить было невозможно. Представив себе шок Нурии Солис, Эва прибавляет:

– Ничего не делайте, я уже еду! Вы только ничего не делайте!

Эва вскакивает и пускается бежать, даже не пригубив кофе. Уже в дверях она оборачивается, достает монету, швыряет ее парню и убегает как сумасшедшая. Глаз на затылке у нее, конечно, нет, но она уверена, что парень монету не поймал, слишком уж он заторможенный.

Часть третья

По Мольеру

20. Нурия Солис

В ушах у Нурии все звучит и звучит эхом эта фраза. Барбара жива, Барбара жива, Барбара жива. Нурии хочется кричать, и прыгать, и хохотать, ей хочется позвонить Пепе и рассказать ему, что их дочь жива, – но тут она застывает и, не веря, повторяет вторую часть фразы. Поначалу она не понимает. Не справляется, не может понять, как истолковать эти слова, на первый взгляд такие простые. У нее нет ключа, чтобы расшифровать эту фразу.

«С телефона Пепе? Но как телефон Пепе попал в руки Барбаре? – спрашивает она себя. – Где сейчас Барбара? Где сейчас Пепе? Что за нить связывает их? Это что, шутка? Пепе нашел Барбару, а ей не сказал? И почему Барбара позвонила Эве вместо того, чтобы позвонить мне? Как это все понимать?» Она не может собрать эту головоломку, несколько мгновений чувствует, что сходит с ума, а потом внезапно, будто молния, ее сражает чудовищная догадка. Пепе, Пепе, Пепе! Она обхватывает голову обеими руками и в отчаянии качает ею. Ей хочется оторвать себе голову, уши, выцарапать себе глаза. Вся ее жизнь рухнула в один миг. Раз – и все переменилось. Она задыхается, воздух не поступает в легкие, она подносит ладонь к шее и чувствует, как пульсирует вена. «Не может быть, не может быть», – повторяет она, не в силах поверить. Но так оно и есть.

Внезапно все обретает смысл, приходят воспоминания и освещают темные закоулки памяти. Она была слепа, глуха, она не хотела видеть того, что происходило прямо перед ней. Транксимезин, нужно принять транксимезин. Она, дрожа, бежит в ванную, врезается в стену, достает аптечку. Из зеркала на нее глядит испуганная женщина, которой необходима таблетка, чтобы принять этот факт: она была трусихой, и сейчас она не может осознать правды. Совершенно уничтоженная, она опускается на унитаз и рыдает. Вспоминает, какая грустная была Барбара тем летом, после возвращения из Гранады. Все время молчала, будто онемела. И противозачаточные. И как она все время мылась, как закрывалась у себя в комнате и бросала ей: «Тебе не понять, мам». И царапины на руках, и синяки по всему телу, и плохие оценки. Нурия сотрясается от рыданий и вырывает у себя клок волос.

Она вспоминает ревность Пепе, его одержимость телом Барбары, душой Барбары, его одержимость Барбарой. На нее смотрят, ее трогают, ее любят, ее хотят, у меня ее отберут. «Она моя!» Нурия чувствует бессилие. Ей попадаются на глаза маникюрные ножницы, ей хочется вонзить их в себя, чтобы приглушить боль, как это делала Барбара. Барбара! «Барбара жива и нуждается в тебе», – шепчет Нурии ее сознание. «Но я не могу ей помочь», – отвечает Нурия, избегая мыслей, словно кошмаров. Слишком поздно, уже нет смысла. Я всегда обманывала ее доверие. Я лишилась его, когда родились близнецы, она тогда была еще совсем малышкой. «Когда я вырасту, женюсь на папе», – твердила Барбара, а она смеялась как идиотка. «Пусть меня папа помоет», – просила Барбара по вечерам. «У нас с папой много секретов, я тебе никогда не расскажу», – роняла она мимоходом. Нурия вспоминает, как однажды, вернувшись с дежурства, обнаружила Барбару в их постели, она спала рядом с Пепе. «Тебе было страшно? – спрашивала Нурия. – Вот трусишка!» «Оставь меня в покое! Тебе на меня плевать! Тебе плевать, что я чувствую», – упрекала ее Барбара много лет спустя, перед тем как убежать. А она не понимала, никогда не понимала. Какой же она была идиоткой, трусливой угодливой идиоткой, он совсем задавил ее! «Почему она убежала? Что я ей сделала? Чего ей не хватало? Чего я ей недодала?» – спрашивала она себя все эти четыре года. Теперь ее мучает более страшный вопрос: «Почему я ее не защитила?»

Когда это началось, Барбара? Почему ты мне не рассказала, девочка моя? Почему не попросила о помощи? Замолчи, Нурия. Уйди, Нурия. Не лезь, Нурия. Не глупи, Нурия. Что ты понимаешь, Нурия. Что с тобой не так, Нурия? Мне жаль тебя, Нурия. Посмотри на себя, Нурия. Оставь ее, Нурия. Садись, Нурия. Ложись спать, Нурия. Отойди, Нурия. Ты мне противна, Нурия. Ты больна, Нурия. Ты истеричка, Нурия. Ты идиотка, Нурия.

«Прости меня, Барбара», – всхлипывает она в тишине, растерзанная, не в силах встать, не в силах ни думать, ни действовать. Она знает: нужно принять таблетку, она вытаскивает пузырек наугад, не глядя на этикетку. Зачем? Ей так больно, что тут нужен целый пузырек. Она проглотит их все – и боль прекратится. Близость конца успокаивает ее. Она нетерпеливо открывает пузырек, подносит ко рту, откидывает голову и набивает рот таблетками. Она знает, что через несколько секунд тоска пройдет навсегда. Но у нее в горле совсем сухо, и она не может проглотить таблетки. Она давится и начинает задыхаться, ее рвет. Из зеркала на нее смотрит женщина с синим лицом, вся в поту, волосы прилипли ко лбу, губы пересохли, глаза все красные. Нурия, дрожа, медленно поднимает голову. «Что это за женщина? – спрашивает она себя. – Кто я такая? Как меня зовут? Где Нурия Солис? Где та веселая девчонка, где та энергичная женщина, где та любящая мать? Где она?»

Проходят секунды, минуты, часы. Время уходит безвозвратно, пока она сидит, немая и неподвижная, рассматривая отражение этой чужой женщины, глядя в ее пустые глаза, которые смотрят – и не видят. Нурия не узнает ее. Не знает, кто это такая. Вдруг взгляд ее затуманивается, и она различает в зеркале глаза Барбары, ее нос и рот.

– Барбара! – в исступлении кричит она и бьет кулаком по зеркалу с такой силой, что стекло разбивается. Осколки рассыпаются по раковине, по плитке пола, лицо в зеркале дробится на части и исчезает. – Барбара! Не уходи! Вернись! – кричит Нурия вне себя.

– Мама! Мама! Что такое?

Нурия застывает, будто парализованная.

– Мам, ты поранилась?

Она узнает их, узнает эти голоса. Это близнецы прибежали, испугались звона стекла и ее криков. Нурия застывает, тело ее напрягается, как у хищника, который готовится к прыжку. Она не отвечает, дышит тяжело.

– Мама! Мама!

Нурия слышит голоса и понимает, что ее зовут из мира людей. Их голоса будто вытаскивают ее на поверхность.

– Мам! Вызвать врача?

Нурия с трудом поднимается на ноги, голова идет кругом, и обнаруживает, что разбила зеркало в туалете, что чуть было не совершила чудовищный поступок и что дети ее в ужасе.

– Ничего страшного! Зеркало разбилось, но со мной все нормально, – отвечает она голосом, который удивляет ее саму. Этот голос принадлежит ей, но звучит непривычно. Нурия слышит его и замирает от восхищения. Она хозяйка своему голосу, она говорит то, что хочет сказать. Она знает: близнецов надо беречь, им нельзя видеть ее в таком состоянии, они не выдержат. Постепенно Нурия осознает: она существует, она жива.

– Я уже выхожу, не волнуйтесь, – добавляет она. «И Барбара тоже жива, как и близнецы. Она жива», – повторяет Нурия, не в силах поверить. Жива! Барбара жива, и ей нужна живая мать.

Нурия Солис опустилась на самое дно и теперь хочет выйти из темноты. Она могла бы остаться в глубине, свернуться в клубок и не двигаться, но вместо этого заставляет себя шевелить пальцами, руками, ногами, поднимать веки. Она сама не знает как, но она снова нащупала в себе силу, которая в юности гнала ее покорять горные вершины. Силу, которой завидовала Элисабет. Силу, в которую когда-то влюбился Пепе и которую сама Нурия давно считала утраченной. «Сейчас я встану, – с нажимом говорит она самой себе, – умоюсь, успокою близнецов, оденусь и поеду искать Барбару». Ее воля к жизни заржавела, она заводится постепенно, как старый механизм после долгого простоя. Нурия потихоньку встает, умывается ледяной водой, аккуратно вытирает капли, стекающие с шеи. Делает один вдох, другой, потом берет диазепан, транксимезин, валиум, антидепрессанты и всю ту дрянь, которую пила последние четыре года, и методично вытряхивает содержимое каждой упаковки в унитаз. Разноцветные таблетки плавают на поверхности, сбиваются в стайки. Нурия нажимает на кнопку, поток уносит их по трубам, и ей кажется, что она нажала на какую-то кнопку в своей жизни и начала освобождаться от него, от Пепе. Не забывай принимать таблетки, это для твоего блага. Он хотел, чтобы она всегда была такой: покорной, безвольной и бессмысленной. Он подрезал ей крылья, уничтожил ее самооценку, грыз ее, пока не убил ее душу. У нее больше нет души, осталась одна оболочка, а внутри ничего, она стала призраком. Силы покидают Нурию, ей страшно повернуть ручку, страшно встретиться взглядом с собственными детьми. «Давай же, – говорит она себе. – Теперь ты должна сама думать, принимать решения, действовать».

Нурия Солис вновь нашла себя, но она больна, надломлена: слишком долго он глумился над ней. «Нет, – говорит она, – я не знаю, я не смогу, я уже не помню, как это – чего-то хотеть, о чем-то мечтать, к чему-то стремиться». Она в отчаянии пытается нащупать внутри мотор, чтобы работал без перебоев. Она хочет избавиться от него, от его жестокости и манипуляций, от собственной беспомощности. Ей отчаянно необходимо как-то воскресить веру в себя. У нее мало времени, ей нужно будет воспрянуть от затянувшегося кошмара, вновь начать жить, подойти к нему и без страха ему противостоять. И Нурия находит причину жить и хватается за нее, как утопающий хватается за соломинку.

«Барбара жива», – говорит она себе. Ее девочка жива, и ей нужна мать.

21. Барбара Молина

Говорят, Мария Антуанетта, королева Франции, когда пришли enfants de la Patrie[36], поседела целиком за одну ночь. А еще говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, как в ускоренной съемке. Уж не знаю, что у меня с волосами, зеркала тут нет, но вполне возможно, что я седая уже давно. А трейлер своей жизни, из которого сама же вырезала куски, я смотрю постоянно, помимо своей воли. Наверное, смерть моя приближается.

Это вновь произошло на Рождество. В разгар каникул, вся семья была дома, посреди гостиной стояла наряженная елка, под ней громоздились подарки в разноцветной оберточной бумаге. Я заметила, что во время обеда он пил. Ел мало, а выпил много. И все смотрел на меня, а потом на дядю Иньяки, то на меня, то на него, и повторял: правда же Барбара у нас красотка? А Иньяки отвечал, что да, что я уже совсем взрослая. Он выпил очень много, от него разило спиртным. Когда все гости разошлись и мама тоже с нами попрощалась (ей пора было на работу), меня пронзило предчувствие. «Тебе сегодня тоже надо на работу?» – «Да, милая, если б ты знала, как не хочется…» Это было дурное предзнаменование. Он поймал меня в коридоре, я не успела уйти к себе и запереться на ключ. Потащил к себе в спальню, подальше от комнаты близнецов. «Что у тебя было с Мартином Боррасом? – Он прижал меня к стене. – Что ты ему позволила, как далеко у вас с ним зашло?» Не знаю, откуда он знал про Мартина, что Мартин мне нравится, что мы встречаемся, но он знал все. «А с Хесусом Лопесом? Думаешь, я идиот? Хочешь, скажу тебе, кто ты такая? Хочешь? Я же не слепой, отлично видел, как ты весь вечер флиртовала с Иньяки. С Иньяки ты тоже спала?» Он прижался ко мне, я стала отнекиваться, говорила, что не хочу, просила его отпустить меня, и тогда он меня избил – так сильно, что я потеряла сознание и пришла в себя уже в своей постели. Все болело, кружилась голова. Все тело у меня было в синяках. Он помыл меня, помазал йодом и мазью, принес мне чаю. Он был в отчаянии, в слезах, алкоголь уже выветрился. «Прости меня, – твердил он, – прости, милая, я не хотел делать тебе больно, я потерял голову. Если мама узнает, она расскажет полиции, меня посадят в тюрьму, и тогда она никогда тебя не простит. Ты же не хочешь разрушить нашу семью? Правда же?» Он так убивался, так раскаивался, что мне стало его жаль, и я никому ничего не рассказала. Я была растеряна, не знала, как быть.

А через месяц, когда я уже почти оправилась и забыла про осторожность, он дождался, пока мама уйдет на работу, а близнецы лягут спать, пришел ко мне и встал в дверях – я не успела запереться. Мне было ужасно страшно. «Барбара, детка, я не хочу, чтобы в этом доме запирали двери. Ты разве не видишь? Мне от этого только больше хочется войти. Ты заигрываешь со мной, да? Знаешь, что я очень тебя люблю, что теряю голову из-за тебя. Я просто хочу защитить тебя, чтобы с тобой ничего не случилось. А ты такая наивная, не можешь взять себя в руки, ты же такое любишь, да?» Он говорил все это, а сам подталкивал меня к кровати. Страх парализовал меня, а он шептал мне на ухо, что, если мама узнает, он скажет ей правду: что я его соблазнила, что в глубине души я желала этого, что искала этого с самого детства, потому что я плохая. И тогда мама умрет от отвращения. А я же не хочу убивать ее, правда?

Это было начало конца. Я жила в постоянной тоске и тревоге, следила, как бы не оставить дверь открытой, врала, выдумывала разные предлоги, чтобы поменьше бывать дома. Искала спасения в объятиях Мартина Борраса или в музеях с Хесусом Лопесом. Учиться я была не в силах, я была сама себе отвратительна, а поделиться было не с кем: подруг у меня не было. Потому-то я выгнала Эву, оттолкнула ее: она была сообщницей моего отца. Эва его обожала, восхищалась им, а он уже начал промывать ей мозги и настраивать ее против меня. Она бы в жизни мне не поверила. Я хотела было открыться Хесусу, но не смогла, попыталась заняться любовью с Мартином Боррасом – но и это не удалось. Я чувствовала себя все более грязной, все более одинокой. «Ты выбрала дурную дорожку, ты плохо кончишь», – твердил он мне с ветхозаветным пылом, глаза его метали молнии. Я все терпела и терпела, не решаясь ничего предпринять, а ситуация становилась все хуже, я полным ходом мчалась к катастрофе. А потом настал вечер субботы.

Мартин Боррас швырнул одежду мне в лицо и выставил меня из дома. В тот момент я поняла, что лишилась последней возможности спастись. Мне все еще было плохо от выпитого, уж не знаю, что он мне такого налил, но перед глазами все плыло и я плохо владела своим телом. Я слушала She Will Be Loved, песню Maroon 5. Хотелось плакать: жизнь – сплошное вранье. На улице было темно, я не знала куда податься. Увидела бар, вошла, села к стойке – одна. Ко мне тут же подсели какие-то парни, помню, они меня чем-то угощали, я что-то приняла, потом мы все вместе пошли дальше, ночь была долгая, бестолковая, я все время хохотала и ничего не соображала. Не помню точно, как это вышло, но я оказалась на углу Ронды Сан-Антонио, вся грязная, в рваной одежде. Я бродила там несколько часов, совершенно потерянная, то и дело спотыкаясь, пока поливальные машины лили воду на спящий город. Потихоньку вышло солнце. Я чувствовала себя чужой в собственном городе, в собственной жизни и не понимала, как мне попасть домой, тем более что домой мне не хотелось. Я была не в себе, и от этого мне было страшно. Я будто за одну ночь скатилась по наклонной куда-то очень далеко вниз. От меня воняло как от рыночной мусорки, полной гнилой рыбы и мяса. Мне было тошно от себя самой, стыдно за то, что я натворила, мне нужен был кто-то, кто очертит границы, кто скажет, что хорошо, а что плохо. Он предупреждал меня – и был абсолютно прав. Я была плохая.

И тогда я решила бежать. Никому не сказав ни слова, уехать к Элисабет и Иньяки: из всех, кого я знала, лишь они были достаточно далеко и не поверили бы папе. Они бы точно меня выслушали. Мама на такое была неспособна, я не верила в нее: он полностью подчинил ее себе. Я все подготовила, показала родителям оценки, выдержала скандал, а на следующее утро набросала несколько строк и села в автобус до Бильбао. Я решила не звонить заранее: боялась, что он вмешается. О таком по телефону нельзя. Это было глупо: когда я приехала, их не было дома, а на телефон они не отвечали. Я возвращалась туда снова и снова, провела два дня в Бильбао в тоске и панике, а на третью ночь он меня нашел: я выходила из подъезда Элисабет и Иньяки. Он настиг меня, и я подумала, что мне не убежать, что такова моя судьба. «Ты с ума сошла? Тебя ищет полиция. Знаешь, что ты заварила? Как тебе такое в голову взбрело?» Он затолкал меня в машину. «Все, Барбара, хватит», – сказал он. Я не открывала рта, он тоже больше ничего не добавил, просто молча вел машину. Его молчание было страшнее любых криков и ударов. Когда мы проезжали Лериду, он спросил, голодная ли я, и я ответила, что да. И вот тогда-то, когда он понял, что оставил кошелек в машине, мне удалось убежать и позвонить маме из телефона-автомата. Но монетка застряла, а он пришел в ярость, разбил мне лицо до крови. Потом я вернулась в машину, уже без сумки. Вытирая кровь платком, я спросила его:

– Что ты теперь будешь делать?

– Ты сама нарывалась. Ты совсем без тормозов, не умеешь вовремя остановиться. Мы плохо воспитали тебя, Барбара, твоя мать не сумела воспитать тебя как следует. Она позволяла тебе делать что в голову взбредет, а тебе нужна была твердая рука.

– Я хочу домой, – попросила я.

– Нет. Ты сама отрезала этот путь. Полиция станет задавать вопросы, и ты им все выложишь.

В этот момент мне стало ясно: это он совершил преступление, а не я.

– И что тогда? – спросила я.

– Не знаю, – грубо бросил он. Я видела: его гложет навязчивая идея. Я видела ее в его зрачках, в том, как он сжимал зубы, покрепче ухватившись за руль. Я поклялась ему, что рта не раскрою, что никто ни о чем не узнает, но он не верил: упрекал меня, твердил, что меня выдаст разбитое лицо, кровь, забытая сумка.

– Ты испортила мне репутацию, сломала мне жизнь. Хотела сдать меня полиции?

– Нет, – соврала я.

– Ты не оставила мне выбора, – буркнул он. Взгляд его помутнел.

Я поняла: он говорит о смерти, и всерьез. Он был прав: я тоже не видела выхода, но каким-то образом нашла в себе силы и стала умолять его не убивать меня. Отчаяние рвалось из меня наружу. И он сдал назад.

– Есть один вариант… – загадочно произнес он.

Может, есть способ сделать из тебя человека, перевоспитать, выгнать из тебя этого зверя. Я тогда еще не знала, что это за способ. Теперь мне кажется, что лучше бы он тогда меня убил.

Я слышу шум мотора. Это он. Он уже здесь. На сей раз он не пожалеет меня. Мне страшно, мне очень страшно. Но я наберусь храбрости и посмотрю смерти в лицо.

22. Сальвадор Лосано

– Супруги Сулоага долго беседовали с Нурией Солис в пятницу двадцать пятого марта 2005 года, в начале одиннадцатого утра, – буднично сообщил Льядо пока что еще субинспектору Лосано. Так что, получается, ей удалось в конце концов до них дозвониться. Это Нурия сообщила им об исчезновении Барбары. Что ж, это было предсказуемо.

А вот новости о собаке семьи Молина его удивляют. Их лабрадор Брук, которому было бы сейчас девять лет, умер три с половиной года назад, рассказал Льядо ветеринар. Сам он трупа не видел: Пепе Молина сказал ему, что вскоре после того, как он отвез пса в Монсень, его сбила машина и Пепе сам избавился от трупа. Это странно: Нурия Солис не раз говорила Лосано, что Пепе поехал в Монсень покормить пса. Почему Пепе не сказал ей, что пес погиб? Не хотел ее расстраивать? И почему он лжет, будто отвозит псу корм, если на самом деле ему нечего делать в этом доме? Он ездит в Монсень или куда-то еще? Может, завел любовницу, а может, ведет какие-то сомнительные дела, скрывает какой-то секрет? Лосано притворно благодарит, прикидывается огорченным, а в голове его молниеносно проносятся мысли. Ему хотелось бы оказаться у компьютера за своим столом, открыть папку с делом Барбары, взять в руку телефон. Но вместо этого он сидит в ресторане на прощальном ужине в собственную честь, умирает от жары и мечтает сбежать из-за переполненного стола хоть куда-нибудь, чтобы перевести дух и отдохнуть от толпы. Лосано оглядывается в поисках путей к отступлению. Справа в глубине есть окно, но оно крепко-накрепко закрыто. На Лосано наваливается клаустрофобия – с такой силой, что ему приходится расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, чтобы не задохнуться. Одежда жмет, по лицу стекает пот. Надо же было так разжиреть, думает он, незаметно промокает лоб бумажной салфеткой и отвечает на приветствие только что прибывшего товарища. Он даже не знает имени этого человека. Он привык есть в одиночестве или с женой, поэтому, сидя за столом в компании тридцати сослуживцев, он чувствует себя не в своей тарелке. В голове у него проносится множество идей относительно дела Барбары Молины, но он сидит во главе стола, улыбается направо и налево, и все на него смотрят – как в день свадьбы его сына, только тогда он все-таки не был героем дня и рядом с ним сидела жена.

Лосано не решается снять пиджак: он здесь почетный гость и не может позволить себе утратить свою обычную элегантность именно сегодня, всего за несколько часов до выхода на пенсию. В качестве воспоминания о нем останется множество фотографий, которые будут потеряны или забыты внутри аппарата, – но сделать их нужно, и он должен хорошо на них получиться. Остальным плевать на формальности: молодежь явилась на ужин прямо в джинсах и свитерах, в тех же, в которых они ходят каждый день на работу, небось даже не переоделись. А вот Суреда принарядился. Будущий субинспектор в джинсах, но поверх черной футболки он накинул светлый пиджак – наряд в стиле Жоана Мануэля Серрата[37], неформальный, но элегантный, как выразилась бы его жена. Он явился на ужин вместе со своей математичкой. Она, кстати, ничего особенного: блондиночка, мелкая, живенькая, на его вкус, чересчур тощая, но быстро освоилась среди совершенно незнакомых людей и вот уже болтает то с тем, то с другим, будто они давние друзья. Девчонка она умная: подсела к нему, одарила очаровательной хитренькой улыбкой и спросила про его жену. Он отговорился, сказал, что жене нездоровится. Им подали очередное блюдо – оранжеватое пюре, украшенное сверху зеленой веточкой. Что за пародия на голландский натюрморт! При виде этого оттенка – как жилеты дорожных рабочих – он чуть было не попросил принести ему что-то другое, но математичка с озорным видом подцепила чуть-чуть самым кончиком ложки, демонстративно посмаковала и объявила, что это великолепный тыквенный суп. Тыквенный суп, господи ты боже мой! Кому такое в голову взбрело? Кто составлял меню? Ему хочется прибить Долорес Эстраду. Она наверняка сделала это ему назло: летом он отказался дать ей два выходных (она хотела съездить в Мадрид на концерт Брюса Спрингстина).

Вдруг в кармане у него начинает вибрировать телефон. Он неловко лезет за ним, думая, что сейчас придется давать жене отчет, его бесит, что здесь негде уединиться, чтобы спокойно, без свидетелей, поговорить. Математичка не упустит ни слова, а потом, ночью, лежа рядом с Суредой, нашепчет ему, что бывший субинспектор – лгун, а жена его не больна. Но на экране высвечивается имя Эвы Карраско, и он мгновенно понимает: это важный звонок.

Он встает и незаметно выходит из зала – и правильно, потому что у Эвы и правда очень важные новости. Настолько важные, что ему приходится прислониться к стене, чтобы не упасть.

– Сегодня днем мне позвонила Барбара, но звонок тут же оборвался, и больше мне не удалось до нее дозвониться.

– Что? – Он ушам своим не верит. – Во сколько?

– Около двух.

– Но почему ты мне раньше не рассказала?

– Я вам позвонила первому, но вы ушли обедать, поэтому я пошла к Барбаре домой, а там Пепе Молина сказал, что сам во всем разберется и чтобы я никому ничего не говорила, он сам свяжется с полицией. – Девчонка выдает это все как пулеметную очередь, она жутко волнуется и не дает ему вставить ни слова. – Но я только что обнаружила, что Барбара мне звонила с телефона Пепе Молины.

Лосано прерывает ее, он на грани инфаркта:

– С телефона Пепе Молины? Ты уверена?

– Абсолютно, – тоненьким голоском отвечает Ева.

– Кто еще об этом знает? – быстро спрашивает Лосано, прикидывая, как умеют только хорошие полицейские и хорошие сценаристы, что за крутой поворот приняло дело Барбары за считанные секунды.

– Нурия Солис. Я сейчас у нее, я узнала номер Пепе, когда она мне его продиктовала.

– Где Пепе сейчас?

Мысли Лосано мчатся со скоростью света.

– Не знаю. Телефон недоступен, он сказал, что сегодня домой не вернется, много работы. Нурия больше ничего не знает.

Лосано вытирает пот, который уже стекает по шее и намочил рубашку. Он отходит, давая дорогу официантам, которые тащат тарелки с тыквенным супом, еще и еще, и принимает решение.

– Оставайся с Нурией. Если Пепе вернется, он не должен узнать, что ты обо всем догадалась. Придумай любой предлог, тут же выйди на улицу и позвони мне, ясно?

– Ясно, – отвечает она.

– Эва, – сурово говорит Лосано, – на карту поставлена жизнь Барбары.

Он слышит, как Эва вздыхает на другом конце провода.

– Сегодня я слышу это уже второй раз. Пепе Молина сказал мне то же самое.

– Тем более, – встревоженно отвечает Лосано. – Сейчас, главное, следи за Нурией, чтобы она не делала никаких глупостей. Как она?

– Очень спокойная. Гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать, уж поверьте мне.

Лосано вздыхает с облегчением.

– Будем на связи.

У субинспектора Лосано нет времени на переживания. В кармане у него – мятый листок бумаги с заготовленной речью, несколько протокольных фраз, которых он уже не произнесет. Он входит в зал и громко всех приветствует. Воцаряется тишина. И хорошо, так ему не придется просить слова, все уже его слушают.

– Дамы и господа, ваше присутствие здесь сегодня – большая честь для меня, но обстоятельства непреодолимой силы вынуждают меня вас покинуть.

Поднявшийся в зале гул заставляет его ненадолго умолкнуть. Он ждет несколько секунд, затем продолжает.

– Дело весьма деликатное и требует немедленного вмешательства.

Тут же вскакивает Суреда.

– Давайте я… – нетерпеливо начинает он, но решительное «нет» заставляет его умолкнуть.

– Если ты понадобишься, я позвоню, – бросает Лосано, направляясь к двери, но вдруг, сунув руку в карман, нащупывает там лист бумаги, передумывает и возвращается к Суреде. – Вот, возьми, если хочешь оказать мне услугу, прочти за меня прощальную речь. – Он всучивает бумажку Суреде у всех на глазах, теперь ему не отвертеться. Отказаться – значит выставить себя уродом. Лосано поднимает руку и, выпрямившись, машет собравшимся. – Рад был работать с вами, ребята. – И уходит.

За дверью он тут же сбрасывает пиджак, развязывает галстук и расстегивает еще одну пуговицу на рубашке. «Ну все, – говорит он себе, – сделанного не воротишь. Какой позор. Все видели, как я ухватился за это дело вместо того, чтобы передать его Суреде».

Но дело не только в его гордости – хотя гордость у него, конечно, есть, и он не постесняется признать, что в последние дни гордость эта основательно подбита. Но нет, дело не в ней. Он прекрасно знает всех действующих лиц этой трагедии, тут надо действовать быстро, четко и осторожно. Только он сам может разрешить это дело, и пускай закон этого уже не позволяет. Он переступит через закон, жизнь девочки важней всех законов. Это дело слишком сложное, чтобы подключать целый отдел. Тут вопрос жизни и смерти, и на все про все только два часа. «А Суреде пост передам потом», – говорит он себе, выходит на улицу, ловит такси и диктует адрес участка.

В темноте и тишине такси он успокаивается. Слава богу, таксист – человек приличный, не слушает радио и не распространяется о своих претензиях к барселонским властям, так что Лосано может спокойно подумать – и мысли его летят. Ему приходит на ум «Преступление и наказание». Чертов Молина заигрался в Раскольникова. Четыре года его дурил. Преступник был прямо у него под носом, но он ни на секунду не допускал, что Барбара жива. Лосано злится на себя: как же можно было не выяснить, во сколько Пепе Молина уехал из Бильбао. У них тогда было слишком много версий, они сами не знали, за какую ниточку тянуть. Конечно, он сделал запрос, и Эртцаинца[38] ответила размыто. Его видели там неподалеку, он ходил по барам и расспрашивал посетителей, но никто не мог сообщить, во сколько он уехал. Если Пепе Молина уехал из Бильбао около двух часов ночи, а не в семь утра, как он показал на допросе, остальное ясно как день. Все сходится. Пока Эва говорила, он представил себе, как все было, и понял, что нужно всего лишь заменить имя Хесуса Лопеса на Пепе Молину, чтобы его версия выглядела логично и убедительно. Лосано вновь начинает собирать эту невозможную головоломку. Он вспоминает, как Пепе обращается с Нурией, его яростные взгляды и деспотизм. Вспоминает Нурию – как она вечно отводит взгляд, вспоминает таблетки и постоянное чувство вины. Вспоминает синяки на теле девочки, порезы у нее на руках. Да, все ясно, настолько ясно, что его пробирает дрожь – как же мог он раньше до этого не догадаться. А ведь эта история с псом Барбары могла бы вывести его на верный путь. Эх, жаль, времени не хватило.

Пепе Молина обвел их вокруг пальца. Он блестяще сыграл свою роль. Все было так просто: два подозреваемых, которых он сам поднес им на блюдечке, готовенькими, а для себя он приберег роль отца, вершащего правосудие. Исполнял ее перед всеми – отец в отчаянии, отец в ярости, отец в исступлении. Устраивал протесты, требовал ужесточения законов, выступал по телевизору, избил Хесуса. Ну и клоун! Ну и мразь! Даже не пришлось отступать от роли строгого отца – она была ему только на руку. Лосано очевидно, где он держал Барбару все эти годы. Но как же ему удалось сохранить это в тайне? Лосано вспоминает: Пепе Молина в их семье отвечал за логистику, а еще он всегда много разъезжал по работе. Вдруг Лосано бледнеет: револьвер! У него есть револьвер. Он работает в ювелирной компании, поэтому у него есть разрешение на ношение оружия. После инцидента с Лопесом Лосано своими руками отобрал у него разрешение на «смит-энд-вессон» 38-го калибра, но потом, спустя какое-то время, приняв во внимание его хорошее поведение, вернул. Лосано обдумывает этот факт, потом присоединяет его к остальным. Нужно соблюдать осторожность: этот тип чрезвычайно опасен. Умный садист. Жестокий, надменный, как он держал жену в ежовых рукавицах, а главное – как все время подливал масла в огонь, как направлял их по ложному следу. Целых четыре года они охотились за двумя подозреваемыми, потому что он настаивал – порой до помутнения рассудка, требовал, чтобы с них не спускали глаз, чтобы продолжали следить за ними. Видимо, полагал – и был прав! – что, если они ослабят слежку, быть может, расследование пойдет по другому пути. «Ну что ж я за идиот!» – снова восклицает Лосано. Легенда про собаку выглядела правдоподобной, а дом в Монсене стоит в сторонке, далеко от всех, поэтому соседи ничего не пронюхали. Дом принадлежал семье Нурии, и до того, как Барбара исчезла, они приезжали туда на лето. Такси подъезжает к участку. Лосано протягивает таксисту крупную купюру, отказывается от сдачи и, отдуваясь, поднимается в кабинет. «Дом в Монсене, ну конечно», – бормочет он. Однажды он приехал туда с оперативной группой и распорядился, чтобы сотрудники незаметно осмотрели сад – не перекапывали ли его недавно. Если б Молина об этом узнали, ему было бы стыдно, но что поделаешь, это часть его работы. А вдруг Барбара в это время уже была там? Но где? Дом выглядел запыленным и заброшенным. Пепе Молина все им показал: на кроватях не было постельного белья, кухня стояла почти пустая. Собака. Перепрыгивая через ступеньки, он вспоминает, как однажды, уже после того визита, Нурия Солис сказала ему, что ей жаль бедного пса: Пепе держит его в подвале, чтобы тот не сбежал. Подвал!

У себя в кабинете Лосано открывает папку, нетерпеливо ища адрес дома, записывает его, хватает девятимиллиметровый «глок» и просит дежурную Мариону Эстевес, чтобы немедленно нашла ему машину и ввела в навигаторе этот адрес. А еще чтобы собрала оперативное подразделение из трех агентов – пусть выезжают в Сант-Селони и там ждут его распоряжений.

Лосано смотрит на часы. 22:18. Времени у него мало, а у Барбары, к несчастью, и того меньше.

23. Барбара Молина

Эва когда-то пристрастилась к шекспировским трагедиям. Помню, она говорила, что в третьем акте героя настигает фатум и влечет его к смерти. Выхода нет, спасения нет. Так и у меня. Сейчас я в третьем акте трагедии, это совершенно очевидно. Все было именно так, как я себе представляла. Он вошел с револьвером в руке, как в тот день, когда у меня на глазах убил Брука. Наставил его на меня, стал говорить – едко, язвительно, ни на секунду не переставая целиться. А я слушала его с совершенно ясной головой, а сама смотрела на черную дыру и представляла себе, что это объектив фотоаппарата, пыталась привыкнуть к ней, может, даже с ней подружиться.

– Эва сказала мне, что ты ей звонила, – начал он без предисловий.

Это было как пощечина. Он хотел, чтобы я видела: он все знает, от него ничто не ускользнет, я остаюсь его пленницей и за пределами этих четырех стен, а мир, который кажется мне свободным, на самом деле паутина, в которой увязают мои крики. Я молчала. У меня не осталось ни надежд, ни страха. Это было большое преимущество.

– Так и будешь молчать?

Я ничего не отвечаю. Пусть сходит с ума, пусть страдает.

– Ты понимаешь, что опять все испоганила?

Я молчу, смотрю на него с вызовом, выставив подбородок. Пускай бьет – клянусь, я не заплачу.

– Теперь мы не сможем убежать вместе!

Похоже, он и правда в отчаянии. «О чем это он? – думаю я. – Куда это мы должны были убежать?»

Он замечает мое любопытство и продолжает:

– У меня были на нас с тобой планы.

Я теряюсь и, хоть и пообещала себе не слушать его, все же слушаю. «Что же это за планы?» – думаю я и ругаю себя, что не могу отвлечься от его слов.

– Я все приготовил, накопил денег. Ясно было, что придется делать новые документы, я завел знакомства в Бразилии. Ты знаешь, что в Бразилии никакая полиция нас не достанет? Там пляжи, море, мы были бы там счастливы.

Я совсем запуталась. Мы с ним вдвоем, в Бразилии? На свободе? У моря? Это что, шутка?

– Я ждал, пока уволится Лосано, чтобы начать этим заниматься. Новому субинспектору это дело будет до лампочки, он забыл бы его в ящике и даже не заметил бы, что я погибну в автокатастрофе. Наплевал бы на меня.

Тут мне становится по-настоящему страшно. Так, значит, он это всерьез. Он понижает голос, как будто нас могут услышать.

– Вот что я хотел провернуть: устроить аварию. Спалил бы машину дотла, от меня бы и следа не осталось. Хоп – и дело закрыто, впереди чистое будущее, ты и я.

Я уставилась на него, и он, видимо, неправильно это истолковал. Наверное, решил, что я тоже хочу такое будущее. Но я больше не ждала ничего, кроме смерти, и у меня открылись глаза. Идиот, безумец – вот кого я видела перед собой. Но он-то решил, что растрогал меня, и продолжал разливаться соловьем.

– Сегодня звонил Лосано, сказал, что завтра уходит на пенсию. Я ошибся, думал, ему еще год. Может, поэтому я разволновался, забыл об осторожности и помчался скорее делать свои приготовления, но… – Он умолкает и вдруг становится очень серьезным и строгим. – Но оставил телефон. – Он печально смотрит на телефон – тот лежит на виду, на столе, там, где я его оставила. – И теперь будущего у нас нет, – заключает он.

«И хорошо!» – говорю я себе. Я разрушила его планы, и теперь ему хуже, чем мне. Теперь ему тоже не на что надеяться – и от этой мысли меня наполняет детская радость. Но он, вместо того чтобы застрелить меня, вдруг роняет руки и садится на кровать рядом со мной, совершенно убитый.

– Почему ты так со мной, девочка?

Я не отвечаю и не собираюсь.

– Теперь нас найдут. Тебя и меня. Может, через несколько часов, а может, через несколько дней или через месяц. Рано или поздно нас найдут.

Я молчу и дерзко смотрю на него.

– Не смотри на меня так! – кричит он. – Ты слышишь, что я тебе говорю? Ты понимаешь, что теперь нам придется умереть?

Я улыбаюсь. Мне смешно от его угроз. Он четыре года грозил мне смертью, я видела ее миллионы раз, а теперь она впервые подобралась к нему, и он в ужасе. Мне хочется расхохотаться, но он бьет меня прикладом.

– Хватит! Хватит!

И тут я понимаю: мое спокойствие сводит его с ума. Он хочет, чтобы я ползала перед ним на коленях, чтобы молила о пощаде, но я не доставлю ему этого удовольствия.

– Вначале я убью тебя, – медленно говорит он, но мне плевать на этот его наигранный пафос, – а потом покончу с собой.

Я, не моргнув, впервые с его прихода открываю рот и интересуюсь:

– И чего же ты ждешь?

Мне трудно говорить: он ударил меня в челюсть, и теперь одна из десен кровоточит. Но я уже привычная к боли, крови, смерти. А вот он пока нет. Он встает и наводит на меня револьвер, руки у него трясутся.

– Я все это делал, потому что слишком сильно люблю тебя. Ты плохая, Барбара, ты дурная девчонка.

– Я знаю, давай же, убей меня, – подзадориваю я.

Он такой самодовольный, такой бесчувственный, а финал третьего акта с каждой секундой все ближе. Хватит с меня, надоело ходить вокруг да около. Я больше не боюсь умереть, я ждала смерти слишком долго и сейчас хочу лишь покончить со всем разом и больше не страдать. Но меня беспокоит неприятная логистика этого мероприятия – перестать существовать. Этой операции, как сказал бы кто-то.

Но он почему-то не стреляет. Вместо того чтобы выстрелить, он ходит туда-сюда, как несколько часов назад ходила я сама, будто заточенный в клетку лев. У меня есть преимущество: я уже прошла этот путь раньше него, я дошла до конца и теперь я спокойна.

– А твоя мать? – внезапно выкрикивает он. – О ней ты не подумала, когда схватила телефон и позвонила Эве? У тебя что, сердца нет? Чувств никаких? Что станет делать твоя мать, когда нас с тобой найдут мертвыми и весь позор падет на нее? Конечно, о ней ты не подумала, ты никогда не думаешь о последствиях, делаешь что в голову взбредет – и хоть трава не расти. Ты эгоистка, жалкая и отвратительная, и останешься ею навсегда!

Его слова звучали как фоновый шум, я будто слушала дешевый радиоспектакль. Теперь он пытается придумать неожиданный выход, я его знаю. Он полумертв от страха и пытается поймать меня в ловушку, но сам же в нее попадется. Я вижу, как ему страшно, и мне хочется расхохотаться. А что, если нас никогда не найдут? Эта мысль пронзает меня, пока он болтает и заламывает руки, как актер в шекспировской трагедии. А вдруг никому и в голову не придет спускаться в подвал? И тогда последующие поколения не узнают правды. Никто не узнает настоящей даты моей смерти, вместо нее будет та, из газетных некрологов, и никто не станет меня оплакивать, потому что для всех я уже умерла раньше. Эта мысль бесит меня: каждый имеет право быть похороненным по-человечески, чтобы близкие могли с ним проститься.

– Давай уже, убей меня! – Я театрально встаю на ноги и поворачиваюсь лицом к нему. Я не могу больше выносить этот фарс, я не могу больше ждать.

Но он явно нервничает и опускает револьвер.

– Это не так просто, Барбара. Я не могу тебя убить, я ведь люблю тебя.

Лжец, думаю я, лжец, какой же ты лжец.

– А может, если ты будешь хорошо себя вести, есть один выход…

Трус, какой же ты трус.

– Выход есть…

Я сжимаю кулаки и умолкаю. Он не может так поступить со мной, у него нет права продлевать мои страдания. Я была готова. Я хочу покончить со всем этим раз и навсегда.

– Давай же! Я хочу умереть наконец.

– Барбара, послушай…

Я зажимаю уши, не хочу ничего слышать.

– Барбара, детка, послушай, что я тебе скажу.

Я начинаю рыдать от отчаяния.

24. Эва Карраско

Эва не узнаёт женщину, которая выходит из кабинета со связкой ключей в руке, в бежевых шерстяных брюках и бордовой блузке. Эва не узнает ни ее походки, ни уверенных движений: женщина набирает номер и ждет ответа, нетерпеливо вздернув подбородок. Это Нурия Солис, но Эва даже голоса ее не узнаёт.

– Элисабет? Ты мне нужна. Бери машину и немедленно приезжай. Я оставлю близнецов у Лурдес со второго этажа, дам им с собой смену одежды. Когда приедешь, заберешь их к себе в Бильбао, я хочу, чтобы их тут не было несколько дней, потом все тебе объясню.

Не дожидаясь ответа, Нурия вешает трубку и направляется в комнату сыновей, а через несколько минут выходит оттуда вместе с ними, перекинув через плечо спортивную сумку. Она ненадолго уходит из квартиры, затем возвращается и снова берет телефон. Этот разговор более сухой, без подробностей.

– Добрый вечер, это Нурия Солис из отделения гинекологии. Передайте, пожалуйста, что я сегодня не выйду на работу.

И никаких объяснений.

Она вешает трубку, делает глубокий вдох, надевает короткое коричневое пальто, берет сумку, еще раз проверяет, что ключи на месте (она их положила туда несколько минут назад), и говорит: «Идем со мной».

Эва застывает с открытым ртом.

Это не может быть Нурия Солис, думает она. Это не та Нурия, которая сегодня открыла ей дверь, с вечно опущенным взглядом и надтреснутым голосом. Теперь она кажется выше, сильнее, моложе.

– Простите, но нам нельзя уходить, – быстро отвечает Эва. – Субинспектор сказал, чтобы мы ждали здесь и ничего не делали.

Новая Нурия Солис быстро смотрит на нее.

– Как хочешь. Если ты не едешь, возьму такси.

И выходит, не дожидаясь ответа, как не стала ждать ответа Элисабет или коллеги из больницы.

Эва подозревает, что Нурия Солис каким-то образом изменила свое тело. Она больше не женщина из плоти и крови, она превратилась в живого мертвеца, восстала из пепла, и теперь она сделана из божественной материи, которой не страшны ни чужая боль, ни переживания, ни препятствия. Она стала призраком. Эва сглатывает. А призрака не остановить: он проходит сквозь стены и в конце концов все равно окажется там, где захочет. Так что она, пожалуй, последует за Нурией. Эва встает и бежит за ней, как собачка.

– У тебя же есть права и машина?

– Да, – тут же отвечает Эва.

– Мне нужно, чтобы ты отвезла меня, куда я скажу. Дорогу я покажу.

Эва ведет уже целый час, она ни разу не ошиблась поворотом: Нурия дает указания четко, не колеблясь ни секунды. Направо. Поворачивай. На следующем светофоре налево. Они съехали с дороги на Жирону к Сант-Селони, а дальше – по сельским дорогам, которые Нурия знает как свои пять пальцев. Эва ни о чем не спрашивает, но знает: они едут в семейный загородный дом. Барбара обычно проводила там август, а Эва не раз там бывала. Дом девятнадцатого века, стоит в горах, а вокруг – сад, за которым давным-давно никто не ухаживает, заброшенный участок, по которому раскиданы четыре миндальных дерева и столетняя олива. Эва сглатывает слюну. Так вот где была Барбара все эти четыре года.

– Мы едем в дом, да?

Нурия Солис отвечает будто робот, не глядя на нее.

– Я посмотрела чеки за платные дороги. Пепе ездит по этому маршруту почти каждый день уже несколько лет, – говорит она без всякого выражения.

Эва прибавляет газу. Ее грызет совесть: следовало бы сразу позвонить Лосано.

– Надо бы позвонить в полицию, – предлагает она вслух, но Нурия не обращает внимания.

– Знаешь, почему я не могу вести сама? – спрашивает она невпопад. – Он сказал, что из-за таблеток это опасно, поэтому нет смысла продлевать права. Не хотел, чтобы я сюда приезжала, – бросает она, и подавленный гнев звучит в ее голосе. – «Там на тебя навалятся воспоминания», – так он сказал мне в то первое лето. «Лучше всего было бы продать дом», – говорил он, а сам отлично знал, что в жизни с ним не расстанется.

Эва молчит и слушает, пусть Нурия выговорится, ей это нужно. Когда ты молчишь столько лет, а потом вдруг начинаешь говорить, ты как бутылка газировки, которую кто-то хорошенько встряхнул и она яростно шипит и пенится.

– Это он заставил меня принимать таблетки, ну естественно. Отвел меня к психиатру и в подробностях расписал мое состояние: убедил его, что я в глубокой депрессии и склонна к паранойе. Он не оставил работы психиатру, принес ему все готовенькое. – Нурия набирает воздуха в легкие и выдыхает – медленно, глубоко. Ей больно. – А я-то верила ему. Все это время я ему верила, ни в чем не сомневалась. Была ему благодарна за то, что он взял на себя дом и покупки, и с собакой разобрался, и с моим здоровьем… и с Барбарой.

Эва замечает, что, произнося имя Барбары, Нурия повышает голос – хочет произнести его погромче, хочет убедиться, что Барбара жива.

– Знаешь, в чем разница между болезнью и зависимостью? – спрашивает Нурия уже другим тоном. – Человек может избавиться от зависимости в любой момент, а вот от болезни – нет. С зависимостью все просто: раз – и нету. Я так бросила курить. Приняла решение – и все, я больше не курю. И тут же все прояснилось, и оказалось, я делала что-то не потому, что так хотела, а из-за этой зависимости. – Нурия прерывается, чтобы дать Эве указания. – Здесь направо, отлично, а теперь прямо.

Эва смотрит, как Нурия вытягивает ноги и выгибает спину, как кошка, готовящаяся к прыжку.

Они уже возле дома. На улице холодно, но Нурия опускает стекло, и ветер треплет ей волосы. Некоторое время она сидит молча, потом продолжает:

– Прозрение наступает мгновенно. – Она говорит медленно, словно сама с собой. – В объяснениях нет нужды. Ты вдруг видишь все, что было скрыто, все, что было неясным, неопределенным. Как на старой пленке: только что ничего не было, а потом вдруг проступает изображение. Оно и раньше там было, оно там было всегда, но человеческий глаз не способен различить его. И вдруг в одно мгновение все становится ясно, ты вдруг видишь картинку и узнаёшь ее.

Эва кивает, не сводя глаз с лобового стекла, не отвлекаясь от дороги. Она понимает, чтó переживает Нурия. Эва и сама только сейчас поняла, что за темные секреты того лета Барбара от нее скрывала, и ей жутко от этого открытия. Эва восхищалась Пепе, считала его серьезным человеком, уважала его. Если бы Барбара рассказала ей обо всем, она бы не поверила. Заняла бы сторону ее отца, посчитала бы подругу лгуньей. Пепе Молина хорошенько подготовил почву. «Бедная Барбара, – говорил он Эве. – У нее что-то не то с головой. Все время что-то придумывает, я за нее переживаю». Он предвидел, что Барбара захочет открыться подруге, – и тут Эва понимает, что именно поэтому Барбара с ней порвала. Сколько же девушек, думает она, обречено молчать, как молчала Барбара.

Нурия Солис поднимает руку.

– Стой, тормози.

Эва тормозит. Они пока что не у цели: остановились метрах в двухстах от дома на дороге, обсаженной с обеих сторон дубами.

– Лучше припарковаться подальше, чтобы он нас не услышал.

Нурия Солис выходит из машины.

– Можешь ехать назад, – командует она.

– Я вас одну не отпущу.

Нурия Солис решительно направляется к дому, не дожидаясь ответа. Эва закрывает дверь, выключает фары и бежит вслед за ней.

– Погодите! Подождите меня!

Нурия указывает на железную решетку ограды: на ней дракон обвивает тело девушки. Предзнаменование будущего несчастья.

– Его выковал мой прадед, он был кузнец, – с гордостью говорит Нурия и аккуратно, чтобы не скрипела, толкает калитку. Теперь она двигается очень осторожно. На земле, прилегающей к дому, в свете убывающей луны вырисовывается контур «Пассата». «До этого момента все это были лишь подозрения, но теперь они превратились в уверенность», – думает Эва. Она потрясена не меньше Нурии.

Он там, в доме, и Барбара вместе с ним. От этой мысли у Эвы подгибаются колени. Нурия с трудом подходит к машине и бессильно прислоняется к ней. Эва берет ее за руку, совершенно ледяную. Обе они в смятении. И там, прислонившись к машине, глядя в звездное небо, Нурия шепчет:

– Я так долго отказывалась слушать свою интуицию. А раньше я ее слушала. Я знала, что счастье – это следовать за своими мечтами. Я мечтала стать врачом, путешествовать и еще чтобы моя дочь была свободна, независима, чтобы гордилась тем, что она женщина. – Нурия вздыхает. – Я прожила достаточно, чтобы понять: моя интуиция меня не обманывает. – Она внезапно выпрямляется, проводит рукой по глазам, закусывает губу. – Хоть он и уничтожил ее, – добавляет она, а потом открывает сумку, вытаскивает ключи и поворачивается к Эве.

– Уезжай, – приказывает она.

Эва колеблется, но в конце концов повинуется: Нурия не потерпит возражений и ни перед чем не остановится. Эве остается только призвать помощь.

Нурия Солис не двигается, ждет, и наконец Эва разворачивается и направляется к своей машине. Оттуда Эве видно, как Нурия медленно подходит к дому, аккуратно и бестрепетно вставляет ключ в замочную скважину. В конце концов, это ведь ее дом. Она унаследовала его от родителей, здесь она в детстве проводила каждое лето, она знает этот дом как свои пять пальцев, но не хотела больше сюда приезжать: все в этом доме напоминает ей о Барбаре.

Эва достает телефон и набирает номер Сальвадора Лосано.

25. Сальвадор Лосано

Сальвадор Лосано плюнул на навигатор и перестал ему повиноваться, как только понял, что тот пытается вернуть его обратно на шоссе. Может, спутник просто не может найти дом. Вот же чертова машина, думает он.

– Заткнись уже! – шикает он на механический голос; голос уже в который раз призывает его при первой же возможности развернуться и вернуться на шоссе. – Не надо мне на шоссе, идиотина!

И наконец он делает то, что следовало сделать уже давным-давно: выключает навигатор и останавливается. Он чувствует себя ужасно глупо: это надо же, ругаться с роботом! А больше всего его бесит, что он сам во всем этом виноват: в прошлый раз произошло ровно то же самое, они сто лет катались кругами, пока он наконец не решился позвонить Пепе Молине: Пепе объяснил им, как добраться. Может, поэтому он и успел хорошенько подготовиться к их приезду и встречал их с улыбочкой, вот ведь подонок. Лосано точно знает: дом где-то совсем рядом. Что ж, на этот раз он застанет Пепе врасплох. Лосано чувствует: он почти на месте, но как же тут найти дорогу – в темноте и без карты?

И тут, будто в ответ на его отчаянный вопрос, раздается телефонный звонок, и Лосано ушам своим не верит.

– Что ты говоришь, Эва? Нурия одна вошла в дом? Она уже внутри? Но это же безумие. – Лосано хватается за руль, чтобы сосредоточиться. – А ты сейчас где?

Эва стоит на дороге в паре сотен метров от дома, и тут ему приходит блестящая идея.

– Включи фары, – командует он, вылезает из машины и принимается обозревать окрестности. Вот она! – Отлично! – кричит он в телефон. – Разворачивайся и потихоньку езжай назад, я тут совсем рядом, мы скоро встретимся. Не вешай трубку. Если потеряю тебя, скажу, и тогда остановишься. Поняла?

Аккуратно руля среди деревьев, субинспектор Лосано бросает взгляд на часы, чтобы удостовериться, что пока что все его полномочия в силе. На часах 23:24.

– Пошел ты на хер, Суреда! – шепчет он себе под нос.

26. Нурия Солис

Нурия движется на ощупь. Она решила не включать свет, да это и ни к чему: она знает этот дом наизусть. Девочкой она бегала туда-сюда в темноте, шумела и спотыкалась о стулья, совершенно не переживая о том, увидит ее кто-то или нет. Тогда в доме не было электричества, но она не боялась темноты. А вот Элисабет боялась, так что, если солнце садилось, а рядом не было никого из взрослых, чтобы зажечь газовые лампы, она жалась к ногам Нурии и хныкала. Нурия отгоняет воспоминания, тряхнув головой, отмахивается от них, будто от назойливых мух с их противным жужжанием. Но этого недостаточно. Внезапно к ней возвращаются запахи из тех далеких времен. Запах хлеба c вином и сахаром[39], супа с тимьяном, запах свежесорванных персиков, поджаренного миндаля, запах ржавчины. Запахи спутывают ей мысли и переносят ее в прошлое – тогда у нее еще были родители и свой дом, она уверенно шагала по жизни и всегда знала, что ей есть на кого опереться. Потом она начала спотыкаться, сомневаться в своей интуиции, стала бояться темноты. Она не смогла стать опорой своим детям. Барбаре, как и ей самой когда-то, нужна была чья-то поддержка, но она этой поддержки не нашла, никто не протянул ей руку. Вместо храброй матери ей досталась трусиха, которая убрала руку и оставила свою дочь сиротой. И возвращается чувство вины, вновь терзает ее. Нурия скорбит. Она знает: оно никуда не ведет, а только парализует и не дает ей действовать. Она пытается взять себя в руки и изгнать это чувство вины, которое он внушал ей день за днем, оно, будто медленнодействующий, но смертельный яд, было разлито в каждом его слове. Я не больна, я не виновата, говорит она себе. И пытается подумать о чем-то другом, отчаянно ищет, за что ухватиться, и представляет себе, какой стала Барбара четыре года спустя, выросла ли она, изменилась ли, появляется ли у нее по-прежнему ямочка на щеке, когда она смеется, и по-прежнему ли у нее такие прекрасные густые ресницы, обрамляющие огромные глаза медового цвета, которые с любопытством глядят на мир. У Нурии сжимается сердце от мысли, что за последние четыре года глаза эти видели только голые стены и одно и то же лицо. Барбара стала взрослой, она сейчас увидит взрослую женщину – и от этой мысли ей становится не по себе. Но это же Барбара, это по-прежнему Барбара, ее девочка. Нурия думает о том, что ей пришлось пережить за эти четыре года, и чувствует, как хрустят от боли ее собственные позвонки. Она не может себе этого представить и знает, что никогда в жизни, как бы ни старалась, не сможет забрать у Барбары ни капли этой боли.

Она приближается к трубам, которые проходят за кухонными полками. Она знает: трубы спускаются в подвал. Нурия замирает и прислушивается, прижавшись щекой к свинцу. Свинец холодный, он леденит ей сердце. Да, так и есть. Из подвала доносятся голоса. Она снимает туфли и оставляет их на мраморном полу – боится, что звук ее шагов потревожит их. Она в детстве слышала каждый шорох, различала шаги дедушки и хромающую походку бабушки, шорох шин, веселое цоканье маминых каблуков. Она прислушивается, и вдруг у нее подгибаются ноги: снизу звучит мелодичный женский голос. Барбара? Ну да, конечно, кто же еще. И кровь в жилах бежит быстрее: она жива, теперь это точно! Ей это не приснилось, ее дочь жива, их разделяет всего несколько метров. Нурии хочется обхватить ее всю, целиком, крепко-крепко обнять ее.

Глаза потихоньку привыкают к темноте, из окна пробивается полоса света. Нурия различает силуэты шкафов, брошенные на мраморном полу вещи, шесть дубовых стульев, стол, накрытый клетчатой скатертью. Она проводит рукой по знакомым поверхностям, гладит знакомые вещи. Стеклянный кувшин, деревянные ложки. Они разделили одиночество с ее девочкой, но никогда они не вернут ей эти четыре года без Барбары. Украденные годы, бесконечно долгие, одна жизнь внутри другой, годы без Барбары – не видеть ее, не трогать, не слышать ее голоса, не чувствовать запаха ее кожи. Нурия думает о лжи, об обмане, о притворстве и лицемерии, которые царили в эти четыре года под крышей ее дома, – и ее захлестывает ярость. Почему ни она, ни другие не различили маски, под которой скрывался Пепе? Сколько еще мужчин скрывают преступную жизнь под маской добропорядочности? Нурия открывает ящик со столовыми приборами и достает большой нож – таким обычно режут курицу. Что ж, подойдет.

– Барбара жива, – повторяет она себе, – она жива.

И с этой мыслью Нурия открывает дверь кухни и направляется вниз по лестнице.

27. Барбара Молина

За несколько минут моя жизнь полностью перевернулась. Я собираю чемодан. Я выйду отсюда и снова стану обычным человеком. Почувствую на коже солнце и ветер, буду бродить по улицам незнакомого города, слушать голоса, смотреть на лица вокруг, и никто не станет показывать на меня пальцем, потому что для всех я буду незнакомкой. Я буду останавливаться перед витринами, рассматривать одежду, выберу все самое яркое, самое безумное, вырви-глаз. Я перемеряю все платья, все штаны, все футболки и все туфли – гору туфель: чтобы в них ходить, бегать и прыгать. А когда мне надоест шататься по моему новому городу, я сяду на террасе какого-нибудь кафе за круглый столик, залитый солнцем, в тени платанов, и закажу ванильно-шоколадное мороженое. И буду есть не торопясь, закрою глаза и буду смаковать, пока оно медленно тает во рту, и, как обычно, запачкаю кончик носа. И рассмеюсь. Я снова буду смеяться, ходить в кино, листать книги в магазинах, буду ездить на автобусе и читать заголовки в газетах, буду жарить яичницу перед открытым окном – а за ним толпы народа и куча машин! – буду слушать музыку на полную громкость. Я проглочу все сериалы, что вышли за эти годы, я залезу на вершину горы, и встречу рассвет, и буду смотреть, как горизонт медленно алеет, будто в каком-нибудь световом шоу. А по ночам буду считать звезды на небе и купаться при луне.

А еще я увижу море.

Он пообещал мне, что мы уедем в город у моря, неважно какого. Может, Средиземного, а может, на берег Атлантического или Тихого океана. Я буду жить у моря и каждый день, просыпаясь, первым делом буду смотреть на яркую синеву воды. Я куплю новый купальник, самый красивый, и по утрам, когда еще прохладно, буду приходить на пляж в футболке, чтобы поваляться на белом песке, пока не наступила жара. А потом, когда солнце начнет припекать, резко вскочу и брошусь в воду, как раз когда придет волна с гребнем белой пены, и нырну, не закрывая глаз, и вокруг будут рыбы, водоросли и море. По воскресеньям мы будем брать яхту и выходить в открытое море, я буду за штурвалом. И никто меня не узнает. Он пообещал мне, что больше никогда в жизни ко мне не притронется, что никогда не причинит мне вреда. Поклялся, что у меня будут своя комната, и собственный ключ, и свобода. Он плакал и просил прощения, он раскаялся по-настоящему, он любит меня и не хочет делать мне больно. Он хочет, чтобы я жила и была счастлива, и поэтому он дал мне еще один шанс. Последний.

Если нас найдут, я предам его и посажу в тюрьму, а меня саму тогда ждет ад – папарацци и вечный позор, а семья от меня отвернется. Мне больше не к кому пойти – я сама отреклась от нормальной жизни, когда решила сбежать. Нам придется создать себе нормальную жизнь самим, в другом месте. Я хочу жить. Теперь я и правда хочу себе новую жизнь, с новым паспортом. Я хочу еще один шанс, и он мне его даст, потому что он у меня в долгу, потому что он изменился, стал другим, потому что мне хватило смелости противостоять ему, объяснить, что жестокостью он ничего от меня не добьется. Он понял. Что-то сломалось у него внутри, и он упал передо мной на колени и рыдал как ребенок, закапал мне кроссовки слезами, умолял простить его и не бросать сейчас, когда я так нужна ему. Ему никто в мире не нужен, кроме меня, и только я одна могу помочь ему вырваться из этой бездны. «Ты сильная, Барбара, ты очень сильная, и ты нужна мне».

На этот раз я не ошибусь. Впервые я вижу луч света, я знаю, что могу ухватиться за него – и он вытащит меня из тьмы и унесет далеко-далеко отсюда. Во мне снова просыпается утраченная надежда, я чувствую, что наконец-то обрету покой. Я торопливо сгребаю свою немногочисленную одежду, кидаю ее в сумку как попало, не складывая, хватаю шампунь, зубную щетку, расческу, утюжок для волос, пенку, лак, увлажняющий крем, а сама думаю: «Я свободна! Я отправляюсь далеко-далеко!» Я сама не верю своему счастью.

И вдруг дверь открывается и входит женщина. У нее белые волосы, она очень худая, вокруг глаз у нее морщины, а в руках – кухонный нож. Она застывает, глядя на меня, будто привидение увидела, и зовет меня по имени. Я не шевелюсь, не отвечаю. Это мама, но я не узнаю´ ее. Она так изменилась. Щеки ее ввалились, кожа пожелтела, но главное – она кажется выше и сильнее, и тут она улыбается и повторяет: «Барбара». Ее ноги рвутся ко мне, ее руки раскрываются, чтобы обнять меня, – но нет. Он стоит между нами, и мы не можем прикоснуться друг другу. Я вижу мамины руки – сколько же раз они мне снились, я хочу броситься к ней, и уткнуться лицом ей в грудь, и слушать, как бьется ее сердце, а она ласково откинет мне волосы со лба, и руки ее будут теплые, любящие, успокаивающие. Но я не могу пошевелиться, ноги не слушаются меня. Я смотрю на нее в ужасе, ищу в ее взгляде презрение, отвращение, стыд. Но их нет. Несколько бесконечных мгновений я мечусь между желанием и страхом, но тут его голос нарушает тишину.

– Что ты тут делаешь? А ну брось нож.

Но мама не слушает, она даже не глядит на него. Она смотрит только на меня, и ее голос побеждает, ее голос тверже, чем его.

– Барбара, иди ко мне, – говорит она.

Но тут вперед вырывается его голос, он звучит издевательски.

– Ты все испортила. А мы же уже все решили, правда, Барбара?

Я не знаю, кого слушать. Он настаивает на своем.

– Теперь по вине твоей матери у меня нет другого выбора.

И тут до меня доходит: мы не сможем поехать ни на какой пляж, я не увижу моря, не залезу на вершину горы, чтобы встретить рассвет.

– Идем, Барбара, – говорит она неожиданно твердо.

«Куда она хочет меня отвести?» – думаю я. Мне же некуда идти. Я начинаю беззвучно плакать.

– Не хочет она никуда идти с тобой, ты что, не видишь? – говорит он и ждет от меня подтверждения. – Скажи, что ты здесь, потому что сама этого захотела.

У меня все внутри переворачивается. Я не знаю, как быть. Голова идет кругом. Я не знаю, за что ухватиться, а мама далеко, она слабая и не может протянуть мне руку и вытащить меня из этой пропасти.

– Уходи! – говорю я сварливо, как всегда говорила ей.

– Я не уйду, Барбара, – говорит она.

И тут меня охватывает злость. Где она была все это время? Почему не вытащила меня отсюда четыре года назад? Почему позволила ему меня бить, насиловать, унижать, морить голодом? Во мне снова поднимается злость – еще та, давняя, оставшаяся с тех пор, когда я гнала ее от себя, понимая, что она специально отводит взгляд и не хочет видеть, что происходит.

– Оставь меня в покое! – кричу я. – Ты не понимаешь! Уходи отсюда!

Но мама не сжимается, не опускает глаз, не разворачивается, услышав мои слова. Вместо этого она делает шаг вперед и протягивает мне руку.

– Я понимаю, я прекрасно тебя понимаю. Пойдем со мной.

Она говорит всерьез, и я, сама того не замечая, шагаю к ней, но меня останавливают его слова – ядовитые, презрительные.

– Нурия, ты выглядишь жалко. Ты себя в зеркале видела? Ты старая, ты никому не нужна. Ты плохая мать, твои дети тебя не уважают. Ты что, не слышишь: твоя дочь просит тебя уйти. Не устраивай шоу, отдай мне нож, поднимайся наверх и жди меня там.

Он командует, совершенно уверенный в себе, в своей власти над бедной мамой, которая всегда и во всем ему повиновалась. Услышав эти слова, которые я столько раз слышала раньше, я будто на несколько секунд перестаю дышать. Эти слова ранят, уничтожают, они ранили, отравили нас обеих. Мама всегда сдавалась, всегда признавала поражение, она проиграла битву, не успев ее начать. Я столько раз видела, как она молчит, опускает голову, тихо плачет и склоняется перед его оскорблениями. Нет, маме с ним не справиться, она слишком слабая.

– Отойди, Пепе! – кричит мама и делает шаг вперед. Она не слушает его, не дает ему унизить себя, она, угрожающе подняв нож, наступает на него. Я вижу, что он дрожит. Он так же напуган, как и я сама.

– Ты с ума сошла? Ты мне угрожаешь? Не трогай меня! Что ты делаешь? Хочешь всадить в меня нож?

Мама не слушает его и протягивает мне левую руку – мимо него, как будто не замечая его. Она впервые победила в поединке, который я наблюдала столько раз.

– Пойдем, Барбара, – спокойно говорит она.

Я механически беру ее за руку и думаю: вот и все, вот все и закончилось, я сделала выбор.

Но нет: он быстро хватает меня обеими руками и швыряет об стену. Я чувствую, как мое тело хрустит, обмякает и падает. Я закрываю глаза, в темноте звучит мамин вопль. Опять, он опять бьет меня, он хочет уничтожить меня, будто крысу, его ботинки бьют меня по ребрам, по бедрам, по животу. Я пытаюсь закрыться, защитить себя, но тут прямо в грудь мне прилетает удар, более сильный, чем предыдущие, он вспарывает мне кожу, словно ножом. Я слышу, как мама кричит, она бросилась на него и кричит, чтобы он отпустил меня. Папа тоже кричит, как тяжелораненый, я представляю себе, как они дерутся, и улыбаюсь: мама защищает меня. Я не одна, говорю я себе, кто-то другой защищает меня, кто-то не хочет, чтобы мне было больно. И вдруг снова наступает тишина. Эта тишина мне не нравится. Он больше не бьет меня, я не слышу шума, но чувствую дикую слабость и очень болит грудь. В голове туман, тяжело дышать, может быть, теперь я и правда умираю? «А мама? Где мама?» – спрашиваю я себя. И тут я чувствую руку, которая поддерживает меня, и на сердце теплеет. Я с усилием открываю глаза и вижу маму. Она наклоняется ко мне, вся в слезах, и целует, и целует меня.

– Барбара, не бойся, милая, уже все, все уже закончилось.

И на сей раз я верю ей безоговорочно, ведь она стала другой и победила в этой битве.

За секунду до того, как потерять сознание, я вижу, как за маминой спиной с пола поднимается тень, и вспоминаю о револьвере, который он оставил на кровати. Я хочу предупредить маму, но все бесполезно, губы больше меня не слушаются. Я не могу ничего сказать.

28. Сальвадор Лосано

Первый выстрел он слышит, стоя у двери в погреб. Черт, опоздал, ругает он себя, клянет навигатор и достает служебное оружие. Он мчится по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки. Несмотря на узкое пространство и сто кило живого веса, ему удается сохранять шаткое равновесие. Он добирается донизу ровно в тот момент, когда звучит второй выстрел. Стоит оглушительная тишина, и он пугается, что жертва перестрелки уже мертва. Барбара? Нурия Солис? Он распахивает дверь в погреб и трепещет при виде открывшегося ему зрелища. Он быстро оценивает обстановку. У стены, возле письменного стола, стоит Пепе Молина. В правой руке у него револьвер, а левой он пытается вытащить из груди кухонный нож. На полу, закрывая собой тело мертвой дочери, лежит Нурия Солис, вся в крови.

– Стой! – кричит Лосано, расставив ноги, обеими руками держа пистолет. Он знает, что его команда не остановит Молину, поэтому сразу же стреляет, пока тот не успел еще раз нажать курок.

«Хорошо прицелился», – думает он, глядя, как Пепе Молина, получив пулю, кричит от боли и поворачивается к нему, убитый или тяжелораненый. Но Сальвадор Лосано не видит, что Пепе Молина перед тем, как упасть на пол, все же успевает нацелить оружие на него и выстрелить – теперь и вправду в последний раз.

Лосано чувствует пульсирующую боль в желудке, подносит руку к животу и замечает, что желтая рубашка забрызгана кровью. Кровь пузырится и стекает на пол. Лосано затыкает рану, шатаясь, подходит к Пепе Молине и ловким движением ноги вышибает у него из рук револьвер, потом с гримасой боли нагибается и осторожно забирает оружие. Кажется, Молина мертв, но Лосано ни капли ему не доверяет. Он хромает дальше. «Я не успел, не успел, я опоздал». Он склоняется над женщиной. Рука ее кровоточит. Он подносит пальцы к ее шее, надеясь нащупать пульс, и тут Нурия Солис поднимает голову, открывает глаза и улыбается ему.

– Барбара жива, – говорит она, позабыв о своих ранах, не чувствуя боли.

Лосано вздыхает с облегчением, его ладонь треплет Нурию по щеке. Она смелая, очень смелая, и, возможно, это она сумела предотвратить трагедию: нож ведь не сам вонзился в тело Пепе Молины. У Лосано камень с души свалился. «Они обе живы», – повторяет он себе. И начинает оценивать обстановку, хотя постепенно теряет силы. У Нурии два пулевых ранения в левой руке, Барбара избита, возможно, сломано ребро – оттого она и потеряла сознание. Сальвадор Лосано отрывает кусок ткани от рубашки и помогает Нурии сделать жгут, чтобы перевязать руку и остановить кровь. Нурия второй раз за день говорит слово, которого ему не говорят никогда. Спасибо.

Лосано удовлетворен. Он доволен, хоть и досадует, что не сумел приехать раньше. По крайней мере, ему удалось довершить дело. Он чувствует, что ноги больше не держат, и опускается на землю рядом с Нурией Солис и Барбарой, прижав ладонь к животу. Ладонь вся красная от крови. В минуту ясности он понимает: это конец. Смертельное ранение в живот. Лекарства от него нет, он умрет от кровотечения. Эву он оставил снаружи, она ждет патруль, который вот-вот будет на месте. Все получилось хорошо, думает он и радуется. Барбара жива, Нурия тоже, и ему все-таки удалось закрыть дело. Он улыбается и чувствует, как сердце теряет силу. Перед глазами у него проносятся воспоминания. А его самого, ну кто бы мог подумать, ждет хороший конец, даже героический, хоть он никогда и не был героем. Если так посмотреть, он, пожалуй, остался в выигрыше: не пришлось давиться этим отвратительным тыквенным супом, не пришлось читать речь перед несколькими десятками хмельных коллег, которым она ни за чем не сдалась. Небось, поминали там мать Суреды, довольно думает он. Он дышит с трудом, но ему уже не больно. Жизнь покидает его, вытекает тонкой струйкой, но он свое пожил, он прожил жизнь по большому счету так, как хотел сам, да и потом, думает он себе в утешение, не так-то ему и хотелось на пенсию. Теперь хоть не придется ломать голову, выдумывая себе какое-нибудь идиотское хобби, чтобы убить время. Его жене не придется страдать, наблюдая, как он устраивается в кресле и постепенно усыхает, как какой-нибудь старикашка. А дети и внуки станут им гордиться: дедушка погиб при исполнении. А еще его наградят. На его гроб возложат медаль, и потом эта медаль да еще вдовья пенсия и его безупречный послужной список останутся семье в память о нем. Чего еще желать?

Нурия Солис поняла, что он умирает, она стоит возле него на коленях и пытается остановить кровотечение.

– Сейчас приедет скорая, вы поправитесь.

Он не спорит. Какая разница, даже если они приедут, он к этому моменту уже отбросит коньки. Не так уж и сложно принять, что покидаешь этот мир, думает он. Особенно когда завершил все свои дела и наконец вытащил эту занозу, давнее нераскрытое дело. Он просит Нурию показать ему Барбару, Нурия кивает и поднимает голову девушки, лицо ее усыпано синяками, но спокойно. Юная, красивая, живая, думает он. У нее-то есть будущее, и, если она сильная, она сумеет восстановиться и, быть может, забыть это все как страшный сон. Он вздыхает и чувствует, как дрожат руки, а ногу сводит судорога.

– Который час? – спрашивает он у Нурии, потому что рука уже ему не повинуется, а глаза не видят стрелки часов.

– Без пяти двенадцать, – отвечает Нурия.

«Бинго!» – думает он. Чувства распирают ему грудь. Ему хватает дыхания, чтобы дать Нурии последние указания. Самое главное – когда станут восстанавливать события этого вечера, пусть скажет, что он спустился в подвал до того, как пробило двенадцать.

– Вы не забудете? Это очень важно.

Нурия успокаивает его и сжимает его руку, а Сальвадор Лосано думает, что это приятно – когда женщина держит тебя за руку перед лицом смерти. Не так одиноко. Лучше Нурия, чем Суреда, думает он. Лосано представляет себе, как Суреда изменится в лице, когда войдет сюда и обнаружит труп своего предшественника, – так начнется его первое дело на новом посту. Вот повезло так повезло, вытянул счастливый билет. Совсем еще сопляк, тридцать один год ему, а скоро будет выступать по всем каналам, интервью раздавать и торжественно закроет дело, над которым четыре года билась вся страна. А это ж он, Лосано, принес ему решение, готовенькое, на блюдечке. На него нападает приступ то ли кашля, то ли смеха. Но медаль полагается ему, точнее его трупу, хихикает Лосано, хоть его и пожрут черви.

– Пошел ты на хер, Суреда, – насмешливо шепчет он перед тем, как направить последние мысли к жене, которая терпела его столько лет и которая, как обычно, оказалась права. Она же говорила ему не надевать сегодня желтую рубашку. И вот тебе и на, он погибнет, как господин Мольер, в желтом и, считай, на сцене.

Что ж, как известно, женщины всегда правы.

Благодарности

Задача писателя – писать, но во многих случаях это было бы невозможно без неоценимой помощи других людей.

Я не сумела бы погрузиться в тему полицейских расследований и сексуализированного насилия, если бы со мной не сотрудничали инспектор Жорди Доменек из отделения криминальных расследований Моссос д’Эскуадры, из подразделения по преступлениям, связанным с людьми; Пилар Поло, психолог и специалист по вопросам сексуализированного насилия, ответственная за образование в фонде Вики Бернардет; инспектор Хавьер Эрнандес де Линарес из территориального отделения научной полиции Моссос д’Эскуадра. Их обширный опыт, блестящие наблюдения и разумные советы позволили мне создать роман, который вы сейчас держите в руках. Благодарю всех троих за потраченное время, любезность и мудрость.

Большое спасибо тем, кто читал первые черновики книги, подмечал слабые места, дарил мне великолепные идеи и подбадривал меня. Жулия Пратс, Марсе Редондо, Марта Карранса и Мирейя де Россельо помогли мне проработать образы персонажей, исправить ошибки и достичь правдоподобия, к которому я стремилась.

Спасибо Анне Соле, моему литературному агенту, за энергию и веру в этот проект.

А также большое спасибо членам жюри премии в области подростковой литературы EDEBÉ, которые сделали ставку на этот сложный текст.

И наконец, благодарю издателя Рейну Дуарте, которая со своим безупречным профессионализмом и энтузиазмом сумела улучшить текст и перевод, а также выпустила великолепное издание.

Ресурсы и телефоны доверия для женщин, подвергшихся насилию

Всероссийский бесплатный телефон доверия для женщин, подвергшихся домашнему насилию: +7 800 7000 600 (с 07:00 до 21:00 по московскому времени)

Сеть взаимопомощи женщин «Ты Не Одна»

tineodna.ru

Независимый благотворительный Центр помощи пережившим сексуализированное насилие «Сестры»

sisters-help.ru

Телефон доверия: + 7 499 901 02 01 (с понедельника по субботу с 10:00 до 20:00)

Кризисный центр для женщин

crisiscenter.ru

Телефон доверия: +7 812 327 30 00 с 11:00 до 18:00 (по будням и воскресеньям консультации психолога, по субботам – юриста)

Единый общероссийский телефон доверия для детей, подростков и их родителей:

+7 800 2000 122

Онлайн-проект поддержки для подростков и молодежи (до 23 лет) благотворительного фонда «Твоя территория»: www.твоятерритория. онлайн

Примечания

1

Энсанче – богатый район Барселоны. – Здесь и далее прим. пер.

2

Кава – игристое вино, которое производят в Каталонии.

3

В Испании рождественские каникулы заканчиваются 6 января, когда волхвы, которые по Библии первыми пришли поклониться младенцу Христу, приносят детям подарки: хорошим – то, чего те хотели, а тем, кто в течение года плохо себя вел, достается уголь из жженого сахара.

4

FCE— международный кембриджский экзамен по английскому языку.

5

Раваль – район в центре Барселоны.

6

Испания – унитарное государство, она делится на 17 автономных областей. В книге действие происходит в основном в двух из них: в Каталонии (ее столица – Барселона, там живет семья Барбары) и в Стране Басков (там живут Иньяки Сулоага и Элисабет Солис). В каждой из этих областей, помимо испанского, говорят на своем языке, в Каталонии на каталанском, а в Стране Басков – на баскском. Сальвадор Лосано приехал в Барселону (Каталония) из Касереса (Эстремадура). Автономные области делятся на провинции, провинции – на комарки, а комарки – на муниципалитеты.

7

Эскуделья-де-надаль (рождественский суп) – особая праздничная версия традиционного каталонского мясного супа эскуделья. В эскуделью-де-надаль кладут четыре разных вида мяса, пилоту – крупную мясную фрикадельку, несколько видов овощей и крупные макароны в форме улиток.

8

Каталонская полиция.

9

Росас – муниципалитет в Каталонии, находится в 130 километрах от Барселоны.

10

В Испании каждый новый водитель вместе с правами получает виртуальные баллы: изначально у каждого их восемь, за нарушения правил баллы вычитают, а за вождение без аварий и нарушений – начисляют дополнительные. Если у водителя не остается баллов, он теряет право водить машину, но может вернуть его, если заработает баллы снова.

11

Гаспачо – холодный томатный суп, традиционное испанское блюдо.

12

Паэлья – традиционное испанское блюдо родом из Валенсии: рис с мясом, курицей или морепродуктами, овощами и шафраном.

13

«Марка» – спортивная газета.

14

Страстная неделя – последняя неделя Великого поста. В Испании на этой неделе отмечают несколько религиозных праздников, можно увидеть костюмированные процессии и торжественные церковные службы. Страстная пятница – выходной во всей стране, понедельник после Пасхи – во многих автономных областях, в большинстве испанских школ на Страстной неделе каникулы.

15

Речь идет о школьных выездах на Страстную неделю – дети едут в лагерь на природу.

16

Ла-Манга или Ла-Манга-дель-Мар-Менор (исп. La Manga del Mar Menor) – песчаная коса в провинции Мурсия на юго-востоке Испании.

17

Один из главных естественнонаучных журналов в мире.

18

Каталонская традиция: чтобы почтить память усопших, их близкие бросают цветы в море.

19

В оригинале в год своего исчезновения Барбара училась в третьем, предпоследнем, классе средней школы (там учатся четыре года, с 12 до 16 лет).

20

Семейка Монстров – герои одноименного американского сериала шестидесятых годов.

21

Песня Tokio Hotel.

22

«Время бежит» (лат.).

23

Саграда Фамилия, храм Святого Семейства – визитная карточка Барселоны, знаменитый собор, который начал строить каталонский архитектор Антонио Гауди в 1882 году (строительство до сих пор не окончено).

24

Осада Алезии длилась около месяца и предшествовала битве при Алезии – решающему сражению Галльской войны.

25

В 58–50 гг. до н. э. Римская республика во главе с Юлием Цезарем воевала с галльскими племенами и в итоге подчинила их.

26

«Мафальда» – знаменитый аргентинский комикс, выходивший с 1964 по 1973 год, про скептически настроенную девочку, которая всегда чем-то недовольна и стремится усовершенствовать мироустройство.

27

Caixa Forum – выставочное пространство в Барселоне.

28

Скарлетт О’Хара – героиня книги и фильма «Унесенные ветром», Тара – вымышленная плантация из этого романа, она символизирует желание жить, несмотря ни на что.

29

Хамон – испанский национальный деликатес, сыровяленый свиной окорок.

30

Оксфам (Oxfam) – международное объединение из 17 организаций в более чем 90 странах, целью которого является решение проблем бедности и связанной с ней несправедливости во всем мире. Объединение было основано в Оксфорде в 1942 году.

31

В магазинах справедливой торговли продаются товары, произведенные в соответствии с мировыми стандартами трудового законодательства, без нарушений прав работников.

32

Мадленка – небольшое бисквитное печенье, упоминается в романе Пруста «В поисках утраченного времени». Ее вкус напоминает герою о прошлом, и в современной культуре мадленка символизирует предмет, вкус или запах, погружающий в воспоминания.

33

Крестный путь – дорога к месту распятия. Ее Иисус Христос прошел, неся крест, на котором его должны были распять.

34

Дюльфер – метод спуска по веревке, изобретенный немецким альпинистом Гансом Дюльфером.

35

Да здравствует Франция! (фр.)

36

«Дети родины» (фр.), французские революционеры. Это слова из Марсельезы, гимна Французской революции XVIIIвека.

37

Жоан Мануэль Серрат (р. 1943 г.) – знаменитый каталонский певец.

38

Эртцаинца – полиция Страны Басков.

39

Тост из черствого хлеба с вином и сахаром – традиционный каталонский десерт или полдник.

Content

Майте Карранса
Отравленные слова

Часть первая Девчонка, которая смотрела «Друзей»

1. Сальвадор Лосано

2. Нурия Солис

3. Барбара Молина

4. Сальвадор Лосано

5. Барбара Молина

6. Эва Карраско

7. Сальвадор Лосано

8. Барбара Молина

9. Сальвадор Лосано

10. Эва Карраско

Часть вторая В темноте

11. Нурия Солис

12. Барбара Молина

13. Сальвадор Лосано

14. Эва Карраско

15. Барбара Молина

16. Сальвадор Лосано

17. Нурия Солис

18. Барбара Молина

19. Эва Карраско

Часть третья По Мольеру

20. Нурия Солис

21. Барбара Молина

22. Сальвадор Лосано

23. Барбара Молина

24. Эва Карраско

25. Сальвадор Лосано

26. Нурия Солис

27. Барбара Молина

28. Сальвадор Лосано

Благодарности

Ресурсы и телефоны доверия для женщин, подвергшихся насилию

Примечания