Арчибальд Кронин

Блистательные годы. Гран-Канария

(Роман и две повести)

© И. Ю. Куберский, перевод, 2023

© Э. А. Несимова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Блистательные годы

(Повесть)

Глава 1

Он увидел ее наверху, на склоне поляны, когда было уже слишком поздно поворачивать назад. Подхватив покрепче здоровой рукой тяжелую корзину с рыбой, он решительно зашагал вниз по течению. Но ее собаки учуяли его пса.

– Дункан! Привет, Дункан!

Оклик остановил его, и он обернулся. Она прекрасно выглядела в своей короткой твидовой юбке и грубых башмаках, ее мягкие волосы блестели в косых лучах солнца.

– Ты что это?! – Ее слова прозвучали как упрек и выговор за попытку бегства.

– Маргарет! – Он даже не стал оправдываться. – Я просто тебя не заметил.

Она вызывающе улыбнулась, положив руки на трость-сиденье и не отрывая взгляда от его странной фигуры, в потрепанной одежде, – квадратный лоб, глубоко посаженные глаза человека-одиночки.

– Доктор Овертон ловит рыбу. Я пришла встретиться с ним. Ты его не видел?

Он молча покачал головой, и она рассмеялась:

– Ты не очень-то разговорчив, Дункан, для парня, с которым я ходила в школу. Небось ты только и думаешь, что о своем новом грандиозном назначении!

Он едва удержался от того, чтобы не поморщиться, и кивнул в знак согласия:

– Да, и правда повезло.

– Ты еще не получил его, – словно поддразнивая, продолжала она. – Еще надо дождаться собрания сегодня вечером. – Помолчав, она смягчила тон. – Вот что принесет тебе удачу. Нашла, пока на холм поднималась.

И она протянула веточку раннего белого вереска.

– Спасибо, Маргарет.

Его голос дрогнул, когда он взял веточку левой рукой и сунул в карман пальто.

В этот момент снизу раздался чей-то возглас. Вверх по берегу реки, приветственно помахав удочкой, взбирался Овертон. Он приблизился. После короткого подъема на его красивом, с аккуратными чертами, лице выступила испарина.

– Ну ты и негодница, Маргарет! Целых два часа тебя ищу. Как можно было бросить своего уважаемого гостя?

Затем, словно только увидев Дункана, он кивнул ему:

– Добрый вечер, Стирлинг. Как улов?

– Ничего такого, – с мгновенно возникшей неприязнью ответил Дункан. Этот самовлюбленный выскочка, которого Дункан в школьные годы превосходил по всем предметам, по-прежнему относился к нему свысока.

– То есть совсем ничего?

Доктор Овертон заглянул в корзину Дункана и невольно воскликнул:

– Господи! Что это? Тут на пять-шесть фунтов. А у меня и на один нету.

– Хочешь форели?

– Почему бы нет! – Овертон радостно крутанулся на месте. – Я бы с удовольствием.

– Бери все, – повеселел Дункан.

– Ну, приятель, это очень щедро с твоей стороны. Ты уверен?

– Абсолютно. Я всегда могу себе наловить сколько угодно.

Как Дункан ни старался, он не смог скрыть ноток презрения в голосе, но Овертон, занятый перекладыванием крапчатой рыбы в свою корзину, не обратил на это внимания.

Затем, хохотнув, он повернулся к Маргарет:

– С удовольствием посмотрю на лицо твоего отца, когда он увидит, что я принес.

– Но, Йэн, не ты их поймал, – мягко возразила Маргарет.

– В любви и на рыбалке все средства хороши. – Он многозначительно посмотрел на нее.

Дункан переминался с ноги на ногу в промокшей обуви:

– Мне пора.

Он свистнул Расту, который лежал, свернувшись, в низком папоротнике. Когда Раст выбежал навстречу, Овертона вдруг осенило.

– Это тот самый пес? – спросил он.

– Тот самый.

– Да, ты потрудился.

Маргарет содрогнулась при воспоминании:

– После того, как на него наехал грузовик, его должно было разорвать на части!

– Так и было, – тихо ответил Дункан. – Но каким-то образом они снова срослись.

– Тебе следует специализироваться на пазлах, – усмехнулся Овертон и перевел разговор на другую тему. – Ну, я, вероятно, больше тебя не увижу. В следующий четверг я должен вернуться в университет из-за конкурса Локхарта.

– На социальные стипендии? – спросил Дункан.

– Они самые. – Овертон принял важный вид. – Головная боль для преподавателей Сент-Эндрюса! Каждую весну возишься с семьюстами претендентами на профессию врача.

– Интересно, справишься ли ты с этой головной болью!

Слова были произнесены так тихо, что горечь, стоявшая за ними, осталась незамеченной. И в следующее мгновение Дункан, глянув на Маргарет, приподнял шляпу и двинулся в обратный путь.

– Странный тип, да, Мардж? – глядя вместе с нею ему вслед, сказал Овертон.

– Ты тоже был бы странным, – улыбнулась она, – если бы у тебя было такое увечье, мой дорогой.

Всю долгую дорогу до города Дункан с тоской представлял себе, как Маргарет и Овертон вместе идут в Стинчар-Лодж, к дому отца Маргарет, полковника Скотта. Вот большой зал с пылающим камином. Слуга в темно-зеленой ливрее вносит чай. Когда появляется отец Овертона – Честный Джо Овертон, подрядчик и основатель железорудной компании, самый богатый человек в Ливенфорде, – Маргарет наполняет чашки из чайника, а молодой Овертон разносит их и хвастается своим внушительным уловом.

Йэн Овертон всегда умел произвести выгодное впечатление. Единственный сын Честного Джо, избалованный папашей, он, ощущая за спиной немалое состояние, был самоуверен и высокомерен. В его манере общения было много напускного, говорившего об отсутствии должного воспитания, что он умело скрывал под обезоруживающей улыбкой.

Дункан со стыдом вспоминал, как часто он исподтишка заглядывал в окна этого самого зала, когда много лет назад доставлял продукты в большой дом Овертонов. Он действительно учился вместе с Маргарет, но школы этих северных городков равно принимали как хорошенькую дочь землевладельца, так и сына уборщицы, калеку.

Он добрался до неказистого Ливенфорда, городка, раскинувшегося между грязным устьем реки и сталелитейным заводом по обе стороны от железнодорожной станции, и наконец свернул на убогую и узкую улочку, где все, включая запахи, говорило о нищете. Как хорошо он ее знал!

Дункан остановился у темного бокового входа, поднял щеколду на двери и вошел в свой дом. Здесь, в отличие от внешнего мира, царили чистота и покой.

Его отец сидел в своем углу в маленькой, освещенной газовой лампой комнате, на редкость трезвый. В течение последних десяти дней, в честь предстоящего великого события, Длинный Том Стирлинг мучительно соблюдал воздержание.

– Вернулся, – осторожно заметил он, держа в ладонях чашечку курительной глиняной трубки. – Мать в гостиной накрывает на стол.

Мужчины переглянулись – это была мимолетная и неуловимая искра взаимопонимания. Длинный Том Стирлинг был городским бездельником. Городским пьяницей. Тридцать лет назад это был довольно бойкий молодой человек, служивший клерком городского совета, потом школьным вахтером, потом смотрителем в Ливенфорд-холле. Теперь его длинная, худая, изможденная фигура маячила возле ступенек гостиницы «Красный лев» и у бара внутри. Уже четверть века как он нигде не работал. И все же единственный сын любил его.

– Сегодня тебя ждет откормленный теленок, – прошептал Длинный Том. – Я уже много лет не видел мать такой взбудораженной.

Дункан мрачно уставился на мерцающий огонь в камине, ясно представив себе свое будущее, где не было ни надежд на другую жизни, ни путей к спасению. Услышав внезапный шорох, он обернулся и увидел, что в дверях стоит мать и пристально смотрит на него.

– Твой синий костюм отглажен, Дункан, он на кровати у тебя наверху. И я положила чистую накрахмаленную рубашку и воротничок. Ты должен быть в лучшем виде сегодня вечером.

– В лучшем виде!

Он не мог скрыть своего гнева.

Она поджала губы, но ничего не ответила. Было странно, насколько даже молча она доминировала в комнате. Марта Стирлинг, маленькая женщина в черном поношенном платье, с бледным лицом, покрытым глубокими морщинами. Ее сцепленные под лифом руки были красными, покрытыми шрамами и узлами вен. Они красноречиво свидетельствовали о двадцати пяти годах тяжелого труда, бесконечной череде тазов и ведер мыльной воды, вымытых полов, тысячи стирок, катаний и отбеливаний белья, благодаря чему она истово, неукротимо, благочестиво поддерживала непутевого мужа и воспитывала любимого сына.

– Когда вернешься, я угощу тебя хорошим ужином. – Вместо суровых ноток в ее голосе прозвучали нежность к сыну и гордость за него. – Думаю, ты это заслужил.

Неожиданно его прорвало. Он говорил быстро, с безрассудной настойчивостью отчаяния:

– Мне трудно в этом признаваться, мама, но я должен сказать тебе – я не хочу претендовать на эту должность.

– Это почему?

Ее вопрос прозвучал, как удар хлыста.

– Потому что я ненавижу такую работу!

– Ненавидишь такую работу? – словно не веря своим ушам, повторила мать.

– Да, она мелкая и бесполезная. Это тупик. Если я соглашусь, я застряну на всю жизнь!

– Прекрати! – резко выдохнула она. – Как это грустно слышать, когда так несправедливо отзываются о должности секретаря Совета! Кем же тогда ты хочешь работать, в самом деле?

– Ты знаешь, о чем я всегда мечтал! – ответил он со всей страстью.

Лицо ее озарилось догадкой, но она не утратила самообладания. Она заговорила с жалостью, словно чтобы пробудить его от глупого ребячьего сна:

– Мой бедный Дункан! Я думала, ты навсегда выбросил эту чушь из головы. Не забывай о своем положении в жизни. Мы бедные рабочие люди. И даже если бы у нас были деньги на то, на что ты рассчитываешь… – В ее голосе прозвучало глубокое сожаление. – Я знаю, что для тебя лучше, сын мой. Все эти годы я работала и молилась, чтобы однажды ты мог занять почетное положение, которого твой отец-неудачник так и не добился. И теперь, похоже, все сбудется.

Мотнув головой, она закрыла эту тему:

– Иди наверх и переоденься, сынок. Тебе не стоит опаздывать.

Он промолчал, остановив рвущийся из него поток возражений и просьб. В конце концов, разве она не права? Чего он мог добиться, будучи ограниченным в средствах и физической форме? Он повернулся и пошел наверх.

Там, на принадлежавшем ему чердаке, он бросил взгляд на учебники, которые он так старательно, так бесплодно изучал каждый день до полуночи. Горячие жгучие слезы подступили к его глазам.

Глава 2

Сидя на жесткой скамье в приемной зала Совета, Дункан слышал обыденные голоса, и горечь в нем росла.

Какое имело значение его отчаянное, неутолимое честолюбие? Какое имели значение его собственные способности, которые он чувствовал глубоко внутри, его скрытый дар, который мотивировал каждую мысль, каждое устремление его жизни? Он знал, что обладает редким талантом. Раст, раздавленный пес, вернулся к жизни под его рукой. Однажды во время игры его одноклассник вывихнул плечо. Дункан живо вспомнил, как вправлять вывих, и несколькими движениями здоровой руки привел в чувство кричащего от боли парня.

Дверь открылась. Тодд, привратник, подал знак.

Сквозь пелену табачного дыма Дункан увидел советников за длинным дубовым столом, почувствовал, как их взгляды устремились на него. Председательствовал на Совете отец Маргарет, полковник Скотт, и его взгляд был добрым. Там сидели Троуп, владелец похоронного бюро, Леггат, адвокат, Симпсон, пастор – ничтожества из маленького городка. Но последний член Комитета ничтожеством не был. Это был Честный Джо Овертон, магнат, опора церкви, сделавший себя сам, чьи промышленные подвиги привели к захвату половины окружающих сельских угодий. И когда Дункан выдержал скрытый, оценивающий взгляд этого предпринимателя, он понял, что это его враг.

Первым заговорил полковник Скотт. Он улыбнулся Дункану в знак поддержки:

– Рад видеть тебя здесь, Стирлинг… Что ж, джентльмены, вот, я надеюсь, наш новый секретарь Совета.

– Не так быстро, господин председатель. – Это был Честный Джо. – Это назначение близко касается всех нас. Мы должны оценить квалификацию кандидата.

Леггат, приподняв свою остроконечную бородку, лукаво заметил:

– А разве один из членов семьи кандидата уже не сделал это для нас?

От неявного намека адвоката кровь бросилась Дункану в голову. Он знал, что его озабоченная мать обошла всех членов Комитета, чтобы выпросить для него эту должность.

– Господа, пожалуйста! – Полковник постучал по столу. – Мы все знаем Дункана Стирлинга. Нам осталось лишь подтвердить наш выбор.

– Прекрасно, Джон! – Овертон откинулся назад. – Но в моем бизнесе, когда я покупаю продукт, мне нужен хороший продукт.

– Да ладно, Джо! – нахмурился полковник. – Работа чисто канцелярская.

– Откуда у тебя такой изъян, Стирлинг?

Этот болезненный вопрос задал маленький сморщенный Троуп, изучающий кандидата профессиональным взглядом гробовщика.

Сдерживая готовый сорваться с губ возмущенный ответ, Дункан сказал:

– У меня был полиомиелит, когда мне было двенадцать.

– Полио… что?

– Детский паралич, болван, – прорычал полковник. Он повернулся к Дункану. – Условия назначения тебе известны. Договор на пять лет с возможностью продления, – он улыбнулся, – что означает, что оно практически пожизненное. И жалованье от тридцати шиллингов в неделю.

Глава 3

– Минутку, с вашего позволения! – Овертон постучал кулаком по столу. Его побаивались, и он упивался сознанием своей силы. – Я все еще сомневаюсь, подходит ли данный кандидат для этой работы. Не забывайте, что нам часто приходится обсуждать серьезные личные вопросы. – Он сделал многозначительную паузу. – Когда я приступлю к реализации своего большого проекта «Энергия Линтона», в котором вы все будете заинтересованы, нам понадобится надежный клерк.

– Верно! – согласился пастор Симпсон, ханжески закатив глаза.

– Вот именно! – кивнул Овертон. – И есть еще один момент, который я хочу затронуть. Отец кандидата когда-то занимал эту должность – какая у нас гарантия, что сын не пойдет по его стопам?

Наступила мертвая тишина. Дункан почувствовал, как его захлестнуло обжигающей волной. Ему стало ясно, откуда яд у этого человека. С тех пор как, еще в школьные годы, он осмелился превзойти по успеваемости Йэна Овертона, драгоценного сынка богача, местный властелин затаил на него злобу.

Недели мучительных размышлений и этот жесткий перекрестный допрос дали себя знать – его натянутые до предела нервы не выдержали. Само безрассудство в чистом виде, он вызывающе посмотрел на Честного Джо.

– Вы бы лучше оглянулись на себя самих. – Голос Дункана окреп, стал тверже. – Вы возомнили себя защитниками интересов сообщества. А сами заняты лишь поисками личной выгоды.

– Это клевета на Комитет! – крикнул Овертон.

– Неужели? – крикнул в ответ Дункан. – А как насчет вашей прибыли от земли, которую вы купили за бесценок и перепродали городу под газовую станцию?

– Это проклятая ложь! – покраснев от гнева, возмутился Овертон.

– Двадцать тысяч, которые вы заработали на городской библиотеке, построенной из никуда не годных кирпичей и такого же раствора, и контракт, который вы сами составили, – это тоже ложь?

– Послушайте, – в панике взвизгнул Троуп, – как мы можем такое терпеть, в самом деле!

Дункан яростно повернулся к нему:

– Вы тоже занимаетесь грабежом, и весь город это знает. Вы даже получаете двести процентов прибыли от дощатых гробов, которые продаете работному дому.

В зале Совета воцарилась напряженная тишина. Затем поднялся шум.

Тщетно полковник Скотт пытался обуздать оппозицию, сплотить силы в пользу Дункана:

– Господа, господа! Мы не должны быть слишком обидчивы. Это привилегия молодых – высказывать то, что у них на уме.

Его больше не слушали. К Овертону вернулся дар речи. Дергая себя за воротник, он кричал:

– Ты никогда не получишь эту должность! Даже если доживешь до ста лет!

– Она мне не нужна! – крикнул в ответ Дункан. По крайней мере, в этот момент ему было все равно. – Лучше умереть с голоду, но сохранить свое достоинство!

– Ты точно умрешь с голоду, – проорал Овертон, размахивая кулаком. – Тебе конец в Ливенфорде! Ты еще вспомнишь этот вечер, когда из канавы будешь просить милостыню.

– Вы тоже вспомните об этом, – воскликнул Дункан, – когда мое имя будет известно всему миру!

Все смолкли, с разинутыми ртами уставившись на него.

Глава 4

Выйдя, Дункан увидел у входа припаркованный легкий автомобиль полковника Скотта с Маргарет за рулем, ожидавшей отца, чтобы отвезти его домой. Она отчаянно посигналила. В ее глазах стояли слезы от смеха.

– Дункан! – воскликнула она. – Нил Тодд все уже мне рассказал. Он подслушивал у замочной скважины. Я просто в истерике, правда, когда думаю об этом… – Она затряслась от смеха.

Его все еще колотило от возбуждения, и он со странной обидой посмотрел на нее – как можно было превращать его трагедию в фарс. Разжав челюсти, он мрачно сказал:

– Для меня это не так уж смешно.

– Да брось ты. – Она сделала паузу. – И все же разве не глупо отказываться от этой должности? Что, черт возьми, ты собираешься делать?

– Я не знаю. – Он сжал кулак. – Разве что, может, начать драться!

Она вопросительно посмотрела на него. В ее ярко-голубых глазах отразилось сомнение.

Он ответил ей пристальным взглядом. Как она была прекрасна, как естественна и совершенна – принцесса в далекой башне. Его решимость росла – сердце наполнилось внезапным желанием рассказать ей о своих грезах. Он услышал свой голос как бы со стороны:

– Маргарет, только не смейся надо мной. Я всегда – всю свою жизнь – хотел быть врачом, – с напором говорил он. – Я знаю, что во мне есть сила исцелять людей – что я могу преуспеть в медицине.

Прежде чем от нее последовало неизбежное возражение, он поспешил продолжить:

– Я знаю, что я инвалид, но это не помешает мне. Я мог бы стать хорошим врачом, лучшим из них всех!

– А почему ты раньше об этом не думал?

– Я думал. Думал до умопомрачения.

Наступила тишина. Девушка была смущена до глубины души, понимая, что́ все это означает для Дункана. Она помедлила, не зная, что сказать.

– Вот бы тебе поступить в Университет Сент-Эндрюса. Доктор Овертон мог бы помочь. Мы можем написать моему дяде, который там декан факультета.

То, что она проявила интерес к его словам, воодушевило его.

– Приятно, что ты хочешь мне помочь, – сказал он. – Но у меня есть план. Он у меня в голове уже несколько месяцев.

– Что за план?

– Абсолютно сумасшедший, – не сразу ответил он. – Больше не спрашивай меня ни о чем. Всего лишь один шанс на миллион, что у меня получится.

Снова наступило молчание. Затем она мило улыбнулась и легонько, утешающе коснулась его плеча:

– Я уверена, что-нибудь да подвернется. Бог мой! В зале для заседаний выключили свет. Это значит, что они расходятся. Ой, Дункан! Нехорошо, если они тебя здесь увидят!

Ему совсем не так хотелось проститься с Маргарет, но он понимал, что не должен своим присутствием компрометировать ее. Если бы он мог в одной короткой фразе выразить все, что испытывал к ней! Но в таких случаях ему редко удавалось сказать что-то подходящее. Он пожал ей руку, пробормотав обычные слова прощания.

Глава 5

К тому времени, как он добрался до дома, его охватило лихорадочное возбуждение. Когда он вошел, его отец, сидящий в своем углу, перестал раскачиваться на стуле.

– Мать вышла встретить тебя двадцать минут назад. Ей не терпелось услышать хорошие новости.

– Хорошие новости!

В нескольких словах он рассказал о том, что произошло. Наступила странная, впечатляющая тишина, нарушаемая только медленным тиканьем старых настенных часов. Затем Длинный Том неуклюже поднялся со стула и крепко пожал руку сына, попридержав ее в своей руке. Он не произнес ни слова, но пауза была красноречивой.

Наконец Дункан сказал с жаром:

– Это ведь важно, папа, делать то, что ты хочешь делать?

– Так и есть, мой мальчик.

– Папа! – сказал Дункан. – В четверг на следующей неделе Университет Сент-Эндрюса проводит экзамен на стипендию Локхарта. Это открытый конкурс – принять участие может кто угодно, от сына герцога до таких, как я. Присуждаются три стипендии. И каждая из них означает свободу – свободу изучать медицину! – Он остановился, чтобы перевести дух, а затем ринулся дальше. – Я не говорю, что у меня есть шанс, но я попытаюсь, даже если это убьет меня!

Длинный Том украдкой посмотрел на Дункана из-под рыжеватых бровей – в этом взгляде читалась какая-то потаенная гордость за сына. Затем он наполнил два стакана виски и поднял свой.

– Я предлагаю тост за тебя, сын мой! За Дункана Стирлинга, доктора медицины – лучшего врача королевства через какие-то десять лет. И черт побери тех, кто это отрицает!

Одним залпом он осушил стакан, а затем разбил его о камин.

В этот момент входная дверь с громким стуком отворилась, в теплое помещение ворвался порыв ветра, а следом возникла хозяйка дома. Марта Стирлинг застыла в дверях, бледная и напряженная, с плотно сжатыми губами. Ее пылающие глаза увидели виски на столе.

– Кажется, я вам помешала, – сказала она.

Смущенный Том пробормотал извинения.

– От тебя я могла этого ожидать, – сказала она с упреком, – но тащить своего сына за собой!

– Мама! – Дункан протестующе шагнул вперед. – Поосторожней в выражениях!

– А ты был осторожен в выражениях?

Значит, она все узнала. Целое ужасное мгновение они смотрели друг на друга. Затем ее прорвало:

– Никогда бы не поверила, что это мой сын! После всего, на что я надеялась и о чем молилась! Единственное, что теперь нужно сделать, это пойти к мистеру Овертону и извиниться за свои слова…

– Я не буду извиняться ни за одно из своих слов, – перебил он ее. – Прости, что делаю тебе больно, мама, но я принял решение.

Поняв, что означал его пристальный взгляд, она воскликнула:

– Это та твоя безумная идея стать врачом?

Он кивнул.

Ее охватил приступ гнева и разочарования, почти затмивший все прочие чувства. Она, которая заботилась о благополучии сына, о его будущем, – как она могла смириться с этой его одержимостью?

– В последний раз спрашиваю, ты будешь извиняться перед Комитетом?

– Нет, мама.

– Тогда ты мне больше не сын! – Она уже не сдерживала себя. – Сегодня вечером ты покинешь этот дом. Покинешь и больше не вернешься!

Длинный Том, молча стоявший между женой и сыном, попытался вмешаться, но она безжалостно отмела его попытки что-то возразить.

– Я не шучу! Ты сейчас уйдешь, и это навсегда!

Долгое мгновение Дункан не отрываясь смотрел на нее, а затем тихо сказал:

– Пусть будет по-твоему, мама.

Парализованная горечью и отчаянием, женщина оставалась неподвижной.

Наверху, в своей комнате, Дункан собрал в узел книги и одежду. Когда он спустился, в маленькой прихожей его ждали отец и собака.

Хрипло откашлявшись, Длинный Том пошарил в кармане жилета:

– Я хочу, чтобы ты кое-что взял, сынок. Это не так уж много. У меня нет денег, но, по крайней мере, у меня есть вот что.

Это были часы с цепочкой, которые до него принадлежали его отцу, золотые часы с тяжелой цепочкой из серебра, семейная реликвия, которую берегли годами и никогда не закладывали, несмотря на нужду.

– Нет, – запротестовал Дункан. – Я не могу это взять.

Длинный Том заставил сына принять подарок и, отмахнувшись от слов благодарности, пожал ему руку.

– Прощай, сынок, и удачи.

– До свидания, папа. – Дункан закинул узел на плечо. – До свидания, мама, – крикнул он в сторону кухни.

Ответа не последовало.

Глава 6

От Ливенфорда до Сент-Эндрюса было девяносто миль по дороге, и Дункан за ночь прошел двадцать из них. Около четырех часов утра он опустился на землю, укрывшись в стоге сена. Не сводя глаз с бледной луны, мимо которой бешено неслись рваные облака, он не мог уснуть. В карманах у него было всего несколько монет. Он отбросил свое прошлое; путь назад был для него закрыт. Чем больше он размышлял о случившемся, тем больше видел себя самонадеянным дураком, играющим в кости с судьбой. Но мужество ему не изменило.

На следующий день он преодолел тридцать миль, держась в стороне от городков, выбирая проселочные дороги и тропинки на склонах холмов. В полдень он купил крекеров в деревенской лавке, приготовил скромный ужин, завершив его несколькими глотками ключевой воды из ближайшего колодца.

Местность была великолепной: изрезанный горными вершинами горизонт, сосны и дрок на склонах, ниже – зеленые пастбища, цвета торфа ручьи, веселыми каскадами устремлявшиеся к равнинам. Тут и там виднелись выбеленные фермерские домики, небольшие возделанные поля. Вдоль дороги мирно двигались стада овец. Это было графство Пертшир в лучшем своем виде, прекрасная долина Страт-Линтон.

Но во второй половине дня, когда Дункан Стирлинг был на полпути через долину, начался дождь. Вскоре пришлось идти уже под ливнем; поднялся ветер, пробиравший его до костей.

В сгустившихся сумерках он добрался до деревни Линтон. Ее единственная улица была пуста, почта и магазины заперты, все двери закрыты от непогоды. Решив, что дальше идти нет смысла, Дункан дважды прошелся взад и вперед по безлюдной улице в поисках убежища на ночь. Наконец он остановился перед уютным домом из серого камня и прочел на табличке, прикрепленной к воротам: ДОКТОР АНГУС МЕРДОК, ВРАЧ И ХИРУРГ.

К дому примыкала пристройка с глубокой аркой, где было почти сухо. Он шагнул под арку, положил свой узел и, дрожа, забился в угол.

Едва он лег, как дверь в дом открылась, и девушка с наброшенным на голову пледом метнулась к пристройке. Чуть не споткнувшись о Дункана, она остановилась, глядя на него с нескрываемым удивлением.

– Простите! Я взял на себя смелость укрыться на минутку в вашем…

– Курятнике, – со всей серьезностью произнесла она это слово, не отрывая пристального взгляда от его лица. – Я только что покормила птиц. – И добавила с такой же непосредственностью: – Ты промок насквозь. Заходи, на кухне просохнешь.

– Нет-нет, – стал он самолюбиво отказываться, но она настояла на своем.

Глава 7

Дункан последовал за ней через двор, где даже сквозь пелену дождя был виден тщательно ухоженный сад. Она открыла заднюю дверь дома и провела его на кухню. При их появлении навстречу поднялась маленькая горничная-горянка.

– Садись к огню, – сказала девушка. – Когда твоя одежда высохнет, мы дадим тебе поесть. А потом, если захочешь, можешь идти своей дорогой.

Дункан повиновался и сел, наблюдая за ней. На вид ей было около восемнадцати – опрятная, подтянутая, с ладной фигурой. Матовый цвет лица свидетельствовал об отменном здоровье. Темные волосы были просто и аккуратно уложены. Самым выразительным в ней были глаза – глубокие, темно-карие, взгляд которых казался на редкость безмятежным.

Ее спокойствие раздражало Дункана, издерганного последними событиями.

– Вы часто привечаете бродяг, которые тут у вас оказываются? – спросил он.

– Мы – часто. На самом деле я приняла тебя за одного из них, пока ты не вошел в дом. Но бродяги никогда не дерзят, пока их не накормят.

– Я не знал, что у меня голодный вид.

– Голодный. Не отнекивайся.

Он испытывал странное замешательство, которое пытался преодолеть. На кухне было уютно, и в ноздри бил запах готовящегося ужина.

– Что привело тебя в эти края? – спросила она. Ее молодой взгляд был полон дружелюбия. – Я бы хотела услышать, кто ты и куда направляешься?

Он ощутил приязнь к ней, как будто она была его младшей сестрой, и сказал:

– Я направляюсь в колледж Сент-Эндрюс![1]

– Чтобы что-то изучать? – Ее глаза заблестели. – Что именно?

Загнанный в угол, он ответил:

– Медицину.

Она хлопнула в ладоши:

– Ой, разве это не великолепно! Отцу будет интересно, когда ты ему расскажешь. Он с минуты на минуту вернется со своего обхода.

– Он здешний доктор? – спросил Дункан.

Она кивнула:

– Единственный на много миль вокруг.

Снаружи послышался шорох колес по гравию, хлопнула автомобильная дверца. Минуту спустя вошел доктор Мердок.

Это был невысокий, заросший щетиной, краснолицый мужчина лет шестидесяти, похожий на бульдога, потрепанный погодой, траченный работой и временем, с седыми усами и серыми пронзительными глазами. На голове у него, надетая до самых ушей, красовалась старая охотничья кепка, он был в огромном клетчатом плаще, который доходил ему чуть не до тяжелых ботинок.

– Джин! Джин! Ужин готов? – гаркнул он. – Я такой голодный, что готов сожрать быка!

Внезапно он заметил Дункана, остановился как вкопанный и оглядел незнакомца с ног до головы. Сняв плащ, он продолжил осмотр.

– А это что такое! Еще один бездельник, судя по его виду. Джин! Ты меня прикончишь с этой своей вечно открытой дверью. Тоже совсем юнец! Да благословит Господь мою душу! – Затем: – Ну, сэр, что вы можете сказать в свое оправдание?

– Ничего! – поднялся на ноги Дункан. За время этой тирады его лицо успело стать жестким.

– Неужели, клянусь собственным камином, меня может уесть юнец, которого занесло ветром на мою кухню? – рявкнул старый доктор.

– Меня унесет так же быстро, как занесло.

Дункан сделал шаг к двери.

– Стой! – прорычал Мердок. – Ты упрямый молодой глупец! Неужели ты думаешь, что я позволю человеку или зверю шляться в такую ночь? Я просто пошутил. Ну у тебя и характер, господи прости. – Серые глаза блеснули. – Но, признаюсь, ты мне потому и нравишься.

Глава 8

Дункан медленно отошел от двери. Внезапно он почувствовал слабость и головокружение. Он покачнулся, по телу пробежала дрожь, и застучали зубы.

Мердок поспешил к нему и усадил на стул.

– Так не пойдет, – на этот раз тихо и мягко сказал он. – Ты получишь пневмонию, если не переоденешься. Джин! Сбегай наверх и принеси что-нибудь из моих вещей.

В теплой, сухой одежде было необыкновенно комфортно. Когда Дункан переоделся, вымыл лицо и руки горячей водой, он почувствовал себя новым человеком, разве что по-прежнему страшно голодным. Старый доктор проницательно оглядел своего гостя:

– Держу пари, ужин готов. В порядке наказания за твою фанаберию и браваду, я буду не я, если не заставлю тебя поесть с нами.

Поначалу, когда Дункан сел за стол с доктором Мердоком и его дочерью, он был скован и неловок. Но когда подали еду, он, забыв обо всем на свете, набросился на нее, как никогда раньше. Сначала был шотландский бульон, за ним последовало жиго – жаркое, нежное и сочное, из лучшей баранины горной долины. К куску баранины полагались печеный картофель и репа с собственного огорода доктора. Потом был пирог с крыжовником, поданный со взбитыми сливками, такими густыми, что они прилипали к ложке.

Взгляд старого доктора, украдкой наблюдавшего за гостем, наполнился странным сочувствием. Он многозначительно посмотрел на свою дочь и спросил Дункана:

– Еще сливок, мистер… Благослови меня бог, если я расслышал, как вас величать.

– Стирлинг моя фамилия, – пробормотал Дункан. – Дункан Стирлинг.

– Дункан Стирлинг, – повторил доктор. – Что ж, слава богу, хорошие шотландские имя-фамилия, хотя ты и довольно-таки противный парень. Ну же. Ничто так не побуждает человека к добру, как хороший ужин.

Наконец Дункан удовлетворенно вздохнул. Затем, бросив быстрый пристыженный взгляд на хозяина, он сказал:

– Боюсь, я был резок.

Мердок прищелкнул языком:

– Но ты все же последовал моему единственному рецепту: кормить простуду и морить голодом колики!

Джин расхохоталась, глядя, как пожилой доктор, лукаво склонив голову набок, произнес эти слова.

– Прости, отец, – сокрушенно сказала она. – Но, если речь зашла о рецептах, то мистер Стирлинг собирается в Сент-Эндрюс, чтобы стать студентом-медиком.

– Что? – Доктор Мердок еще раз внимательно оглядел своего посетителя. – То есть?

Дункан выдержал его взгляд:

– Да, кривая рука и все такое, но я собираюсь попробовать.

– Ты все спланировал?

– До последней детали.

– И… э-э… оплатил?

Дункан улыбнулся:

– Вы меня удивляете, доктор Мердок. Неужели вы считаете, что я могу получить бесплатное обучение в шотландском университете?

– Нет-нет. – Улыбка Мердока была такой же мягкой, как его тон. – В том-то и дело, что я так не считаю.

А про себя он подумал: «Боже, есть что-то в этом гордом, полуголодном юном чучеле, что напоминает мне о давних временах и о парне по имени Ангус Мердок». Вслух же он сказал:

– Иногда мы с Джин бываем в Сент-Эндрюсе, покупаем там нужные лекарства и книги. – Он махнул рукой в сторону многочисленных книжных полок в гостиной. – Когда мы поедем, то найдем тебя. Где ты остановишься?

Дункан поколебался:

– Я… я еще не решил. Мне надо попросить декана, чтобы он порекомендовал жилье.

– Так ты знаком с доктором Инглисом? – протянул Мердок. – Это прекрасно. Я сам хорошо его знаю. Где бы ты ни приземлился, мы обязательно тебя найдем.

Дункан видел, что проницательный старый доктор раскусил его. Но неожиданно Мердок сменил тему.

– Кстати, о книгах, – сказал он, – если ты хоть чего-то уже нахватался, тогда позволь показать тебе то, что составляет гордость бедного человека.

Когда Джин вышла из комнаты на кухню, он встал и, обходя полки, целый час демонстрировал Дункану свои любимые фолианты.

Под конец он положил руку на плечо Дункана:

– Ты поспишь этой ночью у нас. Джин уже приготовила тебе комнату. А завтра Хэмиш отвезет тебя в Сент-Эндрюс.

Быстрым пожатием руки он остановил запинающиеся слова благодарности Дункана:

– Перестань. Мы тебе более чем рады! Пожелаю тебе спокойной ночи. Уже поздно. И, кроме того, ставлю шесть пенсов против гинеи, что меня вызовут этой ночью. В доме Дэвисона, главы Страта, ожидается новый ребенок. Там я выпустил на свет пятерых. Негоже подвести их с шестым.

Когда старый доктор ушел, Дункан постоял в нерешительности, чувствуя комок в горле, а затем прошел на кухню, где Джин напоследок наводила чистоту. Она подняла на него глаза и улыбнулась:

– Твоя одежда высохла. Я ее отутюжу, и наутро она будет готова.

– Спасибо. Вы… вы ужасно добры, мисс Мердок.

– Ох, не стоит называть меня «мисс Мердок», – на местном диалекте упрекнула она его. – Я просто Джин. Да, пока не забыла – вот веточка белого вереска. Она выпала из кармана твоего пиджака. Я приберегла ее – вдруг она тебе на удачу.

– Так и есть, – тепло ответил он, беря веточку. – Ни за что не хотел бы ее потерять.

– Подарок на память? – рискнула спросить она.

– Да, от самой красивой, самой чудесной девушки на свете.

– Она тебя… сильно любит?

Вопреки своей естественной сдержанности он простодушно рассмеялся:

– Когда я чего-то добьюсь, сделаю себе имя, получу лучшую практику в Эдинбурге, может, тогда и полюбит! А пока достаточно того, что я…

Он замолчал.

– Я рада, – пробормотала она. – Я правда рада за тебя. Когда-нибудь, я знаю, она будет очень гордиться тобой.

За ночь дождь прекратился, буря утихла. Сидя в автомобиле, который вел Хэмиш, помощник доктора, Дункан на рассвете покинул Линтон. Как и большинство истинных уроженцев долины, Хэмиш с большим подозрением относился ко всем незнакомцам.

– Мне сказали, ты поступаешь в колледж, – буркнул он, чем и было исчерпано все общение за всю полуторачасовую поездку.

Дункана вполне устраивало молчание. Теплое отношение, которое он встретил в доме доктора, странным образом отрезвило его. И все же, когда они въехали на окраину старого, с шиферными крышами, города у моря и на фоне восточного небосклона нарисовались остроконечные, в готическом узоре силуэты зданий университета, он не мог не испытать трепет восхищения.

В каком-то пьянящем восторге он бродил по территории университета. Студентов было немного, так как семестр начинался только через неделю. В своем нынешнем уединении древние строения с их затененными галереями, коротко подстриженными газонами и гулкими четырехугольными дворами создавали атмосферу величия и покоя.

Когда часы колледжа пробили девять, к Дункану вдруг вернулось чувство реальности. Застегнув пиджак на все пуговицы, он вскинул подбородок и направился к дому декана. Этот особняк был настолько внушителен, что Дункан заколебался, но затем решительно позвонил в звонок и через мгновение уже сидел, сжимая фуражку на колене, в богато обставленном кабинете с красным ковром. Наконец дверь распахнулась и вошел доктор Инглис.

– Итак? – спросил декан, и выражение его лица было не слишком обнадеживающим. Аккуратный маленький человечек с крошечной бородкой, золотым пенсне и стального цвета волосами, тщательно разделенными посередине на прямой пробор, он имел вид, соответствующий главному врачу больницы Виктории и президенту внушительного нового Фонда Уоллеса в Эдинбурге. Но, несмотря на внешнюю самодостаточность, в его глазах читалось легкое беспокойство.

Вскочив на ноги, Дункан выпалил цель своего визита и свое имя.

– Добро! – Декан занял свое место за столом из красного дерева и жестом пригласил Дункана сесть. – Как правило, я не принимаю студентов в это время, но… – он взял лежавший перед ним лист бумаги, – только вчера я получил письмо о тебе от полковника Скотта.

Глава 9

Сердце Дункана подпрыгнуло; но прежде чем он успел заговорить, декан продолжил:

– Хотя я сочувствую таким устремлениям, как твои, мой долг предупредить тебя.

– Но, доктор Инглис… – прервал его Дункан.

Декан поспешно поднял палец:

– Каждый год армия амбициозных молодых людей вторгается в этот колледж. И каждый год, мой дорогой юный сэр, мы становимся свидетелями прямо-таки битвы не на жизнь, а на смерть! Только самые выдающиеся таланты имеют шанс добиться успеха в конкурсе Локхарта. Подумай только – на семь сотен кандидатов всего три стипендии!

– Я подумал, – сказал Дункан.

Декан развел руками:

– Тогда предположим, что ты имел полную возможность и достаточно средств, чтобы получить квалификацию врача. Ты учел свои физические ограничения? – Он с сочувствием посмотрел на руку Дункана. – Разве тебя не загнали бы на зады этой великой профессии, в какой-нибудь темный уголок, скажем, в управлении общественного здравоохранения, где твоим уделом была бы пыльная канцелярия, никому не нужный стол?

Декан помолчал.

– Извини, но я буду откровенен. Подумай, мой дорогой сэр! Поразмышляй! Не бейся головой о непреодолимые скалы неизбежности! Если обстоятельства не позволят тебе вернуться в твой родной город, я из уважения к полковнику Скотту подыщу тебе должность в каком-нибудь подведомственном месте. Я мог бы даже взять тебя в свой дом, где, как говорит миссис Инглис, – его озабоченный взгляд стал глубже, – в нашем домашнем хозяйстве временные трудности. Мы могли бы найти подходящее занятие для юноши, жаждущего себя проявить!

В заключение он махнул рукой, добродушно улыбнулся и спросил:

– Ну так как?

Дункан резко встал:

– Вы, пожалуйста, не подскажете, где мне записаться на экзамен?

К его чести, декан скрыл свое замешательство:

– В административном здании, главный корпус.

– Спасибо, сэр. – Дункан повернулся, чтобы выйти из кабинета.

Но под накрахмаленной рубашкой декана, несмотря на его чопорность, скрывалось доброе сердце.

– Вот список жилых помещений в городе для студентов. – В его глазах загорелась искорка юмора. – И да будет Господь милостив к душе твоей!

Дункан со словами благодарности взял протянутый ему список.

Выйдя, он почувствовал, что его охватывает возмущение. Движимый им, он направился прямо к регистратору и ввел свое имя для сдачи экзамена. Затем он отправился на поиски жилья.

Сначала он потерпел неудачу. Все помещения, которые он осмотрел, были или вызывающе изысканными, или слишком дорогими. Но наконец, в старом квартале города, недалеко от гавани, среди нагромождения сетей и бочек из-под смолы, среди запахов соли, сельди и моря, он нашел в узких переулках, где жили рыбаки, приземистый дом с наружной лестницей и объявлением в окне: «Комнаты».

На стук вошла миссис Гейт, домовладелица. Она рассматривала его с меланхоличной суровостью, вытирая мокрые руки о фартук из мешковины, – жалкое, почти комически мрачное создание.

– Да, у меня есть комната, – ответила она на его вопрос. – Она маленькая, и наверху. Но я прошу всего фунт в неделю.

Он последовал за ней в дом. Комната, как она и сказала, была маленькой, но чистой, с видом на море, крыши и башню колледжа. Он тут же снял ее, заплатил свои двадцать шиллингов вперед и, как только дверь за миссис Гейт закрылась, начал распаковывать свои книги, прикидывая, сколько времени ему придется потратить на них до наступления заветного часа.

Глава 10

Только оно слишком скоро настало для него – то роковое утро четверга. Когда он сел за парту в Большом зале университета, от напряженного ожидания и невыносимого волнения его ладони вспотели.

Ряды за рядами маленьких лакированных желтых парт, таких же, как у него, и за каждым сидит претендент. Сотни молодых людей, заполнивших зал до отказа, и все готовы соперничать, бороться с ним. Есть ли у него хоть один шанс в этой борьбе?

С усилием он сфокусировал взгляд на высокой трибуне, где сидели два экзаменатора. Вокруг них суетились в своих мантиях младшие преподаватели, а также старшекурсники, среди которых был доктор Йэн Овертон.

Войдя в зал и увидев Дункана, он кивнул ему, но его холодный взгляд был сверхкритичен, как бы говоря: «Пожалуйста, не вздумай злоупотреблять нашим знакомством». А ведь Овертону ничего не стоило улыбнуться, шепнуть: «Удачи, Стирлинг! Иди и побеждай».

Наконец стали раздавать писчую бумагу. Нервничая, Дункан взял ручку. Прошла мучительная вечность, прежде чем он получил листок с первым заданием: комплексный экзамен по математике.

Да, это было трудно. Но не слишком. Причем он забыл обо всем на свете – не слышал вокруг себя ни шелеста бумаги, ни скрежета перьев. Когда он начал отвечать на первый вопрос, все окружающее растворилось в тумане забвения.

В одиннадцать часов ответы были собраны и выдано второе задание. Греческий язык. Теперь Дункан перестал нервничать. В лихорадочном порыве он целеустремленно двигался вперед.

В час дня наступил обеденный перерыв. Дункан, чувствуя легкую дурноту, поднялся и вышел за остальными из зала. Большинство претендентов набились в помещение «Студенческого союза», с шутками и смехом обмениваясь комментариями.

Пока Дункан стоял на ступеньках у входа, Овертон, поколебавшись, направился к нему:

– Что, Стирлинг, чувствуешь себя не в своей тарелке?

Дункан кивнул, не сводя глаз с собеседника.

– Как ты решил вторую задачку по тригонометрии?

Дункан дал свое решение.

Снисходительная ухмылка Овертона стала шире.

– Да, я так и думал, что здесь ты ошибешься! Ну, хуже некуда. Что ж, я обедаю с деканом Инглисом – мне пора!

Кивнув, он ушел.

В какой-то тайной муке Дункан пробормотал себе под нос:

– О Боже, дай мне возможность доказать, что я не хуже него.

В два часа начался экзамен по латыни. Затем последовал английский, после чего – получасовая передышка.

В очередной раз забыв о еде, Дункан схватил привезенный из дома учебник. Впереди был последний экзамен, по истории, предмету, по которому он чувствовал свою слабину. В отчаянии он открыл его наугад.

Перед ним была глава о Французской революции и, в частности, полный анализ роли, которую сыграл в ней Робеспьер. Напрягая подуставший мозг, Дункан упорно, до последнего звонка, читал эту главу, а затем в последний раз пошел в зал.

Роздали писчую бумагу. Первый, главный вопрос на листе, гласил: «Напишите эссе о характере государственного деятеля Робеспьера». Дункан издал вздох, похожий на рыдание, и яростно заскрипел пером.

Наконец все закончилось. Снаружи было прохладно и темно, уличные фонари рассыпали звездный блеск, который Дункан всегда любил. Он чувствовал себя совершенно измотанным, как будто в течение нескольких часов растрачивал свои силы в бесполезной борьбе.

Он поднялся по темной лестнице в свое жилище, сбросил одежду, упал в постель и заснул как убитый.

Глава 11

На следующее утро он проснулся поздно, чувствуя себя разбитым. Весь день он бродил по старому городу, наблюдая за лодками, чайками, кружащими над волнорезом, заглянул на рыбный рынок. Он не думал ни об экзамене, ни о результатах, которые должны были быть объявлены завтра.

На следующий день он проснулся с предчувствием беды. Он не мог заставить себя приблизиться к университету; и в то же время, как ни странно, не мог держаться от него поодаль. Сбитый с толку, он слонялся по переднему двору, где стояла огромная бронзовая статуя, памятник доктору Джону Хантеру, всемирно известному врачу и выпускнику того же колледжа Сент-Эндрюс.

Когда Дункан взглянул на сурового старика, тяжелые предчувствия у него сменились чувством полной безнадежности. Внезапно он услышал голос сбоку. Один из уборщиков колледжа, с подозрением осмотрев его, потребовал объяснить, почему он здесь слоняется.

Дункан вздрогнул:

– Я жду результатов экзамена на стипендию.

– Они уже три часа как вывешены! – услышал он резкий ответ.

Дункана с ног до головы пробрала дрожь. Он не помнил, как добрался до первого этажа административного корпуса, но каким-то образом он оказался там, перед доской объявлений.

Целую минуту он был не в силах поднять глаз на маленькое напечатанное на машинке объявление, приколотое медными кнопками для рисунков. Он был похож на человека, приговоренного к смертной казни, знающего, что отсрочки не будет, и отказывающегося встретиться взглядом с надзирателем. Но наконец, сделав отчаянное усилие, он поднял глаза.

Первое имя на этом роковом клочке бумаги было не его. Он знал, что так и будет. Его насквозь пронзило острой болью. Как, впрочем, и при втором имени. Что тоже не было для него неожиданностью. Но третье – его сердце почти перестало биться – третье имя было его собственное: «Дункан Стирлинг из Ливенфорда».

Он сделал это! Никакой ошибки! Доказательство, напечатанное красным шрифтом, было налицо. Чудо свершилось. Он выиграл стипендию!

Когда он спускался по лестнице, его охватило сильное волнение. Он вдруг подумал о Маргарет Скотт. Если бы она была здесь! Он должен немедленно написать ей. Она порадуется его успеху! Дойдя до статуи Джона Хантера, он на мгновение остановился и протянул ему здоровую правую руку:

– Теперь я в пути, Джон Хантер! Я хочу взобраться к тебе и встать рядом!

Глава 12

Вернувшись в свое жилище, он бросился на кухню. Шок неверия прошел, сменившись приливом ликования. Он должен кому-то все рассказать, иначе его разорвет на части. Схватив миссис Гейт за талию, он закружил ее в танце.

– Я сделал это, женщина! Я выиграл свою стипендию!

– Ради всего святого! – сопротивлялась она. – Ты что, с ума сошел?

– Разве непонятно! – Он крутанул миссис Гейт так, что ее ноги оторвались от пола. – Я добыл ее. Теперь смогу оплатить все свои занятия за целых пять лет. Я собираюсь стать доктором.

– Отпусти меня, псих! – засмеялась она. – Иначе нам обоим сейчас понадобится доктор.

Он отпустил ее, и она, переводя дыхание, сказала:

– Пока не забыла, тебе пришла большая посылка. Как раз перед твоим приходом.

– Посылка! – В мгновение ока он оказался у себя наверху и увидел на полу большой мешок. Он быстро развязал тесемку, и из мешка вывалились коробка с провизией, куль овсянки и тяжелая сумка с книгами – по анатомии, хирургии, лекарствам. В довершение всего в посылке из дома доктора в Линтоне была записка, датированная этим же днем:

Уважаемый профессор,

мы следили за тобой, и мы услышали по телефону хорошие новости еще до того, как ты сам узнал о них. Видит бог, экзаменаторы выставили себя дураками, позволив такому тупице добиться одной из стипендий. Но ошибки случаются и в самых принципиальных университетах. Если ты не воспользуешься этим, значит ты не тот парень, за которого я тебя принял. А пока, если ты последуешь совету пожилого человека, не позволяй им одурачить тебя какой-нибудь новомодной ерундой в медицинской науке. Будь бдителен, помни о своих основных принципах и не отступай от доброго шотландского здравого смысла!

В данный момент мы берем на себя смелость послать тебе через Хэмиша кое-какие мелочи, дабы поддержать тебя в добром здравии. Кроме того, вот несколько моих собственных учебников. Я никогда их не читал. Они не стоят и ломаного гроша. Не забивай себе голову, парень, и дай нам иногда на тебя посмотреть, упертый, упрямый, невыносимый шотландец! Да благословит тебя Бог.

Мердок

Слова стали расплываться под его пристальным взглядом. Дункан сел на кровать, и во второй раз за этот день его сердце настолько переполнилось эмоциями, что он как бы перестал что-либо видеть перед собой.

Глава 13

Дункану, спешащему ввечеру из клиники к дому декана Инглиса, казалось, что годы учебы в колледже пролетели так же быстро, как листья, сорванные порывом осеннего ветра. Теперь он был студентом пятого курса, и предстоящей зимой ему надлежало сдать последний экзамен. Через каких-то несколько недель он станет врачом!

Борьба за выживание оставила на нем свой отпечаток. Вначале он зарабатывал на жизнь работой в местном магазине. В конце концов ему пришлось подавить свою гордость и принять предложение декана. Вот уже три года, после занятий, он прислуживал в доме Инглиса. Сам Инглис стал ему нравиться. Под защитной официальной оболочкой маленького декана скрывалась застенчивая, насмешливая сердечность. Однако миссис Инглис была женщиной злой, властной, доводившей Дункана до белого каления, а зарплаты едва хватало, чтобы платить за квартиру и поддерживать дух и тело.

Войдя в дом декана через заднюю дверь, он сменил куртку на фартук в синюю полоску и приступил к своей обычной рутине: колол дрова, наполнял водой ведра, драил кухню, топил печь в подвале. Он был на кухне, когда вошла миссис Инглис, полногрудая, агрессивная, в пышном наряде.

– Стирлинг, я хочу, чтобы ты в гостиной разжег камин.

– Будет сделано, миссис Инглис.

Она пристально посмотрела на него. Он ей не нравился.

– И поскорее. У меня в гостях моя племянница.

Он уже привык к мелким унижениям, которым она подвергала его. Взяв ведро угля и щепу для растопки, он прошел в гостиную. Там сидела с книгой на диване Маргарет Скотт.

При виде ее он замер, только его привыкшее терпеть истомившееся сердце рванулось к ней. Поначалу она не поняла, кто перед ней.

Затем она воскликнула:

– Дункан, ты!

Недоумение ее сменилось веселым звонким смехом. Наконец она выдохнула:

– Ой, прости меня, пожалуйста. Я и не знала, что ты тут вторая горничная!

– Я и первая, и вторая, вместе взятые!

К этому моменту он уже пришел в себя. Одарив ее спокойной улыбкой, он прошел к камину и начал разводить огонь.

Задумавшись, она склонила голову набок и попыталась осмыслить услышанное.

– Ты изменился с тех пор, как я видела тебя в последний раз.

– Для этого были причины.

– Буквально на днях мой отец вспоминал тебя. Он говорил с Джо Овертоном о большой электростанции, которой они занялись наконец. Каким-то образом всплыло твое имя. Тебя почти не видно.

Огонь теперь горел ярко. Дункан выпрямился. Ее легкомысленное замечание внезапно породило безрассудную идею.

– Совершенно верно, – торопливо сказал он. – Я не видел тебя целую вечность, Маргарет. Не могла бы ты… не могла бы ты заглянуть ко мне завтра на чай?

Она была откровенно озадачена.

– Куда? Туда, где ты живешь?

Он кивнул.

Она не могла толком понять его. И все же она подумала, что, в конце концов, было бы забавно встретиться с этим странным парнем у него дома. Несмотря на всю эту нелепость, он изменился до неузнаваемости.

– Завтра я не смогу прийти, – сказала она. – Я встречаюсь с доктором Овертоном.

Он молчал. Больше, чем когда-либо, имя Овертона вызвало в нем приступ враждебности. С тех пор как Дункан успешно сдал экзамен на стипендию Локхарта, этот человек изо всех сил старался игнорировать его или, в тех редких случаях, когда они встречались, относился к нему с преувеличенным презрением.

– Но я могла бы… через день, – сказала Маргарет.

Дункан все еще сиял от счастья, когда в тот вечер добрался до своего жилища. Взбежав по лестнице, он резко остановился на площадке второго пролета. Кто-то играл на рояле. Должно быть, прибыл новый жилец, о котором говорила миссис Гейт. Дункан стоял в тени лестничной площадки, прислушиваясь. Это была действительно прекрасная игра, какой ему еще не доводилось слышать. В обычной ситуации он бы постеснялся пойти на это, но сегодня его счастье преобладало над сдержанностью. Он постучал в дверь и, услышав «войдите», повернул ручку.

– Я случайно проходил мимо и подумал, что мне лучше представиться. Вы доктор Гейслер, не так ли? Я Дункан Стирлинг – я живу над вами.

Продолжая играть, женщина за маленьким роялем повернула голову и посмотрела на него. Ей было лет двадцать восемь. Горестный взгляд ее темных глаз на бледном, довольно простом лице был странно вызывающим. На ней была хлопчатобумажная блузка в бело-голубую полоску с открытым воротом и синие брюки. На босых ногах старые красные сафьяновые тапочки. Ее наспех причесанные черные волосы выглядели столь же хаотично, как и ее одежда. Никогда еще ему не встречалась женщина, настолько лишенная элементарной женственности. Как если бы она сама решила полностью избавиться от обаяния.

Она доиграла до конца музыкальную фразу и внезапно встала.

– О да, – холодно ответила она. – Несравненный студент-медик! С тех пор как я приехала, только и слышу дифирамбы миссис Гейт в твой адрес.

Он рассмеялся, затем оглядел комнату, которая, несмотря на простую обстановку, выглядела необычно: картина над камином – нечто охристо-зеленое, – блестящее кремовое покрывало из атласа на диване, рояль. Странно было увидеть подобное под этой скромной крышей.

Он не смог удержаться от замечания:

– А вы украсили комнату. Полагаю, это ваши вещи?

Выражение ее лица снова стало жестким.

– То, что от них осталось.

Он отвел взгляд. Он уже знал, что она была австрийской беженкой из Вены, поступающей в университетскую клинику врачом-ортопедом в рамках новой программы оказания медицинской помощи, организованной Советом Фонда Уоллеса.

С холодным цинизмом она продолжила:

– Когда хочешь покинуть страну, устроит любой вариант.

– Да, – согласился он. – Видимо, так и есть.

– Мне нравится этот старый дом, – сказала она через мгновение. – Огромное отличие от новой Вены.

Она покачала головой, как бы прогоняя воспоминание.

– Тебе не помешает мой рояль?

– Нет-нет, – поспешил он ответить. – Мне нравится. Какой прекрасный мотив вы играли, когда я вошел.

– Мотив? – передразнила она его, слегка приподняв брови. – Да, это был Шуман, бедный маленький человечек. Он умер, как и многие из них, в сумасшедшем доме.

Она запрокинула голову, устремив взгляд в потолок. Выражение лица было неясным, пальцы мягко перебирали клавиши.

– Музыка! Это наркотик! Вот что она для меня. Заходи и отведай его – в любое время, когда ты не слишком занят. Меня не надо бояться.

Он был отпущен, резко и безучастно. Но, как ни странно, в ее словах не было ничего язвительного.

– Спокойной ночи, доктор Гейслер, – сказал он. – Надеюсь, мы будем друзьями.

Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как ее музыка каким-то гармоничным потоком струится за ним.

Глава 14

Настал час визита Маргарет. Дункан позаимствовал у миссис Гейт новую белую скатерть и вазу, в которую поставил несколько белых роз. Для своей гостьи он купил печенье, торт и банку клубничного джема. Его бюджет, рассчитанный до фартинга, треснул под бременем таких расходов. В отчаянии он даже пошел к ростовщику и заложил отцовские часы с цепочкой – прощальный подарок старика.

Когда он в последний раз осматривал свои приготовления, на лестнице послышались быстрые шаги Маргарет. Мгновение спустя она появилась, изящная в короткой норковой шубке, модной шляпке и муфте из того же роскошного меха. Ее щеки разрумянились от холодного восточного ветра, глаза искрились жизнью.

– Какая странная маленькая комната! – заявила она, небрежно подавая ему руку и осматривая обстановку, комично сморщив носик. – Ты действительно здесь живешь? Тут и кошке тесно.

– У меня нет кошки, – счастливо улыбнулся он.

В ее присутствии комната наполнилась светом. Налив чай и подав ей чашку, он искренне признался:

– То, что ты сюда пришла, для меня великое событие, Маргарет. Я не могу передать тебе, как много это значит… – Он замолчал. – Но не буду надоедать. Хочешь торта?

– Ты мне не надоедаешь, Дункан. Я люблю красивые речи – когда они обо мне! Но можно я не буду пробовать торт? Йэн – доктор Овертон – вчера вечером прочитал мне такую мрачную лекцию об углеводах. Довольно подло с его стороны, притом что он угощал меня омаром и шампанским! Но ты собирался сказать что-то приятное обо мне, – продолжила она. – Что именно?

– О, ничего…

– Пожалуйста.

– Ну, – поколебался он. – Просто я всегда хотел сказать тебе, каким источником вдохновения ты была для меня все годы, пока я корпел над учебниками в этой унылой комнатушке.

– Ты ангел! – явно довольная, воскликнула она. – Налей мне еще чая и расскажи все поподробнее.

Его наполнило сияние. Свидание проходило лучше, чем он смел ожидать. Он взял у Маргарет чашку, и, когда стал наполнять ее, в дверь громко постучали и раздался голос:

– Ты дома, Дункан?

Наступила напряженная пауза.

– Кто там? – наконец спросил он, в глубине души уже зная ответ.

– Твой отец пришел повидаться, – сказала Маргарет.

Глава 15

Его отец! Вот уж кого Дункан здесь никак не ожидал. Когда он неохотно поднялся, дверь распахнулась, и в комнату, пошатываясь, вошел Длинный Том, сопровождаемый Растом. Длинный Том был пьян, и на его расплывшемся, как полная луна, счастливом лице была написана безмерная любовь к сыну.

– Как дела, мой мальчик? – икнув, ласково спросил он. – У меня была возможность приехать сюда на однодневную автобусную экскурсию. Я не мог устоять. Последние месяцы я так скучал по тебе!

Подойдя ближе, он заключил Дункана в объятия. При этом Раст, вне себя от радости, стал прыгать вокруг своего хозяина.

Маленькая комната не была рассчитана на такое столпотворение. Одно неловкое движение Длинного Тома – и ваза с розами оказалась на полу, разбитая вдребезги.

– Господи, спаси и сохрани! – оглянулся Длинный Том, слегка протрезвев от грохота. – Я не знал, что у тебя гости. Клянусь всеми силами, это вы, мисс Маргарет! Горжусь и польщен встречей с вами!

Он протянул руку.

Она презрительно проигнорировала его.

– Сядь, отец. – Сгорая от стыда, Дункан взял отца за руку и подвел его к стулу. – Выпей чая.

– Чая? – весело рассмеялся Длинный Том. – У меня есть кое-что получше. – Дружески подмигнув Маргарет, он достал из кармана брюк бутылку. – Ваше здоровье, мисс.

– Боюсь, мне пора идти, – сказала Маргарет и принялась натягивать перчатки.

– Останься, пожалуйста, – взмолился Дункан, не скрывая своего огорчения. – Отец, все-таки попей чая, – повернулся он к отцу.

– Говорю тебе, я не хочу никакого твоего чая, Дункан. Я бы предпочел поговорить с твоей гостьей.

Маргарет поднялась.

– Не уходите из-за меня, – расстроенный, воскликнул Длинный Том.

Дабы выразить свое несогласие, он попытался остановить ее рукой. Это был роковой жест. Задев чашку, которую держал Дункан, старик плеснул чаем на шубку Маргарет.

В комнате воцарилась тягостная тишина, Маргарет побледнела от гнева и досады. Дункан в смятении словно остолбенел.

– О Маргарет, – сказал он. – Я виноват.

– Чего и следовало ожидать! – огрызнулась она. – Я пришла сюда, чтобы пить чай, а не для того, чтобы пьяный грубиян вылил его на меня!

Что ему оставалось? Разрываемый двумя привязанностями, Дункан мог только молча желать одного – провалиться сквозь землю.

Возможно, Маргарет даже сочувствовала ему, но при этом не могла удержаться от злого сарказма:

– Спасибо за поистине очаровательный вечер. Все было просто восхитительно!

Затем она исчезла.

Длинный Том, хмурый и сбитый с толку, сделал еще глоток, дабы прийти в себя.

– Думаю, ты не очень-то рад меня видеть, сынок, – заметил он.

– Ты же знаешь, что я рад, папа, – поспешно заверил его Дункан. – Это именно так. Но что толку?

– Ты вполне мог бы сказать, в чем толк, – тяжело вздохнул старик. – О Господь на Небесах, зачем я вообще приехал? Я здесь никому не нужен. Мой собственный сын стыдится меня.

– Отец, – рассердился Дункан, его терпение иссякало, – тебе пора отоспаться!

Он взял старика за плечо и помог ему добраться до кровати. Длинный Том поморгал, глядя на Дункана, и зевнул, затем попытался что-то сказать, но внезапно заснул.

Дункан с жалостью смотрел на спящего отца. В его смятенном сердце внезапно вспыхнуло чувство, что он получил по заслугам за то, что заложил часы отца!

Дункан устроил его поудобнее, а затем с диким желанием забыться вышел из комнаты.

Глава 16

Спускаясь по лестнице, он увидел, что этажом ниже дверь открыта, и голос доктора Гейслер остановил его:

– Это ты, Стирлинг? Постой минутку.

– Я ухожу, – грубо ответил он.

– Куда? – Придерживая полы длинного серого халата, который был на ней, доктор подошла к освещенному дверному проему.

– Я не знаю.

Выражение ее лица не изменилось.

– Заходи и составь мне компанию.

Он неохотно вошел.

– Ну и вечеринка была у тебя наверху, – сказала она. – Я видела, как спускалась твоя подружка.

Она замолчала.

Он резко рассмеялся и, повинуясь импульсу, несколькими едкими штрихами обрисовал ей ситуацию.

– Ну-ну, – прокомментировала она. – Ей не из-за чего было скандалить! Скажи, ты сердишься на своего отца?

– Нет, только на себя. Вероятно, это все моя собственная неуклюжесть! Чего можно ожидать от однорукого глупца?

– Ну же, не раскисай. Оно того не стоит.

Она подошла к роялю. И пока он сидел перед ее теплым камином, она играла ему. Сначала, словно охваченная ностальгией, она исполнила лирические пьесы и вальсы своего любимого родного города. Затем она стала исполнять Четвертую симфонию Чайковского. Постепенно, по мере того как проникновенные гармонии наполняли комнату, а в камине перебегал, мерцая, огонь, он почувствовал, как им овладевает спокойствие. И когда она закончила, он ощутил мир в душе.

– Теперь ты хочешь уйти? – спросила она.

– Нет, к вашему сведению! Я хочу двигаться дальше, делать что-то – оставить свой след в медицине.

– И что? Тебе интересно заниматься своей работой?

– Ужасно интересно, – ответил он, глядя, как она приближается. – Вы прекрасно играете.

– Это полезно для моих пальцев, делает их сильными, гибкими. – Она села в кресло у камина. – Не забывай, я хирург.

Он вскинул голову.

– Я чуть не забыл, – признался он. И продолжил: – Хотя, на самом деле, ваша фамилия не выходит у меня из головы. В Австрии есть очень известный доктор Гейслер – доктор Анна Гейслер. Написала замечательный учебник по современной хирургии. Вы не родственница?

– Не совсем. – Она невозмутимо закурила сигарету. – Это я доктор Анна Гейслер.

Сначала он подумал, что она шутит. Затем, поскольку безразличие, с которым она призналась в авторстве, убедило его, он был ошеломлен. Это она – блестящая Гейслер из Гейдельберга и Вены!

– Боже милостивый, – пробормотал он, запинаясь. – Я здесь что-то из себя изображаю, а вы – ваша работа известна во всем мире.

– Ты мне льстишь, – сказала она.

– Нет, нет. Я просто потрясен!

Она изучала тлеющий кончик своей сигареты:

– Это ничто по сравнению с тем, что я готовлю. Когда я отработаю здесь эти двенадцать месяцев, Комиссия через твоего друга декана Инглиса пообещала мне отличный шанс в Эдинбурге, в Фонде Уоллеса! Тогда они услышат обо мне. – Она резко повернулась к нему. – Если у тебя на завтра нет ничего получше, почему бы тебе не прийти и не посмотреть, как я оперирую?

– Я бы хотел этого больше всего на свете, – нетерпеливо сказал он.

Она кивнула, не вдаваясь в дальнейшие подробности. Затем встала и в халате, полы которого волочились по полу, пересекла комнату:

– Я голодна. И я не повар, к несчастью! Но с помощью Гиппократа я собираюсь сотворить два достойных сэндвича.

На деле же, помимо сэндвичей, она организовала кофе и банку корнишонов. Они ели, сидя на коврике у камина, обсуждая технические тонкости своего ремесла. Ее начитанность, острота ее знаний поразили и глубоко впечатлили его.

Глава 17

В десять часов вечера он встал, чтобы попрощаться, и сказал с чувством:

– Я получил огромное удовольствие. Не знаю, как вас благодарить, доктор Гейслер.

– Меня зовут Анна, – ответила она. – Не надо меня благодарить. Если бы мне было скучно, я бы давно выставила тебя за дверь.

Когда он ушел, она постояла в тихом раздумье. «Бедный дурачок, – размышляла она, – жизнь изранила его. Как и меня. Но он еще не ожесточился, как я». Стоя у догорающих углей, она подумала с жестокой откровенностью: «Я возьмусь за него, отшлифую и закалю. Он умен. Как коллега он может впоследствии оказаться полезным для моей работы».

На следующее утро Дункан был разбужен, чтобы ответить на телефонный звонок внизу. Это была Маргарет, мило раскаивающаяся в том, что сорвалась.

Он не знал, что в своем тщеславии она не могла смириться с потерей даже самого малозначимого из своих поклонников. Нет, не было никакого чуда в том, что она позвонила ему, чтобы простить его и восстановить их отношения.

Длинный Том, отягощенный головной болью, а еще более угрызениями совести, воспринял известие о примирении со стоном облегчения.

– Старый дурак – вот кто я такой! Но я буду наказан – само собой! Когда я вернусь домой, мне придется отвечать перед твоей матерью.

При упоминании матери выражение лица Дункана стало жестким. Его отчуждение сохранялось, а с ее стороны скорее даже росло, чем рассеивалось, – из-за его попыток примирения. Она по-прежнему была убеждена, что все его усилия закончатся трагедией, что время докажет ее правоту.

Он непроизвольно сжал кулак:

– Теперь ты понимаешь мои амбиции, папа? Почему я не отступлю. И почему я добьюсь успеха.

Длинный Том, уже собравшийся уезжать, кивнул, натянул кепку и направился к двери.

– Добивайся успеха, мой мальчик, раз ты так решил, но не забывай быть счастливым!

Он напоследок улыбнулся сыну, а затем позвал Раста и пошел на утренний автобус.

Глава 18

В тот же день Дункан отправился на операцию к доктору Гейслер. Он рано прибыл в маленькую больницу, которая находилась в бедном промышленном квартале соседнего городка Данди. Однако Анна была уже там – что-то мыла в предоперационной. Выглядела она абсолютно отрешенной. Но когда медсестра из операционной помогала ей надеть халат, она спросила через плечо:

– Не хочешь ли побыть анестезиологом?

Обрадованный Дункан был польщен. Он начал благодарить ее, но она оборвала его:

– Пожалуйста, хватит болтать! Приготовься.

Она повернулась к медсестре:

– Сестра Доусон! Через пять минут здесь должен быть мой пациент. Почему до сих пор нет доктора Овертона?

Голубоглазая медсестра Доусон, с нагловатым личиком и пушистыми светлыми волосами, странно смутилась и принялась извиняться:

– Он будет здесь с минуты на минуту. Он наверняка был ужасно занят.

Едва она успела это сказать, как в помещение ворвался Овертон с пространными объяснениями причин своей задержки. Дункан не удивился, что ассистировать будет Овертон, поскольку это входило в его обязанности как одного из младших врачей. А вот Овертон явно не ожидал увидеть его здесь.

– Ну и ну, и ты тут, Стирлинг! Не знал, что ты сегодня эфирная шишка! – В его враждебном тоне слышались нотки ревнивого соперничества.

– Пожалуйста, без разговоров, – резко прервала его Анна. – В моей операционной я этого не позволяю.

Овертон пожал плечами. При этом он хитро подмигнул хорошенькой медсестре Доусон, когда она заботливо помогала ему надеть халат.

Почти сразу же был доставлен пациент – мальчик одиннадцати лет, истощенный, кожа до кости, детище окрестных трущоб. У него был случай talipes equines – косолапость.

Как и большинство детей, он без проблем заснул под анестезией – Дункан спокойно отмечал глубокое и ровное дыхание своего подопечного. Сидя на белом металлическом табурете в изголовье операционного стола, он имел идеальную точку для наблюдения за операцией.

Казалось, что оперировать такого пациента – дело безнадежное: укороченная нога, утолщенная и деформированная ступня, которая была скорее не ступней, а бугром скрученных и деформированных тканей. Дункан был убежден, что ни один хирург из тысячи не решился бы на такую операцию. Однако он видел, что с первого же быстрого и смелого разреза, обвившего утолщенную лодыжку, как алая лента, Анна стала творить невозможное.

В ее спокойных, быстрых руках ланцет с тонким лезвием уверенно поблескивал среди мешанины костей и сухожилий. Каждое движение было точным и целенаправленным – ничего лишнего, никакой суеты – искушенные ловкие пальцы были послушны. Дункан видел в больнице прекрасных хирургов, самого профессора Региуса, но здесь было что-то иное, нечто превосходное – нечто, несомненно, гениальное.

Завершив наконец операцию, она резко повернулась, стянула перчатки и, глубоко вздохнув, прошла в нишу, чтобы снять маску. Там к ней присоединился Дункан. Что-то говоря, вошел и Овертон, и было очевидно, что на сей раз молодой доктор забыл о своей обычной манере изображать скуку.

– Честно говоря, доктор Гейслер, это лучшая операция, которую я только видел. Поздравляю!

Она отстраненно улыбнулась, вытирая руки полотенцем, которое он ей протянул.

– Разве я не сказала: «пожалуйста, без разговоров»?

– Тогда давайте выпьем чая. – Его голос звучал заискивающе. – Жду вас в ординаторской, внизу.

Но его приемы победителя на нее не действовали. Она покачала головой.

– Я собиралась выпить чая с другом.

– О, хорошо, тогда, возможно, в другой раз.

Когда он ушел, Анна скорчила гримасу отвращения:

– Он слишком смазлив, этот молодой человек.

– Он был искренне восхищен вами.

– Возможно. Этот тип людей всегда ищет выгоду! Кроме того, я готова поспорить на новый стетоскоп, что у него интрижка с той медсестрой. – Она сбросила свой операционный халат. – Но теперь, ради бога, поторопись!

– Я думал, вы встречаетесь с другом.

– Это ты.

По дороге в ближайшее кафе она сказала:

– Ты сегодня хорошо управился с эфиром. Как ты смотришь на то, чтобы следующие три месяца побыть моим анестезиологом? Больнице один положен. Гонорар – пятьдесят гиней.

Он даже зарделся от радостного удивления. Пятьдесят гиней! Это положило бы конец его безденежью, его рабству у миссис Инглис – не говоря уже о новом опыте, столь полезном для него.

Не глядя на нее, он спросил:

– Вы это серьезно, Анна?

Она внимательно посмотрела на него:

– Мой добрый друг, я никогда не бываю иной!

Глава 19

С теплой улыбкой Дункан прочитал открытку, как обычно без подписи. На открытке приветственно красовался теперь уже знакомый почтовый штемпель Страт-Линтона.

Два твоих незадачливых друга будут в Сент-Эндрюсе в четверг днем. Попробуй встретить их в книжном магазине Леки, в час дня.

Его дружба с Мердоком и Джин постепенно крепла, и, когда изредка доктор и его дочь приезжали в город, он встречался с ними в книжной лавке, после чего они все вместе отправлялись на ланч. Старый доктор, как всегда выискивающий нужный ему том по выгодной цене, сделал книжную лавку отправной точкой в своих визитах.

Однако внезапно улыбка Дункана исчезла. На четверг он пригласил Анну на ланч в честь своего нового назначения.

Стоя с открыткой в руке, он живо оценил все, что значили для него последние шесть недель. В лице Анны Гейслер он нашел коллегу, за холодным расчетом которой крылась вполне конкретная, как и у него самого, цель. В их связи не было ничего личного, и это, по его мнению, было самым ценным. Под ее влиянием его учеба заметно продвинулась, его амбиции возросли, его представления о хирургии неизмеримо расширились. Анна давала ему книги, начала учить его кое-чему из области живописи, литературы, музыки. Несмотря на свои резкие манеры и небрежный внешний вид, она обладала большой культурой.

Он нахмурился, размышляя над данной дилеммой. Со странным смущением он сел и написал записку Мердоку, в которой, дабы не ранить чувства своих хороших друзей, извинялся, что не сможет с ними встретиться, поскольку будет занят на работе в больнице, что было сущей правдой – во второй половине дня ему предстояло участие в важной операции.

Наступил четверг. Ланч не должен был быть чем-то скрытным и заурядным. Он решил пригласить Анну в шикарный «Тристл гриль», одно из самых новых заведений в городе.

Когда он вошел в фойе ресторана, она уже была там. Сегодня Анна была менее мрачна, чем обычно. На ней было черное платье, крайне вызывающее, а черная шляпка представляла собой маленький фетровый абсурд с алым пером. Пусть она не отличалась красотой, но в ее бледном лице, пунцовых губах и прекрасных руках был особый шарм. На фоне провинциальной публики в зале она казалась утонченной и неуместной. Взгляды были обращены в ее сторону – кто-то смотрел на нее с интересом, а многие с чопорным неодобрением.

Еда была подана, вино откупорено – Анна подняла свой бокал за него, а он – за нее.

– Прозит! – провозгласила она. – За медицинское будущее Гейслер и Стирлинга!

Глава 20

Что-то заставило его оглянуться – он вздрогнул. В ресторан вошли доктор Мердок и Джин. Оба сразу увидели его и, приблизившись, явно неправильно истолковали то, что было между ним и Анной.

Дункан густо покраснел. Ему и в голову не могло прийти, что Мердок выберет именно этот день, дабы уважить своим посещением «Тристл».

Направляясь в конец зала, старый доктор в сопровождении Джин остановился возле Дункана. Тот привстал, пробормотал приветствие, желая сгинуть куда-нибудь.

Это была катастрофа. Мердок, ссутулив плечи в своем старом твидовом пиджаке, грозно сдвинув седые брови, пробуравил Анну всепроницающим взглядом и повернулся к ней спиной. Обратившись к Дункану, он прочистил горло:

– Теперь мне ясно, почему у тебя сегодня не было времени на старых друзей.

– Но вы не так поняли…

– Я понял! – презрительно сказал Мердок. – У тебя очень много дел в больнице.

Его будто уличили во лжи из-за этой глупой попытки оправдаться, и он резко сел. Обиженный и злой, он больше не произнес ни слова. Огорченная и встревоженная Джин стала что-то говорить, но Мердок, не выпуская ее руку, уже поковылял в дальний угол зала.

После минутного молчания Анна спросила:

– Кто это?

– Один мой близкий друг, – сухо ответил Дункан.

– О! – Ее брови поползли вверх. – А она?

– То же самое!

Дух беспечного товарищества, с которым они приступили к трапезе, исчез. Хотя они пытались, особенно Анна, вернуть его, Дункан был только рад, когда последнее безвкусное блюдо было убрано. Он поспешно оплатил счет и вместе с Анной покинул зал.

Они отправились прямо в больницу, где в половине третьего Анне предстояла операция – обширная резекция.

Сегодня, отчасти из-за важности операции, отчасти из-за признания мастерства Анны, операционная была переполнена: студенты университета, два местных врача, хирург из больницы имени Виктории и в довершение всего – важная персона, старый профессор Ли, глава отделения Фонда Уоллеса. Овертон, как всегда в своем лучшем виде, когда предоставлялась возможность показать себя, ассистировал Анне.

Когда Дункан занял свое место в изголовье операционного стола, его охватило какое-то нехорошее предчувствие. Он и так был расстроен инцидентом в ресторане, а присутствие такого количества зрителей вызвало в нем волну беспокойства. Он должен был ввести пациенту сложное обезболивающее средство – смесь газа, кислорода и эфира. Он шарил здоровой рукой среди кранов и трубок.

Операция шла, а он понимал, что действует не лучшим образом. Пару раз Анна бросила на него острый взгляд. Затем он почувствовал на себе другие взгляды и случайно отметил, сколь критически доктор Овертон посмотрел на его искалеченную руку. Внезапно его парализовало сознание собственной неполноценности. Неловкий и неуклюжий, он сбил настройку трехходового клапана. Его неумелость усилилась, и он почувствовал, как его окутывает удушающий туман.

А затем, когда он повернулся, чтобы добавить эфира, наступила развязка. Его пальцы не удержали флакон с анестетиком, и тот упал на пол.

Это был шок – все взгляды устремились на Дункана – один лишь профессор Ли тактично уставился в потолок.

– Криворукий идиот, – пробормотал Овертон. – Слава богу, прибор прижигания не включен. Иначе нас всех разнесло бы в клочья.

– Разговоры! – прошипела Анна. Она повернулась к молодой медсестре Доусон. – Что ты стоишь, как дура! Быстро принеси другой флакон!

– Да, доктор. – Медсестра с недовольным видом удалилась.

Принесли флакон, и в напряженной тишине операция была завершена.

Глава 21

Дункан был бледен, когда вышел в прихожую переодеться. Он сознавал чудовищность своей ошибки и к каким ужасным последствиям она могла привести. Он испытывал слабость и тошноту. Он не мог заставить себя поднять глаза на окружающих.

Он намеренно медлил, ожидая, пока Анна покинет здание. Затем, уже собравшись уходить, он случайно услышал разговор двух медсестер за дверью операционной – всего лишь несколько реплик, но их было достаточно, чтобы нанести ему чуть ли не смертельный удар.

– Какой это был ужас, – сказала старшая медсестра, – когда эфир разлился… Ну и растяпа этот тип!

Другая медсестра, Доусон, та самая, которую упрекнула Анна, сердито ответила:

– А чего ты хочешь? Он никогда не будет хорошим врачом! Доктор Овертон говорил мне это сто раз.

Дункан побрел домой, окутанный тьмой отчаяния.

На следующее утро настроение его не улучшилось, в душе был мрак. Никогда еще над ним не нависало такое тяжелое облако. Его стало преследовать сознание собственной физической неполноценности.

Ему повсюду мерещилось пренебрежительное отношение к себе, он представлял, как сокурсники смеются над его изуродованной рукой, и из-за этого постоянного болезненного самоанализа становился еще более неловким.

В субботу вечером Анна остановила его на лестнице.

– Молодой человек! – Она крепко взяла его за лацканы. – Ты избегаешь меня. – Она увлекла его в свою комнату и вперила в него взгляд. – В чем дело?

– Ни в чем, – ответил он, отводя глаза.

Она села, как бы решив сменить тему.

– У тебя скоро выпускные экзамены, – вполне буднично обронила она. – В следующем месяце, верно? Мне нравится думать о том, что ты справишься. Знаешь, Дункан, если бы ты специализировался в этом, то из нас получилась бы замечательная команда.

– Специализировался в чем? Вы же знаете, что я ни на что не гожусь!

– Не говори глупостей!

Пропустив мимо ушей ее слова, он упрямо гнул свое:

– Это так. На что я гожусь? Инглис был прав. Когда я начинал, он предупредил меня, что я окажусь в каком-нибудь затянутом паутиной медицинском уголке – хромой уткой, составителем демографической статистики, дезинфектором канализационных стоков – не важно кем. Я ни на что не годен.

Он с выражением полной безнадежности пожал плечами.

Ее взору наконец открылась его рана. Она без тени сочувствия в голосе неторопливо произнесла:

– Если бы ты дал мне хоть слово вставить, я бы объяснила, чем ты можешь быть полезен.

Он грубо прервал ее:

– Не стоит себя обманывать. Я однорукий неудачник! Боже! Я должен был понять это давным-давно. Когда я начинал здесь пять лет назад, казалось, ничто не имело значения, кроме того факта, что я мог получить медицинское образование. Я закрывал глаза на все остальное. Теперь я вижу, насколько все это бесполезно. Нет, не перебивайте меня. С таким же успехом я и сам могу себя утешить. Как я могу исцелять других? Каким образом?

Глава 22

Анна спокойно поднялась со стула и села рядом с ним. На лице – никаких эмоций.

– Я давно хотела тебя спросить кое о чем. Кажется, сейчас подходящий момент. – Она глянула ему прямо в глаза. – Ты позволишь осмотреть твою руку?

– Смотри, если хочешь, – сказал он с горечью, не заметив, что перешел на «ты». – Я не возражаю. Сюда, дамы и господа! Самый момент посмотреть пип-шоу!

Он начал медленно снимать пиджак.

Она не ответила, явно оставив без внимания то, как он расстегивал воротник, ослаблял галстук и снимал хлопчатобумажную рубашку. Но она могла догадаться, каких мучений ему стоило выставить напоказ свое уродство.

Обнаженный по пояс, он повернулся к ней. Она начала осмотр с профессионально непроницаемым выражением лица. С первого взгляда, несмотря на жесткий самоконтроль, ее пробрала дрожь смятения. Как он и говорил и как она и опасалась, его левая рука была в тяжелом состоянии. Неподвижная и укороченная, на вид она была иссохшей, как ветвь старого дерева.

– Пошевели пальцами, – сказала она.

Он слегка пошевелил, с явным усилием.

– Это уже кое-что, – прокомментировала она с внезапным облегчением.

– Какой в этом прок? – тупо сказал он. – Все это так безнадежно. Они все это видели – доктор Инглис, Трантон, Дэвидсон. Я даже показывал руку профессору Ли два года назад в Фонде Уоллеса.

– Помолчи, пожалуйста! – прикрикнула она.

– Ладно. – Он с горечью посмотрел на нее. – Продолжай урок анатомии.

Она начала мануальный осмотр, пальпируя кожу, мышцы, разминая затекшие суставы, заставляя его закрыть глаза, пока она проверяла кожную реакцию острием иглы. Вопреки своему настрою, он чувствовал скрытую силу и мастерство в каждом ее движении. Прошло много времени, прежде чем она закончила. Наконец она коротко сказала:

– Одевайся.

А потом тихо добавила:

– Дункан, я хочу, чтобы ты позволил мне оперировать эту руку.

Не было никаких сомнений в том, что она говорит всерьез.

– Но я же сказал, что это бесполезно. Я выслушал дюжину мнений. И самого профессора Ли. Он сказал, что операция смертельно опасна, шансы на улучшение ничтожны.

– Он прав в одном, – сказала она все тем же монотонным голосом. – Такая операция – это большой риск. Если я потерплю неудачу… – она сделала паузу, – ты можешь потерять руку. – Она снова сделала паузу. – Но я не думаю, что потерплю неудачу.

Он пристально посмотрел в ее бледное, бесстрастное лицо. Все его сомнения и разочарования поднялись в нем протестующей волной, а затем безмолвно отступили. Он почувствовал, что дрожит, как человек, стоящий на краю пропасти. Все еще не отрывая от нее взгляда, он спросил:

– Почему ты хочешь это сделать?

Она нахмурилась. Ее тон был странно приглушенным.

– Ты помнишь Пигмалиона? О, я думаю не о тебе, а о себе. Если я смогу выполнить эту операцию – по сути реконструкцию и настоящую авантюру, – это поможет не только тебе в работе со мной, это станет моим величайшим триумфом!

Напряжение отпустило его – он чуть улыбнулся и сказал с ироничной решимостью:

– Что ж, в таком случае хорошенько заточи свои инструменты. И если ты увидишь, что все идет не так, как ты хочешь, воткни ланцет мне в яремную вену. Я бесполезный болван – у меня такое чувство, что лучше бы мне умереть.

Глава 23

Весна пришла рано. Старый серый город, оживший под своей новой зеленой мантией, никогда еще не выглядел так красиво. Дункан шел по Хай-стрит, боясь надеяться, что через несколько коротких дней он тоже может стать возрожденным и обновленным. Он вошел во двор больницы.

Согласно правилам учреждения, он должен был заполнить в регистратуре определенные бланки для того, чтобы быть принятым в больнице как пациент. Это была простая формальность. И все же выражение его лица стало жестким, когда он приблизился к канцелярии. Он постучался, вошел.

За столом, заваленным бумагами, сидел доктор Овертон, откинувшись на спинку кресла-качалки и положив ноги на подоконник. Рядом с ним на подлокотнике кресла примостилась сестра Доусон.

Застигнутая врасплох, медсестра покраснела, а Овертон досадливо поморщился.

– О! Это ты, Стирлинг!

Сестра Доусон соскользнула с кресла, заправляя волосы под шапочку, а Овертон повернулся к ней с властным видом:

– На этом все, медсестра Доусон. Раскладки меню можете принести попозже.

– Хорошо, доктор.

– Подожди, Стирлинг, – протянул Овертон, не двигаясь с места. – У меня где-то были эти чертовы бланки. Знаешь, тебе очень повезло, что ты получил направление в палату Анны, когда у нас столько тяжелых случаев.

Дункан сильно прикусил губу:

– Я вполне осознаю заурядность своего случая.

– О, не пойми меня неправильно, – выдал Овертон свою привычную покровительственную улыбку. – Просто… даже и не надейся, что она сможет что-то сделать с твоей рукой!

– Я и не надеюсь, – не без яда ответил Дункан. – Я ложусь сюда, чтобы просто отдохнуть.

– Очень смешно! Тем не менее я должен отдать тебе должное, Стирлинг. С Анной Гейслер у тебя полный успех. Она, эта маленькая леди, много где бывает. Поверь мне, – Овертон многозначительно ухмыльнулся, – уметь вертеть хвостом – это важная штука!

Дункан напрягся. В этом намеке было что-то настолько низкое, настолько отвратительное, что он был готов вышвырнуть Овертона с кресла.

– Давай покончим с моим оформлением! У меня еще столько дел перед госпитализацией.

– Не спеши, дружище. – Овертон нервно поигрывал с линейкой. – Разве у тебя нет амбиций?

– А у тебя нет? – спросил Дункан.

– А ты как думаешь? – Овертон снова улыбнулся. – Разве я не унаследовал их от своего отца? Ты же знаешь, что он начал строить новую гидроэлектростанцию в компании «Сила и свет Линтона» для половины восточных графств. Боже, старина заработает миллион! Вот и я такой же, Стирлинг. Я должен быть признан, обо мне должны говорить на самом верху.

Губы Дункана скривились в саркастической усмешке.

– Мы все позеленели от зависти, глядя на твою работу здесь.

– Бог ты мой! – Овертон снисходительно усмехнулся. – Это просто трамплин для моей карьеры. Далее я отправляюсь в больницу Виктории в качестве заместителя главного врача. Затем я буду в Эдинбурге – в Фонде Уоллеса! – Он сделал выразительную паузу. – Доктор Инглис – большая шишка в тамошнем Комитете, а миссис Инглис – мой очень хороший друг. С моими мозгами, влиянием и связями я ставлю пять фунтов против шиллинга, что через пять лет я буду директором этого Фонда.

Дункан вызывающе посмотрел на него своими темными глазами. У него было дикое желание принять пари. Но он просто сказал с холодной иронией:

– Главное, высоко метить.

– И смотреть, куда ноги несут.

Овертон бросил линейку на стол и принялся возиться с необходимыми бланками:

– В основном мои несут меня в нужные гостиные. Так вернемся же к дамам! Как ты, наверное, просек, когда вломился сюда, тут далеко не все время посвящено деловым отношениям. Такие же, стало быть, шашни и у тебя с Анной. Что ж, внеси вот сюда свое имя. Я прослежу, чтобы тебе дали место.

Глава 24

Заполнив и подписав бланки, Дункан в холодной, темной ярости покинул канцелярию. Наглость Овертона, его самодовольное, эгоцентричное тщеславие всегда сводили его с ума. Пошлое предположение об интимной близости с Анной добило его. Он сердито попытался забыть об этом.

Но Овертон не забыл. У Овертона был длинный и злой язык. Вскоре история о планируемой операции, получившая соответствующий комментарий, стала широко ходить по Сент-Эндрюсу. Для любителей скандалов это было лакомое блюдо. Два дня спустя миссис Инглис остановила Дункана, когда он в полдень шел из своей клиники.

– Я слышу много разговоров, – сказала она нравоучительным тоном, – о тебе и докторе Гейслер. Это правда – то, что все говорят?

– А что все говорят? – возмутился он.

Она смущенно помялась:

– Ты всегда с ней, сказал мне доктор Овертон. Не выходишь из ее комнаты.

– Напрасно вы слушаете наглое вранье.

Она покраснела:

– Он считает своим долгом проинформировать меня. Скажу прямо – это не пойдет на пользу твоей карьере. Я обсудила это с мужем.

Дункан был в бешенстве, тем более что теперь до него дошло, насколько неумно он, скорее всего, вел себя в своих платонических отношениях с Анной. И миссис Инглис, державшая декана под каблуком, была той женщиной, которая могла серьезно испортить жизнь.

В таком настроении шагая по Хай-стрит после встречи с миссис Инглис, он увидел вдалеке кряжистую фигуру в твидовом пиджаке, склонившуюся над прилавком книжного магазина Леки. Его сердце встрепенулось, он забыл о своих тревогах и ускорил шаг. Это был старый доктор из Страт-Линтона.

– Мердок! Как здорово вас здесь увидеть!

Мердок слегка напрягся, чуть дольше, чем было необходимо, смотрел в открытую книгу в руках, затем коротко ответил:

– Добрый вечер.

– Я надеялся, что наткнусь на вас, – продолжил Дункан, – чтобы объяснить то недоразумение…

– Мне не нравятся объяснения, – отрезал Мердок. – И чем меньше слов о каком-либо недоразумении, – он перевернул страницу тома, – тем быстрее все налаживается.

– Но, честно говоря, – настаивал Дункан, – вы просто не понимаете. Я собирался написать. Послать письмо Джин…

Мердок повернулся и впервые посмотрел Дункану прямо в глаза. Он почему-то казался старше, его лицо стало еще морщинистей, глаза более запавшими, но его голос был тверд, как металл.

– На твоем месте я бы не беспокоился насчет письма. Я довольно разборчив в том, с кем переписывается моя дочь.

Глава 25

Ошибки быть не могло. Услышав такое оскорбление, Дункан покраснел, как будто старик ударил его.

Значит, до Мердока тоже дошел слух! Дункан постарался взять себя в руки. Помня обо всем, что старый врач сделал для него, он попытался избежать окончательного разрыва.

– Между доктором Гейслер и мной нет ничего, кроме самой искренней дружбы. Она делает все возможное, чтобы вылечить мою руку, ставя на кон всю свою репутацию.

– Она уж точно поставила на кон репутацию, – рявкнул пожилой доктор.

– Вы старый глупец, – с трудом сглотнув, выдавил из себя Дункан. – Предвзятый старый глупец!

– Может, оно и так! – прорычал Мердок. – Потому что когда-то я думал, что ты мужчина. Я думал, в тебе есть выдержка, мужество и хорошая шотландская смекалка. Вот где я был глупцом. Теперь я знаю, что ты всего лишь комнатная собачка для расфуфыренной иностранной шлюхи! Между нами все кончено.

Повернувшись к Дункану спиной, старик неуклюже взял другую книгу и свирепо уставился на нее.

В сгущающихся сумерках Дункан не мог видеть, что пальцы Мердока дрожали так сильно, что едва удерживали трепетавшую книгу. В его собственном сердце были только боль и чувство мучительной несправедливости. Что ж, теперь эта глава закончилась. Отныне он вычеркнет Страт-Линтон из своей жизни. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, быстро зашагал по темнеющей улице.

В четверг, два дня спустя, он сдал свои последние экзамены. В тот же день – ясный, свежий день, наполненный надеждой и обещанием разгара лета, с большими пушистыми облаками, плывущими по голубому небу, – он оказался в палате Анны для предстоящей операции.

Глава 26

Шесть недель спустя, лежа в своей узкой больничной палате, Дункан с трудом повернул голову на звук шагов в коридоре. Он был так слаб, что это казалось абсурдом. Он и представить себе не мог, какие разрушительные последствия окажет операция на его организм.

Ему сказали, что он провел на операционном столе целых четыре часа. В течение нескольких дней его подташнивало от эфира. А потом начались боли, от которых он содрогался – вся левая сторона его тела превратилась в стену живого огня.

Анна прооперировала не только мышцы, кости и суставы, но и нервные сплетения, эти сложные пучки, выходящие вместе с крупными сосудами из подмышечной впадины. Никакой опиат не мог полностью снять агонию этих измученных нервов.

По ночам он часто молился: «Боже, теперь, когда я знаю, что такое боль, теперь, когда я понимаю, что такое страдание, я стану лучшим врачом, если справлюсь!»

Дверь тихо открылась, и его медсестра сказала:

– К вам посетитель, мистер Стирлинг. Она обещает, что не задержится надолго.

В следующую минуту в дверях появилась Джин.

Она принесла в душную палату сладкое дыхание гор. К резким запахам антисептиков примешался дух сосны и болотного мирта, мыла и древесного дыма. Она застенчиво вошла, в своем простом коричневом платье – на голове небрежно надетый берет, в руках свертки. В теплом взгляде ее молодых глаз были неуверенность и острая тревога.

– Джин!

– Дункан! – воскликнула она. – Ты ужасно худой!

Она подошла к нему.

– Я ужасно рад тебя видеть, Джин. Я думал, ты бросила меня навсегда.

Он протянул свободную руку – другая лежала на кровати в похожем на коробку гипсе – и крепко пожал ей пальцы.

– Я приехала в город за покупками. Я должна была тебя увидеть, несмотря на то что вы с отцом страшно поссорились.

– Как поживает твой отец? – спросил он, хотя с горечью решил, что между ним и Мердоком все кончено.

Ее глаза затуманились.

– Не слишком хорошо. Ему ведь в любую погоду приходится отправляться на вызовы, а о себе он не может позаботиться. У него бронхит в тяжелой форме. И потом, в последнее время он так расстроен из-за новой плотины, которую начали возводить на озере Лох-Линтон, с электростанцией, глиноземным заводом и всем прочим – хуже не придумаешь, дымящие трубы, которые погубят красоту долины.

Он посмотрел в ее озабоченное лицо:

– За этим планом стоит человек по имени Овертон?

Она кивнула:

– Отец уже настроил его против себя. Я… я почти напугана. – Тут она поспешно сменила тему. – Но я пришла сюда не для того, чтобы говорить об отце и его проблемах. Дункан, скажи мне, все будет хорошо?

Он снова пожал ее пальцы:

– Это я скоро узнаю. Сегодня они снимают гипс.

– О, я уверена, что все будет хорошо. Мне трудно это говорить… – Она запнулась. – Но каждую ночь я лежала без сна, думая, надеясь, что твоя рука поправится.

– По крайней мере, ты, – он не мог удержаться от замечания, – не против доктора Гейслер.

Она открыто посмотрела на него:

– Я за любого, кто делает тебе добро, Дункан.

Повисла неловкая пауза, пока Джин не выложила все, что принесла: домашнее желе и булочки, которые, как она надеялась, ему понравятся. Затем она рассказала об их старом автомобиле и о ее новом выводке цыплят, о последних новостях в Страте, о Хэмише, об охоте, которую сэр Джон Эгль планировал на двенадцатое число, о сыне сэра Джона, Алексе, который вернулся из Оксфорда, чтобы побороться с нежелательным планом электрификации. Несколько раз она спохватывалась, что утомляет его, и порывалась уйти, и каждый раз он настаивал, чтобы она осталась.

Когда наконец она встала, он сказал, опустив глаза:

– Джин, я бы все отдал, чтобы ты была моей сестрой.

– Поправляйся быстрее, – поспешно отвернувшись, прошептала она. – Это все, что имеет значение, Дункан, дорогой!

Ее визит невероятно ободрил его.

Глава 27

Ровно в три часа дня доктор Гейслер со старшей медсестрой явились к Дункану с судьбоносным визитом.

– Ну что ж! – воскликнула Анна, присаживаясь на край кровати и оглядывая его бинты. – Кажется, у тебя на щеках действительно появилось по пятнышку румянца. – Она отвела взгляд от замурованной руки и улыбнулась. – Сестра, дайте мне, пожалуйста, стамеску. – И продолжила, адресуясь к нему: – Ты нервничаешь?

И она начала осторожно раскалывать тяжелый гипс.

Дункан облизнул пересохшие губы:

– Это ты должна нервничать.

– У меня нет такой слабости, – возразила она. – Я попросила принести реостат для измерения электрической активности твоих мышц.

Когда стали отваливаться куски гипса, он почувствовал приступ слабости. После всего, что он пережил, ему было не по себе от непреложной стремительности происходящего. Он едва сдерживался, чтобы не попросить их отложить это, подождать до завтра, когда ему все-таки придется узнать нечто лучшее или худшее.

Но остатки гипса были уже удалены, и Анна принялась разбинтовывать руку. Последним быстрым движением она сняла повязку, и перед его глазами оказалась его левая рука.

Сначала он не мог полностью осознать увиденное, настолько в его памяти был запечатлен образ скукоженной и искривленной конечности. Рука не выглядела ни скукоженной, ни искривленной. Какой бы тонкой и хилой она ни была, теперь она казалась нормальной. По всей ее длине багровели глубокие шрамы от разрезов. Кожа белая с голубоватым оттенком. Вот она, его воссозданная рука. Анна сломала ее, а затем слепила заново, как художник, работающий с глиной.

– Ну как? – спросила она.

– Вижу, – неуверенно прошептал он, – что ты совершила чудо.

– Это еще предстоит выяснить, – решительно ответила она и подала сигнал, чтобы подготовили реостат.

Через мгновение медсестра подкатила к его кровати тяжелый электрический аппарат. С помощью еще одной медсестры Анна отрегулировала настройки, намочила накладки физиологическим раствором и включила ток.

Низкий гул наполнил палату. Откинувшись на подушки, Дункан ожидал воздействия электродов с еще большим страхом, чем всего остального до этого. Успех или неудача операции зависели от следующих нескольких секунд. У него перехватило дыхание, когда мышцы восстановленной руки стали одна за другой реагировать на гальваническую стимуляцию. И тогда он осознал, раз и навсегда, что больше не инвалид.

– Сейчас нам не о чем беспокоиться, – сказала Анна. – Тебе понадобятся недели массажа и электричества. Но поверь мне, – она говорила с легкой издевкой, – ты теперь как новенький.

– Я понимаю, – просто сказал он. – Я чувствую это – даже сейчас. Смотри!

Прежде чем его успели удержать, он, сделав усилие, поднял руку и взял стакан с подноса.

– Не надо! – в ужасе закричала медсестра. – Вы навредите себе!

Но Анна, внимательно наблюдавшая за происходящим, махнула ей, что, дескать, ничего страшного.

Все зачарованно наблюдали, как он поднес к губам легкий стакан с водой, отпил из него и поставил обратно на стол. С тех пор как его поразил паралич, такое движение было ему не под силу.

– Ну и ну! После этого, мистер Стирлинг, я не чувствую себя в безопасности! – отшутилась старшая медсестра, снимая собственное напряжение. – Скоро вы будете швырять в нас мебель.

Прежде чем ее подчиненная успела улыбнуться, старшая медсестра повернулась к ней:

– Пойдемте, сестра, поможете мне отвезти этот аппарат.

Глава 28

Когда они ушли, Анна и Дункан какое-то время молчали.

Наконец с самым серьезным видом он заговорил:

– Я столь многим обязан тебе. С самого начала нашего знакомства ты стала просвещать меня в музыке, изобразительном искусстве, литературе – ты дала мне гуманитарные знания, окультурила меня. Ты нашла мне работу, когда я больше всего в ней нуждался. Благодаря тебе я получил широкий, очень широкий опыт в медицине. А теперь… – его голос пресекся, – вот это.

– Ради бога, Стирлинг! Вы, шотландцы, до глупости сентиментальны. – Она резко встала и подошла к окну. – Разве я не сказала тебе, что довольна результатом? Ты попадешь в мой учебник – с десятками иллюстраций и мерзких диаграмм.

– Даже если так, Анна, позволь мне сказать тебе спасибо. Самое удивительное – несмотря на все сплетни о нас, – что ты сделала это по чистой дружбе.

– Мой дорогой Дункан, – перебила она его, – не веди себя как профессор философии. На самом деле я заслуживаю от тебя чего-то лучшего.

– Прости, Анна, – сказал он. – Но я действительно чертовски благодарен тебе. И почти ничего не могу сделать в ответ.

Тронув занавеску, она посмотрела в окно, затем как бы между прочим сказала:

– Ты можешь сделать довольно много, Дункан. Я не такая уж альтруистка, какой могу показаться. Я хочу, чтобы ты работал со мной, помог мне завершить патологоанатомические исследования – вернул мне долг. – Она быстро повернулась, ее лицо было приятным, спокойным. – Однако позже у нас будет достаточно времени, чтобы разобраться с этим. Между прочим, десять минут назад наша медсестра совершила ужасную ошибку – мне только что пришло это в голову.

– Что такое?

– Она назвала тебя «мистер Стирлинг». А с сегодняшнего утра правильная форма обращения – доктор Стирлинг.

Она улыбнулась, направляясь к двери.

– Я услышала это от доктора Инглиса, когда шла сюда. Он был очень взволнован. Ты сдал экзамен, Дункан, заработал диплом. И с отличием.

Она открыла дверь и, бросив последний взгляд на его изумленное лицо, быстро вышла.

Он лежал неподвижно, желая позвать ее назад, поблагодарить более достойно. Затем постепенно на него стало обрушиваться осознание его будущего. Инстинктивно он пошевелил освобожденной от гипса рукой, сжимая и разжимая некогда бесполезные пальцы. Волна силы прошла через него. Теперь наконец, как и сказала Анна, весь мир был у его ног.

Внезапно он повернулся на локте, взял с прикроватного столика свое старое потертое портмоне. Из него он извлек фотоснимок и веточку увядшего вереска. На снимке была Маргарет; вереск был ее давнишним подарком. В настоящее время она отдыхала в Швейцарии. «Но теперь, – в запале подумал он, – теперь мне есть что предложить ей, когда она вернется».

Глава 29

Прекрасным утром в конце июля Дункан, в белом халате, стоял перед палатой Инглиса в больнице Виктории, нетерпеливо ожидая Йэна Овертона.

Шесть недель назад, когда он вышел из больницы, декан Инглис назначил его врачом-практикантом в своей палате, самой большой в Виктории.

– Я всегда верил в тебя, мой дорогой Стирлинг. – Почтенный декан, чей пессимизм чуть не свел на нет первые упования Дункана, благосклонно похлопал его по спине. – И, между нами, – усмехнулся он, – я хочу продемонстрировать эту веру перед лицом различных общественных и… э-э… частных возражений.

И, взяв Дункана за руку, он повел его по больничному коридору в свою роскошно оборудованную лабораторию.

Дункан переехал в свое новое жилое помещение в большой больнице и, радуясь силе двух здоровых рук, с головой окунулся в работу, к которой так стремился.

Его дни были заполнены до предела. Он вставал в семь утра и до завтрака заполнял журналы с историями болезней. Утром он сопровождал декана Инглиса во время его официального обхода палат – что требовало немалого терпения, поскольку Инглис был до рассеянности медлителен. После торопливого ланча Дункан до шести вечера проводил серию биохимических анализов. Кульминацией был вечерний обход с Овертоном, который стал заместителем главного врача больницы и был готов теперь по малейшему поводу демонстрировать свои новые полномочия.

После шести изнурительных недель пыла у Дункана поубавилось, и на смену ему пришло странное чувство неудовлетворенности. Он не возражал ни против скучной рутины, ни против мелких нападок Овертона; но на каждом шагу он испытывал разочарование в своем горячем желании установить реальный контакт с больными.

Шаги в вестибюле заставили его поднять глаза. Это был Овертон. Дункан подождал, пока тот приблизится.

– Овертон! Я хотел бы поговорить с тобой об Уолтерсе.

– Какой еще Уолтерс? Я занят – иду завтракать.

– Это важно, Овертон. Молодой парень с неясной симптоматикой в груди, лежит на кровати номер семь. Ему все хуже.

– Что, черт возьми, я могу с этим поделать? – Накануне вечером Овертон допоздна был на танцах с медсестрой Доусон и по многим причинам, помимо той, что была связана с хорошенькой медсестрой, находился в плохом настроении. – Мы сделали все, что могли.

– Все, кроме выяснения, что с ним не так. – Тон Дункана был твердым. – Я целую неделю до одури делал каждый день десятки бесполезных анализов. Тем временем он умирает.

– Диагноз не поставлен, – отрезал Овертон. – Мы не можем действовать. Шеф считает, что это анемия неясного генеза.

– На мой взгляд, это простая, элементарная эмпиема плевры. Этому человеку следует сделать прокол грудной клетки. Иначе он умрет.

– А кто спрашивал твое мнение? Помни о своем положении здесь, Стирлинг. Ты оказался здесь лишь по причуде декана. И тут до черта тех, кто хочет, чтобы ты ушел.

Он зашагал прочь по коридору. Дункан с застывшим и вытянувшимся лицом смотрел ему вслед.

Глава 30

В тот вечер у него был свободный от дежурства час. Дункан, как обычно, провел его у Анны. Он с ядовитым удовольствием бросал вызов городским сплетням.

Угостив его кофе, она прокомментировала его необычное молчание:

– В чем дело? Неужели кто-то еще сплетничает о нас?

Он покачал головой:

– Нет, просто я наслаждаюсь знакомством с аппаратной медициной. Забавно, – продолжал он с иронией, – возиться с пробирками и основным обменом веществ, когда, приложив ухо к груди пациента, я могу за две минуты определить, чем он болен.

Она пристально посмотрела на него:

– Не принижай значение оружия современной медицины, Дункан.

Его вдруг прорвало.

– Все шесть недель это росло во мне! Я хочу работать руками, а не с помощью приборов – они парализуют профессию. Врачи, для кого главное деньги, – это только половина проблемы. Другая половина заключается в том, что врачи при нашей нынешней системе лишаются качеств, которые действительно имеют значение. Больше не нужно быть личностью, обладать даром внушать веру, уметь ставить реальный диагноз. Врачам ничего не позволено делать самостоятельно. Для этого есть медсестры, нянечки или приборы, которые сами все сделают. Прямо сейчас в моей палате умирает человек, потому что никто не может увидеть истину за лесом диаграмм, графиков, расчетов и анализов!

В ее холодном молчании чувствовалось неодобрение.

– Тебе самое время применить научный подход к своей работе.

– И отказаться от чисто человеческого подхода? – огрызнулся он в ответ.

– А почему бы и нет? Когда продвинешься в патанатомии, то обнаружишь, что от него мало толку…

Запнувшись, он пристально посмотрел на нее.

Она ответила ему таким же пристальным взглядом.

– Ты прекрасно знаешь, что мы собираемся объединиться. Мне действительно понадобится опытный патологоанатом для исследования нейромышечной координации.

– Твоя научная работа, – сказал он.

– Скажем, наша работа. Не забывай, что ты связан со мной определенными обязательствами. – Она загадочно улыбнулась ему и сменила тему. – А теперь расслабься. Я сыграю тебе что-нибудь из Баха.

Она не разрешила его проблему. Она создала новую.

Он попрощался раньше, чем истек его свободный час, и сразу же вернулся в палату. Возле кровати № 7 он остановился.

Пациент, Уолтерс, парень двадцати двух лет, был в плачевном состоянии – губы пересохли, глаза затуманились, дыхание поверхностное и затрудненное. В приглушенном освещении морщины на лбу нахмуренного Дункана стали еще глубже. Он просунул руку под больничную рубашку пациента, ощутив, благодаря своему тайному дару, что именно творится под вздымающимися ребрами.

Обернувшись, он подозвал медсестру:

– Для начала мне нужна ширма, сестра. Принесете ее?

Через пять минут она вернулась с ширмой. Ее сопровождали медсестра и два стажера с тележкой, на которой был аппарат для анализа крови с реактивами и красителями, предметные стекла, крышки, стерилизаторы – все на высшем уровне.

Дункан скривился:

– Все, что мне нужно, сестра, – это игла. Подайте, пожалуйста.

Он склонился над пациентом, но внезапный скрип открывающейся двери заставил его поднять голову. Со своим вечерним визитом в палату вошел доктор Овертон.

– Что все это значит? – спросил он сдержанно, но не без яда.

Дункан выпрямился:

– Если немного подождешь, сам все увидишь.

– Ты в своем уме? – вспыхнул Овертон. – Без моего разрешения ты не имеешь права заниматься этим пациентом.

– Я должен получить твое разрешение, чтобы спасти ему жизнь?

Испуганные и шокированные дежурные медсестры замерли. Больной перевел взгляд с мертвенно-бледного лица Овертона на полного холодной решимости Дункана и слабо подергал молодого доктора за рукав.

– Продолжайте, доктор, – выдохнул он. – Ради всего святого, помогите мне, сделайте все, что в ваших силах.

– Предупреждаю… – повысил голос Овертон. – Это на твой страх и риск!

Дункан снова упрямо наклонился над больным. Он крепко сжал иглу, представлявшую собой тонкий металлический зонд. Его пульс бешено колотился, когда он вонзил иглу в грудь пациента. Мгновение ожидания – и через прокол из абсцесса в плевре хлынул густой желтый гной, который, казалось, никогда не иссякнет.

Уолтерс вздохнул с облегчением. Овертон был бледен, на лбу у него выступили капельки пота.

Вытирая инструмент марлей, Дункан тихо заговорил с сестрой:

– Вам следует перевести его сегодня же вечером в палату Е, сестра. Он отлично перенесет резекцию ребра.

– У меня и так уже все отлично! – Слезы облегчения текли по щекам молодого Уолтерса. – Теперь я могу нормально дышать. Да благословит вас Бог, доктор!

Глава 31

На следующее утро во время обхода Дункан поймал на себе странный взгляд доктора Инглиса. Когда они остались вдвоем, декан нервно потрепал его по плечу. Немного подумав, он заметил:

– Ты не очень-то ладишь с доктором Овертоном, Стирлинг.

– Да, сэр.

Декан расслабился и рассмеялся:

– Я тоже!

Он тут же спохватился и продолжил в своей деланной самоуверенной манере:

– И все же, мой дорогой Стирлинг, я бы хотел, чтобы ты не расстраивал своего коллегу. Считаю лишним говорить, что здесь есть силы, направленные против тебя. У тебя могут возникнуть неприятности. Хотя я искренне убежден, что не возникнут, но, умоляю тебя, в будущем постарайся быть более сговорчивым.

Уолтерс отлично восстановился. Позже, когда Дункан выписывал благодарного пациента из больницы, он не мог подавить упрямую мысль: «Если бы я был сговорчивым, этот симпатичный юноша был бы мертв».

Однажды, в пятницу днем в конце сентября, когда Дункан стоял в лаборатории, почти закончив на сегодня свою работу, раздался легкий стук в дверь. Прежде чем он успел сказать «войдите», возле него уже была Маргарет.

– Вот видишь! – заявила она. – Гора сама приходит к доктору Магомету!

– Маргарет! – воскликнул он пылко. – Я понятия не имел, что ты вернулась!

– Отцу пришлось десять дней назад рвануть домой по делам – это все новая энергетическая компания.

– Как это мило с твоей стороны прийти ко мне, – сказал он растроганно.

– О! – беззаботно рассмеялась она. – Я должна была кое-что передать дяде Инглису, и я подумала заскочить к тебе.

Маргарет оценивающе, как это было свойственно только ей, оглядела его высокую, прямую фигуру в белом халате.

Внезапная волна невысказанных чувств нахлынула на него. Он тосковал по Маргарет и с растущим нетерпением ждал ее возвращения.

Теперь он больше не терялся в словах. И при этом он не был калекой, борющимся за свое место под солнцем, с мизерной надеждой на конечный успех. Теперь он твердо знал, что его амбиции могут привести его к вершинам.

Глава 32

– Маргарет, я давно хочу что-то тебе сказать, – торжественно произнес он.

В ответ она нарочито, словно поддразнивая, округлила глаза:

– Ну, если только это не история твоей жизни!

Он сделал шаг к ней:

– Нет, хотя это началось довольно давно. Это история про бедного мальчика и принцессу, которая жила высоко в своей башне.

Она лукаво посмотрела на него:

– Какие приятные вещи ты говоришь! И кто была твоя принцесса?

– Маргарет, а ты не догадываешься?

– Ты имеешь в виду меня?

В ответ он достал из бумажника высохшую веточку вереска:

– Разве ты не помнишь, когда дала мне это?

– Нет. – Она озадаченно покачала головой.

– У реки, – подсказал он. – В тот день я был на рыбалке и увидел тебя.

– А… да. И ты с тех пор это хранил?

Он кивнул.

Несмотря на всю свою осторожность, она все-таки погрела свое тщеславие на огне его любви:

– Я не могу найти слов, чтобы сказать, как я польщена.

Он взял ее за руку:

– Маргарет, я так долго ждал, чтобы иметь возможность признаться. Я люблю тебя. Я знаю, что могу добиться большого успеха. И все это будет ради тебя, Маргарет! – Очертя голову он бросился вперед. – Когда я сделаю себе имя, когда я найду место в мире для нас обоих, ты выйдешь за меня замуж?

Она, насколько могла, выдержала его взгляд. Затем, коротко вздохнув, опустила голову.

– Я не должна была позволять тебе такие слова, – пробормотала она с наигранным смущением. – Но ты мне нравишься – правда нравишься, – и мне действительно хотелось услышать то, что ты сказал.

– А чего же тут непозволительного? – спросил он.

Она медленно высвободила руку:

– Ну, лучше бы ты сам это заметил…

Она вытянула перед ним левую руку, демонстрируя на безымянном пальце большой новый бриллиант.

– Я удивлена, что ты этого не заметил. Он такой огромный – и такой красивый!

Дункан был ошеломлен.

– Я в этом не разбираюсь, Маргарет, – с трудом выговорил он. Последовала долгая пауза. – Прекрасное кольцо. – Он снова помолчал, подбирая слова. – Кто… кто он?

Впрочем, он знал, что она ответит.

– Ну, Йэн – доктор Овертон, конечно. Мы всегда были неравнодушны друг к другу. Вот почему я зашла к тебе. Чтобы ты меня поздравил. Чтобы пожелал мне удачи!

Ценой огромного усилия ему удалось скрыть горечь разочарования.

– Я действительно желаю тебе удачи, Маргарет, и счастья – от всего сердца.

– Ты должен признать, – торопливо заговорила она, – что это во всех отношениях подходящая партия. У нас так много общего. А новая должность Йэна в Фонде Уоллеса приведет нас в Эдинбург. Отец обещал нам прекрасный дом. Понимаешь, считается, что через несколько лет Йэн станет основным кандидатом на пост директора.

– Вы скоро поженитесь?

– В следующем месяце, – кивнула она. – Ты должен прийти и потанцевать на свадьбе. Я приглашаю всех своих старых поклонников. Разве это не забавно?

Слушая ее легкомысленную болтовню, он вдруг словно прозрел на мгновение, подумав, что на самом деле она пуста и тривиальна. Но это тут же прошло, и тоном спокойной искренности он сказал:

– Если тебе понадобится моя помощь, в любое время, – только дай мне знать.

Она чуть пожала его руку, собираясь что-то ответить, когда звук автомобильного гудка заставил ее подбежать к окну.

– Это Йэн! Мы играем в гольф перед чаем.

Она весело повернулась и со смутным сожалением протянула руку:

– До свидания. Не стоит со мной спускаться. Нам надо успеть поиграть, пока еще светло.

Скрепя сердце он стоял у окна, глядя, как Овертон с торжествующей улыбкой и властной заботой усаживает Маргарет в машину и как они уезжают.

Глава 33

В тот вечер Дункан должен был встретиться с Анной, чтобы сходить на концерт филармонического оркестра. Но теперь он позвонил миссис Гейт и оставил сообщение, что вынужден отменить встречу.

Однако около половины одиннадцатого Анна без предупреждения вошла в его комнату. Она сняла шляпку и опустилась в кресло. Затем, не обращая на него никакого внимания, взяла местную газету и принялась читать.

– Ну что, хороший концерт? – заставив себя поднять голову, спросил он.

– Я тоже не пошла.

Она была полна какой-то необычной многозначительности.

– Не притворяйся паинькой ради меня. Продолжай принимать сидячую ванну страданий.

Не обращая внимания на его сердитый взгляд, она невозмутимо продолжила:

– Послушай-ка местный орган новостей и общественной мысли: «Многочисленным друзьям мисс Маргарет Скотт и доктора Йэна Овертона в Сент-Эндрюсе будет крайне интересно узнать об их помолвке, объявленной минувшим вечером миссис Инглис, тетей мисс Скотт. Мисс Скотт, хорошо известная своей активностью среди светской молодежи города, является дочерью полковника Джона Скотта из Стинчар-Лоджа». – Она с отвращением отбросила газету. – Меня от этого тошнит. Ты никогда не любил эту девицу! Ты был влюблен в некий идеал. Ты возвел ее на пьедестал и встал на колени, чтобы поклоняться. Везде одно и то же. В моей стране каждый сын дровосека лелеет мечту о деве из schloss, то бишь замка.

Он свирепо посмотрел на нее, но Анна заявила:

– Она всего лишь тщеславная, эгоистичная, пустоголовая маленькая кокетка. Подумай, как бы рядом с ней ты смог бы заниматься своим делом – с этими ее вечными прихотями, ее дурацкими вечеринками, ее светскими замашками…

– Анна! – Дункан вскочил, потемнев от гнева.

– Да знаю, знаю! – небрежно отмахнулась она от него. – Если бы я не прооперировала твою руку, ты бы прикончил меня на месте. И если бы я не считала, что под этой твоей сентиментальной шкурой кроется что-то хорошее, я бы встала и ушла навсегда.

Он беспомощно посмотрел на нее и снова опустился на стул.

– Так-то лучше, – продолжала она уже с другой интонацией. – Я знаю, что тебе больно. Я знаю, каково это – чувствовать, что она выбрала Овертона. – На ее лице отобразилась медленная, циничная улыбка. – Не переживай. Он не будет счастлив. И она тоже.

– Анна, помолчи! – Он сжал голову руками.

– Сестра Доусон пыталась покончить с собой этим вечером, – неторопливо произнесла она.

– Что?

Сбитый с толку, он поднял на нее глаза. Затем смысл сказанного потряс его подобно удару.

Анна кивнула.

– Бездарная, грязная интрижка. Ты можешь себе представить, чтобы квалифицированная медсестра именно в больнице заглотила пятьдесят таблеток снотворного? Мы как следует промыли ей желудок. Все об этом молчок. Сейчас ее отправили к родственникам в Перт. Она полностью восстановилась, но теперь уже… не как новенькая.

Дункан во все глаза смотрел на нее.

– После этой суматохи в ее комнате, естественно, царил хаос. Но вот это я увидела – и подумала, что стоит сохранить.

Она бросила ему пачку писем. Он медленно развязал тесемку. Они были от Овертона. Потребовалось всего несколько минут, чтобы раскрыть их суть.

– Да, – заметила она, когда он поднял на нее взгляд. – Твой дорогой, добрый друг завис у нас прямо на краю пропасти. Будет приятно посмотреть, как он туда падает.

– Нет!

– Почему нет? Он сам напросился, оклеветав нас, этот достойный образец, соблазняющий собственных медсестер!

Дункан с суровым видом покачал головой:

– Это не по мне, Анна! Ни за что! Маргарет этого не вынесет. Я буду драться с Овертоном, но не так.

Глава 34

Она, прищурившись, следила за ним, умело перестраиваясь на ходу.

– Возможно, ты прав. Только хотелось увидеть, как ты действительно намереваешься разделаться с этим человеком. Теперь я, в общем, знаю, как ты можешь это сделать. Когда ты заканчиваешь в «Виктории»?

– В середине октября – если меня не выгонят раньше.

– Великолепно! Уходи четырнадцатого октября для разнообразия. Хороший, чистый воздух выветрит, мой друг, все заблуждения из твоей головы. Гарантирую, что через какие-то четыре недели ты излечишься. А потом…

– Что потом?

– Потом я буду готова заняться тобой.

– Заняться мной?

– Комиссия предполагает перевести меня в Эдинбург – это пока что не официально, но практически решено. Я получу серьезное назначение со всеми привилегиями в больнице при Фонде Уоллеса. А также, – добавила она небрежно, – право на выбор коллеги для оказания мне помощи в патологоанатомических исследованиях.

Вид у него был мрачный, почти неприступный.

– Патанатомия! Это как погребальная плита… Боже! Я ненавижу это.

– Не говори глупостей! У меня есть свои люди в Комиссии. Возможно, я даже добуду тебе руководящее место. Начальник патологоанатомического отделения, в твоем возрасте – подумай об этом! И подумай, что об этом подумает Овертон!

– Черт возьми! Почему ты пробуждаешь во мне самое худшее? – возопил он.

– Потому что, дорогой старина Дункан, ты в значительной степени моя собственность, – мило улыбнулась она. – И сейчас больше, чем когда-либо.

– Ты самая эгоистичная, самая инфернальная женщина, которую я когда-либо встречал.

Она подавила зевок и посмотрела на часы:

– Да, в том, что касается науки, так оно и есть. И мы оба маршируем под этим знаменем. – Она бросила на него последний холодный взгляд. – Спи спокойно, бедный дровосек, дни твоей телячьей любви закончились.

На пути к двери она взяла пачку писем. Позже, вернувшись домой, она тщательно перевязала пачку и со странной улыбкой спрятала ее в ящик бюро.

Глава 35

Полный лихорадочных и противоречивых мыслей, бесконечно терзавших его сознание, Дункан дотянул до своей последней недели в больнице Виктории.

Погода стояла суровая, с внезапными метелями и жесткими бесснежными морозами, превратившими землю в железо. Однажды поздно вечером, когда он возвращался с последнего обхода, в его гостиной зазвонил телефон. Решив, что это запоздалый звонок от медсестры Грант, он привычно снял трубку.

Это была не сестра Грант. Голос доносился издалека, через мили междугородных проводов. Он вздрогнул, поняв, что это Джин Мердок.

– Я звоню из-за отца – он слег.

– Что с ним?

– Бронхит. У нас здесь снега по колено. Три ночи подряд отца вызывали в Страт, тогда он и простудился. Сильно. Он просто не хотел уступать болезни – но теперь пришлось.

– А как его работа?

– Это меня и беспокоит. Здесь много заболевших.

Он представил себе ситуацию в этом богом забытом Страт-Линтоне: больной доктор, заледенелая сельская местность, все кругом болеют.

– Ему нужна замена?

– Да, немедленно. Ты никого не знаешь? – Она поколебалась, а затем поспешно спросила: – О, Дункан, а ты не можешь сам приехать на неделю или две?

Он уже принял решение. Если бы не обида на Мердока, он бы сам предложил свою помощь, не дожидаясь, пока она попросит. Он быстро прикинул план действий. Он был уверен, что в такой чрезвычайной ситуации декан Инглис освободит его от этих последних нескольких дней в «Виктории».

– Во сколько отсюда отправляется последний автобус? – спросил он Джин.

– В девять часов, со Старой площади.

– Похоже, я могу успеть. Жди меня около десяти часов.

Он повесил трубку и позвонил доктору Инглису. Краткое, убедительное объяснение – и он свободен. У него не было времени взять с собой какие-то вещи. Он накинул шарф, надел пальто, надвинул шляпу на лоб и поспешил вниз по лестнице. Пробежал по пустынной улице и вскочил в видавший виды сельский омнибус, как раз когда тот отъезжал со Старой площади.

В автобусе, обычно переполненном, на сей раз было только два пассажира – молодой мужчина лет двадцати пяти с хорошим лицом и аккуратной бородкой, который был погружен в чтение какого-то романа, и его непосредственный попутчик, вызвавший у Дункана внезапный шок узнавания. Хотя Дункан и не видел его шесть лет, он сразу узнал полнотелого мужчину средних лет с тяжелым подбородком, мешками под глазами и редкими черными волосами, зачесанными на лоб. Это был Честный Джо Овертон!

Вскоре последний дал понять, что он не забыл Дункана.

– Это ты, – проскрипел он. – Что ты тут потерял в такой вечер?

– А вы? – спросил Дункан.

– Я! – проворчал Честный Джо. – Я навещал своего сына. Меня бы не было в этом проклятом катафалке, если бы моя машина не сломалась. Что-то с зажиганием. Ну подожди, доберусь до своего механика – сверну ему шею к чертям. – Он вытащил из кармана сигару, откусил кончик и спросил, закуривая: – Далеко собрался?

– В Страт-Линтон, – сказал Дункан.

– А! – с явным интересом отреагировал старый знакомый. – Прекрасная долина! Я сам болтаюсь неподалеку от этого богом забытого места. Занят самым большим проектом в своей жизни, на озере Лох-Линтон – плотина, шлюзы, турбины, генераторы, целый набор штуковин, где занято более тысячи человек. Все твои друзья из Совета Ливенфорда со мной. Когда мы закончим, мы обеспечим электроэнергией и светом половину восточных графств. Практически монополисты, к тому же у нас есть собственный глиноземный завод в придачу.

Дункан молчал. Помимо того, что рассказала ему Джин, в последнее время об этом много писали в прессе. Ожесточенные споры касались нового плана, который, несмотря на несомненную пользу, уничтожил бы на многие мили вокруг этот прекрасный природный ландшафт.

Глава 36

– Видишь вон того молодого выскочку? – Честный Джо указал на их попутчика, поглощенного чтением. – Это Алекс Эгль, сын сэра Джона Эгля. Клянусь богом, ты не поверишь, сколько неприятностей они нам доставили, эти чертовы Эгли, пытаясь угробить наш план и спасти свою открыточную собственность. Но я приложил их как следует! – Он потер руки, затем скосил бегающие глазки на Дункана. – А что у тебя за дела в долине Линтон, смею спросить?

– Еду заменить местного доктора Мердока, – ответил Дункан.

– Мердока! – возмущенно воскликнул собеседник. – Эту упертую старую свинью!

– Вы знаете доктора Мердока? – холодно спросил Дункан.

– Слишком хорошо, – пробурчал старший Овертон. – Я попросил его оказать мне услугу по нескольким случаям выплаты компенсации. Кучка моих людей имела глупость заболеть брюшным тифом – начали требовать пособия по болезни. Вместо того чтобы помочь мне, этот старый черт обвинил во всем еду, которой я их кормил, и поклялся, что представит доказательства в суде, если я им не заплачу.

– И конечно, он был не прав? – ровным тоном осведомился Дункан.

Подрядчик бросил на него острый взгляд:

– Прав он или нет, но я так просто не забуду этого твоего доктора Мердока. Передай ему это от Джо Овертона, когда увидишь. Я рад, что он болен – ему давно пора помереть. Им в Линтоне нужен новый, современный молодой врач, и, возможно, именно я его и найду.

– Вы зря потратите время, – холодно сказал Дункан. – В Страте все любят старину Мердока.

Отвернувшись, он вытащил из кармана учебник и начал читать. При этом ему почудилась полуулыбка одобрения на лице молодого Эгля.

Хотя Дункан пытался сосредоточиться на своей книге, он был рад, когда долгая, холодная поездка закончилась. Он зашагал по деревне, погруженной в белое безмолвие, под ногами скрипел сухой снег, а от мороза дыхание превращалось в иней. Его наполнило чувство радостного возбуждения – он был похож на школьника, возвращающегося домой.

В конце улицы в ночи мерцали окна дома доктора. Дункан затопал по ступенькам, поднял тяжелое дверное кольцо, но, прежде чем успел его опустить, дверь распахнулась и на пороге появилась Джин – темный силуэт на фоне теплого света.

– Входи, – воскликнула она. – Как я рада тебя видеть! Это просто отлично, что ты приехал!

Быстро, нетерпеливо она помогла ему снять пальто – ее глаза горели радостью оттого, что она снова его видит.

– И твоя рука, – понизила она голос. – Разве это не замечательно?

Что ж, вполне, но не более того. Но радость в ее голосе тронула его, столько в этом было живого чувства.

– Еще более замечательно то, как ты меня встречаешь, Джин.

Он стоял, пристально глядя на нее, не желая покидать теплый уют ее присутствия.

– Где больной?

– Наверху. В ужасном настроении – это показывает, что он не так уж и болен.

– Так или иначе, я взгляну на него прямо сейчас.

Дункан снова улыбнулся ей и повернулся к лестнице.

Старый доктор сидел, опираясь на подушки, в кресле с высокой спинкой, на коленях у него был плед, у локтя пыхтел чайник на случай приступа астмы. Щеки доктора пылали, лоб был красен, но слезящиеся глаза смотрели на Дункана с неукротимым гневом.

Глава 37

– Итак, – прохрипел Мердок, – перед нами сама великая личность. Прямиком от пробирок и нарядных белых халатов!

Дункан с особым интересом посмотрел на него.

– Вы должны быть в постели, – сухо сказал он. – У вас температура, наверное, под сотню[2], и у вас сильный цианоз.

– Цианоз! – передразнил Мердок. – Это один из ваших новых научных терминов, благослови Господь мою душу! Я уже почти вылечился!

– Пожалуйста, не надо. Вы делаете себе только хуже!

– Может, и так, – пробормотал Мердок. – Но я выздоровлю и без твоей помощи, дорогой доктор. Я за тобой не посылал – это все Джин. И если ты посмеешь попробовать на мне хоть что-то из своих новомодных примочек, я встану с этого кресла и тогда берегись! – Он сделал паузу, затем добавил с насмешливой иронией: – Да, чуть не забыл – как поживает твоя любимая женщина?

Дункан стиснул зубы:

– С ней все в порядке.

– Ты разочаровал меня, наглый юный щенок! – возопил Мердок. – Тебе должно быть стыдно за себя!

– А вам за себя, старый упрямый дурак!

Однако, поскольку эта сцена была не на пользу больному, Дункан сделал над собой огромное усилие, чтобы удержаться от дальнейшей перепалки.

– Мне нужен список завтрашних вызовов, – сказал он категорично.

– Джин отдаст тебе список, – прорычал Мердок.

– Спасибо. – И Дункан направился к двери.

– В Блейн-Ду есть больная женщина, – сказал Мердок. – Жена лесника Маккелви. Она, бедная, умирает от двусторонней пневмонии. Было бы чересчур в такую ночь просить так называемого ученого поехать взглянуть на нее. – Он отвел глаза. – Но мужчина бы поехал.

– Где этот Блейн-Ду?

– Всего каких-то пятнадцать миль в гору. Хэмиш знает этот особняк. – Мердок сделал паузу и медленно перевел взгляд на Дункана. – То есть ты поедешь?

В ответ Дункан просто посмотрел на него.

– Имей в виду, – без малейшего сочувствия прохрипел Мердок, – ничего хорошего ты не добьешься. Но, по крайней мере, это успокоит мужа. Не пытайся прибегать к альтернативным методам лечения у смертного одра. Или Маккелви захочет размозжить тебе голову на месте.

– Я попробую то лечение, которое посчитаю нужным, – бросил Дункан через плечо. – И пошел к черту Маккелви – и вы вместе с ним!

Он захлопнул дверь.

Спустившись, Дункан зашел в полупустую домашнюю аптеку, довольно жалкую на вид – всего несколько пузырьков на деревянных полках, потускневшие медные весы. Там он взял саквояж Мердока – маленький, потертый, в пятнах, с пожелтевшими застежками – черная кожа так сильно пострадала от непогоды, что местами стала ржаво-коричневой. Внутри были аккуратно сложены простейшие лекарства, самые надежные и испытанные средства лечения – шприц для подкожных инъекций, стрихнин, морфий, пара старомодных акушерских щипцов, жгут, бинты, иглы – фактически этакий примитивный арсенал, который мог бы пригодиться Галену[3] или самому маэстро Гиппократу.

Взяв саквояж Мердока и чувствуя, как почему-то защемило сердце, Дункан сел в машину рядом с Хэмишем, и они поехали. Чего-чего, а снега прибавилось. Там, где работал снегоочиститель, он лежал высокими сугробами по обочинам дороги. Вскоре, когда Хэмиш свернул с главной магистрали на более узкую горную дорогу, машину стало болтать и заносить из стороны в сторону. Вокруг, словно призраки, стояли в саване инея сосны.

Машина взбиралась все выше и выше. На поворотах в нее ударяли резкие порывы ветра, заглушая подвывание стеклоочистителя и хруст по снегу надетых на шины цепей.

Прошел целый час, прежде чем Хэмиш остановил машину возле смутно видневшегося дома, стоявшего особняком. Очевидно, их ждали. В тот же миг дверь распахнулась.

После снежной белизны под фарами, нащупывавшими извилистый путь в лабиринте дороги, освещение в доме показалось неестественно тусклым. Напрягая зрение, Дункан разглядел высокую, внушительную фигуру лесника – молодого человека лет тридцати с осунувшимся от беспокойства лицом. У каменного очага стояла пожилая женщина, которую Дункан принял за соседку, с двумя молчаливыми детьми. Четыре пары глаз с тревогой и недоверием устремились на него.

Глава 38

– Доктор Мердок болен, – сказал Дункан. – Я доктор Стирлинг.

– Бедная Энни! – Лесник опустился на низкий деревянный стул и обхватил голову руками.

Посмотрев на исполненного отчаяния отца, дети заплакали. Женщина привлекла их к себе, успокаивая скорбным шепотом:

– Не плачьте, мои бедняжки, хотя теперь вы все равно что остались без матери.

Дункан не подал вида, что обескуражен таким приемом в такое время. Из ниши в дальнем конце комнаты доносилось затрудненное дыхание. Он поставил саквояж Мердока на стол и подошел к низкой кровати, на которой лежала больная.

С одного взгляда он убедился в серьезности данного случая. Тут не было необходимости в научной атрибутике, характерной для его недавней работы. У этой пациентки, молодой деревенской женщины, все еще красивой, несмотря на разрушительные последствия инфекции, была долевая пневмония обоих легких. И она умирала.

Его охватило сильное волнение. Это было побуждение к битве, пьянящее, непреодолимое. Вместе с желанием сражаться пришло ощущение силы, которое прокатилось волной по всему его существу. Эта женщина могла умереть, но она все еще была жива. И он не позволит, он не должен позволить ей умереть.

Он снял пальто, закатал рукава рубашки, заговорил с женщиной у камина.

– Мне нужно чтобы вы набрали снега, – сказал он. – По крайней мере два-три ведра.

Дункан подошел к обеденному столу, открыл саквояж. Он ясно видел план своих действий: бороться с лихорадкой, поддерживать слабеющий организм больной до наступления кризиса.

Сначала он устроил свою пациентку поудобнее, сняв с нее разношерстную груду одеял и накрыв одной простыней. У него не было льда. Но природа дала ему другую субстанцию, ничем не хуже. Когда принесли снег, он щедро использовал его, обложив им горящее, истощенное тело.

Он трижды обкладывал молодую женщину снегом, затем при свете масляной лампы достал термометр и смерил ей температуру, после чего взял шприц и осторожно ввел небольшую дозу стрихнина.

Прошел час. Двое детей уснули у камина на старом, подбитом конским волосом диване. Недоверчивая соседка прекратила свои причитания и смотрела на Дункана с невольным интересом и уважением. Маккелви тоже, казалось, сознавал, что его жену пытаются спасти.

– Доктор, – прошептал он, – как вы думаете, у нее есть шанс?

– Помолчи, Джон Маккелви, – тут же вмешалась женщина, – и позволь доктору делать свое дело.

Наступило три часа ночи. Сидя у кровати, взлохмаченный, с расстегнутым воротником рубашки, держа палец на запястье больной, Дункан вдруг почувствовал, как все в нем замерло. В течение последних двух часов он не раз применял стрихнин; он бросил все свои силы на борьбу с заболеванием. Температура оставалась неизменной, дыхание не ухудшалось, но сердцу, казалось, уже ничто и никто не в состоянии помочь. Пульс под пальцами Дункана затрепетал, запнулся, снова слабо затрепетал, а затем погас.

– Да, – печально пробормотала женщина рядом с ним. – Вы сделали все, что могли, доктор, но она ушла.

Глава 39

Это слова вызывали у Дункана отчаянный протест. В приступе какого-то вдохновения он, резко повернувшись, схватил со стола флакон с эфиром, наполнил шприц и воткнул его в остановившееся сердце лежащей без сознания женщины. Затем обеими руками он со всей силой начал массировать левую половину ее грудной клетки. Он работал неистово. Сначала ответа не было, затем он почувствовал под своими руками медленную, конвульсивную пульсацию. Сердце совершило один удар, поколебалось, решилось на второй и третий, затем возобновило свой медленный неуверенный ритм.

Несмотря на неудобную позу, он не осмеливался выпрямиться, размяться. Он знал цену каждой секунды, сражавшейся на его стороне. Время, время – поддержать в ней жизнь, пока не наступит кризис, вот что было главным сейчас.

Она не двигалась с того ужасного момента, когда впала в кому. Но теперь, внезапно, со слабым стоном, она повернула голову на подушке. Огромная, безумная надежда охватила его. Затем он увидел капельку пота у нее на лбу. Завороженный, он смотрел, как капелька, раздвоившись, медленно стекает по щеке. За ней последовала еще одна и еще. Вскоре больная была вся в поту, лихорадка спала, начался кризис – она была спасена.

Когда Дункан наконец устало поднялся с кровати, в окно проник первый слабый проблеск рассвета. Вконец измученный, он все же испытывал странный восторг, музыкой звучавший в его ушах. Он спокойно вымыл лицо и руки холодной водой, медленно натянул куртку. И тут, вздрогнув, он осознал, что рядом с ним стоит Маккелви.

– Доктор, – глядя на него, сказал лесник, но больше не смог произнести ни слова. Никакая литания не сравнилась бы с этим единственным пророненным им словом, никакая благодарность не заменила бы рыдания, сдавившего горло лесника.

– Ну-ну, дорогой! Не приставай к доктору, – вмешалась соседка, суетившаяся у камина. – Идите сюда, доктор! Вот вам миска доброго горохового супа. Я приготовила на завтрак детям, но сначала и вы поешьте. За такую вашу работу вы больше всех и заслужили.

Дункан принялся за горячий, наваристый суп с пахтой. Никогда в жизни он не ел ничего вкуснее. Заодно поели и Маккелви с Хэмишем, переночевавшим в чулане. Проснувшиеся дети, с благоговением постояв перед спящей матерью, тоже присоединились к компании за столом.

Когда Дункан ехал обратно, снегопад перестал и солнце окрасило небо в красный цвет. Хэмиш оказался на удивление разговорчивым – растаявшие предрассудки превратились в поток дружеской болтовни. По приближении к деревне он заявил:

– Я знаю одного человека, который будет доволен тем, что вы сделали. Доктор дал появиться на свет Энни Маккелви. И как же его огорчало, что небеса угрожали забрать ее!

Дункан вошел в дом и тихо проскользнул наверх. И все же, хотя он старался не шуметь, Мердок окликнул его, когда он проходил по лестничной площадке. Дункан постоял, затем вошел.

– Ну, – сказал старый доктор странным тоном, – ты помог бедняжке спокойно уйти?

Дункан устало и далеко не театрально махнул рукой:

– Она поправится. У нее был кризис в четыре утра. Чтоб вас черти взяли, она поправится раньше вас.

– Ты что, шутишь? – спросил Мердок.

– Я нет, – устало сказал Дункан.

Лицо старика было непроницаемым. Тихим голосом он проговорил:

– Иди в свою комнату и поспи часика два. У тебя впереди тяжелый день. А операция в девять.

В этих словах не было ничего особенного, и все же то, как Мердок произнес их, вызвало у Дункана невыразимое чувство удовлетворения.

Глава 40

Вскоре вся округа узнала о том, как Дункан преуспел в лечении пневмонии Энни Маккелви. Нельзя сказать, что он получил одобрение, – это было просто признание его наличия как такового, вкупе с благочестиво выраженной надеждой, что в молодом странноватом докторе может оказаться что-то хорошее.

Шли дни, каждый из которых был полон событий и немалых испытаний, требовавших от Дункана профессиональных знаний и выносливости, – Дункан чувствовал, что он растет как практикующий врач. Боль из-за потери Маргарет все еще не утихала, и бывали моменты, когда его захлестывала волна отчаяния. И все же рана оказалась менее серьезной, чем он себе представлял.

Долгие серые дни со снегопадами миновали, и иногда за утренний обход он преодолевал на машине пятьдесят миль по пересеченной местности, а затем возвращался, сияющий и голодный, к своей полуденной трапезе. И как только он появлялся, его уже ждали блюда с готовой вкусной едой. Дункана поражало, с каким спокойным совершенством Джин ведет домашнее хозяйство.

Как-то после двух недель пребывания в Страт-Линтоне он сказал:

– Джин, однажды кому-то очень повезет с такой женой, как ты.

Она отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лица. Слегка натянутым тоном она ответила:

– Ты так думаешь?

– Я правда так думаю, – сказал он полушутливо. – А когда твой отец выйдет на пенсию, что ему предстоит в ближайшее время, он устроит тебя с приличным приданым…

Она резко повернулась, лицо ее выражало волнение и протест.

– Не говори так – это на тебя не похоже!

– Почему, Джин… – Он замолчал, сбитый с толку.

– Что ты можешь знать о моем будущем – откуда такая бесцеремонность? Ты хоть понимаешь наше положение? Папа просто не может уйти на пенсию. Он не может этого себе позволить. Мы не богаты, мы бедны. У нас нет ничего, кроме этого дома и мебели, которая в нем. Мой отец лечил людей не ради собственной прибыли. – Ее чувство собственного достоинства вылилось в отчаяние. – Все эти годы мы с трудом сводили концы с концами. Даже сейчас у нас большие долги за лекарства. И слышать твои глупости о моем замужестве… – Она внезапно замолчала, в ее глазах заблестели слезы.

Хотя Дункан и не понимал, чем ее обидел, было очевидно, что он причинил ей боль.

– Прости, Джин. Я просто пытался пошутить. – В его голосе звучало раскаяние.

– Это я глупая, что расстраиваюсь. – Она отстранилась, стараясь справиться со своими чувствами. – Ой, чуть не забыла. Был звонок как раз перед ланчем. Кто-то получил легкие ранения на гидроэлектростанции в Лох-Линтоне. Мистер Овертон спрашивал, не подъедешь ли ты туда сегодня днем.

– Овертон, – повторил он. – Гидроэлектростанция!

– Да. Если бедному Страт-Линтону когда-нибудь и перепадут какие-то деньги, этот мистер все равно их прикарманит. С его дешевой рабочей силой и плохими материалами.

В состоянии какого-то раздумья Дункан после ланча сел в машину и поехал в сторону озера Лох-Линтон. Дорога шла через долину к гребнистому плато за ее пределами. Наконец он добрался до высшей точки в долине, откуда перед ним должен был открыться самый прекрасный из всех этих пейзажей.

Но там не было ничего прекрасного – вместо горного озера только лишь новое, рукотворное уродство. От берега тянулись ряды унылых лачуг. Деревья были безжалостно вырублены. Вокруг котлованов огромные земляные насыпи. Изрытое пространство завалено кучами мусора, консервными банками, битыми бутылками. По одну сторону дымовая труба, извергающая дым и искры. По другую – большие бетономешалки, закладывающие основной фундамент под глиноземный завод.

Выйдя из машины, Дункан зашагал по неровной тропинке к будке с надписью: «Администрация, не входить». Внутри были трое: Овертон, коренастый мужчина в комбинезоне и, к его удивлению, Леггат – адвокат с лисьим лицом из Ливенфорда.

Честный Джо встал и приветственно проворчал:

– Наконец-то! Я все гадал, когда, черт возьми, ты явишься. Мистера Леггата ты знаешь – он юрисконсульт моей компании. А Лем Бриггс – мой заместитель по строительству.

Дункан обменялся кивком с небритым Бриггсом, переглянулся как со старым знакомым с адвокатом.

– Как я понял, тут у вас произошел несчастный случай, – сказал он.

– А, ерунда, – отмахнулся Честный Джо. – Всего лишь ушиб ноги. Деревянная балка подломилась, и на болвана, что стоял внизу, упало немного бетона.

– Балка была прочной, – вставил Леггат. – Она не сломалась, а соскользнула.

По его тону Дункан понял, что адвокат лжет.

– Так осмотрим его? – сказал он.

Раненый рабочий лежал на койке в одной из времянок. Подозревая что-то более серьезное, чем ушиб, Дункан внимательно осмотрел опухшую ногу. Это был явный перелом.

– Кости не сломаны, а? – многозначительно спросил Честный Джо. – Хватит с меня случаев с компенсацией. Я столько вложил в этот завод, что мне не до подобной чепухи.

– Поперечный перелом малоберцовой кости, – сказал Дункан. – Я доложу об этом сегодня вечером.

Честный Джо выругался.

– Эта опора была гнилой, мистер Овертон, – сказал рабочий. – Я слышал, как она треснула. Половина всех балок, которые мы используем, они изъедены жучками.

– Заткнись, – сказал ему Бриггс.

– Лем! Ты слишком предан компании, – умаслил его Леггат. – Тут не зря называют мистера Овертона «Честный Джо». Наш бедняга получит свои деньги – все, что ему положено. Даже если он сам виноват. Все мы знаем, что сбои бывают и у отличных работников, – он сделал паузу, – и у материалов.

Честный Джо бросил на своего адвоката быстрый взгляд.

Дункан тем временем перевязал поврежденную ногу и под конец зафиксировал ее с помощью примитивной шины.

– Неплохая работа, – прокомментировал Честный Джо с невольным восхищением. – Я искренне рад, что ты прошел свой путь и стал врачом. Насколько я понимаю, ты часто видишься с моим сыном?

Дункан кивнул.

– Да, этим парнем можно только гордиться! С его перспективами в Фонде Уоллеса и прекрасным браком, который он заключает, он будет на вершине медицинского древа прежде, чем ты успеешь сказать «скальпель» в операционной! – Он многозначительно потер ладони. – Тебе никогда не достичь таких высот, Стирлинг. Но я бы не прочь предложить тебе хорошую должность, которая мне может понадобиться, – при условии, что ты не попросишь слишком много денег. Как у тебя дела со стариной Мердоком из долины?

– Более или менее, – уклончиво ответил Дункан, защелкивая саквояж.

Честный Джо зло рассмеялся.

– Ты не сможешь поладить с этим старым ленивым ослом. Так вот, у меня есть идея, что моей компании не помешал бы врач, когда мы здесь все наладим. Ты как раз тот человек, который подходит для этой работы. Имей это в виду, пока я не дам знать. А пока хочешь сигару?

– Извините, мне нужно возвращаться, – сказал Дункан в ответ на притворное дружелюбие собеседника. Затем, на дорожке, ведущей к его машине, он остановился и холодно сказал: – Вы мне просто заплатите. С вас, пожалуйста, полгинеи.

– Чего?

– Если только, – Дункан пристально посмотрел на него, – вы не считаете, что это мало.

Честный Джо, справившись с огорчением, медленно достал из кошелька банкноту в десять шиллингов, добавил шесть пенсов и протянул ее Дункану.

– Вот, бери. – Он заставил себя улыбнуться. – Я сказал, что ты многообещающий юноша. Я не осуждаю тебя за то, что ты устраиваешь свои дела, пока старик лежит в лежку. Как я уже сказал, однажды мы с тобой будем вместе. Лучше дай мне свой адрес.

– Меня можно найти в медицинском справочнике, – отрезал Дункан.

– Конечно, – сказал Овертон, протягивая влажную руку. – Я найду тебя там – если ты мне понадобишься.

Глава 41

По дороге в деревню Дункан поймал себя на том, что вытирает пальцы, словно желая стереть след этого липкого прикосновения. От этой поездки у него остался тяжелый осадок, независимо от ее важности. Все, что возводилось на плотине, казалось фальшивым и ненадежным. И за половинчатым предложением Овертона чувствовался какой-то хитрый расчет. Ему хотелось рассказать Мердоку об этом визите, но в конце концов он решил не беспокоить старика, для которого одно упоминание об Овертоне отравляло воздух. Вместо этого он опустил полгинеи в банку из-под чая на комоде, где Джин хранила всю мелкую выручку от врачебной практики. «По крайней мере, Честный Джо заплатил за воскресный обед», – подумал он при этом.

Через месяц после прибытия Дункана в Страт-Линтон Мердок смог встать на ноги. Однажды днем, тепло закутанный в шарф, в перчатках и длинном пальто с поясом, он ввалился в дом после прогулки в саду, как раз когда Дункан вернулся со своих врачебных визитов.

Тут же между ними возникло напряжение, которым были отмечены их отношения последней поры. Мердок хорошо знал, насколько усердно молодой врач работал последние четыре недели, и втайне понимал, что неверно судил об отношениях Дункана и Анны Гейслер. Дункан, со своей стороны, сожалел, что в прошлом не сдержался и нагрубил Мердоку. И все же, хотя оба явно стремились к примирению, никто не хотел сделать первый шаг.

– Вы были в саду, – тихо сказал Дункан. – Это прекрасно.

– Чушь! Ничего прекрасного! – Старый доктор нахмурился из чистого упрямства. – Что, прикончил сегодня еще парочку моих пациентов? Когда ты уедешь, мне придется сделать опрос – узнать, остался ли кто-нибудь в живых.

Дункан повесил шляпу и пальто на вешалку из красного дерева.

– Вы слишком долго были не у дел. Вам нужно выпить чая. Где Джин?

Было странно, что она его не встречает.

– Джин, твой отец хочет чая! – крикнул Дункан.

– Помолчи, приятель, – раздраженно сказал Мердок. – Оставь девушку в покое. Пусть Ретта хоть раз принесет нам чай.

Удивленный, Дункан последовал за Мердоком в гостиную, где пылал камин. Вскоре вошла служанка с подносом, нагруженным чайными принадлежностями.

– Когда нас только двое, комната кажется пустой, – вслух сказал Дункан то, о чем подумал.

– Моя дочь наряжается, – пробурчал Мердок. – Сегодня вечером она собирается на Бал арендаторов.

Глава 42

Дункан не подал вида, что он удивлен. Он, конечно, знал об этих танцах – одной из достопримечательностей зимней общественной жизни округа. Но Джин никогда не упоминала о своем намерении поучаствовать в этом. Должно быть, эти мысли отразились на его лице, потому что Мердок повернулся к нему.

– В чем дело? Неужели тебя гложет зависть, что девушка раз в году проведет вечер, как ей хочется, когда все остальное время она трудится не покладая рук?

– Нет-нет, – поспешно сказал Дункан. – Это просто… ну… я понятия не имел… – Он помешивал чай гораздо дольше, чем было необходимо. – Она поедет одна?

– Отнюдь! – огрызнулся Мердок. – Она встречается с молодым человеком, который уже много лет уделяет ей большое внимание.

Совершенно ошеломленный, Дункан заставил себя улыбнуться:

– И кто же это?

Мердок как-то странно посмотрел на Дункана.

– Алекс Эгль, – понизив голос, ответил он. – Прекрасный молодой человек и сын сэра Джона Эгля.

Скрыв эмоции, Дункан поставил чашку, достал курительную трубку и медленно набил ее. У него осталось весьма лестное воспоминание о молодом человеке по имени Эгль в автобусе. Ему никогда не приходило в голову, что у Джин может быть такой «правильный» поклонник. Дункан воспринимал ее как некую независимую данность, считал ее обаяние частью атмосферы Линтона. Он не мог проанализировать причину своего смятения от этой новости.

Тут и вошла Джин в вечернем платье.

– А для меня найдется чашка чая? – спросила она с улыбкой.

Дункан во все глаза смотрел на нее. Прежде он видел ее только в самой простой одежде. В этом шифоновом платье вроде тоже не было ничего особенного, но своей облегающей белизной, подчеркивающей линии юной фигуры, оно придавало Джин особое очарование. Ее волосы тоже были уложены по-иному, с белым цветком, вправленным в темные локоны. В ее глазах искрилось предвкушение бала.

– Джин! Какая же ты красивая, – тихо сказал Дункан. – Красивее этого цветка в твоих волосах.

Внезапно раздался звонок в парадную дверь, и мгновение спустя быстро вошел Эгль, нарядный, в черном вечернем пиджаке и белом шелковом шарфе.

– Добрый вечер, сэр. Рад видеть, что вам лучше. – Он повернулся к Джин. – Первый, пятый, девятый и последний. И никаких отказов, пожалуйста! Если я не закажу их сейчас, у меня не будет ни единого шанса.

Джин зарделась:

– И я должна запоминать подобную чепуху? Ты знаком с доктором Стирлингом, Алекс?

Эгль протянул руку Дункану:

– Кажется, однажды вечером мы ехали в одном автобусе.

Дункан пробормотал что-то невразумительное. Он не был силен в светской беседе. Теплый прием, оказанный тут Эглю, только усилил его уныние. Под конец, стараясь не выдать своих расстроенных чувств, он увидел, как Эгль помог Джин надеть пальто и как они, смеясь, вышли из дома.

Позже, занятый операцией, он боролся с ощущением потери и гневом на самого себя. А потом, в девять вечера, когда он еще не закончил оперировать, к двери операционной подошла Ретта с телеграммой.

Он разорвал конверт и быстро прочитал:

Назначен для хирургических исследований в Фонде Уоллеса, Эдинбург. Комиссия также предлагает тебе стипендию патологоанатома. Начиная с этой недели. Блестящая и исключительная возможность. Настоятельно рекомендую принять. Ответь срочно.

Гейслер

С мрачным удовлетворением он подумал: «С этой деревенской врачебной мелочевкой покончено. Теперь я здесь больше не нужен. И, клянусь Богом, я им всем еще покажу, что к чему! Пусть она выходит замуж за Эгля, и покончим с этим».

Он быстро написал ответ:

Я возвращаюсь. Мы в «Уоллесе» научим их кое-чему.

С уважением,

Дункан

Глава 43

Вскрытие было закончено. Дункан, кивнув своим помощникам, вышел из длинной холодной анатомички в подвале Фонда Уоллеса. Поднявшись по служебной железной лестнице, он вошел в свое жилое помещение в патологоанатомическом отделении.

Пока он просматривал лекцию, которую ему предстояло сейчас прочесть, выражение его лица было озабоченным, почти грозным. За те два года, что он провел в Фонде, его вид стал авторитетнее, взгляд тверже, прямее, на лбу обозначились морщины, которые появляются при постоянной работе с микроскопом. Его глаза смотрели холодно и безжалостно.

Ход его мыслей был прерван стуком в дверь. Это был доктор Хеддл, его младший ассистент.

– Звонила доктор Гейслер – спрашивала, когда мы сможем сделать для нее срезы продолговатого мозга.

Дункан нахмурился:

– Сегодня днем – самое позднее. Скажи ей, что я загляну по пути в лекционный зал.

– Да, сэр. – Младший ассистент помолчал, собираясь с духом. – Кстати, профессор Ли был здесь, когда вы были в анатомичке. Он сказал, что эти последние нейроглиальные ткани лучшее, что он видел за свой пятидесятилетний опыт. Я не могу передать вам, как мы все взволнованы тем, что большое дело завершается так удачно.

Дункан кивнул, не позволяя себе отдать должное ни верности Хеддла, ни комплименту от директора Фонда. Броня бесстрастности – теперь это было неотделимо от него. В стальном каркасе его амбиции стали весомее.

Когда ассистент ушел, Дункан взял стопку листов со стола и прошел через лабораторию, полную лаборантов, по длинному коридору в кабинет заместителя главного хирурга доктора Гейслер.

Анна склонилась над последней партией микрофотографий. Не поднимая глаз, она сказала озадаченно:

– Эти хромосомы демонстрируют совершенно явное деление.

– Это поучительно.

– Ты мог бы выказать побольше энтузиазма. – Изящными пальцами она повернула колесико тонкой настройки. – Если учесть, что они вот-вот подтвердят твою новую теорию.

Он ответил без улыбки:

– Я понял это вчера вечером, когда изучал слайды, на которые ты сейчас смотришь.

Выпрямившись, она откинула назад волосы.

– После двух лет изнурительной работы здесь мы собираемся создать эпохальную гипотезу регенерации нейронов, которая перестроит мою технику в хирургии нервов, а тебя поднимет на шесть ступеней в медицинской карьере. А ты…

– Ждешь, что я встану от счастья на голову?

Она всплеснула руками:

– Шотландский характер выше моего понимания! Делай все – не наслаждайся ничем!

Он посмотрел на нее со снисходительной отстраненностью:

– В эту программу наслаждение не входит. Когда я решил взять на себя это бремя, я знал, что делаю и куда именно направляюсь.

– Ой! У меня была глупая мысль, что ты можешь мне помочь.

– Не волнуйся. Какая разница, кто ведет нашу машину. Мы оба едем в одну и ту же сторону, – ответил Дункан.

– Спасибо, что успокоил. И что в той стороне?

Он пожал плечами:

– Через три года я стану первым медицинским консультантом в Эдинбурге. Я буду сам выбирать, кого лечить, впечатлять местных врачей общей практики, сокращать до минимума осмотры пациентов, на бегу выписывать рецепты. Я не буду знать – а зачем? – останутся ли мои пациенты в живых или умрут. Мне будут завидовать, восхищаться мной, бояться меня. Короче говоря, – его тон утратил насмешливость и приобрел твердость, – я стану знаменитым!

Глава 44

Она невольно воскликнула:

– О господи! И это тот полуголодный заморыш, который однажды назвал музыку Шумана мотивом? – Она нахмурилась. – Ты слишком преуспел здесь. Наш директор души в тебе не чает. То же самое с твоими ассистентами и ректором Инглисом, когда он приезжает в город. У тебя на лекциях вдвое больше студентов, чем у нашего дорогого доктора Овертона, хотя он старше тебя. Кстати, ты собираешься сегодня к его женушке на званый вечер?

– Полагаю, что загляну, – равнодушно ответил он.

– Я тоже, – сказала Анна. – Знаешь, я не испытываю к ней неприязни. Она весьма изменилась в лучшую сторону. Поначалу у меня вызывало смех то усердие, с которым она, такая веселая щебетунья, создавала свой маленький салон, намереваясь вознести мужа-красавчика к вершинам своих светских триумфов. Но теперь я не смеюсь. Я никогда не смеюсь, когда вижу несчастную женщину.

Дункан уставился на нее:

– Несчастная женщина? Чепуха!

– Тебе не кажется, что двух лет достаточно, чтобы даже самая наивная невеста обнаружила, что она замужем за ничтожеством? Как ты думаешь, приятно просыпаться каждое утро, видеть его лицо эгоиста, этот рассеянный взгляд и думать: «Он не такой, каким я его себе представляла?»

– Что за бред ты несешь! – нетерпеливо сказал он.

– Бред? – Она насмешливо улыбнулась. – Но мы оба знаем доктора Овертона, не так ли?

– Он безвреден.

– Это он-то? Мой дорогой Дункан, берегись этого человека! Его зависть тебе равносильна болезни. И у него есть влиятельные друзья.

– Я уже берегся.

– Но в будущем, в ближайшем будущем… – Она многозначительно замолчала.

Засунув руки глубоко в карманы пиджака, он попытался понять, что она имела в виду. И вдруг спохватился:

– У меня лекция ровно через полминуты. Я не могу стоять здесь и гадать, как на магическом кристалле. Мы обсудим окончательные ревизии проб сегодня вечером.

Когда лекция закончилась, он отправился в свою клинику во внешнем крыле отделения. Перед его рабочим столом выстроилась длинная очередь, мужчины и женщины со всего графства из самых скромных слоев общества – их прислали врачи для каких-то специальных патологоанатомических исследований. Отличная репутация сделала это учреждение магнитом для подобных случаев. И все же в настоящее время эти люди были для Дункана не столько пациентами, сколько звеньями цепи, просто материалом, с которым он умело управлялся, крутясь, как белка, в колесе своих амбиции.

Сегодня он был более резок, чем обычно, – бегло просматривал карточки приема, сообщал необходимые детали своей секретарше, посылал ассистентов делать диагностические тесты.

Внезапно его охватило какое-то беспокойство. Он сделал паузу и невольно поднял голову. Сначала он не мог поверить своим глазам. Среди пациентов, ожидая своей очереди, стояла его мать.

Глава 45

Как будто во сне, он разобрался с теми, кто был до нее. И вот она встала перед ним, его собственная мать, протягивая ему направление от своего врача. Ни тени узнавания на спокойном, осунувшемся лице.

Осознав это, он чуть не утратил все свое самообладание. Вокруг были его ученики, полная пациентов приемная, его секретарша, переписывающая данные вот с этой карточки. Марта Стирлинг. Возраст – пятьдесят девять лет. Он резко развернул направление от врача.

Прочитав его, он не осмелился взглянуть на нее. Каким-то не своим голосом он произнес:

– Пожалуйста, пройдите в смотровую. Я сам вами займусь.

Пять минут спустя он вошел к ней в маленькую кабинку:

– Мама!

Она сидела на продавленном стуле, жалкая фигурка, с больничным одеялом на голых плечах. Но в ее глазах была прежняя непреклонная суровость.

– Меня сюда послал доктор Логан из Ливенфорда. Я бы не приехала, если бы знала, что это ты.

Она по-прежнему упрямо отказывалась от его забот, его денежной поддержки, его предложений помочь.

– Позволь мне узнать, что тебя беспокоит, мама? – поспешно сказал он. – Доктор Логан, похоже, сомневается в диагнозе.

– Он боится, что у меня рак.

Как всегда, она не стеснялась говорить начистоту.

Когда она медленно стянула одеяло, он замер при виде небольшой глубокой язвы. Охваченный дурным предчувствием, он спросил:

– Когда это началось?

– Я ударилась о комод шесть недель назад. Тогда я не обратила на это внимания. Но потом…

Он пристально смотрел на это поражение кожи с растущим страхом, что оно злокачественное.

– Я должен исследовать несколько клеток под микроскопом. Тогда будет ясно, является ли это чем-то плохим или вообще ничем. Ты понимаешь?

Она бесстрашно кивнула.

Он взял пузырек с хлорэтаном. Ему пришлось приложить усилия, чтобы его голос не дрогнул.

– Этот спрей – местный анестетик. Я не причиню тебе боли.

– Возможно, ты подумал, что уже и так причинил мне достаточно боли.

Она отстраненно наблюдала за ним – лицо ее было усталым, измученным, но спокойным, когда несколько мгновений спустя он окрасил образец ткани, а затем сунул его под микроскоп.

Его пальцы дрожали, когда он поворачивал колесико тонкой настройки – все расплывалось перед глазами. Наконец он разглядел скопление нормальных клеток. Его сердце колотилось. И все же он продолжал поиски, так и не обнаружив никаких признаков ужасных форм рака, пока с благодарной уверенностью не выделил группу стафилококков. Язва не была злокачественной, это оказалась простая инфекция, которую, несомненно, можно было вылечить.

Глава 46

Дункан так нервничал, что не осмеливался обернуться. Склонившись над микроскопом, он собрался с мыслями и наконец сказал:

– В общем, ничего серьезного! Нет там никаких новообразований.

Выражение ее лица почти не изменилось. Но она быстро выдохнула:

– Ты говоришь правду?

– Через месяц ты будешь совершенно здорова.

На мгновение показалось, что у нее приступ слабости. Затем, выпрямив свое худое тело, она снова взяла себя в руки.

– На все воля Божья. Я благодарна Ему за то, что он избавил меня от еще одного креста.

В жажде объясниться, он проигнорировал этот намек.

– Мама! Твое появление здесь трудно считать случайным. Как будто само Провидение хотело доказать нам обоим… – Он помолчал. – Разве то, что я смог сделать для тебя сегодня, ничего не значит?

– А разве это не мог сделать кто-то другой?

Он вздрогнул:

– Неужели ты никогда меня не оценишь? Вот он я, своими собственными усилиями, в самом известном медицинском институте страны, пробиваюсь к вершине – и все же, когда нас сводит судьба, когда я отменяю подозрение на смертный приговор, ты по-прежнему полна горького предубеждения против меня.

Она изучала его без всякого выражения.

– Я не впечатлена тем, что ты мне говоришь, и еще меньше тем, что я вижу. Вид у тебя неважный – и совсем не счастливый. Ты бледный и изможденный. У тебя морщины на лбу и легкая седина на висках. У тебя тяжелый, недовольный взгляд, как будто ты что-то искал и не смог найти.

– Но я найду это, – горячо сказал он. – Я на пути к вершине. И когда я буду там, я протяну руки и возьму все, что захочу.

– Какое это имеет значение? – Она накинула на плечи свое старое пальто. – Тридцать шиллингов в неделю или тридцать тысяч в год? Носишь ты одежду из тонкого сукна или из домотканого твида? Главное – это когда на улице люди провожают тебя взглядом и говорят себе: «Вот идет прекрасный, достойный человек!»

Он уже собирался ответить, когда ширма в кабинке отодвинулась и появился доктор Хеддл с группой студентов за спиной.

– Там один случай, который вы должны посмотреть. Мы считаем, что там требуется полное серологическое исследование. Может, кто-нибудь из нас закончит за вас здесь?

Дункан покачал головой. Из-за того что рядом толпились его ученики, дальнейший разговор был невозможен.

– Я должен сейчас идти. У тебя нет никаких причин волноваться, – успокоил он свою мать.

Взяв блокнот, он быстро написал:

Приходи ко мне в шесть часов вечера в мои апартаменты, № 24, Принсес-Кресент. Ты все еще недооцениваешь меня. Я хочу твоей любви и уважения. Я хочу обеспечить твое будущее.

По привычке или из угрюмого упрямства он поставил подпись: «Дункан Стирлинг, доктор медицины».

В тот вечер, хотя Дункан долго и нетерпеливо ждал ее, она так и не появилась. В глубине души он знал, что она не придет, но тем не менее удар был жестоким. Горькое желание куда-нибудь сбежать – вот в основном то, что заставило его вспомнить о вечеринке Маргарет.

Глава 47

Была уже половина десятого, когда он поднялся по ступенькам дома Овертонов в одном из лучших районов Эдинбурга. Наверху, в гостиной, оформленной в кремовых тонах, было полно народу. Когда он вошел, Маргарет подбежала поприветствовать его.

– Дункан! – воскликнула она. – Я так рада. Я боялась, что ты не придешь.

Он попытался выглядеть веселым:

– Разве можно скучать по мне в такой компании.

– Можно! – тут же возразила она.

Она какая-то взвинченная, подумал он. Ее глаза были очень яркими, и под ними залегли слабые тени. В ней было что-то новое, беспокойное, провоцирующее, что могло бы участить пульс любого мужчины.

– Ты здесь всех знаешь, – сказала она.

Он равнодушно оглядел комнату, узнав около тридцати человек. Доктор Овертон в окружении гостей со стаканом в руке, миссис Инглис, профессор Ли из Фонда, полковник Скотт, молодой доктор Хеддл, Анна, несколько врачей из Уоллеса и несколько адвокатов из здания парламента.

– Не беспокойся, Маргарет. Я сам тут разберусь.

В этот момент прибыли еще двое гостей. Отходя от него, она тихо сказала:

– У нас будет возможность поговорить позже.

Он постоял немного, взял с подноса предложенный ему стакан виски с содовой. Хотя он терпеть не мог эти скучные, претенциозные вечеринки, он заставлял себя посещать их. Они были частью его нового существования, средством достижения цели, ступеньками на лестнице его амбиций.

Полковник Скотт, стоящий с миссис Инглис, дружески кивнул ему, когда он оказался рядом. Полковник, поседевший, похудевший с годами, выглядел озабоченным. Его, по слухам, участие в проекте строительства гидроэлектростанции Линтона, которое теперь наконец близилось к завершению, по-видимому, сильно сказалось на его финансах и жизненной энергии. Возможно, осознание того, что его тревоги подходят к концу, придало его приветствию дополнительную живость.

– Добрый вечер, Стирлинг. Отлично выглядишь!

– Вы слышали новости? – спросила миссис Инглис. – Профессор Ли только что объявил о своей отставке.

Поначалу Дункан не понял, о чем речь. Затем его скуку как рукой сняло.

– Это официально?

– Вполне. Через три месяца у Фонда будет новый директор. С моей стороны как жены ректора было бы нескромно предсказывать, кто им станет.

Он сразу понял, кого она имела в виду. Ее благосклонность к Овертону ни для кого не была секретом! После женитьбы на ее племяннице он открыто стал ее протеже. Она торжествующе улыбнулась Дункану, который не смог скрыть своей досады.

– Я думала, тебе понравится эта информация, – сказала она Дункану, уводя полковника с собой.

Он почувствовал на себе взгляд Анны, которая наблюдала за ним с другого конца гостиной. Не об этом ли она уже предупреждала его? Он должен был узнать больше, и как можно скорее. Он подошел к группе, окружавшей доктора Овертона.

Овертон выглядел возбужденным и слегка пьяным. Его раскрасневшееся и довольно дряблое лицо говорило о том, как много он всего наворотил в последние два года.

– Привет, Стирлинг. Слыхал о животрепещущей теме?

– Слыхал.

– Замечательная должность для кого-то, – вздохнул Хеддл.

– Будет много конкурентов, – заметил кто-то рядом с ним.

– Конкуренция должна быть ограниченна, – авторитетно вмешался Овертон. – Во-первых, это место должен получить молодой человек.

– Примерно вашего возраста, – предположила Анна, выглянув из-за плеча Дункана.

Раздался смех. Овертон демонстративно отхлебнул виски.

– Почему бы и нет? Я имею такое же право на это кресло, как и любой другой. Комиссии нужен кто-то с опытом работы. Будет справедливо, если предпочтение отдадут врачу из Фонда. Я старший преподаватель. И у меня квалификация врача первой категории.

За этим заявлением последовало короткое молчание. Затем раздался голос Анны. Со странной задумчивостью она заметила:

– И правда, если вы так говорите, у вас, похоже, довольно хорошие шансы, Овертон.

– Ну… может быть, – нарочито поосторожничал Овертон. Он с улыбкой повернулся к Дункану. – Что ты об этом думаешь, Стирлинг?

– Я твой гость сегодня. Я бы предпочел не говорить.

Овертон покраснел:

– Боишься высказать свое мнение?

Дункан не вытерпел. Он сказал опрометчиво:

– Я не думаю, что ты подходишь для этой работы, Овертон. Кресло должно принадлежать первоклассному врачу.

– Так и будет, – сказал Овертон. – Кого бы ни предложила комиссия, у меня больше шансов.

– Если это пари, – возразил Дункан, – я готов принять его.

Глава 48

Гости Овертона с удивлением уставились на него. Он понял, что этой неловкой сценой может разрушить свои почти верные шансы на место директора Фонда. Что-то невнятно буркнув, он поспешно отвернулся, чтобы снова наполнить свой бокал.

Небольшая группа вокруг Дункана рассеялась. Он чувствовал себя совершенно подавленным. Внезапно он ощутил прикосновение к своему рукаву. И, обернувшись, увидел рядом с собой Маргарет.

– Я все думала, когда ты вспомнишь о моем существовании, – улыбнулась она. – Пойдем выпьем чего-нибудь.

Он последовал за ней к пустой буфетной стойке, где Маргарет налила два бокала шампанского.

– Дорогой Дункан! Ты выглядел таким мрачным, а мог бы быть довольно забавным, если бы постарался.

– Я буду забавным, если выпью шампанского. Честно говоря, Маргарет, я не хотел бы смешивать напитки.

Но она не принимала возражений.

– Давай выпьем за будущее – и за нас! – В ее тоне был оттенок безрассудства.

Коснувшись края его бокала своим, она осушила бокал.

– Я пью и за прошлое, Маргарет, – будущее может оказаться довольно запутанным.

Она покачала головой:

– Нет-нет, Дункан. Впереди нас ждет много хорошего!

Она открыла дверь на маленький балкон.

– Давай для начала посмотрим на луну. Она почти полная и очень даже симпатичная.

Он последовал за ней с чувством беспокойства, которое усилилось, когда она закрыла занавеской дверь, отгородив их от всех на крошечном балконе высоко над безмолвным городом. Луна была поистине великолепна – огромный белый диск сиял за зубчатыми стенами замка, над глубокими тенями садов, примыкающих к Принсес-стрит.

Она вздохнула:

– Мы никогда прежде не смотрели на луну вместе, правда, Дункан?

– Правда, – сухо ответил он.

– Если бы смотрели, все могло бы сложиться совсем иначе.

– Да, могло бы, Маргарет.

– О, Дункан, я совершила печальную ошибку.

– Мне жаль, Маргарет, – с чувством неловкости ответил он, отводя от нее глаза и глядя в ночь. – Возможно, через какое-то время все наладится. Поначалу брак может быть трудным, но, когда два человека учатся уступать друг другу, они часто сближаются.

– Только не надо этих банальностей. Я достаточно натерпелась от своей тети. Почему я не могу сказать прямо? Я совершила ужасную ошибку.

Она с манящей, вызывающей откровенностью положила руку ему на рукав:

– Ты – вот кто был для меня настоящим. Именно ты! Это правда. Я поняла это только тогда, когда было уже слишком поздно.

Глава 49

Быстро, с ноткой раскаяния в голосе, она продолжила:

– Мой муж неплохой человек. Он умеет быть очаровательным, когда захочет. Полагаю, именно поэтому я вышла за него замуж. Но он такой эгоцентричный, такой поверхностный. Он хвастун и зануда. Когда он слишком много выпьет, он становится отвратительным. Кроме того, он не может оставить женщин в покое – я имею в виду, других женщин. Я поймала его на двух интрижках. И было что-то действительно серьезное – я так до конца и не выяснила – с медсестрой, еще до нашей женитьбы. – Она помолчала. – Мне нужен был кто-то глубокий, с реальной силой и возможностями. На самом деле мне все еще нужен такой человек, – тихо добавила она.

– Разве ты мне не говорила, что я опоздал со своими признаниями, Маргарет?

– А может, и нет? Может, и нет, Дункан? О, я не имею в виду очевидные вещи. Я буду продолжать притворяться ради моего отца. Но жизнь так коротка, что жаль тратить ее впустую. И честно говоря, Дункан…

Он заставил себя посмотреть на нее. Она стояла, прислонившись спиной к перилам, в мягко облегающем ее фигуру платье. Лунный свет придавал ее запрокинутому лицу вызывающую красоту. В ее глазах безошибочно читалось приглашение.

Все его прежнее желание к ней вдруг отступило. Наконец-то он увидел ее такой, какая она была – скучающей и избалованной женщиной, – и понял, чего на самом деле стоила ее притягательность. И все же в состоянии извращенного безрассудства он протянул руки и заключил ее в объятия. Она откинула голову и поцеловала его медленным, опытным поцелуем.

Внезапно и необъяснимо ее губы вызвали в нем ненависть к самому себе. Он грубо отстранил ее:

– Ты хоть понимаешь, что мы делаем, Маргарет?

– Об этом никто никогда не должен знать, – быстро ответила она.

– Маргарет, у меня нет времени на подобные вещи. Для меня женщины больше не существуют. Им не место в моей жизни.

Она улыбнулась, раздосадованная его сопротивлением, но уверенная в своей власти над ним.

– Там для меня должно быть место! О, Дункан, я чувствую, что моя собственная жизнь только начинается.

– Я так не могу, Маргарет, потому что когда-то любил тебя.

Ее голос зазвенел от недоверия:

– Ты хочешь сказать, что больше не любишь меня?

Склонив голову, он оставался недвижим.

– Мне очень жаль, Маргарет.

Никогда еще ее гордыня не была так оскорблена. Ее лицо вытянулось, черты заострились, в голосе внезапно прозвучала злоба.

– Пошли обратно. Мне холодно.

Глава 50

Дункан тут же покинул вечеринку. К своему крайнему недовольству, он обнаружил на крыльце готовую к отъезду Анну.

– Может, мне подбросить тебя по пути? – спросила она.

Все еще охваченный противоречивыми чувствами, он сказал:

– Я иду домой пешком.

– Тогда я тоже пойду пешком.

– Анна, хотя бы раз я могу предпочесть свою собственную компанию твоей?

– Тогда я составлю компанию самой себе.

Ее настойчивость привела его в ярость. Но ее нельзя было оттолкнуть. Хотя шел он быстро, она не отставала от него. И вскоре иронически заметила:

– Довольно приятный вечер, мой друг, с учетом очаровательной сцены на балконе.

Он проигнорировал ее.

Она продолжила невозмутимо:

– Но похоже, Ромео свалял дурака!

Он по-прежнему не отвечал.

– Я всегда думала, – размышляла она, – что мужчина в таких обстоятельствах должен, скажем так, пообедать, если он голоден, пусть и с риском получить на минутку моральное несварение.

Это было уж слишком. От минувшего дня, со всеми его разочарованиями, и вечера, со всей его подноготной, у Дункана осталось злое чувство вероломства и тщеты жизни.

– Ради бога, заткнись! – огрызнулся он.

– Мой дорогой доктор! Я просто выражалась метафизически, или, если тебе так больше нравится, биологически. Я наблюдала за тобой последние несколько месяцев. Вся эта твоя абстиненция приведет тебя к неприятностям – помимо того, что будет отрывать от работы. Почему бы тебе не пойти куда-нибудь и не напиться или хоть раз не свалять дурака? Особенно сейчас я хочу, чтобы ты был договороспособным существом, а не сплющенным куском динамита, готовым взорваться в любую минуту.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду под «особенно сейчас»?

– Только то, чтобы ты подал заявку на кресло директора Фонда.

Он хрипло рассмеялся:

– Оно уже принадлежит доктору Овертону.

– Так и будет, если ты не подашь заявку. Послушай, Дункан, – с убеждением поспешила продолжить она, – ты молод, неопытен, но ты единственный человек в Фонде, обладающий подлинными способностями. Профессор Ли это знает. Кроме того, ты бы не хотел, чтобы это место досталось Овертону – он разрушит Фонд.

– Почему бы тебе самой не подать заявку?

– Они никогда не отдадут этот пост женщине. – Она постаралась скрыть свое возмущение. – Вот почему я завишу от тебя.

– Что ты ожидаешь получить за это от меня? – цинично спросил он.

– Вся возможности, которые даст мне дружба с директором. Новая операционная, пара ассистентов-исследователей и дополнительная палата для пациентов, на которых я проверяю новую технику нейромышечных операций.

– Не так уж много!

Она быстро возразила:

– Будешь мне доплачивать за мои профессиональные услуги для тебя?

– Опять будешь попрекать меня этим?

Помолчав, он ядовито заключил:

– У меня нет ни малейшего шанса. Но, так уж получилось, что я уже принял решение попытаться. Для этого у меня тысяча причин. В конце-то концов, это реальный шанс сразиться с Овертоном и противостоять его шкурным интересам. Я ему кое-что задолжал за эти долгие десять лет его высокомерия. Теперь я собираюсь вернуть должок.

Его слова внезапно преисполнились неподдельной яростью.

– Что это, если не грязная игра? Выиграть – это значит сбить соперника с ног и растоптать его. И его жизнь! Это просто грязная игра в «Разори моего соседа». Отлично! Я могу не хуже других сыграть в такую игру.

– А почему бы и нет? – воодушевленно воскликнула она. – Теперь ты понимаешь, что это значит? Ты станешь знаменитостью задолго до того, как ожидал этого.

Они подошли ко входу в дом, где у него были две узкие комнаты с высокими потолками, на одной из террас недалеко от Принсес-стрит. Он достал ключ.

– Я растроган твоей верой в меня, Анна. Еще одно слово, и я разрыдаюсь. Спокойной ночи.

Когда он повернул ключ в замке, она нетерпеливо спросила:

– Ты на этой неделе подашь заявление? Чем раньше, тем лучше.

– Черт побери! – ругнулся он. – Разве я не сказал тебе, что собираюсь бороться до конца? – И внезапно перешел на крик. – А теперь убирайся, пока я не захлопнул дверь перед твоим коварным носом!

– Но, Дункан… – Инстинктивно она заслонилась рукой, вместо циничной улыбки на лице отобразилась гримаска сожаления.

В темноте он не мог разглядеть новую искру нежности в ее глазах. Он хотел только одного – уйти. Прежде чем она успела снова заговорить, он вошел в дом и тихо закрыл за собой дверь.

Глава 51

Следующая пятница выдалась знаменательной. По завершении всех дел Дункан вышел из помещения Фонда. В то утро он подал заявку на пост директора и теперь с целеустремленным видом повернул от Принсес-стрит к себе домой. Внезапно он остановился. По улице к нему приближался по-деревенски одетый человек.

– Хэмиш!

– Да, он самый, доктор!

Водитель из Страт-Линтона пожал протянутую руку Дункана.

Раскрасневшийся, в охвостьях соломы на черном воскресном костюме с целлулоидной манишкой, в тяжелых, намазанных жиром ботинках, Хэмиш чувствовал себя неловко.

– Давненько я вас не видел, доктор, – стушевавшись, сказал он. – Поскольку я случайно оказался в Эдинбурге, то подумал, что мог бы вас навестить. Хотя вы теперь такая важная персона, у вас и времени нет на таких, как я!

– Глупости, Хэмиш, дружище! Я очень рад тебя видеть! Пойдем ко мне и выпьем чего-нибудь освежающего.

Сев на краешек стула и положив кепку на колено – в одной руке стакан чистого виски, в другой кусок шотландского песочного коржа, – Хэмиш провозгласил тост:

– За ваше здоровье, доктор!

– И тебе всего наилучшего, Хэмиш! – ответил Дункан. – Но давай рассказывай. Какие новости? Что ты делаешь в Эдинбурге?

– Ну, у меня было несколько дел. Походил по магазинам, купил разных лекарств и прочее.

Дункан был озадачен.

– Я думал, ты покупаешь лекарства в Сент-Эндрюсе.

– Да, так оно и было, – машинально согласился Хэмиш. – Но теперь мы переходим в новую компанию. У них дешевле.

– О! – Дункан внезапно выпрямился.

– Кроме того, – запнулся Хэмиш, смущенный необходимостью дальнейших объяснений, – у меня были и другие дела, помимо закупки лекарств. У меня было несколько старых книг доктора Мердока на продажу!

– Что? – воззрился на своего гостя Дункан. Взяв с каминной полки трубку, он начал набивать ее. – Полагаю, в Страт-Линтоне все в порядке?

– Да-да, – поспешно сказал Хэмиш. – Мы продолжаем работать. Конечно, в последнее время хозяин немного сдал. Это нелегкая работа для семидесятилетнего человека.

– У него должен быть помощник.

– Помощник! – повторил Хэмиш, скривившись. – У него было четыре за шесть месяцев!

– Как это? – быстро спросил Дункан.

Хэмиш смущенно улыбнулся:

– От них не было никакого проку, они не хотели выезжать на ночные вызовы, отключали передачу в машине, давали не те лекарства. О, они буквально сводили хозяина с ума, пока он не взял и не вышвырнул их из дома. – Пауза. – У нас не было после вас никого подходящего, доктор.

Дункан яростно чиркнул спичкой:

– Ну, кто-нибудь наверняка подошел бы. Я знаю много способных молодых людей. Я выберу кого-нибудь и направлю к вам.

Виски развязало Хэмишу язык.

– Это бесполезно, доктор Стирлинг. Помощник не может брать на себя всю врачебную практику.

– Да ради бога! – Дункан повернулся и принялся расхаживать взад и вперед. – Почему нет?

– Дело в том, – глубоко вздохнул Хэмиш, – что теперь у нас конкуренция! Есть врач, которого взял Овертон. Его зовут Бейли. Он получает вызовы через сладкоречивого подрядчика. А у того под началом все тысяча двести рабочих на глиноземном заводе и гидроэлектростанции. Они вынуждены лечиться у Бейли – нравится он им или нет. Он человек компании! Вы же знаете, что старый доктор никогда не брал плату за лечение. Деньги шли от страховых взносов клиентов. А теперь у него не больше дюжины таких клиентов! Чтобы все шло правильно, должно быть какое-то равновесие, так я вам скажу!

Увидев всю эту картину, потрясенный Дункан буквально оцепенел.

– Ничего, мы победим, – сказал Хэмиш с напускным оптимизмом. – В любом случае я очень рад вас видеть, доктор. Мисс Джин просила меня передать вам, что, если вы окажетесь поблизости от Линтона, вам всегда будут рады.

При упоминании Джин Дункан еще больше напрягся. Он представил, как она борется с трудностями, встречая невзгоды с ясным и спокойным мужеством. Он понял, что никогда не переставал любить ее, но, поняв это, он вспомнил и другое.

– Полагаю, она по-прежнему встречается с молодым Эглем.

– Да, да! – энергично закивал Хэмиш. – Алекс постоянно бывает в доме. Он высокого мнения о ней. Последние два месяца он в Канаде. Но мы ожидаем, что он вернется к концу года.

– Смею предположить, что тогда дела у Мердока пойдут на лад. А у Джин?

– Надо думать, что да, – доверительно улыбнулся Хэмиш. – Алекс, чтоб вы знали, хочет жениться на ней!

Глава 52

После ухода Хэмиша Дункан поразмышлял о незатейливых подарках, которые прислал ему Маккелви. Он вспомнил скромный дом лесника в ту снежную ночь, смертельно больную женщину, которую он спас.

Это было действительно как чудо. «Боже, – подумал он, – а что вообще я сделал с тех пор?»

Но какое теперь это имело значение – та драма в снегах? И почему его должны волновать мелкие неурядицы стареющего сельского врача? Он вычеркнул из своей жизни все эмоции. От этого зависела его будущая карьера. В любом случае успешный брак с богатым женихом разрешит проблемы Мердоков!

Через три дня после визита Хэмиша Дункан, закончив прием пациентов, впервые встретился с доктором Овертоном.

В понедельник, около половины первого, он вошел в кабинет Овертона с пачкой отчетов.

– Вот результаты по трем твоим случаям, Овертон, – официально объявил он.

Оторвав взгляд от бумаг на столе, Овертон с сомнением посмотрел на Дункана и, решив пообщаться в манере любезной небрежности, сказал:

– Спасибо! Очень мило с твоей стороны, что захватил их. Кстати, Стирлинг! До меня дошли дикие слухи, что ты якобы претендуешь на кресло председателя. Это правда?

– Вполне, – коротко ответил Дункан.

– Знаешь, – сказал Овертон, – похоже, что нам с тобой, к сожалению, снова придется активно соперничать. – Он картинно пожал плечами. – В конце концов, один из нас должен пойти ко дну.

– Я ценю ход твоих мыслей!

– На самом деле, – продолжал как бы логически рассуждать Овертон, – мои мысли о тебе, Стирлинг. Почему бы тебе не остаться на посту, который так хорошо продвигает тебя вперед?

– И не опрокидывать тележку с яблоками?

– Вот именно. Мне кажется, что твои перспективы здесь, в твоей конкретной области, прекрасны. Так что если ты все обдумал и решил продолжать работать в своем отделе и не вмешиваться…

– То когда тебя сделают директором, ты дашь мне все мыслимые возможности и ключи от Царства Небесного! – с усмешкой закончил Дункан.

Овертон покраснел:

– Я лишь пытаюсь избавить тебя от неизбежного унижения.

– Я это приму!

– Ты примешь не только это чертово поражение! – Овертон задохнулся от гнева. – Когда я получу кресло, я прослежу, чтобы ты получил по заслугам! Ты будешь выворачиваться наизнанку, получая мои приказы.

– Я никогда не получал от тебя приказов и не думаю, что когда-либо получу!

– Это мы еще посмотрим! – крикнул Овертон, утратив всю свою осторожность. – Вот один для начала! Не пытайся заняться любовью с Маргарет. Так случилось, что она моя жена, а не твоя!

Глава 53

– Что именно ты имеешь в виду? – вскипел Дункан.

– То, что говорю. Ты уже несколько месяцев заигрываешь с ней!

– Хотя бы ради своей жены возьми свои слова обратно, Овертон!

– Будь я проклят, если сделаю это! – взорвался Овертон. – Твоя репутация насчет женщин всем известна! В Сент-Эндрюсе только и разговоров было, что о твоем романе с Анной! Думаешь, я настолько глуп, чтобы допустить подобное с моей женой?

Дункан сделал шаг к своему визави:

– Признайся, что ты лжешь, Овертон, или я вытряхну из тебя душу!

– Я не лгу! Маргарет сама мне сказала!

В этот момент в кабинет вошла Маргарет, спокойная и элегантная, прекрасно сознающая, какую сцену она прервала. Игнорируя Дункана, она лучезарно улыбнулась мужу:

– Ты придешь на ланч, дорогой?

Овертон вытащил носовой платок, вытер лоб.

– Да, Маргарет, я приду, если наш влюбленный друг не против!

Тут она как бы наконец заметила присутствие Дункана и, рассеянно кивнув, сказала:

– На самом деле, мой добрый дон Жуан, тебе следует обратить некоторое внимание на свой гардероб.

– Ты так считаешь, Маргарет?

– Да, именно так! – Она звонко рассмеялась. – Я не могла не отметить твой деревенский стиль, когда ты у нас был.

– Возможно, мне лучше больше не приходить.

– Ну, я не думаю, что мы часто будем видеться этой зимой. Я планирую провести много развлекательных мероприятий в поддержку кандидатуры Йэна. И, учитывая обстоятельства, ты вряд ли захочешь быть там.

– Совершенно верно, – согласился Дункан.

Она поправила свою элегантную шляпку.

– Я так занята с тех пор, как появилась эта вакансия на пост директора! Все считают, что ее получит Йэн. Он такой популярный. Я уверена, что так и будет. Я готова помочь ему всем, чем смогу.

Слегка коснувшись руки Овертона, она вышла из кабинета. У Дункана не было возможности объясниться. Было ясно, что она выдала мужу свою версию случившегося на балконе. Он не сомневался, что теперь она заодно с Овертоном будет использовать все средства, чтобы дискредитировать его, Дункана, перед комиссией и профессором Ли.

Выйдя из канцелярии, он неожиданно столкнулся с дородной фигурой в котелке и плаще. Это был сам Честный Джо.

– Привет, привет! – весело воскликнул подрядчик. Он спешил и слегка запыхался. – Тебя-то я и ищу! Я приглашаю своего сына и его жену на ланч. Не хочешь присоединиться? – Он явно лебезил.

– Не сегодня, спасибо.

– Ну, я искренне сожалею. А можем перекинуться парой слов? Это займет не больше минуты! Слушай, доктор! Между нами случались недоразумения. Но я всегда был твоим другом. Помнишь наш разговор на плотине? Вот для чего я здесь. Я собирался приехать несколько месяцев назад. Я был так заморочен, что не имел и секунды свободного времени. Но теперь я приехал лично – чтобы предложить тебе должность, – он произнес это с торжественным видом, – врача и хирурга в Энергетической компании восточных графств.

– Я так понимаю, у вас уже есть врач, – ответил Дункан, растягивая слова.

– О да, есть! Доктор Бейли! Но совсем не твоего уровня. Теперь, с открытием Компании, мне нужен первоклассный врач. И я готов платить ему! Тысяча в год плюс все страховые взносы и, кроме того, пакет привилегированных акций Компании.

Этот новый поворот был настолько прозрачен, что казался оскорбительным. Достопочтенный Джо боялся, что он, Дункан, может помешать карьере сына. Вне себя от гнева, Дункан резко повернулся и вошел в свой отдел, оставив Честного Джо одного в безмолвии коридора.

Глава 54

К концу ноября общественное мнение отметило трех кандидатов как имеющих наибольшие шансы на успех. В порядке предпочтения ими были: доктор Овертон, британец Чиверс, профессор из Даремского университета, и Дункан.

Горячая дискуссия в Фонде и местном медицинском сообществе о том, кто в итоге будет выбран, перешла в городскую прессу, где предстоящие выборы были названы главным событием. Начали появляться фотографии Овертона, вкупе с фотографиями его жены, под такими напористыми подписями, как: «Главный претендент Фонда Уоллеса» и «Доктор и миссис Овертон достойны представлять Фонд». Деньги Честного Джо были в работе.

Вскоре после этого пропагандистская кампания приняла более сомнительный характер. В широко читаемой колонке сплетен в «Ивнинг трибьюн» появился внушительный абзац под заголовком: «Доктор Лотарио!»[4] Намек на близкие отношения Дункана и Анны снова породил в Сент-Эндрюсе волну сплетен.

Дункан кипел от злости, но заставил себя не обращать на это внимания. Когда в следующий понедельник клевета в еще более скандальной форме была повторена в «Морнинг Аргус», он отнес газету Анне.

– Я должен что-то сделать!

Он ходил взад и вперед по комнате, пока она читала заметку.

– Надо опровергнуть это! Разгромить редакцию! Устроить Овертону самую настоящую взбучку!

– Мой дорогой Дункан, ты помнишь некую замечательную пачку писем? А если забыл, я освежу твою память.

Она отперла бюро и протянула ему пачку писем с голубой лентой. Это были те самые письма, которые Овертон писал медсестре Доусон.

– Нет, Анна! Мы не можем ими воспользоваться. Это подлый прием. Я и раньше от этого отказывался.

– Раньше в этом не было необходимости! Ты готов позволить, чтобы твое имя полоскали по всему городу, и не собираешься дать сдачи? Говорю же, что это Провидение дало нам письма в руки. Мы помолчим, позволим охмурить Комиссию гадкой сплетней, а потом – в последнюю минуту – бабахнем этой бомбой прямо на чаепитии!

– Господи! – сказал он. – Какое смертоубийство!

– Я могла бы даже вызвать медсестру Доусон. Я следила за ней. Она сейчас работает в больнице Глазго! Она не питает нежных чувств к дорогому доктору Овертону.

Он медленно сжал ее руку:

– Началось, Анна! Я же говорил, что увяз в дерьме по уши! Я буду ковыряться в нем вместе с остальными.

С этого дня он пошел в атаку на всех фронтах, чтобы обеспечить себе шансы. Активность его отделения возросла, а сам он работал с утра до вечера. В декабре он опубликовал в «Медицинском журнале» свою вторую монографию «Регенерация нейронов», получившую высокую оценку.

И все же он отказывался почивать на лаврах. Ненавидя сухую формальность этих исследований, он тем не менее на пределе сил провел новое исследование: «Патология нарушений мышечной координации». И, целиком отдавшись ему, опубликовал отчет в «Анналах науки».

Глава 55

Однажды дождливым декабрьским днем, когда стемнело, а свет и тепло были заперты опущенными жалюзи внутри самого помещения, Дункан поднял глаза от испытательного стенда на кафедре и обнаружил, что за ним наблюдает профессор Ли.

– Простите, сэр, – извинился Дункан. – Я не слышал, как вы вошли.

– Не извиняйтесь! Я пришел только для того, чтобы пригласить вас на ужин.

– На ужин! – изумленно повторил Дункан.

– У меня дома, сегодня вечером, ровно в восемь часов. – Глаза старика блеснули. – Я понимаю, что в последнее время вы редко бываете на вечеринках. По крайней мере, я не видел вас в доме миссис Овертон.

– Да, сэр, – потупился Дункан.

– Странновато для такого ловеласа, как вы, а, Стирлинг? – лукаво улыбнулся профессор. – Неплохую репутацию создают вам в местной прессе.

Лицо Дункана вспыхнуло.

– Ну что ж! – Профессор тихонько потер ладони. – Сегодня вечером в моем доме не будет женщин – только мужчины. Я хочу, чтобы вы познакомились с членами Комитета Фонда. Доктор Инглис, которого вы уже знаете, и судья Лензи, профессор Брандт, доктор Гибсон и я будем там.

Невозможно было неправильно понять значение такого приглашения, благожелательность Ли.

– Это очень любезно с вашей стороны, сэр! Я, конечно, польщен! Я приду!

– Хорошо! – кивнул профессор. – Предупреждаю вас, что будет очень любопытно услышать ваши ответы на некоторые недавние обвинения. Приготовьтесь красиво лгать!

– Я предпочту говорить правду, сэр.

Ли усмехнулся:

– Кстати, вчера вечером я прочитал вашу вторую монографию. Могла бы быть и похуже.

После его ухода Дункан так и остался стоять у скамьи возле стенда, обуреваемый радостными мыслями. Он едва расслышал, как дверь снова открылась и вошла Анна, в плаще и шляпке.

– Ты не забыл, что мы сегодня идем на оперу?

– Тебе придется пойти одной, Анна, – спокойно сказал он. – Я занят.

Слегка нахмурившись, она присела на край скамьи.

– Дункан, – сказала она с ноткой раскаяния, с той странной озабоченностью, которая в последнее время проскальзывала в ее отношении к нему, – я знаю твое мрачное упорство, твою шотландскую решимость. Но, друг мой, когда я подталкивала тебя к нашей цели, я не хотела, чтобы ты убивал себя. Мертвый ты мне не нужен!

– Не волнуйся, я очень даже живой!

– У тебя впалые щеки и… да, инея на висках больше чем достаточно. Ты не делаешь никаких физических упражнений. Даже если ты не пойдешь в оперу, тебе следует заняться каким-нибудь спортом – гольфом, теннисом…

Ее смущенный, почему-то по-матерински звучащий голос затих.

Он исподлобья посмотрел на нее, гадая, что на нее нашло:

– Гольф! Теннис! О боже! Нет, Анна, у меня на уме более важные вещи. – Он бросил на нее испытующий взгляд. – Например, ужин с профессором Ли!

– Что? – привстала она.

– Директор был здесь пять минут назад. – Дункан помолчал. – Он был довольно мил – пошутил по поводу рекламной кампании нашего друга. А потом пригласил меня поужинать с Комитетом!

Никогда раньше он не видел ее такой взволнованной. Ее голос дрожал.

– Ты хоть понимаешь, что это значит? – Она чуть не утратила контроль над собой. – Все это ясно как божий день! Ли хочет, чтобы ты стал его преемником. Я всегда знала, что ты ему нравишься. Если ты правильно разыграешь свои карты… – Она повысила голос. – Они обязательно начнут тебя пытать насчет клеветнической кампании. Доведи их любопытство до предела. Когда после ужина перейдут к вину, ты с видом крайней неохоты достань из кармана письма Овертона!

Он мрачно кивнул:

– Да, сам Бог велел.

– Grüß Gott![5] – ликовала она. – Хотела бы я видеть их лица. Это будет настоящий фурор! Считай, что ты уже в кресле!

– О, замолчи, Анна! – резко сказал он. – Я еще не там.

Но он не мог заставить ее замолчать. Она возбужденно говорила, поздравляя его, расхаживая взад и вперед по лаборатории. Однако он в конце концов избавился от нее и вернулся к своей работе.

Глава 56

Когда Дункан добрался до дома, у него оставалось еще свободных полчаса. Затем нужно будет одеться и снова выйти под проливной дождь. Сидя с бокалом спиртного в мягком кресле перед уютным камином, он взял вечернюю газету. Рассеянно переворачивая страницы, он неожиданно в разделе последних новостей наткнулся на заметку «Катастрофа в Страт-Линтоне».

Сегодня днем наводнения, вызванные недавними проливными дождями, привели к несчастью с человеческими жертвами на недавно построенной плотине гидроэлектростанции Восточных графств. В результате натиска на плотину разлившегося озера погибли пятеро и были ранены семеро. В ходе работ по извлечению пострадавших из-под завала, продолжавшихся более часа, доктор Мердок, которого вызвали на место происшествия в помощь доктору Бейли, врачу компании, был сбит и придавлен упавшим блоком каменной кладки. Считается, что его травмы серьезны.

Потрясенный, Дункан дважды перечитал колонку. Он мысленно вернулся в тот первый вечер, когда сельский доктор приветил его, а затем быстро окинул взором десять последующих лет дружбы и вражды. Мердок, раздавленный упавшим блоком каменной кладки, серьезные травмы…

Дункан вскочил. Он забыл о званом ужине у Ли. Все, кроме мысли о пострадавшем Мердоке, вылетело у него из головы. Он взглянул на часы. Его машина стояла в гараже неподалеку. Если повезет, он сможет быть в Линтоне к девяти часам.

Дождь усилился, превратившись в ливень, и, когда Дункан мчался по дороге, вода отлетала влево и вправо от его автомобиля двумя высокими волнами. Повсюду в размытом свете фар он видел последствия продолжительных дождей на затопленных полях, переполненные канавы, ревущие высоко под мостами реки.

Благодаря этой безрассудной гонке его напряжение вроде бы ослабло. Он приближался к своей цели. Вдруг из темноты фары выхватили желтый шлагбаум поперек дороги, рядом с которым стоял человек, отчаянно сигналящий ему. Только чудом Дункан успел вовремя затормозить.

Патрульный подошел к окну машины в своей залитой дождем желтой непромокаемой экипировке.

– Как это можно вести машину в такую ночь? Поворачивайте назад. Дальше ехать нельзя!

– Почему? – глядя на светящийся фонарь патрульного, спросил Дункан.

– Дорога на Страт-Линтон затоплена. Плотину может прорвать в любую минуту.

Дункан не протестовал, но, пока патрульный говорил, он молча включил передачу. Машина рванулась вперед, расколов деревянный барьер, – его обломки разлетелись в стороны.

Трасса, хотя и сильно затопленная, не была непроходимой. Инстинктивно Дункан включил радио на приборной панели. Сразу же он услышал новость, которую искал.

– Угроза Страт-Линтону, – произнес бесстрастный голос диктора, – более серьезная, чем предполагалось вначале. Нет никаких признаков прекращения дождя, и трещина в новой плотине гидроэлектростанции на озере Лох-Линтон, похоже, расширяется. Спасатели уже на месте. Хотя ситуация остается под контролем, согласно заявлению, опубликованному господином Джозефом Овертоном и другими должностными лицами компании, все транспортные средства удалены из этого района, и в качестве меры предосторожности жителям долины рекомендовано временно покинуть свои дома. – Голос зазвучал более строго. – Только что поступила сводка, в которой сообщается, что число погибших в настоящее время составляет пятнадцать человек. Доктор Мердок из Страт-Линтона, который, спасая раненого, оказался под упавшей каменной кладкой, получил более серьезные травмы, чем было первоначально объявлено. Есть подозрения, что его жизнь в опасности.

Глава 57

Дункан вдавил педаль газа в пол. Машина с ревом понеслась дальше. В десяти милях от конечного пункта он свернул на знакомую боковую дорогу, миновав два фермерских фургона, нагруженных домашним скарбом. Еще пять миль, и он оказался в деревне Линтон. Остановил машину напротив дома доктора и выскочил наружу. Дождь обрушился на него сплошной стеной. Улица была пустынна.

Ретта, в пальто и шляпе, впустила его.

– Ретта! Где доктор Мердок?

Она подняла дрожащее, залитое слезами лицо:

– Его оставили на заводе, доктор Стирлинг.

– Тогда где мисс Джин?

– Она тоже там. – Горничная всхлипнула. – Все покинули деревню. И я тоже ухожу.

Она поспешила вниз по улице.

Дункан остался в промозглой ночи на безлюдной улице. Вдруг из-за угла вынырнула худощавая одинокая фигура. Дункан закричал с облегчением, узнав припозднившегося:

– Маккелви!

– Доктор Стирлинг!

– Господи! Я рад вас видеть, дружище! – Дункан схватил его за руку. – Я должен добраться до завода!

– Это невозможно, – решительно ответил Маккелви. – Дорогу размыло.

– Но я должен. Разве вы не знаете, что там Мердок. Я должен добраться до него, должен!

Маккелви почесал свой острый мокрый подбородок.

– Ну, – сказал он наконец. – По дороге вам не добраться. Но возможно, только лишь возможно, есть шанс, что я доставлю вас через гору.

Они сели в машину, и Дункан включил зажигание. Маккелви направил его по незнакомому маршруту, извилистому и каменистому, который шел на подъем по восточному склону холмов, затем поворачивал налево. На полпути наверх они остановились – дальше было не проехать. Маккелви вылез из машины и, не говоря ни слова, пошел вперед.

Они пробирались через мокрый сосновый лес и прибитый дождем подлесок, лезли через скалы, то карабкаясь на них, то соскальзывая по влажным каменистым склонам.

Задыхаясь и в кровь исцарапав руки, они наконец достигли вершины. Заслонив лицо от ветра с мокрым снегом и прищурившись, Дункан увидел в полутьме, что они достигли берега озера Лох-Линтон. Они обошли опасную зону и добрались до дальнего берега.

Маккелви, сложив ладони рупором, прокричал, перекрывая шум волн, перекатывающих береговую гальку:

– Где-то здесь лодка!

Пройдя сотню ярдов вдоль берега, они нашли плоскодонную рыбацкую лодку, которую болтало и раскачивало у причала. Зайдя в воду, они сели в лодку, и Маккелви отчалил. Каждый взял по веслу.

Глава 58

Дункан греб что было сил чуть ли не с чувством облегчения. На озере было неспокойно, волны хлестали в нос лодки. Вокруг стояла серая тьма.

Лесник, не выпуская своего весла, время от времени оборачивался, с тревогой принюхиваясь к встречному ветру, проверяя направление. Они гребли уже довольно долго, когда вдруг Маккелви замер, а затем еще сильнее налег на весло.

– Слышите? – спросил он.

Сквозь шум волн Дункан услышал низкий рокот водопада.

– Это плотина, – со странной озабоченностью объявил Маккелви. – Да поможет нам Бог не попасть в этот поток.

Повернув нос лодки под углом к ветру, они из последних сил заработали веслами. Рев в ушах звучал все громче. Но внезапно, когда он стал невыносимым, лодка уткнулась в невидимый берег, и Маккелви, выпрыгнув, расправил свои мощные плечи и вытащил лодку на сушу.

На близком горизонте за полуостровом, окаймлявшим маленькую бухту, стояло неясное зарево. Вместе с Маккелви Дункан поспешил к нему по невысокому гребню берега. Перед ними, на возвышенности рядом с заводом, в тусклом багровом свете батареи керосиновых факелов, предстала сцена, от которой у Дункана перехватило горло.

На заднем плане виднелись голые строения глиноземного завода с новой электростанцией и скоплением складов и контор. Вокруг административного здания собралась толпа рабочих и деревенских жителей – черные неподвижные фигуры. Впереди была плотина, изогнутое сооружение из бетона, с высокими опорными укреплениями.

Через открытые шлюзы плотины неслись, бурля и дымясь, потоки воды, устремляясь в темноту долины, и туда же, переливаясь через верхний край плотины, обрушивался сплошной водной стеной двестифутовый каскад.

Но там был и новый, более зловещий выход для озера – широкий зазубренный пролом в гладкой поверхности плотины, менее чем в тридцати ярдах от ближайшего берега. Через него, продолжая отрывать куски бетона от краев, с поистине дьявольской силой хлестала вода.

Дункан, исполненный тревоги за Мердока, устремился вперед, когда толпа зевак в едином порыве издала вопль. Обернувшись, Дункан успел стать свидетелем финального катаклизма.

На его глазах трещина в непрочной стене стала медленно расширяться, как будто плотину разрывали невидимые руки великана. Целые бетонные блоки взметнулись в воздух, как огромные снаряды, выпущенные из гигантской пушки. Плотина на этом участке медленно покачнулась, оползла и обрушилась. А затем, как модель из папье-маше, все сооружение вздрогнуло, зашаталось, выпятилось наружу и наконец превратилось в ничто под бурлящим водопадом освобожденного озера.

– Боже милостивый! – выдохнул Маккелви. – Это как Страшный суд.

На мгновение Дункан остолбенел. Затем он яростно протолкался сквозь толпу к административному корпусу завода.

За занавешенными окнами виднелись огни и движущиеся тени. Дункана пробила дрожь, и, коснувшись двери, он на мгновение заколебался. Затем ему представилось, как вошел бы сам Мердок. Он поднял голову и открыл дверь.

В приемной находилось несколько должностных лиц компании. Там были Скотт, преподобный Симпсон, адвокат Леггат – его старые враги из Ливенфордского совета. А в центре за своим столом сидел Честный Джо, съежившийся, сломленный. Когда Дункан вошел, он растерянно поднял поникшую голову. Одного взгляда, которым обменялись оба, было достаточно, чтобы Дункан прочел стыд и крах в глазах поверженного. И – жалкий ужас игрока, который поставил на кон человеческие жизни и проиграл.

Дункан направился к комнате за дверью в глубине приемной. И там наконец обнаружил старого доктора из Страт-Линтона.

Глава 59

Мердок лежал на спине на кушетке в центре комнаты, укрытый грубым коричневым одеялом. Рядом с этой импровизированной койкой стояла Джин – бледная, осунувшаяся, без слез. По другую сторону – моложавый мужчина в темном пиджаке и полосатых брюках. Видимо, Бейли, врач компании, решил Дункан.

Он на цыпочках подошел к кушетке. Лицо старого доктора, обычно такое красное, было землистого цвета. Он был без сознания, и его неподвижность внушала ужас. Под шеей у него была подложена небольшая подушка с песком. Увидев эту подушку, Дункан посмотрел на доктора и тихо сказал:

– Я доктор Стирлинг из Эдинбурга. Это… это позвоночник?

Доктор Бейли, чье встревоженное лицо с расплывчатыми чертами свидетельствовало о пережитом за день, удрученно кивнул в знак согласия.

– Ему на спину повалились камни. – Он вздрогнул. – Перелом шейного позвонка. Вывих бедра. Еще сломано несколько ребер. Всем костям досталось. Я думаю, что у него внутреннее кровотечение.

– Что вы предприняли?

– Все, что мог. – Молодой врач настолько устал, что почти не имел сил объясняться. – Горячие бутылки, – пробормотал он. – Неподвижность. Его нельзя шевелить, иначе пострадает спинной мозг. Что еще можно сделать? Он почти ушел.

Дункан испытал шок, увидев, что глаза Мердока открылись. Искра юмора промелькнула в них, когда старик с трудом прошептал:

– Не изменяй своему инфернальному характеру из-за доктора Бейли. Он прав. Я уже довольно далеко ушел.

– Не говорите так!

– Умирающий может говорить то, что он хочет, – продолжал Мердок. – Ты, конечно, видишь, дружок, что этот старый Адам знавал лучшие времена.

Поникшие плечи Джин затряслись от загнанного внутрь рыдания. Она отвернулась.

– Тихо, тихо, девочка. Это на тебя не похоже. Здесь слишком темно. Дай мне руку, моя милая, и не плачь.

Дункан подался вперед:

– Боже всемогущий, старина! Ты не имеешь права так сдаваться! Джин! Отпусти руку отца. Отпусти, говорю. И оставь нас с ним наедине.

Девушка встала и, спотыкаясь, вышла из комнаты.

Дункан немедленно опустился на одно колено там, где она стояла. Он наклонился к уху Мердока и заговорил резко и нетерпимо:

– Мердок! Что ты нюни распустил, как женщина? Где твое мужество? Ты меня слышишь?

– Оставь меня в покое, парень, – пробормотал Мердок.

– Я ни за что не оставлю тебя в покое! – рассердился Дункан. – Ради бога, приди в себя.

С этими словами он откинул одеяло и быстрыми, опытными движениями рук прощупал израненное тело Мердока. По крайней мере, Бейли поставил верный диагноз.

Пока его пальцы медлили, уже во второй раз задерживаясь на сломанном позвонке у основания спинного мозга, его сознание, работая с отчаянной скоростью, оценивало шансы на успех, цепляясь за ту нить жизни, которая еще не порвалась.

Глава 60

Дункан знал, даже без напоминания доктора Бейли, насколько опасно изменять положение тела Мердока. Одно неосторожное движение, и острые края позвонка разорвут спинной мозг, что приведет к мгновенной кончине.

Помощь следовало оказать здесь и сейчас, в этой деревянной конторе, без квалифицированных медсестер, препаратов и оборудования современной операционной. Возможности медицинской техники были безжалостно исключены. Все, что осталось, – это возможности человека.

Дункан решительно поднялся на ноги: он понял, как поступить. Прежняя врожденная тяга к целительству вернулась к нему, а вместе с ней и похороненная убежденность в этом своем даре. Внутренним взором он увидел, как склоняется над старым доктором и производит разные манипуляции: ставит на место обломки кости, высвобождает истерзанные спинномозговые нервы, выправляет раздробленные кости, убирая это смертельное давление на спинной мозг. Он быстро повернулся к Бейли.

– У вас здесь есть обезболивающее? Дадите мне? – Он наклонился над раненым. – Я ужасно рискую, Мердок. – Затем, помолчав, добавил с жестокой серьезностью: – Будете сопротивляться? Или позволите мне потерпеть неудачу?

На лице старого доктора появилось призрачное подобие улыбки. Он прошептал:

– Я всегда клял тебя за то, что ты гробишь пациентов. Вспомни… когда я не проснусь… что я был прав.

Глава 61

Пять недель спустя ясное январское солнце выглянуло из-за гор и осветило пробуждающуюся жизнь деревни Страт-Линтон. Прочные, построенные из камня жилища устояли. Следы паводка на побеленных стенах, несколько поваленных заборов, уже ремонтируемые разбитые окна и сорванные ставни, промоина на проезжей части дороги, рядом с которой стоял паровой каток, – это были единственные оставшиеся следы ужасного наводнения.

«Все будет хорошо», – подумал провост[6] Дугал, когда, высунув бороду в приоткрытый дверной проем, принюхался и предусмотрительно одобрил наступившее утро.

Мимо проходил такой же высокопоставленный чин, управляющий Мюррей. Двое мужчин встретились сдержанно, без приветствий, и пошли по середине улицы.

Сначала они не разговаривали: молчание в этих северных широтах – признак избранности. Но вскоре провост заметил:

– Я прочел в сегодняшней утренней газете «Геральд», что наш друг, Честный Джо, объявил о своем банкротстве.

– Да! – управляющий, мужчина чуть помоложе провоста, не мог скрыть своего удовлетворения. – На данный момент с ним покончено, труп! Да помогут Небеса тем, кто вложился в это дело.

– Я всегда утверждал, что его плотина обречена, – заметил провост. – И все же, – добавил он с присущей ему проницательностью, – я не говорю, что приличная плотина, построенная заслуживающим уважения солидным концерном, не принесла бы пользы графству, при условии, что она никак не связана с вонючим глиноземным заводом. У нас могла бы быть и красота, и польза. – Он сделал выразительную паузу. – На самом деле я могу сказать вам, управляющий, что такой план находится в разработке. Сэр Джон Эгль, его сын, министр и еще несколько человек объединились, и ко дню Святого Мартина будет объявлено о создании новой частной компании.

– Вот это да! – воскликнул управляющий. – Эх, господа, верно сказано – все приходит к тому, кто умеет ждать.

Когда они проходили мимо «Линтон армз», их осанка заметно изменилась. Провост печально посмотрел на усыпанный соломой участок дороги, который лежал перед ними, а управляющий бросил взгляд через дорогу на наполовину занавешенные окна дома доктора. Здесь мужчины остановились.

Управляющий понизил голос:

– Жалюзи еще не опущены. Досталось ему, бедняге Мердоку.

– Он лежит там больше месяца, – сурово сказал провост. – Я никогда не забуду, как его вынесли с завода – он был без чувств, привязанный к носилкам.

– Говорят, он неделями не открывает глаз. Он просто лежит там в ступоре. Боже милостивый, как жалко, что все так затянулось.

Пока они стояли и смотрели на окна, к ним присоединились школьный учитель, почтальон, старая мисс Белл в выцветшей накидке, ковыляющая открывать свой магазин. Вскоре собралась небольшая и молчаливая группа местных.

– Он стольких спас в свое время, – сокрушался священник. – Тяжело видеть, как он уходит в таком состоянии.

Мисс Белл мрачно покачала головой:

– По-моему, это жестоко – продлевать агонию таким образом.

– Да, – согласился управляющий. – Пожалуй, было бы милосердней дать ему уйти, и все дела.

– Не нам судить об этом, управляющий, – возразил провост. – Доктор Мердок был хорошим другом деревни Линтон. И Бог заберет его, когда и как того пожелает.

Провост медленно покачал головой, что послужило всем знаком расходиться. Попрощавшись кивком, каждый пошел по своим делам.

Глава 62

Внутри этого безмолвного дома с его гнетущей тишиной открылась дверь, и из комнаты больного вышел Дункан. Он был небрит, а под глазами от усталости залегли глубокие морщины. Почти всю ночь он провел у постели Мердока, где минуту назад его сменила Джин. Ночные бдения, помимо всего прочего, до крайности измотали его.

Он оперся рукой о стену и уронил голову на грудь. Как он гордился тем, что после долгих манипуляций в деревянной конторе ему удалось вправить сломанные кости и сохранить искру жизни в Мердоке! Как ужасно было свидетельствовать наступление этой фатальной и стойкой комы, из которой, казалось, ничто, кроме смерти, не могло вывести раненого.

Пять мучительных, бесконечных недель он безвыездно провел в Линтоне. Где-то в отдалении была его другая жизнь – Эдинбург, работа в Фонде, все его обязанности и возможности, – однако главным для него сейчас было состояние Мердока. Каково же было осознавать, что все возможное и невозможное, сделанное им, чуть ли не напрасно.

В тишине дома раздался приглушенный телефонный звонок. Дункан услышал крадущиеся шаги Ретты, которая пошла ответить. Он вздохнул, с усилием выпрямился и спустился по лестнице.

– Что, Ретта? Вызов?

– Нет, доктор. Это снова из Эдинбурга. Без конца звонят. Но я отвечаю, как вы велели – говорю, что вас нет.

Он кивнул:

– Совершенно верно. Если снова позвонят, скажи им то же самое.

В то утро обход был легким. В нынешних обстоятельствах, поскольку доктор Бейли уволился и вся практика снова перешла к Мердоку, за медицинской помощью обращались только в самых серьезных и неотложных случаях.

Когда Дункан оказал помощь последнему за день пациенту, хозяйка дома проводила доктора до двери. Она посмотрела на него с выражением глубокой озабоченности на простодушном деревенском лице, а затем задала привычный вопрос:

– Как там сегодня доктор Мердок?

Дункан машинально ответил уклончивой фразой:

– Ничего нового.

– Скажите мне, доктор, как вы думаете, ему станет лучше?

Что-то заставило его быть откровенным.

– Сомневаюсь, – сказал он. – Хотя, видит Бог, я делаю все, что в моих силах.

– Мы это знаем, доктор, – уважительно кивнула она. – И поверьте мне, для нас этого достаточно.

Пока он ехал в деревню, эта поддержка со стороны сельчан оставалась с ним, теплая и утешительная – маленький тайный просвет во мгле его отчаяния.

Глава 63

Было уже больше часа дня, когда он вернулся. У дома Мердока стояла большая, закрытая, взятая напрокат машина. Его рот сжался в сердитую линию. Он знал, что это значит, еще до того, как вошел в дом: в маленькой операционной с окнами во двор сидела в нетерпеливом ожидании Анна и курила сигарету.

Он спокойно поздоровался с ней.

– Итак, Анна, я вроде говорил тебе не приезжать. После всех этих телеграмм и телефонных звонков мне казалось, что ты все поняла.

– Но ты не отвечаешь на телеграммы! И игнорируешь телефонные звонки! – Она сердито раздавила сигарету в пепельнице. – Разве можно винить меня за то, что я желаю получить несравненное удовольствие от разговора по душам?

Дункан пожал плечами, затем подошел к маленькой аптечке в углу. Стоя там у крошечного лабораторного стола с треснувшей раковиной, он начал составлять из нескольких ингредиентов, лежавших на полках, простые лекарства, которые этим утром прописал своим пациентам. Казалось, эта картина лишила гостью остатков самообладания.

– Дункан! – воскликнула она. – Ты что, совсем спятил – разливаешь разноцветную водичку в этой жалкой конуре, когда мог бы работать в своей собственной лаборатории?

– В этой разноцветной водичке есть ингредиент, о котором ты понятия не имеешь.

– Какой ингредиент? – огрызнулась она.

– Вера, – тихо ответил он.

Она с яростью и презрением уставилась на него:

– Ты сошел с ума! Ставишь под угрозу всю свою карьеру ради того, чтобы продавать мифы наивным сельским пациентам.

– Может быть, – резко перебил он ее. – Но так получилось, что у меня есть еще один пациент, там, наверху.

– Знаю. Видела его. Да, не надо так смотреть! Я взяла на себя смелость провести осмотр в твое отсутствие. И скажу тебе, ты напрасно тратишь время.

Он вздрогнул, как будто она вынесла ему смертный приговор:

– Это, разумеется, твоя точка зрения.

– Это непредвзятая, научная точка зрения. У него отек головного мозга. Этот бедный старик наверху годится только для церковного двора. И вся вера, которую ты можешь в него вложить, этого не изменит.

– Какое ты имеешь право так говорить?

– Право ученого, который является твоим другом. О, я знаю, что ты сделал, – выправил позвоночник, поддерживаешь его жизнь искусственным питанием, наблюдаешь за ним день и ночь. Это похвально. Но это бесполезно, совершенно бесполезно. Лучшее, что ты можешь для него сделать, – это выйти из дома и заказать ему надгробие.

Рука, державшая мерный стакан, чуть дрогнула.

– Ты жестокая женщина, Анна.

– Можем ли мы быть другими в моей и твоей работе? – Ее голос завибрировал. – Послушай меня! И попытайся взглянуть на вещи здраво – хотя бы сейчас. Глупо было упустить прекрасную возможность поужинать с Комиссией. Но твое отсутствие в отделении последние пять недель, перед выборами, и в результате оказаться на задворках – это самоубийство. Мне нет нужды рассказывать, как Овертон воспользовался этим. Я старалась изо всех сил, объяснялась с профессором Ли, просила Комиссию учесть твое эмоциональное состояние, пока не устала этим заниматься. Теперь, – она сделала паузу, – объяснения больше не нужны. Завтра кандидаты проходят собеседование. Это до тебя дошло? Письмо у тебя в комнате. Выборы состоятся завтра днем в три часа. – Она акцентировала каждое слово, как будто наставляла ребенка. – Ты должен… ты должен быть там. Завтра в три часа в Фонде.

Глава 64

Дункан закупорил пузырек с лекарством, наклеил на него этикетку и поставил на полку.

– Конечно, я попытаюсь, – тихо сказал он. – Но я не могу твердо обещать, что буду там, поскольку меня обязательно задержат и завалят делами. А ты знаешь, что я решил довести этот случай до конца, как вел бы сам Мердок, – до самого конца.

Она яростно прикусила губу.

– До конца? Я же тебе сказала, что это бесполезно. От тебя, квалифицированного патологоанатома…

Он резко обернулся:

– Во врачевании есть определенные вещи, которых не найдешь в пробирке для опытов. И одна из них: не бросать своего пациента – пока он жив.

– Ты сентиментальный дурак! – Такой злой он ее еще не видел. – Если уж ты затронул эту тему, то разве ты мне ничего не должен? Ты, с твоей верой, надеждой и милосердием, с твоим представлением о благодарности! Почему бы тебе не заплатить мне за то, что я для тебя сделала?

Он медленно произнес:

– Я скорее верну тебе свою руку, чем брошу Мердока.

Внезапно ее гнев испарился.

– И это все, что ты хочешь мне сказать, Дункан? После всех наших лет вместе?

Он непонимающе уставился на нее.

– Я имею в виду, – запнулась она, – зачем нам вообще ссориться? Это больно!

– Странно слышать такое от тебя.

– Возможно, я странная женщина. Ты не представляешь, насколько странная – я даже сама не знаю. Ты думаешь, что я сильная. Видит Бог, за последние месяцы я стала слабее даже твоей глупой Маргарет.

Она опустила глаза, затем внезапно снова подняла их, наполненные неудержимой тоской.

– Иногда мы насмехаемся над тем, к чему больше всего стремимся. Но приходит время, когда мы уже не можем отрицать очевидное, когда больше не в силах затаптывать огонь. Мы уже давно вместе, Дункан. Мы оба биты жизнью. У нас есть общая цель – мы связаны друг с другом. Дункан, я отчаянно завишу от всего, что с тобой происходит. Я… – ее голос дрогнул, – ты мне очень нравишься. Разве мы не могли бы что-нибудь придумать для нашего будущего? О, какую кашу я заварила! Но ты много значишь для меня. И конечно же, я тоже должна что-то для тебя значить.

Он отвел взгляд и с трудом произнес:

– Я ценю твою дружбу больше, чем все, что у меня осталось.

На мгновение она замерла. Затем встала и завозилась с застежками своего плаща. Ее лицо снова стало спокойным и бесстрастным.

– Что ж, закончим этот разговор. Обещаю больше его не возобновлять. Но завтра ты приедешь. Это решено. У нас еще есть кое-что – письма медсестре Доусон.

Он покачал головой:

– Нет, Анна. Я ими не воспользуюсь.

Казалось, она чуть было снова не взорвалась напоследок.

– Завтра у нас будет достаточно времени. Я встречу тебя в Фонде. В три часа. Не забудешь?

– Нет. Но я, возможно, не приеду.

– Приедешь, – сказала она. – Ты слишком амбициозен, как и я, чтобы упустить шанс, который выпадает раз в жизни. До свидания – до завтра.

Она кивнула со своей прежней твердостью, с тем же гипнотическим блеском в глазах, и вышла из дома.

Глава 65

На следующее утро Дункан проснулся с мучительным чувством тревоги. Его комната была рядом с комнатой Мердока, и по привычке, едва открыв глаза, он прислушался к звукам в соседней комнате. Он слышал, как медсестра из местных сменила дежурившую ночью Джин. Охваченный смутным беспокойством, он вскочил с постели, побрился и быстро оделся. Рано утром ему предстояло отправиться к очень серьезно пострадавшему пациенту в лесничестве Россдху, в тридцати милях отсюда. Но сначала он зашел к Мердоку.

Сестра Гордон, коренастая женщина средних лет в выцветшей синей форме, с простым, деловитым лицом, отмеченным десятью годами медицинской службы в графстве, уже почти закончила утренний уход за больным. Она прошептала:

– Сегодня ему не очень хорошо, доктор. Во всяком случае, я думаю, что он слабеет.

Дункан пощупал пульс Мердока и произвел обычный осмотр. То, что она сказала, было правдой. Он просмотрел медкарту, которую она положила на стол, и записал свои инструкции.

Спустившись, он кое-как позавтракал, а затем поспешил в гараж, завел машину и уехал.

В глубине души он знал, почему так нуждался в каких-то срочных и отвлекающих делах. Это было отчаянное желание убежать – от себя, от Мердока, от кризиса, в котором они оба оказались.

Когда он вернулся, в холле его встретила Джин, опрятная в своем сером платье, со свежим, несмотря на бледность, лицом и темными тенями печали под глазами.

Удивленный, что она не в постели, хотя не спала всю ночь, он при виде ее почувствовал, как больно сжалось его сердце. Теперь он знал без всяких сомнений, что любит ее. Наконец-то это было настоящим, непоколебимым и бесповоротным. Но ее отношения с молодым Эглем не давали ему покоя.

– Почему ты не отдыхаешь?

Ему пришлось взять себя в руки, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Я ничуть не устала. – Она изобразила бодрую улыбку. – Возможно, я прилягу, когда сестра Гордон вернется к часу дня. Я думала, мы поедим пораньше.

Аппетита у него не было. Когда он наконец справился с курятиной, Джин предложила ему гроздь винограда.

– Попробуй, – попросила она. – Сэр Джон Эгль прислал это из своих собственных теплиц.

Он покачал головой. Больше, чем когда-либо, фамилия Эгль вызвала у него волну неприятия. Он с иронией подумал, что цветы и фрукты, которые посылал сэр Джон, совершенно бесполезны для лежащего без сознания Мердока.

– Очень вкусный виноград. – Джин выглядела разочарованной, оттого что он не захотел попробовать. – Мы многим обязаны сэру Джону.

– Не смею возразить, – с горечью признал он и добавил: – Но я не хочу быть у него в долгу.

– Мне жаль. У него добрые намерения. – Она поколебалась, затем заставила себя продолжить: – Он сказал мне, что позаботится о медицинской помощи отцу, если тебе придется уехать.

Он уставился на нее, ошеломленный тем, что она, вероятно, знала о его тайных терзаниях.

– Ты же не можешь оставаться здесь вечно. Мы очень благодарны за все, что ты сделал. – Ее улыбка едва напомнила ту ее обычную, яркую. – А сейчас, похоже, от тебя уже мало что зависит.

Для него все стало ясно как божий день – причина ее нервозности, ее вымученное бодрствование. Вчера с ней поговорила Анна, и Джин открывала для него ворота, ворота свободы.

Едва эта мысль вспыхнула у него в мозгу, как раздался стук в дверь и в комнату с кепкой в руке вошел Хэмиш.

– У меня тут ваш чемодан, доктор Стирлинг. Положить его в машину?

– Оставь его пока в холле, Хэмиш.

Дункана потрясло сознание того, что в ближайшие несколько секунд он должен принять решение, которое определит все его будущее.

Глава 66

Хэмиш вышел, а Дункан пристально посмотрел на Джин. Хотя он прекрасно понимал, что она бескорыстна, он испытывал темное желание причинить ей боль.

– Очень мило с твоей стороны спланировать прощальный банкет с помощью Эглей.

– Я хотела, чтобы ты успел добраться до Эдинбурга к трем. – Голос ее дрожал.

Он не мог остановиться:

– Очень предусмотрительно, учитывая, что я не особо отличился в случае с твоим отцом. Я потерпел неудачу. И ты знаешь, что я потерпел неудачу.

Она прошептала:

– Но я уже говорила тебе, что…

– Что ты хочешь избавиться от меня, – резко перебил он ее. – Что ж, смею предположить, что ты права. Я тебя не виню.

Он не понимал, что заставило его причинить ей боль. Он никогда не любил ее так сильно, как в этот момент. После нескольких недель дежурств у постели отца, после ночей и дней, полных надежд и страхов, в ней было что-то странно детское. Но он продолжал, несмотря ни на что:

– Я не останусь там, где меня не хотят видеть. – Он встал из-за стола. – Еще пять минут, и я уеду.

Выйдя в коридор, он обнаружил свой чемодан, на котором лежали пальто и шляпа. Через стекло входной двери он увидел машину снаружи – за рулем его ждал Хэмиш. Они запросто окажутся в Эдинбурге к половине третьего.

Он словно со стороны видел, как возвращается в великий город. Он видел свое драматическое прибытие в Фонд, прием, оказанный ему друзьями, замешательство Овертона. Он не мог позволить Овертону победить. Анна была права. Он тут же решил, что едет. Но что-то заставило его подняться наверх, чтобы в последний раз взглянуть на Мердока.

В комнате больного было тихо и сумрачно. Мердок по-прежнему, как все последние пять недель, лежал на спине, без сознания, беспомощный – по сути, живой труп.

Если бы только он мог преодолеть этот ступор, вывести своего пациента из транса, все было бы хорошо. Он этого не сделал. В комнате было так тихо, что он слышал тиканье своих часов, приближающих время назначенной встречи. Ему было сказано явиться в Эдинбург. Умирающий никогда не будет скучать по нему.

И все же он не уезжал. Он не мог отвести глаз от погруженного в тень лица Мердока. Должно же быть что-то, что еще можно было бы сделать для старика.

Только теперешнее состояние Дункана могло подсказать ему столь отчаянную операцию, которая вдруг пришла ему на ум. Он знал, насколько она опасна. Даже от одной мысли о ней его пробрала дрожь. Но это был единственный пришедший ему в голову выход. Если ничего не предпринять, тогда смерть.

Он продумывал детали операции, напряженно ожидая возвращения местной медсестры. Она вошла бесшумно, ровно в час.

Снимая плащ, она внимательно посмотрела на лицо Мердока, затем тихо сказала Дункану:

– Мисс Джин просила напомнить, что вам пора уезжать. Иначе вы можете опоздать.

Он натянуто ответил:

– Да, смею допустить, что могу опоздать. Сестра Гордон, не могли бы вы включить спиртовку? И пожалуйста, простерилизуйте мои инструменты.

Взглянув на него и снова на Мердока, она пошла выполнять его поручение.

Вернувшись наконец, она сказала:

– Все готово, доктор Стирлинг.

Вместе они осторожно перевернули Мердока. Теперь он лежал на боку, спиной к ним, полутруп, когда-то бывший человеком. Сначала спиртом, а затем пикриновой кислотой Дункан тщательно протер область шеи сзади. На фоне болезненно-белой кожи Мердока обработанное пятно казалось зеленовато-желтым.

Глава 67

Пальцы Дункана медленно скользили у основания черепа. Он почувствовал соединение поврежденных позвонков; оно было твердым и полным. Сбоку он выбрал нужную точку. Не убирая указательного пальца, он повернулся и взял троакар – иглу в форме трубки с внутренним стилетом, этим сверкающим кинжалом, который должен был пронзить жизненно важные ткани продолговатого мозга. Дункан точно знал: всего одна ошибка, малейшая ошибка в расстоянии или направлении – и конец будет ужасным. Знала это и сестра Гордон.

Растянув кожу пациента большим и указательным пальцами, Дункан воткнул троакар в неподатливую плоть. В течение целой долгой минуты он двигал невидимым концом инструмента вперед и назад, ища точку введения. И везде он встречал сопротивление. Неужели он никогда не найдет лазейку?

В отчаянии он закрыл глаза, дабы усилить тактильную чувствительность. Попробовал еще раз. И еще. А затем вскрикнул от облегчения. На этот раз препятствий не было – игла быстро погружалась. Он нашел отверстие. Мягко он ввел иглу в канал.

Осторожно, аккуратно он пошел в глубину. Его лицо было похоже на маску. То, что он делал, не было работой хирурга или демонстрацией хрестоматийной техники. Он использовал дар, данный ему Богом. Он пошел вперед. Внезапно он почувствовал щелчок, когда троакар пронзил оболочку мозга. Он достиг своей цели.

Это был момент истины, который должен был доказать, прав он, Дункан, или нет, должен ли Мердок жить или умереть. Быстрым движением он вынул стилет из полой иглы.

Мгновенно, с невероятной силой, через трубку хлынул поток спинномозговой жидкости.

Но хотя Дункан считал, что действовал правильно, он не смел надеяться. Жидкость поступала все активнее – давление внутри было явно большим. И вдруг Мердок испустил долгий, слабый вздох, первый звук, который он издал с тех пор, как впал в кому пять долгих недель назад.

Сестра Гордон чуть не выпустила трубку.

– Доктор Стирлинг, – выдохнула она. – Вы слышали?

Дункан не ответил. Его губы были сухими и жесткими от напряжения. Он пристально смотрел на иглу. Жидкость закапала медленно, потом еще медленнее и наконец перестала вытекать.

Он быстро вынул иглу, замазал прокол коллодием и снова перевернул Мердока на спину. Подождал, пока медсестра подложит две подушки под голову пациента, затем поднес пузырек с нашатырным спиртом к носу больного.

Стимулятор не подействовал.

Дункан боролся отчаянно. Наклонившись, он крепко надавил обоими большими пальцами на брови Мердока – в том месте, где проходят надглазничные нервы, – этот метод он часто использовал, чтобы привести своих пациентов в чувство после глубокого наркоза. В течение минуты – ничего. Затем, когда он усилил давление, произошло невероятное. Мердок медленно открыл глаза.

Глава 68

Это было похоже на возвращение к жизни мертвого. Прижав руку ко рту, сестра Гордон издала сдавленный крик. Хотя он и прозвучал глухо, старик, казалось, его услышал.

– Что случилось? – едва шевеля губами, прошептал он.

Дункан низко наклонился – от огромного возбуждения у него звенело в ушах.

– Ничего, – успокоил он. – Не обращайте внимания.

Мердок с трудом сфокусировал взгляд на Дункане.

– Ты все еще здесь, – пробормотал он, и от этой старой, знакомой иронии Дункан чуть не издал победный клич.

– Пожалуйста, доктор Мердок, – взмолилась сестра Гордон. – Вам не следует слишком много говорить, вам нужно отдохнуть.

– Думаю, я достаточно отдохнул, – пробормотал старик. – Поднимите жалюзи и дайте мне увидеть свет.

Дункан бросился к окну и дернул за шнур. Медсестра, явно пребывая вне себя, стояла, однако, на своем. Она предложила Мердоку чашку молока.

– Что это за гадость? Я бы не отказался от крепкого бульона.

– Да-да, точно. Пойду выясню.

Дункан воспользовался предлогом, чтобы покинуть комнату. Он не мог вынести своего сокрушительного ликования. Мердок, его дорогой старый друг, невероятным образом восстал из могилы.

Выйдя на лестничную площадку, он сделал усилие, чтобы взять себя в руки, прежде чем поспешить вниз.

– Джин! – позвал он. – Твоему отцу лучше! Джин! Джин!

Он подумал, что она, возможно, в саду, и выбежал через парадную дверь, без верхней одежды и шляпы, в рубашке с засученными рукавами.

Джин не было, но чуть дальше по улице стояла обычная послеполуденная кучка деревенских жителей. Там был провост, а также управляющий Мюррей, школьный учитель, фермер Блэр, Хэмиш и дюжина других важных людей общины. Они глядели, как приближается Дункан.

– Мердок! – сказал провост надломленным голосом. – Наконец-то он скончался.

– Нет, провост, нет! – воскликнул Дункан. – У него наступил перелом. Он выдюжит!

Все молча уставились на него.

– Вы… вы действительно это имеете в виду, доктор? – спросил наконец провост.

– Действительно! – Голос Дункана дрогнул. – Он вышел из комы. Он говорил со мной – минуту назад. Он попросил крепкого бульона.

Поднялся крик. Шагнув навстречу, провост Дугал сжал руку Дункана в своей, и все его чувства выразились в этом крепком пожатии. Затем он резко обернулся:

– Роберт, беги с новостями. Давай-ка, Хэмиш, звони в колокола. Беги, парень, беги! Что касается нас… – его влажно заблестевшие глаза обвели группу, – пусть каждый воздаст хвалу.

Гимн благодарности звучал в ушах Дункана, когда он мчался обратно. Только он вбежал в дом, как затрезвонили колокола, разнося радостную весть по всему Страту.

– Джин! – позвал он, пересекая холл. – Джин! Джин!

Она вышла из комнаты отца, закрыла дверь, ее бледное исхудавшее лицо преобразилось. Он поспешил к ней по лестнице, но, прежде чем оказался рядом, она упала в обморок.

Глава 69

За каких-то двенадцать дней в доме доктора произошли большие перемены. Окна и двери были широко распахнуты навстречу раннему весеннему солнцу. Цыплята расхаживали по заднему двору; сад был опушен нежной зеленью, а из посудомоечной доносился веселый голос Ретты, напевавшей гэльскую песенку. На кухне Джин варила джем для мармелада – ничто так не нравилось Мердоку, как мармелад.

Она нарезала апельсины в медную кастрюлю и посыпала их сахаром, и все это с серьезным видом, но ее лицо при этом было счастливым.

Внезапно резкий стук заставил ее остановиться. Сначала она подумала, что это выздоравливающий отец, который, вооружившись палкой, не стеснялся громко стучать в пол своей спальни, когда ему нужна была дочь.

Однако это был не Мердок, а кто-то у входной двери. Она пошла открывать, не позаботившись о том, чтобы снять фартук, а там стоял молодой Эгль.

– Алекс! – воскликнула она. – Ты вернулся!

– Джин! – Он взял обе ее руки в свои и, казалось, их никогда не собирался отпускать. – Я приехал сегодня утром. Только что узнал обо всем, что тебе пришлось пережить. Я не смог приехать раньше.

– Это похоже на тебя, Алекс, – улыбнулась она. – Ты отлично выглядишь – загорел, настоящий американец.

Он с беспокойством изучал ее:

– Ты красивее прежнего, Джин, но побледнела и похудела.

– Со мной все хорошо, – засмеялась она в ответ на его озабоченность. – Видел бы ты меня две недели назад. Но послушай, молодой человек! – Она высвободила руки. – Мармелад без меня подгорит. Поднимайся наверх и загляни к отцу. Когда спустишься, я буду на кухне.

Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, а она вернулась к приготовлению мармелада. Время от времени до нее доносились их голоса.

Через полчаса Алекс появился на кухне со словами:

– Честное слово! Он просто чудо! Я и представить себе не мог, что найду его в таком прекрасном состоянии.

Алекс уселся на стол, наблюдая, как она помешивает джем.

– Мне кажется, Джин, ты многим обязана доктору Стирлингу.

– Мы знаем, – тихо ответила она.

– Из того, что я могу понять, – продолжил он не без некоторого усилия, – Стирлинг остановился здесь и практически спас жизнь твоему отцу, когда он мог бы быть в Эдинбурге и получить кресло председателя Фонда. Кстати, кому досталась эта должность, Джин?

– Я не знаю. Об этом еще не было объявлено. Но учти, доктор Стирлинг принес эту жертву вопреки мне и всем остальным.

– Он отличный парень. – Алекс помолчал, нахмурившись. – Только… ну, довольно странный.

– Мы все немного странные, Алекс, разве не так? – тут же заметила она.

– Когда он уезжает?

– Скоро, я полагаю. – Ее глаза были опущены. – Видишь ли, он понимает, что папа никогда больше не сможет работать в прежнюю силу. Он ждет, пока мы устроим свои дела.

Эгль встал со стола и подошел к ней:

– Джин! Моя дорогая! Позволь мне помочь с вашим устройством. Вот почему я поспешил к тебе. – Его голос зазвучал с проникновенной искренностью. – Позволь мне позаботиться о твоем отце и о тебе. Выходи за меня замуж, Джин. Ты же знаешь – я так часто тебе это говорил, – я тебя очень люблю.

Он подумал, что ее тронули его слова, настолько она была тиха и недвижна. Затем она покачала головой и заговорила, отвечая спокойствием на его попытки возражать. Он казался ей еще таким молодым – не без характера, но ординарным и незрелым.

– Прости, Алекс. Ты мне очень нравишься. И вы с сэром Джоном всегда были так удивительно добры к нам. Если бы я только любила тебя. – Ее глаза были полны озабоченности, когда она повернулась к нему. – Но это не так, Алекс. И лучше, чтобы ты это знал. Прости, Алекс, дорогой.

Его лицо вытянулось от огорчения. Но, глядя на него с нежностью и состраданием, она не могла отделаться от ощущения, что он скоро справится с этим ударом.

– Не унывай, Алекс. – Она быстро, по-матерински похлопала его по руке. – Недель через шесть ты почувствуешь, что все не так уж плохо.

– Лет через шесть – это, пожалуй, точнее.

Алекс оставался еще несколько минут. Затем, словно почувствовав облегчение оттого, что отдал дань условностям, он бросил на нее быстрый, смущенный взгляд, пожал ей руку и поспешно вышел.

Глава 70

Мгновение спустя дверь снова открылась. Она подняла глаза, подумав, что это опять он. Но это был Дункан, вернувшийся с обхода своих больных. Он почему-то казался старше, прямой и суровый, со спокойной, заново обретенной уверенностью.

Пристально глядя на нее, он сказал:

– Я видел, как уезжал молодой Эгль. Судя по тому, с какой скоростью, – можно было подумать, что ему только что подарили земной шар.

Она покраснела до корней волос из-за его заблуждения. Разозлившись на саму себя, оттого что покраснела, она пришла в такое замешательство, что не могла вымолвить ни слова. Он снова взглянул на нее, утвердившись в своем ложном предположении. «Вот как оно вышло», – подумал он.

– Я хотел бы обсудить с тобой кое-что, – сказал он. – Я имею в виду врачебную практику. Я не хочу отвлекать на эту тему твоего отца, но, если он не против, я был бы рад взять эту работу на себя. Полностью, конечно. Он мог бы остаться чисто в качестве консультанта. Что касается денег – это не главное. Для меня подойдет любой вариант.

Она была слишком поражена, чтобы сразу ответить. Лицо его выражало непреклонность, и она подумала: «Вот человек, которого я нестерпимо люблю и которого я также могла бы слушаться».

– Если бы не мы, – запнувшись, сказала она, уязвленная чувством вины, – ты бы все еще был в Эдинбурге, делал себе громкое имя. Это наша вина, моя вина, что ты потерял кресло Уоллеса. И теперь, из милосердия и жалости, ты предлагаешь себя в качестве сельского врача!

– Ты совершенно не права. Вчера они пригласили меня занять это кресло, но я отказался.

Он достал из кармана письмо и протянул ей. Это было официальное предложение возглавить Фонд.

Джин ахнула:

– То есть они знали, почему ты остался здесь. Это… это замечательно!

Он взял у нее письмо и бросил его в огонь.

– Возможно, – спокойно сказал он. – Но это кресло не для меня.

– Дункан! Что ты имеешь в виду?

– Ты говоришь, что эти последние недели разрушили мою жизнь. Это неправда. Напротив, они изменили мою жизнь – показали мне путь, по которому я должен идти. – Он глубоко вздохнул. – С тех пор как я получил квалификацию врача, я, за исключением всего лишь одного месяца здесь, просто блуждал на ощупь в длинном темном туннеле, полный ложных амбиций. Я просто попал… попал в этот механизм – обманув сам себя. Меня, как и других, заставили действовать по шаблону. Твой отец был абсолютно прав, Джин. Зачем мне монографии, пробирки, бюретки, спектроскопы, электрокардиографы, гальванометры и все остальное? О, от них, без сомнения, есть своя польза, хотя все это преувеличено. Но мое место не среди них. Я для этого не подхожу.

Помолчав, он продолжил более спокойно:

– Я хочу исцелять людей, и я знаю, что создан исцелять их. Я хочу приходить к ним и облегчать их страдания, возвращать их в этот мир от врат смерти. Бог дал мне силы для этого. Что касается Страт-Линтона – мне он нравится. Эти скромные люди здесь – они из моего круга. Они привязаны к этому месту. И я люблю жизнь на свежем воздухе. Здесь есть все, чего я хочу.

Глава 71

– То есть, – неуверенно произнесла она, – ты собираешься остаться.

– Да. И кстати, таким образом я оплачу еще один долг. Если я устранюсь, они отдадут руководство не Овертону, а Анне. Да, несмотря на то, что она женщина. Их впечатляют ее возможности. Для Фонда это будет грандиозное событие. И для нее. А здесь, – поколебавшись, добавил он, – здесь я потанцую на твоей свадьбе. Пусть я и клоун, но не премину тебя поздравить. Он хороший парень, Алекс. Когда ты станешь леди Эгль, – попытался он пошутить, – не смей смотреть свысока на сельского доктора.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Я никогда не выйду замуж за Алекса Эгля – никогда, никогда! – сказала Джин. Ей хотелось разрыдаться.

Он резко остановился:

– Почему?

Ее ответ – это было единственное, что имело для него значение. Она отвернулась, ничего не видя перед собой:

– Потому что я люблю другого.

На мгновение он замер. Затем медленно, неуверенно шагнул к ней.

– Джин! Ты, случайно… не меня имеешь в виду? – с огромной надеждой в глазах сказал он.

Она порывисто обернулась – по ее щекам текли слезы.

– Я полюбила тебя с первой же минуты, как увидела под дождем.

– Джин! – воскликнул он. – Моя дорогая Джин!

Они оказались в объятиях друг друга.

– Я никогда не думал, что у меня есть шанс, Джин, – пробормотал он. – С тех пор как я нашел себя, только ты была в моем сердце.

Она подняла голову, и он поцеловал ее. Время растворилось, и текли века.

Из комнаты наверху донесся стук, становясь все громче и нетерпеливее.

– Отец, – улыбнувшись, прошептала Джин. – Давай пойдем и скажем ему, сейчас, вместе.

Погожим июньским днем, более года спустя, возле дома доктора из Страт-Линтона началось необычное оживление. На безупречно вымытых окнах появились новые занавески, новенький коврик украсил крыльцо, алая герань – клумбу перед домом, а из самого дома доносился аромат свежеиспеченной сдобы, жареной жирной птицы и пирогов с крыжовником. Время от времени внутри раздавались торопливые шаги.

А снаружи, в палисаднике, на раскладных стульях по обе стороны расчищенной дорожки, откуда можно было держать под прицелом всю деревенскую улицу, сидели двое, при этом чувствуя себя вполне непринужденно. Одним из них был Мердок, в костюме из тонкого сукна, седовласый, но все еще бодрый и радушный. Другой была Марта, мать Дункана, прямая, строгая и чопорная, в своем лучшем черном платье, в шляпке, с зонтиком в руке – ее обычно суровое лицо было спокойным, однако оно едва ли выражало ее нынешнее состояние удовлетворения происходящим.

Глава 72

Марта сидела, обозревая открывающийся приятный глазу вид на горы, вересковые пустоши, реку и близлежащую деревню, – притом с таким смирением, как будто за всю свою жизнь не позволила себе ни одного резкого словца. Наконец она, пытаясь скрыть, что нервничает, проронила:

– Вот я и говорю, для крестин сегодня отличный день.

Старый доктор, находя удовольствие в том, чтобы перечить ей, заметил:

– К вечеру будет дождь.

– Нет, дождя не будет, – возразила она. – Только не на крестинах моего внука.

– Это и правда ваш внук? – делано хохотнул он. – Разве у меня нет никаких прав в этом вопросе? Ребенок – вылитый я.

– Боже упаси! – благочестиво воскликнула она. – Я бы не пожелала такого несчастья ни одному младенцу, не говоря уже о первенце моего собственного сына. Нет, нет, это правильный ребенок. У него цвет глаз как у меня, а нос Стирлинга.

Мердок усмехнулся:

– Не смотрите на меня так сердито, женщина. Я вас не боюсь, как ваш бедный Дункан, от которого вы отреклись на все эти годы.

Ее лицо смягчилось.

– Это долгая история, – сказала она. – Он ослушался меня, вы же знаете.

– Ну разве он не доказал, что был прав?

Она упрямо покачала головой:

– Он мог бы добиться большего, если бы последовал моему совету. Но теперь я готова простить его. Я приняла это решение сегодня утром ради ребенка. Можно ли сделать больше?

– Можно ли сделать больше? – Он чуть не задохнулся от смеха. – Боже, спаси нас! Женщина, вы само великодушие! На месте Дункана я бы указал вам на дверь. А может, когда он узнает, что вы здесь, он так и сделает.

Его добродушное гоготание прекратилось, только когда на дорожке в сюртуке, слишком просторном для его худосочных телес, появился Длинный Том.

Марта сердито посмотрела на неторопливо приближающегося мужа.

– Имей в виду, ты не должен выпивать на крестинах, – строго сказала она. – Ни капли!

Длинный Том с гордостью перебрал пальцами золотую цепочку великолепных новых часов, покоящихся в кармане жилета. Часы эти подарил Дункан, никогда не забывавший о таком же подарке отца перед долгой разлукой.

– Ни глотка крепче воды, – сказал он.

– Только шампанское, – предложил Мердок. – Мы приговорим бутылку на двоих, Том. Оно не сильнее имбирного эля.

Шаги за их спиной остановили дальнейшие прения. На крыльце, улыбаясь, стояла Джин, держа на руках ребенка в длинной белой крестильной рубашке.

– И в самом деле, – с горделивой улыбкой сказала пожилая женщина, – он прекрасный мальчик.

– В этом мы все согласны, – мягко заметил Длинный Том.

– Господи! – воскликнула Джин, посмотрев в сторону улицы. – Вот и гости пожаловали, а Дункана все нет.

Первая пара гостей в субботних костюмах степенно направлялась к дому: провост Дугал и школьный учитель. За ними следовали управляющий, мисс Белл, Маккелви, Рид и священник. Вскоре у крыльца было полно народу.

Провост кашлянул, нарушив неловкое молчание.

– Какой у вас нехороший кашель, хозяин, – профессиональным тоном заметил Мердок. – Я вам кое-что дам против него.

– Не стоит беспокоиться, дорогой, – не задумываясь, ответил провост. – Я собирался попросить лекарство у самого доктора после церемонии.

– Чего-чего? – взревел Мердок, и все радостно рассмеялись. – Где тот доктор, о котором речь? Ему что, не приехать домой на крестины собственного сына?

– Сегодня у него очень длинный обход – до самого начала Страта, – извинилась Джин.

Как раз в этот момент раздался шум подъехавшей машины. Спустя мгновение сельский доктор, сопровождаемый Хэмишем, выбежал на подъездную дорожку; при виде гостей, жены, новорожденного сына глаза его загорелись. Всего один год работы наложил на него свой отпечаток. В обветренном загорелом до бронзового оттенка лице теперь читались строгая доброта и глубокая человечность, а его фигура в грубом твидовом костюме казалась более внушительной, чем прежде.

Он подошел к гостям, улыбнулся им со спокойствием человека, который нашел себя. Он не заметил мать, которая вдруг испуганно спряталась за спинами остальных.

Глава 73

– Извините, что припозднился. В Россдху мне неожиданно пришлось сделать аппендэктомию. – Он взглянул на свою жену. – И меня остановили по дороге домой. Вот… – Он протянул Джин открытую телеграмму.

Она прочитала ее вслух:

Сегодня я мысленно со всеми вами. Ты был прав, чертяка. Поцелуй ребенка от имени пыльной старой тетки. Привет Джин. Прими рукопожатие от замотанного директора Фонда Уоллеса.

Анна Гейслер

Дункан и Джин обменялись понимающими взглядами. Затем Джин тихо сказала:

– Здесь есть кое-кто, кого ты еще не видел.

Повернувшись, она взяла Марту за руку и вывела на открытое место.

– Мама!

Мгновение сын и мать смотрели друг на друга, потом она виновато отвела взгляд.

– Я подумала, что надо приехать. Но и шляпу пока не сняла. Так что если я здесь лишняя, то уеду.

Мердок тактично высморкался и, взяв Длинного Тома под локоть, повел гостей внутрь.

Дункан остался наедине с матерью и Джин.

– Должна сказать, – продолжала пожилая женщина, – я рада видеть тебя таким счастливым и успешным, с женой и все такое.

Он шагнул навстречу и обнял ее:

– Мама, мы все рады тебе!

Марта, сдерживая слезы, попыталась заговорить, но не смогла. Впервые за много лет она заплакала.

– Возможно, мой дорогой мальчик, возможно, мы оба были правы, – признала она, вытирая слезы. – Можно мне войти и подержать ребенка?

Дункан радостно кивнул. И, обняв одной рукой мать за плечи, а другой – жену за талию, он повел их в дом.

Местный доктор

(Повесть)

Он делал люмбальную пункцию, когда его вызвали к шефу. Был отвратительный февральский день, холод пробирал до костей, зарядила снежная крупа, поэтому вместо того, чтобы пересечь двор, доктор Мюррей пошел длинным обходным путем, через подземный туннель к блоку для особых пациентов. Это отделение всегда вызывало у Мюррея ироническую усмешку. Оно занимало серый монолит, мрачно возвышавшийся над рекой Гудзон, – один из семи, представлявших собой Методистскую больницу. Однако внутри отделение походило скорее на роскошный отель, с рестораном, сувенирным магазином, прислугой в униформе и стойкой регистрации, где можно было записаться в пациенты и, если повезет, выписаться.

Лифт доставил Мюррея на тридцать первый этаж, известный интернам как «Золотой берег», поскольку туда допускались только очень знаменитые или очень богатые люди. Солярий с видом на реку и на панораму Нью-Йорка занимал дальний конец этажа, а здесь, развалившись в халатах на мягких диванах, выздоравливающие могли вволю делиться подробностями различных своих операций. Этот разительный контраст со спартанскими условиями в старом Королевском госпитале все еще раздражал Роберта Мюррея, вызывая невольное чувство протеста.

Когда он шел по коридору, одна из дверей открылась и выглянул его шеф, доктор Сэм Кэррингтон. Это был высокий седеющий мужчина лет шестидесяти в просторном белом халате, слегка сутулый, чисто выбритый и как бы в состоянии привычной рассеянности. Увидев Роберта, он взял его за руку и повел в маленький кабинет. Что бы там ни думали о праздной роскоши «Золотого берега», весь старший персонал Методистской больницы был бесспорно первоклассным, а Кэррингтон, пожалуй, являлся лучшим сердечно-сосудистым хирургом в стране. Он был не только искусен – его обхождение было настолько спокойным и непритязательным, что сокрушило бастион суровых шотландских предрассудков Мюррея. Переведенный в Методистскую больницу из Эдинбурга Фондом последипломных исследований Макьюэна, Мюррей уже почти двенадцать месяцев пребывал в Соединенных Штатах. Хотя и не совсем приспособившись к переменам, он был в лучших отношениях со своим шефом.

Кэррингтон закурил сигарету и первым заговорил:

– Дефрис возвращается домой в конце недели. Он еще не в полном здравии, но полагаю, что если его оставить, а не отпустить, то для такого человека, как он, от этого будет больше вреда, чем пользы.

Мюррей хорошо знал эту историю – случайное огнестрельное ранение в живот во время охоты на голубей. Он ассистировал на операции – поистине невероятная семичасовая работа в условиях глубокой заморозки. Каким-то чудом Кэррингтон вытащил пациента. Дефрис теперь возвращался в сей мир с пластиковой аортой и правом на новую жизнь, почти что сравнимую с прежней.

– С ним, конечно, будет медсестра, – продолжил шеф. – Сестра О’Коннор.

Это звучало разумно. Миссис О’Коннор с самого начала принимала участие в этом случае – чопорная пожилая вдова, добросовестная, но довольно обидчивая.

– Однако, – сказал шеф, – ему также нужен врач. – И добавил со своей сухой усмешкой: – Ты.

Мюррей с удивлением посмотрел на него. Похоже, чрезмерное богатство не знало меры в своих запросах – Дефрис был мультимиллионером, сахарным плантатором французского происхождения, которому принадлежал большой кусок острова под названием Сан-Фелипе. Тем не менее поручение выглядело вполне обоснованно – пациенту еще требовались послеоперационное лечение и ежедневные анализы крови. По едва уловимым признакам в поведении доктора Кэррингтона Мюррей понял, что шеф хотел бы отправить именно его.

– Это надолго?

– На месяц, не больше, – улыбнулся Кэррингтон. – Немножко солнца тебе не повредит.

– Хорошо, сэр, – помолчав, сказал Мюррей.

– Вот и славно. Старику действительно нужен кто-то, кто присматривал бы за ним. Никаких сигар, и, ради бога, держи его подальше от бутылки. – Кэррингтон встал. – Можешь доставить его на судно вместе с медсестрой О’Коннор. Отплытие в субботу в три часа дня. Разумеется, мы еще увидимся до этого.

Мюррей вернулся к своим делам. Склонный к рефлексии и внезапным приступам уныния, он почувствовал, как на его душу нашла тень. В пять часов, освободившись наконец, он вышел из здания, пересек улицу и направился в кафетерий «У Зооба». Ему требовалась чашка кофе. Заведение, часто посещаемое интернами и медсестрами, было пустым, если не считать Макси за стойкой.

– Привет, док. Что, тяжелый денек? – Толстый Макси зевнул и покачал головой. – У меня самого был тяжелый денек.

Мюррей сел и сделал заказ. В этот момент вошел еще кто-то. Оглянувшись через плечо, он узнал ее, медсестру Бенчли. Хотя на самом деле он не был с ней знаком, но раз или два они обменялись короткими репликами. Во всяком случае, он достаточно часто натыкался на нее, чтобы невзлюбить. Она была в кроссовках, синей юбке и белой блузке, а в руках держала теннисную ракетку.

Улыбнувшись бармену, который засиял в ее сторону, она села за стойку, изучила меню и заказала двойную порцию ванильного мороженого с шоколадным соусом.

«Слишком много калорий», – инстинктивно подумал Роберт, но потом понял, что ей не о чем беспокоиться. Ее фигура была идеальна, тонкая и гибкая, как натянутый лук. Она была чуть выше среднего роста – чистая кожа, карие глаза и твердый подбородок…

«Помешана на здоровом образе жизни», – покривился он. Не только по значку, который она носила, но и по ее холодноватым манерам он понял, что она выпускница методистской школы. Эти медсестры, получавшие в таких школах, как «Смит» или «Вассар», специальные навыки, воображали о себе бог знает что. По причине своего нынешнего настроения Мюррей почувствовал, как его неприязнь к ней внезапно усилилась.

Тем временем Макси взял ракетку со стойки и начал монолог о пользе физических упражнений.

– Вы ведь согласны со мной, док? – внезапно обратился он к Мюррею. – Вы-то сами из тех, кто любит держать себя в форме.

– Более или менее, – ответил Роберт. Затем язвительно добавил: – Хотя я никогда не играл в теннис под дождем.

Сестра Бенчли полуобернулась:

– А, это вы, доктор Мюррей… – И после паузы: – Я играла в помещении, в Армори.

– Берете там уроки?

– Нет, хотя, пожалуй, они бы мне не помешали.

– Что ж, – снисходительно сказал Мюррей, – продолжайте в том же духе и, допустим, следующим летом сможете принять участие в турнире медсестер.

Макси расхохотался:

– Вы шутите, Скотти![7] Разве вам не известно, что мисс Бенчли выиграла открытый турнир в прошлом году?

Слегка похолодев, Роберт промолчал. А разговор продолжался. Макси наклонился вперед, облокотившись на стойку:

– Так что с отпуском, порядок, мисс Бенчли? Поедете домой?

Она кивнула.

– Снова любимый Вермонт?

– Само собой, Макси. Там должен быть хороший снег – лыжи… Мой брат приезжает из Гротона на выходные. Мы вместе покатаемся.

Лыжи, подумал Мюррей, и теннис. И младший брат в Гротоне. До того как добиться стипендии в Эдинбургском университете, он получил образование – и это было непросто – в начальной школе Восточного Лотиана. Ему не нравилась Бенчли с этим ее аристократизмом и непринужденными манерами. Ей всегда все давалось легко, а он жил в постоянном напряжении сил, получая синяки и шишки, берясь за любую поденную работу – официантом, посудомойщиком, носильщиком на железной дороге.

Но ему нравилось так жить, жить тяжело, требовать от себя всего, что позволяли его тело и дух. Он был сам себе хозяин – таким и останется.

Она собралась уходить.

– Привезите мне немного вермонтского кленового сиропа, мисс Бенчли, – проворковал Зооб.

– Обязательно привезу, Макси. – Она улыбнулась, затем повернулась и одарила Мюррея приветливым взглядом. – Доброго вам вечера, доктор.

Когда дверь за ней закрылась, Макси сказал:

– Славная девушка, а, док?

– Мне не нравятся славные девушки. Эта тем более.

– Да бросьте шутить. Сестра Бенчли, она в моем вкусе. Прямо во всех смыслах.

– Знаешь, кто ты, Макси? – с внезапным раздражением заговорил Мюррей. – Чокнутый романтик. Давай счет.

– Что бы там ни было, – сказал Макси, вынимая карандаш из-за уха, – кто же откажется от такой куколки?

– Ой, лучше иди проветрись.

Мюррей встал, заплатил по счету и вышел под ледяной дождь.

В половине третьего следующего дня Мюррей препроводил своего пациента Александра Пакотила Дефриса по трапу на борт «Королевы острова», испытав искреннее облегчение оттого, что доставил его туда. По дороге через город Дефрис хотел остановиться, чтобы купить сигар и перекусить в Карлтон-хаусе. Даже сейчас, откинувшись в своей каюте на пару подушек и несколько учащенно дыша, он все еще сокрушался по поводу упущенной трапезы.

– Доктор, друг мой, почему бы нам не пообедать – всего-то слегка подзаправиться? Еда, если ее можно так назвать, в этой мракобесной больнице чуть не свела меня в могилу.

– Послушайте, – сказал Роберт. – Если бы не эта мракобесная больница, вы были бы в могиле. И вы все еще можете там оказаться, если не побережете себя. Так что ложитесь.

– Великолепно. Я буду во всем повиноваться. Но сначала, доктор, одно предложение. Вы знаете, что я плантатор; я выращиваю сахарный тростник. Давайте, доктор, отведаем его дистиллята – ароматного, бодрящего – одним словом, рома.

– Ни в коем случае. Один бокал на закате, не больше.

– Замечательно, доктор. – На его морщинистом, оливкового цвета лице с глубоко посаженными маленькими кофейными глазками изобразилась дружелюбная улыбка. – Подаю в отставку. Где эта служанка О’Коннор, некрасивая, но верная и добрая?

– Она приедет на такси, – сказал Мюррей. – Проверю, не здесь ли уже.

Он вышел в коридор. Дефрис занял четыре каюты по правому борту: одну под спальню, другую, на носу, под гостиную, каюту для Мюррея, прямо на корме, и четвертую для медсестры О’Коннор. Роберт постучал в эту последнюю дверь. Ответа не последовало.

Он вышел на палубу. «Королева острова» была грузовым судном, в основном перевозившим фрукты на Карибские острова, в Венесуэлу и Бразилию и вдобавок лишь горстку пассажиров. Казалось, вокруг никого не было, и Мюррей почувствовал, что корабль как бы отдан им в полное распоряжение. Взглянув на часы, он увидел, что стрелки неприятно приблизились ко времени отплытия – к 15.00. Его охватило беспокойство, и в тот же момент он увидел, как сестра О’Коннор с чемоданом в руках спешит через портовый пакгауз. Когда она торопливо достигла трапа, он, вздрогнув, понял, что это была не О’Коннор. Мгновение спустя перед ним возникла запыхавшаяся сестра Бенчли.

– Вы! – сказал он. – Что вы здесь делаете?

– Сестра О’Коннор заболела. – Она едва переводила дыхание после бега. – Мне отменили отпуск и направили сюда вместо нее.

Роберт молча смотрел на нее, думая, что только этого ему не хватало. Затем он сказал:

– Найдите свою каюту – это номер двенадцать – и наденьте форму. Встретимся в каюте пациента, когда вы переоденетесь.

Мюррей остался на палубе, пока они не отчалили. Затем, когда буксиры начали выводить судно носом по течению на середину реки, он спустился к каютам. В коридоре навстречу ему из каюты Дефриса выскочил стюард. Войдя, Роберт увидел, как Александр Пакотил как раз наливает себе щедрую порцию дистиллята из сахарного тростника.

Не сделав попытки остановить Дефриса, он подождал, пока тот отсалютует ему стаканом и, причмокивая, опрокинет в себя ром. Затем, взяв бутылку, Мюррей швырнул ее в открытый иллюминатор.

Лицо Дефриса на несколько мгновений потемнело от прилившей крови. Он улыбнулся.

– Какой решительный жест! Просто блеск! Я в восторге. И все же… если не хотите, не пейте. Жаль так обходиться с дарами Господа.

Оба ели друг друга глазами в наступившей тишине.

– Давайте попробуем прояснить ситуацию между нами, мистер Дефрис, – сказал Роберт. – Моя работа состоит в том, чтобы проследить, как вы завершили свое лечение. Вы сидите на легкой диете, и вам разрешена лишь одна порция спиртного в день. В течение часа после обеда вы должны отдыхать лежа. Каждое утро вы принимаете дикумарол, и я вам делаю специальную инъекцию. И большую часть дня мне придется возиться с вашими анализами на свертываемость крови. Все это для вашего же блага, а не для моего. Так почему бы нам не посотрудничать?

– Ладно-ладно. В этом вы правы, доктор.

Раздался стук в дверь, и вошла Бенчли, выглядевшая особенно профессионально в своей хорошо накрахмаленной униформе.

– Это ваша новая медсестра, – сказал Мюррей Дефрису. – Миссис О’Коннор, к сожалению, не смогла с нами поехать.

Брови Александра радостно приподнялись.

– Но это – нежданное чудо. Как вас зовут, моя дорогая?

– Зовите ее просто сестрой, – отрезал Мюррей. Он подошел и пощупал у Дефриса пульс, который был не слишком хорошим. – Она уложит вас в постель и проследит, чтобы у вас была пинта обезжиренного молока, которое я сейчас закажу. – На пороге он повернулся к Бенчли. – Пожалуйста, прямо сейчас дайте ему сто миллиграммов глюкофитола.

Стюард в коридоре делал вид, что начищает латунь. Это был лайми[8], маленький заморыш в рваной белой куртке и с бледным лицом вечно голодного человека. Мюррей не мог на него сердиться – он почему-то вспомнил те дни, когда сам жил впроголодь.

– Как тебя зовут, стюард?

– Чиверс, сэр. Здесь меня зовут Скрабби[9].

– Хорошо, послушай, Скрабби. Для мистера Дефриса бар закрыт. Насовсем.

– Да, сэр. Я понятия не имел. Видите ли, он дал мне…

– Все в порядке, Скрабби. Отныне ты будешь работать на меня. Я прослежу, чтобы ты от этого не был внакладе.

Старший стюард был в своем офисе, и Мюррей объяснил ситуацию. Он чувствовал, что по крайней мере одну проблему держит под контролем. Но, несомненно, найдутся и другие. Он прошел на корму и с минуту постоял у поручней. Позади сквозь вечерний туман светились башни Манхэттена. Судно набирало скорость, начиная попирать серые океанские волны. На форпике шесть раз неторопливо ударили в судовой колокол – словно печальный звон по умершим разнесся над водой. Внезапно поднялся холодный ветер. Мюррея пробрала дрожь, и, невольно поежившись, он поспешил вниз.

Три дня спустя «Королева острова» уже была в глубоких синих водах под ослепительным, словно с глянцевой открытки, небом. Светило солнце, легкий ветерок ласкал щеку, вокруг судна резвились дельфины и летучие рыбы.

Настроение Мюррея тоже стало более радужным. Ему удалось установить для Дефриса твердый распорядок дня, и мало-помалу у него сложилось более корректное мнение о его подопечном. Александр хотя, безусловно, был трудным и привередливым пациентом, тем не менее обладал большим обаянием и чувством юмора. Возможно, именно это позволило ему поладить с Бенчли, которая была не против его подтруниваний.

– Доктор, – сказал Александр на третий день, – пока мы в пути, даже с друзьями можно помереть от скуки. Короче говоря, вы знакомы с игрой джин-рамми?

– Я играл в нее, – ответил Мюррей.

– Отлично! – оживился Дефрис. – Давайте развлечемся. Вызовите этого несусветного Скрабби.

То, что его пациент чем-то интересуется, Мюррей расценил как хороший признак – Дефрис мало выходил на палубу, и скука была явно ему не на пользу. Вскоре оба уже сидели за карточным столом, а перед ними лежали две новые колоды карт.

– Итак, Боб, ты позволишь называть тебя по имени?

В ответ вежливый поклон.

– Для разнообразия мы должны сделать ставку, – продолжил Дефрис, – небольшую, конечно. Скажем, четвертак?

Предложение было настолько нелепым, что Мюррей рассмеялся:

– Почему бы ее не удвоить?

Александр тоже засмеялся:

– Хорошо… превосходно. Я не из пугливых.

Он сдал карты, и игра началась. Мюррей сразу увидел, что Дефрис эксперт, но его собственные карты были на удивление хороши, и по окончании партии результаты мало разнились. Записав счет, Александр усмехнулся:

– Начало, доктор, не очень, но, как ни странно, в твою пользу.

– Отлично, – сказал Мюррей. – Теперь самое время для вашего главного события.

Он позвонил, и Скрабби принес высокий бокал с «Куба либре». Александр в приподнятом настроении сделал глоток, не отрывая взгляда от Мюррея.

– Должен признаться, доктор, твой режим – он приносит хорошие плоды. Я чувствую себя лучше; короче говоря, я предлагаю продолжить это питие.

– Вы имеете в виду, что иначе никак.

– Ах да, конечно. Ты меня понял. – Его губы дрогнули, казалось, он изо всех сил пытался сдержать какую-то внутреннюю судорогу. – Стюард, будь добр, открой тот буфет.

Скрабби метнулся к буфету и открыл дверцу. Последовало долгое молчание. В буфете стояло шесть полных бутылок ямайского рома. По лицу стюарда Мюррей понял, что тот ни при чем.

Дефрис улыбнулся:

– Доктор, прошу прощения. Но никто на свете никогда не брал верх над Александром Пакотилом Дефрисом. Это вопрос чести. А теперь выбрось их… утилизируй… отправь в пучину.

– Нет, – тихо произнес Мюррей. – На этот раз я готов вам поверить.

Александр одобрительно кивнул:

– Я счастлив, что завоевал твое доверие, потому что теперь я должен его оправдывать. Завтра, когда мы прибудем в Гавану, я ожидаю посетителя. Сеньор Фе, мой старый друг. Он поднимется на борт не более чем на полчаса – ты позволишь?

– Вы же не будете чудить, верно?

– Мой дорогой доктор! – развел руками Дефрис.

– Ну хорошо. Только не позволяйте ему расстраивать вас. А теперь расслабьтесь – надо измерить ваше давление. Держу пари, что оно опять поднялось.

Затем Мюррей вышел на палубу. Был чудесный вечер, прохладный после жаркого дня. Вокруг не было ни души. Внезапно он заметил Бенчли, укромно приютившуюся в кресле у передней лебедки. Было странно застать ее в таком состоянии – обычно в свободное время она прогуливалась по палубе, а легкий бриз развевал ее короткие светлые волосы. Само собой, Мюррей относился к ней официально и отстраненно, но сегодня вечером ему показалось, что, возможно, он был слишком суров с ней. Он остановился рядом. Какое-то мгновение она молчала. Затем, не отрывая взгляда от горизонта, сказала как бы в свое оправдание:

– Я решила посмотреть на закат перед своим дежурством. Капитан говорит, что здесь можно увидеть странное световое явление – зеленую вспышку, как он это назвал, – именно в тот момент, когда солнце исчезает.

– Похоже, они это говорят всем туристам.

– Возможно, – улыбнулась она.

Они обедали с капитаном и его помощниками, и ей перепадало изрядное количество шуток и острот.

– Не знаю насчет зеленой вспышки, – сказал Мюррей, – но разве я не слышал, как первый помощник предлагал вам прошлым вечером вместе полюбоваться луной?

Она поджала губы.

– Надеюсь, вы слышали, что я отказалась.

– И почему?

Она посмотрела на него, потом отвела взгляд.

– Потому что меня просто не интересует этот смазливый и самовлюбленный, как его там, Том, Дик или Гарри, уверенный, что я умираю от его обаяния.

Ее щеки чуть зарделись, и Мюррей не мог удержаться от искуса смутить ее еще больше:

– Смею предположить, что у вас дома в Вермонте кто-то есть.

– Доктор Мюррей, – воскликнула она, – я бы очень хотела, чтобы вы поняли, что я не… Ну… – Она заколебалась. – Я люблю свою работу в Методистской клинике, и это гораздо важнее для меня всего остального.

Последовало долгое молчание, в течение которого они оба смотрели на западный небосклон, где красный диск солнца опускался в море. Затем Мюррей почувствовал, как она бросила на него еще один быстрый взгляд, как будто хотела установить большее взаимопонимание между ними.

– Надеюсь, я вам не показалась полной дурой или какой-нибудь чудаковатой ханжой из Новой Англии. Вы, как никто другой, должны понять, что я имею в виду. Вы ведь сами так увлечены своей работой. – Она помолчала. – Та статья, которую вы написали об артериальном анастомозе, – она действительно блеск.

Он пристально посмотрел на нее:

– Откуда вам известно про это?

– О, – ответила она, – в Методистской клинике нет никаких секретов. Мы знаем, как высоко вас ценит доктор Кэррингтон. Кроме того, к вашему сведению, я читала вашу диссертацию.

Она стремительно, прежде чем он успел сказать колкость, встала:

– Эта зеленая вспышка – миф. Мне пора спуститься к мистеру Дефрису.

И она ушла.

Он еще довольно долго оставался на палубе, размышляя над тем, что она сказала. Первой реакцией шотландского ума было подозрение в завуалированном оскорблении. Неужели она насмехалась над ним? Нет, это было маловероятно. Значит, она хотела ему польстить? И снова нет – она, по-видимому, была искренна. Чем дольше он пребывал в раздумье, тем больше задавался вопросом, не является ли искренность ее неотъемлемой чертой – не это ли вызывало в нем невольное отторжение. Может, спрашивал он себя, это его собственный темный и трудный путь наверх сделал его своего рода снобом, который естественную откровенность человека принимает за надменность и презрение к окружающим. Ну какая разница, подумал он.

Внезапно осознав, что уже стемнело, он отбросил бесполезные размышления и спустился по ступенькам в свою каюту.

Они неуклонно плыли на юг, оставляя позади Гаити, Мартинику и Сент-Люсию. С каждым днем солнце становилось все жарче, а небо все голубее. В Гаване они пробыли недолго, но тем не менее мистер Фе, пухлый и цветущий маленький джентльмен в нарядном черном шелковом костюме и панаме высшего качества, успел побывать на борту. Его красивые темные очки были снабжены боковыми щитками, так что глаза его были скрыты, и для обозрения оставались лишь выразительные жесты холеных рук. Он пробыл наедине с Дефрисом не более получаса и удалился так же учтиво, как и прибыл. И все же его визит, по-видимому, принес пациенту Мюррея значительную пользу. Улучшилось не только настроение Александра, но и анализы: показатели гемоглобина и лейкоцитов в крови оказались почти в норме.

– Сожалею, – сказал ему Мюррей, убирая свой стетоскоп после ежедневного осмотра, – но боюсь, что в конце концов я не буду иметь чести присутствовать на ваших похоронах.

– Мой друг, – покосился на него Александр, – твое разочарование – ничто по сравнению с тем, что испытают другие. – Внезапно он посмотрел прямо в глаза Мюррею. – Боб, тебя удивило бы, если бы я сказал, что кто-то пытается меня убить?

Вопрос был настолько неожиданным, что Мюррей молча воззрился на Александра.

– История стрельбы по голубям, – продолжил Дефрис, – это благочестивая выдумка. Это не было случайностью. Кто-то пытался убить меня, когда я шел домой с сахарного завода в Гранд-Лимбе.

– Кто?

– К сожалению, – пожал плечами Александр, – я этого не знаю.

– А вы не можете выяснить?

– Попробую, потому что, когда я вернусь, попытка, несомненно, повторится.

Мюррей, решив перевести все в шутку, сказал:

– Какой толк от того, что мы вас подлатали, если вас уберут сразу же по возвращении?

– Не волнуйся, – хохотнул Дефрис. – Я буду осторожен. У меня есть особое желание – я бы сказал, исключительное – остаться в живых.

И он тут же сменил тему:

– А теперь вернемся к нашей игре.

– Почему бы вам не забыть о ней – лучше поднимитесь на палубу. Солнце чудесное.

– Мой юный друг, полагаю, это наша последняя возможность поиграть. Давай не будем пренебрегать этим. Достань карты.

Он не собирался отпускать Мюррея. Очевидно, партия в джин-рамми стала его главным дневным развлечением. Он был прирожденным игроком, и Мюррей решил, что тот жаждет победы. Но опять же карта шла доктору в руки. Когда в шесть они закончили, он был в выигрыше.

– Невероятно! – пробормотал Александр. Он каждый день записывал результаты и теперь проверял полный итог. – Молодой человек, я обнаружил, что должен тебе семьсот шестьдесят два доллара. С тяжелым сердцем я обязан расплатиться.

– Разумеется, – шутливо кивнул Мюррей. – Осталось перевести их на мой Пекинский счет.

– Ни в коем случае. Долг чести. – Он вытащил свой бумажник.

Роберт почувствовал, что краснеет:

– Что вы имеете в виду? Это было не всерьез. Неужели вы думаете, что я мог бы позволить себе играть на такие суммы? Как я смогу заплатить, если проиграю?

– Этот момент не имеет значения. Ты выиграл.

Покраснев еще больше, Мюррей уставился на него. До него дошло, что все это время Дефрис дурачил его, подкидывая нужные карты, чтобы иметь предлог вручить ему вознаграждение.

– За кого вы меня принимаете? – не на шутку рассердился он. – Вы не должны мне ни цента, так что, пожалуйста, не оскорбляйте меня.

Александр не стал спорить и убрал бумажник.

– Удивительно. Боб, ты провоцируешь меня на морализаторство. Ты отказываешься от того, за что большинство людей продают свои души, – одним словом, от прибыли. Ты также не проявляешь ни малейшего интереса к противоположному полу. – Он помолчал. – Уже девять дней ты путешествуешь в тесном общении с очаровательной молодой леди и все еще обращаешься с ней как – как бы это описать? – как с деревянным чучелом индейца у табачной лавки.

– Вы это о ком?

– Ну ты и идиот. О Мэри Бенчли.

– Она медсестра, – категорично заявил Мюррей.

– Чрезвычайно красивая молодая женщина.

– Вы находите ее хорошенькой? – как будто вдруг удивившись, спросил Мюррей.

– Она юная Юнона. Ты меня разочаровал, мой друг, – такой крепкий парень, а в жилах течет только ледяная вода. Серьезно, Боб, если бы ты не был таким абсолютно порядочным, я бы подумал, что ты… напыщенный тюфяк. Я склонен подозревать, что в детстве у тебя развился целый набор комплексов. Разве твоя мать не избавила тебя от них?

– Нет, – сухо ответил Мюррей. – Я потерял обоих родителей, когда мне не было и пяти лет.

– Тогда кто тебя воспитывал?

– Два очень достойных человека.

Последовала пауза, в течение которой Александр внимательно изучал бесстрастное лицо собеседника. Затем он пожал плечами.

– Ты не очень умеешь врать, Боб. А теперь оставь меня, пожалуйста. Мне нужно подготовить кое-какие бумаги до прибытия на остров.

Мюррей вышел из каюты и поднялся на палубу, намереваясь проветриться. Первой, кого он встретил на шлюпочной палубе, была Бенчли. Она играла в настольный теннис со старшим стюардом и робко спросила, не хочет ли Мюррей сыграть с ней один на один. В обычной ситуации он бы, вероятно, отказался, но, уязвленный насмешкой Александра, он почувствовал необходимость оправдать себя и успокоиться, поэтому сказал:

– Согласен.

Он снял пиджак, закатал рукава рубашки, и игра началась.

Час спустя Роберт опустил рукава и надел пиджак.

– Что ж, – сказал он, цепляясь за веревочное кольцо, свисавшее с перекладины оградительной сетки, – это было довольно забавно.

Она выиграла у него три сета кряду.

– Это было невероятно весело, – сказала она. – Последние два сета мы шли почти вровень.

– Не говорите чушь. Вы мокрого места от меня не оставили.

Затем, чтобы показать, что он не в обиде, Мюррей протянул ей руку. Она ответила ему крепким пожатием. Мгновение он стоял в некоторой растерянности, чувствуя, как пульсирует его кровь, и на зная, что сказать.

– Как насчет чего-нибудь прохладительного? – вытирая лоб, спросил он наконец.

– Я бы с удовольствием выпила лайма с содовой.

Они спустились в маленькую буфетную у входа в обеденный зал, и Мюррей выдавил пару лаймов в два высоких стакана, добавив содовой и льда. Бенчли сделала большой глоток и удовлетворенно вздохнула.

– Это напоминает мне «У Зооба». Интересно, как дела у Макси.

– Вы часто туда заходите?

– Ничего не могу поделать со своим зверским аппетитом, – улыбнулась она. – Ланч позади, а до обеда далеко. – Она опустила глаза, изучая пузырьки, поднимавшиеся в ее стакане. – Мне так часто хотелось с вами поговорить, но как я могла? В Методистской клинике это было бы просто неуместно.

Вот оно что – ему и в голову никогда не приходило, что ее сдержанность может быть результатом самодисциплины. Он с любопытством посмотрел на нее. После нападок Александра он был вынужден как бы со стороны оценить ее физические данные. Босиком, в белых шортах и майке с короткими рукавами, она выглядела до нелепости юной. У нее была фигура мальчика, стройная и прямая, за исключением небольших, упругих грудей. Ее глаза были какого-то орехового цвета, а лицо, с тонкими правильными чертами, было настолько загорелым на солнце, что ее мягкие светлые волосы казались еще светлее. Что его поразило, так это ее свежесть. Большой и чувственный рот, губы едва тронуты помадой, и он вспомнил, что это было единственное, что она себе позволяла. Конечно, с такой чистой, золотистой кожей она не нуждалась в макияже.

Она допила свой напиток.

– Сейчас я должна переодеться и взглянуть на нашего пациента, – сказала она, но не двинулась с места.

– Вы с ним хорошо ладите, – ответил Мюррей. – Он когда-нибудь говорил с вами о своей семье?

– Да. Он женат во второй раз – его первая жена умерла. И по-моему, у них есть дочь.

Последовала пауза.

– Мне вроде как интересно посмотреть на этот его остров. Мы должны быть там послезавтра.

– Да. Но я не так уверена, что… – Она замолчала, словно решая, продолжать ли.

– Не уверены в чем?

Ее брови сдвинулись, как будто она была чем-то озадачена.

– У меня странное чувство на сей счет… Что там будет не совсем так, как мы ожидаем. Может, потому, что мне так нравится это путешествие и я не хочу, чтобы оно заканчивалось. В то же время, судя по некоторым репликам мистера Дефриса, я думаю, что его что-то беспокоит – что-то ужасно серьезное.

Роберт молчал. Хотя он не придавал большого значения предчувствиям Александра, Бенчли напомнила о них.

– Что ж, – она встала, – спасибо за напиток. И теннис. Может, мы сделаем еще один заход до прибытия.

Он наблюдал, как она быстрым шагом направилась к своей каюте. И продолжал смотреть даже после того, как она скрылась из виду, затем, словно очнувшись, взял себя в руки. Нет, он никогда не позволит себе ничего такого. Никогда. Он повернулся и пошел по коридору вдоль правого борта.

Александр, по-видимому, был в своей спальне, потому что гостиная была пуста, а дверь закрыта на крючок. Когда Мюррей проходил мимо, ветерок из открытого иллюминатора смахнул со стола какую-то бумажку, проскользнувшую в коридор к ногам доктора. Он поднял ее. Это была квитанция на двести списанных из армии США автоматических винтовок системы «браунинг» с датой отправки через три недели, на имя Александра Пакотила Дефриса из Гранд-Лимба в Сан-Фелипе от Мануэля Фе с выставленным счетом.

Два дня спустя, незадолго до полудня, они увидели Сан-Фелипе, плоский зеленый остров за белой полосой прибоя, с бахромой пальм, трепещущих в горячем мареве. Это видение приковывало взгляд – далекое, прекрасное и таинственное.

Пройдя между двумя коралловыми рифами, судно около четырех часов дня бросило якорь в узкой бухте. Возле современного универсала и темно-зеленого джипа, стоявших на фоне длинного ряда сараев и складских помещений, странно выглядел старинный ярко-желтого цвета «роллс-ройс» с откидным верхом. Когда Дефрис с доктором и медсестрой сошли на берег, толпа местных жителей, собравшихся поглазеть на прибытие «Королевы острова», расступилась и из «роллс-ройса» вышла молодая женщина, за которой следовал хорошо сложенный мужчина средних лет с лицом цвета кофе с молоком, в сюртуке, несмотря на жару, в черном сомбреро, полосатых суконных брюках и лакированных туфлях. Вдобавок он был в перчатках.

– Отец! Я так рада тебя видеть. – Молодая женщина обняла Дефриса и слегка прикоснулась губами к его щеке, в то время как мужчина в сюртуке, вежливо поприветствовав его, отвесил поклон.

Александру, похоже, была приятна встреча с дочерью, но он не любил церемоний и поспешил высвободиться от объятий.

– А где мадам?

– Ждет тебя дома. У нее была еще одна тяжелая ночь из-за мигрени. Анри на плантации.

– Только не говори мне, что он при деле, – хмыкнул Дефрис и повернулся, чтобы охотно пожать руку невысокому мужчине с жесткими чертами лица, в серо-серебристой униформе, который стоял рядом с джипом.

– Рад тебя видеть, Рибера.

– Добро пожаловать домой, cher ami[10]. Это благословение Божье, что ты вернулся.

Они поговорили несколько минут. Затем, очевидно договорившись о встрече, Рибера отдал честь и сел в свой джип, а Дефрис направился к своим машинам. Мюррей полагал, что его посадят в универсал, куда уже укладывали багаж двое местных шоферов, но это не самое почетное место предназначалось для Бенчли. Александр усадил Роберта в свою желтую колесницу и, когда они отъехали, представил его остальным пассажирам.

– Доктор Мюррей… моя дочь Натали и наш местный врач, доктор да Соуза.

Они миновали пакгаузы и двинулись через Рейн-Мари, главный порт острова. Он выглядел странно и почти зловеще: маленький городок – дома с закрытыми ставнями, пустые дворики за высокими стенами и узкие извилистые улочки. Мюррей сидел рядом с Натали Дефрис. Высокая и хорошо сложенная, с матовой кожей и необыкновенными темными глазами, в свободном чесучовом пальто с короткими рукавами поверх желтого платья с глубоким вырезом, она была поразительно хороша собой. Но не внешность Натали привлекла внимание Мюррея, а скорее то, что ее снедало какое-то беспокойство. Явное оживление, с которым она обращалась к своему отцу, делясь с ним местными новостями, казалось странным и неестественным.

Тем временем доктор да Соуза отнесся к Мюррею как к давно потерянному и вновь обретенному брату. Он был преисполнен уважения, и не успели они проехать и пары миль, как он уже называл его своим дорогим коллегой. Он хотел знать все об операции. После чего он сказал:

– Конечно, доктор, пока вы здесь, вам и отвечать за пациента.

У Мюррея мурашки побежали по коже, оттого что при всей своей доброжелательности да Соуза перекладывал всю ответственность на него.

– Мы вместе будем присматривать за ним, – ответил он и подумал: «О, какое это имеет значение? У этого человека добрые намерения».

Теперь они ехали по открытой местности, минуя поля сахарного тростника высотой в шесть футов. Местные работники, размахивая мачете, срезали сочные стебли, загружая повозки, запряженные волами. Некоторые салютовали в знак приветствия, но по большей части просто молча провожали взглядом проезжающие машины. Только босоногие дети махали руками и кричали вслед. Но и среди них те, кто постарше, глядели неприветливо, и раз кто-то даже бросил спелый фрукт, заляпавший универсал.

Остров был плоским, местами заболоченным, лишь изредка встречались округлые холмы, на которых среди зарослей бананов и какао, словно муравейники, возвышались странные конические хижины. Местность становилась все более дикой, с участками зеленых джунглей, в обрамлении сочных лиан и ярких цветов. По глухому шуму прибоя Мюррей понял, что они повернули на юг и находятся недалеко от океана. Наконец машина свернула на частную дорогу, вымощенную устричными раковинами и украшенную табличкой: «ГРАНД-ЛИМБ». Миновав тяжелые железные ворота, они проехали по длинной аллее королевских пальм и остановились во дворе особняка из серого камня с глубоким портиком.

С их прибытием поднялась суматоха. Почти сразу же темнокожая служанка подхватила сумку Мюррея и с улыбкой, похожей на ломтик арбуза, проводила доктора в его комнату на втором этаже в западном углу дома. Из одного окна был виден сад, а за ним полоса окаймленного пальмами песка с набегающими на него волнами. Другое окно выходило на комплекс каких-то построек, окруженных конюшнями и рядом хижин с ротанговыми крышами, – Мюррей счел, что раньше в них жили рабы.

Он осматривал комнату с роскошной мебелью из темного красного дерева – обстановка была довольно мрачноватой, – когда раздался стук в дверь. Роберт ожидал, что появится Бенчли, но вошла Натали Дефрис. Она уже была без своего чесучового пальто. Ее желтое платье было из какого-то мягкого материала, облегавшего тело, словно ее собственная кожа.

– Мадам – то есть моя мачеха – попросила меня посмотреть, есть ли у вас все, что нужно.

– Спасибо, – сказал Мюррей. – Тут гораздо больше, чем мне нужно – или к чему я привык.

– Мы надеемся, что вам будет удобно.

– Не сомневаюсь, – сказал он и добавил: – В таком прекрасном старом доме любому будет удобно.

– Гранд-Лимб достаточно стар. Его построил в шестнадцатом веке Рамон Иберра. Он был пиратом. – Она одарила Мюррея своей вопрошающей улыбкой. – Как мой дорогой папа.

– Вы, должно быть, рады, что он дома.

– Естественно, – весело и одновременно вызывающе ответила она. У нее была манера удерживать на собеседнике взгляд чуть дольше необходимого. Был ли это симптом невроза, спросил он себя, или что-то еще? – Ужин в восемь. Не опаздывайте. Мадам этого не любит. Если вам что-нибудь понадобится, дайте мне знать. Я ваша соседка – комната напротив.

Выходя и закрывая дверь, она снова посмотрела на него. В этом взгляде безошибочно читался вызывающий намек на близость.

Вечер наступил внезапно – густая и бархатная тьма без луны и звезд. Мюррей посидел некоторое время, наблюдая, как в неподвижном воздухе вспыхивают и мерцают светлячки, и слыша возгласы и болтовню работников плантации, возвращающихся в свои жилища. Затем под удар гонга он спустился на первый этаж.

В большом зале у подножия широкой винтовой лестницы, под огромной старинной люстрой, его встретила красивая, статная женщина с белым, как кость, лицом, аристократическими чертами и поразительно блестящими глазами, одетая в вечернее платье из жесткого зеленого атласа. Она представилась как мадам Дефрис.

– Вы не говорите по-французски, доктор?

– Боюсь, что очень плохо.

– А я так плохо говорю по-английски. N’importe[11], мы справимся. Пожалуйста, имейте в виду… мы рады, что вы здесь.

Она наклонила голову и повела его в длинную столовую с высоким потолком, где на накрытом столе красовались массивное старинное серебро и тонированный хрусталь.

Александр и его дочь уже были там, как и Бенчли, в простом темном платье. С довольно напряженным видом она стояла поодаль рядом с худощавым, холеным мужчиной лет тридцати, в щегольском темно-бордовом бархатном смокинге с гарденией в петлице. Когда Роберт вошел, он шагнул навстречу и представился как Анри Ламонт, двоюродный брат мадам Дефрис. Это и был полный сбор.

Ужин, который подавал дворецкий в белом камзоле с помощью двух цветных горничных, несколько отличался от кофе и чизбургеров Макси. За папайей со льдом последовал суп из зеленой черепахи, карри из местных моллюсков, жареный молочный поросенок с засахаренным бататом и ромовое суфле. Как ни странно, никто, казалось, не мог расслабиться настолько, чтобы насладиться этой идеальной едой.

Дефрису, конечно же, было рекомендовано питаться в меру. Он был довольно молчалив и, как показалось Мюррею, озабочен, особенно когда Анри пустился в детали какого-то, по-видимому, делового отчета. Однако он был трогательно нежен с мадам. Несколько раз он пожимал ей руку, говоря вполголоса: «Как хорошо быть дома, моя дорогая».

Натали, сидевшая рядом с Мюрреем, несомненно, перед ужином попробовала несколько коктейлей и теперь пила много вина. Бенчли в основном сосредоточилась на своих блюдах.

Основные усилия по поддержанию разговора исходили от мадам. Несмотря на свою слегка располневшую фигуру, она все еще отличалась исключительной, едва ли не чувственной красотой. Немногим старше сорока, она была столь элегантна, что показалась бы более уместной на званом обеде в Париже или Нью-Йорке, чем здесь, на этом отдаленном карибском острове.

Чтобы выпить кофе, перешли в салон. Дефрис не последовал за остальными, но, пожелав всем спокойной ночи, отправился к себе наверх. Мадам, повернувшись к Бенчли, заметила:

– Считаю, что вам нужно позаботиться о своем пациенте, сестра. Мы вас простим за то, что вы не с нами. Пойдемте, доктор Мюррей.

Взяв его за руку, она подвела его к дивану, обитому обюссонским гобеленом, и усадила рядом с собой. Ламонт, который передвигался на цыпочках, как будто боялся испортить ковры, занял стул, а Натали вышла на веранду с доброй порцией коньяка.

– А теперь, доктор, – начала мадам, помешивая кофе филигранной ложечкой, – вы должны рассказать мне все о моем муже.

Разумеется, она хотела узнать об операции. Мюррей кратко описал, что было сделано.

– Значит, теперь внутри у него находится искусственная трубка, соединенная с сердцем, – всплеснула она руками. – Это настоящее чудо.

– Примерно так.

– Но, доктор, – с беспокойством спросила она, – неужели эта штука не подведет? Она ведь не может держаться вечно.

– Продержится.

– Mon dieu[12], как бы я хотела вам поверить.

Поскольку он молчал, она наклонилась вперед, все еще полная тревоги:

– Ну же, ну же, доктор. Хотя бы ради моего дорогого мужа я требую правды.

– Я сказал вам всю правду, – ответил Мюррей. – Его перспективы на жизнь вполне хороши. Он проживет еще двадцать лет, если будет достаточно осторожен.

– Что значит «осторожен»?

– Просто то, что он должен вести размеренную, нормальную жизнь, избегая крайностей и внезапных стрессов.

Она испустила долгий вздох облегчения:

– Слава богу, доктор. Вы подарили мне такое большое утешение – снова сделали меня счастливой. Я надеюсь, что вы будете здесь как дома. А теперь, почему бы вам не присоединиться к Натали на веранде?

– Я порядком устал, – сказал Мюррей. – С вашего позволения, я пойду спать.

Он пожелал ей спокойной ночи и пошел наверх. Ему захотелось перекинуться парой слов с Бенчли, но он не знал, где она, и, поплутав по каким-то проходам, наткнулся на старую, гордого вида негритянку с тяжелыми золотыми серьгами, сидевшую неподвижно на низком табурете в конце коридора. Вернувшись наконец к себе, Мюррей лег спать.

Он плохо спал в ту ночь, все еще как бы ощущая движение судна. Но в семь часов встал, оделся и направился в комнату Дефриса. Бенчли уже была там, широкие жалюзи веранды были открыты для утренней свежести, и пациент выглядел хорошо. Когда Мюррей сделал обычные анализы и положенную инъекцию, Александр сказал:

– Сегодня утром я встречаюсь со своим управляющим. А во второй половине дня спокойно еду в Рейн-Мари, чтобы повидаться с M. le Président[13] и моим хорошим другом Хуаном Риберой. Это мне разрешено, доктор?

– При условии, что вы не будете перенапрягаться.

– Хорошо. Тогда у вас до вечера нет необходимости возиться со мной. Идите на пляж и наслаждайтесь жизнью.

Когда Мюррей вышел из комнаты в коридор, Бенчли последовала за ним. В этой новой обстановке ее аккуратная, безукоризненная униформа, весь ее вид странно успокаивали доктора. Он стал относиться к ней со своего рода пиететом и даже, в некотором смысле, зависеть от нее.

– Может, спустимся и позавтракаем? – предложил он.

– Я уже позавтракала.

– Тогда я сам что-нибудь перекушу. – Потом он спросил нерешительно: – Может, позже вы захотите поплавать?

Она покачала головой:

– Мне нужно написать несколько писем.

Она говорила со странной сдержанностью, как будто у нее было что-то на уме. Последовала пауза. Затем, внезапно, она сказала:

– Этот доктор был здесь ночью.

– Кто?

– Да Соуза.

– У Дефриса? – воскликнул Роберт.

– Нет – у мадам. Меня разбудил после полуночи внезапный крик – это была мадам. Ее комната напротив моей. Она явно была не в себе – чуть ли не в истерике. Я вскочила, полагая, что придется ей помочь, но тут кто-то вошел к ней – кажется, Ламонт. Она застонала и сказала: «Мне этого не вынести. Он должен прийти – он должен». Сначала Ламонт пытался успокоить ее. Потом я услышала, как он звонит по телефону, и примерно через сорок минут подъехала машина. Я выглянула в окно. Это был да Соуза. Должно быть, он сделал ей укол с транквилизатором, но даже после того, как она замолчала, он не уходил. Я слышала шепот на веранде по меньшей мере еще полчаса.

Мюррей озадаченно уставился на нее.

– Ну, – сказал он, – мадам Дефрис особа очень нервного склада. Все волнение оттого, что ее муж дома, – ей, вероятно, требовалось успокоительное.

– Да? – Голос Бенчли был напряженным. – Она уже принимала что-то до того. Разве вы не заметили за ужином, какие у нее глаза – суженные зрачки?

– Скорее всего, вы ошибаетесь, – сказал Мюррей. – С мадам все было в полном порядке. После ужина я долго разговаривал с ней.

Бенчли покачала головой и вдруг бросила на него пристальный взгляд:

– Что-то не так с этим местом и с этими людьми. Разве вы не почувствовали этого вчера за ужином? Наигранная живость в разговоре, неправдоподобный смех, ощущение чего-то скрытого.

– О, перестаньте, – ответил он. – Не выдумывайте. Просто тут все странно.

Она собиралась еще что-то добавить, но с видимым усилием сдержалась и опустила глаза.

– Я бы не хотела, чтобы мы здесь надолго застряли, – сказала она наконец.

– У нас нет выбора. «Королева острова» вернется только через три недели. Кроме того, мы заслужили небольшую передышку.

После этих едва ли убедительных для нее слов он пошел вниз. Поблизости никого не было – очевидно, семья не привыкла рано вставать, – но на сервировочном столике уже был завтрак. Мюррей налил чашку кофе и, взяв фруктов, вышел на веранду.

Допив кофе, он спустился в сад и обошел дом. На жилой территории несколько местных детей играли возле хижин, пока их матери, стоя на коленях у открытого колодца, колотили и прополаскивая белье. Затем он увидел пожилую женщину, на которую наткнулся в коридоре прошлой ночью. Стоя в стороне, высокая, худощавая и прямая, она наблюдала за ним. Когда он подошел ближе, ее суровое лицо смягчилось. Она подалась вперед, почти ласковым жестом коснулась его рукава и сказала что-то, чего он не смог разобрать. Она быстро сунула ему в руку какой-то маленький предмет, приложила палец к губам и, бросив взгляд в сторону особняка, ушла.

Мюррей в растерянности посмотрел на подношение. Это был гладкий овальный фиолетовый камешек размером и формой с фасолину, с глубокой выемкой, напоминающей полумесяц. «Чего это она?» – спросил он себя в раздражении и смущении одновременно. Однако у пожилой женщины, по-видимому, были добрые намерения, и, не желая ее обидеть, он сунул камешек в карман и вернулся на веранду.

До одиннадцати часов утра никто не появлялся. Затем спустилась Натали и присоединилась к нему. Она выглядела усталой.

– Хорошо спалось? – спросила она.

– Вполне, – ответил он. – А вам?

Она пожала плечами:

– У меня болит голова. – Она окинула его неулыбчивым взглядом. – Можете мне что-нибудь дать?

– Как насчет аспирина?

– И это все, что вы можете?

– Больше ничего и не нужно, – сказал он. – Как вы его примете – всухую или запьете водой?

– Я запью его бокалом хереса. Будьте ангелом, найдите графин в буфете.

– Херес и аспирин. Это не слишком хороший завтрак.

Но он пошел и принес для нее то и другое.

Спустя некоторое время Натали стала менее нервной и повеселела. Встав, она налила себе еще один бокал хереса и взяла бисквит.

– Мне уже лучше, – сказала она. – Теперь вы мой врач, а также мой друг. – Она взяла его за руку. – Ведь вы мой друг, верно?

– Почему бы нет, – улыбнулся он.

– Тогда давайте не будем здесь торчать. – Она встала и, все еще не отпуская его руки, повлекла за собой. – Мы пойдем в коттедж. Я распоряжусь, чтобы нам принесли туда ланч. После этого нам надо будет отправиться в город. Доктор да Соуза – это еще один друг – пригласил вас к себе.

Пять минут спустя они направились к пляжу, следуя по аллее, затененной цветущими палисандровыми деревьями. Повсюду цвели жасмин и цезальпинии. В воздухе витал сладкий аромат ванили. По дороге Мюррей показал ей камешек.

– Вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Она впилась в камешек глазами, затем посмотрела на Мюррея:

– Где вы это взяли?

– Подарок от вашей старой служанки – той, что сидит наверху.

– Тиа Люсия! – воскликнула Натали. – Она, должно быть, хорошо о вас думает. Это, наверное, самое ценное, что у нее было.

– Что это?

– Инталия. Природный оберег, если хотите, – от сглаза. Предполагается, что он защитит вас от несчастий, болезней и внезапной смерти. Его можно получить только в подарок – его нельзя продать, и он бесполезен, если его украдут.

Мюррей не мог поверить, что она говорит серьезно, хотя, судя по выражению ее лица, она не шутила. Он спросил, много ли на острове суеверий.

– Да, особенно среди карибов. Не то чтобы Тиа Люсия была одной из них – она их ненавидит.

– Кто такие эти карибы?

– Южноамериканские индейцы, их племя происходит из Мату-Гросу. Слово «кариб» означает «чужеземец».

Теперь они были недалеко от пляжа. На внешнем рифе бушевал сильный прибой, но тропинка, повернув, привела их в защищенную бухту, окаймленную серебристым песком, где на спокойную голубую воду смотрела бревенчатая хижина на два помещения, крытая пальметто. Внутри нее были душевые кабины, бар и вдобавок телефон. В своей части хижины Мюррей нашел пару плавок и, переодевшись, спустился к воде.

Они остановились на берегу, и Натали вдруг сказала:

– Хорошо, что есть с кем поговорить. Кстати, перестаньте называть меня «мисс Дефрис» – меня зовут Натали. Так или иначе, я замужем – или была замужем. – Она помолчала. – Похоже, это не очень-то получилось.

Казалось, она ждала, что он что-то скажет.

– Вы разведены?

– Просто разошлись. Мы католики – в некотором роде. Вы, может, слышали о Чарли Каллагане – кошмарном Каллагане, как раньше его называли? Он все еще в Рейн-Мари, валяет дурака. Я иногда вижу его – прохожу мимо него на улице. Странное ощущение.

– Вы говорите так, будто вам это не слишком неприятно.

– Мы слишком много ссорились. Давайте выпьем хорошего сухого мартини.

– Уже?

– Почему бы и нет… друг?

– Мартини подойдет к хересу? – спросил Мюррей, все еще пытаясь сохранять дистанцию между ней и собой.

– Хересу оно в самый раз. – Она взглянула на него с некоторым вызовом. – Я не могу сидеть на этом острове без каких-то эмоций.

– Вам здесь не нравится?

– Нравилось, когда я была маленькой, когда была жива моя мать. Теперь я ненавижу его. Вам бы хотелось сидеть взаперти в таком богом забытом месте?

– Вы никогда не покидаете его?

– О, время от времени мы совершаем поездку в Штаты. Обычно в Майами – именно там я подцепила Чарли. Но отец маниакально привязан к этому месту. Мы, Дефрисы, самые старые поселенцы здесь, и он чувствует, что у него есть долг перед островом, особенно с тех пор, как… – она заколебалась, продолжать ли, – с прошлого года. – Внезапно она рассмеялась. – Я должна развлекать вас, объяснять, как мы все любим солнце, море и наш милый старый дом. И Рейн-Мари – как-нибудь вечером приглашу вас потанцевать там. А теперь почему бы вам не поплавать?

– А вы разве не собираетесь?

– Никогда. Я приготовлю напитки.

Вода была прохладной после горячего песка. Мюррей довольно долго плавал, покачиваясь на больших волнах за пределами бухты. Внутри бухты, в спокойной воде, он мог видеть полосатых рыбок, шныряющих среди розовых кораллов. Он сделал глубокий вдох и нырнул, следуя за ними сквозь кущи разноцветных водорослей. Океанское дно было похоже на сад.

Вынырнув, он увидел, что Натали машет ему, зовет на берег. Принесли еду – стол был накрыт на веранде хижины. Перед Натали был стеклянный миксер, и она помешивала какой-то напиток длинной деревянной палочкой.

– Вы должны попробовать местный напиток. – Она наполнила высокий бокал. – Коктейль из папайи.

– Этот сок из папайи действительно хорош, – сказал Роберт. – У меня в спальне стоит графин с ним.

– Как у всех нас. – Она улыбнулась. – Помимо всего прочего, у отца в Белике есть сококонсервный завод. Мы пьем их вместо воды, которая здесь солоноватая, практически соленая. Но тут я добавила еще кое-чего.

Это кое-что оказалось ромом, что было довольно непривычно для Мюррея, но в качестве дополнения к купанию все прошло довольно хорошо.

– Пейте еще, – сказала она, – и я тоже.

Она уже выпила пару бокалов, а когда он отказался, налила себе еще.

– Не многовато ли спиртного для юной барышни? – спросил Роберт.

– Кого это волнует?

Ланч прошел весело – всего лишь легкие закуски, салат, сэндвичи и фрукты, – но на свежем воздухе и за компанию с Натали большего и не хотелось. В ней была какая-то суровость, но, как и ее нарочитое безразличие, все это казалось ему напускным. Она ему нравилась, и он чувствовал, что тоже ей нравится.

После ланча она переоделась в бикини. У нее была очень красивая фигура, не прямая и худощавая, как у Бенчли, а более выразительная, со множеством плавных линий, а темный медовый тон ее кожи мог бы послужить рекламой лосьона для загара. Растянувшись на песке, она со слегка провокационной улыбкой посмотрела на него. У него перехватило дыхание. Было бы так легко перевернуться на бок, обхватить руками эту мягкую, опаленную солнцем плоть, крепко прижаться губами к этим карминным губам. И в самом деле, так просто. В ее напряженном ожидании было что-то сбивающее с толку, чуть ли не печальное.

Не без труда он сказал себе резкое «нет». Он не хотел принимать в этом никакого участия. Одиночество, неудовлетворенность – только поэтому она была так отчаянно несчастна. Ответить на это безрассудное приглашение было не лекарством, а, наоборот, усугублением проблемы, за что он бы горько презирал себя.

– А как насчет нашей поездки в город? – спросил Мюррей, поднимаясь на ноги.

Она довольно долго лежала, не отвечая, с закрытыми глазами. Затем потянулась и встала.

– Хорошо, – сказала она, не глядя на него. – Мы отправимся на катере.

Он подождал, пока она переоденется в хижине, затем оделся сам. Когда он вышел, она заводила мотор пришвартованного к причалу катера.

– Отвяжите конец, – крикнула она сквозь рев мотора. – И прыгайте.

Когда он сел, оттолкнув катер от причала, она дала задний ход, затем включила переднюю передачу. Они быстро пересекли бухту и направились к длинному низкому мысу, покрытому мангровыми зарослями и карликовыми пальметто.

За пределами бухты их начало качать на неприветливых волнах, но Натали продолжала бесшабашно гнать катер на максимальной скорости. Как только они оказались в более спокойной воде, она сбросила скорость.

– Это был Бас-Тер-Пойнт, – сказала она. – Там всегда весело – никогда не знаешь, перевернешься или нет. Там протекает Черная река. Дурное болото. Затем идет Саванна-дель-Мар. – Она кивнула. – У да Соузы там пляжный дом; то ли есть, то ли был – сейчас он заброшен. Вы можете просто увидеть его среди тех деревьев.

– Выглядит довольно солидно, – сказал Мюррей.

Она кивнула:

– Это старый форт Либерте. Да Соуза привел его в порядок. Но сейчас там запустение.

Пока Мюррей оглядывал унылое, пустынное болотистое пространство, поросшее кустарником, его мысли остановились на семейном враче.

– Расскажите о нем, – попросил он. – Где он учился?

– В Бразилии. Университет в Рио-де-Жанейро. Также еще где-то – он говорит на нескольких языках.

– Да Соуза, – подумал он вслух. – Разве это не португальское имя?

– Да, но он не португалец. Во всяком случае, он чрезвычайно умный и трудолюбивый врач. Здесь его действительно высоко ценят. Некоторые называют его, – она бросила быстрый взгляд на Мюррея, – святым целителем.

– Что ж, – улыбнулся Роберт, – я уверен, что он многих тут исцелил. Это, вероятно, дает ему право на нимб.

В поле зрения появились низкие очертания Рейн-Мари, и десять минут спустя она направила катер в гавань и пришвартовалась у внутреннего причала. Они сошли на берег.

После свежести залива жара показалась удушающей, но город был более оживленным, чем когда Мюррей впервые увидел его. Вокруг сновали группы местных жителей, рабочие устанавливали на главной улице длинные полосатые шесты, увешанные яркими транспарантами. На Гранд-плас из-под большого навеса перед собором раздавался громкий стук молотков.

– Марди Гра[14], – прокомментировала Натали. – Это ежегодное столпотворение. Через неделю все должно быть готово.

У старого, но хорошо сохранившегося высокого каменного дома с рифленым портиком она остановилась.

– Вот он, дом да Соузы. Когда закончите, найдете меня в «Фонсека». – Она кивнула в сторону отеля. – Я освежусь на веранде с бокалом чего-нибудь прохладного. Можете не торопиться.

Она зашагала прочь и мгновение спустя скрылась за распашными дверьми с опущенными жалюзи в кафе «Фонсека».

Мюррей поднялся по каменным ступеням и позвонил в дверь дома доктора. Да Соуза сам впустил его. За исключением того, что на нем был длинный белый халат вместо сюртука, он был таким же импозантным, как и раньше, и даже более дружелюбным. Он пожал гостю руку:

– Вы отлично выбрали время, доктор. Я только что закончил прием. Пожалуйста, проходите.

Он провел Мюррея в гостиную, расположенную справа от холла, обставленную старинной мебелью из красного дерева – стулья были обиты темно-красным плюшем, широкие половицы натерты воском.

– А теперь, чего бы вам хотелось? Чай… кофе… или что-нибудь покрепче?

Когда Роберт сказал, что он не против чая, да Соуза одобрительно улыбнулся, и почти сразу же высокий слуга в простом черном костюме из альпаки внес поднос со старинным серебряным сервизом. Плоское, бронзового цвета лицо слуги было так изуродовано шрамами от лба до подбородка, что казалось, будто его пропустили через резательную машину.

Да Соуза сделал стоявшему в позе почтения и внимания слуге несколько знаков пальцами и объяснил, когда тот вышел:

– Кастро – глухонемой. И не красавец. Но он полезен – и послушен. Я склеил его заново после боя на мачете.

Хозяин начал разливать чай.

– Надеюсь, это придется вам по вкусу, сэр. – Он протянул Роберту чашку. – Это индийский. Мы выращиваем здесь кофе и какао-бобы, но не чай. Вам лимон или сливки?

Мюррей сказал, что предпочтет лимон, и тот, украшенный бантиком, тут же был принесен.

– Знаете, меня удивляет, что в ваших великих Соединенных Штатах пьют так мало этого освежающего напитка. – Очевидно, он принял своего гостя за американца – Роберт не стал его поправлять. – Я верю в «чашу, которая веселит, но не опьяняет», как выразился поэт. Печенье, сэр?

– Не сейчас, спасибо.

– Говоря о напитках, доктор, о разновидностях алкоголя, не могу не сказать, с каким удовлетворением я получил известие о недавнем воздержании мистера Дефриса. Я поздравляю вас.

– Он получил свой урок, – ответил Роберт. – Теперь, я думаю, он предпочитает сок из папайи.

– Я искренне верю в это, сэр. Это продлит его дни. Я предан этой семье. Мадам – очаровательная женщина, образованная, прекрасная пианистка, но, увы, такая чрезмерно возбудимая. – Его лицо стало озабоченным. – Признаюсь, она вызывает у меня некоторое беспокойство. Возможно, вы уже заметили, доктор, ее склонность к седативным средствам. Я делаю все возможное, чтобы избавить ее от этой привычки, хотя бы ради ее мужа. Он прекрасный человек, который много сделал для Сан-Фелипе.

Да Соуза начал рассказывать об острове, его обычаях и своей работе среди аборигенов. Ему было что поведать интересного, и он явно произвел впечатление на Роберта, который теперь заметил:

– Это большая ответственность – быть единственным врачом в таком отдаленном месте.

– Мне повезло, – неторопливо кивнул Да Соуза. – Хотя иногда мы сталкиваемся с неприятностями. Иногда тут случается брюшной тиф, а время от времени, к сожалению, бывают случаи эпидемической холеры. Но мы делаем все, что в наших силах. Не хотите взглянуть на мою приемную?

Приемная, находившая в другом конце коридора, поразила Мюррея. Первоклассная и, очевидно, совершенно новая – выложенная белой плиткой, хорошо оборудованная, с двумя кабинками экстренной помощи и небольшим, но отличным рентгеновским аппаратом – установка его, должно быть, обошлась в очень значительную сумму. Наблюдая за Робертом, да Соуза прочитал его мысли и улыбнулся.

– Вы правы, сэр. Врачебной практикой я бы на это не заработал. Это благодаря шахте.

– Какой шахте?

Да Соуза понял, что Мюррей не в курсе дела, и объяснил:

– Двенадцать месяцев назад на острове были обнаружены бокситы. Этим занимается бразильская компания. Не могу сказать, что мы в восторге от этих новоприбывших, но, поскольку они, похоже, были не прочь поделиться прибылью, я из гуманитарных соображений не мог им в этом отказать. Деньги, – он внезапно осуждающе улыбнулся, – мы их, естественно, презираем. И все же от них есть своя польза, если их правильно употребить.

Пока он говорил, Роберт оглядывал приемную. Ему все понравилось, и он сказал об этом. В конце помещения была еще одна дверь.

– Там ваша аптека? – спросил он.

– Нет, это просто мой шкаф, где я храню все, что нужно при переломах – всякие шины и аппараты для костей. Аптека находится здесь, слева.

Он показал аптеку, затем повел Мюррея обратно в гостиную, где, посмотрев на часы, Роберт сказал, что ему пора идти. Проводив его до двери, да Соуза положил руку ему на плечо и сердечно попрощался, выразив желание, что будет иметь удовольствие увидеть его снова в ближайшее время.

Снаружи, на Гранд-плас, Мюррей прищурился от яркого света, высматривая Натали. Улица в этот час была почти пуста, что, без сомнения, сделало заметным внезапную материализацию двух мужчин, которые вышли из офисного здания в дальнем конце площади и направились к собору. Внимание Роберта привлек внешний вид мужчин – оба приземистые и коренастые, одинаково одетые в темные европейские костюмы с прямыми полами, в широких развевающихся брюках. На каждом была черная фетровая шляпа, и каждый нес коричневый атташе-кейс.

По мере того как они приближались, Мюррей не сводил с них глаз. Перед собором они остановились, словно для того, чтобы полюбоваться его обветшалым барочным великолепием. Затем они продолжили свой путь, но снова остановились перед Дворцом правосудия, которым также повосхищались, на этот раз подкрепив свои чувства жесткими, но выразительными жестами. Затем их внимание привлек джип, припаркованный под старым деревом мапу, и этот джип вызвал у них такой интерес, что, наклонившись, они заглянули внутрь и внимательно осмотрели приборную панель.

Между тем Роберту надоело следить за ними, поэтому, когда они двинулись дальше, он отвернулся. Только позже он осознал, что ни у одного в руках больше не было атташе-кейса.

Пора было найти Натали. Он уже двинулся через площадь, когда она появилась из распашных дверей отеля с каким-то молодым мужчиной. Лица его было не видно – он стоял спиной к Роберту – высокий, крепко сложенный, очень бедно и неряшливо одетый. На нем были рваные веревочные сандалии, грязные американские армейские штаны и старая кожаная куртка. Они с Натали стояли и разговаривали под верандой – похоже, спорили. Внезапно мужчина не церемонясь обнял ее. Хотя поначалу она сопротивлялась, в конце концов, казалось, уступила. На какое-то мгновение она крепко прижалась к нему, затем, вздрогнув, вырвалась из объятий.

Хотя Мюррей сделал вид, что ничего не заметил, когда она подошла к нему, поскольку якобы смотрел в сторону базара Дамбалла, ему не удалось ее обмануть, и она одарила его своей странной понимающей улыбкой, в которой были и дружелюбие, и какой-то вызов. Они молча дошли до причала и отправились в обратный путь. Натали отрешенно управляла катером, глядя прямо перед собой. Наконец она прервала молчание:

– Что вы думаете о «святом целителе»?

– В этой причудливой натуре скрываются прекрасный ум и огромная сила. И все же… Мне не удалось полностью раскусить его. Я чувствую, что мог бы восхищаться им, но вряд ли полюбил бы.

– Вы не единственный, – сказала она.

– Похоже, он верный поклонник вашей матери.

– Скорее наоборот. Она полностью зависит от него. В последние недели он часто бывал в Гранд-Лимбе. Теперь, когда отец вернулся, это должно прекратиться. – Помолчав, она добавила: – Пожалуйста, не называйте ее моей матерью. Мне даже слово «мачеха» трудно произнести. Для меня она всегда «мадам».

– Она вам не очень-то нравится?

– Да, – решительно сказала Натали. – И я боюсь ее. Когда она не получает свои уколы, она бывает ужасной.

Наступило молчание. Он изучал ее профиль.

– Не заставляйте меня думать, что и вы в такой же зависимости.

– Совсем нет. Я попробовала уколоться раз или два, но у меня было такое чувство, будто голова набита мокрой ватой. Только и всего.

– Надеюсь, что это так, – ответил он.

Затем она подвела катер к пристани плантации и, не глядя на Мюррея, сказала:

– Кстати, ничего не говорите мадам обо мне. Это был Чарли – тот, с кем вы меня видели. Может, он и бродяга, но, несмотря ни на что… он все еще мой муж.

Внезапно, когда они уже собирались выйти на пристань, издалека, со стороны Рейн-Мари, донеслось эхо жуткого взрыва.

Мюррей резко остановился:

– Что это, черт возьми, такое?

На миг она оцепенела, затем пожала плечами:

– Возможно, из шахты. Они там вечно что-то взрывают или делают какую-нибудь гадость.

– Но это прогремело в городе.

Она с сомнением посмотрела на него:

– Возможно, гром. В это время года у нас часто бывают внезапные грозы.

Объяснение показалось вполне убедительным, и, поскольку ничего необычного больше не происходило, они двинулись обратно к дому.

Было около шести часов вечера, когда они вернулись – позже, чем предполагал Роберт. Как раз перед домом, под сенью палисандровых деревьев, Натали внезапно остановилась и, повернувшись к своему спутнику, поцеловала его в щеку.

– Это за все, что вы сделали для меня сегодня – и за то, чего не сделали.

В следующую минуту она исчезла.

Это произошло слишком внезапно, чтобы Мюррей успел смутиться. Кроме того, он прекрасно понимал, что она имела в виду, и от этого ему было хорошо. Он тут же поспешил наверх, чтобы найти Бенчли, не без укора самому себе осознав, что его слишком долго не было. Снова поплутав, он нашел ее комнату. Бенчли сидела у окна и читала.

– Ну и как дела? – приветливо воскликнул он.

Не улыбнувшись, она подняла на него глаза:

– Вполне прилично. Мистер Дефрис в течение часа утром был в своем кабинете, отдыхал после ланча, как обычно. В два часа дня я дала ему дикумарол. Пульс и температура были в норме. Во второй половине дня он ездил во Дворец правосудия. Сейчас он отдыхает перед ужином.

Ее официальный тон, сдержанный и вежливый, усилили в Мюррее чувство вины. Он не должен был оставлять ее одну на весь день.

– А как вы сами? – спросил он. – Плавали?

– Нет.

– А что тогда?

– Выходила прогуляться.

– Далеко?

– Не особенно. Было очень жарко. – Ее лицо оставалось безучастным. – Хорошо провели день со своим новым другом?

– Да, – единственное, что ответил он.

– Прекрасно.

Ледяная интонация, с которой Бенчли произнесла это слово, задела его за живое.

– Почему вы так смотрите на меня? – сорвался он, забыв о своем образе невозмутимого профессионала.

– Я смотрю на вас? – Она слегка приподняла брови.

– Да, холодно.

– Если вам нужно что-то потеплее, полагаю, вы знаете, где это найти.

Мюррей почувствовал, что краснеет от возмущения. Он направился к двери, но, поскольку в некотором смысле он действительно чувствовал себя виноватым, то попытался исправить ситуацию:

– Я загляну еще раз перед ужином. Вместе спустимся.

– Не беспокойтесь, – сказала она. – Впредь я буду принимать пищу только в своей комнате. По предложению мадам Дефрис.

– Этого нельзя допустить. Я немедленно поговорю с ней.

– Пожалуйста, не надо. Я предпочитаю, чтобы все было именно так.

– Что ж, – ответил он спустя минуту, – раз вы так считаете…

Он подождал, надеясь, что она заговорит, но, так как она молчала, он сказал:

– Теперь мне надо пойти умыться.

– Давайте, – сказала она. – По крайней мере, смойте эту помаду со своего лица. Выглядит довольно гадко.

На следующий день была суббота, и, хотя все началось без происшествий – если не считать того, что телефон не работал, – Мюррей начал испытывать то чувство напряжения, о котором говорила Бенчли. Александр уехал на машине около половины десятого. За ланчем мадам, хотя и сохраняла свои величественные манеры, делала это с явным усилием.

Что-то назревало в знойном воздухе, что-то тайное и темное, начинавшее давить на Роберта. Он пытался убедить себя, что во всем виновата погода, потому что стало невыносимо жарко. И с Бенчли проблемы. Со вчерашнего вечера она надела броню отчужденности.

Ближе к пяти часам Дефрис вернулся и сразу же позвал Мюррея в свой кабинет. Сидя за столом, он некоторое время рассматривал Роберта, затем сказал:

– Доктор, я думаю, ты согласишься, что сейчас я чувствую себя достаточно хорошо.

Мюррей слабо улыбнулся:

– Вы здоровее положенного.

– Другими словами, нет особой необходимости в постоянном медицинском наблюдении.

– Строго говоря, нет.

– Хорошо, – сказал Александр. – Послезавтра от северного побережья должно отойти грузовое судно «Гавана». Оно везет важный для меня груз и отчаливает на рассвете. Через три дня оно будет в Колоне, который, как вы знаете, находится в девяти часах езды от аэропорта Ла-Гуардиа. Я предлагаю вам и сестре Бенчли отплыть на этом судне.

– Почему? – спросил Роберт.

Александр провел рукой по лбу. Прошла целая минута – он, казалось, о чем-то думает, – а затем он начал:

– Последние полвека Сан-Фелипе был мирной, тихой заводью в этом неспокойном мире. Наши работники, нанятые на постоянной основе, были счастливы и довольны. В прошлом году иностранный изыскатель обнаружил здесь бокситы – обширные залежи минерала, который, как тебе известно, является основой для электролитического производства алюминия. Концессия была продана владельцем земли, и не успели мы понять, что к чему, как к нам присоседилась иностранная компания. Она якобы бразильская, но это не более чем прикрытие для чисто коммунистического предприятия, финансируемого на коммунистические деньги.

Он сделал паузу.

– Это произошло незадолго до того, как начал распространяться их обычный яд – проверенный метод «освобождения трудящихся от эксплуатации». Сначала несколько показных жестов великодушия, затем обвинения в насилии, с обещанием льгот для широких масс, что неизбежно заканчивается порабощением оных. Большинство наших людей – креолы. Они как дети, их легко обмануть, и кто-то поддался на пропаганду. На самом же деле дала себя знать специфика карибов. Таких людей немного, но среди них существует квазирелигиозный культ, разновидность вуду, нечто неописуемо порочное. Этот культ и является стержнем смуты. Все это настолько секретно, что мы многого не знаем, но я могу сказать, что этого следует опасаться. Я сам и мой друг Хуан Рибера, начальник полиции, были их главными целями.

Он снова сделал паузу.

– Вчера пытались ликвидировать Риберу. Его джип и шофер превратились в пыль. По чистой случайности он задержался в своем кабинете – и скрылся. Прошлой ночью в Ла-Тортю сгорел сахарный завод. Это только начало. Вот почему я чувствую, что тебе следует уехать.

Мюррей помолчал, вспомнив о зловещей паре мужчин в дешевых костюмах из магазина, с бесстрастными лицами и аккуратными коричневыми атташе-кейсами.

– Я не могу говорить за сестру Бенчли, – сказал он, – но уверен, что она будет чувствовать то же, что и я. Нам было велено оставаться с вами в течение месяца. В любом случае, если вас разнесет на куски, я понадоблюсь, чтобы собрать вас снова.

Последовало еще одно долгое молчание.

– Что ж, – слабо улыбаясь, Александр протянул руку, – если у тебя есть родственники, скажи им, что я тебя предупредил.

Когда Мюррей покинул кабинет Дефриса, уже начало смеркаться, но ему хотелось поплавать, чтобы остыть. Вскоре он уже плыл в открытое море. Только что взошедшая луна проложила сверкающую дорожку на черном бархате воды. Внезапно в этом серебристом сиянии он разглядел еще одного пловца, недалеко впереди. Приблизившись, он увидел, что это Бенчли.

Очевидно, она направлялась к рифу, и они поплыли рядом. В молчании они забрались на плоский выступ скалы.

– Так вот когда вы купаетесь, – сказал он.

– Да, мне нравится, когда тихо.

На несколько минут воцарилось молчание. Потом она вдруг произнесла:

– Мне жаль, что я наговорила лишнего вчера вечером. Это было совершенно непростительно.

– Господи, – быстро проговорил он. – Это вообще пустяки. Но… чем вы были расстроены?

Она отвела взгляд.

– Я не была расстроена. Просто… у меня довольно вспыльчивый характер, и иногда он дает себя знать. Впредь я буду более сдержанна.

– Это ни к чему… пожалуйста, – перебил он ее. – Вам здесь очень тяжело, и когда-то мы должны давать выход своим чувствам.

– Должны? – тихо переспросила она.

– Конечно. Было бы неестественно, если бы мы этого себе не позволяли.

– Да, – казалось, она подбирает слова, – смею признаться, что так и есть.

– Тогда между нами все в порядке, – сказал он и, как однажды, на «Королеве острова», протянул ей руку, чтобы закрепить слова дружеским рукопожатием. Но, к его удивлению, она быстро отдернула ладонь.

Мюррей так и не понял, в чем тут дело. После паузы он произнес:

– Александр беспокоится о нас.

И он передал ей их разговор.

– Если вы хотите уехать, то это ваш шанс.

Она решительно покачала головой:

– Я останусь. Сначала я этого не хотела. Но теперь… Я чувствую, что должна остаться.

Она задумалась, и в ее свежем молодом лице, в ее стройной фигуре читалось что-то растерянное и печальное. Внезапно она нарушила молчание странным вопросом:

– Вы никогда не были в Вермонте?

– Нет, – удивленно ответил он. – Почему вы спрашиваете?

– Потому что я думаю о нем, как будто вижу его перед собой, прямо сейчас, – я имею в виду свой городок.

Он услышал в ее голосе тоску по дому, уловил ее настроение.

– Скажите, что вы видите?

– Ну… пожалуй, ничего необычного: просто единственную улицу с кленами, магазинчик, обшитый вагонкой, маленькое почтовое отделение, кузницу со старыми санями, стоящими снаружи, и станцию автозаправки. Там есть ручей с крытым деревянным мостом, а за ним белая церковь со шпилем и дом священника рядом с ней. Это белый дом в колониальном стиле, ему больше ста лет. – Она тихо добавила: – Это мой дом.

Он молчал, видя больше, чем небольшой эскиз, который она набросала, и находя в нем неожиданный ключ к разгадке ее характера. Прежде чем он успел заговорить, она резко выпрямилась:

– А давайте немножко поныряем.

Они спустились со скалы и следующие полчаса ныряли и плавали в глубокой, неподвижной воде. Бенчли не была опытной пловчихой, но ныряла хорошо и умело. Она предпочитала молчать, и он тоже. Затем они направились к пляжу, где оделись и пошли по аллее к дому.

Роберт почувствовал, как между ними возрождается чувство товарищества, и его это обрадовало больше, чем он мог себе представить. Выйдя на лужайку перед домом, они увидели мадам Дефрис, уже одетую к ужину. Она стояла на веранде и поприветствовала Мюррея, похлопав его по плечу веером из слоновой кости, которым обмахивалась.

– Где вы были, негодник? Натали искала вас повсюду. Вы совсем вскружили голову бедной девушке. Приходите на коктейль. – И, словно только что заметив Бенчли, снисходительно добавила: – Вы тоже, сестра.

Роберт почувствовал, как Бенчли напряглась.

– Нет, спасибо. Извините меня, пожалуйста.

И она пошла к себе.

Мадам всплеснула руками:

– Она не такая уж паинька, ваша медсестра. Всегда, как вы говорите, помнит старые обиды. – Она взяла Роберта за руку. – По крайней мере, вы очаровательны… Уж позвольте мне это сказать, de la famille[15].

Они вошли в большой зал, где Дефрис, Ламонт и Натали привычно собрались на аперитив. Мадам была игривей обычного. Затем, поскольку до ужина еще оставалось время, она внезапно направилась к роялю в гостиной, села и исполнила серию вальсов Штрауса с собственными вариациями и потрясающим brio[16]. Мюррей не мог бы сказать наверняка, что скрывалось за этим необычным настроем. Его мысли были заняты Мэри Бенчли и этими быстрыми, сбивающими с толку переменами в ее отношении к нему.

Следующий день выдался очень жарким – ни малейшего дуновения ветерка, замершие листья пальметто. Неподвижно было и море. Во второй половине дня Мюррей совершил долгую прогулку по пляжу. Было тяжело идти по мягкому песку, но ему хотелось побыть одному и дать мышцам нагрузку. Однако от этого стало не намного лучше. Полный неясных сомнений, он в довольно угнетенном состоянии повернул к дому. На подъездной дорожке стояла машина да Соузы. Войдя в холл, он услышал взволнованные голоса. В холле была мадам с Ламонтом и да Соузой, которые поддерживали ее с двух сторон. Увидев Мюррея, она окликнула его и, когда он подошел, схватила за руку.

– Доктор… доктор… quel affolement…[17] Я никогда… никогда не оправлюсь от этого!

– Мадам, я прошу вас сохранять спокойствие. Ради вашего же блага… – Это был да Соуза, который почему-то выглядел растерянным, что было на него совершенно непохоже.

– Что случилось? – спросил Мюррей.

– Несчастный случай – весьма прискорбный, но никто не пострадал.

– Да… да… Слава богу! – всхлипнула мадам. – Quel Malheur… quel mauvais chance! [18]

Ламонт, в свою очередь, попросил ее успокоиться.

Но она его не слушала. Все еще держась за Мюррея, она выложила ему на торопливом французском суть произошедшего.

Анри вполголоса объяснил:

– Это было сделано, чтобы порадовать мужа, когда он вернется, – освежить и украсить его комнату.

Роберт не понял, что имелось в виду. Тем временем мадам снова разразилась рыданиями, после чего успокоилась – ее хватка ослабла, веки начали опускаться.

Мюррей повернулся к да Соузе:

– Что вы ей дали?

– Полгранулы сульфата морфина. Должно было подействовать. – Рассчитывая на понимание, он посмотрел на собеседника. – К сожалению, минимальная доза на нее уже не действует.

Пока они наблюдали за мадам, он продолжал тем же тихим голосом:

– Она делала это из лучших побуждений, тем больше ее потрясение. Вот что произошло: мадам приказала украсить комнату своего мужа к его возвращению. Несчастные рабочие не смогли надежно подвесить люстру. – В голосе да Соузы зазвучали нотки гнева. – Полчаса назад, когда мистер Дефрис отдыхал, люстра упала. К счастью, не на него, хотя совсем рядом.

Мадам все еще бормотала что-то сонное и бессвязное.

– Не лучше ли уложить ее в постель? – сказал Мюррей. – Я пришлю медсестру Бенчли в помощь.

Он поднялся в спальню Дефриса, которая выглядела как после взрыва. В потолке зияла рваная дыра, а внизу, на кушетке среди обломков штукатурки, лежала большая разбитая металлическая люстра. Бенчли и Дефрис стояли у окна, а старая Тиа Лючия подметала осколки.

– Ну, доктор, тут у нас некоторый беспорядок, – не без иронии произнес Александр с меньшим, чем обычно, хладнокровием.

Было видно, что он потрясен. Бенчли смотрела на упавшую люстру, у которой было круглое свинцовое основание, весившее, должно быть, добрых двести фунтов. Если бы такое упало на Дефриса, ему бы точно пришел конец.

– Вам повезло. – Это прозвучало глупо, но Роберт не мог придумать ничего другого.

– Да, я верю в свою звезду. – Дефрис сказал это серьезно, затем пожал плечами. – Кроме того, к счастью, я наделен вечной жаждой.

– Вы встали, чтобы выпить?

– Только сока папайи. Добродетель, как видите, была вознаграждена.

Мюррей продолжал разглядывать дыру в потолке.

– Рабочий, который установил это, проявил явную безответственность.

– Безответственность? Возможно. – Дефрис одарил его странной улыбкой. – С другой стороны, ты знаешь, что в настоящее время я не слишком популярен.

Роберт провел рукой по разбитой люстре. Потом он вспомнил, зачем пришел сюда.

– Мадам Дефрис очень расстроена. Не могли бы вы отпустить к ней сестру Бенчли на полчаса…

– Само собой – немедленно.

– Я еще вернусь, – сказал Мюррей, выходя в коридор вместе с Бенчли.

Они стояли в полутьме – закрытые ставни почти не пропускали свет. Ее лицо казалось маленьким и побелевшим, а губы были плотно сжаты.

– Вы были с ним, когда это случилось?

– Нет. Я услышала грохот и вбежала.

– Мне известно, что ему угрожают – и он в опасности. Тем не менее это мог быть несчастный случай.

– Неужели?

– Да, – рассуждал он. – Разве это не понятно – как можно быть уверенным, что он окажется под люстрой… как раз в тот момент, когда она упадет?

– Вполне можно было быть уверенным. – Ее чувства наконец взяли верх над ней. – Кто-то передвинул кушетку. Она всегда стояла у стены. Еще сегодня утром она была там – я могу поклясться. Сегодня, когда вы все обедали внизу, а я в своей комнате, кто-то передвинул кушетку прямо под люстру.

Бенчли развернулась и ушла, оставив его стоять в коридоре.

В ту ночь Мюррей проснулся весь в поту от необычного сна. В комнате, погруженной в кромешную тьму, казалось, раздается эхо тишины, и все же сквозь эту гулкую тишину доносились слабые шорохи, звук мягких шагов в коридоре. Некоторое время он лежал, напрягая слух. Затем, не в силах больше этого выносить, он раздвинул москитные занавески, встал и тихо открыл дверь.

В дальнем конце коридора горела свеча, и в ее слабом свете он увидел закутанную в плащ фигуру, медленно расхаживающую взад и вперед. Это была Тиа Люсия. Должно быть, она заметила его почти сразу, потому что, не прерывая своих монашьих шажков, торжественно и умиротворенно махнула рукой, дабы он вернулся в свою комнату.

Ближе к рассвету он погрузился в беспокойный сон, от которого проснулся, полный готовности действовать. Надо было как-то решать навалившиеся проблемы, и он все утро ломал над этим голову. Во второй половине дня ему удалось незаметно покинуть дом, он взял катер и добрался до Рейн-Мари.

В преддверии Марди Гра улицы были переполнены местными жителями. По городу бродили костюмированные группы танцоров, раскачиваясь и распевая под ритм барабанов. Толпы людей следовали за ними. Еще Мюррей обратил внимание на количество сотрудников службы безопасности, окруживших место вчерашнего происшествия. В серо-серебристой униформе, с короткими карабинами, перекинутыми через плечо, эти небольшого роста щеголеватые блюстители порядка стояли парами на каждом углу.

В кафе «Фонсека» посетителей было меньше, чем он ожидал. Он сел за единственный длинный стол и заказал черный кофе.

– Мистер Чарльз Каллаган здесь? – спросил Мюррей у бармена.

Мужчина огляделся по сторонам:

– Что-то его не видно. – Он осклабился в понимающей улыбке. – Но вы не волнуйтесь, мистер. Он появится.

И действительно, Роберт не пробыл там и десяти минут, как в дверях возникла высокая фигура, а затем направилась в сторону Мюррея. Каллаган сел к столу, вытянул ноги и молча вперил в Мюррея на удивление проницательный взгляд, который каким-то образом компенсировал припухлость его квадратного красноватого лица. Он был рыжеволосым, с коротко остриженной головой, светлыми бровями и рыжей щетиной на подбородке. На нем были футболка с большим вырезом на широкой груди, потрепанные брюки и стоптанные espadrilles[19].

– Меня зовут Мюррей, – начал Роберт.

– Знаю. Она мне говорила.

Последовала пауза.

– Что ты будешь пить?

– Местный яд – clairin.

Каллаган кивнул бармену, и тот принес ему порцию рома-сырца. Еще одна пауза, затем он сказал:

– Слушай, ты не знаешь, как выступили в прошлом сезоне «Грин-Бей Пэкерс»?

Мюррей покачал головой, и Чарльз был явно разочарован.

– Здесь самые свежие газеты двухмесячной давности.

– Интересуешься футболом?

Каллаган уставился на Мюррея:

– Ты хочешь сказать, что никогда не слышал обо мне? О «Кошмарном Каллагане»? На слуху у всей Америки три года подряд. Я тот парень, который выиграл со счетом пятьдесят – один против «Миссури» в последние пятнадцать секунд финальной четверти. Это, как писали, был самый зрелищный тачдаун, когда-либо забитый на кубке Ориндж Баул. – Терпеливо, как будто пытаясь вразумить собеседника, он закончил: – «Пэкерс» хотели заполучить меня, когда я бросил колледж. И я бы подписался, если бы не попал в эту дыру.

– Ты называешь это дырой?

– А как еще. Посмотри на меня. Я машу мачете два дня в неделю на тростниковых полях. В другие дни я работаю с подрывниками на шахте. Все остальное время торчу в этом баре. – Он сделал глоток, дабы подчеркнуть данный факт. – Учти, что поначалу все было хорошо. Когда мы приехали сюда, Нат и я, после того как сбежали и поженились в Майами, старик Дефрис дал мне работу на плантации. Это было просто здорово, если бы не одна вещь.

– Что именно? – спросил Мюррей.

– Мы жили в большом доме, со всей семьей. Звучит заманчиво, но именно это все и испортило. Мадам Дефрис – она с самого начала вонзила в меня свои когти. – Он сжал челюсти. – Но это еще не конец.

На первый взгляд Каллаган выглядел как бродяга, с голосом, как у пропойцы, но Роберт видел, что в нем было нечто большее. Его глаза могли наливаться кровью, но взгляд его был прямым и решительным. В нем ощущалось физическое здоровье, а в его плечах и квадратном подбородке, заросшем щетиной, чувствовалась воинственность. Даже в его тщеславии была какая-то привлекательная наивность. Подавшись вперед, Мюррей без обиняков попросил его рассказать о ситуации в Гранд-Лимбе.

С минуту Каллаган изучающе смотрел на Мюррея, затем сказал:

– Ты хочешь получить ответ на то, что я сам хотел бы знать. Но если есть ответ, его надо искать в мадам.

– Кто она?

– Она из старинного креольского рода – старинного и разорившегося. У нее не было ни цента, когда четыре года назад Дефрис женился на ней.

– Должно быть, теперь она богатая женщина.

– Богатая? – Он проницательно посмотрел на Роберта. – Конечно, от Дефриса несет богатством. Но, брат, он держит ее на крючке. Пару раз она срывалась с крючка. Однажды был большой скандал, связанный с молодым французом, посетившим наш остров. От Дефриса всего можно ожидать. Это глубокий омут. Возможно, он любит ее, возможно, иногда ненавидит. Так что же происходит? Он держит ее там, где считает нужным, – под колпаком.

Какое-то время Роберт молчал, пытаясь осмыслить услышанное.

– А что тогда с Анри? – спросил он наконец.

– Это дохлая рыба. Он просто засранец. Повсюду задолжал денег – ни дня в жизни не работал.

Повисло молчание. Мюррей никак не мог мысленно сформулировать последний вопрос. И все же собеседник, видимо, почувствовал это.

– Ты избегаешь Натали. Может, мне следовало сразу сказать, что она хорошо о тебе отзывалась.

Роберт, должно быть, слегка покраснел, потому что Каллаган улыбнулся и мягко сказал:

– Она мне самому нравится. Она отличается от других. Хороший человечек. Но эта банда погубит ее, если я не заберу ее у них.

– Может, для начала ты откажешься от этой гадости? – Мюррей качнул головой в сторону стакана на столе.

Теперь настала очередь Каллагана покраснеть.

– Я пью только для того, чтобы скоротать время. Могу пить, могу бросить.

– Каллаган, – сказал Мюррей, – почему бы тебе просто не забрать Натали и не смотаться отсюда с ней вдвоем навсегда?

– Я не против, приятель, но, даже если она согласна, это невозможно сделать – пока.

– Почему?

Левой рукой он достал из кармана футболки пакетик с махоркой, лизнул полоску рисовой бумаги и свернул сигарету.

– В этой банановой республике скоро начнутся неприятности. У нас всего пара дней до Марди Гра. Затем здесь водрузят флаг.

– Какой флаг?

– Известно какой, с серпом и молотом, – отмахнулся Каллаган. – Здесь был тихий маленький сахарный клочок земли, пока они не наткнулись на бокситы в глубине острова. Этих бокситов тут завались. Кому-то это нужно, и отнюдь не старым добрым Штатам. Да, сэр, там, на шахте, за последние шесть месяцев коммунисты всерьез поковырялись. Полагаю, что вот-вот бабахнет большой взрыв.

– Значит, ты собираешься посмотреть, чем все это кончится?

– Да. Со времен Кореи мне было не слишком интересно. Кроме того, я вроде как в долгу перед стариной Дефрисом. Он всегда хорошо ко мне относился. И он из тех, кому действительно достанется по сопелке.

– А как насчет службы безопасности? – сказал Мюррей. – Я видел, что их там много. Выглядят отлично.

– Они отличные ребята. А Рибера, комиссар, – солидный малый. Но как они остановят эту толпу, – он ткнул самокруткой в сторону улицы, – спроси у своего хрустального шара, приятель.

У Мюррея был довольно озабоченный вид – Чарли Каллаган даже ухмыльнулся.

– А теперь я верну тебе вопрос на шестьдесят четыре доллара. Почему бы тебе не свалить, пока еще все хорошо?

– Ты, я вижу, принимаешь близко к сердцу проблему моей безопасности, – сказал Мюррей. – Но у меня тоже есть дела с Дефрисом.

– Вполне убедительно.

Ухмылка Чарли стала шире, и он протянул большую мозолистую руку.

Мюррей пожал ее. Жесткий и независимый, беззаботный и добросердечный Каллаган не мог не вызывать симпатии.

– Мне нужно возвращаться, – сказал Роберт. – Но я хотел бы поддерживать с тобой связь.

– Конечно, – кивнул Чарли. – Обычно меня можно найти здесь. Звони сюда, если не сможешь приехать в город. Телефон иногда работает.

Он проводил Мюррея до двери.

– Кстати, когда вернешься, передай от меня привет Натали.

– Я передам, что ты ее любишь.

– Это я и имел в виду.

Он снова протянул руку, и Мюррей пожал ее. На этот раз он в свою очередь расчувствовался.

Роберт медленно повел катер назад, прокручивая в уме ситуацию. Пришвартовавшись, он сошел на берег, и там, на берегу, его ждала Натали.

– Я думала, вы мой друг.

– Так и есть, – коротко ответил он, поскольку не был готов к ее капризам.

– Тогда почему вы не взяли меня с собой в город?

– У меня были дела, – сказал Мюррей. – С вашим мужем. Он просил передать вам много приятного.

Она недоверчиво посмотрела на него, но смягчилась. Когда они шли к дому, она взяла его за руку:

– Я проторчала здесь на берегу целый день. Кажется, все исчезли. В Леомеле снова начались беспорядки, и поговаривают о всеобщей забастовке. Чарли действительно говорил обо мне что-то хорошее?

– Я же сказал, что да.

Натали улыбнулась, ее чувство обиды рассеялось, и, когда они вышли на террасу, она, прижавшись к Мюррею, положила голову ему на плечо:

– Большой клоун. Передайте ему, что, если он не будет смотреть в оба, я уйду с вами.

– Нет, этого не будет. Вы принадлежите Чарли.

В холле он оставил ее и пошел наверх, чтобы повидаться с Бенчли. Как обычно, она была в своей комнате, на этот раз не читала, а стояла у окна. Она повернулась, когда он вошел, с таким отчаянием, что он невольно спросил:

– Что случилось?

Она попыталась сдержаться, но не смогла. Тихим голосом она произнесла:

– Разве трудно было приберечь свои любовные похождения до темноты? Вы с таким видом поднимались по тропинке… – Она замолчала. Он видел, что она дрожит.

– А вы не заблуждаетесь? – резко сказал он. – Натали – несчастная, запутавшаяся девушка, отрезанная здесь от всего, явно ненавидимая мадам, разочарованная в своем браке и много в чем еще. Она нуждается в тепле.

– И естественно, вы готовы предоставить его.

– Да, – парировал он. – Так и есть.

В какую-то минуту ему захотелось рассказать ей о своих попытках наладить отношения между Натали и ее мужем. Но что-то удержало его. Он возмущенно наблюдал за тем, как, прикусив нижнюю губу, она изо всех сил пытается взять себя в руки.

– Впрочем, какое это имеет значение, – сказала она наконец. – Я должна вам сообщить кое-что более важное.

– Как и я, – прервал ее Мюррей. И, разозленный незаслуженными обвинениями, заговорил с внезапной горечью: – Премного благодарен за то, что вы продолжаете оскорблять меня своими подозрениями. Но, похоже, это означает, что вы забыли о нынешнем статусе каждого из нас. Так уж получилось, что я здесь главный. И поскольку еще есть время, чтобы успеть на судно до Гаваны, я думаю, вам следует воспользоваться этим.

– Значит, вы хотите избавиться от меня.

– Дело не в этом. Судя по вашему поведению, вам лучше уехать отсюда.

Она устало опустилась на подоконник:

– Я не уеду. Особенно после нынешнего дня. – И, понизив голос, продолжила: – Я ждала – все ждала и ждала, чтобы рассказать вам…

– Что такое?

Теперь она была очень бледна.

– После того как вы отправились в Рейн-Мари, – начала она, – мистер Дефрис уехал на машине в Леомель. Там они тоже сожгли фабрику для отжима соков. Я не хотела, чтобы он уезжал, но он настоял. Когда я проводила его, мадам остановила меня на лестнице и спросила, не собираюсь ли я прогуляться. Я сказала «да», так как и правда намеревалась, но, вернувшись в свою комнату, я почувствовала такую усталость, что вышла на балкон и легла на шезлонг. Я заснула – не знаю, надолго ли, – меня разбудил звук голосов. На веранде подо мной были мадам и Ламонт. «Где Мюррей?» – спросил Ламонт. «В городе», – ответила мадам. «А медсестра?» – «Вышла прогуляться».

Бенчли пристально посмотрела на Роберта:

– Я не подслушивала. Я собиралась вернуться в комнату и закрыть окно, когда услышала, как Ламонт спросил: «Значит, это надо прямо сейчас?»

И Бенчли передала Мюррею дальнейший диалог:

«Да, – сказала мадам. – Прекрасная идея. Это будет выглядеть абсолютно естественно».

«Особенно если Мюррей выдаст свое заключение», – согласился Ламонт.

«С этим не будет проблем. Он, – тут Бенчли прикусила губу, – доверчивый молодой дурак».

«Не забывай, что я хочу получить свою долю, – сказал Ламонт. – Твой муженек получит кукиш».

«Я запрещаю говорить о нем в таких выражениях. Он большой человек, большая душа».

«Слишком большая, – пробормотал Ламонт. – Ты сильно скомпрометировала себя с ним. Тебе следовало быть поосторожней. Кроме того, на самом деле ты ему безразлична. Я считаю, что он просто использует тебя».

«Не смей так говорить, Анри. – она очень рассердилась. – Он действительно любит меня. И я… я бы доверила ему свою жизнь».

– Ламонт сказал что-то себе под нос, чего я не расслышала, – продолжала Бенчли. – Я напрягла слух, но они перешли на такой тихий шепот, что я просто ничего не могла разобрать. Я не смела пошевелиться, боясь, что они узнают, что я свидетель их разговора. Я решила остаться здесь, пока вы не вернетесь, а вас так долго не было…

Рассказав все это вполголоса, она замолчала. Мюррей почувствовал, как его тянет к ней. Он больше не собирался причинять ей боль – хотелось просто взять ее маленькую руку, неподвижно лежавшую на колене, и ободряюще пожать ее. Но он не мог этого сделать, хотя сейчас они больше чем когда-либо нуждались во взаимопонимании и товариществе.

– Что вы об этом думаете? – спросил он.

– Это что-то очень злое. – В ее глазах стояли слезы. – Я чувствовала это с самого начала. И теперь я в этом уверена. Мистеру Дефрису могут где-то там угрожать. Но именно здесь, в этом доме, таится настоящая опасность. И каким-то образом они хотят втянуть в это нас.

Александр вернулся в половине седьмого. С ним приехал комиссар полиции. Мюррей не обращал особого внимания на Риберу, но теперь, когда они обменялись несколькими словами, он был определенно впечатлен. Комиссар показался ему человеком храбрым и честным. Рибера и Дефрис были чрезвычайно серьезны и сразу же направились в кабинет Александра.

Пока они были наверху, Роберт мерил шагами веранду, в сотый раз спрашивая себя, что ему делать. Пойти к Александру и прямо сказать: «Ваша жена и ее двоюродный брат планируют покончить с вами»? Нет, это невозможно. Он не мог выразить словами суть обвинения. Ему ничего не оставалось, кроме как оставаться начеку, усиливать свою бдительность.

Что-то должно произойти в ближайшее время, говорил себе Роберт. Это невыносимое чувство чего-то неотвратимого, какой-то грядущей опасности на краю вулкана, просто не могло длиться долго.

И все же на следующий день и еще на следующий… все оставалось по-прежнему. Затем, утром третьего дня, привычный ход вещей был нарушен.

Поначалу вроде бы все было как обычно. Мюррей спустился на веранду. Александр собирался уехать поутру, и перед портиком его ждал желтый «роллс-ройс». Он намеренно воспользовался этой машиной вместо неприметного универсала – типичный для Дефриса жест.

Мюррей подождал, когда появится его пациент. Дефрис в светло-желтом льняном костюме выглядел бодрым и отдохнувшим.

– Вы не против, если я поеду с вами? – сказал Роберт.

– Нет, мой друг, сегодня ты должен найти себе применение здесь.

– Когда вы вернетесь?

– Ближе к вечеру, не раньше.

Он сел в машину.

Проследив, как «роллс-ройс» свернул на подъездную дорожку, Мюррей пошел завтракать. Он наливал себе вторую чашку кофе, когда сверху в халате спустилась Натали, что было для нее весьма необычно в такой ранний час.

– Мадам сегодня утром нездоровится, – тут же сказала она. – Роза, ее горничная, говорит, что она заболела и должна оставаться в постели.

– Это из-за жары? – спросил Роберт.

– Конечно нет. – Она помолчала. – Роза, похоже, очень расстроена.

– Видимо, вам стоит зайти к мадам, – предложил он.

– Я так и сделаю – только оденусь.

– Я буду в своей комнате, если понадоблюсь.

Она ушла, а он поднялся к себе, намереваясь начать свой еженедельный отчет Кэррингтону. Когда он проходил мимо комнаты Александра, Бенчли наводила там порядок. С ней была Тиа Люсия, непостижимая, как всегда.

В своей комнате Мюррей достал несколько листов почтовой бумаги и придвинул стул к старому бюро из каштанового дерева. Но не успел он коснуться пером бумаги, как дверь открылась и вошла Натали.

– Я только что была у нее. Она, кажется, совсем плоха.

– Хотите, чтобы я взглянул?

– Я ей предложила. Но мадам нужен доктор да Соуза.

– В таком случае ей лучше послать за ним.

– Я пыталась дозвониться. Но линия Рейн-Мари не работает. – Она помолчала в раздумье. – Я пошлю Матео на катере.

– Кажется, это лучшее, что можно сделать.

Местный врач появился только ближе к вечеру, поскольку его не было дома, когда Матео добрался до Рейн-Мари. Да Соуза направился прямо в комнату мадам и оставался там долгое время. Наконец он вышел и, с черным саквояжем в руке, спустился в большой зал, где сидели в ожидании Натали и Мюррей вместе с Ламонтом.

Лицо да Соузы было в тени, когда он подошел к ним, но выражение этого бледного и окаменевшего лица заставило Мюррея выпрямиться в кресле. Человек был настолько погружен в себя, что казалось, будто он идет во сне, как лунатик.

– В чем проблема? – спросил его Роберт.

Да Соуза ответил не сразу. Затем, внезапно осознав вопрос, он улыбнулся:

– Прошу прощения. Я весь день на ногах – и фактически почти всю прошлую ночь. Во время тех ужасных беспорядков в Леомеле было так много раненых. – Внезапно он выдохнул со слабым хрипом. – У мадам местная лихорадка – ничего опасного.

– Ей нужно какое-то лечение? Я тогда скажу сестре Бенчли.

– Разумеется, – отстраненно ответил он. – Но мадам предпочитает, чтобы за ней ухаживала одна из сестер монастыря. Я договорюсь об этом с матерью настоятельницей, когда вернусь в Рейн-Мари.

Это казалось вполне естественным – с самого начала было ясно, что мадам настроена враждебно по отношению к Бенчли. В то же время Роберт испытывал смутное чувство недовольства.

– Вы уверены, что мне не следует присмотреть за ней? – спросил он.

Да Соуза решительно покачал головой:

– Я ценю вашу готовность помочь, но мадам ни в коем случае нельзя беспокоить. Она в очень нервном состоянии и хочет, чтобы ее оставили в покое. – Затем он добавил: – Сестра получит все мои инструкции. И я приеду снова сегодня вечером.

Он поклонился и направился к двери, которую Ламонт открыл перед ним. Вдвоем они пошли к машине.

Мюррей инстинктивно посмотрел на Натали, пытаясь понять ее реакцию на не подлежащие обсуждению указания да Соузы. Очевидно, они не показались ей чем-то необычным. Она лишь сказала, что должна пойти и распорядиться, чтобы для сестры приготовили комнату.

Когда она удалилась, Роберт пошел наверх и в нерешительности остановился у окна на лестничной площадке. Небо потемнело, и внезапно с другого конца бухты донесся отдаленный раскат грома. Но был ли это гром? Он повторился, на сей раз в сопровождении частых щелчков винтовочных выстрелов.

Мюррей сердито отвернулся – похоже, это у него в голове от перевозбуждения. Пытаясь взять себя в руки, он сел за свой еще не законченный отчет. Но он не дописал и страницы, как внизу, в холле, раздался пронзительный телефонный звонок. Мгновение спустя в дверь постучала Бенчли.

– Это был мистер Дефрис. Он только что звонил из Леомеля. Он решил там переночевать.

Роберт вопросительно посмотрел на нее:

– Я думал, телефон выключен.

– Для Рейн-Мари это все еще так. Но, по-видимому, до северного берега линия работает.

– С Александром все в порядке?

– Да. – Она помолчала. – Мне пришлось упомянуть о мадам. Но конечно, я сказала, что не о чем беспокоиться.

Последовала пауза.

– Что вы думаете об этом? – спросил он. – Такая болезнь ни с того ни с сего.

– Я не знаю… – Она умолкла с растерянным видом, оставшись стоять в дверях.

– Послушайте, – сказал он. – Все это действует на нервы. Давайте погуляем подальше от этого.

Ее бледное и напряженное лицо просветлело.

– Я давно собиралась. Но не хотела идти одна.

Они спустились на первый этаж, прошли через тихий холл и миновали ближайшие постройки. Затем, повернув в сторону от моря, они прошли до конца дороги через плантацию – он посчитал небезопасным вести ее дальше. В знойном воздухе было душно, но прогулка пошла ей на пользу. Они едва обменялись парой слов, но по возвращении она бросила на него прямой взгляд, в котором впервые за много дней промелькнула тень улыбки.

– Стало гораздо лучше. Спасибо вам.

В ее присутствии, даже когда она хранила молчание, было нечто такое, чего он никогда в жизни не испытывал, – аура гармонии и взаимопонимания, возвращающая ему бодрость духа и самообладание, снимающая тревожность.

Было уже почти шесть часов вечера. Пока Мюррей и Бенчли отсутствовали, появилась медсестра, тихая и толковая на вид, в белой камилавке и бледно-голубом облачении своего ордена. Мюррей в прекрасном настроении отправился принимать душ, говоря себе, что, возможно, страхи и опасения последних двенадцати часов сильно преувеличены.

И все же, когда он сидел у открытого окна своей комнаты, пытаясь остыть перед сном, фигура карибского доктора вырисовывалась перед ним все ярче и ярче. В каком бы свете Роберт ни рассматривал его, одно впечатление оставалось неизменным: в местном докторе ощущалась тайная и необузданная власть.

Этим ему пришлось и ограничиться. Завтрашний день может пролить больше света на эту тайну. Завтра – начало Марди Гра.

И завтра наступило. Это был еще один день невыносимой жары. Когда Мюррей распахнул ставни, в клейком небе уже сияло медное солнце, а за рифом залив отливал тысячью бронзовых блесток.

Внизу за столом сидела Натали и ждала его.

– Я хочу, чтобы вы осмотрели мадам.

Он резко остановился:

– Сейчас?

– Сначала выпейте кофе. Потом вместе к ней поднимемся.

Видя, что она действительно взволнована, он сел за стол.

– Вы были у нее сегодня утром?

– Была.

– А да Соуза?

– Он был вчера поздно вечером и снова приезжал в шесть утра. Сказал, что будет сегодня в полдень. Но поскольку отец все еще в отъезде, я не могу ждать.

– Думаете, ей стало хуже?

– Я думаю, она умирает.

Потрясенный, он недоверчиво уставился на нее.

– Подождите здесь, – сказал он, вставая. – Я найду сестру Бенчли и с ней осмотрю больную.

Три минуты спустя он постучал в дверь мадам. В комнате было темно, но, когда глаза Мюррея привыкли к полумраку, он увидел, что она большая, изысканно обставленная во французском стиле. У широкой кровати с четками в руках, шевеля губами в безмолвной молитве, сидела маленькая монастырская сестра. Она кротко поднялась при их появлении, но весь вид ее выразил протест, когда Мюррей подошел к мадам.

Ему сразу стало ясно, что она в тяжелом состоянии. Она беспокойно ворочалась на постели, что-то тихо бормоча в бреду. Он измерил ее температуру – 105 градусов[20] – и приступил к методичному осмотру. С помощью Бенчли он расспросил сестру, которая отвечала с явной неохотой, но по существу.

Она ясно дала понять, что будет исполнять инструкции только доктора да Соузы.

– Я выполняю указания врача.

– Разумеется, – сказал Мюррей. – Вы же понимаете, что ей нужно пить много жидкости.

– Я прекрасно понимаю. Но это трудно. Когда я предлагаю ей стакан воды, она отталкивает его.

– Она в бреду, – сказал он. – Вы должны проследить, чтобы она пила.

Он кивнул Бенчли, и они вышли из комнаты. Когда они вышли из комнаты на широкую лестничную площадку, дверь за ними закрылась и послышался тихий звук поворачиваемого ключа.

– Что ж, – сказал Роберт, – нас отодвинули. Она честное маленькое создание, но, по-видимому, да Соуза – ее святой покровитель.

Бенчли строго посмотрела на него:

– Что с мадам?

– Я хирург, – ответил Мюррей, – и не знаток тропических болезней. Но готов поклясться, что у нее холера. Скоротечного типа. Мадам тяжело больна.

– Мы должны что-то сделать – незамедлительно.

– Да, – сказал он. – Но мы ничего не можем сделать без да Соузы. – Он посмотрел на часы. – Только девять часов, а он придет не раньше полудня.

– Телефонная линия с Рейн-Мари все еще не работает. Натали пыталась позвонить сегодня утром.

Оставался вроде бы только один вариант.

– Я возьму универсал и поеду за да Соузой.

Бенчли невольно подалась вперед:

– Можно я поеду с вами? Пожалуйста. Тут я не нужна.

– Хорошо, – сказал он. – Поехали.

Он сообщил Натали, куда они собрались, и через пять минут они уже ехали в универсале в Рейн-Мари.

Они довольно быстро миновали плантацию, но, как только выехали на главную проселочную дорогу, им пришлось ползти за длинной вереницей повозок с высокими колесами и большими открытыми платформами с местными жителями, одетыми в свои лучшие наряды. Из-за шока, вызванного болезнью мадам, Марди Гра совсем вылетел у Мюррея из головы. Между тем это действо было в самом разгаре. Многие из тех, мимо кого они проезжали, были просто в праздничном настроении, махали руками и пели, но были и другие – группы молодых людей разбойного вида, которые бросали на них угрюмые взгляды. Пыль клубилась удушливыми облаками, солнце сияло над головой, и вскоре Мюррей понял, как он сглупил, не воспользовавшись катером.

Однако Мэри Бенчли, сидевшая рядом с ним, не жаловалась.

«Какая она хорошая», – подумал Мюррей. Внезапно глубокая выбоина на дороге встряхнула универсал – их подбросило. Он почувствовал, как ее бедро прижалось к нему, и в это мгновение его абсолютно оглушило сознание того, что он влюблен. Влюблен в Бенчли. Он сделал долгий глубокий вдох. «Я сошел с ума, – подумал он, – это последнее, что должно было случиться со мной на земле». Но на него уже нахлынуло неистовое ощущение восторга.

Он украдкой взглянул на нее – слегка нахмурившись, она, казалось, обдумывала ситуацию с мадам.

– Откуда эта внезапная болезнь – так неожиданно… – проговорила она.

Кровь еще стучала у него в висках, и, кроме «да», он больше ничего не мог сказать.

– Холера, – продолжала Бенчли, размышляя вслух, – тут все понятно. Но зачем все эти усилия, чтобы скрыть ее? Вы думаете, да Соуза не смог поставил диагноз?

– Он обязан был поставить! – воскликнул Роберт, едва справляясь со своими эмоциями.

Его собственные мысли были еще более запутанными, чем когда-либо. До сих пор он с подозрением относился к мадам и Ламонту – к этой скучающей, невротичной жене, жаждущей сбежать, и к ее бездельнику-кузену. Он волновался за жизнь Дефриса, но теперь получалось, что угроза исходит вовсе не от них. В чем тут дело – в слепой случайности? Или здесь замешаны более глубокие и сложные силы?

Наконец они добрались до города, который был забит толпами людей. Празднество уже шло полным ходом. Бой барабанов, рев труб и треск погремушек cha-chas производили неимоверный шум. И все же среди всей этой веселой гульбы Мюррей невольно отмечал островки угрюмых лиц. Тут и там в серо-серебристой форме попадались люди Риберы, но их было немного, они почти терялись в наплыве огромной толпы.

Роберту нужно было добраться до Гранд-плас, чтобы припарковать машину, и он собирался пешком дойти с Бенчли до дома да Соузы. Однако он не мог подвергать Бенчли опасности среди такого многолюдья. На углу он остановил универсал и сказал:

– Я собираюсь высадить вас здесь. Да Соуза живет всего в нескольких ярдах дальше по улице. Видите вон тот дом со ступенями и крытым портиком?

– Вижу, – кивнула она.

– Подождите меня там – на крыльце. Я должен где-то избавиться от этой махины.

Он помог ей выйти из машины, задержав ее руку в своей на мгновение дольше, чем было необходимо, и заглянул ей в глаза. Поняла ли она? Это было неясно. Мюррей подождал, пока она благополучно доберется до ступенек, а затем снова двинулся в путь. Было почти невозможно найти место для машины, но в конце концов он оставил ее за гаванью, во дворе заброшенной дробилки. Затем он не без сложностей вернулся назад и примерно через двадцать минут добрался до Калле-Майор. Когда он повернул за угол к дому доктора, то чуть не столкнулся с высокой фигурой. Это был да Соуза.

– Вы! – воскликнул Мюррей. – Именно вас я и ищу.

Да Соуза строго посмотрел на Роберта, его темные глаза на желтоватом лице казались мрачными.

– Да, – сказал он. – Я только что вернулся из Гранд-Лимба. – Увы! Мои худшие опасения подтвердились.

– Тогда вам все известно…

– Разумеется. Прошлой ночью я не был до конца уверен. Я не мог в это поверить – и, конечно, не хотел тревожить домочадцев. Но теперь…

– Она смертельно больна.

– Думаете, я этого не понимаю? Друг мой, я знаю этот вид холеры, он такой скоротечный. Боюсь, что она не поправится.

– Но мы должны попробовать все, что можно…

– Так и делается. Все возможное.

Он махнул рукой:

– Заходите ко мне. Передохните минутку, и мы обсудим эту ситуацию… Возможно, Кастро застрял на Марди Гра. Но я найду вам что-нибудь освежающее.

Судя по тому, как да Соуза себя вел, все подозрения Роберта казались абсурдными. Он приехал с обвинениями, полный решимости устроить разборку. Но эта абсолютная открытость да Соузы обезоружила его.

– Хорошо, – сказал Мюррей и, когда они шли по улице, добавил: – Здесь меня ждет медсестра Бенчли…

Вдруг он замолчал. Они были у портика, но Мэри нигде не было видно.

– Сестра Бенчли? – Местный врач с удивлением посмотрел на Мюррея. – Здесь?

– Да, – ответил Роберт, глянув в обоих направлениях улицы. – Я сказал ей подождать, пока я припаркую машину.

– Но… в такое время… не слишком ли это было опрометчиво? – В его голосе прозвучал упрек. Достав из кармана ключ, он вставил его в замок и открыл дверь. – Здесь ее наверняка нет.

Войдя в зал, он крикнул: «Кастро! Кастро!»

Ответа не последовало – отозвалось только эхо пустого дома. Он повернулся к Мюррею:

– Видите, никого нет. Сколько вас не было?

– Почти полчаса.

– Долго же ей пришлось ждать в этом… столпотворении. Если она увидела, что мой дом закрыт, вам не кажется, что она могла пойти искать вас на Гранд-плас?

– Да, – пробормотал Роберт. – Вполне возможно. Я лучше пойду посмотрю.

Когда он повернулся, чтобы идти, да Соуза крикнул:

– Дайте мне знать, пожалуйста, когда найдете ее.

Полный волнения и злости на себя, Мюррей проталкивался локтями сквозь толпу на Гранд-плас, его глаза рыскали повсюду. Он обошел вокруг дома, спустился к гавани, вернулся на центральную площадь – Мэри Бенчли нигде не было. Это был какой-то бедлам. Город, казалось, сошел с ума. Проклиная себя за глупость, в полной растерянности, он вдруг увидел Каллагана, прислонившегося к колонне у кафе «Фонсека», и протиснулся к нему.

– Прибыл поглазеть на это веселье? – поинтересовался Чарли.

– Тут не до шуток, – ответил Мюррей и рассказал ему о случившемся. – Тебе придется мне помочь. Я ни слова не знаю на местном диалекте, а мне нужно пойти в полицию.

– В полицию? Ты это серьезно, приятель? Прямо сейчас они слишком заняты, чтобы заниматься тобой.

– Тогда мы пойдем в офис комиссара и поговорим с кем-нибудь из начальства.

– Нет там сейчас ни одного начальника.

– Но кто-то должен быть, – настаивал Мюррей.

– Остынь, парень, – успокаивающе сказал Чарли. – Я знаю, о чем говорю. В любую минуту все тут может полететь к чертовой бабушке. Ты не найдешь никого, кто бы тебя выслушал. Кроме того, возможно, что ты напрасно гонишь волну. Она просто испугалась или устала ждать и отправилась домой.

Роберт напряженно посмотрел на Чарли. Хотя он сомневался, что Мэри вернется одна, это показалось ему проблеском надежды:

– Ты можешь позвонить и выяснить?

– Конечно, постараюсь.

Каллаган вошел в отель и довольно скоро вернулся.

– Нет, – сказал он, – линия все еще отключена. Почему бы тебе не поехать и не удостовериться самому?

Мысль о неблизкой поездке в Гранд-Лимб, в то время как Мэри Бенчли могла быть все еще в Рейн-Мари, показалась ему нелепой.

– Нет, Чарли, – покачал он головой, – я должен продолжать поиски.

– Хорошо, тогда я с тобой.

И они вдвоем вклинились в толпу.

В семь часов, усталый и совершенно опустошенный, Мюррей вернулся в Гранд-Лимб. Первой, кого он увидел, войдя в дом, была Натали, она сидела в большом зале. Он сделал резкий вдох:

– Сестра Бенчли не вернулась?

Натали подняла голову. Он увидел, что она плакала.

– Нет, – сказала она. – Разве она не с вами? – Она помолчала. – Доктор да Соуза только что был здесь. Он задал тот же вопрос.

У Роберта упало сердце. Весь этот день, пока они с Каллаганом тщетно прочесывали город, его грела надежда, что Мэри, возможно, вернулась.

– Где ваш отец?

– Наверху с мадам. Вы знаете, что с ней?

– Да, знаю, – сказал он.

Мюррей медленно поднялся по лестнице. У двери мадам остановился, тихо постучал и вошел. В комнате, освещенной единственной лампой с абажуром и пропитанной едким запахом фенола, его взгляд инстинктивно остановился на неподвижно лежащей больной. Он читал о разрушительном действии скоротечной холеры, которая может убить в течение каких-то шести часов. Но, по правде сказать, он едва узнал мадам, хотя был готов к ужасным переменам в ней. Едва ли она могла дожить до утра.

Теперь возле нее дежурили две сестры милосердия. Вдвоем они стояли поодаль, а у кровати, держа руку жены, сидел Дефрис. Он вскинул на Мюррея глаза, когда тот подошел к другой стороне кровати, чтобы приложить пальцы к запястью мадам. Ее пульс почти не ощущался, она была бледной и какой-то сморщенной. Роберт постоял там мгновение, затем, когда он повернулся и направился к двери, Александр тяжело поднялся и вышел вместе с ним. Жестом он пригласил Мюррея следовать за ним. Они вошли в маленькую комнату в конце коридора, которую он использовал как свой кабинет. Александр сел. После долгой паузы он сказал:

– Нелегко вот так покидать сей мир.

– Особенно такой красивой женщине, как мадам.

– Да кому угодно, – резко ответил он. Затем более спокойно добавил: – Доктор, тебе ведь известно, какие у нас сейчас проблемы на острове. И все же, притом что моя жена умирает, а в моем доме полный кавардак, ты, не посоветовавшись со мной, мчишься в Рейн-Мари и самым глупым образом теряешь чудесную Бенчли, что совсем не достойно тебя.

– Я сожалею, – пробормотал Роберт. – Я хотел как лучше. Пусть я виноват, но все равно надо что-то делать…

– Конечно, что-то надо делать, и именно тебе.

– Я везде ее искал.

– Ты искал везде, кроме одного очевидного места.

– То есть?

Выражение лица Александра смягчилось.

– Мой добрый друг, ты знаешь, как я к тебе отношусь, но где твои мозги? Ты так еще и не понял, не оценил чудесную Бенчли. Она не только прошла бы ради тебя сквозь огонь и воду, но и не посмела бы тебя ослушаться. Ты сказал ей ждать у дома да Соузы. И, клянусь Богом, она там тебя и ждала… Но хватит, Боб, на сегодня хватит. У меня и так по горло проблем. Вернемся к этому завтра. До тех пор ничего не произойдет. На самом деле, если моя информация верна, до третьего дня Марди Гра никаких неприятностей не ожидается. Так что настройся на добрые вести. Я уверен, что с малышкой Бенчли все обойдется.

Он махнул рукой, давая знать, что Мюррей свободен, и с какой-то обреченностью начал переворачивать страницы книги, лежавшей перед ним на столе.

Когда Роберт выходил из комнаты, Александр бросил ему вдогонку:

– Боб, никогда не люби женщину только потому, что она красивая. Это самая большая иллюзия в жизни.

Он больше не проронил ни слова, и главное, что он мог бы сказать, осталось непроизнесенным.

Мюррей был озадачен загадочными советами Дефриса. Легко было советовать подождать до завтра. Но он не мог ждать – он должен был что-то предпринять. И все же по крайней мере короткий отдых был ему необходим. После этого в голове должно было проясниться.

Он пошел в свою комнату и рухнул на кровать. Он дал себе час сна. Продолжая думать о Мэри, он закрыл глаза.

Как долго он спал, он так и не понял, но сон, если это был сон, оказался четким и ярким. Перед ним как бы на внутреннем экране постепенно сфокусировался дом да Соузы, залитый солнечным светом. Затем он увидел в толпе приближающегося да Соузу. Он знал, что это было повторение реальной сцены, и заметил то, чего не замечал раньше: на местном докторе не было шляпы. Так, с непокрытой головой, да Соуза и разговаривал с ним. Его поведение, впрочем, не вызывало никаких подозрений, когда он достал из кармана ключ и вставил его в дверной замок. А затем, совершенно неожиданно, в изображении что-то нарушилось. Он не повернул ключ в замке. Вместо этого он повернул дверную ручку. Значит, ему не нужен был ключ. Дверь не была заперта.

Хотя, конечно, такая мелочь необязательно что-то значила. Да Соуза вполне мог посчитать, что дверь заперта. Его слуга мог оставить ее открытой. Спокойствие, с которым он вошел в холл, крикнув своего слугу: «Кастро! Кастро!», даже его улыбка однозначно подтверждали его bona fides[21]. Любой другой вывод представлялся абсурдным.

Затем Роберта внезапно осенило. Убеждая его, что дом пуст, да Соуза явно перестарался. Он позвал Кастро, очевидно забыв, что когда-то говорил Роберту, что его слуга-кариб – глухонемой.

От этого неожиданного прозрения Мюррей проснулся, как от толчка. Он сел. Часы показывали шесть утра. Проклиная себя за то, что проспал, он скатился с кровати, оделся и, снедаемый нетерпением, не стал медлить ни минуты.

Бесшумно проходя по коридору, он увидел, что с двери мадам сняли белое покрывало. Теперь к фрамуге была подвешена плотная ткань из черного крепа. Итак, по воле божьей там все было кончено. Пока он спускался по лестнице, до него доносились приглушенные голоса молящихся монахинь.

Он незаметно вышел из дома. Небосклон был подернут золотисто-оранжевой дымкой, и первые лучи солнца уже коснулись земли, окутанной утренним туманом. Он направился прямо к навесу для лодок. Теперь он уже освоился с мотором, и через несколько минут тот ровно затарахтел. Затем Мюррей задним ходом вывел катер и отправился через залив.

Было чуть больше семи утра, когда вдали показался Рейн-Мари, два встающих из тумана шпиля собора. Десять минут спустя Мюррей пришвартовал катер и пошел вдоль причала в сторону города.

Магазины были еще закрыты, однако на Гранд-плас уже царило оживление. Несколько человек – босых и в закатанных штанах – поливали из шланга булыжную мостовую перед отелем «Фонсека», и, когда Мюррей проходил мимо, кто-то окликнул его. Он обернулся. В уличном кафе завтракал Чарли Каллаган.

Роберт подошел к нему.

– Как успехи? – спросил Чарли.

– Никак.

– Она не вернулась?

– Нет.

Он посмотрел на Мюррея.

– Ты рано встал, – сказал Роберт.

– Просто так получилось, что я еще и не ложился. – Чарли пододвинул к маленькому круглому столу еще один металлический стул. – Выпей со мной кофе.

Мюррей сел, радуясь горячему горькому напитку, который принес ему официант.

– Да, – протянул Каллаган, – похоже, я буду генералом Ли в этой маленькой войне. Я всю ночь горбатился. Пришло грузовое судно, и я таскал по северному берегу ящики со стволами, пока не заработал волдыри на ногах. – Затем, уже другим тоном, он спросил: – Какие теперь у тебя планы?

Роберт поведал ему о намеках Александра и о собственных подозрениях. Задумавшись, Каллаган начал барабанить пальцами по столу. Наконец он сказал:

– Знаешь, приятель, я верю, что тут что-то не так. Чем больше я влезаю в эту историю, тем больше хочу разобраться с нашим другом да Соузой. Он большая шишка, номер один среди карибов – они практически готовы ему зад лизать. Он заодно с коммунистами на шахте, но, хотя они считают, что используют его, все может обернуться наоборот. Поверь мне, этот тип одержим жаждой власти. Я думаю, он ни перед чем не остановится, чтобы увидеть себя Великим Освободителем, будущим диктатором этого клочка зарослей.

– Очень похоже, что так оно и есть. Может оказаться, что под лоском и трескотней да Соузы одна лишь мания величия – мы называем это мегаломанией.

– Называй это как хочешь, брат. Для меня он просто грязный скунс.

Мюррей проглотил остатки кофе и поставил чашку.

– Я пойду, – сказал он, вставая.

– Куда ты спешишь? Послушай, приятель, я знаю, что ты чувствуешь. Но, как я понимаю, нам следует включить мозги. И для начала надо понаблюдать, что там происходит.

Он выбросил окурок сигареты, встал, и они вместе пошли через Гранд-плас. Взяв Роберта за руку, Каллаган завернул в узкий проулок с табличкой «Ли Вонг. Прекрасная паровая прачечная» и постучал в дверь.

– Я стирал здесь свои рубашки. Пока они у меня были. Малыш Вонг – отличный парень. Он нас впустит.

Как только он это сказал, дверь открыл работник прачечной, пожилой китаец с клочковатой седой бородой. Выслушав объяснения, он провел мужчин наверх, в пустую комнату, уставленную рядами гладильных досок. Из окна через дорогу открывался прекрасный вид на дом да Соузы. Когда Ли Вонг ушел, они расположились поудобнее для наблюдения.

Минуты тянулись нестерпимо медленно, и Роберт изнывал от ожидания. Безлюдный фасад дома через дорогу, казалось, насмехался над ним. Неужели они тут совершенно зря теряют время? Рядом Каллаган невозмутимо скручивал и курил свои махорочные сигареты, и это было больше, чем Мюррей мог вынести.

Внезапно входная дверь дома распахнулась, и вышел слуга-кариб Кастро, держа в руке плетеную рыночную сумку. Он повернул не к Гранд-плас, а в противоположном направлении. Едва он ушел, как появился да Соуза в сопровождении невысокой квадратной фигуры. Затаив дыхание, Мюррей узнал одного из тех двоих, которые подложили бомбу в джип Риберы. Пока да Соуза тщательно запирал дверь, он стоял рядом. Через несколько минут оба быстро уехали в маленьком черном седане да Соузы.

– Я тебе не говорил? С ним один из новых техников с шахты, – заметил Каллаган. – Ничего себе.

Мюррей ринулся вниз по лестнице и был уже на полпути к выходу. Они пересекли улицу и срезали путь к тыльной стороне дома. Двор ограждала высокая, из оштукатуренной гальки стена, которую они вскоре преодолели. Однако задняя дверь была заперта, а окна зарешечены.

– Придется взломать дверь, – оценив ситуацию, сказал Роберт.

– Да, – кивнул Каллаган. С короткого разбега он навалился на дверь, затем еще и еще раз. – Ну и дела! – Он с трудом перевел дыхание. – Я точно не в форме.

– Давай попробуем вместе.

Когда он отдышался, они вместе бросились на дверь. Второго удара замок не выдержал, и они оказались внутри, распластавшись на кафельном полу. Встав, они прислушались. В доме было тихо, как в гробу.

– Сначала наверх, – сказал Мюррей.

Они начали обыскивать дом, начиная с чердака, однако ничего не нашли – ни малейшего следа Бенчли. Все было так, как и должно быть. Наконец они оказались в отделанной белой плиткой приемной и обменялись разочарованными взглядами.

– Похоже, мы в пролете, – сказал Чарли.

Мюррей не ответил, потому что в этот момент его взгляд упал на дверь шкафа, где хранились средства первой помощи. Движимый любопытством, он подошел, заглянул внутрь и оцепенел. Чарли за спиной, глянув через его плечо, издал долгий, тихий свист.

Это был не шкаф с шинами или аппаратами для удлинения костей, а полностью оборудованная бактериологическая лаборатория. Перед глазами Роберта предстали инкубатор, центрифуга и водяная баня, стойки с пробирками и колбами, масляно-иммерсионный микроскоп Цейса… Но что в первую очередь приковало его взгляд, так это набор из двенадцати чашек Петри, лежащих на столе, и в каждой из них была типичная сероватая культура, которую он сразу узнал. Он не мог ошибиться, но для достоверности взял платиновую иглу, смазал и окрасил предметное стекло и положил его под микроскоп. Затем, когда цепи вибрионов оказались в фокусе, ему стало очевидно их ужасающее предназначение.

Чарли наблюдал за происходящим с молчаливым интересом.

– Что все это значит, док?

– Самый привлекательный из всех способов убийства. Да Соуза массово выращивал возбудителей азиатской холеры. Одна капля этой эмульсии в стакане воды – нет, в стакане сока папайи, – и дело сделано. Никакой расплаты. Смерть от естественных причин.

– Я уловил, – медленно произнес Чарли. – Но при чем тут мадам?

– Это единственное, чего я не понимаю.

И вдруг Мюррея словно озарило. Если бы Дефрис умер, мадам по островным законам получила бы наследство. В новом своем статусе она вышла бы замуж за да Соузу. Этот местный доктор, человек амбициозный и беспринципный, был готов на все. Но только вместо Дефриса умерла мадам.

– Приготовленный сок был поставлен в комнату Дефриса, и кто-то его подменил. Тиа Люсия! Она что-то заподозрила и подменила графин на графин мадам.

Чарли на минуту задумался, затем кивнул:

– Видимо, так и есть. Но какое это имеет отношение к исчезновению сестры Бенчли?

– Разве не понятно? Она вошла в дом, чтобы там подождать меня, может, чтобы скрыться от толпы. Слуга впустил ее в приемную. Да Соузы все не было, и она решила осмотреться. Случайно наткнулась на лабораторию, увидела, что там имеется, и тут внезапно появился да Соуза. Он не мог ее отпустить.

– Да, – в раздумье произнес Чарли. – Все могло быть именно так. Послушай, приятель… – Внезапно он умолк, уставившись в окно. – Похоже, к нам пожаловала делегация.

По ступенькам портика поднимались с полдюжины мужчин.

– Думаю, пора сматываться, – сказал Каллаган.

Они поспешили назад по коридору, выскочили через заднюю разбитую дверь и пересекли двор. Когда они перебрались через стену и спрыгнули на улицу, Мюррей услышал крики и топот бегущих ног.

– Нам лучше разделиться, – сказал он.

– Хорошо, приятель. Увидимся на плантации.

Чарли двинулся в одну сторону, а Роберт – в другую, срезав путь через полоску сухих кукурузных стеблей на заросшую сорняками песчаную дорожку, которая заканчивалась тупиком в виде высокой ограды. Мюррей перепрыгнул через ограду и приземлился во дворе, полном раскудахтавшихся кур. Из курятника вышла пожилая женщина с пустой кастрюлей из-под кукурузы.

– Простите, мэм, – сказал Мюррей, направившись мимо нее к воротам двора.

Вместо ответа она швырнула в него кастрюлей. Он увернулся и, выскочив наружу, оказался на узкой грязной улочке. Он нырнул в лабиринт темных переулков, которые внезапно вывели его на Гранд-плас. Здесь уже собралась толпа, в которой было нетрудно затеряться. Убедившись, что оторвался от преследователей, Мюррей стал пробираться через площадь.

Все его лихорадочные мысли были о Мэри. И он знал, что должен сделать. Из глубин его подсознания всплыл образ того заброшенного дома, старого форта Либерте, который, как сказала ему Натали, принадлежал да Соузе. Если Мэри в руках да Соузы, где бы еще он мог ее спрятать? Ему по воде всего час до Бас-Тера.

Роберт спустился к причалу, где оставил катер. Вокруг никого не было. Выйдя из мощеной аллеи на яркий солнечный свет гавани, он застыл на месте. Его катера у причала не было – там ничего не было, кроме пены и куч водорослей. Катер исчез.

Пока он стоял там, моргая от яркого света, кто-то вышел из укрытия за его спиной. Заметив тень на белых камнях, Мюррей резко повернулся и тут же был оглушен ударом по голове.

Только под вечер Мюррей очнулся. Первое, что проникло в его сознание, – звук дождя, барабанящего по жестяной кровле. Оглядевшись по сторонам, Роберт понял, что его затащили в заброшенный пустой сарай. Он осторожно ощупал голову и обнаружил шишку размером с куриное яйцо. С трудом приняв сидячее положение, он увидел клочок бумаги, просунутый сквозь пряжку его ремня. Развернув то, что оказалось запиской, он, несмотря на темноту в сарае, смог разобрать следующее: «Настоятельно рекомендуем не лезть в чужие дела, иначе ждите больших неприятностей».

Несколько минут Мюррей сидел со смятой запиской в руке, снедаемый горьким чувством собственной беспомощности. Каким же надо быть ослом, чтобы лишиться катера, а потом еще и получить по голове. Проклиная себя, он поднялся на ноги и, пошатываясь, вышел наружу. Небо теперь было полностью затянуто тучами. Но влажная, соленая свежесть шторма привела его в чувство. Отсюда, с южной стороны гавани, казалось вполне возможным добраться до форта да Соузы просто идя пешком вдоль берега. Единственное препятствие – узкий мыс, который пришлось бы долго обходить, но Роберт тут же двинулся в путь. Поначалу идти было относительно легко. Дорога заканчивалась на краю небольшой песчаной бухты. Песок, намокший от дождя, да еще вперемешку с пучками жесткой морской травы, был твердым под ногами. Но дальше, в конце бухты, берег представлял собой бывший коралловый риф, изрытый глубокими впадинами и покрытый слизью водорослей. Потребовалось немало времени, чтобы преодолеть этот участок, и, поскольку и без того тусклый свет все убывал, Мюррея стало охватывать беспокойство. Однако он добрался до мыса и, чтобы сэкономить время, покинул берег и двинулся наперерез.

Не прошел он и ста ярдов, как пожалел о своей блестящей идее. Мыс был покрыт густым кустарником, колючим, опутанным лианами и местами почти непроходимым. На каждом шагу его хлестали унизанные иглами ветки. Но поворачивать назад было поздно, и наконец он выбрался из подлеска и оказался в низине – перед ним простиралась саванна с пышной травой. Роберт мысленно воздал хвалу такой удобной поверхности и ускорил шаг. Он забыл, что́ говорила ему Натали о Черной реке. В следующую минуту он почувствовал, что земля разверзлась под ним, и он по пояс погрузился в трясину.

Это была скорее не река, а топь, широкое болото маслянистой грязи с пенистыми рукавами, по которым вялое течение нехотя прокладывало себе путь к морю. Роберт двинулся вперед по грязи – где-то приходилось плыть, где-то пробираться вброд. Когда он достиг противоположного берега, силы оставили его. Берег, высокий и крутой, был покрыт плесенью, которая отваливалась ломтями под его руками. Дважды он цеплялся за ветку и пытался подтянуться. Каждый раз, когда сухая ветка ломалась, он все глубже погружался в ил. Затем он увидел лиану, точнее, стебель какого-то вьющегося растения, толстый и прочный. Ухватившись за него, Мюррей медленно, с трудом вытащил себя наверх.

Он лежал на берегу какое-то время, едва переводя дыхание, насквозь мокрый и сплошь покрытый грязью. Однако мысль о Мэри заставила его встать на ноги. Он не знал, где находится, и, поскольку небо теперь окончательно потемнело, утратил всякую ориентацию. Однако слева слышались тяжелые удары волн о берег, и, двинувшись на гул прибоя, вскоре он вышел на довольно ровную и сухую тропинку. Она вывела его на открытое место, и он увидел перед собой старый каменный форт Либерте, темный и уединенный, по-видимому безлюдный. Внезапно он разглядел слабую полоску света в одном из закрытых ставнями окон.

Он осторожно двинулся к дому. Свет шел с первого этажа. Прижавшись к каменной кладке, Мюррей прильнул щекой к щели в ставне и увидел в помещении высокого кариба, который склонился над открытой плитой и помешивал в кастрюле фасоль. В нем Роберт каким-то наитием узнал того, кто отправил его в нокаут на пристани.

Несколько минут Мюррей наблюдал, как кариб высыпал фасоль в тарелку, сел за стол и стал ужинать. Затем, прокравшись к главному входу, Мюррей подергал дверь. Она была заперта на засов. Окна, расположенные глубоко в массивных стенах, были надежно защищены толстыми железными решетками. Но когда он зашел с тыльной стороны, то в нише, образованной углом старого форта, Роберт обнаружил что-то вроде узкой двери, которая поддалась, когда он надавил на нее. Он протиснулся внутрь и оказался в длинном подвале. Там была кромешная тьма и стоял странный, тошнотворно-сладкий запах. Ощупью пробираясь вдоль стен, Роберт наткнулся на лестничный пролет, который привел его в узкий холл. Здесь, при свете из кухни, он разглядел винтовую каменную лестницу и осторожно поднялся по ней. На верхней площадке было темнее, чем везде. Насколько он смог понять, там было три комнаты. По крайней мере, он нащупал панели трех отдельных дверей. Две из них свободно открывались в пустую тьму. Третья дверь была заперта.

Мгновение, показавшееся Мюррею бесконечным, он стоял в темноте, едва осмеливаясь дышать. Затем, тихо постучав, прошептал:

– Мэри, ты здесь?

Абсолютная тишина в ответ, затем какой-то шорох, и Мюррей услышал тихий сдавленный возглас:

– Роберт, это ты?

Волна чувств нахлынула на него – настолько мощная и сокрушительная, что казалось, в ней растворилась вся его личность.

– С тобой все в порядке? – вполголоса спросил он, прижавшись щекой к двери.

– Да, – прошептала она. – Но, слава богу, ты пришел.

– Не волнуйся. Я вытащу тебя отсюда.

– Но как? – ответил ее приглушенный голос. – Я заперта.

– А у кого ключ?

– Вчера это был Кастро. Сегодня другой кариб.

Мюррей резко повернул ручку двери, пытаясь взломать замок, но безуспешно. Затем он сильно уперся плечом в верхнюю панель. Она не поддалась. Он попробовал еще раз, нажав посильнее. Внезапно его ботинки, покрытые болотной слизью, скользнули по полу, и он с грохотом упал навзничь. И тут же услышал шаги на лестнице. Привстав и пригнувшись, Роберт замер в ожидании. Глаза, привыкшие к темноте, разглядели знакомую высокую фигуру, поднявшуюся на лестничную площадку. Мюррей прицелился и что было сил ударил кариба в нижнюю челюсть. Кариб упал. Теперь мы квиты, подумал Роберт.

Он выхватил ключ из зажатой руки кариба, открыл дверь и обнял Мэри.

– О, Роберт… Роберт, – всхлипнула она.

Держась за руки, они поспешили вниз по лестнице. За спиной он услышал стон очнувшегося кариба. Но вот они уже в холле. Здесь в темноте он не мог найти ступеньки, ведущие в подвал. Пробираясь наугад вдоль стены, он вдруг услышал раздававшиеся снизу голоса. В отчаянии повернувшись к входной двери, Роберт начал на ощупь искать засовы. Один он отодвинул, но там был еще один. Кариб что-то крикнул сверху, и снизу отозвались. По ступенькам из подвала поспешно застучали шаги. Неужели он никогда не найдет этот засов? Наконец Мюррей нащупал его, и дверь распахнулась навстречу прохладной свежести ночи. В то же мгновение кто-то схватил его сзади.

– Беги, Мэри, беги! – крикнул он и, развернувшись, нанес удар тому, кто его держал.

Из ниоткуда возникло несколько рук, и вскоре на его горле в удушающей хватке сомкнулись чьи-то пальцы. Он ощутил на своей щеке горячее свистящее дыхание и тут же мучительную боль: его рука оказалась заломленной за спину. Услышав, как хрустнула кость, он почувствовал смертельную слабость и впал в спасительное забытье.

Когда Мюррей пришел в себя, было по-прежнему темно. Его горло так распухло, что он не мог глотать, а боль в плече была невыносимой. Вспомнив, что произошло, он попытался осторожно поднять правую руку и сразу же ощутил скрежет сломанной кости. Вдруг он услышал, как кто-то тихо плачет рядом с ним – это была Мэри.

– О… – прохрипел он, – ты не сбежала?

– Нет… нет, – прерывающимся голосом сказала она. – Я не могла оставить тебя.

Наступила тишина. Он хотел сказать ей что-то еще, но не мог подобрать слов. Каким же он был безнадежным, ни к чему не годным идиотом – все, что он сделал, было полным провалом. В отчаянии он попытался приподняться.

Мэри перестала плакать.

– Ой, Роберт, поосторожней. Как ты сейчас?

– Бывало и получше. Долго я был в отключке?

– Около часа. О, тебе, должно быть, ужасно больно.

– Где ты? – спросил он.

– Здесь, рядом.

Она протянула руку, и он понял, что его голова покоится у нее на коленях. Колени были мягкими, теплыми. Двигаться не хотелось. Пусть так и будет – навсегда.

– Ты связана? – спросил он немного погодя.

– Нет. Отсюда все равно не выбраться.

Он немного передохнул, затем повернулся к ней:

– Как ты сюда попала?

Она начала рассказывать тихим голосом. Все было не совсем так, как он себе представлял. Когда она ждала его на ступеньках дома да Соузы, слуга открыл дверь и жестом пригласил ее войти. Она не увидела в этом ничего дурного, но, как только дверь закрылась, поняла, что совершила ошибку. Перед ней в холле стоял да Соуза.

«Это ты подменила графин», – сказал он.

– Я не поняла, что он имел в виду, – продолжала Мэри. – Тогда он сказал: «Только ты могла это сделать. Ты взяла графин из комнаты Дефриса и поставила его в комнату мадам». – «Нет, я этого не делала, – закричала я. – Я бы не смогла так поступить». – «Не лги мне, – сказал он. – Я знаю, что это была ты».

Она замолчала.

– И они привезли тебя сюда, – сказал Роберт.

Словно повинуясь какому-то инстинкту, их пальцы сплелись в темноте, и долгое время они сидели в молчании, не разнимая рук. Несмотря на боль, он испытывал такую сладость, какой еще никогда не знал.

Звук голосов, сопровождаемый тяжелыми шагами и хлопком двери, резко вернул Роберта в реальность. Он напряг слух.

– Они уже приходили прошлой ночью на какое-то сборище, – сказала Мэри.

– Ты что-то видела? – удивленно спросил он.

– Да. В стене есть зарешеченное отверстие, но… мне стало противно.

Едва она произнесла это, как темнота частично рассеялась идущим откуда-то слабым светом, и гул голосов собравшихся внизу людей стал явственней. Вскоре комнату наполнил запах жженой смолы. Роберту удалось добраться до наклонного вентиляционного отверстия в стене, шириной около двух дюймов.

Первое, что он увидел, была раскаленная жаровня, перед ней – алтарь со ступенями, а сзади – малиновый занавес. Вдоль стен на двух длинных каменных скамьях сидели человек двадцать, все карибы. Двое из них, с того и другого края скамеек, державшие металлические жезлы, со звоном ударили ими в каменный пол, что послужило сигналом к появлению высокого, атлетически сложенного кариба. Обнаженный по пояс, он держал меч в руке.

Раздался новый удар жезлов, и появился да Соуза. На нем была красная бархатная мантия, отделанная белой ритуальной вышивкой. Все замолчали, когда он приблизился, поклонился сначала алтарю, а затем повернулся к собравшимся.

Он заговорил, сперва спокойно, но постепенно все более распаляясь. В какой-то момент все начали выкрикивать ему в ответ – почти как на литургии.

Внезапно да Соуза закончил. Он хлопнул в ладоши. Кариб, державший меч, положил его на алтарь, затем поставил рядом с ним два блюдца, в одном из которых был какой-то пепел, а в другом – беловатый порошок, похожий на муку. Отступив, он бросил горсть бальзама на жаровню. Да Соуза взялся за меч. Обойдя помещение, он каждому по очереди продемонстрировал этот меч, затем остановился перед алтарем и снял мантию, под которой оказалась белая рубашка, перевязанная красным поясом. Внезапно Роберт заметил, что уже знакомый ему высокий кариб привел молодого козленка, а рядом встал еще один участник сборища, держа глубокую деревянную миску. Размахивая мечом над головой, да Соуза произнес нараспев несколько слов, остальные в ответ на это разразились диким воплем. Да Соузу затрясло, глаза его закатились, он размахивал мечом в каком-то пугающем и непотребном трансе. Роберт понял, что будет дальше, и, не в силах на это смотреть, перебрался, превозмогая боль, обратно к Мэри. Ему было страшно за себя, но больше всего за нее. Что за человек этот да Соуза? – задавал он себе вопрос. Действительно ли он верит в эту отвратительную чушь или просто использует ее в своих целях?

Шум постепенно затих, и через некоторое время его сменили звуки, которые, по-видимому, свидетельствовали об уходе карибов. Неужели их оставят одних, пусть даже только на ночь? Мэри так долго молчала, что он подумал, не заснула ли она от полного изнеможения. Роберт уже собирался разлечься на полу, чтобы облегчить боль в ноющем плече, когда дверь внезапно открылась и вошел да Соуза.

Он сменил свое облачение на нечто вроде туники, на нем были резиновые сапоги, мягкая черная шляпа, на поясе – патронташ с пистолетом. За да Соузой, неся штормовой фонарь, шел Кастро. Будничным голосом, совершенно беззлобно, да Соуза сказал:

– Значит, ты не внял моему совету и решил присоединиться к своей подруге?

– Да, – ответил Роберт.

– Вы оба доставили мне серьезные неудобства. Если что-то пойдет не так, вас ожидает расплата.

– Вам это не сойдет с рук, – быстро сказал Роберт. – Дефрис знает, что я здесь.

Да Соуза покачал головой:

– Я только что вернулся из Гранд-Лимба. Там не знают, где ты. Там думают, что ты отправился на северное побережье. Завтра, на рассвете, начнется великий акт освобождения. Я надеюсь, что все кончится нашей блестящей победой, ради вашего же блага.

Он отвесил поклон и ушел. Когда дверь захлопнулась и в замке повернулся ключ, Мюррей услышал, как Мэри начала тихо плакать.

– Не обращай на него внимания, – сказал он. – Он сумасшедший – просто сумасшедший.

– О Роберт… мой дорогой Роберт…

– Мэри, родная Мэри.

Он больше не мог вымолвить ни слова. Она тоже ничего не говорила, но прижалась к нему так, что ее теплые слезы капали ему на щеку.

Ночь тянулась медленно и со странной горьковатой сладостью грезы. Временами Мэри впадала в тревожное забытье, но Мюррей, ожидая, когда рассветет, не мог заснуть. Когда первые серые полосы света просочились в комнату, он встал и начал осматриваться. Стены из грубого камня; пол и потолок покрыты устричными раковинами, положенными на цемент; дверь из тяжелого тикового дерева…

– Нам немного не повезло. – Он заставил себя улыбнуться. – Тут у нас укрепления, как в старой крепости. Этот маленький глазок и в самом деле для вентиляции, но едва ли даже мышь тут пролезет.

Он сделал слабую попытку обратить все в шутку, однако понял, что для того, чтобы выйти наружу, им понадобится заряд динамита.

Она посмотрела на него ясным, вопрошающим взглядом:

– Что случилось с твоим плечом?

– Вчера вечером ему немного досталось.

– Роберт, дай мне посмотреть.

Плечо, теперь сильно распухшее, бешено пульсировало болью, но ее прохладные пальцы на горячей коже действовали успокаивающе.

– Роберт, – сказала она, – это перелом.

– Неужели? – отозвался он со слабой улыбкой.

Своим шарфом она начала туго привязывать его руку к туловищу, дабы обеспечить ее неподвижность.

– Как тебе теперь? – с тревогой спросила она.

Он поцеловал ее:

– Вот так. Все, что нам сейчас нужно, – это что-нибудь на завтрак.

– Вчера у меня была вода и немного фасоли.

– Кто приносил?

– Кастро – он здесь днем, а ночью другой кариб. Похоже, Кастро чуть ли не сожалел, что не может предложить мне ничего получше. У меня такое чувство, что он не такой, как другие – вроде как сломленный, но в то же время добрый.

– Что ж, – сказал Роберт, – если он такой добрый, попробуем заказать ему яичницу с беконом.

Но эта попытка взбодриться им не помогла, и с возрастающим отчаянием Мюррей принялся расхаживать по комнате. Раз десять, не меньше, он тщетно дергал перекрещенные прутья окна и колотил в тяжелые двери. Сказанное Мэри о Кастро продолжало крутиться у него в голове, и тут его осенила идея, дикая и невероятная. Глухонемой пребывал в таком страхе перед своим хозяином, что ничто на свете не заставило бы его отпустить их на свободу, но разве нельзя было его подкупить, чтобы он хотя бы в чем-то помог им?

Роберт поспешно обшарил карманы и со вздохом облегчения обнаружил инталию, которую дала ему Тиа Люсия. Из другого кармана он достал ручку и старый блокнот для рецептов. На вырванном листке он написал, где они находятся, и попросил о немедленной помощи. Сложив листок, он вывел на внешней стороне два слова: Гранд-Лимб.

Кастро долго не было. Затем, когда Роберт уже почти потерял надежду, он услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Дверь открылась, и появился Кастро. Войдя, он запер ее за собой и поставил на пол кувшин с водой и миску с фасолью и рисом.

Роберт поднялся на ноги. В левой руке у него была инталия Тиа Люсии, и, открыв ладонь, он протянул талисман карибу.

Эффект был поразительным. Кастро медленно, с недоверием подошел ближе, уставившись, как зачарованный, на маленький фиолетовый камень. Между тем Мюррей положил рядом с камнем сложенный листок с запиской.

Кастро понял, чего от него хотят, но, увидев название «Гранд-Лимб», яростно замотал головой и отступил назад. Роберт изменил адрес на «Каллаган. Отель „Фонсека“». На эту надпись Кастро реагировал совсем иначе. Изучив ее, он взял и записку, и камешек, посмотрел Мюррею в глаза, повернулся и вышел. Едва стихли его шаги, как вдалеке раздались звуки стрельбы. Сначала она была плотной, залпы винтовочных выстрелов быстро сменяли друг друга, перемежаясь отрывистым стрекотанием пулеметов. Затем наступило затишье, после которого время от времени снова разгоралась перестрелка.

– Началось веселье, – с горечью сказал Роберт. – И поскольку мы здесь хорошо устроились, то можно и позавтракать.

Он взял миску и кувшин и сел рядом с Мэри. Она не хотела есть, но он уговорил ее проглотить немного риса. Она была очень бледна, под глазами залегли темные тени.

Поговорили о Методистской больнице, Вермонте, Эдинбурге. Она хотела узнать, как он начинал в Шотландии, и он рассказал и об этом, описав красоту Восточного Лотиана и той сельской местности, по которой он бродил мальчишкой.

День шел своим чередом. Затем, когда солнце начало клониться к горизонту, звуки стрельбы стали стихать. Интервалы между выстрелами становились все длиннее, пока наконец их не сменила полная тишина.

– Похоже, все кончилось, – сказал Роберт, – так или иначе.

– Да, – эхом отозвалась Мэри. Затем прошептала: – Дорогой Роберт, я люблю тебя.

Уже почти стемнело, когда Мюррей услышал снаружи голоса. Его сердце подпрыгнуло от дикой надежды на спасение, которая быстро погасла, когда он бросился к оконной решетке. Это были карибы, возвращавшиеся в форт. Они медленно вошли в дом. Через вентиляционное отверстие он попытался определить их количество, но в сумерках это было непросто.

– Они вернулись, – сказал он. – И они, кажется, не слишком этому рады.

– Что это значит?

Ему хотелось солгать ей, но он не смог.

– Если я прав, – медленно произнес он, – это означает, что они потерпели поражение, и нам это не сулит ничего хорошего.

За отверстием в стене посветлело – внизу зажгли два фонаря, – и он разглядел собравшихся. Из двадцати человек осталось только девять, и вид у них был потрепанный. Их лидера с ними не было, и Роберт вдруг не без сарказма подумал, не ликвидирован ли да Соуза в бою. Но нет – спустя какое-то время появился и он.

Да Соуза чуть задержался на пороге, затем, выпрямившись, направился к алтарю. Он сразу же обратился к своей команде хриплым от усталости голосом, но все еще призывно и страстно. Когда он закончил, повисла тишина. Затем вперед выступил один из карибов постарше и тоже что-то сказал, после чего разгорелся ожесточенный спор. Однако он закончился хором одобрительных возгласов. Да Соуза поднял обе руки над головой и, медленно повернувшись, направился к двери.

– Мэри, – сказал Роберт, подходя к ней. – Похоже, что сейчас он придет к нам.

Следующие пять минут показались им вечностью. Наконец щелкнул замок, дверь распахнулась, и появился да Соуза. Его сопровождали двое карибов, один из которых нес фонарь.

– Мы проиграли. – Да Соуза говорил медленно, словно подбирая нужные слова. – Мои планы на будущее – на освобождение моего острова… – Он помолчал и затем добавил: – Это довольно прискорбно – не только для меня, но и для вас.

– Если все кончено, нет смысла держать нас здесь, – услышал Роберт свой собственный голос. Ему стоило мучительных усилий сохранять самообладание.

– Ты так считаешь? – В этих тихо произнесенных словах был смертельный холод. – Мои люди настроены далеко не так радушно. Если даже учесть лишь мою позицию, вам следует пройти через нечто вроде искупления грехов. Вам будет оказана честь принять участие в церемонии очищения. К сожалению, это будет несколько неприятно – и в конечном счете… фатально.

– Отпустите сестру Бенчли, – сказал Мюррей, – или вам будет хуже.

– Мне будет хуже… – Да Соуза говорил тихо, а его голова откинулась назад, так что Роберт увидел белки его глаз. – Да ты знаешь, кто я? Вы находитесь в руках абсолютного владыки.

– Мы в руках грязного убийцы.

Да Соуза хлопнул в ладоши. Не успел Мюррей шевельнуться, как оба кариба набросились на него, мучительно вывернув его поврежденное плечо. Они сорвали шарф и, используя его в качестве веревки, связали ему за спиной запястья. Да Соуза насмешливо отвесил поклон Мэри.

– А тебя связывать нет нужды – пока что нет.

– У вас не получится расправиться с нами, – ответила Мэри тихим голосом, – для этого вы слишком мерзкий.

Выражение холодной жестокости исказило лицо да Соузы. Он наклонился вперед и сильно ударил ее по губам. Роберт, которого держали карибы, видел, как на ее губе вздулся и начал расти синяк. Слезы выступили у нее на глазах, но она не издала ни звука. Затем карибы отвели Мюррея и Мэри в нижнее помещение и усадили их на скамью лицом к алтарю.

«Теперь, – подумал Роберт, – он действительно для нас». Двое карибов начали разжигать жаровню. Когда красное свечение усилилось, Роберт взглянул на Мэри.

– Мэри, – прошептал он, – пока они не смотрят, попробуй развязать мне руки.

Она не подала виду, что услышала, и не изменила позы, но секунду спустя он почувствовал, как ее пальцы дергают концы шарфа.

Теперь в жаровне виднелась раскаленная добела сердцевина – на нее бросили горсть порошковой смолы, и едкий дым поднялся густыми, тошнотворными клубами. В этот момент через внутреннюю дверь вошел да Соуза в накинутом на плечи красном плаще. Пальцы Мэри все еще онемело теребили узлы. Мюррей, уже готовый поторопить ее, наконец почувствовал, что туго натянутый шарф ослаб. Руки были свободны.

– Мэри, – сказал он вполголоса, – я собираюсь устроить что-то вроде шоу. Если не получится, закрой глаза – не смотри их грязное мумбо-юмбо. И что бы ни случилось, помни, что мы все еще вместе.

Да Соуза взошел на ступени. Он двинулся к ним, вся его фигура, казалось, выросла от сознания злой власти и ненависти.

– Я собираюсь открыть вам ворота, – начал он. – Приготовьтесь…

Роберт внезапно наклонился вперед и левой рукой выхватил пистолет из-за пояса да Соузы. Опьяненный ощущением своей силы, которое давало ему оружие, он вскочил, отгородив Мэри от да Соузы, и резко нажал на спусковой крючок – раз, потом еще. Раздался слабый щелчок и еще один. Пистолет не был заряжен.

Пока он стоял, раздавленный, ожидая самого худшего для себя и Мэри, снаружи раздался крик, и за ним вместе с оглушительным грохотом в помещение веером влетели каменные осколки. Затем раздался еще один сильный взрыв, и входную дверь внесло внутрь. Последнее, что запомнил Мюррей, это были Чарли Каллаган, ворвавшийся вместе с полицейскими в серо-серебристой униформе, и да Соуза, оглушенный и рухнувший на ступеньки с рваной раной на шее, из которой на алтарь хлынула кровь.

Месяц спустя Мюррей выписался из лазарета и вернулся на работу в Методистскую больницу. Однажды, освободившись на час, он заглянул к Зообу выпить кофе. Был прекрасный весенний день, солнечный, но прохладный. Накануне вечером у них было собрание Медико-хирургического общества, и Кэррингтон в своем президентском обращении сказал о нем, Мюррее, несколько приятных слов. После этого Мэри и Роберт поужинали в «Линди» с Каллаганом и Натали, которые задержались в Нью-Йорке. Судя по телефонному разговору, у Александра в Сан-Фелипе все было в норме.

Макси встретил Роберта с преувеличенным удивлением.

– Привет, док, давно не виделись. – Он заметил руку Мюррея, все еще на легкой перевязи. – Лечились?

– Почти вылечился, – сказал Роберт.

– Как это случилось, док?

– О, где-то оступился. Как ты сам себя чувствуешь, Макси?

– Не могу пожаловаться, док. Мы не деньги делаем – мы жизнь наблюдаем. Что будете – «Яву»?

Роберт кивнул.

Больше в помещении никого не было. Перекинувшись еще парой фраз с Макси, он отнес свой кофе к столику. Вскоре, как он и ожидал, дверь распахнулась – вошла Мэри и устроилась на табурете. При виде ее у него еще сильнее, чем прежде, забилось сердце. Она была в той своей прежней юбке, в кроссовках, а в руках – теннисная ракетка.

– Так-так-так, смотрите, кто к нам пожаловал, – поприветствовал ее Макси. – Еще один почетный гость. Долго же вы пробыли в Вермонте, мисс Бенчли.

Когда Макси поставил перед ней ее привычное мороженое, она лукаво посмотрела на него:

– То есть тебе показалось, что долго, дорогой Макси?

– Конечно. А что делали?

Она подержала на языке шарик мороженого.

– Не знаю, стоит ли рассказывать.

– Ох, стоит – давайте.

– Ну, я была в путешествии, Макси. Временами было довольно тяжело, но я бы ни за что на свете не отказалась от него.

– Да, здорово. Слушайте, а как насчет того кленового сиропа, который вы обещали привезти?

– Макси, прости, у меня нет твоего сиропа. Но если ты будешь хорошо себя вести, то получишь добрый кусок свадебного торта.

– Что? Вы собираетесь замуж? – Он повернулся к Мюррею. – Вы слышали это, док? Почему бы вам не поздравить ее?

– С какой стати? Ты знаешь мои взгляды. Только простофиля может жениться на хорошенькой медсестре.

– Да ладно вам, Скотти. Будьте человеком хоть раз. Пожелайте ей всего хорошего.

– Ну, раз ты настаиваешь, – сказал Роберт и подошел к стойке. – Скажите мне, сестра, кто этот невезучий человек?

Она отложила ложку, посмотрела ему в глаза – этот взгляд он так хорошо знал.

– Вам правда неизвестно, кто это? – спросила она, затем крепко обняла его за шею и поцеловала прямо в губы.

За спиной у них раздался странный шум. Похоже, это Макси потерял равновесие среди своей посуды, посчитав, что они рехнулись.

Гран-Канария

(Роман)

Глава 1

Он все еще был слегка пьян, когда вышел вслед за Исмеем из спального вагона и направился по платформе в сторону багажной конторы. И он по-прежнему ощущал горечь – ту едкую горечь, которая, словно кислота, разъедала его изнутри последние три недели независимо от того, пьян он был или трезв. Платформа будто покачивалась под ногами, прохладная утренняя дымка, висящая под высокими сводами вокзала, казалась ему сгустившимся вокруг морским туманом. Он ничего не видел. Он двигался скованно, словно во сне. Потом остановился.

– Дорожный сундук, – услышал он пояснения Исмея. – Поезд из Лондона, спальный вагон. На фамилию Лейт.

Клерк, достав из-за уха карандаш, просмотрел список.

– Переправить на «Ореолу», – сказал он. – Все верно. Агент от «Слэйд» уже здесь. – И, не поворачивая головы, крикнул: – «Слэйд»!

Торопливо подошел рябой мужчина, прижимая к бушлату книгу накладных, и приставил палец к козырьку своей фуражки с позолоченным значком:

– Доктор Лейт, сэр… Да, сэр. Я все улажу, сэр. Встречу вас на причале Принца, ваш багаж будет ждать там. Ровно в десять часов, сэр. Вот ваш купон. – Он нацарапал что-то на голубом листочке, неровно его оторвал, нерешительно перевел взгляд с одного из стоящих перед ним мужчин на другого и наконец протянул листок Исмею. – Распишитесь, сэр. Нет, на моем бланке, будьте любезны. – Пожелтевший от никотина ноготь чиркнул по примятой бумаге. – Полагаю, больше ничего не ожидается?

Исмей покачал головой и полуобернулся к Лейту, чтобы передать тому книгу накладных. Но потом передумал. Аккуратно вписывая «Х. Лейт», спросил агента:

– Пассажиров много?

– На этом рейсе восемь, сэр. Все каюты заняты. Дела у «Слэйд бразерс» идут неплохо. Очень даже неплохо, сэр, – угодливо сообщил агент, излучая такое довольство, что впору было решить, будто фирма принадлежит ему. А потом добавил с еще более собственническими нотками в голосе, ликующе подчеркнув титул: – Там будет леди Филдинг с друзьями, сэр.

Лейт, слушая все это с каменным лицом, беспокойно шевелил пальцами в карманах плаща и дрожал – замерз после натопленного вагона на продуваемой сквозняками платформе. Он не выспался, голова была тяжелой; левая щека у него судорожно задергалась, когда внезапно взвизгнул уходящий поезд.

– Ради бога, Исмей, – бросил Лейт отрывисто, – сколько нам тут еще стоять?

Тот резко развернулся.

– Хорошо, Харви, сейчас, – произнес он мягким, увещевающим тоном.

Харви усмехнулся:

– Если уж тебе так необходимо вести светские беседы, давай хотя бы уйдем с этого проклятого ветра.

– Уже уходим, – торопливо ответил Исмей. – Сию секунду. – Он отпустил агента, выдав тому шиллинг, а когда они наконец двинулись прочь, достал часы. – Девять. Позавтракаем в отеле «Адельфи».

– Да зачем этот завтрак?

Исмей покосился на собеседника и на губах его мелькнула тень улыбки.

– Тогда убьем часик в холле отеля.

– Да зачем этот холл?

Исмей снова улыбнулся с кроткой иронией. Они вышли из здания вокзала на Лайм-стрит и остановились на тротуаре под мелкой моросью. Вокруг громоздились прокопченные дома, мимо с лязгом ползли трамваи – словом, путники погрузились в тусклую жизнь просыпающегося провинциального города.

– Что ж, – заметил Исмей, старательно сохраняя рассудительный тон, – не знаю, что может предложить Ливерпуль в этот час. Ничего захватывающего, полагаю. К тому же идет дождь. Завтракать ты отказываешься, посидеть в холле – тоже. Корабль отчалит не раньше половины одиннадцатого. Пожалуй, будет лучше, если ты сам скажешь, чего хочешь.

Лейт, казалось, с некой угрюмой издевкой некоторое время обдумывал его слова.

– Чего я хочу… – произнес он отрешенно, словно сам едва понимал, что говорит. – Я хочу знать, какого черта я вообще здесь делаю. – Харви умолк, затем его взгляд упал на простоватое лицо спутника, сиявшее непобедимым добродушием. – Прости, Исмей, – промолвил он медленно, облизнув губы. – Я не вполне… видишь ли… – А потом раздражение взяло верх и он воскликнул: – Ради бога, не смотри на меня так! Пойдем уже на этот чертов причал, если надо куда-то идти. Куда угодно, лишь бы не стоять на месте.

И они двинулись вперед, прокладывая путь по мокрым улицам в торопливом потоке толкавшихся локтями клерков и машинисток, проходя мимо открытых магазинов, кафе и контор, отказывая зазывавшим их таксистам. В сравнении с приземистым холеным Исмеем, одетым со щегольской роскошью преуспевающего человека, фигура размашисто шагавшего Лейта являла собой поразительный, почти болезненный контраст. Он был высок, плохо одет и отличался той угловатой худобой, которая придавала его движениям чудаковатую порывистость. Черты очень бледного небритого лица были острыми, словно высеченными из камня. Однако сквозь маску суровости, застывшую на этом лице, прорывалось некое пламя. Казалось, то было пламя презрения к жизни – озлобленного, уничижительного, аскетического. И все же Лейта выдавали большие темные глаза. В этих глазах раненого человека проблескивали невероятные глубины, где таились и трепетали впечатлительность и восприимчивость. Высокий чистый лоб выражал не только склонность к размышлениям, но и способность чувствовать. Да, Лейт умел чувствовать, и сейчас его охватывало убийственное чувство отчаяния. Ибо теперь под очистительным воздействием пронизывающего сырого ветра он мрачно сосредоточился на одной лишь мысли. «Зачем, – повторял он про себя снова и снова, – зачем я здесь? Я делаю это только ради Исмея. Да, потому что он встал на мою сторону. Я не хочу ехать. Не хочу ехать. Не хочу… Пусть меня оставят в покое, позволят быть самим собой, позволят забыть обо всем – вот чего я желаю. И более всего я нуждаюсь в одиночестве. В одиночестве!»

Но он был не один, забыть о происшедшем тоже не мог – самые неуместные и тривиальные мелочи неизбежно возвращали его в прошлое, причиняя боль. Впереди шагали две бойкие миниатюрные машинистки, громко и кокетливо обмениваясь подробностями вчерашнего вечера, хвастаясь своими победами и посмеиваясь: хи-хи, хи-хи! Обрывки их болтовни долетали до Харви, как дуновения зловонного воздуха, вызывая тошноту.

– Мой был ничего так, миленький. Мануфактурщик, подумать только! Ну это он так сказал. И оркестр играл «Поверь в это, если хочешь».

– А мой был прыщеватый, знаешь ли. Но такой фасонистый – это что-то! Шик-блеск-красота!

Для Харви, погрузившегося в мрачные раздумья, их глуповатые, дешево раскрашенные лица, пустые головки, слабые кроличьи тела, гротескно снабженные инструментарием для размножения, превратились в нечто сродни ночному кошмару – в издевательский символ человечества. Когда-то он намеревался принести пользу этим женщинам и им подобным. Спасти их. О, какое прекрасное, упоительное слово – «спасти»! Но он не принесет им пользы, не спасет их. Теперь – нет. Забавно, чертовски забавно! Ему захотелось расхохотаться – застыть посреди мокрого тротуара, запрокинуть голову и смеяться, смеяться, смеяться…

Внезапно заговорил Исмей.

– Почти пришли, – сообщил он жизнерадостно, показывая на реку Мерси, блеснувшую между крышами ниже мощеной улицы, по которой они спускались.

Лейт ничего не ответил. Он шагал, сутулясь и опустив голову.

Они направились вниз по склону мимо грязных витрин, где красовались канаты, нактоузы[22] и судовое снаряжение, пропетляли лабиринтом невзрачных портовых улочек. Через пять минут добрались до причала Принца. Здесь уже ждал вездесущий агент «Слэйд», который поприветствовал их уверенно, словно старых знакомых.

– Буксир на месте, – немедленно заявил он и, перестав потирать ладони, показал почти собственническим жестом на маленький паровой буксир – тот мягко покачивался на волнах, задевая кормовыми кранцами о причальную стенку. – Ваш багаж на борту. Все в порядке, сэр. Все в совершенном порядке.

– Хорошо, – откликнулся Исмей и нерешительно двинулся вперед.

Оставив подобострастного рябого агента у сходней, они поднялись на борт, прошли мимо сваленных кое-как сундуков, кожаных сумок, чемоданов, свернутых дорожных пледов, миновали группку пассажиров, с нервной враждебностью и отчуждением проводивших взглядами вновь прибывших, и молча остановились на носу буксира.

Туманно-желтая река текла плавно, словно играючи; гладкую поверхность воды морщили лишь спирали водоворотов. В фарватере удобно расположились стоявшие на якоре стальные грузовые суда, вдали плелись несколько барж, и всегда эта река устремлялась к морю. Прочь, на простор, к необъятному морю…

Было тихо, если не считать легкого плеска, отдаленного стука молотков, мирного скрежета далеких лебедок, пока стоявший у берега паром внезапно не сорвался с места, беспокойно и шумно, как вспугнутая утка, и не двинулся к противоположному берегу. Тогда буксир прогудел, словно в знак сочувствия, потом отдал швартовы и начал боком отходить от пирса.

Лейт снова вздрогнул, пронзенный непривычным ощущением: вот он покидает сушу. Поднимающаяся от воды сырость охватила его, смешиваясь с предчувствиями, столь странно волнующими, что он испытал потрясение. Его взгляд как магнитом притягивало судно водоизмещением около трех тысяч тонн, вывесившее синий флажок в знак отправления. Из темно-коричневой трубы струился слабый дымок, задраенные иллюминаторы тускло поблескивали в холодном сером свете. На корме виднелось название: «Ореола». Маленькое, изначально грузовое, судно было тем не менее красиво – гордый нос, ладная корма, изящные линии корпуса, словно изготовившегося к прыжку.

– А вот и твоя посудина, – пробормотал Исмей, наконец нарушив тактичное молчание. – «Ореола» – какое красивое имя. «Ореола», – покатал он слово на языке. – Звучит неплохо. А еще, я сказал бы, это доброе предзнаменование[23].

Сочтя название привлекательным и в каком-то смысле мелодичным, Харви заставил себя усмехнуться. Смешок прозвучал саркастически:

– Чем еще попытаешься меня взбодрить, Исмей? Мистическим свечением на носу и нимбами вокруг мачт? Ты ждешь, что я вернусь с таким нимбом? Просветленный и готовый начать все заново…

Он оборвал себя, пожалев о том, что заговорил. Он был взвинчен, нервы на пределе, ему хотелось выпить. Да, точно, нужно выпить, чтобы обрести равновесие. С холодной проницательностью ученого он признался себе, что взволнован, и определил это чувство как закономерное. Впрочем, какое это имело значение? Все кончено.

И тем не менее оно было странным, очень странным, – это внезапное загадочное возбуждение, прорывавшееся сквозь угрюмую подавленность. Оно возникло снова, когда буксир пришвартовался к «Ореоле». Харви отошел в сторону, не обращая внимания на остальных пассажиров, которые начали покидать буксир. Кажется, их было четверо: низенькая дородная дама; пожилой нескладный мужчина; еще один мужчина – высокий, очень суетливый и разговорчивый; молодая женщина на заднем плане. Но Харви к ним не присматривался. Поднявшись на палубу, он огляделся вокруг, как человек, который ждет сам не зная чего. Но увидел лишь стюарда – вниманием последнего немедленно завладел Исмей. Поэтому ощущение мгновенно рассеялось и покинуло Лейта. Он двинулся вслед за Исмеем и стюардом по проходу к короткому ряду кают, предназначенных для пассажиров. Наклонив голову, отрешенно вошел в свою каюту. Уселся на кушетку и обвел унылым взглядом сияющие, покрытые белой эмалевой краской переборки клетушки, в которой ему предстояло провести ближайшие четыре недели.

Краем уха он слышал, как Исмей разговаривает со стюардом, и едва заметил, как они вместе вышли из каюты. Ему было все равно, уйдут они или останутся. Нет-нет, это очень далеко от правды, а правда – да, даже сейчас – должна быть превыше всего. Доброта, проявленная Исмеем, – тот приехал из Лондона, затеял все эти безрадостные хлопоты, – выходила далеко за рамки обычной дружбы, связывавшей их в больнице. Исмей был хороший малый. Возможно, несколько назойливый, однако эту его черту следовало считать вполне позволительной прерогативой успешного хирурга.

«Успех!» Харви вздрогнул, мысленно произнеся это слово, и уставился на койку, которую ему предстояло занять, – белую, как саван, и узкую, как гроб. Не так давно три гроба, длинных и черных, с телами троих мужчин, были опущены в могилы со всеми печальными почестями, сопровождающими смерть. Он этого не видел, но все же сейчас эхо похоронных песнопений волной прокатилось в его мозгу – глухой, траурный звук. Харви поднял вялую руку ко лбу. Не слышал он никаких песнопений. Никогда. Что это – сумасшествие или последствия опьянения? Он стиснул зубы. При неожиданном стуке резко вскинул голову. Это был Исмей – тот вернулся один, закрыл дверь и посмотрел на друга с внезапной решимостью:

– Я ухожу, Харви. Буксир как раз отчаливает.

– Ты отсутствовал довольно долго, – медленно произнес Харви. – Чем был занят?

Последовало краткое молчание.

– Разговаривал кое с кем. Со стюардом, – наконец ответил Исмей. – Рассказал ему про твой… твой нервный срыв.

Лейт устремил на него неподвижный взгляд.

– Ты попытаешься, Харви, – торопливо продолжил Исмей. – Ты обещал мне, что попытаешься.

– Попытаюсь – что? Я уже говорил, что прекратил всякие попытки. Пусть это делает кто-нибудь другой, а с меня хватит.

– Но послушай, никто не верит… ох, я устал повторять… каждый порядочный человек понимает…

– Что они понимают? – горько воскликнул Харви. – Ничего. Вся их чертова компания. – Его щека снова возбужденно, болезненно задергалась. Он продолжил, грубо передразнивая: – Принимайте подкрашенную воду три раза в день. Приходите на прием в следующий вторник. Да, дорогая леди, две гинеи, будьте любезны. Свиньи! Большинство из них – невежественные, жадные, самодовольные свиньи.

– Но послушай…

– Застряли в своей жалкой узкой колее. Рыла измазаны навозом невежества. Пустили корни на своем пятачке. И так из года в год. Слепы, не могут видеть правды. Раз за разом. Слепы.

В голосе Исмея прорезались умоляющие нотки:

– Черт возьми, дружище, будь благоразумен! Есть ты сам, есть твое будущее. Ты должен об этом подумать. Должен.

– Будущее?

– Блестящее будущее.

– Кто так сказал?

– Я так сказал. И ты это знаешь. Ради всего святого, не разбивай его вдребезги, Харви!

– Оно уже разбито. На мелкие кусочки. И эти кусочки принадлежат мне. А я поступлю с ними, как мне заблагорассудится, черт возьми!

– Может, подумаешь о человечестве? – выкрикнул Исмей. – Усмехайся сколько хочешь – я поставлю вопрос таким образом. Я знаю, когда-нибудь ты добьешься грандиозных результатов. Я это чувствую. У тебя талант, как… как у Пастера. Я в этом убежден. Не позволяй себе развалиться на части. Это слишком ужасно. – Взволнованный, он наклонился и снова спросил, только уже умоляюще: – Можешь ты подумать о человечестве?

– Человечество! – Харви взорвался издевательским хохотом. – Да я ненавижу всех сукиных детей, у которых хоть раз заболел живот!

Наступившую паузу заполнил топот на верхней палубе. Внезапно Исмей смутился. Он дал волю эмоциям, хватит, надо расслабиться. Выражение тревоги на его лице растаяло.

– В таком случае больше мне нечего добавить, – заявил он обычным тоном. – Я ухожу. Но я знаю тебя слишком хорошо и потому ничего не опасаюсь. Все, что тебе нужно, – это передышка. Четыре недели – не так уж много. Но вполне достаточно. Я в тебя верю, видишь ли. Возможно, знаю тебя лучше, чем ты сам.

– Да неужели? – усмехнулся Харви. – Боже мой!

Они снова помолчали, затем Исмей протянул руку:

– До свидания.

– До свидания, – отрывисто ответил Харви и после недолгих колебаний, отвернувшись, со сдержанным раскаянием тихо добавил: – И спасибо.

– Я буду рад твоему возвращению, – сказал Исмей. – Ты вернешься и начнешь все заново.

Он сухо и ободряюще улыбнулся. А потом за ним закрылась дверь.

Вернуться… и начать все заново? После ухода Исмея, сидя в одиночестве на том же месте, Харви сказал себе с внезапной убежденностью: он никогда не начнет заново. В любом случае, какое это имеет значение? Все в прошлом, кончено, баста! А сейчас необходимо выпить – ему хотелось этого настолько сильно, что при одной мысли о выпивке рот рефлекторно наполнился слюной. Странно, что алкоголь ему помог. Это было лекарство, и так Харви к нему и относился – как к полезному лекарству, которое он использовал сознательно, потому что оно притупляло остроту его страданий, смягчало муки разума, трепещущего в агонии. Эта тема была им бесстрастно изучена. Он не был пьяницей. Он был ученым, не связанным банальным моральным кодексом и признававшим единственную добродетель – правду. Правду, которую он всегда искал, неуязвимую для глупости, пошлости и ортодоксии. Он добивался свободы, чтобы творить свою судьбу, исходя из собственных желаний. Это была здравая мысль, не лишенная к тому же некоего горького утешения.

Харви по-прежнему не двигался с места, страстно желая выпить, чувствуя, как легкая дрожь перетекает из пальцев в предплечья, превращаясь в спазмы нервного раздражения. Но как ни странно, с яростью и жесткостью по отношению к себе он оттягивал мгновение освобождения. Он выпьет, когда корабль снимется с якоря, не раньше. Он сидел и ждал. Ждал отправления.

Глава 2

Корабль, казалось, тоже чего-то ждал. Люки грузовых отсеков на шкафуте задраены, прикрыты брезентом, все готово к отплытию. В отдалении, у паровой донки, стояли двое моряков в синих фуфайках, окруженные клубами шипящего пара. На носу боцман вертел в пальцах свисток, а у сходней слонялся Хэмбл, судовой казначей, стряхивая пыль с лацканов своего мундира, поглаживая усики и поправляя черный галстук, – все эти движения выдавали нервное ожидание.

Буксир уже давно отошел. Прочно утвердившись на мостиковой палубе, низкорослый мужчина в форме не отрывал пристального взгляда от причала. Наконец, не поворачивая головы, окликнул находящихся на мостике. Сразу после этого на долгой печальной ноте провыла сирена, звук повторился, потом еще раз. В ту же секунду от расплывчатого портового фона отделилось какое-то пятнышко и устремилось к кораблю. Оно приближалось, и вскоре обнаружилось, что это моторный баркас, подгоняемый тревожным завыванием сирены. Он подскакивал на воде, оставляя за собой волнистый след и будто бы демонстрируя страшную спешку. Через три минуты моторка мягко стукнулась о борт судна.

Помимо дорогих на вид чемоданов и рулевого – явно огорченного тем, что пришлось задержать судно, – в баркасе находились трое пассажиров.

И теперь они поднимались на борт.

Первым шел Дэйнс-Дибдин – высокий поджарый пожилой джентльмен с моноклем. Рыжеватый и словно слегка подвяленный, он тем не менее прекрасно сохранился, да и происхождением отличался безукоризненно чистокровным. С первого же взгляда на него становилось понятно, что это приличная персона, не подверженная распаду и склонная к туповатому фатализму. Представители этой породы могут сегодня прогуливаться по Бонд-стрит, а завтра, свежевыбритые, с простецкой безмятежностью пересекать пески Сахары.

Тяжело дыша, он выбрался на палубу и повернулся, чтобы помочь своим спутницам – женщине и девушке, поднимающимся по сходням. В этот момент Харви, возмущенный задержкой, распахнул дверь каюты. Его мрачный взор внезапно приковала к себе сцена прибытия: официальные приветствия, почтительность Хэмбла, торопливая возня вокруг багажа, взволнованная суета горничной, необычная шумиха. С холодной отстраненностью он отметил все эти признаки присутствия влиятельных особ и мгновение спустя, когда две женщины ступили на палубу, окинул их непроницаемым взглядом.

Старшая была высокой, пышнотелой и элегантной – томная обладательница манер столь самоуверенных, что они вызывали безотчетное раздражение. Возможно, именно манеры Элиссы Бэйнем нервировали двух ее бывших мужей настолько, что это привело к бракоразводным процессам. Возможно, нет. Бесспорно одно: в свои тридцать два выглядела она великолепно. Но то было небрежное великолепие. Казалось, на внешние события – какая скука! – отвлекалась лишь десятая часть ее мозга, остальные девять десятых были сосредоточены на самой Элиссе. Если на ее лице не отражались какие бы то ни было признаки оживления, значит она решила, что происходящее не заслуживает внимания. Однако было в выражении ее лица нечто примечательное – легкий вызов, а теперь, когда оно стало спокойным и черты его разгладились, на нем читалось высокомерие, почти брюзгливость. По-своему красивая, колоритная женщина: прекрасный цвет лица, лучезарные глаза, крупный рот, крепкие белые зубы.

Девушка рядом с ней казалась до странного юной – и именно эта особенность Мэри Филдинг немедленно привлекала внимание. В свои двадцать пять лет она временами выглядела на пятнадцать, не больше. Среднего роста, стройная, тонкокостная и легкая, с маленькими руками и ступнями, с пылким, живым лицом. Коротко стриженные темно-каштановые волосы обрамляли высокий лоб. Мелкие идеальные зубы, синие глаза, вокруг радужек – необычные кольца более темного оттенка. Очень глубокие глаза, наполненные сиянием, словно изливавшимся через край тьмы. Хотя случались моменты, когда в этих глазах стояла странная недоуменная печаль, сейчас они словно приплясывали от необычайной радости. Одета она была довольно небрежно – в мешковатый коричневый твидовый костюм.

Женщины приближались. Приготовившись к тому, что они пройдут мимо, Харви подчеркнуто отвел взгляд. И в этот момент его увидела Мэри Филдинг.

Она тихонько ахнула, лицо побелело, в сияющих глазах вспыхнули одновременно радость и испуг. Она замешкалась, остановилась. Харви, подняв голову, встретился с ней взглядом. Он не знал ее, никогда прежде не видел. С каменным лицом он воззрился на незнакомку.

Тогда она потупилась. И снова в глубине своего существа ощутила страх, ужасный страх, но вместе с ним и радость. Ее щеки оставались бледными, когда она поспешила за Элиссой. Краем глаза Харви проследил, как дамы вошли в свои каюты, которые (он отметил это с холодным безразличием) располагались по соседству с его собственной.

Двери закрылись, Харви, мгновенно забыв об этой краткой встрече, устало оперся о леерную стойку. На мостике резко пробил колокол, потом еще раз. Внутри «Ореолы» возникла приглушенная пульсация, словно биение пробуждающейся жизни. Харви ощутил, как судно медленно двинулось, и резко развернулся, словно человек, отпущенный на свободу по внезапному сигналу.

Глава 3

Войдя в каюту, он бросился на кушетку и торопливо нажал кнопку звонка. Немного подождал, потом с внезапным нетерпением снова нажал кнопку. Яростно. Через мгновение вошел стюард, взволнованный, извиняющийся, взмокший от спешки. То был низенький толстый человек в белом кителе, с лысиной на макушке и выпученными карими глазами, выделявшимися на круглом лице.

– Как вас зовут? – отрывисто спросил Лейт.

– Траут, сэр.

– Вы дважды подумали, прежде чем явиться на вызов, Траут.

– Приношу глубокие извинения, сэр. Я был очень занят с багажом. Видите ли, на борт только что взошла леди Филдинг. Вот мне и пришлось вертеться. Сэр Майкл Филдинг, ее муж, – важный человек для «Слэйд бразерс». У него крупные интересы в компании, сэр.

– Филдинг? – переспросил Харви. – Вы имеете в виду особь с моноклем?

В глазах Траута мелькнуло неодобрение. Он опустил взгляд на свои потрескавшиеся ботинки, погладил влажными ладонями швы синих саржевых брюк.

– Сэра Майкла нет среди наших пассажиров, сэр. Не в обиду вам будь сказано, вы, наверное, имеете в виду достопочтенного Дэйнса-Дибдина. Джентльмен пожилой, но респектабельный, знаете ли. Путешествует с ее милостью и миссис Бэйнем.

Харви бросил унылый взгляд на лысую макушку стюарда:

– У меня нет титула, Траут. И никакого влияния в вашей фирме. Но меня чертовски мучит жажда. Так что тащите бутылку виски. И поживее.

Стюард помолчал в нерешительности, не отрывая глаз от своей обуви. Потом произнес сдавленным голосом, как будто слова исходили от самих ботинок:

– Да, сэр. – И вышел.

Насмешка исчезла с лица Харви, и, поднявшись на ноги, он посмотрел в квадратный иллюминатор. С какой стати он набросился на стюарда? На него это совсем не похоже. Черная меланхолия захлестнула его, пока он наблюдал, как проплывает мимо туманный берег реки, словно серая вуаль, медленно разворачивающаяся перед его взором. Точно так же мимо проплывала жизнь. Отчужденная, пустая, бессмысленная.

Он беспокойно переступил с ноги на ногу, стиснул зубы. Куда запропал стюард? Может, вообще не появится? Он подождал еще немного в растущем напряжении, затем, повинуясь внезапному порыву, вылетел за дверь. Палуба, продуваемая освежающим, веющим с устья ветерком, пустовала. Харви добрался до трапа, спустился и вошел в кают-компанию. Помещение было маленьким, но светлым и чистым: переборки, обшитые белыми деревянными панелями; турецкий ковер на полу; сверкающий, привинченный к палубе длинный стол красного дерева, украшенный огненной геранью в горшке. В углу, положив ноги на подушки, устроился очень крупный мужчина лет шестидесяти. Шляпа-котелок косо сидела на голове с квадратной стрижкой, что придавало господину лихой и в то же время глубокомысленный вид. Клочковатые брови, одно ухо приплюснуто – словом, далеко не красавец, но его изборожденная морщинами, потрепанная физиономия выражала бодрость и приветливость. Одет он был в лоснящийся синий костюм из саржи, слишком тесный и поношенный. И все же эта убогость выглядела весьма бесшабашно. Короткие брюки, плотно облегающие массивные ноги, смотрелись чуть ли не щегольски, в галстуке красовалась булавка с огромной фальшивой жемчужиной, а рубашка была чистой – по крайней мере, местами. Он восседал невозмутимо, держа в толстых узловатых пальцах книгу в бумажной обложке и шевеля губами. Когда Харви вошел, старик опустил книгу, посмотрел на него поверх очков в стальной оправе, сидевших на сломанном носу, и произнес с аппетитным ирландским выговором:

– Доброго вам утречка.

– Доброго. – Харви опустился на стул, позвонил в колокольчик и принялся нервно барабанить пальцами по колену.

Через мгновение появился стюард-официант.

– Стюард, – сдерживая себя, проговорил Харви, – я заказал виски в каюту. Каюта номер семь. Отправьте кого-нибудь, будьте так любезны. А тем временем принесите мне бренди с содовой.

Лицо официанта немедленно выразило плохо скрытое замешательство.

– Доктор Лейт, сэр? – промямлил он. – Каюта номер семь?

– Да.

– Простите, сэр. Бар закрыт.

– Закрыт?

Официант наклонился и сообщил, понизив голос с неловкой и слишком очевидной тактичностью:

– Для вас закрыт, сэр. Приказ капитана, переданный через мистера Хэмбла, казначея.

Пальцы Харви перестали барабанить, он замер, ошеломленный ответом. Затем сжал губы в тонкую линию.

– Понятно, – пробормотал он себе под нос. – Понятно.

Он смутно ощущал, что двое присутствующих наблюдают за ним, словно в тумане видел, как официант выскользнул из кают-компании, но ему было все равно. Без сомнений, это сделал Исмей. Исмей, гордившийся своим дружелюбием, своей влиятельностью, своей способностью наводить порядок во вселенной, поговорил с капитаном… о, как же это бесит…

Внезапно мужчина в углу заговорил.

– Вот что я вам скажу, – произнес он, и лицо этого человека, изрядно потрепанного жизнью, неожиданно осветилось дружелюбной улыбкой, – такие нравные попадаются среди этих шкиперов, уж такие нравные, на кривой козе не подъедешь. Чесслово, на вашем месте я не скакал бы от радости, если бы меня кто-то эдак отбрил. – Он сделал паузу и, хотя Харви ничем не показал, что слушает, продолжил с непоколебимым энтузиазмом: – Я видел вас на буксире. Коркоран моя фамилия. Джимми Коркоран. Довольно известное имя там и сям, как ни крути. – Он снова простодушно помолчал, наставив на собеседника здоровое ухо, словно ожидал услышать, что тот осведомлен о его славе. Потом добавил: – Чемпион Севера в тяжелом весе, год восемьдесят восьмой. Единственный, кто продержался весь матч против чокнутого Джо Кротти. Мог бы стать и чемпионом мира, да ногу сломал. Ей-богу, на свете полно народу, кто знает Джимми Коркорана и все о нем. Лудильщик, портной, солдат, моряк, но не богач и не вор[24] – вот кто такой Джимми К., всегда в форме, куда бы его ни занесло. И всегда по уши в бедах, как актриска из «Друри-лейн»[25]. Это слова моей старушки-матери, упокой Господь ее душу, прекраснее женщины в Трали, графство Керри, не рождалось. – Он деликатно вздохнул, достал из жилетного кармана металлическую табакерку, постучал по ней пальцем, ностальгически глядя вдаль, и втянул в нос щедрую понюшку. Затем, показав Харви свою книгу, бесхитростно спросил: – Читали Платона когда-нибудь? Этот малый, знаете ли, разбирался, что к чему. Сильно мне помог в разных житейских передрягах то тут то там. Великий умник был этот Платон. Почитайте, молодой человек, если найдете минутку.

Харви не ответил. Он едва осознавал, что к нему обращаются. С окаменевшим лицом он встал, развернулся и вышел из кают-компании. Поднялся по трапу, направился к мостиковой палубе. Там он обнаружил штурманскую рубку и капитанскую каюту, основательно разместившиеся под мостиком. Дверь была открыта, внутри за столом, обитым сукном, расположился капитан и что-то писал. Харви собрался с духом, постучал в дверь, закрепленную крюком, чтобы не захлопнулась, и перешагнул порог каюты.

Капитан Рентон резко поднял голову. Этот невысокий человек походил на бентамского петуха: ледяные глаза, твердый подбородок, короткие, странно пегие светлые волосы с вкраплениями седины. Одетый в потертый тесноватый мундир, он выглядел несколько скованным; впрочем, производил впечатление человека энергичного, бескомпромиссного и прямолинейного. Перед ним на обшитой панелями переборке висел карандашный портрет Нельсона – капитан относился к великому адмиралу с беспримерным почтением, к тому же кто-то однажды сказал ему, что они внешне похожи.

– Так-так, сэр! – немедленно воскликнул он, потом добавил: – Надеюсь, вы заметили, что я занят?

– Моя фамилия Лейт, – жестко произнес Харви. – Мне нужно кое о чем вас спросить.

– Спросите попозже, доктор Лейт. Дайте мне час. Лоцман еще на мостике. Я всегда занят во время отплытия.

На серых щеках Харви заалели пятна, но он и знака не подал, что собирается уйти.

– Вы приказали стюарду…

– На своем судне я отдаю те приказы, которые считаю необходимыми, доктор Лейт.

Они помолчали, глядя друг на друга, во взоре пассажира скрывалось чрезвычайное душевное смятение.

– Хотел бы заметить, – вымученным тоном сказал Харви, – что считаю это противным всяческому разумению – лишать меня алкоголя по просьбе другого человека. Я знаю, о чем говорю.

– Не сомневаюсь, доктор Лейт, – твердо отчеканил капитан. – Но здесь командую я. Мы побеседовали с вашим другом мистером Исмеем. Отчаянные ситуации требуют отчаянных мер. Вы не получите ни капли, пока находитесь на моем корабле. Вам придется с этим смириться. Осмелюсь предположить, что по возвращении вы меня поблагодарите.

Краска сошла с лица Харви, губы дернулись, выдавая переполнявшую его горечь.

– Понятно! – крикнул он. – Меня необходимо спасти. Я должен вернуться с нимбом над головой. Вопреки самому себе. Боже правый! Это смехотворно. Да здравствует человечество! Возлюбите друг друга и творите добро. Сначала загнали меня в чертову яму, а теперь решили пинками из нее вытолкать, черт побери!

Рентон отвернулся к портрету на противоположной стене, потом медленно перевел взгляд обратно на Харви. Произнося дальнейшие слова, он тихо постукивал перьевой ручкой по столу.

– Вы переживаете тяжелый период. Я все понимаю, – тихо промолвил капитан, сменив тон. – Да, тяжелый период. Позвольте сказать, я вам сочувствую.

– Я не нуждаюсь в вашем сочувствии, – грубо отрезал Харви и осекся.

Его лицо дрогнуло и застыло. Не сказав больше ни слова, он развернулся и перешагнул порог. Ему становилось все хуже и хуже. В голове тяжело пульсировала боль, дневной свет резанул утомленные глаза, его захлестнула смертельная волна слабости, к горлу подступила тошнота. Проглотив комок, он вошел в свою каюту и остановился, окоченевший и напряженный. Казалось, в этот момент он прозревал бесплодность жизни вообще и тупо ощущал убожество своей собственной. Когда он упал на койку, с его губ сорвался глухой звук, похожий на стон.

Глава 4

В тесной соседней каюте, сложив ладони перед собой и подняв голову, молились стоя мужчина и женщина, объединенные экстазом духовной близости.

Мужчина, примерно тридцати лет, был одет в добротный серый пиджак с прямыми плечами, прекрасно сложен, привлекателен, внушителен – темноволосый обладатель твердого подбородка, полных губ, глаз с поволокой и ноздрей, раздувавшихся в порыве красноречия. Белые гладкие руки пребывали в постоянном движении под влиянием благостного религиозного пыла. Он молился вслух, его голос, не без приятности окрашенный американским акцентом, звучал торжественно.

– И поддержи нас в нашей миссии, Господь, – искренне продолжал он, – благослови нас Своей рукой. Да прольется свет на эти погруженные во мрак невежества острова, где царит тьма и живет множество потерянных – ах! – душ, блуждающих в дикости, не ведающих священной правды, которую несет церковь единства седьмого дня. Позволь нам, Твоим слугам, Роберту и Сьюзен Трантер, стать орудиями Твоего милосердия. Не оставляй нас, Спаситель. Не оставляй нас. Награди Роберта, слугу Твоего, более полным знанием чужого наречия. Удостой слугу Твою, Сьюзен, вечной силой и чистотой души. Не оставляй нас, Спаситель, о не оставляй нас, молим Тебя. Дай нам мужество противостоять болезням, искушениям и глумлениям неверующих. Позволь нам следовать за милостью Твоей и желать духовных даров, а превыше всего позволь нам помнить, что все возможно с Тем, Кто укрепляет нас.

Когда Роберт закончил, Сьюзен произнесла:

– Аминь. – И добавила тем же тихим голосом: – И прошу тебя, о Боже, укрепи здоровье брата моего Роберта, ради Господа нашего Иисуса Христа. Аминь. – Жар ее лица подпитывал горячность слов.

Она была не такой высокой, как ее брат, и далеко не такой привлекательной: слишком плотная, довольно непропорциональная фигура, крупные руки, толстые лодыжки, приплюснутый, слегка вздернутый нос, щеки выглядели так, словно их только что поскребли щеткой. И все же непримечательное лицо светилось неподдельной искренностью. Возможно, благодаря глазам – карие, маленькие, но яркие, они сияли двойной преданностью: Богу и брату Робби.

Брат и сестра помолчали, потом, внезапно расслабившись, с улыбкой переглянулись, как это свойственно людям, любящим друг друга.

– Пожалуй, теперь я займусь распаковкой багажа, Робби, – сказала она наконец. – Лучше не оставлять на потом, когда начнется болтанка.

Морячка из Сьюзен вышла неважная – две недели назад, пересекая бурный Атлантический океан, она продемонстрировала прискорбную склонность к морской болезни. Даже сейчас, вспомнив об этом, Роберт шутливо покивал.

– В этом плавании не потребуются никакие тазики, малышка Сьюзи. Ни единого. Поверь мне, с Божьей помощью стихия угомонится, как море Галилейское после бури. И плыть предстоит не так долго. Как я понимаю, через семь дней мы прибудем в Лас-Пальмас, там остановимся на один день. Потом день в Оротаве и, скажем, еще один в Санта-Крусе. Видишь? Это ничто для такой закаленной посудины, как ты. – Он сел на кушетку, не скрещивая ноги, положил ладони на колени и принялся с ласковой заботой наблюдать, как Сьюзен расстегивает ремни на сундуке. – А знаешь, сестренка, – продолжил он задумчиво, – чутье мне подсказывает, что там, в Санта-Крусе, мы найдем золотую жилу для нашей миссии спасения. Лоза плодовита внутри виноградника – это собственные слова преподобного Хайрама Макати; он написал мне настоящее письмо; он хороший человек, я в этом уверен и глубоко ценю его братское приветствие и поддержку. Не сомневаюсь, сейчас самое подходящее время. Революция произвела огромные изменения. В Испании – метрополии, если можно так выразиться, – старый порядок шатается и вот-вот падет. Как я написал преподобному Хайраму, наступил подходящий момент для распространения истинного слова Божия на этих особенных территориях.

Сьюзен не вслушивалась, но, хорошо знакомая с темпом и содержанием его речей, подняла взгляд и улыбнулась в ответ, когда брат остановился, чтобы перевести дыхание.

– Мне в удовольствие работать с тобой где угодно, Робби. И мне очень важно было узнать, что тамошний климат поможет укрепить твое здоровье. Ты не забыл принять утреннюю порцию настоя?

Он степенно кивнул:

– Конечно, мы столкнемся с предубеждением. И с языковыми сложностями. Но мы это преодолеем, Сью. Справлялись раньше – справимся и теперь. Полагаю, Санта-Крус мало чем отличается от Оквилла. Личные качества ценятся в любой стране, в любом деле. Что уже хорошо. И я бы сказал, они ценятся вдвойне, если речь идет о величайшем деле всей жизни. А это, Сью, распространение слова Божьего. – Его глаза сверкали, руки двигались; невзирая на склонность к преувеличениям, за его словами стояла страстная убежденность. Сияющие глаза вспыхивали ярче, когда он представлял, как он – зрелый слуга Спасителя, миссионер церкви единства седьмого дня из Коннектикута – распространяет слово Божие в Санта-Крусе, спасает драгоценные души погрязшего в грехах испанского населения. – Мы уже встретили доброту, Сью, – продолжил он в следующую минуту. – Удача нам благоприятствует. Капитан не возражал против того, чтобы поставить фисгармонию в кают-компании. Я выложил ему все просто, как мужчина мужчине. «Мы оплатим груз, капитан, – сказал я прямо. – Мы не скряги. Но я не хочу, чтобы инструмент моей сестры повредился в трюме. Он складной и маленький. Однако для нас представляет не меньшую ценность, чем подлинный инструмент Страдивари».

– Ты мог бы отслужить воскресную службу, Робби, – предложила Сьюзен. – В кают-компании будет вполне удобно.

– Может быть, может быть. В любом случае миссия началась весьма благоприятно. – Он огляделся вокруг. – Обидно только, что нам не удалось раздобыть для тебя отдельную каюту. Довольно досадно делить помещение с чужой женщиной.

– Меня это не беспокоит, Робби. Главное, ты хорошо устроен.

– Ты еще не познакомилась с этой дамой, сестра? Миссис Хемингуэй, как нам сказали, верно? Англичанка, возвращается в Санта-Крус, где прожила долгие годы. Если она христианка, то может оказаться влиятельной.

Не успел он договорить, как дверь распахнулась без стука и с продуваемой ветром палубы в каюту ввалилась дородная приземистая женщина с красным лицом.

– Силы небесные, – выдохнула она, – ну и ветрюга! Такой разом сшибет с ног двенадцать апостолов, что твои кегли. – Она небрежно оправила юбку. – Санта-Мария, это очень даже чересчур, у меня прям вся кровь в голову бросилась. – Пытаясь отдышаться, она замерла и сочувственно похлопала себя по левой груди, словно призывая сердце заставить кровь снова течь по жилам.

Она была тучной, эта Элиза Хемингуэй, про таких говорят «поперек себя шире». Ее грандиозный, выставленный вперед бюст, казалось, занял так много места в каюте, что Роберт невольно отступил к дальней переборке, словно в попытке защититься. Черты ее хитрого жесткого лица производили отталкивающее впечатление: блестящие черные глаза-бусинки, пухлые лоснящиеся щеки, низкий жабий лоб. Как следствие, ее лицо выражало причудливую смесь наглости, веселья и злобы. Волосы, темные и сальные, были чрезвычайно густы. На верхней губе беззастенчиво торчало несколько случайных волосков, подчеркивая весь облик бойкого нахальства. Миссис Хемингуэй была задрапирована в платье насыщенного сливового оттенка; с шеи свисала черная сумка, раскрытая на груди, словно клюв пеликана.

Трантер воззрился на нее с величайшим недоверием.

– Не желаете ли сесть, мэм? – предложил он наконец, с сомнением показывая на кушетку.

Она так затрясла головой, что задребезжали серьги, потянула за корсет, пытаясь его ослабить, затем импульсивно шагнула вперед и растянулась на нижней койке.

– Carajo coño[26], так-то лучше, – заявила она, подчеркивая свой природный говор кокни испанской руганью. – По лестнице я слишком быстро влезла, вот что. А еще малость поцапалась с надзирательницей, то есть с горничной.

В каюте как будто на целую минуту воцарился холод, потом Роберт произнес с вымученной вежливостью:

– Я надеялся, мэм, что моя сестра Сьюзен займет нижнюю полку. Она, видите ли, плохо переносит морские вояжи, а наверху качка ощущается сильнее.

Мамаша Хемингуэй наморщила низкий лоб и оскалилась, как хорек.

– Было ничье, стало мое, мистер, – лукаво сказала она. – Я тут первая разлеглась, тут и останусь. А чего сами не прибрали к рукам койку, пока я не пришла? Я уважаю вашу почтительную просьбу. Уважаю ваши чувства брата. У меня прям сердечко разболелось за Сьюзен. Но по нонешним денькам возраст первее доброты. Так что Сьюзен пусть лезет наверх, а мы, старичье, полежим внизу. Carajo coño и Иисус-Мария, надеюсь и молюсь только, что она меня не заблюет.

Наступила тишина, и потрясение переросло в ужас, когда мамаша Хемингуэй запустила жирные, унизанные кольцами пальцы в раскрытую сумку, извлекла маленькую коричневую сигару, чиркнула спичкой о край койки и беззаботно закурила.

– Carajo, – невозмутимо продолжила она, сложила губы трубочкой и выпустила тонкую струйку дыма. – Так и тянет улыбаться, до чего рада поплыть обратно по соленой водичке. Да, мистер. Жду не дождусь добраться до островов. Жуть как смешно все-таки. Сижу иногда в Санте и слезами заливаюсь – так мне хочется в Уаппинг[27], полсотни песет отдала бы, чтобы снова нюхнуть вонищу тамошних пабов в туманную ночь. Слабость человеческая, знаете ли, «дом, милый дом» – это как хныкать, слушая Мельбу[28] на фонографе. Но, господи Исусе, как приеду туда, отдала бы пятьсот песет, чтобы рвануть восвояси.

– Значит, вы живете в Санта-Крусе? – натянуто спросил Роберт. Он чувствовал себя обязанным поддерживать разговор только ради сестры.

– В следующее Вознесение Господне стукнет тридцать лет, как я там, – ответила мамаша Хемингуэй, задумчиво взмахнув сигарой. – Мой муженек, чтоб его в аду вечно черти на сковородке поджаривали, владел «Кристофером», маленьким каботажным барком, пятьсот тонн. Торговал гуано. До сих пор чую эту вонь, вот даже прям на этой койке. Была у него такая веселенькая привычка: как налижется – шасть в свою лодку и давай нарезать круги вокруг Тенерифе. Ну вот, в следующее Вознесение Господне будет тридцать лет, как он скопытился. Сбился с курса и потерял эту чертову лодку. Врезался прямо в скалы Анаги и утопил ее в глубоком синем море. И меня бы утопил, случись на то его «последняя воля». Из одной только злобы, я вам скажу. Но я прикинулась Робинзоном Крузо. Единственная выжившая в кораблекрушении, как певал Корни Грэйн[29]. Потом меня и занесло в Санта-Крус. Madre de Dios[30], только вдуматься, так я там и осталась.

– Вы определенно там освоились, мэм, – неловко произнес Роберт. – Как вы находите испанцев – они покладисты?

– Сами разберетесь, – ответила она благодушно. – Не сказать, чтоб я в них души не чаяла, но и так чтоб терпеть не могла – тоже нет. Людишки как людишки. И на островах обретаются не только испанцы. Там разные масти встречаются, от негров чернее некуда до полубелых блондинов. Да и какая разница? Я живу по пословице: под кожей мы все одинаковы. И люблю моего цветного брата точно так же. Есть такая истина, в Библии прописана, чтоб мне ослепнуть: всякому, кто приходит в Божий мир, будет оказано почтение, но не предпочтение.

– У вас есть свое дело, – чопорно поинтересовался Роберт, – в Санта-Крусе?

– Есть у меня свое дело, сеньор. Держу в городе одно местечко – ловкость рук, и только.

Сьюзен, которая до этого момента молчала в углу, изучая лицо соседки, вдруг спросила почти озадаченно:

– И что это за местечко, мэм?

Мамаша Хемингуэй стряхнула пепел на пол и сплюнула вбок остатки табачных листьев с языка. Потом повернулась, смерила Сьюзен понимающим взглядом своих глаз-бусинок и улыбнулась одними губами.

– Что-то навроде гостиницы, дорогуша. Очень простой. Постель и завтрак, всякая всячина и обслуга прилагается. Никакого шика. Чертовски простецкий честный бизнес.

Воцарилась тишина, потом Сьюзен, неожиданно глотнув висящий в каюте дым, закашлялась. Этот краткий спазм, тем не менее усиленный начавшимся слабым покачиванием корабля, вернул внимание Роберта к проблеме мерзких сигар. Он налил Сьюзен в стакан воды из графина, стоявшего на откидной полке, неловко прочистил горло и сказал с некоторой торжественностью:

– Надеюсь, мэм, мои слова не вызовут у вас недовольства. Мы христиане, я и моя сестра, миссионеры церкви единства седьмого дня из Коннектикута, и мы не приветствуем курение табака, особенно женщинами. И более того, видите ли, моя сестра не переносит запах этого зелья. Учитывая это, могу я попросить вас во имя христианского милосердия воздерживаться от курения в каюте все то время, пока мы находимся в пути?

Мамаша Хемингуэй разинула рот и воззрилась на Роберта, а потом расхохоталась. Она смеялась с каким-то тайным конвульсивным весельем, сотрясавшим ее жирное тело, словно билась в судорогах жесточайшего горя; она колыхалась, как бланманже во время землетрясения. Наконец толстуха провозгласила на своем ужасном сленге:

– Жуть как смешно. Занятно вы залепили, сеньор. Спасибо, повеселили на славу. Ни с одного комика я так не покатывалась. Ей-богу, а вы не знаете, что милосердие начинается внутри? Вот здесь. – Она похлопала по своему все еще сотрясающемуся бюсту. – Ей же богу, я приговариваю сотню сигар в месяц. Моя собственная марка «Перфекто Хемингуэй», делают специально для меня в Лас-Пальмасе. Вы бы еще попросили меня отказаться от виста. Ну уж нет, мистер, не брошу я свои сигариллы, даже если вы преподнесете мне спасение на блюдечке.

Роберт побагровел, но, прежде чем он успел ответить, вмешалась Сьюзен.

– Это бесполезно, Роберт, – сказала она брату тихо. – Оставь ее. Я справлюсь.

Мамаша Хемингуэй уловила ее слова.

– Конечно, она справится. Да это корыто еще до Санты не дотащится, а мы уж с ней станем закадычными подружками. – Она бросила на Роберта хитрый взгляд из-под нависшего лба. – А ты смазливый, мистер. Шуток только не понимаешь. Кумекай. Смейся да жирок наращивай.

Трантер хотел было что-то сказать, но, взглянув на нее, передумал. Все еще красный, он повернулся к Сьюзен и смущенно проговорил:

– Пожалуй, я пойду в свою каюту. Учти, возможно, мне придется часок поработать, прежде чем мы отправимся обедать.

Она кивнула, понимающе сжала его руку, а затем Роберт, высоко подняв голову, открыл дверь каюты и вышел.

На палубе было холодно, дул сильный ветер, приятно охлаждая разгоряченное лицо. Устье реки осталось позади, берег тонкой туманной полосой тянулся слева и позади судна. Вскоре Роберт успокоился – с его эмоциональной натурой он остывал так же быстро, как вспыхивал, – и пружинистым шагом направился к своей каюте по правому борту. Тем временем в проход с противоположной стороны вошла миссис Бэйнем. Ее высокая фигура покачивалась под ветром, щеки зарумянились. Роберт, держа в руке шляпу, отступил в сторону, чтобы пропустить незнакомку, а когда она проскользнула мимо, учтиво произнес:

– Доброе утро.

Не более чем вежливый жест, а вежливость уходит корнями в христианское милосердие.

Но эта леди даже не взглянула на него. Ее огромные мрачные глаза, казалось, были устремлены в вечность. Потом она повернула за угол и исчезла из виду, оставив у Роберта странное чувство тревоги. Тонкий аромат ее духов немедленно развеяло ветром. Роберт застыл, непривычно расстроенный этим афронтом, последовавшим так скоро за предыдущим. Потом медленно двинулся вперед. «Все дело в ветре, – сказал он себе, склонив голову. – Скорее всего, она не расслышала». Убедив себя лишь наполовину, все еще думая о ее взгляде и чувствуя себя несчастным, он вошел в каюту.

Глава 5

Судно вышло в Ирландское море, горн призвал пассажиров к обеду, и все они, исключая одного, расположились за столом, во главе которого восседал капитан. «Ореола», по сути, являлась грузовым судном – некоторые в насмешку окрестили ее банановозом, – но не для капитана Рентона. Для Питера Рентона она была кораблем – добрым, справным кораблем, – а он, следовательно, был хозяином, поддерживающим на корабле порядок. Ибо он обладал глубоким интуитивным знанием моря и тем редким чувством собственного достоинства, которое, как он твердо полагал, приходит к тому, кто его ищет. Мужчины семьи Рентон годами следовали зову моря, он знал их истории и истории других, более выдающихся мореплавателей. Он отслужил долгий срок на парусных судах и знал, насколько безжалостен Юго-Западный проход. В его библиотеке хранились книги об известных моряках, в том числе о Нельсоне, которого он боготворил. В моменты вдохновения капитан с горящими глазами рассказывал об этих великих людях в связи с островами, к берегам которых он причаливал: о Колумбе, отплывшем с Гомеры, чтобы открыть Америку для Испании; о нападении Дрейка и Хокинса на Лас-Пальмас; о Нельсоне, потерявшем руку при попытке захвата Санта-Круса; о Трубридже, с боями прокладывавшем себе путь через Пласа-де-ла-Иглесия, когда всё, кроме испанского сокровища, казалось потерянным.

Таким был этот человек, и его метод руководства заключался в следующем: править деспотичной рукой, поддерживать судно в надлежащем состоянии, соблюдать порядок во всем – включая мелочи на столе, – что он почитал необходимым для подкрепления репутации джентльмена. По его собственным словам, на столе все должно быть так: столовое белье без единого пятнышка, сияющие бокалы, начищенные до блеска приборы и свежий комнатный цветок в горшке, чтобы радовал глаз. И хотя его офицеры питались в кормовой части судна, у него была причуда, воспитанная обществом, согласно которой сам он должен был обедать с пассажирами. «Всякий капитан одинок, – говаривал он, – и это компенсация за одиночество. – И добавлял: – В определенном смысле пассажиры – мои гости».

В этот момент, с серьезным видом расправляясь с омлетом, он внимательно наблюдал за присутствующими. Справа от него сидела леди Филдинг, за ней – чопорный, прямой как палка Дэйнс-Дибдин, которого капитан про себя окрестил ослом. Далее – миссис Бэйнем. «Чертовски аппетитная дамочка, – подумал он, – но с такими лучше не связываться». Рядом с ней расположился Трантер, миссионер, – туповатый, несдержанный малый, но, кажется, искренний. Капитан вообще недолюбливал янки – его деда застрелили в Гражданскую войну во время блокады парусно-парового крейсера «Алабама». Слева сидела Сьюзен Трантер, и ее, несмотря на свое предубеждение, капитан скорее одобрил – ему нравилась странная прямота ее взгляда. Рядом с ней стоял пустой стул, и капитан хмуро посмотрел на него. Затем перевел взор на Коркорана, с которым познакомился еще на берегу – по пустячному вопросу касательно снижения платы за проезд – и который вызывал у него невольную симпатию. И наконец, как можно дальше с подветренной стороны возвышалась вульгарная туша мамаши Хемингуэй – эта особа уже путешествовала с ним раньше.

Завершив осмотр, капитан прислушался к разговору. Говорил Дибдин, вытянув вперед шею, на его длинном иссушенном лице застыло выражение ослиного любопытства.

– Капитан, что там за непонятный ящик? Благослови Господь мою душу, но это какая-то странная штуковина.

– Это фисгармония, сэр, – коротко ответил Рентон, – принадлежащая одному из пассажиров.

– Фисгармония, – непонимающе повторил Дибдин, его брови взлетели вверх. – Но разве с ними не покончено? Клянусь, я думал, что фисгармонии исчезли вместе с сеточками для волос.

Мамаша Хемингуэй бросила на него хитрый взгляд искоса:

– А вы чего, никогда не бывали на молельных бдениях? Вот уж где фисгармонии растут, как артишоки. И эта бренчалка того же поля ягода. – Она показала большим пальцем на Сьюзен. – Ее штуковина. Она плывет с братом обращать испаньолов. А он инвалид. – Выплеснув эту информацию, как каракатица яд, Хемингуэй, довольная, снова занялась своим рагу.

Наступила короткая пауза, затем миссис Бэйнем посмотрела на Сьюзен.

– Ваш брат действительно инвалид? – любезно поинтересовалась она. – А выглядит вполне здоровым животным.

Сьюзен прикусила губу и подняла на праздную дамочку раздосадованный взгляд. Ей стоило значительных и болезненных усилий не выказывать неприязнь к этому ленивому созданию, так беспардонно подтрунивавшему над ее братом.

– Мой брат, – отчеканила она, – не отличается отменным здоровьем.

Трантер рассмеялся. Его смех отличался глубоким приятным тембром, и эту особенность он не стеснялся свободно задействовать даже во время проповедей.

– Да полно тебе, Сью, – произнес он необычно мягким тоном, – миссис Бэйнем просто спросила, в этом нет ничего плохого. Дело в том, – серьезно продолжил он, поворачиваясь к Элиссе, – что физически я крепок, но довольно анемичен. Мой врач в Коннектикуте… в общем, короче говоря, он обнаружил, что индекс гемоглобина у меня на пять пунктов ниже нормального. Сейчас я прохожу курс нового лечения – принимаю вытяжку из печени. Кроме того, мы надеемся, что солнечный свет на островах поможет вернуть этот чудной показатель на место.

Элисса недоверчиво уставилась на него, потом коротко и весело хохотнула.

– Дибс, у вас обширный опыт, в том числе неприличный, – провозгласила она. – Вы встречали когда-нибудь миссионера с индексом? – Она сделала изящную паузу. – Между прочим, не передаст ли мне кто-нибудь масло?

Трантер, у тарелки которого стояла масленка, размашисто всплеснул руками.

– Приношу глубокие извинения, мэм, – пробормотал он, передавая масленку.

Элисса повернула голову, посмотрела сквозь миссионера своими огромными синими глазами, потом демонстративно отвела взгляд.

Время от времени Мэри Филдинг рассеянно поглядывала на незанятый стул и теперь, поддавшись импульсу, обратилась к Рентону:

– Этот пустой стул, капитан… – Она улыбнулась и едва заметно передернула плечами. – Разве это не дурной знак – в самом начале плавания?

Капитан расправил на колене салфетку.

– Я не испытываю суеверий по поводу мебели, миледи. Это просто стул – место для одного из моих пассажиров. И если означенный пассажир решил не занимать его, я просто заключаю, что у него есть на то веские причины. И продолжаю обед.

– Вы слишком бессердечны, капитан, – флегматично заметила миссис Бэйнем. – Но вы нас интригуете. Разве мы не видели этого… э-э-э… пассажира, когда поднялись на борт? Несчастный на вид мужчина, стоявший в проходе. Ты его видела, Мэри?

Последовала крохотная пауза.

– Да, Элисса, – ответила Мэри. – Я его видела.

– Он выглядел загнанным – такой изможденный, при этом весь горел, знаете ли. В нем чувствовался восхитительный пыл, – продолжила Элисса. – Расскажите о нем побольше, капитан.

– Не хотите ли еще омлета, миссис Бэйнем? – отрывисто произнес Рентон. – Это фирменное блюдо «Ореолы». Приготовлено по моему собственному рецепту, я раздобыл его у повара-испанца в Пальме. Туда добавляется красный перчик. Или предпочтете рагу?

Элисса вежливо улыбнулась:

– Мы разговаривали об отсутствующем пассажире, так? Кто он и откуда, что собой представляет?

Еще одна пауза. Ситуация по некоторым причинам становилась неловкой. Рентон смерил Элиссу изучающим взглядом из-под кустистых бровей, потом ответил очень коротко:

– Его фамилия Лейт, мэм. Доктор Харви Лейт.

Мгновенно повисла мертвая тишина. Все прекратили есть и подняли глаза.

– Лейт! Доктор Лейт! – Элисса, похоже, задумалась. Она перевела взгляд с капитана на пустующий стул. – Просто поразительно!

Дибс издал рокочущий смешок и провозгласил:

– Право, все газеты кричали о каком-то малом по имени Лейт… Харви Лейт. И пусть меня повесят, если он также не был доктором. Ну вы знаете, тот типус, который…

Рентон смотрел прямо перед собой, его лицо, казалось, было вырезано из дерева.

Внезапно мамаша Хемингуэй захихикала:

– Жуть как смешно. А нашего дружочка, что не заявился обедать, зовут точно так же. Ну и анекдотец! Да у капитана на лбу большими буквами написано, что это он и есть. Пусть меня раскрасят в розовое, ежели не так.

Снова упала тишина, лицо Рентона оставалось неподвижным и напряженным. И все же, бросив на него быстрый взгляд, Мэри догадалась, что он взбешен.

– Чудовищный скандал, – возбужденно заявил Дибс. – Самое настоящее убийство, знаете ли.

Неожиданно Джимми Коркоран положил нож и вилку, которые держал за кончики. Его крупное, изборожденное морщинами лицо было бесстрастным, когда он мягко произнес:

– А вы соображаете, о чем толкуете, да? Вы ж такой знаток. В науке разбираетесь. Да вообще все знаете.

– Э-э-э, что? – спросил Дибс – он был туговат на одно ухо. – Что вы сказали?

– А ничего, – спокойно ответил Джимми. – Просто ничего, и все тут. Я не краснобай какой-то, но слушаю вас с той минуты, как мы вошли. И просто подумал – да вы ж, должно быть, пропасть всего знаете. Дивно, дивно, иначе и не скажешь. Вы посвятили свою жизнь учебе. Да Платон рядом с вами – дитя малое. – Он сморгнул под лучом света из иллюминатора и откусил огромный кусок от своей булочки.

– Почитайте газеты, – вскинулся Дибс, как сварливая старуха, – и поймете, что я говорю правду.

Джимми невозмутимо дожевал, потом ответил:

– Угу! Я читаю газеты, и я читаю Платона. Вот где большая разница.

На обветренных щеках Дибса проступили слабые красные пятна. Возбужденно сверкнул монокль.

– Но вы не можете отвернуться от этой истории! – воскликнул пожилой джентльмен. – Она у всех на устах. Пресса кричала об этом. Этот типус – безжалостный варвар! – Его голос оборвался на высокой ноте.

Рентон нахмурился, вскинул голову и отчеканил:

– Полагаю, обсуждение закончено. Мне не нравятся скандалы. И я не допущу их на своем корабле. Доктор Лейт из газет и отсутствующий пассажир – одно и то же лицо. И покончим с этим. Сплетни погубили жизнь не одного человека. И они погубили не один корабль. Пока мы в рейсе, я такого не позволю. Вы меня понимаете. И на этом все.

Прошла целая минута, прежде чем Роберт Трантер решился на щедрый жест поддержки. Слова выплеснулись из него фонтаном:

– Пожалуй, я на вашей стороне, капитан. В этом истинный дух человеческого братства. Есть такой вопрос: «Кто первым бросит камень?» Что ж, предполагаю, никто из нас. Мы с сестрой видели этого человека на буксире. И поверьте, он выглядел столь сокрушенным, что мне захотелось выказать ему сочувствие.

Сьюзен Трантер, которая сидела, плотно сдвинув ноги и не отрывая глаз от тарелки, при словах брата вспыхнула. Харви Лейт… доктор Харви Лейт! Подумать только, ведь она читала о нем и его история глубоко ее опечалила! Еще не успев с ним познакомиться, она заметила его на буксире, решила, что он похож на человека, утратившего веру, и обратила особое внимание на его глаза. В них жило страдание, в этих глазах, – как у раненого Христа. В ней волной поднималось сочувствие. О, какие муки, должно быть, перенес этот человек! Она инстинктивно встала на его сторону против бессердечного равнодушия этой миссис Бэйнем. Жалость переполняла Сьюзен, и, рожденная жалостью – ибо, конечно, то была жалость, – к ней пришла счастливая мысль: «Я могла бы ему помочь. Да, уверена, я ему помогу». Она украдкой подняла глаза.

Трапеза заканчивалась. По-видимому, никто не желал ничего добавить.

Мэри Филдинг, сказавшая так мало, сейчас, как и Сьюзен, хранила полное молчание. На ее лице снова появилось печальное и озадаченное выражение, словно она пыталась уловить нечто смутное, ускользающее от понимания. Ее взгляд оставался тревожным, когда она поднялась из-за стола и вышла вместе с Элиссой на палубу. Там на женщин набросился ветер, туго натягивая их юбки. Они постояли с минуту, покачиваясь вместе с судном и глядя в безрадостный морской простор. Земля исчезла из виду, волны катились за кормой – длинные серые валы без гребешков. Казалось, они неумолимо гонят судно вперед. Вперед – по точно установленному, предопределенному курсу. Вперед – пробуждая непонятные воспоминания. Вперед – навстречу чему? Этот вопрос привел Мэри в замешательство, на нее нахлынуло беспросветное уныние.

Ее муж, со смешливым недоверием смотревший на тягу Мэри к простоте, не хотел отпускать ее в это весьма экстравагантное путешествие. Внутренним взором она видела его лицо в тот момент, когда подошла к нему и решительно заявила: «Я должна выбраться отсюда, Майкл. Одна. На каком-нибудь маленьком корабле. Не важно куда, лишь бы там было тихо. И подальше отсюда. Я правда должна это сделать. Отпусти меня».

Почему ей хотелось уехать? Это было совершенно необъяснимо. Она была счастлива в Бакдене – по крайней мере, любила уютное тюдоровское поместье, расположенное среди холмистых дубовых парков, любила странные занятия, которым могла там предаваться: одинокие верховые прогулки по укромным полянам, купание в пруду на рассвете, когда никто не мог ее видеть, кормление под серебристыми березами пугливого, тычущегося носом в ладонь оленя. И все это наедине с собой.

И она была счастлива с Майклом. Так ли? О да, вполне счастлива. Она была привязана к Майклу. Он ей нравился, он всегда ей нравился. Именно он перечислил дюжину причин, пытаясь ее отговорить, а после со снисходительностью, которая была существенной частью его обаяния, все-таки уступил. Он испытывал удовольствие, потакая ее причудам, хотя на самом деле этого не понимал. И разумеется, проявил заботу о жене, устроил так, чтобы Элисса составила ей компанию, а Дибдин сопровождал обеих. Бедняга Дибс не имел денег, несмотря на почтенное имя, поэтому с готовностью ухватился за работу. Таким он был, Дибс, – жил за счет других, кормился приглашениями, так что его двухкомнатная квартирка на Дэвис-стрит видела своего хозяина редко. Бедняга Дибс! Один лишь внешний лоск, ничего внутри. В жизни не прочел ни единой книги, ни разу пальцем о палец не ударил. Нет, неправда. Он охотился, тоже по приглашениям, застрелил множество животных и птиц.

Мэри сочувствовала Дибсу. И все же предпочла бы поехать одна, но это, без сомнений, было совершенно невозможно.

Ох, почему так скачут ее мысли? Она пребывала в замешательстве, пыталась отмахнуться от чего-то… да, отмахнуться от этой встречи, странной утренней встречи…

Внезапно Элисса пошевелилась.

– Я замерзла, – сказала она, постукивая ногой по палубе. – Пойдем в мою каюту.

Там она включила крохотный электрический обогреватель, обернула ноги пледом и брюзгливо сообщила:

– Потребуется много-много солнца, Мэри, чтобы компенсировать все те мучения, которым ты меня подвергла. Толкотня на гнусном суденышке, без горничной, в компании всех этих жутких… о, невыносимо жутких людей. Почему, почему ты вообще захотела поехать?

– Не знаю, – неуверенно ответила Мэри. – У меня полная сумятица в голове. И почему-то меня посетила такая фантазия: надо уехать. Причудливая фантазия.

Это было правдой. Ее часто посещали причудливые фантазии: какое-то место, вдруг показавшееся навязчиво знакомым; томительный, ускользающий аромат; сладкие запахи пышного сада у подножия горного пика, увенчанного шапкой снега; сада, купающегося в ясном свете луны под шепот близкого моря. Этот сад часто являлся ей во сне, и она радостно бросалась туда, бродила там, перебирая пальцами цветы, поднимая лицо к луне и испытывая чарующее счастье, озарявшее ее, подобно потокам света. На следующее утро она становилась печальна и молчалива, избегала общества, не находила себе места, чувствуя себя выброшенной из обыденной жизни. Однажды она рассказала о своем саде Майклу. Он по-доброму рассмеялся, как обычно, со спокойной уверенностью обладателя.

– Ты все еще дитя, Мэри, – сказал он тогда. – Тебе следует повзрослеть.

Этот ответ оставил в ней чувство неудовлетворенности. Она ничего не понимала. Ее волновала эта странная фантазия, ведущая свою тайную борьбу, словно растение, пробивающееся из темноты навстречу солнцу. А иногда эта фантазия пугала ее, потому что в итоге причиняла слишком много боли.

Она внезапно подняла глаза. Элисса не отрываясь смотрела на нее.

– Ты забавная маленькая килька, Мэри, – рассмеялась она. – Ты как ребенок, уставившийся на радугу. Именно так. Передай мне шоколад. И ради всего святого, запусти граммофон. Потому что мне скучно – ох, ужасно скучно.

Глава 6

Пробил колокол, отмечая начало второй полувахты, и эхо этого звука долго звенело в ушах Харви, когда он, полуодетый, лежал на койке, не отрывая взгляда от бегущего наискосок по потолку ряда болтов. Девятнадцать белых болтов, круглоголовых и симметричных, выстроенных в аккуратную линию. Он считал и пересчитывал их, как человек, сходящий с ума от бессонницы, тщетно пересчитывает овец. Иногда среди потрескиваний и вздохов судна он слышал стук молотков, забивающих эти болты, а иногда молотки стучали в его голове. Вид у него был до странного загнанный: стиснутые руки, бледное изможденное лицо. Конечно, он страдал, но переносил страдание со стоической горечью. Временами в его голове мелькало: несколько шагов к борту, а потом холодная темнота, конец всему. Но это было бы слишком легко, и он каждый раз с отвращением отталкивал эту мысль. А временами, погрузившись в самоанализ и почти не щадя себя, он пытался отследить в своих ощущениях признаки патологии. В нем всегда жил этот импульс, сродни инстинкту: любопытство исследователя, жгучее желание докопаться до причины всех причин.

Этот мотив управлял всей его жизнью.

Рос он в суровой обстановке. Отец был учителем – не благодушным наставником в дорогом учебном заведении, а строгим преподавателем естествознания в школе-пансионе Бирмингема, получавшим маленькое жалованье. И все же Уильям Лейт был умен и амбициозен – человек, опередивший свое время, слишком талантливый для выполняемой им саморазрушительной задачи: заталкивать в упирающихся юнцов базовые знания химии и физики. Однако он считал эту задачу необходимой. Его жена Джулия относилась к числу тех женщин, существование которых можно охарактеризовать одним словом: требовательность. Она ненасытно требовала нарядов, денег, внимания. Она полностью истощала скудные доходы мужа; жаловалась на недостаточность этих доходов; травила его, изнуряла его мозг и тело, а потом ушла к коммивояжеру, обставив свое бегство с надменным вульгарным пафосом. Больше ни муж, ни сын о ней не слышали.

К тому моменту, когда жена его бросила, Уильям уже страдал ранней формой туберкулеза – его кашель будто окончательно подтверждал его несостоятельность, что и толкнуло Джулию в объятия коммивояжера, – а после ее ухода здоровье Лейта стало стремительно ухудшаться. Казалось, его это не беспокоило. Он отринул амбиции и обратил свой изнуренный, но по-прежнему блестящий ум на сына, названного в порыве юношеской самонадеянности в честь великого Гарвея[31]. Таким образом мальчик был почти обречен на страсть к научным исследованиям, и поскольку он никогда не любил мать, у него рано развилось презрение к женщинам.

Когда Харви было двенадцать лет, Уильям Лейт умер от легочного кровотечения. Это был ошеломляющий удар. Харви любил отца, их связывала крепкая дружба.

Его поручили заботам тетушки – придирчивой обедневшей старой девы, которая, впустив племянника в свой дом по необходимости, воспринимала его исключительно как тяжкое бремя. Но у юного Харви были свои амбиции. Талант и упорство в достижении цели помогли ему окончить школу, получить три стипендии и поступить в провинциальный медицинский колледж. Он видел, как потерпел неудачу отец, лишенный возможности строить чисто академическую карьеру, и интуитивно предполагал, что медицина даст более надежные шансы на успех. Кроме того, его призванием была биология. В Бирмингеме он считался самым выдающимся студентом своего времени. Но, окончив колледж (где ему вручили все награды из имеющихся), он отказался от предложения занять место в городской больнице и неожиданно уехал в Лондон. Лейта не воодушевляла идея успешной медицинской практики, не привлекало кресло консультанта, не испытывал он и потребности сколотить состояние в обмен на утешения у постелей больных. Его вдохновение было более глубоким, идеал – более высоким. Им двигало редкое стремление, присущее лишь единицам на протяжении веков, – искренняя страсть к самостоятельным исследованиям.

Денег у него не было, как и желания их иметь, за исключением минимальных сумм, достаточных для поддержания сносного существования. Он снял жилье в Вестминстере и принялся за работу. В Лондоне он терпел жестокие и многочисленные лишения, но стиснул зубы, затянул потуже пояс и посвятил все достижению своего идеала. Он столкнулся с предубеждениями, в которых гений мог увязнуть, словно в трясине, – особенно гений, выдвинувшийся из провинциального колледжа без солидной репутации. Однако неудачи лишь укрепляли его решимость, он жил, как монах, и сражался, как солдат. Он подрабатывал в больнице в ближайшем пригороде, а потом, через три года этих мучительных трудов, получил место патологоанатома в больнице Виктории. Маленькой и незначительной; возможно, слишком консервативной по методологии, однако это событие знаменовало самый важный шаг в карьере Харви. Тем вечером, вернувшись в свою квартиру на Винсент-стрит, он долго смотрел на портрет Пастера, стоявший на столе, – Пастера, которому он поклялся стать великим. Потом лицо Харви озарилось улыбкой, а улыбался он редко, ему это было совершенно несвойственно. Он ощущал, как в нем нарастает сила, призванная побеждать.

Разумеется, его сильно привлекала область лечения сыворотками. У него была теория, основанная на долгой серии экспериментов по агглютинации, оригинальное развитие работ Коха и Райта, которое, как он предполагал, произведет переворот в самих принципах научной медицины.

Она была грандиозна, его идея, великолепна и касалась не только лечения одной конкретной болезни, но была шире, значительно шире, охватывала всю сферу превентивной и лечебной вакцинации. Он горел убежденностью. Выбирая конкретную точку приложения сил, остановился на цереброспинальном менингите – отчасти из-за высокой смертности вследствие заболевания, отчасти из-за сравнительно неудачного применения всех предыдущих сывороток.

Итак, он приступил к работе в больнице Виктории. Шесть месяцев неустанно трудился над своей сывороткой: днем занимался рутиной в соответствии с должностными обязанностями, а ночи отдавал исследованиям. Начало страдать его собственное здоровье, но он не поблагодарил своего друга Исмея, когда тот посоветовал ему сократить лабораторные часы. Напротив, он их увеличил, движимый пылающим в нем рвением. Нервный, раздражительный, взвинченный, он тем не менее чувствовал со всей определенностью, что близок к успеху. Более того, в то время проявились сезонные вспышки спорадического менингита, и одна лишь мысль о существующих методах лечения во всей их «доадамовой неэффективности» – его собственное выражение! – подталкивала его к дальнейшим усилиям.

Однажды поздно ночью он завершил итоговые тесты и сравнил с контрольными данными. Снова и снова он проверял результаты. Был ли он удовлетворен? Не то слово. Он ликовал! Подбросил ручку в воздух. Он знал, что победил.

На следующее утро в больнице диагностировали три случая цереброспинального менингита. Для Харви это стало не просто совпадением, а логичным следствием обстоятельств, предварительным признанием его победы, пока еще не облеченным в слова. Он немедленно обратился к руководству больницы с предложением продемонстрировать действие своей сыворотки.

Его предложение резко отвергли.

Харви пришел в замешательство. Он не догадывался, что нажил врагов, что небрежность в одежде, саркастичность и высокомерное презрение к этикету превратили его в объект неприязни и недоверия со стороны коллег. Едкая правота его патологоанатомических отчетов приводила в бешенство больничных диагностов, и подобно всем, кто гнушался достижениями своих предшественников, в глазах многих он выглядел выскочкой, смутьяном, умным, но опасным типом.

Но, даже пребывая в замешательстве, Харви не признал поражения. Нет-нет, это не для него.

Он немедленно запустил кампанию по продвижению своей сыворотки. Обивал пороги кабинетов в больнице, демонстрировал результаты своих экспериментов, мучительно старался убедить в ценности своей работы тех, кто относился к нему наиболее благожелательно. Взбешенный инерцией консерватизма, бестолковостью бюрократических процедур, он жестко настаивал на своем, и сама эта ожесточенность была убедительной. В ответ он слышал лишь невнятное бормотание, ссылки на прагматичную политику организации, разговоры о необходимости общего собрания всего персонала. А тем временем болезнь у троих пациентов неумолимо прогрессировала, стремительно приближаясь к финальной стадии.

И вдруг – неожиданное великодушие – противодействие ослабло. В торжественной обстановке было решено принять заявку на новую терапию, Харви получил своего рода тяжеловесное согласие в письменной форме. Ухватившись за эту возможность, он немедленно ринулся в палату.

Конечно, оказалось слишком поздно. Харви следовало это предвидеть. Трое пациентов, шесть дней находившиеся в больнице и десять – в тисках болезни, впали в бессознательное состояние, и было ясно, что они умирают. Обстоятельства, увы, не послужили победе Харви, а стали ловушкой, которую судьба расставила на его пути. С одной стороны – отстраненная и недоброжелательная публика, с усмешкой ожидающая, когда ей покажут чудо. С другой – трое больных, давно перешедшие ту грань, за которой медицина бессильна. Если бы он мог рассуждать спокойно, то отказался бы от попытки их вылечить.

Но ему было не до рассуждений. Пребывая в невообразимом напряжении, он не мог отступиться, не мог доставить оппонентам такое удовольствие.

Он отчаянно верил в свое лечение. И его фатально подстегивал собственный пыл. Мрачно приняв на себя ответственность, он ввел пациентам прямо в желудочки мозга огромные дозы сыворотки. Всю ночь он провел в больнице, снова и снова повторяя дозу.

Рано утром, в течение одного трагического часа, пациенты скончались. Они умерли бы в любом случае. Это было неизбежно. И хотя Харви потерпел поражение, он оправился бы от него благодаря бодрости духа. Но последовало худшее. Злые языки подхватили новость, и она просочилась за стены больницы. Информация об инциденте в искаженном виде попала в газеты и распространилась в популярной прессе со скоростью лесного пожара. Возмущенная общественность набросилась на больницу и на Харви. Он не обращал внимания на предвзятые обвинения, они вызывали у него разве что дрожь презрения. Оставаясь непоколебимым, он понял теперь, что вмешался слишком поздно. Впрочем, для ученого с холодным умом смерть троих человек являлась не более чем неудачным завершением эксперимента. Поскольку Харви не стремился к успеху в глазах публики, крики негодующей толпы ничего для него не значили.

Но они многое значили для больницы. И власти, увы, вняли шумихе.

Под давлением внешних сил совет попечителей в полном составе собрался на закрытое заседание. Управляющий, подобно Пилату, умыл руки; протесты тех немногих, кто отличался дальновидностью и верил в Харви, оказались тщетны; большинство присутствующих поддались смутному ощущению, что от злого демона необходимо избавиться как можно скорее.

На следующее утро после заседания Харви, войдя в лабораторию, обнаружил на своем столе конверт. То было официальное требование подать в отставку.

Сокрушительную несправедливость последнего удара он встретил с недоверием. Происходящее не поддавалось никакому разумению. Казалось, стены обрушились на него.

Четыре года он надрывал душу ради науки, четыре года потратил на поиски истины, а теперь – он увидел это в мгновение ока – превратился в изгоя. Без работы, без перспектив, без денег. Его имя опозорено. Если очень повезет, он сможет найти себе жалкое место ассистента у какого-нибудь малоизвестного практикующего врача. Но все остальные двери для него закрыты. С ним покончено.

Его душа корчилась в агонии самоуничижения. Не сказав ни слова, он встал, сжег все записи своих исследований, разбил пробирки, в которых содержались результаты его трудов, и вышел из лаборатории.

Пришлось вернуться домой. На случившееся он смотрел с едкой безжалостной иронией. Ему хотелось забыть об этом. Забыть как можно скорее. И он начал пить – не от слабости, а от горькой ненависти к жизни. В этом не было героизма, одно лишь глумление. Алкоголь – лекарство, значит в таком качестве его и следует использовать. Он был одинок – мысли о женщинах никогда не приходили ему в голову – и неспособен заводить друзей, поэтому свидетелем этого позора поражения стал лишь Джеральд Исмей, хирург.

Но Исмей был рядом. Да. Каждый день из этих убийственных трех недель он был рядом – мягкий, тактичный, – пока наконец с помощью осторожных коварных намеков не уговорил Харви отправиться в путешествие.

Почему бы и нет? В одиночестве на корабле пьется лучше и потерять себя проще. Харви согласился, не подозревая о ловушке, которую расставил Исмей. И вот он здесь, на этой проклятой посудине, без алкоголя, и ему так плохо, что это состояние похоже на смерть.

Внезапно он повернул голову на подушке и, вздрогнув, начал приходить в себя. Кто-то постучал в дверь. Сразу после этого ручка повернулась и в каюту бочком протиснулась крупная фигура Джимми Коркорана. Не снимая шляпы, он постоял немного, искательно улыбаясь, затем согнул и разогнул руки, словно без усилий поднимал тяжеленные гантели.

– Ну как оно, паренек? Другими словами, как дела? Силенки к тебе еще не вернулись?

Харви поднял на него воспаленные глаза.

– Откуда вы знаете, что дела так себе? – буркнул он.

Коркоран снова улыбнулся – задушевно, по-дружески – и немного сдвинул шляпу назад.

– Не пришел на обед, на чай, и сдается мне, на ужин тоже не пойдешь. Ей-богу, и сыщик не нужен, чтобы понять, что ты в нокауте. Уж я-то в этом кое-что соображаю. Вот и решил зайти, глянуть, как ты тут забился в угол.

– Добрый самаритянин, – усмехнулся Харви.

– Точно.

Наступила короткая пауза, затем, пораженный внезапной мыслью, Харви приподнялся на локте:

– Они меня обсуждали.

– А то! – подтвердил Джимми и, поддернув брюки, небрежно уселся на кушетку. – Уж кости тебе перемыли будь здоров. Всю твою историю взвесили и обслюнявили. Джентльмен этот наплел всякого. Чего только они о тебе не знают. Если чего и не знают – то поместится на трехпенсовом клочке бумаги. Но ты плюнь и разотри. Держи хвост морковкой, парнишка.

– Ради бога, – бросил Харви в приступе раздражения, – не называйте меня парнишкой! Называйте как угодно, но только не так.

– Ладно, – благодушно согласился Джимми.

Воцарилась тишина. Харви прижал влажную ладонь ко лбу, потом внезапно с ожесточением воскликнул:

– Зачем вы пришли? Разве не видите – я хочу, чтобы меня оставили в покое!

Джимми вытянул из жилетного кармана металлическую табакерку, погрузил в нее толстые пальцы – указательный и большой, – мрачно вдохнул понюшку и аккуратно смахнул с себя крошки.

– «Когда объект его желаний померк, – процитировал он тоном оракула, – он удалился, и никто его более не видел». Это Платон. Но чесслово, ты меня пока не гони. Уж я-то в момент тебя разглядел, как только ты вошел в кают-компанию. И сразу понял, взглянув одним глазком, что вся беда в выпивке. Эта пакость вышибла с ринга много хороших людей. Я сам в былые времена баловался пивком. Карты и пойло – ой-ой-ой! – Он вздохнул и искоса взглянул на собеседника с некой озорной торжественностью. – Но дьявол меня забери, если я теперь хоть кончиком пальца прикоснусь к тому и другому. Учти, хоть недостатков и промахов у меня куча, но я всегда говорю правду. А ежели какой человек отзовется на правду, я его зауважаю. И я всем сердцем тянусь к людям, которых судьба шандарахнула по башке. Ей-богу, я и сам хлебнул горя там и сям, как ни крути, с тех пор как впервые увидел свет в Клонтарфе шестьдесят с лишним лет назад. Мои старики были бедняками – гордые люди, заметь; из Трали, но бедные. Образование я получил сызмальства, еще когда на Саквилл-стрит оседлал лошадку на палке, и читать учился по рекламе Гиннесса. Ты бы в это не поверил, теперь-то я читаю Платона, вот такой стал грамотей. – Он сделал паузу в ожидании похвалы, но Харви молчал, крепко сомкнув веки. – А потом влез в игру, славную игру. Ух и крепким я был пареньком! Непобедимым. Никто не мог взять надо мной верх на ринге. В Белфасте я отправил Смайлера Буржа за канаты одной левой. Чесслово, стал бы чемпионом мира, ежели б не сломал ногу. Но ногу я все ж таки сломал. И несу эту отметину по сей день. Ей-богу, мир лишился чемпиона. Вот я и эмигрировал в черные девяностые.

Харви застонал:

– Вы закончили? Если так, будьте любезны, уйдите.

– Закончил? – воскликнул Джимми. – Да ну тебя, я только начал. С тех пор чем я только не занимался. Катал бильярдные шары в Сиднее. Потом докатился до Мексики, а там революция, – пострелял из допотопных пугачей. На следующий год двинул в Булл-Галч попытать счастья во время золотой лихорадки, а еще через год – в Сан-Франциско, где устроился в паб. Но такая жизнь точно не по мне. Тогда попробовал заняться фермерством в южных штатах. Там мне приглянулось больше всего. Если когда-нибудь решу бросить якорь, ты найдешь Джимми К. на собственном дворе, с коровой и выводком цыплят. Но тогда мне приспичило сбежать в Колорадо – добывать серебро. А потом я странствовал с цирком профессора Синотта. Добрый старый Боб, надеюсь увидеть его снова. Он меня ждет в Санта-Крусе, подготовил для нас двоих дельце – мощная затея. Так вот, в цирке старины Боба Синотта я процветал. Двенадцать месяцев подряд каждый вечер входил в клетку неукротимой львицы Доминики. Загрызла троих сторожей – так писали в афишках. Но в конце концов подвела Боба и меня – сдохла. В ее жратву попало что-то из обезьянника. И тогда цирк прогорел. – Он вздохнул, засунул под мышку большой палец. – Унылый был день, вот что я тебе скажу, – день, когда я распрощался с Бобом.

Харви беспокойно заворочался на своей койке.

– А я молю Бога, чтобы вы распрощались со мной.

– Ухожу уже! – провозгласил Джимми. – Прямо сейчас ухожу. Вижу, тебе плоховато. Просто хотел засвидетельствовать свое почтение и сказать, что всегда готов помочь. Чесслово, готов. И не суди по моей внешности, паренек. Ну да, нынче я на мели. – Он помолчал, важно поправил фальшивую булавку в галстуке. – Но это временно, точно. У меня лучшее дельце всей жизни затевается. Ну ты понял, с профессором. Крупное дельце. Твой добрый друг Джимми К. нагребет деньжат.

Он сделал такую впечатляющую паузу, что Харви волей-неволей вынужден был взглянуть на него. И, обнаружив на лице гостя обезоруживающую улыбку, замялся. Этот старый потрепанный искатель приключений излучал столь неотразимое лукавое обаяние, что злые слова замерли на языке Харви. Пару секунд они смотрели друг на друга. Потом Коркоран встал.

– Ну пока, – беззаботно пробормотал он. – И не забудь, что я тебе толковал насчет старика Джимми. Скажи только слово – и он протянет руку помощи.

Он ринулся к двери, сдвинул набекрень шляпу, кивнул напоследок и гоголем выступил из каюты с довольным видом человека, выполнившего долг по отношению к себе и соседу. Тихо напевая, прошелся по палубе, ища взглядом мамашу Хемингуэй. Ей-богу, до ужина как раз столько времени, чтобы успеть глотнуть портера и мирно перекинуться в картишки.

Оставшийся в каюте Харви прижался лбом к холодному латунному бортику койки.

Как, подумалось ему, пережить эти человекоподобные проявления доброты? Это типичное для ирландцев стремление с бестактным дружелюбием поддержать ближнего? Совершенно безумная ситуация. Он снова нервно заворочался под узкой простыней, отчаянно мечтая заснуть.

На целых полчаса его оставили в покое.

А потом вошел Траут, неся в руке начищенный медный кувшин с горячей водой. Лицо его выражало неуверенность и испуг. Бережно пристроив кувшин на полу, он мягко произнес:

– Может, я распакую ваши вещи, сэр?

Не открывая глаз и не поворачивая головы, Харви буркнул:

– Нет.

– Может, принести вам ужин, сэр?

– Нет.

– Что еще я могу сделать для вас, сэр?

По соседству заверещал граммофон, из-за переборки в десятый раз за день раздалось «Расцелуй меня». По лицу Харви пробежала судорога боли. Назойливая мелодия, сентиментальная и слащавая до тошноты, заставила его содрогнуться. Утратив остатки самообладания, он вскочил.

– У меня раскалывается голова. Попросите их… попросите их ради всего святого выключить этот граммофон!

Наступила краткая пауза, будто кто-то лишился дара речи, в глазах Траута мелькнуло смятение, и музыка внезапно прекратилась – казалось, кто-то рывком снял иглу с пластинки. Тишина, столь неожиданная, что она показалась гнетущей, длилась до тех пор, пока Траут не произнес боязливо:

– Эта переборка очень тонкая, сэр. Когда вы так кричите, в другой каюте все слышно.

Он вышел, но вернулся через пять минут, неся в одеревенелых растопыренных пальцах накрытый салфеткой поднос. Оказалось, на подносе стояла тарелка с дымящимся супом, а рядом лежал стеклянный тюбик с белыми плоскими таблетками, заткнутый крохотной серебряной пробкой.

– Не хотите ли супа, сэр? – взмолился Траут, словно прося отпустить ему смертный грех. – Он очень питательный, сэр. Сиднейский суп, сэр. Капитан велел доставить его вам. А леди Филдинг, сэр, услышав, что вас мучают головные боли, спрашивает, не желаете ли вы принять аспирин.

Харви сжал губы. Ему хотелось одновременно завопить, выругаться и разрыдаться.

– Ладно, оставьте это, – произнес он глухим голосом. – Поставьте у кровати.

А потом опять лег, закрыл глаза, прислушиваясь к потрескиваниям и вздохам судна, прокладывающего путь во мраке. Таинственная символическая сила влекла Харви вперед помимо его воли. Несла его вдаль с неразборчивым лепетом, будто вокруг шелестели тихие, что-то беспрестанно нашептывающие голоса.

Глава 7

Плавание продолжалось уже три дня, по-прежнему дул попутный юго-западный ветер, «Ореола» мчалась по безмятежной зыби, слева по борту исчезал из виду мыс Финистерре. Утреннее солнце урывками проглядывало между облаками, теплые дожди время от времени разглаживали поверхность моря.

На палубе справа по борту раздавался топот, а ниже в кают-компании сидели перед открытой фисгармонией Роберт Трантер и его сестра.

– Это выдающееся произведение, Роберт, – задумчиво сказала Сьюзен, отрывая пальцы от клавиатуры и переворачивая страницу с нотами на подставке. – И конечно, ты прекрасно его поешь.

– Да, в нем есть нарастающий размах, как в старой «Славе». – Он наклонил голову в сторону иллюминатора, словно прислушиваясь к усиливающемуся топоту наверху. – Как думаешь, Сью, может, хватит музыки на сегодня? Солнце так сияет. – Он улыбнулся. – Пожалуй, хору имеет смысл пойти наверх.

Ее пальцы побежали по клавиатуре медленнее, и она обратила на брата теплый взгляд карих глаз.

– Роб, но мы ведь только начали. Мы договорились – один час, верно? Это мой самый любимый час в сутках, когда я могу побыть с тобой, посидеть в тишине.

– Я знаю, Сью, – ответил он, коротко хохотнув. – Конечно, наши репетиции доставляют мне удовольствие. Просто, кажется, дело в том, что мне трудно усидеть на месте. Тебе должно быть знакомо это чувство, когда выбираешься на палубу.

Она бросила на брата пристальный взгляд, снова отвернулась, извлекла из инструмента долгий приглушенный аккорд.

– Я не в восторге от здешних пассажиров, – провозгласила она внезапно и без видимого повода. – И совсем не в восторге от этой миссис Бэйнем.

Он помолчал, опустив глаза на белые накрахмаленные манжеты, аккуратно выглядывающие из-под рукавов сюртука и застегнутые на простые золотые запонки.

– Ах нет, Сью, – возразил он странным, делано естественным тоном. – Я бы сказал, по поводу нее ты ошибаешься. Я чувствую, в ней есть что-то доброе… великая способность делать добро.

– Она потешается над нами, Робби. Насмехается над всем, даже над Богом.

Он неодобрительно сжал ее плечо своей крупной белой рукой и процитировал:

– Да не хулится ваше доброе[32]. Полагаю, Сьюзен, нам не подобает критиковать других людей.

– Ты испытываешь к ней интерес, – быстро проговорила она. – Я это чувствую.

Роберт не стал отрицать.

– Признаю, Сьюзен, я испытываю к ней интерес, – произнес он, спокойно глядя сестре в глаза. – Но только потому, что хочу спасти ее душу. Вспомни, в прошлом я имел дело со многими женщинами. И что же? Разве я когда-нибудь дал тебе хоть малейший повод усомниться во мне?

Это было правдой. Он сталкивался со многими женщинами, откликавшимися на его духовный пыл с благоговением, которое он благодушно привык воспринимать как должное. Но ни на кратчайшее мгновение у него не возникали по отношению к ним чувства, заслуживающие хотя бы тени упрека. Симпатии Роберта целиком были на стороне его самого, Бога и сестры.

Рожденный в набожной семье из Трентона, он был одним из тех индивидуумов, которым, казалось, с ранних лет предначертана пастырская стезя. Его отец Джозайя Трантер, неудачливый лавочник, не добившийся преуспеяния мелкий пекарь, бородатый приверженец церкви единства седьмого дня, заквашивал свои хлеба при помощи Книги Левит. Даже от выпекаемых им пончиков несло затхлостью и высокой моралью. Мать, которую звали Эмили, ревностная христианка, происходила из почтенного рода Конкорд. Она была тихой и доброй, сносила постоянные неудачи супруга с похвальным терпением и стойкостью. Ее счастье заключалось в детях, к Роберту же она питала особо страстную привязанность, скрытую за маской невозмутимости. И Роберт действительно заслуживал глубокой преданности. Он рос обязательным, разумным, от природы прилежным мальчиком, не был склонен к проказам, и когда гости, погладив его по голове, спрашивали: «Ну что, сынок, кем ты хочешь стать?», отвечал совершенно искренне: «Я буду проповедовать Евангелие». Его возвышенное намерение с радостью взращивали и поощряли. Заезжий пастор, гостивший в доме пекаря, даже написал о нем брошюру под названием «Спасен в юном возрасте девяти лет». Таким образом, он рано познал пыл спасения.

Сьюзен в силу кроткого нрава неизбежно находилась в тени брата. Она преклонялась перед ним и вообще была хорошей девочкой, но не образцом совершенства. И если Роберт поступил в богословский колледж, то ей без возражений позволили устроиться медсестрой в больницу Джона Стирлинга.

Шли годы, и наконец настал великий день рукоположения Роберта. Момент славы для бедного пекаря и его жены! Позабыв обо всех мытарствах, о невзгодах и жертвах ради экономии, они облачились в свои лучшие торжественные наряды и, счастливые, сели на поезд до Коннектикута.

Но произошло трагическое недоразумение. Отъехав шесть миль от Трентона, поезд сошел с рельсов на стрелке и врезался в насыпь. Ущерб оказался незначительным, погибли лишь два человека. То были Джозайя и Эмили Трантер. Роберт, конечно, страшно расстроился. Известие обрушилось на него в тот момент, когда он, посвященный в сан, выходил из храма Единства. Была трогательная сцена. Что касается Сьюзен, то она по сравнению с братом почти ничего не говорила. Никто не ожидал, что потеря так тяжело скажется на ней. Однако в течение следующего месяца она дважды падала в обморок, исполняя свой долг в больнице. У нее диагностировали порок сердца и доброжелательно посоветовали отказаться от работы в казенных учреждениях.

В результате она поселилась с братом в Оквилле, где тот получил свой первый пасторат. И посвятила всю себя Роберту. Большего она и не желала. Но Роберт, пусть рьяный и успешный, чувствовал себя не на своем месте. Им владело беспокойство. Он унаследовал пылкий и романтичный ум. Ему хотелось, хотя сам он этого не сознавал, увидеть краски и пощупать текстуру мира. Через год он покинул пасторат и подал заявку на участие в миссионерской деятельности.

Его искренность и способности были известны многим, и этот шаг был встречен с одобрением. Руководство секты понимало, что он не отличается крепким здоровьем. К тому же преподобный Хайрам Макати – ее движущая и направляющая сила, – подобно Александру Великому, стремился к завоеванию новых земель. В то время под влиянием особых обстоятельств возникла настойчивая потребность в миссионере на Канарах. И Роберта отправили не в Китай, не в Конго, а в Санта-Крус. Естественно, Сьюзен поехала с ним.

Такова вкратце его история. А сейчас он терпеливо смотрел на сестру.

– Я абсолютно серьезен, Сью, – произнес он твердо. – Поверь, меня посетило озарение, что миссис Бэйнем можно спасти. Больше надежды дает обращение циника, нежели души, попросту апатичной. И я обрету огромное счастье, если послужу скромным орудием Господа и приведу эту душу к благодати. – Его глаза вспыхнули восторгом при мысли о величии этой цели.

Сьюзен молча и почти тоскливо взглянула на него, на щеках ее проступили алые пятна тревоги. А потом с порывом ветра в иллюминатор ударил водоворот дождя, и с палубы донеслись смех и восклицания. По трапу быстро простучали чьи-то ноги, и в дверь кают-компании вбежала Мэри. Ее туфли были забрызганы водой, в растрепанных волосах посверкивали, как жемчужины, дождинки.

– Дождь идет, дождь идет, – пропела она. – Свистать всех вниз!

Следом за ней в кают-компанию вошли Элисса, Дибдин и Коркоран.

– Боже правый, – сказал Дибс, шагая враскачку, как бывалый моряк, – вот это шквал! Внезапный, как… как не знаю что.

Элисса, отряхнув лацканы пальто, уставилась на Трантеров.

– Вы тут пели, – громогласно объявила она. – Это ужасно забавно. И фисгармония… очень, очень мило. Вы жмете ногами на эти штучки – педали, верно? Но не надо останавливаться. Вы должны нас развлечь. Чудесно! Просто очень даже восхитительно! – Проскользнув мимо остальных, она уселась на длинный бархатный диванчик и изобразила вежливое ожидание.

В воздухе мгновенно разлилось ощущение неловкости, но, хотя краска еще не сошла с лица Сьюзен, голос ее прозвучал твердо.

– Мы пели для Создателя, – отчеканила она. – Мы не относимся в этому как к развлечению.

Элисса нахмурилась в деланом недоумении.

– Ну неужели вы не можете что-нибудь спеть? – запротестовала она. – Я хочу сказать, разве нельзя развлечь и вашего Создателя, и нас одновременно?

Дибс издал свой обычный смешок, но глаза Сьюзен потемнели, а губы побелели. Казалось, она не в силах найти слова для ответа. Но тут заговорил Роберт.

Глядя прямо на Элиссу, он произнес:

– Я спою для вас, миссис Бэйнем, раз вы просите. В конце концов, мы не настолько невежливы. Я спою что-нибудь из того, что может вам понравиться. И полагаю, Бог тоже был бы не против это услышать.

Он развернулся с безотчетной, едва заметной церемонностью и вполголоса сказал несколько слов, обращаясь к сестре, которая сидела прямо, застыв как изваяние. Целых десять секунд все думали, что Сьюзен не пошевельнется, но потом она покорно сникла, положила руки на клавиатуру и начала играть. Это был негритянский спиричуэл «Все дети Божьи», и, когда по салону разлился мелодичный дискант дешевой фисгармонии, Роберт запел.

Он обладал хорошим голосом – его баритон слегка гудел на низких нотах и вибрировал на высоких, тем не менее был богатым и звучным. Распахнув глаза и напрягая горло, Роберт очень старался петь как можно лучше, от этого исполнение было излишне эмоциональным, даже театральным. Но его манерность не смогла разрушить трогательную красоту мелодии, отдававшейся эхом в тесном пространстве и летящей прочь, чтобы окончательно раствориться на просторах катящего свои волны моря.

Коркоран слушал, наставив на инструмент расплющенное ухо и едва заметно кивая, – эта мелодия была созвучна его настроению. Дибс, чья верхняя губа вопросительно изогнулась, обнажив желтоватые зубы, думал об обеде. Хмурая безжизненность Элиссы не выдавала ничего, кроме скуки и презрения. Но Мэри слушала как завороженная. Она свернулась на диванчике, подогнув стройные ноги, так что туго натянувшаяся синяя саржевая юбка подчеркивала красоту ее бедер. Взгляд молодой женщины был отсутствующим, она не смотрела на певца. В выражении ее прелестного лица, минуту назад такого восторженного и смелого, появилась безнадежность, странная потерянность. Перед ее мысленным взором плыли волнующие, непостижимые тени, в ушах звучал плеск воды в фонтане, и с его журчанием мешалось белое сияние луны. Она вновь ощутила дрожь, словно стояла на краю глубокой пропасти, где вот-вот должно было что-то открыться.

Внезапно голос взметнулся в последний раз и затих на высокой ноте. Все молчали. Мэри была слишком тронута, чтобы заговорить. Затем Элисса демонстративно зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Большое вам спасибо, – флегматично произнесла она. – Я слышала это в исполнении Робсона. У него получалось довольно красиво.

Униженный Трантер покраснел до корней волос. Сьюзен встала резко, как автомат, и начала собирать ноты.

Тогда Мэри сказала:

– Это было чудесно… чудесно. – Она помолчала, подбирая слова, чтобы лучше выразить свою мысль. – Что-то кроется за этим… какой-то смысл, который нельзя увидеть на поверхности.

– Ей-богу, а вы правы, леди, – галантно поддержал ее Коркоран. – Под поверхностью происходит много всякого, чего нам не уразуметь. Того, что нам и не снилось и что нельзя объяснить, как ни старайся.

Наступила недолгая тишина. Мэри встала и, не сказав больше ни слова, вышла из кают-компании.

Дождь прекратился. Облокотившись о перила, она чувствовала, как ветер дует в лицо, и, приоткрыв рот, вдыхала свежий, чистый воздух со звуком, похожим на шелест внутри морской раковины. Она испытывала сейчас сильнейшие переживания безо всякой на то причины. Смысл, который нельзя увидеть на поверхности! О, как же она глупа, слишком глупа, чтобы выразить это словами. Но она ничего не могла с собой поделать. Слепо протянула вперед руки раскрытыми ладонями вверх и всей душой отдалась внимающему ей горизонту.

Маленькое общество, собравшееся было в кают-компании, распалось: Коркоран и Дибс разошлись по своим каютам, а Сьюзен остановилась посреди комнаты, сжимая под мышкой папку с нотами и устремив карие глаза на Роберта, который все еще сидел рядом с фисгармонией.

– Ты идешь, Робби? – спросила она тихо. – Тебе пора принять лекарство.

Он поднял голову с видом человека, которого отвлекли от серьезных раздумий.

– Я тебя догоню, Сью. Приготовь, пожалуйста… – он одарил ее улыбкой старшего брата, – проклятое снадобье.

– Пойдем сейчас. Иначе ты наверняка про него забудешь.

По-прежнему улыбаясь, он произнес с необычной легкостью:

– Нацеди одну дозу, Сьюзи, и, если она не исчезнет через полчаса, я выпью всю бутылку разом.

Она стиснула пальцами зеленую картонную папку, но заставила себя ответить улыбкой, затем повернулась и бесшумно покинула кают-компанию.

Взгляд Элиссы, вернувшийся из пустоты, случайно упал на Роберта.

– Сестра вас ревнует, – заметила она и не преминула уколоть: – С чего бы это?

– Мы со Сьюзен живем друг для друга.

– И для Бога?

– Да. Для Бога.

Она бросила на него взгляд через пространство комнаты, как через континент. В ее глазах, исполненных безжизненной насмешки, тем не менее проглядывало и противоположное чувство – удивление. Она считала собеседника самым ничтожным созданием, самым невыносимым занудой, самым презренным хлыщом из всех любителей проскулить какой-нибудь псалом. Темные глаза Роберта уловили этот пристальный взгляд вместе со всем, что за ним скрывалось, и он неожиданно выпалил:

– Миссис Бэйнем, почему вы презираете нас – мою сестру и меня? Мы не обладаем таким происхождением, как ваше, не настолько хорошо обеспечены, не стоим с вами на одной ступени социальной лестницы. Но несмотря на это, мэм, мы люди. По крайней мере, я так предполагаю. Мы заурядные люди, пытающиеся быть честными и добрыми.

Элисса без интереса прикурила сигарету. Но Трантер встал, внушительно прошагал к диванчику и уселся рядом с ней.

– Миссис Бэйнем, – церемонно произнес он сильным и мягким голосом, – я ждал возможности поговорить с вами. И позвольте заметить, – его глаза внезапно блеснули, а речь ускорилась, – я сейчас по-настоящему честен. Вы смотрите на нас с сестрой как на кого-то вроде факиров, попросту обманщиков. Но мы не такие. Нас, евангелистов, обливают грязью. О нас написаны книги, авторы которых потешаются над нами, нашей речью, нашей одеждой и всем прочим. Это неслыханно! И Бог свидетель, это неправда. Допускаю, бывали случаи – неприятные случаи, когда мужчины и женщины с повадками коммерсантов торговали словом Божьим. Но на каждого из этих шарлатанов приходится сотня других, честно и горячо верующих. Прочитав те книги, вы могли бы подумать, будто в религии нет ни унции добрых намерений и рвения. Будто каждый пастор сомневается в том, что проповедует. Это отъявленная ложь. Я верую каждой жилкой своего существа. Миссис Бэйнем, мэм, возможно, вы не сочувствуете этой вере, но хотя бы имейте сердце признать, что мы искренни.

Элисса смерила его покровительственным взглядом:

– Какая длинная речь… Что она значит? И так ли уж она важна?

– Важнее, чем вы думаете, мэм. И вы понимаете, что она значит. Поверьте, мне грустно видеть, что женщина с вашими талантами и возможностями, с вашей красотой слепа к смыслу жизни. Вы несчастливы. Вы перепробовали все и ни от чего не получили удовольствия.

Она вскинула брови:

– Ни от чего не получила удовольствия, вот как?

– Да! – воскликнул он. – Ни от чего! И вы никогда не станете счастливой, если не обретете Бога. В Нем единственная радость жизни.

Элисса глубоко затянулась сигаретой, глядя на ее мерцающий кончик.

«А этот малый искренен, – призналась она себе с каким-то бесцветным удивлением. – Что, если… поддаться капризу? – мелькнула у нее смутная мысль. – Нет, не стоит того. Профиль у него хорош, фигура крупная и довольно крепкая, но из ноздрей торчат крохотные волоски, и он такой зануда, о да, чудовищный, невыносимый зануда».

Неожиданно для самой себя она поинтересовалась:

– А сами-то вы счастливы?

– Разве вы не видите, – откликнулся Роберт, сияя, – что я счастлив? Спасение влечет за собой счастье – сегодня и в грядущем. Это очевидно… несомненно. Если бы вы только смогли это увидеть! О, как я хотел бы вас убедить, мэм!

Неприступная, защищенная собственной леностью, она спросила:

– Вы имеете в виду, что на самом деле хотите… спасти меня?

У нее возник смутный порыв в насмешку использовать другой глагол, но она сдержалась.

– Моя миссия – вести людей к спасению! – воскликнул он, и в напыщенной фразе прозвенела странная искренность. Он наклонился к Элиссе, впившись в нее влажным, жарким взглядом. – Неужели вы не попытаетесь, миссис Бэйнем? Неужели не попытаетесь прийти к Богу? Вы слишком хороши, чтобы стать заблудшей душой. Придите! Придите! О, позвольте мне помочь вам!

Она сидела неподвижно, пытаясь подавить приступ затаенного презрительного веселья, переполнившего ее внезапно и неодолимо. А потом разразилась безудержным смехом, сквозь который, словно трубный глас осуждения, прорвался громкий призыв судового горна. То был сигнал к обеду.

Наконец Элисса повернулась к Роберту.

– Мне пришло в голову, – сообщила она, запинаясь, – что вы не… вы так и не приняли эту свою вытяжку из печени.

Глава 8

Вечером того же дня, когда колокол пробил семь раз, Харви Лейт покинул каюту впервые с тех пор, как «Ореола» вышла в открытое море. Он остановился в проходе, ослепленный солнечным светом, от которого отвыкли глаза, и охваченный странным чувством отверженности, отстраненности от мира. В этом безжалостном свете лицо Лейта выдавало всю глубину его страдания. Щеки ввалились, однако, несмотря на слабость, он чувствовал себя лучше – несравнимо лучше. Траут побрил его, помог надеть невзрачный серый костюм и теперь наблюдал за ним из дверного проема каюты с тихой гордостью творца. Маленький стюард усердно опекал Харви все эти три дня, а еще частенько захаживал Коркоран, чтобы помучить его добродушными философскими рассуждениями.

Нельзя сказать, что Харви не испытывал благодарности к этим добрым людям, но, несмотря на все их старания, он чувствовал себя чужим на корабле. Впрочем, это совпадало с его желанием. Придерживаясь за перила, он поднялся к мостиковой палубе. С левой стороны, бесформенная, как мешок с мукой, сидела мамаша Хемингуэй, завернувшись в плед и положив на колени жирные, украшенные кольцами руки, похожие на куски сливочного масла. В этот момент она не курила и не совала в рот еду – просто сидела, ничего не делая. Но стоило ей увидеть Лейта, как в ее глазках-бусинках вспыхнуло живое злобное пламя.

– Ну надо же! – воскликнула она. – А это, кажись, наш чудик. Санта-Мария, эк вас перекорежило, ну и ну. У меня с перепугу аж поджилки затряслись.

Харви бросил взгляд на ее пухлые щеки, покрытые такими яркими красными пятнами, что, казалось, из них сочится кровь.

– Я должен извиниться? – холодно поинтересовался он.

– Да ну вас! – воскликнула она дружелюбным тоном. – Ну прикладываетесь вы к бутылке – мне с этого ни холодно ни жарко. Carajo, нет, сэр. А уж если соскочить pronto[33] – это прям пекло. Что вам нужно, так это капля «негритянской крови» – то есть стаут с портвейном. Забористое пойло. – Она подмигнула. – Скажите только словечко, и я мигом спроворю.

– Нет, спасибо, – безучастно ответил Харви и повернулся, чтобы уйти.

– Куда собрались, не уходите! – воскликнула она словоохотливо. – Садитесь, давайте подружимся. У меня язык чешется с вами попарлекать[34]. Тут только этот чертов старый сноб ошивается, не с кем и словом перекинуться. А ему будто палку в задницу воткнули, божечки. «Вы охотитесь?» – он меня давеча спрашивает, ага-ага, думал сбить с меня спесь. А я ему: «Да я не отличу лошадь от свиной ляжки, но будете надо мной потешаться, уж я вам устрою охоту, шкуру с вас спущу». – Она в негодовании качнула серьгами, но тут же улыбнулась. – Ты-то другой. Взбунтовался против всех, задиристый, как я сама. Этим ты мне и нравишься. Чтоб мне ослепнуть, если я тебе не сочувствую. – Она хитро прищурила глаз. – Загляни ко мне, когда приплывем в Санту. Перекусим, в немецкий вист перекинемся. Калле-де-ла-Туна, сто шестнадцать. Запиши себе.

– Ваша доброта поразительна. Но сомневаюсь, что смогу прийти.

– Как знать, кому где подфартит, петушок. – Она всмотрелась в него. – И раз уж мы тут болтаем, скажи, чего там мухлюет твой кореш Коркоран? Аж наизнанку выворачивается, всем зубы заговаривает. А я его запросто облапошила в рамми, вытянула из него мелкую монету. Он-то чего поперся в Санту? Никак не могу его раскусить.

Харви покачал головой.

– Не имею ни малейшего понятия, – холодно бросил он и, прежде чем мамаша Хемингуэй успела сказать хоть слово, поспешил отойти на расстояние, с которого не мог ее больше услышать.

В поисках уединения он обошел судно и выбрался на правый борт. Большинство кресел пустовало, лишь в двух кто-то расположился. Харви было все равно. Почувствовав внезапную слабость, он присел.

Лучи солнца, струившие целительное тепло, ложились, как бальзам, на его сомкнутые веки и проникали в измученное тело ласковыми касаниями. Уголки его рта, горестно опущенные, слегка расслабились. Рана в душе оставалась открытой и кровоточила, но на мгновение он забыл о боли. Прозрачный воздух. Водная ширь, поблескивающие гребни крупных мягких волн. Судно, плывущее на юг. Невероятно, но над мачтой кружили две ласточки, дорожа, должно быть, этим оазисом, случайно попавшимся им на пути и дающим безопасный приют до того момента, когда они увидят землю.

Харви резко открыл глаза, ощутив, что на него кто-то смотрит. Сьюзен Трантер немедленно отвела взгляд, ее щеки неожиданно вспыхнули, а затем побледнели.

Она сидела в соседнем кресле, штопая серый шерстяной носок, у ее ног стояла сумка с принадлежностями для шитья, а на коленях лежали тетрадь и карандаш. Женщина так поспешно отвернулась, что тетрадь соскользнула, упав на палубу рядом с ее крепким квадратным ботинком, и раскрылась.

Харви поднял тетрадь и, поскольку быстрота ума относилась к числу его талантов, мгновенно сообразил, что это личный дневник. «Добросовестно ведет дневник, чинит нижнее белье брата, – подумал он хмуро, – типично для таких, как она». Пока он держал тетрадь в руке, перевернулась страница, и он случайно заметил свое имя, а потом, к своему удивлению, фразу под этим именем на аккуратно исписанном листке: «Я не верю в правдивость этой истории. У него благородное лицо».

Это все, что он успел прочитать. Дневник, теперь закрытый, лег на колени Сьюзен, выражение лица Харви не изменилось. Но она испытывала безотчетное смущение, полагая, что должна что-то сказать, и не зная, что именно. Наконец осмелилась:

– Надеюсь… надеюсь, вы чувствуете себя получше.

Харви отвернулся. Недавнее открытие вызвало у него отвращение, ему претила неуклюжая забота и неотесанная чувствительность этой женщины. Но робость ее манер вынудила его ответить:

– Да, мне лучше.

– Это прекрасно, – торопливо откликнулась она. – В субботу мы прибудем в Лас-Пальмас. Возможно, вы почувствуете себя настолько хорошо, что захотите сойти на берег и подняться на Пик.

Он мрачно смотрел прямо перед собой.

– Возможно, я сойду на берег и там напьюсь. Не геройски напьюсь, знаете ли. Без всякой драмы, просто до бесчувствия. До тупого забытья.

Что-то дрогнуло в ее глазах, она собралась было возразить, но сдержалась.

– Мы намеревались вам помочь, мы с братом, когда вы… когда вы болели. Он подумывал к вам зайти. Но я вроде как сообразила, что вы хотите, чтобы вас оставили в покое.

– Вы были правы.

Казалось, своим ответом он давал понять, что разговор окончен, и призывал помолчать. Но через мгновение Сьюзен перекинула мостик через это молчание.

– Боюсь, вы сочли меня навязчивой, – робко произнесла она. – Я должна объяснить… я работала медсестрой. Три года в больнице Джона Стирлинга. А еще практиковалась в уходе за больными с лихорадкой. Ухаживала за разными пациентами – от малярийных до младенцев с режущимися зубками. Такие навыки могут пригодиться, ведь я собираюсь помогать Роберту в его миссионерской деятельности. – Она сделала паузу, чтобы ловко отрезать кончик шерстяной нити, и подытожила: – Хотя, наверное, в Лагуне обстановка вполне здоровая.

Харви не слушал. Пока Сьюзен говорила, его нервно блуждающий взгляд упал на кресло, стоявшее неподалеку и повернутое к нему. В кресле спала девушка. Маленькая грудь плавно поднималась и опускалась, руки расслабленно лежали на коленях, ресницы отбрасывали голубые тени на бледное, согретое солнцем лицо. Длинные ресницы загибались на кончиках – каждая по отдельности в своей лучезарной индивидуальности. Распахнутый ворот ее шубки из гладкого коричневого меха открывал взору жемчужины ожерелья – розоватые, теплые, полупрозрачные, размером больше горошины. Она спала как дитя, весь ее облик дышал покорностью и одновременно очарованием цветка. Она была завораживающе красива. И кажется, улыбалась во сне.

Обнаружив столь откровенное невнимание, Сьюзен умолкла. Но время от времени посматривала в ту же сторону, что и Харви, бросая встревоженные взгляды поверх своей взлетающей иголки на узкую полоску желтого шелка, беззащитно поблескивающего над коленом спящей девушки. Наконец заставила себя заговорить.

– Она очень молода… леди Филдинг, – осторожно произнесла Сьюзен со старательным великодушием. – И по-настоящему красива.

– Без сомнения, все ее добродетели этим и ограничиваются, – безучастно ответил Харви. Но тут же пожалел о своих словах. У него возникло чувство, что он бьет по чему-то прелестному и беззащитному.

Сьюзен не стала ни поощрять его иронию, ни делать ему выговор.

– Эти жемчужины… – проговорила она тем же бесцветным тоном. – На каждую из них можно год кормить семью бедняков. Вам не кажется, что это достойно сожаления, доктор Лейт? Голодная смерть в трущобах – и эти побрякушки! По правде говоря, они совершенно бесполезны.

– Я не питаю интереса к голодающим в трущобах, – откликнулся он с горьким сарказмом. – По крайней мере, до тех пор, пока они действительно не умирают от голода. Человеческая раса от их гибели только выиграет. Она в ней нуждается. Вы, конечно, знаете, что я придерживаюсь принципа «уничтожай всех». Три невинных существа были стерты с лица земли, прежде чем я взошел на борт. Отличное начало!

Она бросила на собеседника смятенный взгляд. Ее тянуло к этому человеку, она жалела его, инстинктивно чувствовала его боль. И его лицо… у нее перехватило дыхание, оттого что оно напомнило ей профиль измученного Спасителя на увиденной когда-то картине и сходство было потрясающим. Она должна что-то сказать!

– Ее муж, сэр Майкл Филдинг, – продолжила Сьюзен наобум, – ужасно богат. Плантации на островах. Наверное, для него это всего лишь побочный бизнес. Мы слышали разговоры об этом, когда наводили справки. У него прекрасная репутация. И конечно, имя – оно историческое! Думаю, он немного старше жены. А до замужества у леди Филдинг была фамилия Мейнуэринг – эта семья всегда имела отношение к морю. По крайней мере, мне так сказали. Немного странно, что она поехала без мужа. Интересно почему?

– Спросите у нее самой, – ответил Харви грубо. – Я не люблю сплетни, даже пикантные.

Сьюзен недоуменно уставилась на него, внезапно в ее глазах мелькнула растерянность.

– Простите, – произнесла она тихо. – Да, мне не следовало так говорить. Простите.

Колокол медленно пробил восемь раз, потом слабо протрубил горн, приглашая к чаепитию. Траут умел варьировать громкость сигнала в зависимости от значимости трапезы. И в этот момент Мэри Филдинг проснулась.

Сьюзен взяла сумку с рукоделием, встала и вполголоса обратилась к Лейту, спокойно глядя на него:

– Если вы сейчас пойдете вниз, я буду рада налить вам чая. Он крепок, корабельный чай. Чернеет, если дать ему постоять.

Откинув голову на спинку кресла и отвернувшись в другую сторону, он притворился, что не слышит. Жестокая агония вернулась. Он не желал чая, черного чая, приправленного тем молоком человеческой доброты, которое лилось через край из теплых глаз этой женщины. Он так и не повернулся к ней, и спустя минуту она молча ушла.

А он остался с любопытством и беспокойством ждать, когда уйдет и другая. Раздраженно ждать, когда она отправится пить черный и горький чай.

Но она никуда не пошла. Вместо этого на палубе появился Траут с подносом, красиво уставленным корабельным фарфором в розовых розах. Кроме того, на подносе лежали свежие булочки, тонко нарезанный лимон и серебряная коробочка с гравировкой.

А потом Мэри Филдинг заговорила, словно обращаясь к окружающему пространству:

– В такую погоду я всегда пью чай на палубе. Солнце… благодаря ему все кажется вкуснее. А теперь скажите: будете пить чай здесь? Можете отказаться, если не хотите.

Ее голос звучал легко, чарующе, и Харви почувствовал себя угрюмым, безобразным и неотесанным. Ему отчаянно захотелось встать и уйти, отвергнув приглашение ожесточенным взмахом руки, но, прежде чем он успел это сделать, вернулся проклятый Траут, почти благоговейно поставил на поднос еще одну чашку и удалился на цыпочках с видом человека, принявшего причастие.

– Мне нравится морской волк Траут[35], – мягко сообщила леди Филдинг через мгновение. – Он женат на горничной. У них шестеро детей, все остались дома. Только представьте, как бы им было весело, если бы они могли все вместе отправиться в круиз. Когда-нибудь я попрошу Майкла, чтобы он позволил мне это организовать.

Перед внутренним взором Харви возникло раздражающее видение: «Ореола», бороздящая далекие моря с шестерыми отпрысками стюарда на борту. Вдруг он осознал, что собеседница протягивает ему чашку чая. Он машинально принял ее, угрюмо отметив, что пальцы по-прежнему дрожат, отчего тонкая ложечка стучит о блюдце.

Мэри прочла его мысли.

– Временами у меня устрашающе дрожат руки, – сказала она. – Скажем, в Бакдене, когда я разливаю чай. Иногда мы устраиваем торжественные чаепития. Майкл их обожает. А я чувствую себя больной.

Лейт молчал. Эта леди приводила его в замешательство. Он взглянул на хрупкие пальцы, на тоненькие голубые жилки под гладкой белой кожей, на золотой ободок обручального кольца, которое было слишком велико и отчего-то смотрелось гротескно на маленькой, детской руке, и представил, как эта ручка с изящным запястьем держит массивный георгианский чайник, слегка дрожа от его тяжести.

– Вы не знаете, – продолжила она, – как чудесно сбежать от всего. Что-то давит на вас все сильнее и сильнее, ваш нос словно прижат к оконному стеклу. А потом возникает мысль: «Я должна, о да, должна сбежать… как можно дальше отсюда». Вам когда-нибудь этого хотелось?

Харви инстинктивно вернулся к сарказму.

– Да, – откликнулся он. – Но часто безуспешно.

Она бесхитростно улыбнулась одними глазами:

– Вы совершенно правы. Я говорю глупости. Не могу выразить, что имею в виду. Я знаю не слишком много. Но это солнце, – она вздохнула, – делает все прекрасным в моих глазах. Выпейте еще чая. Это «Твайнингс». Чувствуете привкус апельсина?

– Нет, – отрезал он. – Не чувствую. Я не привык к дорогому чаю. А еще я пьянствовал последние три недели, и вкус у меня притупился.

Мэри не обратила внимания на его грубость, снова откинулась на спинку кресла, подставив лицо сиянию, разливавшемуся между небом и морем.

– Вы когда-нибудь испытывали счастье, – спросила она мечтательно, – сами не зная почему? Просто безо всяких причин?

– А причин и нет, – ответил он угрюмо. – Счастье – состояние беспричинное и неразумное. Попытаетесь его исследовать – и оно исчезнет.

– Я не хочу его исследовать, – пробормотала Мэри. Глядя на собеседника прямо, она продолжила с безграничной простотой: – Должна вам сказать, я счастлива сейчас, в это мгновение. Я это знаю и тем не менее не могу объяснить почему. – Она заговорила медленнее и очень серьезно, будто нащупывая глубинный смысл слов под поверхностным. – Это так загадочно… В тот момент, когда я увидела вас, у меня возникло чувство, что я вас знаю, что мы встречались, что вы меня поймете. Словно откуда-то всплыло воспоминание, спрятанное глубоко внутри, очень далеко. Вам знакомо это чувство? Оно может прийти спокойным, тихим и солнечным вечером – вы ощутите, как что-то возвращается к вам. Вам хочется сидеть совершенно неподвижно, не шевеля и пальцем, прислушиваясь. Но все это причудливо, перемешано… Не могу объяснить. Но оно здесь, о, оно здесь.

Ее очарование и красота были настолько невероятны, что Лейтом мгновенно овладел дух противоречия – он сомневался в ее искренности. Он намеренно настроил себя против нее. У него вырвался короткий смешок. Он сам не понимал, откуда взялось внезапно нахлынувшее желание причинить ей боль. Всю свою жизнь он избегал красоты. Одержимый работой, как отшельник молитвой, он мог бросить лишь беглый взгляд на закатное небо, расцветающее дерево, женское лицо. Он отстранялся от всего этого. И теперь вид ее юного тела, волос, освещенных лучами солнца, прелестного живого лица пробудил едкое, необъяснимое раздражение, мучительно поднимавшееся в груди.

– Простите, – бросил он резко. – Не имею и отдаленного представления, о чем вы говорите. Меня заботят только факты. Я биолог. У меня нет времени на смутные эмоции и глупые фантазии. И я уверен, что раньше мы не встречались.

Выражение необъяснимого разочарования вспыхнуло на ее лице.

– Да, несомненно, – проронила она и замолчала. А потом, словно собрав всю свою смелость, воскликнула прерывающимся голосом: – Говорит ли вам о чем-нибудь… знакомо ли вам название «Дом с лебедями»? Вы видели когда-нибудь сад с фрезиями? И фонтан со старым, потрескавшимся парапетом, где спят смешные маленькие ящерицы? О, я спрашиваю вас не по какой-то глупой причине. Я спрашиваю потому… потому что просто должна спросить.

На мгновение он не поверил, что она говорит серьезно, но ее взгляд, печальный и пристальный, странным образом не отпускал его. Харви покачал головой:

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– Я подумала… – пробормотала Мэри, – я подумала, вы можете знать. – И, словно решив дать ему второй шанс, настойчиво продолжила, глядя вдаль: – На воротах – кованые лебеди. Вы идете по тропинке мимо маленькой желтой сторожки привратника. Дальше, в углу двора, стоит старое крепкое дерево с гладкими округлыми ветками. Конечно, вам это знакомо? – В ее голосе послышалась почти болезненная горячность. – Конечно, вы тоже там побывали?

– Нет.

Оба надолго умолкли. Ее грудь поднималась и опускалась.

– Я подумала, – невнятно повторила она, – я просто подумала, что вы можете знать…

Он с испугом заметил, что в глазах собеседницы заблестели слезы, и неожиданно для себя спросил:

– Где находится это место, «Дом с лебедями»?

Она перевела взгляд на волнующееся море.

– Я захожу туда иногда, – очень медленно промолвила она. – И порой у меня возникает чувство, будто… будто кто-то идет рядом со мной. Но совершенно ясно, что я ошиблась. Выставила себя дурочкой безо всякой причины. Вы меня не поняли.

И вновь ее слова необъяснимо тронули его, что-то всколыхнулось в глубинах души, словно потревоженное взмахом неуверенных крыльев. Харви наклонился вперед, но, прежде чем он успел заговорить, снизу раздался топот. Чаепитие закончилось, кают-компания опустела, пассажиры поднимались по трапу.

Прогремел голос Трантера:

– Тут есть места и для нас, друзья.

Сразу после этого все вышли на верхнюю палубу.

При виде Харви компания притихла. Дибдин захлопал по карманам в поисках монокля. Элисса таращилась с обычным своим беззаботным любопытством. Глаза Трантера вспыхнули. Он потер руки и просиял.

– Так-так, – зачастил он. – Рад видеть вас в добром здравии, мой друг. Чрезвычайно рад. Хотел заглянуть к вам, но Сью, видите ли, отговорила. В общем, я несомненно счастлив видеть вас в добром здравии, хорошем настроении и приятном обществе.

– Со мной он поболтать не соизволил, – заметила мамаша Хемингуэй, злобно хихикая. – А с ее милостью – нате, пожалуйста. Эх, хорошо, когда у тебя голубая кровь.

Роберт снова громыхнул смехом. Приблизился и по-братски положил на плечо Харви крупную руку.

– Отныне можете на меня рассчитывать, мой друг. Я не англичанин и не аристократ, как ее милость, но поболтаю с вами в любое время, когда только захотите. Да, сэр. Пожалуй, я вам так скажу: если я могу что-то для вас сделать – что угодно, – считайте это уже сделанным. – Он бросил быстрый взгляд на Элиссу. – Поверьте, если мы не можем помочь друг другу из христианского милосердия…

Харви одеревенел в своем кресле. Он, потерявший всё, вынужден иметь дело с этим гнусным пустомелей… Невыносимо. Он поднялся с нервным ожесточением, внезапно осознав, что все на него таращатся. Лишь Мэри, казалось, не смотрела на него, по-прежнему устремив взгляд на море.

– Вы мне льстите, – сказал он Трантеру зловещим тоном. – На самом деле я не заслуживаю вашего внимания.

– Вовсе нет, друг мой, вовсе нет. Право, я думаю…

– Заткнитесь! – прошипел Харви. – Прекратите эти завывания.

Трантер, разгоряченный чаем и собственным мужественным состраданием, нелепо сник.

– Ну что вы, – произнес он, заикаясь. – Ну что вы, я просто хотел выразить сочувствие как слуга Божий.

– Божий! – произнес Харви тихим голосом, отравленным горечью. – Странный у вас, должно быть, Бог, если позволяет вам проповедовать от его имени. – Наклонив голову, он прошел мимо компании и двинулся к трапу.

В этот момент из штурманской рубки вышел Рентон. Он не обратил на пассажиров никакого внимания, явно поглощенный своими мыслями, чуть ли не озадаченный. В руке он держал радиограмму.

Естественно, Элисса была первой, кто сообразил, что у капитана могут быть интересные новости, и воскликнула в своей томной манере:

– Капитан, неужели вы получили сообщение, которое избавит меня от скуки?

Рентон поднял глаза от тонкого белого листка и заметил присутствующих.

– Ничего особенного, – ответил он, стараясь придать голосу уверенность и легкость. – Извините, если я вас разочаровал. Совершенного ничего особенного.

Дальше Харви слушать не стал. Он уже ступил на трап. Спустился, преследуемый странным чувством потерянности и бестелесности, вошел в каюту и снова погрузился в одиночество.

Глава 9

В субботу утром они подплыли к безветренному берегу у Лас-Пальмаса. Проскользнув вместе с рассветом в спящую гавань мимо тихих судов, на мачтах которых все еще слабо помаргивали фонари, «Ореола» прислонила к молу свой покрытый соленой коркой бок.

Харви проснулся через три часа, разбуженный лязганьем люка в носовой части судна. Впервые за много ночей он хорошо выспался и теперь лежал, полностью расслабленный, наблюдая, как сияющий солнечный луч озаряет белые переборки его каюты. Он ощущал непривычную легкость в теле, а голова была занята единственной недоверчивой мыслью: как странно чувствовать себя отдохнувшим. Странным было и ощущение твердой койки под ним, словно переставшей парить в нереальности, как это было последние несколько дней. И когда до его ушей донесся отдаленный звон колоколов на суше, он внезапно понял, что судно вошло в порт. Движимый непонятным возбуждением, он встал, надел халат и вышел на палубу.

Переливающаяся через край свежесть утра пала на него, как роса. Синее небо, прозрачный разреженный воздух, ослепительное солнце над горами, которое рассыпало по морю блестки, похожие на сверкающую чешую. Бухта, окаймленная оборкой пены, а за ней город, поднимающийся разноцветными ярусами по желтым холмам. Город дышал теплом и изобилием; пятна красного, зеленого, сияющего белого расплескались по нему в яркой тропической красоте. А над бухтой и городом, в отдалении, как триумфатор на фоне ближайших зубчатых вершин, возвышался горный пик, осененный прячущейся в молочных облаках шапкой снега, – словно ускользающий загадочный мираж, парящий между небом и землей.

В странном изумлении Харви застыл, устремив на него взгляд. Великолепное видение притягивало его с какой-то высшей силой, и он ощутил резкий укол внутри. Что причинило ему боль – скрытый смысл или красота этого зрелища? Околдованный, он затаил дыхание; невозможно было ни смотреть на эту величественную гору, ни отвести глаза.

Сделав над собой усилие, он порывисто отвернулся, подошел к борту и окинул взглядом желтый пропыленный мол, который теперь ожил, – здесь кто-то вяло копошился. На пропеченных солнцем камнях около двадцати босоногих поденщиков в ситцевых штанах, живописно демонстрируя безразличие, разгружали мешки с мукой. Они не торопились. Разговаривали, курили, плевались, просто стояли, время от времени возлагали руки на мешки, словно меньше всего на свете желали завершить разгрузку. Один из них, одетый в застиранную охряную рубаху, напевал пронзительным голосом плясовую мелодию, звучавшую раздражающе приторно. Харви против своей воли прислушался.

El amor es dulce,

Y el que lo desprecia un loco.

Хотя он плохо знал испанский, смысл слов был ясен: любовь сладка, а тот, кто презирает ее, глупец.

Нетерпеливо, словно ища противоядия от этой сладости, он скользнул взглядом вдоль причала, в ту сторону, где несколько еле живых мулов с ободранными, истертыми крупами и торчащими, как у скелетов, ребрами тащились в своих оглоблях, прикрепленных к повозкам с высокими колесами. Один внезапно закашлял, совсем как человек, взбудоражив рой мух, кружащий над его головой наподобие короны, и едва не рухнул от полного истощения. Но погонщик, скорчившийся на козлах, не обратил на это никакого внимания – придерживая поводья, он удовлетворенно похрапывал. За ухом у него торчал цветок.

Харви резко отвернулся – ему было невыносимо смотреть на этот жалкий скот. Сначала красота островного берега, величественность загадочного Пика, а в следующее мгновение – скучные сцены нездоровой жизни. Не находя себе места, возбужденный без видимой причины, он принялся мерить палубу быстрыми нервными шагами. Взглянул на свои наручные часы – уже довольно поздно, девять утра, – требовательно и нетерпеливо спросил себя: чем заняться? Он в порту, свободный и от дурацких ограничений, и от навязчивого общества, которое так его бесило. Внезапно Харви осенило: он может сойти с ненавистного судна и снова погрузиться в забвение, вызвав его по собственной воле. Позабыть мучительные видения прошлого, смутные тени, среди которых смешались живые и мертвые, осаждавшие его, как лихорадочный ночной кошмар. Он сжал губы, напряг подбородок. Конечно, он сойдет с корабля, он с самого начала собирался это сделать, и в жизни нет ничего, что способно изменить его решение. Да, он достигнет своей цели, ничто его не остановит.

И все же он не уходил. Продолжал мерить шагами палубу, чувствуя тепло солнца на плечах, почти безотчетно ощущая величественную гору за спиной. Ему пришлось остановиться и оглянуться на Пик. И сделав это, он услышал рядом голос Рентона:

– Благородное зрелище, доктор Лейт. Это Пико-дель-Тейде на Тенерифе. И вы не поверите, он расположен в семидесяти трех милях к западу отсюда. Является доминантой этих островов. Из Санта-Круса вид еще более отчетливый.

Стоя рядом друг с другом, они смотрели на гору. Потом Харви медленно произнес:

– Да, благородное зрелище. – И поспешно добавил, высмеивая собственную сентиментальность: – Видение рая!

– Рай, не лишенный некоторых изъянов, – жестко откликнулся Рентон. Помолчал, взглянул на собеседника. – На холмах за Санта-Крусом дела не слишком хороши. Я вчера получил новости по радио. У них там желтая лихорадка!

Внезапно повисла тишина.

– Желтая лихорадка… – повторил Харви.

– Да! Вспышка в Эрмосе, деревне неподалеку от Лагуны. К счастью, ее удалось изолировать.

Снова пауза.

– Держите эту информацию при себе, – наконец продолжил Рентон. – Вы доктор, поэтому я вас известил. Но не вижу причин беспокоить остальных без необходимости.

– Вы им не сказали?

– Нет, сэр, не сказал. По моему глубокому убеждению, всегда лучше помалкивать, пока не появится причина говорить. Как я вам сообщил, вспышка локализована.

– Желтую лихорадку трудно локализовать, – возразил Харви. – Она переносится комарами. И это страшный бич.

Капитан ощетинился – больше всего на свете он ненавидел, когда ему противоречили.

– Надеюсь, вы не пытаетесь меня учить, как делать мою работу, – отрезал он. – Хотите, чтобы я посадил пассажиров под замок? Зачем поднимать панику? Я сказал вам, что намерен ждать и следить за событиями. Я получаю всю информацию от мистера Карра, нашего агента. И он согласен с моим решением.

– Информация подчас распространяется медленно. А эпидемия – быстро.

– Нет никакой эпидемии, – сварливо заявил Рентон. – Жалею, что рассказал вам. Вы делаете из мухи слона. Здесь не бывает эпидемий.

Он вскинулся, как бентамский петух, бросая вызов дальнейшим возражениям. Но Харви просто ответил ровным тоном:

– Вот и хорошо.

Рентон смерил его неодобрительным взглядом, но проникнуть под бесстрастную маску собеседника было невозможно. Все еще взъерошенный, капитан молча постоял с минуту, потом отрывисто кивнул, храня на лице раздраженное выражение, и ушел в штурманскую рубку.

Харви остался стоять у борта.

Желтая лихорадка! Ему показалось – или в ярких красках бухты появилось что-то зловещее, мрачное? Это ерунда, абсолютная ерунда. Ну наверное, кто-то заболел в шестидесяти милях отсюда. У него, Харви Лейта, преувеличенное чутье на несчастья! «В любом случае меня это не касается», – сказал он про себя. Теперь ничто не имело для него значения.

Развернувшись, он направился к своей каюте, но вдруг резко остановился. На нижней палубе, у сходней на корме, он увидел Мэри и миссис Бэйнем, разговаривавших с мужчиной, по-видимому только что поднявшимся на борт. Сравнительно молодой визитер обладал привлекательной и цветущей внешностью – у него было красное, довольно мясистое лицо, подкрученные вверх усики, толстая шея и мускулистая фигура, за которой он наверняка тщательно следил. Одет он был в безупречный, ладно скроенный чесучовый костюм, гармонировавший с легкими замшевыми туфлями и безукоризненной соломенной шляпой – ее он почтительно держал в ухоженной руке. Он смеялся, расставив ноги и запрокинув голову, отчего над воротничком слегка выпирала складка кожи, – картина, показавшаяся Харви отвратительной в своей вульгарности. Он инстинктивно невзлюбил этого типа, отметив с усмешкой сияние его напомаженных волос, несколько напыщенный наклон головы, бросаемые им кокетливые взгляды, высокомерное самодовольство вперемешку с почтительностью по отношению к собеседницам.

В мозгу Харви вспыхнула мрачная мысль. «Может, это ее любовник, – подумал он ожесточенно, – и вся поездка была затеяна ради этой блаженной встречи?»

Но чей любовник? Нахмурившись, он уставился на Мэри. Что выражало ее лицо, быстрое импульсивное движение рук – молчаливую покорность? Белое шелковое платье будто льнуло к ней, впитывая тепло ее тела.

Сосредоточенно разглядывая группу внизу, он вдруг услышал, как к нему кто-то обращается, – и кажется, это было не один раз… Вздрогнув, он оглянулся. За его спиной стояли Сьюзен Трантер и ее брат, одетые для прогулки. Она спокойно повторила вопрос, глядя на него неулыбчивыми глазами:

– Мы интересуемся – вы сегодня чем-то заняты?

– Занят? – глупо переспросил Харви, безжалостно вырванный из раздумий.

Сьюзен стояла перед ним, опрятная, крепко сбитая, смотрела серьезно и прямо. На ней были перчатки; соломенная шляпка бросала смягчающую тень на квадратный лоб.

– Я хотела спросить – есть ли у вас какие-то планы на сегодня?

– Нет!

Сьюзен потупилась и тут же подняла глаза.

– Мы с Робертом получили приглашение, – размеренно произнесла она. – В Арукасе живут наши друзья-американцы. Они добрые люди. У них славная вилла, об этом можно судить по одному только названию – Белла-Виста, то есть «красивый вид». Поедете с нами?

Харви медленно покачал головой:

– Нет! Я не поеду.

Сьюзен не могла отвести глаз от его лица.

– Было бы хорошо, если бы вы поехали, – тихо настаивала она. – Там должно быть красиво. Они христиане, очень добрые люди. Встретили бы вас с истинным гостеприимством. Вы бы почувствовали себя как дома. Правда ведь, Роберт?

Трантер, впившись напряженным взглядом в стоявших на нижней палубе, с необычной для него неуклюжестью махнул рукой, показывая, что согласен.

– С какой стати мне туда ехать? – холодно спросил Харви. – Я не христианин, да и человек недобрый. Я бы возненавидел ваших дорогих друзей-американцев, а они, естественно, возненавидели бы меня. Само название Белла-Виста вызывает у меня отвращение. И наконец, как я уже вам говорил, возможно, я спущусь на берег, чтобы напиться.

Она посмотрела в сторону.

– Прошу вас, – прошелестела она почти неслышно. – Умоляю. Я молилась… – Она запнулась и мгновение стояла, глядя под ноги. Затем подняла глаза. – Что же, тогда пойдем, Робби, – заявила она ровным голосом. – Ехать нам долго. Найдем повозку на пристани.

Брат и сестра спустились на нижнюю палубу. Сьюзен намеренно выбрала сторону, противоположную той, где находилась Элисса.

– Слушай, Сьюзен, – по пути попытал счастья Роберт, – как думаешь, можем ли мы отложить визит до полудня?

– Нет, я совсем так не думаю, – ответила она, глядя прямо перед собой. – Нас пригласили на обед.

– Знаю. Конечно знаю, – согласился он неловко. – Но мы не обязаны провести там весь день. Думаю, второй половины дня было бы вполне достаточно.

Она остановилась и повернулась к брату, тревога снова охватила ее, но уже по другому поводу.

– Ты в третий раз за утро предлагаешь сократить визит в Белла-Висту. Ты же знаешь, как для нас важно съездить туда, Робби. Что с тобой происходит, чем еще ты хочешь здесь заняться? – выговорила она дрожащими губами.

– Да ладно тебе, Сью, – торопливо стал увещевать он сестру. – Не расстраивайся ты так. Но вообще-то… я тут подумал… кому будет хуже, если утром мы съездим на пляж Лас-Кантерас с миссис Бэйнем? Она пригласила присоединиться к их компании. Сказала, мы все можем поплавать. Тут страшно жарко. И ты обожаешь купаться. Право, в детстве ты плавала лучше всех.

Сьюзен непроизвольно ахнула.

– Так вот в чем дело! – воскликнула она. – Я могла бы догадаться. Значит, пытаешься хитростью затащить меня на пляж. Ты же ненавидишь купаться. И плавать-то как следует не умеешь. Она пригласила нас – ну конечно! Неужели ты не видишь, что она над тобой издевается? Ох, Робби, Робби, дорогой мой… Что на тебя нашло за последние несколько дней? Ты не выпускаешь эту женщину из виду. Я тебе говорю, она постоянно над тобой потешается. И все-таки ты бегаешь за ней как помешанный.

Роберт мгновенно побагровел.

– Ты все неправильно поняла, – выпалил он. – Мне нечего, совершенно нечего стыдиться.

– Она плохой человек, – сорвалось с ее дрожащих губ.

– Сьюзен!

Наступила тишина. Сьюзен пыталась справиться с эмоциями и наконец решительно и быстро отчеканила:

– Я не стану стоять в стороне и наблюдать, как над тобой издеваются. Для этого я слишком сильно тебя люблю. Мы поедем в Арукас. Поедем немедленно. И проведем там весь день.

В ответ на категоричность сестры в нем проснулось чувство собственного достоинства. Считая себя правым, испытывая горькое разочарование, он тем не менее ответил спокойно и гордо:

– Что ж, хорошо. Едем. Но скажу тебе прямо: я собираюсь поговорить с миссис Бэйнем, когда мы вернемся.

Он развернулся и зашагал по сходням, вскинув голову. Подавив вздох, Сьюзен двинулась следом, на лице ее застыло выражение тревоги и печали.

Харви не видел, как они ушли. Он сидел в своей каюте, угрюмо поедая фрукты, которые Траут принес ему на завтрак. Необыкновенно вкусные апельсины с тонкой кожурой из Тельде, плоды черимойи – свежие, только с рынка. Роскошная трапеза. Но ее омрачала горечь воспоминания о недавнем разговоре со Сьюзен. Лейт не хотел отвечать ей в таком тоне. По крайней мере, она желала ему добра, она достойный человек, прямой и честный. Злясь на себя, он встал и начал одеваться. Жизнь нанесла ему удар, и он, как оскалившийся пес, в отместку стремился нанести ответный удар с безотчетной, беспричинной жестокостью. Более того, старался ранить первым, пока ему снова не причинили боль. Это был всего лишь рефлекс измученной души, но Харви видел в нем только проявление собственной испорченности.

Он вздохнул и отвернулся от зеркала. Его лицо теперь не было бледным, кожа огрубела и приобрела коричневый оттенок, рука, которая только что держала бритву, больше не дрожала, взгляд снова стал ясным. Тело восстанавливалось быстро, но сердце заходилось в испепеляющем презрении. Он презирал самого себя.

В дверь каюты постучали, и, подняв голову, Харви замер в недоумении. Он предполагал, что остался один, что все пассажиры сошли на берег и оставили его в покое, которого он так настойчиво требовал.

– Войдите! – крикнул он.

Дверь с грохотом распахнулась, в каюту энергично влетел Джимми Коркоран, выпятив грудь, сияя радостью славного утра. Новенькая кепка сидела на его голове козырьком назад, а на шее красовался ослепительный галстук изумрудного цвета.

Харви уставился на визитера, затем медленно спросил:

– С каких это пор, постучав, ты ждешь разрешения войти?

– Подумал, а вдруг ты в дезабилье, – ответил Джимми, улыбаясь до ушей.

– И это бы тебя смутило?

– Верь моему слову, меня такое не заботит ни капельки. Но мог смутиться ты. Ты ж у нас такой нравный чертяка.

Харви отвернулся и начал уверенными движениями расчесывать волосы.

– И тебе не противна моя физиономия? – спросил он странным тоном. – Кажется, я едва ли был, ну, вежлив с тобой, с тех пор как мы отправились в это очаровательное путешествие.

– К черту вежливость! – со смаком прогремел Джимми. – Чесслово, терпеть ненавижу слишком вежливых. В жизни не любил церемоний. Мне больше по душе, когда парняга называет меня дураком в лицо и дружески хлопает по спине. Вот так. – В качестве иллюстрации шлепнув Харви по плечу тяжеленной лапой, он протиснулся к зеркалу, окинул свое отражение влюбленным взглядом, поправил чудовищный галстук, пригладил напомаженные волосы и послал себе воздушный поцелуй. А потом пропел:

Арчи, Арчи в город вернулся,

Дамы ликуют, кавалеры ревнуют.

– Я смотрю, этим утром ты от себя в восторге.

– А то! Я от себя в восторге. И почему бы нет, между нами говоря? Я единственный, кто отправил Смайлера Буржа за канаты. И ради любви сделаю это снова в следующий День святого Патрика. Не знаешь, что ли, я самый ладный мужчина из всех, родившихся в Клонтарфе. Так говаривала моя старушка-мать. Сердце льва и красота фавна, как пишет Платон. А этим утром я на таком подъеме, что мне сам папа римский не брат. – И запел снова:

Он у нас сердцеед,

Слаще всяких конфет.

И дамы, завидев его,

Так бы и съели всего.

Затем, развернувшись, заявил:

– Мы все навострились на пляж. Сегодня мы с тобой сойдем на берег.

Харви окинул его задумчивым взглядом:

– Значит, мы сойдем на берег, Джимми?

– Точно, сойдем, – подтвердил тот, подчеркнув уверенность ударом кулака о ладонь. – Двинем в бухту Кантерас. Я только что поболтал с капитаном. Пляж там – ни дать ни взять позолоченный имбирный пряник. Можно побултыхаться в море и перекусить в забегаловке. Я тебе говорю, там такой желтый песок, что ты ошалеешь от счастья.

Представив, как он ошалевает от счастья на пляже с желтым песком – то еще зрелище! – Харви едва заметно улыбнулся. Но неожиданно для самого себя сказал:

– Хорошо! Давай поедем туда, Джимми.

Изрядно пострадавшее в боях лицо Коркорана расплылось в улыбке.

– Богом клянусь, если бы ты отказался, я бы тебя на куски покромсал. После полудня мне нужно будет заняться одним важным дельцем. Частным и личным, ты понимаешь. Но на утро ты весь мой.

Они вышли из каюты под льющиеся с небес потоки солнечного света, спустились по сходням и двинулись по пропыленному молу. Коркоран шагал горделиво, скрестив руки на груди и засунув большие пальцы под мышки, грызя зубочистку, и болтал без умолку: рассуждал о правах собственности на гавань, сетовал на лень аборигенов, философствовал по поводу женщин, потом купил у сгорбленной старухи букетик фиалок для петлицы, пожертвовал понюшку табака обсиженному мухами попрошайке и наконец остановился у одноконной крытой двуколки весьма сомнительного вида.

– Ага! – провозгласил он. – Вот и талон на бесплатный суп, приятель. Лошадь не валится с ног, а у таратайки есть колеса. – Он повернулся к кучеру. – Сколько стоит доехать до Лас-Кантерас, братец?

Тот повел плечами, изображая крайнее уничижение, и выставил вперед четыре пальца с желтыми ногтями.

– Четыре английский шиллинг, сеньор.

– Четыре английских томата! Это слишком много. Я дам тебе две песеты и понюшку.

– Нет-нет, сеньор. Очень красивый повозка. Очень быстрый.

– Что ты говоришь! Да я быстрее ногами дойду.

Возничий разразился потоком испанских слов, корча жалобные, умоляющие гримасы.

– Что он там лопочет? – спросил Коркоран, почесывая в затылке. – Я плохо понимаю местную тарабарщину.

Харви спокойно ответил:

– Говорит, что хорошо тебя знает. Что ты записной пройдоха, каких поискать. Что ты никогда не вышибал Смайлера Буржа за канаты. Что Смайлер Бурж едва не убил тебя одним быстрым ударом. Еще говорит, что ты уродлив, стар и в жизни не сказал ни слова правды. И добавляет, что его жена и десяток детишек умирают и сам он умрет от разрыва сердца, если ты не заплатишь ему четыре шиллинга за поездку в этом миленьком экипаже.

Джимми так сильно сдвинул кепку назад, что козырек лег на воротник.

– Тогда дадим ему пару шиллингов, что ли, – с сомнением произнес он. – Два английских шиллинга, малец.

На лице кучера вспыхнула ослепительная улыбка. Напустив на себя величественный вид, он распахнул расшатанную дверцу и прыгнул на козлы, торжествуя победу. Пусть им восхищается весь мир! Два английских шиллинга! Ровно в пять раз больше справедливой платы.

– Вот так и надо с этими парнями, – прошипел Джимми уголком рта. – Без деловой хватки тут никуда. Не будешь держать с ними ухо востро, обдерут как липку.

Он свободно раскинулся на сиденье, и двуколка загрохотала по изрытой ямами улице.

Глава 10

Мэри Филдинг приехала на Плайя-де-лас-Кантерас. Она тоже услышала от Рентона, что этот малоизвестный пляж очень красив, и теперь, распластавшись в своем влажном зеленом купальном костюме на песке, выбеленном солнцем, ощущала, как проникает в нее мягкое тепло. На ее белых ногах поблескивали капли морской воды. В теле, словно отлитом волнами в форму, пульсировала жизнь. Изгиб ее маленькой груди был прелестен, как цветок, изящен, как полет ласточки. Она закрыла глаза, словно пыталась скрыть от всего мира свое восхитительно беззаботное настроение. И тем не менее она видела все окружающее великолепие. Изогнутая луком полоса желтого песка; вода, более глубокого синего цвета, чем небо; шапки пены на волнах, с грохотом разбивающихся о риф; отдаленный горный пик – сверкающий, полупрозрачный, всемогущий, как божество. О, она была рада, что поехала сюда.

Тут она могла дышать и, прижавшись обнаженным телом к земле, наконец-то быть собой. Что-то поднималось в ней, белее пенных гребешков, ярче горного пика, – воспоминание, или вдохновение, или смесь того и другого. Никогда прежде ее не переполняла настолько сильная убежденность, что жизнь, которую она вела, – всего лишь уловка, ничтожная тень реальности. И никогда не испытывала она такой ненависти и презрения к этой жизни: пышному оперению представителей светского общества и ритуалам Бакдена. Да, даже Бакден с его крошащимися камнями казался ей гнетущим, давил всей тяжестью своего благородства и преклонных лет.

Здесь, в такой близости к земле, простой и голой, все это виделось далеким и смутным, бесформенным, как песок, сыплющийся сквозь ее пальцы.

Приподнявшись, она нашла взглядом Элиссу и Дибдина, сидевших спина к спине в тени большого зонта. Элисса не разделась – ее кожа плохо переносила воздействие морской воды. Но Дибс в порыве старческой слабоумной резвости обнажил свою чешуйчатую шкуру и, похожий на мумию, принарядившуюся в синие саржевые шорты, подставлял иссушенное тело бризу.

Опираясь на локоть, Мэри прислушалась к их разговору. Она делала это намеренно, не сомневаясь, что разговор никчемный.

– Элисса, – говорил Дибдин, – вам и в самом деле не скучно здесь?

Целых две минуты Элисса Бэйнем продолжала заинтересованно пудрить нос – за минувший час она в четвертый раз уступила своей страсти к совершенству.

– Вы знаете, что мне всегда скучно, – откликнулась она, когда уже исчезла всякая надежда на ответ. – Здесь нет мужчин.

– Нет мужчин, – хихикнул Дибс. – А как же я?

– Вы… – проронила она и больше ничего не сказала. Однако после короткой паузы потребовала: – Прикурите мне сигарету. И смотрите не намочите, иначе закачу истерику. – Она помолчала. – Я вдруг придумала вам новое прозвище – теперь, когда увидела вас во всей красе. Впредь буду называть вас Сексапил.

Он нашел в ее золотой сетчатой сумке портсигар из оникса, извлек сигарету своими узловатыми пальцами и прикурил.

Она завела руку за голову и сказала:

– Дайте ее мне, чтобы не пришлось оборачиваться. Вид вашего тела мучителен.

– Мое тело! – воскликнул он, наконец задетый за живое. – Совершенно прекрасное тело. Сотни женщин любили его.

– Это было до того, как вы начали носить корсеты, мой дорогой.

Дибса передернуло от гнева, и в отместку он нанес удар с другого фланга:

– Вы чертовски глупы, Элисса. Не понимаю, что на вас нашло. Позволяете этому Трантеру бегать за вами.

– Да, разве это не настоящее преследование? Он пытается указать мне путь спасения.

– Но… но чертов малый по уши в вас влюблен.

– Он об этом не догадывается. – Элисса глубоко затянулась сигаретой. – Он такой зануда, иначе понравился бы мне хоть разок. Всего один раз, для забавы, понимаете, Дибс… ох, извините, я хотела сказать Сексапил.

Он напряг костлявую спину.

– Это уже чересчур, Элисса. Пусть меня повесят, если это не заходит слишком далеко. Не понимаю, что происходит с младшим поколением. В мое время мы тоже крутили романы, но хотя бы скрытно, соблюдали приличия. Никогда не выставляли чувства напоказ. И мы, по крайней мере, были вежливы.

Она спросила с издевкой в голосе:

– Вы всегда говорили: «Позвольте мне?», не правда ли, Дибс, дорогой?

– Господь, сохрани мою душу! – ахнул Дибс. – Право, вы совершенно аморальная женщина, Элисса.

– Нет, я не аморальна, Дибс, – протянула она задумчиво. – Скорее неприлична. Я не буду считать себя аморальной, до тех пор пока не позволю себе заняться любовью на диване.

Мэри, слушавшая все это с каменным лицом, поежилась от огорчения.

– Мне бы хотелось, чтобы ты не говорила такого, Лисса, – внезапно произнесла она тихим голосом, глядя на морские волны. – Это слишком ужасно. Ты пачкаешь все.

– Пачкаю, – повторила Элисса. – А мне это нравится, красотка Мэри. Кто затащил нас на этот кошмарный пляж? Кто отказался от приглашения Карра в «Квинни»? Кто настаивал, чтобы он пообедал с нами здесь? Смею сказать, эта идея вызвала у него отвращение. В его взгляде читалось уязвленное достоинство. – И, проделав указательным пальцем ямку в песке, она аккуратно погребла тлеющий окурок.

– Терпеть не могу шикарные рестораны, – пробормотала Мэри в качестве оправдания. – Там так чопорно и противно. Вот почему я захотела приехать сюда. Здесь непривычно и чудесно. К тому же мистер Карр не возражал. Впрочем, он может и не приезжать сюда, если ему не хочется.

– Он приедет, – беспечно бросила Элисса. – У него язык изо рта вываливается, когда он на тебя смотрит.

У Мэри это замечание вызвало волну отвращения, словно она прикоснулась к чему-то грязному. Она тряхнула головой, отбрасывая этот намек, пока он не проник в мысли.

– Пойду еще поплаваю, – внезапно заявила она и, поднявшись на ноги, вбежала в пенистый прибой.

За полосой пены, которая опоясала Мэри бурлящими водоворотами, море переливалось синими и опаловыми оттенками и казалось нереальным, как будто воду подсвечивали лучи, прошедшие сквозь глубинные хрустальные пещеры. Ступни оторвались от теплого песка, и, внезапно очутившись на восхитительной глубине, Мэри весело поплыла к плоту, приседавшему в реверансах на якоре на полпути к рифу. Теперь она почувствовала себя очистившейся – рокочущая соленая вода хлестала по рукам и ногам, наэлектризованный воздух обогатил кровь.

Она плыла и плыла, а потом, тихо вскрикнув от восторга, ухватилась за край покачивающегося плота и одним рывком с ликованием взобралась на покрытую рогожей поверхность. Там она отдохнула, раскинув руки и прижимаясь щекой к теплым влажным волокнам. Элисса с ее пошлой болтовней осталась будто бы в тысяче миль отсюда. Прошло некоторое время, и внезапно Мэри осознала, что здесь есть кто-то еще. Она медленно повернула голову. На дальнем краю плота лежал Харви Лейт.

Они смотрели друг на друга – как ей показалось, долго-долго. Без невзрачной одежды его фигура выглядела неожиданно привлекательной: широкие плечи, тонкая талия, стройные мускулистые ноги. Наконец Мэри в странном замешательстве опустила ресницы.

– Я не думала… не знала, – произнесла она подозрительным тоном, – что вы будете здесь.

– Я и сам не думал, что тут окажусь, – медленно ответил он. – И тем не менее я здесь.

– И я тоже, – усмехнулась она. – Мы с вами снова плывем, но на другом корабле. Разве не забавно?

Произнесенные ею слова были предельно банальными, плоскими, но за ними скрывалось странное беспокойство, которое охватывало ее и прежде. Она ощущала, как оно просыпается глубоко внутри и все более настойчиво дает о себе знать. К ней возвращалось предчувствие судьбоносных перемен; оно коренилось в прошлом, но было связано с будущим, ибо на нее надвигалось нечто предопределенное. Это преобразило ее жизнь, окрашивая мгновения настоящего красками грез, разливаясь в теле странным беспомощным ожиданием. Никогда раньше не знала она столь глубокой пульсирующей гармонии эмоций, ни разу эта непонятная скованность не овладевала ею с ощущением, похожим на боль. Она не понимала, что происходит, и не могла защититься от этого. Ее пальцы беспокойно теребили ветхую рогожу, она не находила в себе сил взглянуть на Лейта.

– Здесь так прелестно, – произнесла она наконец почти нервно. – Море… солнце… снег на горном пике. Так красиво. Возникает чувство, что это место издавна мне знакомо. – Ком в горле мешал ей говорить, и собственный голос доносился до нее приглушенно, будто издали.

Не двигаясь, лишь покачиваясь вместе с плотом, словно паря между морем и небом в неком зачарованном пространстве, Харви не ответил. Забыв обо всем, сосредоточив взгляд на живой красоте собеседницы, он, казалось, обдумывал ее слова. Так прелестно, сказала она. Его сердце заколотилось, и кровь бросилась в голову. Так прелестно! Он никогда не задумывался о прелестном, никогда не искал нежной загадки красоты. Его жизнь, твердая как гранит, лишенная гибкости, управлялась общеизвестными законами. Он пребывал в поисках. И да, одна лишь истина была целью его исканий. А их побудительная сила? Не пылкое стремление помочь человечеству. Просто хладнокровное стремление получить ответы – безразличное и суровое. Но теперь, под ослепляющим светом, казалось сжигавшим его издалека, что-то всколыхнулось в его душе – иное, непреложное.

– Остров называется Гран-Канария, – пробормотала она. – «Большая канарейка»! В этом названии есть цвет и движение. Когда я думаю об этой поездке, я повторяю про себя: Гран-Канария! В нем звучит что-то будоражащее.

Ее слова, предполагающие тайный смысл, дошли до него смутно, сквозь ослепительную белизну того тайного свечения. И он спросил:

– Вы покинете судно завтра?

– Да, мы остановимся в Оротаве.

В этом была странная неизбежность. Эта женщина уйдет. Вечером корабль, рассекая теплую тьму, продолжит плавание, а утром она исчезнет.

– В Оротаве тихо, – продолжила она. – Маленький чистенький городок, который не успели ничем испортить. То, что я люблю больше всего. Мистер Карр все для нас организовал в отеле «Сан-Хорхе». Он агент моего мужа на этих островах.

– Понятно, – откликнулся Харви, и сияние внутри его внезапно угасло. Оно точно было, но теперь исчезло. Он поджал губы и заставил себя спокойно взглянуть на собеседницу. – Вам там будет хорошо, я знаю.

– А вы, конечно, поплывете дальше на корабле? – спросила она, глядя на него сверкающими глазами.

– Поплыву дальше. А потом обратно.

Повисла тишина, порожденная их непроницаемыми мыслями. Внезапно Мэри сделала импульсивный жест, словно пыталась поймать ускользающую радость.

– Вы не пообедаете с нами сегодня? О да, пожалуйста… пожалуйста, соглашайтесь. В маленьком ресторанчике на пляже. Там очаровательно. Приедет мистер Карр. И мне хотелось бы, чтобы вы к нам присоединились.

Лейт с болезненным удовольствием подумал, что должен отказаться.

– Я здесь не один, – ответил он. – Меня сюда привез Коркоран. – Он махнул рукой в сторону открытого моря, где смутно виднелась фигура Джимми, качавшегося на волнах, подобно старому морскому котику.

– Пусть он тоже приходит, – сказала она быстро. – Приходите оба.

– Ему нужно вернуться в город по делам.

– Но вы… у вас ведь нет дел в городе?

На судне он обращался с ней как последний мужлан. Он ощутил укол при этом воспоминании, и отказ замер у него на губах.

– Замечательно! – радостно воскликнула она, расценив его молчание как знак согласия. – Вы придете! Придете пообедать со мной.

Ее слова вызывали у него слабую улыбку. Увидев это, она стремительно вскочила, с невинным наслаждением вытянула аркой тонкие руки и нырнула глубоко в воду. Плот резко подпрыгнул, Харви покатился к краю и упал в нахлынувшую волну. Он открыл глаза под водой. Сияющее в подводном свете тело Мэри ускользало от него, мерцая, как белый луч луны. Он вынырнул, набрал воздух в легкие. Внезапно ему захотелось пуститься в погоню за этими промельками белого, но он остановил себя. Оттолкнулся и поплыл к пляжу, вскидывая руки над головой.

Он медленно одевался в кабинке, где пахло сосновой смолой. Его кожа порозовела, под ней бились щекочущие ручейки энергии. Невидящим взглядом он смотрел в пространство перед собой, словно отстраненно изучая нереальность того, что увидел.

Когда вошел Джимми, с мохнатого торса которого капала вода, Харви, по-прежнему бесстрастно, рассказал ему о принятом приглашении.

Коркоран, обтираясь полотенцем с ловкостью профессионала, бросил на приятеля изумленный взгляд, но промолчал. Бестактные комментарии, казалось, борются друг с другом под его крепким лбом. Наконец он произнес:

– Эк тебе свезло, паренек, гордись. Если бы мне не надо было переться в город по делам, я бы с удовольствием к вам присоседился. Но все равно пойду поздороваюсь с обществом, а потом уж сделаю ноги.

Десять минут спустя они вошли в маленький ресторан.

Мэри использовала слово «очаровательно», чтобы описать это место, и эпитет оказался точным. Небольшое, очень чистое заведение, выскобленные до белизны полы, синие клетчатые скатерти на столах. Передняя стена отсутствовала, открывая взгляду море и вездесущий горный пик. У дальней стены изгибалась длинная барная стойка, над ней виднелся ряд бутылок. Но странно – у Харви и мысли не мелькнуло о забвении, которого он так жаждал раньше. За барной стойкой на высоком табурете сидел с отсутствующим видом официант в рубашке и подкручивал усики, похожие на съехавшую вниз бровь. В углу стояло желтое механическое пианино, выглядевшее здесь довольно неуместно.

При виде инструмента глаза Джимми понимающе блеснули. Он немедленно подошел и, весело покрутив в пальцах монетку, пробудил в пианино жизнь. Пронзительная мелодия вспорола тишину, и, артистично поведя плечами, Коркоран пустился в жизнерадостную джигу. Сразу же улыбнулся официант, улыбнулся томный юнец, потягивающий абсент у барной стойки, заулыбалось испанское семейство в углу. Они это понимали, они могли по достоинству оценить подобный порыв, они тоже знали, в чем секрет счастья. Музыка низвергалась каскадом. Ноги Джимми стремительно выписывали головокружительные коленца. Официант начал отбивать ритм ладонями, дородная испанка, мать семейства, воодушевленно покачивала головой над обеденной салфеткой, заткнутой за вырез платья. Юнец открыл рот, сделавшись похожим на взбудораженную гончую, а потом вдруг начал подпевать тонким тенорком. Пока звучала мелодия, из расположенной позади кухни в зал вплывали аппетитные ароматы готовящейся еды, смешиваясь с запахами чеснока и соленого моря.

В этот момент вошла Мэри, за ней следовали Элисса, Дибс и Карр. Вновь прибывшие с любопытством уставились на открывшуюся их взорам сценку. Запыхавшийся Джимми в кои-то веки смутился, юнец онемел, официант соскользнул с табурета, а музыка умолкла с внезапным погребальным звоном. Но Мэри рассмеялась.

– Прелестно! – воскликнула она, захлопав в ладоши. – Прелестная мелодия! Запустите ее снова.

Уилфред Карр не смеялся. Остановившись в дверном проеме, он высокомерно оглядел эту неприемлемую обстановку. Казалось, его взгляд сокрушал все подряд. Никогда прежде он не посещал столь чудовищное заведение и определенно не намеревался когда бы то ни было сюда возвращаться. Лишь потакая нелепым капризам очаровательной леди, можно пообедать в такой дыре, в противном случае ни один джентльмен не опустится до этого. Его обряженная в шелк фигура одеревенела, когда он заметил Харви – тот стоял, засунув руки в карманы скверно пошитого костюма, – и спутника Харви – вульгарного потрепанного ирландца. Вся вежливость Карра вымерзла при мысли о том, что нужно представиться этим людям. Он чопорно отступил в сторону, когда Коркоран направился к двери.

– Вы меня простите, – заявил Джимми, – я бы не покинул вашу компанию, если бы не обстоятельства. Но, по правде говоря, я получил депешу и, кроме того, должен уладить кое-какие дела. Вот такой важности. – Разведя руки, он продемонстрировал огромную значимость предстоящих ему трудов, галантно раскланялся и удалился.

– Кто этот малый? – пренебрежительно поинтересовался Карр.

– Он мой близкий друг, – прямо ответил Харви.

Эти двое вперились друг в друга.

– О да, – протянул Карр, первым отводя глаза. – Естественно.

Они сели обедать в атмосфере, заряженной электричеством.

Низенький официант-романтик превзошел самого себя – вы же понимаете, не каждый день английские милорды посещают cabine[36], а обед заказывает миниатюрная contessa[37], красивая, очень красивая (bella, molte bella)! Поэтому жесткие накрахмаленные салфетки были сложены в умопомрачительные фигурки; каждую тарелку украшал букетик омытых росой фиалок; черные маленькие оливки были восхитительны, а омлет, в который по требованию гостей добавили красный стручковый перчик пименто, был взбит высоко, как в самом «Эль Тельде». В данный момент обедающие вкушали ensalada[38].

– Я должна, – провозгласила Мэри, – попросту должна добавить в свой салат немного чеснока.

Карр в ужасе дернулся и, чтобы скрыть это, поспешно закашлялся.

– Конечно-конечно. – Обернувшись, он заговорил с официантом на плохом испанском, громко и весьма высокомерно. – Знаете, – сказал он, доверительно наклоняясь к Мэри, – вам и правда следовало позволить мне все организовать, Мэри. – Имя легко соскользнуло с его языка. – Обед в клубе. Лучше, право, намного лучше, чем здесь. Потом гольф. Мы вполне довольны нашим полем.

– Но я приехала сюда не для того, чтобы играть в гольф.

– Что ж, тогда позвольте мне обустроить ваше пребывание в Оротаве, – задушевно предложил он. – Через пару дней я поеду по делам в Санта-Крус – это на другой стороне острова. Я за всем присмотрю. – Манера окружать вниманием исключительно леди Мэри вкрадчиво подразумевала, что его интерес произведет на последнюю сильное впечатление, а его шарм обезоружит ее. В этом был весь Уилфред Карр. Многие женщины говорили ему, что он очарователен, посему он был абсолютно уверен, что ни одна перед ним не устоит.

Возможно, он и был очарователен, поскольку обладал всеми необходимыми для этого качествами. Великолепно танцевал, неплохо играл в гольф и мастерски в теннис, ездил верхом, в колледже занимался боксом, выигрывал в бридж и чувствовал себя как дома в любом будуаре. Он был единственным сыном деревенского священника, но получил дорогое образование, отточившее его манеры и оставившее звенящую пустоту в его голове. Однако он инстинктивно стремился подняться на более высокую ступень. Дома он обхаживал разных людей – правильных людей; он обхаживал Майкла Филдинга. И теперь, получив это выгодное назначение, спокойную жизнь и вполне приемлемую популярность в ограниченном обществе островов, нередко говорил себе, что ему грех жаловаться.

Он довольно часто встречался с Мэри Филдинг в Англии, довольно часто вежливо восхищался ею на расстоянии. И вот она здесь – юная, прелестная женщина. Впрочем, что заставило ее пригласить мужчину на обед в этот жуткий паб – уму непостижимо. У нее всегда была такая репутация – тяга к простоте и все такое, понимаете ли. Наверное, довольно чудной каприз, некоторые невежи называли ее Алисой в Стране чудес, но, несмотря на это или, может быть, благодаря этому она была совершенно обворожительным созданием. Он снова наклонился к ней и умоляюще сложил красивые руки.

– Да, – продолжил он, – если вы вверите себя моим заботам, обещаю, вы восхитительно проведете время. Должно быть, вам очень скучно на этом мелком банановозе.

Она устремила на него любопытствующий взгляд, как ребенок, изучающий краба:

– Не так уж и скучно, благодарю вас.

Он легко рассмеялся:

– Право, вы должны поскорее взбодриться. Обещайте мне это, иначе я буду несчастен. Знаете, многие думают, что у нас тут примитивное общество. Ничего подобного. Мы располагаем всеми необходимыми благами. Более очаровательное и упоительное место трудно представить. – Карр использовал преувеличенные эпитеты колониста, который, присвоив чужие земли и преуспев в этом, рассматривает покоренную страну как собственное отражение. Явно стараясь произвести впечатление на леди Мэри, он с жаром добавил: – Идеальная Утопия. Здесь всем хорошо – а почему бы и нет? – В его голосе прозвучали лирические нотки. – Человек и зверь – все от души наслаждаются жизнью.

Харви, сидевшего с непроницаемым лицом, окатила холодная волна враждебности, по какой-то причине он ощутил отчаянную и неоправданную злость. Он демонстративно повернулся к Карру:

– Сегодня утром я видел на причале несколько мулов. Здоровьем не пышут. Непохоже, чтобы они от души наслаждались жизнью.

Карр выпрямил спину и нахмурился.

– С мулами все в порядке, – бросил он. – На них никто не обращает внимания.

– А комары? – поинтересовался Харви, отгоняя насекомое, кружившее над его тарелкой. – Похоже, и на них никто не обращает внимания.

Карр нахмурился сильнее.

– Верно, – оскалился он. – Никто, кроме старых леди и пустоголовых туристов.

– Хорошо, – ровным тоном заметил Харви. – Даже комары наслаждаются жизнью. И никому от этого не хуже ни на йоту. Никакой лихорадки. Ничего. Великолепно.

По мере сказанного лицо Карра обретало выражение понимания. Он коротко и с издевкой хохотнул:

– Так вот в чем дело! Вы наслушались панических сплетен. Мне бы следовало догадаться.

Дибдин положил вилку и спросил с недоумением:

– Послушайте, друзья мои, я не понимаю, о чем это вы говорите?

Карр энергично и пренебрежительно отмахнулся.

– Пустяки, совершеннейшие пустяки, – провозгласил он. – Сейчас на островах тут и там появляются случаи лихорадки. Ни один здравомыслящий человек не придает этому никакого значения. Среди местных всегда найдется кто-то, готовый завыть волком. Но мы-то не станем хныкать по этому поводу. Ни в коем случае. На то мы и британцы. – Это было сказано с величавым бесстрашием патриота.

– Слова истинного англичанина, – поддела Элисса, скривившись. – Но кому-то точно следовало нас предупредить. Теперь я на каждого комара буду смотреть с содроганием. У меня уже все зачесалось с головы до пят.

– Нас прилично покусали сегодня утром, – вспомнила Мэри, – когда мы шли по молу.

– Не волнуйтесь, Мэри, – успокаивающе откликнулся Карр и похлопал ее по руке. – Совершенно нелепая история. Мелкая вспышка лихорадки. Богом клянусь, это пустяки. Я прослежу, чтобы вы ничем не рисковали.

Мэри слегка шевельнула рукой, глаза смотрели отчужденно.

– Рисковать или не рисковать – не имеет значения, – спокойно произнесла она. – С тобой просто что-то случается либо не случается. Это то, во что я верю.

– Разумеется, – согласился Карр довольно желчно. – Но я все-таки прослежу, чтобы с вами не случилось ничего плохого.

Харви молчал, но в душе у него все кипело. Он знал, что его неясные предчувствия абсурдны – всего лишь инстинкт ученого. Но однажды в порту Лондона он видел моряка-индийца, страдавшего желтой лихорадкой, и никогда не забудет то ужасающе разрушительное действие, которое производит эта болезнь – тяжелая, как холера, смертельная, как чума. И слушать теперь, как этот глупец и фанфарон называет ее пустяком, наблюдать за его дешевой невежественной бравадой… Это бесило. Повернув голову, он смерил Карра ледяным взглядом. Но прежде чем он успел заговорить, Мэри поднялась.

– Давайте попьем кофе снаружи, – предложила она. – Вот здесь, на террасе.

Все встали и направились на маленькую деревянную террасу, выходящую на юг, с оцинкованными столиками, которые прятались в тени. Кофе был подан в молчании. Лицо низенького официанта выражало огорчение, словно, по его мнению, гармония дня была нарушена.

– Спать хочется, – сказала Элисса, полузакрыв глаза.

Никто не ответил. Сказать присутствующим было нечего. Мрачный Харви сидел, вытянув ноги и засунув руки глубоко в карманы. Дибс, по обыкновению разинув рот от скуки, размышлял о том, что Карр, в сущности, скверный малый, как, кстати, и обед, который, кажется, тяжеленько лег на печень!

Лицо Мэри было печальным, удивленным и задумчивым – казалось, ее занимала некая тайна, одновременно озадачивающая и драгоценная. В какой-то момент она повернулась к Харви.

– Там, на плоту, – произнесла она мечтательно, – помните? У меня сейчас такое ощущение, словно я опять качаюсь на нем. – Ее взор, уже не пытливый и не отстраненный, лучился странной, незнакомой нежностью.

Держа в руке чашку с кофе, Карр мерил шагами террасу, элегантно изображая обиду, и остановился только для того, чтобы пнуть ящерицу, пробежавшую по доскам. Время от времени он бросал быстрые взгляды на затылок Мэри. На белую гладкую шею, которую щекотал завиток волос. «Она обращается со мной на редкость небрежно, пусть меня повесят, если это не так!» – думал Карр. Наконец он перестал дуться. Улыбка растянула его полные губы.

Он подошел к Мэри и придвинул стул, изготовившись к доверительной беседе. Но, отвергая доверительность, она холодно произнесла:

– Я бы хотела вернуться на судно.

Он стремительно наклонился и засыпал ее возражениями. Еще слишком рано; «Ореола» отплывет не раньше восьми; они могут прокатиться по морю вдоль Пуэрто – его катер ждет отплытия; и самое главное, она должна выпить чая в клубе. К Карру вернулось все его обаяние, и он снова был готов вступить в игривые отношения с жизнью и этой леди.

Но Мэри встала, в ее глазах опять застыло отстраненное выражение. Остальные могут еще здесь побыть, но она и правда должна уйти.

Однако остальные пожелали отправиться с ней. Они заплатили по счету и двинулись прочь, прошли по узкому перешейку к Пуэрто, где, как многозначительно подчеркнул ранее Карр, ждал его катер. Но на этот раз прогулка по морю не состоялась. Напустив на себя несчастный вид, Карр помог Мэри сойти по ступенькам, затем спустилась вся компания, зарычал мотор. Пока катер, пыхтя, пересекал бухту, Карр получил некоторое удовлетворение – он сидел рядом с Мэри и сквозь тонкую ткань ее платья ощущал тепло и мягкость ее тела. Он осторожно подвинул ногу. Но она смотрела вперед и вдаль. И все же он не огорчился. Может, все еще сложится. Кто знает этих женщин, их не поймешь. Удивительные создания.

Пять минут спустя они подплыли к «Ореоле». Карр галантно встал, чтобы помочь Мэри подняться по сходням, – никто не умел лучше его незаметно и многозначительно сжать женский локоток, – но стоило ему протянуть руку, как кто-то агрессивно толкнул его сзади.

– Это сделаю я, – произнес Харви с угрожающими нотками в голосе. – Слышите?

– Что… – заикнулся Карр, замешкавшись от удивления. – Что вы творите?

– Пропустите, – прошипел соперник, – или я столкну вас в воду.

Ошеломленный Карр на миг лишился дара речи, но что-то в этих пылающих глазах вынудило его отступиться. Все успели перебраться на судно, прежде чем он пришел в себя. «К черту этого типа! – подумал он. – Черт, почему я его не ударил?» Улыбка окоченела на его губах, он удерживал ее усилием воли.

Сняв шляпу, агент изящно помахал ею и крикнул:

– Не забудьте! Встретимся на следующей неделе.

Плюхнувшись на подушки в катере, он ругнулся и поклялся себе, что обязательно устроит следующую встречу.

Глава 11

В шесть часов вечера, когда солнце заскользило розовыми пальцами по вершинам Санта-Аны, Сьюзен и Роберт Трантер пришли на пристань – они вернулись последними, Коркоран уже давно прибыл. На их ботинках лежала пыль – из соображений экономии они отпустили повозку на Пласе. Плечи Сьюзен слегка поникли, Роберт смотрел холодно, всем своим видом показывая, что сегодня ему довелось скорее исполнить долг, чем развлечься.

Они медленно, в молчании поднялись по сходням, каждый казался погруженным в свои тайные мысли. Потом Сьюзен ступила на палубу и внезапно увидела Харви Лейта, расхаживавшего взад-вперед у кормового люка. Ее глаза немедленно засияли, плечи расправились, словно усталость и страх мгновенно испарились. Сердце пропело: «Он жив и здоров. Он жив и здоров». В ее плотном теле вдруг появилась непривычная легкость, луч вечернего солнца окрасил золотом тусклые волосы. Стараясь взять себя в руки, она постояла немного на площадке трапа, а затем последовала за братом по проходу.

– А приятно вернуться, Робби, – отважно заметила она. – Пожалуй, в конечном счете поездка была немного утомительной.

Он не ответил.

Ее глаза помрачнели, но она продолжила, не меняя тона:

– Наверное, пойду прилягу. Голова побаливает. К ужину у тебя все будет хорошо, дорогой.

Его осанка выдавала напряжение, а в голосе прорезались обиженные нотки безвинно оскорбленной добродетели, когда он бросил через плечо:

– Полагаю, у меня всегда все хорошо.

Вздернув подбородок, он вошел в свою каюту и громко хлопнул дверью.

Но хорошо ли ему было сейчас? Остановившись на мгновение перед зеркалом, он рассеянно взглянул на свое лицо, казавшееся бледным, незнакомым; потом в замешательстве присел на край диванчика, ладонью подперев лоб. Визит в Арукас, от которого в какой-то мере зависел успех миссии, на самом деле оказался утомительным и тоскливым. Мысли блуждали где-то далеко, Роберт почти не прислушивался к важному разговору о публикации брошюр на испанском и едва не забыл взять рекомендательное письмо для мистера Роджерса в Лагуне. Весь день напролет его занимала лишь одна мысль. Элисса! Это имя, даже не произнесенное, вгоняло Роберта в краску – такова была ее власть над ним. Но почему? У него нет причин краснеть. В этом-то все и дело. Конечно! Никто не сможет этого понять, кроме него. Сьюзен, прочие обитатели этого судна да и вся клевещущая вселенная, возможно, жестоко в нем ошибались, осуждающе указывая пальцем на его чувства. Он же знал, что все не правы, что его переживания благородны, прекрасны и чисты. Да, Роберт твердо верил: она прекрасна, эта великодушная страсть, и приближает его к Богу.

Элисса – она прекрасна! И что в том постыдного? Красота – дар Божий, врученный вместе с тем самым вдохом, который влил бессмертную душу в ожившую глину. А если Элисса была грешницей, разве он должен, подобно фарисеям древних времен, осудить ее и пройти мимо? Нет, нет! Перед лицом Господа, миллион раз нет! Он с самого начала сказал, что поможет ей – чудесной женщине, оступившейся, поддавшейся искушению. Сама мысль о том, что сегодня, отдалившись от нее, он потерял три драгоценных часа, причиняла ему сокрушительную боль. О да, сокрушительную – вот самое подходящее слово. Его снова охватило жаркое желание быть с ней, спасти ее. Видение Элиссы, спасенной, освященной, стоящей рядом с ним, пронеслось перед его мысленным взором – волшебное видение, исполненное трепетной путаницы красок и звуков: легкое хлопанье ангельских крыльев, трубный глас фанфар, в гармонии взмывающий к небесам, белые, незапятнанные одежды и мягкие, чистые, розовые губы, широко распахивающиеся золотые врата и грудь, на которую можно преклонить главу. О, это было слишком, слишком невыносимо для человеческого сердца!

Его ноздри трепетали, щеки горели. Сидя в уединении своей каюты, он внезапно воздел очи горе и звучно, выразительно воскликнул: «Все могу в укрепляющем меня Иисусе Христе!»[39]

Он посидел так немного, подняв глаза к небесам, словно в молитве, потом встал, умыл лицо и руки, надел чистый воротничок, вышел из каюты и поднялся на верхнюю палубу.

Он так сильно надеялся и так мало ожидал найти там Элиссу, что при виде ее, праздно сидящей в уголке под тентом, кровь неистово прихлынула к его сердцу. Неподалеку, позади палубной рубки, свернувшись в своем кресле, как бухта троса или какая-то другая часть судового снаряжения, притаилась мамаша Хемингуэй – бдительная, злобная, приметливая. Она весь день провела на корабле. Не заметив ее, Трантер просиял и устремился к Элиссе.

Та подняла взгляд.

– Вы куда-то пропали, – томно протянула она.

Лесть всегда доставляла ей удовольствие, и рабская преданность, написанная на лице Роберта, ненадолго напомнила ей о вежливости.

– Я должен был нанести визит, честное слово, просто должен был, – горячо объяснил он. – Но… право… мыслями я весь день возвращался к вам.

Она зевнула, без капли смущения открыв большой алый рот и демонстрируя крепкие белые зубы.

– Вы утомились, – поспешно заметил он. – У вас сегодня было слишком много дел.

Его забота была братской, но он, без сомнений, мог одарить хотя бы частичкой этого сострадания Сьюзен, с ее раскалывающейся от усталости головой.

– У меня был невыносимо скучный день. Просто отвратительный.

– Пожалуй, мой день тоже можно назвать скучным, – откликнулся он, облокотился о леер и улыбнулся, глядя ей в глаза. – Впрочем, вряд ли мне следует использовать это слово. И все же надлежит удовлетвориться чувством выполненного долга. Наш визит в Арукас может принести хорошие плоды. В смысле того, что касается успеха нашей миссии. Здесь пообещали финансово поддержать нашу затею. Нас порекомендовали самому влиятельному плантатору Лагуны. Теперь мы можем на всех парах устремиться к цели. – Он задумчиво помолчал. – Надо же, как это, в сущности, странно. Весь день мысль о перспективах работы не вызывала во мне энтузиазма, но сейчас, разговаривая с вами, я едва сдерживаю азарт. Полон бодрости! И это так много для меня значит.

– Почему?

– Всю свою жизнь я был предан работе. Я рано пришел к благодати. Да, я был спасен еще в детстве. И я из бедной семьи. Мне приходилось пробивать себе путь наверх, окончить теологический колледж, упорно сражаться, чтобы получить свою долю труда в Божьем винограднике.

Элисса подняла на него недоверчивый взгляд. «Он нереален, – подумала она, – таких не бывает». А вслух поинтересовалась:

– Вы рассказываете мне историю своей жизни?

– Нет-нет! – воскликнул он и приосанился. – Но такое чувство, что я должен рассказать вам все, абсолютно все о себе, о том, что я собой представляю. Попросту не могу удержаться.

Повисла пауза. Наконец любопытство перевесило, и Элисса спросила, капризно приподняв брови:

– Вы не имели никаких дел с женщинами?

– Никаких!

– Никогда?

Он покачал головой, глядя на собеседницу блестящими, широко распахнутыми глазами. Так собака смотрит на свою хозяйку.

– Ну и ну, – пробормотала она себе под нос. – Значит, это правда. И весь этот путь из Коннектикута…

– Простите, мэм?

– Я говорю, – ответила она, – что должна называть вас Иосифом.

Трантер жарко покраснел. Намека он не понял.

– Иосифом? – переспросил он, запинаясь. – Но меня зовут Роберт.

– Теперь я всегда буду думать о вас как об Иосифе. Для меня вы как бы родились заново под этим именем. И все же, пока не знаю… Еще не решила.

Она произнесла это мрачным тоном, но у Трантера возникло ужасное подозрение, что над ним потешаются. И он с патетической серьезностью провозгласил:

– Встреча с вами дала мне огромный опыт. Настолько огромный, что я не могу представить, как вы исчезаете из моей жизни, будто… – горячо взмахнув рукой, он изрек цветистую банальность: – Будто корабль, уплывающий в ночь. Такой исход выглядит бессмысленным. Ведь из нашей встречи должно что-то произрасти. Да, должно. Все наши разговоры наедине не могут вести в никуда. О, я отдал бы правую руку, чтобы стать орудием вашего спасения… – Его голос дрогнул и оборвался. Обуреваемый эмоциями, он умоляюще положил ладонь на руку Элиссы и елейным тоном произнес: – Я хотел бы дать вам кое-что. Это чувство, которое я к вам испытываю… Да, конечно, это так. И если вы примете мой дар, я хотел бы вручить вам нечто, для меня драгоценное. Книгу, принадлежавшую моей матери. Ничего особенного, просто маленькая книжка с добрыми словами. Я ношу ее с собой последние двадцать лет. Вы… вы примете ее?

Она подняла взгляд, потом торопливо отвернулась.

– Эта мерзкая женщина там, в углу, таращится на вас во все глаза, – заметила она небрежно. – Мне-то все равно, но, может, вы против.

Обернувшись, Роберт наткнулся на немигающие глаза-бусинки мамаши Хемингуэй.

– Нет-нет, – заявил он, – я не против.

Но слегка сбавил пыл и убрал руку.

– Вручите мне свой подарок после ужина, – внезапно предложила Элисса. – С наступлением темноты, когда мы выскользнем из гавани. Получится весьма таинственно и мило. Так сказать, завершит день.

Роберт в экстазе уставился на нее. На заднем плане мамаша Хемингуэй выбралась из кресла и, шаркая, двинулась в сторону трапа. Она увидела все, что хотела, и теперь ее охватила необычайная злобная радость. Ее жирный живот слегка колыхался от беззвучного хохота, пока она спускалась, осторожно переставляя маленькие ступни в туго зашнурованных ботинках.

– Ну и дела, вот потеха, – бормотала она себе под нос. – Санта-Мария, пускай меня вздернут, коли не так. Наш святоша добился своего. Чертов надувала. Лопни мои глаза, это слишком смачно, чтобы держать в себе.

Корчась от смеха, она проскакала по проходу, как маленькая черная жаба, и бочком протиснулась в свою каюту. Как и ожидалось, Сьюзен была там – отдыхала на своей койке, накрыв лоб влажным носовым платком.

– Але-але! – прокричала Хемингуэй с величайшим радушием. – Кемаришь, значит, потихоньку. Вот и правильно. Ты уж береги здоровьичко, а то гоблины заберут. Так-то вот. Не куксись, дорогуша, учись у братца, уж он-то на верхней палубе веселится напропалую.

Сьюзен приоткрыла один глаз. Наступила пауза.

– Мой брат? – наконец спросила она.

– Он самый! – чрезвычайно жизнерадостно воскликнула мамаша Хемингуэй, облокотившись о койку. – Он самый, наш красавчик, бла-ародный кавалерчик и на фисгармонии игрунчик. Ох, Санта-Мария, уж как он сейчас играет, как играет! Но я его не виню, ни чуточки. «От работы отупеешь, иди малость побалуй». Так-то вот. Это был девиз Хемингуэев почитай сотню лет.

Сьюзен открыла второй глаз:

– Что вы хотите сказать?

Мамаша Хемингуэй разразилась смехом:

– Ты только не мельтеши, утеночек. Все у него путем, у нашего мальца Робби. В конце концов, это в природе человеческой. Иначе зачем Бог придумал нижние юбки?

Сьюзен помолчала, потом опустила голову на подушку и закрыла глаза, едва скрывая отвращение.

– Может, немного помолчим? – попросила она. – У меня болит голова.

Но унять мамашу Хемингуэй было не так-то просто.

– Божечки, случается, и у меня башка трещит. Особливо как наклюкаюсь. Ну, не буду тебе мешать, утеночек. Я только подумала, тебе будет интересно узнать, что твой братец Боб вовсю развлекается с мистрис Бэйнем. За ручки держатся. Поцелуй в кружке и Джинни на пороге. – Она запрокинула голову, пропела делано чувствительным тоном:

Кружи меня в танце, Уилли, кружи,

Вокруг, и вокруг, и вокруг.

Пусть ноги мои не коснутся земли

Под вальса волшебный звук. —

И продолжила обычным голосом:

– Любовь юных пташек и всякое такое. Силы небесные, у меня аж в глотке пересохло. – Небрежно отвернувшись, она глотнула воды из бутылки и принялась шумно полоскать горло над тазиком для умывания.

Сьюзен резко села, потрясенно и испуганно уставилась на приземистую лоснящуюся тушу соседки. Затем с выражением мучительной тревоги на лице медленно слезла с койки, открыла дверь и вышла. Мамаша Хемингуэй, которая, похоже, отслеживала каждое ее движение, словно у нее на затылке была пара хитрых глаз, крикнула вслед:

– Возьми мою шаль, дорогуша! Солнце садится, и там такая холодина, вся мурашками покроешься.

А потом рухнула на кушетку и, схватившись за свой сдобный бюст, зашлась в приступе визгливого хохота.

Сьюзен неуклюже поднялась на верхнюю палубу. От сомнительных предположений у нее голова шла кругом. Она быстро и нервно огляделась и поняла, что Роберта здесь нет – видимо, он ушел вниз. Однако миссис Бэйнем в странной задумчивости все еще сидела в кресле. Ослепительные лучи закатного солнца ярко освещали сзади ее крупную роскошную фигуру, отчего она обрела какой-то гипертрофированный вид. Сьюзен показалось, что она видит фантастическое чудовище. Ее губы сжались, на лице мелькнул легкий испуг. Но в ней жила непобедимая сила. Сьюзен подошла к этой женщине.

– Почему вы не можете оставить моего брата в покое? – прямо спросила она, говоря тихо и сосредоточенно.

Элисса взглянула на нее, потом отвернулась.

– Посплетничали в каюте? – пробормотала она. – Поговорили по-христиански с кокни-испанской подругой?

– Вам так просто от меня не отделаться, – непреклонно отчеканила Сьюзен. – Я уже довольно давно поняла, что мой брат потерял из-за вас голову.

– Тогда почему бы вам не поговорить с ним?

– Я с ним говорила. Но он ничего не понимает. Я никогда его таким не видела, он полностью и безнадежно сбит с толку.

Элисса начала пудрить нос.

– Хотите сказать, вы боитесь «полностью и безнадежно» потерять его. Это написано на вашем лице. Вы много лет тряслись над ним и теперь, когда он впервые обратил внимание на другую женщину, падаете в обморок от ужаса.

Сьюзен стиснула руки и сильно побледнела.

– Вы ошибаетесь! – воскликнула она дрожащим голосом. – Я всего лишь желаю Роберту счастья. Моя преданность ему совершенно бескорыстна. Никто не радовался бы больше, чем я, если бы он полюбил… хорошую женщину.

– О боже, – вздохнула Элисса, лениво закрывая пудреницу. – Я думала, подобные разговоры остались в далеком прошлом. Честное слово, это выше моих сил.

– Прошу прощения, – процедила Сьюзен сквозь зубы, – но вам придется найти в себе силы.

– Уходите, – томно взмолилась Элисса. – Пожалуйста, уходите. Я абсолютно измотана. Вы слишком давите. Картина из жизни ранних христиан – девушку бросают на растерзание львам. Это невыносимо.

– Легкомыслие вам не поможет, – хрипло откликнулась Сьюзен. Она задыхалась, словно ее душили. – Вы должны мне пообещать… сейчас же…

В один миг с Элиссы слетела вся ее томность, подобно упавшему к ногам одеянию. Она медленно подняла голову и устремила на собеседницу надменный, полный презрения взгляд.

– Проклятая дурочка, вы начинаете меня бесить! Неужели вы, святоши в юбке, не можете оставить все как есть и не цепляться к людям? Вы хотите, чтобы все походили на вас. Колоссальный эгоизм. И вы самая настоящая собственница! Вы что, запатентовали своего драгоценного Роберта как вторую версию Спасителя? Если так, на здоровье, мне все равно. Обращайте кого угодно, я не против. Но какого дьявола вас должно волновать, с кем я сплю?

– Да как вы смеете… – выдохнула Сьюзен, – как вы можете так говорить! Это ужасно.

Элисса коротко хохотнула, затем встала.

– Весьма приятно побеседовали, – бросила она с покровительственной грубостью. – Но, думаю, пора заканчивать. Я иду вниз. – И она грациозно проскользнула к трапу, волоча за собой перекинутый через руку плед.

Сьюзен замерла на месте, колени ее дрожали, тело ломило. Она вся горела. Казалось, что-то внутри ее съежилось и вяло провалилось в пустую темноту. Но она хотя бы высказалась. Да, она высказалась. Эта мысль ее утешила. Она обратила лицо к ослепительным небесам, чье величественное сияние, казалось, каскадами изливалось от самого престола Господня.

Господь! Да, там, наверху, есть Господь. Все хорошо, все правильно. Она может молиться. Почувствовав прилив сил и подняв голову к блистательным небесам, она беззвучно зашевелила губами в страстном призыве.

Внезапно колокол тихо прозвенел трижды – словно под сводами собора прозвучало «Господи помилуй». Внутри судна проснулась уже знакомая легкая и ровная дрожь. Плеснули по воде швартовы, заскрипели кранцы, пронзительные крики позади растворились в тиши. В недвижном прежде воздухе промчался внезапно поднявшийся бриз. «Ореола» снова отправилась в путь.

Глава 12

Ужин закончился. Трапеза, омраченная душевным смятением большинства присутствующих, прошла в неловком молчании; неотвратимость расставания нависала над столом как туча. Капитан, обычно приверженец застольных бесед, говорил мало. Что-то было у него на уме, возможно, мысль о том, что он потеряет пассажирку, к которой испытывал искреннее расположение. Или, возможно, какая-то другая, более глубокая мысль. Он часто посматривал на Мэри и наконец спросил:

– Вы все это время проведете в Оротаве, остано́витесь в отеле? – Услышав от нее подтверждение, помешкал, хотя нерешительность была не в его характере, потом сказал: – Милое местечко. Чистое, отдаленное. Идеальный курорт. И ветер всегда с моря. – Больше он ничего не добавил.

Харви вышел на верхнюю палубу, радуясь возможности после духоты кают-компании погрузиться в умиротворенность вечера. Неистовый закат угасал, пламенеющее солнце тонуло в море, а потом, будто с прощальным вздохом, исчезло из виду, и вокруг снова стало ясно и безмятежно – наступила спокойная ночь, сияющая зыбкой красотой под покрывалом бледного лунного света. За переплетенными снастями низко висела луна с ущербным краешком; она казалась воплощением слегка несовершенной прелести, как дева, что трепещет на пороге зрелости. Звезды с той же робостью мерцали в прозрачном высоком небе. По левому борту огни Лас-Пальмаса, тускнеющие, но более яркие, чем звезды, крохотными сверкающими иголками прокалывали чистый край неба.

«Ореола», слегка покачиваясь, неторопливо скользила вперед на скорости пять узлов, словно понимала, что расстояние будет коротким и якорь придется бросить до рассвета. Вода квохтала вдоль бортов и на корме, звук шел вверх, подобно серебристым пузырькам, лопающимся с тихим эхом.

Харви перегнулся через носовой леер и словно утонул в теплом забвении, окинув взглядом море, землю и небо, мирно слившиеся воедино. Но в его сердце мира не было.

Внезапно за спиной раздались шаги, на плечо легла рука. Он не пошевелился, не повернул голову, лишь спросил:

– Ну как, Джимми, провернул ты свое дельце?

Голос Харви под влиянием меланхолии звучал странно и сдавленно.

– Само собой! – вскричал Коркоран, и на фоне всеобщей безмятежности его радость выглядела преувеличенной. – А еще отправил телеграмму в Санта-Крус, и все такое. Старина Боб запляшет от восторга, когда ее получит. Говорю тебе, у меня все на мази для большого бизнеса.

– Ты очень загадочно отзываешься об этом своем бизнесе, Джимми, – безучастно заметил Харви.

– Да уж! – воскликнул Джимми. – Не годится раньше времени трепать языком, скажешь нет? Если разевать пасть на целую милю, приличных деньжат не заработаешь. – Он умолк, исподтишка поглядывая на мрачный, суровый профиль собеседника. Потом, изображая доверительность, лукаво заявил: – Но ты же мне друг, скажешь нет? Тебе-то я не прочь рассказать о том, что задумал.

– Как-нибудь в другой раз, Джимми, – торопливо отозвался Харви. – Я сейчас не готов к трогательной интимности.

– Ладно-ладно, – покладисто согласился Джимми. Он убрал руку с нарочито обиженным видом, театрально помолотил кулаками податливый воздух и, отдышавшись, взял понюшку табака. – Видишь? Вот так и надо. Всему свое время, говоришь ты? Годится, говорю я. Но ты сойдешь со мной на берег в Санта-Крусе и познакомишься с профессором, или я не Джимми К.

Наступила недолгая тишина, потом Джимми насторожился, выставив расплющенное ухо.

– Ты слышишь его? – спросил он с ухмылкой, невидимой и тем не менее выразительной. – Точно слон в посудной лавке.

Позади штурманской рубки раздалось торопливое шарканье Роберта Трантера. Он что-то мурлыкал себе под нос – очевидный признак обеспокоенности. Когда нерешительность одолевала его евангелический ум, Трантер напевал, и сейчас с полных, сложенных бантиком губ срывались шипящие звуки: «Тихо раскачивайся, прекрасная колесница»[40].

– Чтоб ему ни дна ни покрышки! – продолжил Коркоран. – Из этого недотепы кто угодно может веревки вить. Платон был прав, когда сказал, что уму-разуму ни в жисть не научишь. Ну и тупица, разгуливает тут, будто лунатик. Ей-богу, его сестра стоит шести таких, как он. – Джимми зевнул и с наслаждением потянулся, выбросив над головой сжатые кулаки. А потом с чрезвычайной небрежностью заявил: – Ну, я, пожалуй, пойду вниз. Поболтаю малость с мамашей Х. и Хэмблом. Всего лишь светские разговорчики, ты понимаешь. Не больше. До скорого. Пока, так сказать.

Тень улыбки некоторое время блуждала по лицу Харви – слишком нелепо Коркоран пытался замаскировать свои истинные намерения, – а потом исчезла. Он повернулся к леерному ограждению, ища уединения у моря, у внушительной тишины ночи. Но через мгновение его снова отвлекли – сбоку возник Трантер.

– Размышляете, доктор Лейт, как я погляжу. И впрямь, дивная ночь, для того чтобы беседовать со звездами. Да, сэр! Душноватая, впрочем. Немного влажно, не находите? Должен признаться, я весь взмок. – Фразы, произнесенные с чрезмерной любезностью, перемежались пыхтением. – Народ должен был высыпать на палубу, чтобы глотнуть воздуха.

– Народ волен делать то, что ему хочется, – отрезал Харви с угрюмым нетерпением.

Трантер рассмеялся. Взрыв его веселого, эмоционального смеха, сейчас звучавшего более весело и эмоционально, чем обычно, завершился судорожным всхлипом на грани истерики.

– Ха-ха! Конечно. – Он разговаривал так, словно пытался убедить в чем-то самого себя с помощью богатых обертонов собственного голоса. – Ну да. В каком-то смысле, так или иначе. Я только хотел сказать, что дамам наверняка было бы приятнее на палубе. Интересно, куда они подевались.

Харви отшатнулся, его замутило от слов Трантера, в которых ему почудились и бесхарактерность, и испуг, и вместе с тем настойчивость.

– Миссис Бэйнем сразу после ужина пошла в свою каюту, – бросил он через плечо. – Я слышал, как она говорила, что устала и собирается лечь спать. – Он резко развернулся и двинулся к трапу, смутно отметив выражение опустошенности, возникшее на лице Трантера.

Ушла, исчезла в ночи, в неприкосновенном святилище своей каюты! И это после всего, что она обещала Роберту! Жестокий удар. Мягкая книжка в кожаном переплете, оттягивавшая нагрудный карман, казалось, легла на сердце свинцовой тяжестью. Раздавленный, Трантер постоял немного, предаваясь самоуничижению, потом медленно заходил взад-вперед, склонив голову. Он больше не напевал.

Внизу Харви замешкался у прохода.

Может, тоже отправиться спать? Он чувствовал усталость, изнеможение, сам не зная почему. Скверное воспоминание о выражении, замеченном им на лице Трантера, засело в мозгу, впиталось в него грязной кляксой, разбудив беспричинную ярость. Это воплощение болезненной чувствительности, выставленной напоказ, лишь укрепило убежденность Харви в бессмысленности любви. Биологическая необходимость, животная реакция организма – жертвы отвратительных инстинктов. Не более того. Так он холодно рассуждал всегда. И все же сейчас повторение этой мысли поразило его глубокой печалью. Что произошло? Его чистая, ясная гордыня отшатнулась в омерзении, когда издевательски заговорил внутренний голос. А потом зазвучали иные голоса. Сбивая с толку тысячей поддразнивающих языков, его окружала красота ночи. Красота – то, чего он никогда не признавал, то, что лежало на противоположном полюсе от правды, несовместимое с его убеждениями.

Опечаленный, он двинулся вперед, миновал люк в носовой части. Корабль с непобедимой безмятежностью тихо плыл среди величавого покоя. Харви выбрался на нос. И вдруг, хотя его лицо оставалось бесстрастным, сердце распахнулось и забилось в бешеном темпе. Женская фигура, прямая и хрупкая, как волшебная палочка, предстала перед его глазами, словно окутанная дымкой тайной радости. И вот он уже молча стоит рядом с ней, облокотившись о леер и смотря в бесконечное пространство.

– Я чувствовала, что вы придете, – произнесла наконец Мэри, не глядя на него. – Теперь мне больше не грустно. – Ее голос звучал тихо, почти бесцветно, напрочь лишенный кокетства. – Сегодня был такой странный день, – заметила она. – Я в растерянности. А завтра я покидаю корабль.

– Вы не хотите этого? – спросил Харви. В его словах была болезненная холодность.

– Нет. Я не хочу покидать это суденышко. Оно мне нравится. Здесь так безопасно. Но я сойду на берег.

Он промолчал.

– У вас когда-нибудь возникало чувство, – продолжила Мэри в своей чудной, отстраненной манере, – словно что-то вас захватило и просто ведет за собой, как будто невидимые нити постоянно тянут, тянут вас вперед?

Харви хотел было насмешливо усмехнуться над безрассудностью ее замечания, но у него ничего не вышло.

– Кажется, всю мою жизнь так и было. Теперь меня тянет вперед это суденышко. К чему-то… я не знаю, к чему. И тем не менее я чувствую это. Смутно догадываюсь, но неспособна понять.

– Это довольно нерезонно, – глухо откликнулся он.

– О, я знаю, что это нерезонно. Но чувство есть. Вы посмеялись надо мной, когда я рассказала вам о своем сне. Вы считаете меня дурочкой, а возможно, и сумасшедшей. Но я ничего не могу поделать. Что-то преследует меня. Постоянно висит надо мной, как огромная птица. Не оставляет меня в покое. Я никогда не бывала на этих островах. И все же у меня смутное чувство, что я туда возвращаюсь. Я никогда не встречала вас прежде, и все же… о, я вам это уже говорила! Думайте, что хотите, но это правда, неотвратимая, как смерть. Сегодня там, на плоту, у меня возникло чудесное ощущение, что я знаю вас лучше, чем саму себя. – Она умолкла с легким вздохом, взлетевшим, словно белая птица, потерянная и испуганная, далеко от земли.

Он заставил себя сказать:

– На море в голову приходят разные причудливые фантазии. Они не имеют отношения к жизни. Через шесть недель вы вернетесь в Англию. Забудете все. И ваши «невидимые нити» весело потянут вас в элегантные рестораны, в оперу, на эти чаепития, о которых вы говорили недавно. Весьма привлекательная жизнь!

Она впервые повернула к нему голову. На ее лице, размытом, призрачном, до странного белом, выделялись скорбные темные глаза.

– Это всего лишь видимость, – печально отозвалась она. – Мне не нравится эта жизнь. Никогда не нравилась. Никогда. Я не на своем месте. Почему-то я не вписываюсь в нее. – В ее голосе прорезались нотки боли, она говорила все быстрее. – Вы думаете, я так и осталась ребенком, ничего не смыслю в жизни. Но это неправда, поэтому иногда все становится невыносимым, поэтому мне необходимо убежать… убежать прочь. Там все так тщетно, так шумно и суетливо. Никто не сидит на месте… вечеринки, еще вечеринки, коктейли, танцы, синематограф, бросаются то туда, то сюда… никогда не останавливаются… каждую свободную минуту заполняют джазом. Граммофон Элиссы – она без него умрет. Единственная мысль: как бы мне еще развлечься? Вы не поверите, там даже нет времени подумать. Вы считаете, что я глупа, что у меня нет чувства меры, чувства юмора. Но по моему мнению, ты получаешь от жизни лишь то, что в нее вкладываешь. А мои знакомые умеют только брать, постоянно брать. Снаружи все такое яркое и сверкающее, но внутри – ничего настоящего. И никто… никто этого не понимает. – Не в силах внятно сформулировать свои мысли, она оборвала себя и снова повернула печальное лицо к морю.

Он долгое время молчал в оцепенении, потом откуда-то изнутри пришел ответ.

– Вы замужем, – глухо выдавил он. – У вас есть муж.

Меланхолия, окружавшая Мэри нежной тенью, снова окрасила ее голос, когда она произнесла, словно повторяя затверженный урок:

– Майкл очень добр ко мне. Он ко мне привязан. А я очень привязана к нему.

В душе Лейта шла внутренняя борьба, и наконец он не выдержал. Слова прорвали все барьеры и яростно выплеснулись наружу.

– В таком случае у вас нет причин жаловаться. Муж любит вас, а вы любите его.

Все исчезло – корабль, море, ночь, – и мир застыл в неподвижности. Мэри беспомощно сжала руки. И прошептала:

– Ненавижу себя за то, что сейчас скажу. Но вы спросили. Я не могу… я никогда не любила. Никогда. Я пыталась… но напрасно. Словно все это отобрали у меня много лет назад.

Пролетали минуты. Оба молчали. Судно возобновило уверенное движение, на море снова поднялась легкая зыбь. Ветер уносил с собою страстные вздохи волн. Звезды трепетали в прозрачном небе, как распахнутые, чисто умытые глаза. Двое стояли рядом в темноте. Больше ничего не имело значения. Время и пространство исчезли. Что-то таинственное и сокровенное объединило мужчину и женщину. Корабль перестал быть кораблем, превратившись в божественную стихию, внутри которой некая сила мгновенно спаяла их в единое существо, невзирая на разделенные тела. Да, они стали единым целым, объединенные силой, которую невозможно постичь разумом. И все же она была здесь, непостижимая, но реальная. Вне прошлого, вне будущего, мистическая, подлинная. Сердце Харви безумно билось. Неземная сладость висела в воздухе, готовая влиться в его кровь. Дрожа, он желал только одного: узнать, что Мэри его любит. Больше ничего. Но он молчал – казалось, любое слово разрушит это мгновение. Наконец позади чуть слышно пробил колокол.

Мэри вздохнула:

– Я должна идти. Да, мне пора.

Он молча повернулся и последовал за ней. Каждое ее движение было драгоценно, исполнено смысла. В проходе они остановились и, не обменявшись ни единым взглядом, разошлись по своим каютам. Он не осмелился посмотреть на нее. Они даже не попрощались.

На судне воцарилась долгая тишина. Когда краешек солнца показался над морем, сливаясь с ним в чистой, незапятнанной красоте, к этой тишине примешалось нечто томительное, хотя и непорочное. Картежники тоже наконец разошлись. «Ореола», казалось, уснула.

Но тут, нарушив вездесущий покой, на верхней палубе раздались торопливые шаги Роберта Трантера. Все это время он провел в своей каюте. К счастью, Сьюзен видела, как он туда заходил. Но он должен был снова выйти. Ужасно жарко, просто нечем дышать. Нужно же человеку глотнуть воздуха, а там будь что будет.

Он очутился на верхней палубе, окруженный безмятежной красотой, – о да, красотой творения Создателя, – и беспокойно зашагал туда-сюда, туда-сюда. Надо же, как жарко! Он нервно ослабил ворот. Не стоит ждать от парня, что он в такую ночь останется взаперти. И все же он должен спуститься, да, сэр, нельзя же гулять всю ночь напролет. При этой мысли бледная улыбка мелькнула на его лице. Он, Роберт Трантер, исполнит партию Дон Жуана! Затем улыбку сменило выражение испуга.

Как же ему хотелось повидаться с миссис Бэйнем после ужина! Она обещала, да, пропади все пропадом, она обещала! Не в стиле Элиссы – да, почему бы ему не называть ее Элиссой, это ее имя, в конце концов, – так вот, не в стиле Элиссы нарушать данное ею слово. Он знал, что эта женщина исполняет свои обязательства.

Боже, как жарко! Его терзали внутренний огонь и волнение. Промокая лоб носовым платком, он отчаянно попытался взять себя в руки, но безуспешно. Она сказала, что примет книгу, так? После ужина. Но сразу ушла в свою каюту. Вывод, который он сделал раньше, напрашивался сам собой и теперь поразил его с удвоенной силой.

Должно быть, она подразумевала, что он придет в ее каюту и вручит книгу. Да, в самом деле, это она и имела в виду. Почему бы и нет? Он торопливо сглотнул и снова промокнул лоб. Да, почему нет? Разговор произошел сразу после десяти. А завтра она покинет судно.

«Завтра она покинет судно», – тихий шепоток, возможно его собственный, повторял и повторял эти слова.

О, он не позволит Элиссе уйти вот так. Нет-нет. Она подумает, что он забыл свое обещание или выкинул злобный трюк. Нет, сэр. Он не может выкинуть такой злобный, подлый трюк.

Внезапно он перестал вышагивать по палубе. В его застывшем, словно под гипнозом, взгляде появился страх. Он повернулся и медленно пошел по трапу. Осторожно приблизился к двери ее каюты. Трепеща, легонько постучал, неловко открыл дверь.

Элисса не лежала на койке, а, полуодетая, раскинулась на кушетке. Взгляд Роберта остановился на ее роскошно разметавшемся одеянии, но ослепило его другое – она сама.

– Право, – промолвила она совершенно спокойно, – долго же вы раздумывали.

Трантер не ответил. Испуг на его лице растворился в постепенно проступавшем выражении похоти. Он уставился на нее снова – на ее волосы, кожу, изгиб пышного бедра. В горле у него пересохло. Он забыл обо всем. Спотыкаясь, вошел в каюту. И закрыл дверь.

Глава 13

Так или иначе, ночь уступила очередь утру, и теплая красота тьмы опустилась в океан, как утомленная рука. Пришел рассвет, холодный и суровый, безжалостно разбрасывая по небу полосы света. «Ореола», стоявшая на якоре у Оротавы с семи часов, вольно покачивалась на серой зыби, у верхушек мачт клубился туман, влажный пар оседал на латунных деталях. С подветренной стороны та же густая дымка лежала на пляже, ползла белесыми щупальцами по городу и собиралась в мрачные облака вокруг Пика, заслоняя вид, и лишь в крошечных зыбких разрывах мелькали цветные пятна – желтая крыша, зеленое перышко пальмы, пурпурный взрыв соцветия, – вспыхивая и тут же исчезая с мимолетным, дразнящим очарованием. На черный вулканический песок глухо накатывали волны. Морские птицы, кричащие и плачущие над судном, пронизывали гул прибоя воплями одновременно безутешными и зловещими.

– Иов многострадальный, – заметил Коркоран, стоя на верхней палубе рядом с мамашей Хемингуэй и оглядывая окрестности. – Смотрю я на все это, и что-то не в восторге. Почти ничего не видать, а что видать, выглядит жутковато.

Не сводя глаз-бусинок с берега, его собеседница передвинула сигару из одного уголка рта в другой.

– Ты бы заткнулся, что ли, – пренебрежительно посоветовала она. – Просто заткни фонтан. Кто ты такой, чтобы судить? Что ты об этом знаешь? Когда туман разойдется, тут все цвета радуги заиграют. Да тут ступить некуда – кругом цветы. Помнишь, как пел Джордж Лэшвуд? «Каждое утро покупаю тебе фия-алки». Великий парень был наш Джорджи. Ну так вот, тут ему и покупать не пришлось бы. Да и тебе тоже. Они выпрыгивают отовсюду, как черти, прямо бьют по глазам. Хотя я ломаного гроша за них не дам, мне начхать, есть они или их нету. Ну такая я. Заруби это себе на носу.

– Все ясно, – хмуро откликнулся Джимми. – Уж ты-то никому ломаного гроша не дашь, поэтому тебе так дьявольски везет в карты. Когда отплываем?

– Скоро уже поднимем якорь. Как только сойдут наши шикарные пассажиры-задаваки. Вот тебе городишко не глянулся, петушок, а капитан терпеть не может эту гавань. И то сказать, так себе гавань. Вон там, с подветренной стороны, скалы. Чуть зазеваешься – в лепешку расшибет. Походил бы ты с мое по морям, сразу бы дотумкал, что это значит. Отплывем через полчаса, что угодно ставлю. К пяти будем в Санта-Крусе. Старый добрый Санта! Вот тогда только ты и видел старуху Хемингуэй. Она сразу, presto pronto[41], побежит в свой домишко. И там – ноги на циновку, локти на стол и давай поглощать comida[42]. Если до тебя не дошло, это значит подкрепляться как следует. А то как-то противно мне тут столоваться. Торчит напротив этот чертов старый богатей, будто кол проглотил, мне и кусок в рот не лезет. Все равно что ужинать рыбой напротив Букингемского дворца. Вульга-арно, жуть как вульга-арно, но это чистая правда. – Внезапно она полуобернулась и бросила на собеседника лукавый взгляд искоса. – Кстати, раз уж мы о правде заговорили. Ты чем собираешься заняться в Санте?

– Дельце у меня там, – ответил Джимми, поглаживая подбородок. – Фартовая деловая встреча.

Хемингуэй недоверчиво прыснула:

– Давай начистоту. Ты меня не одурачишь. Дельце у него, поглядите-ка. Рокфеллер тут выискался. Ты на мели. Знаю я, куда ты двинул вчера в Лас-Пальмасе. Галстучную булавку свою закладывать, чтобы огрести деньжат на партейку в рамми. И все продул старухе Хемингуэй. – Она самодовольно хлопнула по сумке, лежащей на ее бюсте. – Теперь всё тут. В частном сейфе. А ты снова зубы на полку.

Пораженный ее дьявольской интуицией, Джимми раскрыл рот. Если бы он не был так расстроен, то, наверное, покраснел бы.

– Что за мерзкую чепуху ты несешь? Разве меня не поджидает работа, как только я сойду с этой посудины? Разве все не подготовлено? Разве мой друг профессор Синнот не ждет меня с распростертыми объятиями, чтобы взять в партнеры?

Хемингуэй в невероятном изумлении уставилась на собеседника. И засмеялась. Сначала тихо, будто смакуя шутку. А потом не выдержала и загоготала, схватившись за леер обеими руками, чтобы не упасть.

– Синнот! – взвыла она. – Старикан Боб Синнот, он еще держит развлекательное заведеньице рядом с ареной для корриды. Божечки! У него всего-то и есть, что тошнотный тир для негров и старая кляча – катать бамбинос. Ох, помоги мне нечистый, вот это смак. Знаю я старикана Синнота. Никакой он не профессор. Он развалина. Чертова развалина наш Боб, я тебе говорю. Еле-еле на ногах держится. Его заведение вот-вот рассыплется на части, и, клянусь, следом рассыплется он сам. И этот деляга, значит… этот деляга, значит, берет тебя в партнеры? – Она снова зашлась хохотом.

Джимми недоверчиво и растерянно уставился на нее.

– Чепуха сплошная, – запинаясь, промолвил он. – Просто чушь собачья. Дельце верное, мы с Бобом были корешами в Колорадо, он мне написал и позвал сюда.

Мамаша Хемингуэй смахнула слезы с глаз, сладострастно затянулась сигарой.

– Вот погоди – и сам увидишь, – заявила она уверенно. – Просто погоди. Старикан Боб Синнот задолжал всем в округе. Да он за любую соломинку ухватится. У этого пьянчуги ничего нет, даже медяка потертого.

Мертвое молчание.

– Ах, – слабо пробормотал Джимми. – Ты ошибаешься.

Она жизнерадостно покивала:

– Говорю тебе, петушок, ты поставил не на ту лошадь. Скоро сам ко мне прибежишь, принесешь новости мамаше. Мол, боже мой, помогите мне, мэм, поделитесь хоть корочкой хлеба. Но ты не куксись. Я тебе с голоду подохнуть не дам. У Хемингуэй сердце на правильном месте. Старое и уродливое, но золотое. – Она стрельнула в собеседника лукавым взглядом. – Калле-де-ла-Туна, сто шестнадцать. Мой домишко все знают. Почтение без предпочтения. Скажи «заведение мамаши Хемингуэй» и прикинься простачком. Можешь хоть у полисмена спросить, если вздумается. – Она еще раз с наслаждением втянула носом сигарный дым. – Да не бери ты в голову, петушок. Выше нос. Будь как мистрис Бэйнем. Вот уж кого с толку не собьешь. – Кажется, Хемингуэй всерьез вознамерилась подбодрить собеседника. – Ты ее видел? Разгуливает тут как кошка, объевшаяся сливок. А хочешь знать почему? – Она интригующе вскинула брови и прыснула, явно наслаждаясь моментом. – Ты ничего не заметил? Транти нашего все утро не видать. Молельными бдениями забавлялся во внеурочное время. Стели гладко, спи сладко, прекрасная колесница. Заляг на дно, фисгармонщик сладкий, если боишься напороться на свою же песенку.

Коркоран недоверчиво посмотрел на нее, нахмурив брови.

– Может, хватит уже? – сказал он наконец, все еще безутешный. – Всегда думаешь о людях самое плохое.

– Самое плохое? – запальчиво вскинулась она. – Я ли не видела, как он топчется перед ее каютой и блеет, будто потерявшаяся овца, чтобы его впустили? Я ли не приметила его… – Она внезапно осеклась, впившись взглядом в Сьюзен Трантер, которая вышла из-за штурманской рубки.

– Вы не видели доктора Лейта? – спросила Сьюзен.

– Нет, – елейным тоном пропела мамаша Хемингуэй. – Мы его не видали, дорогуша. Стоим тут, треплемся о погоде, цветочках и всяком таком. Прекрасные розы цветут весной, тра-ля-ля. Есть такой госпел, спроси вот у Рокфеллера, если не знаешь. Но médico[43] ни единым глазком не видали. Сидит в своей каюте как пить дать. А зачем он тебе сдался, дорогуша?

– Не имеет значения, – довольно жизнерадостно ответила Сьюзен. – Это не так важно.

– Твой братец никакой хворобой не мается, надеюсь? – заботливо поинтересовалась мамаша Хемингуэй. – Ничем не огорчен, надеюсь и молюсь?

– Он и в самом деле выглядит неважно, – признала Сьюзен. – Но это ничего, правда.

– Ах, – мягко выдохнула Хемингуэй. – Наверное, у него несварение, дорогуша. Беспокойная, видать, выдалась ночка.

Все умолкли. Потом, словно для того чтобы нарушить эту тишину, в зачарованном воздухе раздался скрип уключин, и из тумана выплыл баркас. Управляемый восемью босоногими мужчинами, которые выстроились в два ряда вдоль бортов, он медленно приближался к «Ореоле».

– А вот и лодка, – внезапно сказал Джимми. – Они сходят на берег, эти трое, остаются в Оротаве.

– Ну и скатертью дорога! – воскликнула мамаша Хемингуэй, отправляя за борт окурок, зашипевший в воде. – Когда они попрощались за завтраком, я и слезинки не уронила. Маленькая леди еще ничего, годится, это я признаю. Так-то вот. «Мэри, Мэри, сумасбродка, что растет в твоем саду?» Хочешь не хочешь, а почувствуешь к ней симпатию. Но двое других! В общем, против натуры человеческой не попрешь, но, убейте меня, от таких, как они, лучше держаться подальше.

Трое на верхней палубе умолкли, с разными эмоциями наблюдая за приближающейся лодкой. Тем временем на палубе ниже Харви Лейт, приоткрыв дверь каюты, тоже уставился на баркас, но казалось, его мрачный сосредоточенный взор был прикован не к танцующему суденышку. Мыслями Харви витал далеко, поглощенный одной навязчивой идеей. На лице под недавно обретенным загаром проглядывала странная бледность. Лейт будто разом лишился всех своих способностей, и его разум с каким-то тупым изумлением отстраненно созерцал эту фигуру – чужую, неузнаваемую.

Баркас, движимый тяжелыми ритмичными взмахами весел, подплывал все ближе и наконец исчез из виду за кормовым подзором «Ореолы». Теперь, он, наверное, качается у борта.

У Харви тяжело перевернулось сердце. Туманная даль опустела, он был окружен прозрачной дымкой одиночества, капельки влаги падали с притолоки, как слезы.

Он вяло прислушивался к скрежету багажа, который волокли по трапу, к топоту, голосам. Но все это доносилось до него смутно, без содержания и формы. Внезапно он поднял голову. В проходе стояла Мэри, одетая по-дорожному, серьезно смотрела на Харви, ее лицо было странно напряжено.

– Ну вот я и ухожу, – произнесла она, и Харви едва ее расслышал.

Он уставился на нее, как во сне. Она уходит.

– Я попрощался с вами… со всеми вами… за завтраком.

– Знаю, но я пришла, хотя в этом не было необходимости. Лодка у борта.

Он выпрямился:

– Да, я видел, как она прибыла.

Он умолк. Заторможенно, без всякой причины, взглянул на часы. Руки у него дрожали.

– Уезжать в такую морось – просто сказка, – пробормотала она все тем же тихим голосом. – Все кажется необычным. Но завтра… завтра, наверное, солнце выйдет снова. И все изменится, правда?

– Да, все изменится.

Они взглянули друг на друга. Ее глаза сияли испуганно и печально, щеки горели, белая фигурка казалась невесомой и хрупкой.

Перед его внутренним взором вспыхнуло видение ласточки, утомленно порхавшей над палубой. Внезапно Мэри показалась ему похожей на усталую птичку.

– Как только вы окажетесь на берегу, все у вас наладится, – решительно произнес он. – Я знаю, грустно покидать корабль.

– Конечно. – Она попыталась улыбнуться, но вместо этого вздохнула, словно у нее перехватило сердце. Крупная слеза повисла на ресницах и медленно поползла по щеке. – Не обращайте внимания, – пробормотала она едва слышно. – Это пустяки, правда. Я довольно часто выставляю себя дурочкой, ничего не могу с этим поделать.

– С вами все хорошо?

– О да, – выдохнула она. – Все хорошо. Не беспокойтесь об этом.

Наклонив голову и отвернувшись, подобно испуганной птице, ищущей убежища под собственным крылом, она застыла без движения. Внезапно протянула руку:

– Что ж…

Он взял ее теплую маленькую ладонь, сердце сжалось от невероятной боли.

– Я не пойду провожать баркас, – произнес он заплетающимся языком.

– Нет… не ходите.

Боль в сердце вынудила его дать ненужное пояснение:

– Другие… они будут там.

– Да.

– Так что это… это действительно прощание.

Мэри эхом повторила последнее слово, будто оно ее ужаснуло. Постояла еще секунду неподвижно и сиротливо, а потом вся пустота необъятного пространства поднялась волной и нахлынула на Харви. Ее рука уже не касалась его руки, ее блестящие глаза больше не всплывали перед ним навязчивым видением. Она ушла.

Он безучастно опустился на кушетку и обхватил голову руками, словно не находя сил посмотреть в лицо реальности. Он не видел, как лодка отошла от судна и заскользила обратно, к затянутому туманом берегу. Никогда прежде Харви не чувствовал себя таким одиноким – одиноким до ужаса. Ведь он долго жил настоящим отшельником, абсолютно не осознавая этого. А теперь все эти годы уединения прокатились по нему единым, вырвавшимся на свободу шквалом неослабевающей, невыносимой боли. Он увидел себя со стороны – сурового, чужого для всех, не обладающего даром дружбы, неспособного внушить любовь. Злая судьба оторвала его от работы, сделала парией на этом судне, пригнала к незнакомым берегам, где он на мгновение остановился, будто на пороге новой жизни, и душа его затрепетала от удивления и восторга. Но удивление умерло, мгновенный восторг рассеялся, и на этом корабле – орудии и символе его судьбы – он в унынии возвращался тем же путем, каким пришел сюда. От ужасной, нарастающей горечи сдавило горло. Сверху на него обрушился топот ног по палубе, слух резанули выкрики отдающих команды и тяжелый скрежет напрягшейся лебедки, неустанно накручивающей канат якоря на барабан. Но он ничего не слышал, сидя в каюте, и полными смертельной тоски глазами смотрел прямо перед собой.

Дождь усилился, пронизывая серый промозглый воздух, с унылой монотонностью капая с мокрых вант. Неожиданно с океана налетел ветер, его внезапные шумные порывы требовательно толкали судно к берегу, увенчивая волны гребешками лопающихся пенных пузырьков.

Кричали и плакали морские птицы, кружили и ныряли, кружили и ныряли, снова и снова, потерянные и одинокие. Опустошенностью, а еще одиночеством и забвением веяло с беспросветного неба. Возможно, завтра выглянет солнце и легкий бриз запляшет над расцвеченной яркими красками землей, но сейчас, когда «Ореола» билась боками о тяжелые волны открытого моря, там, позади, царила лишь печаль и трагическая безысходность. Корабль, сражаясь с волнами, уходил прочь. Прочь.

Глава 14

Но вскоре дождь прекратился.

Короткий путь до Санта-Круса подошел к концу, и «Ореола», залитая лучами солнца, пришвартовалась у изогнутого мола.

Бросив последний взгляд на город, лежавший, как сверкающий цветок, на груди горы, Сьюзен вбежала в каюту брата.

– Мы приплыли, Робби! Наконец-то приплыли!

Она была в приподнятом настроении, охваченная волнением прибытия. Вдобавок ее не покидало чувство облегчения, оттого что Элисса осталась в прошлом. Но в следующую минуту, отвернувшись от двери, Сьюзен внезапно замерла.

Стоя к ней спиной, Роберт склонился над своим сундуком и возился с ремнями. Его волосы были растрепаны – похоже, он поспешно встал с постели и теперь притворялся, что занят.

Сьюзен распахнула глаза от удивления – упаковкой вещей брата всегда занималась она.

– Что такое? – воскликнула она. – Я все-таки забыла что-то уложить?

– Да пряжку надо поправить, – пробормотал Роберт, не поднимая головы. – Кажется, ремень держался не так крепко, как следует.

Сьюзен не ответила, с подозрением наблюдая, как брат неловко подтягивает ремень. Наконец Роберт, покрасневший от усилий, выпрямился и повернулся к ней.

– Сейчас ты чувствуешь себя лучше? – медленно спросила она.

– Да.

– Я немного беспокоилась за тебя этим утром, – настойчиво продолжила она, и в ее голосе звучало сомнение. – Подумывала, не попросить ли доктора Лейта тебя осмотреть.

Роберт покраснел еще сильнее.

– Нет-нет, – поспешил отказаться он. – Я не могу… не хочу его видеть.

– Тогда что происходит, Робби? – умоляюще спросила Сьюзен, пытаясь поймать его взгляд.

Но безуспешно. Он отвернулся к иллюминатору и воззрился на порт:

– Ничего не происходит. Ничего.

Они помолчали.

– Ладно, – наконец произнесла Сьюзен с неожиданной живостью. – Надо было тебе выйти со мной на палубу и посмотреть, как судно заходит в гавань. Большой город. Думаю, тебе понравится. Я видела краешек Лагуны высоко на холме, будто на полпути к небу. Здесь ужасно красиво. Зеленые долины и леса, плантации, множество пальм. Никогда не думала, что пальмы могут вырасти такими высокими. Совершенно незнакомая земля. У меня предчувствие, что она сыграет большую роль в нашей жизни, Робби. Оно появилось в тот момент, когда я все это увидела. Произойдет что-то очень… о да, очень важное. Такое вот у меня возникло ощущение. Некоторые уже сошли на берег, – тараторила она. – Эта тетка Хемингуэй испарилась как дым. На пристани ее встречали две девушки… очень странного вида, знаешь ли, и просто повисли у нее на шее. Представляешь, ну и сцена была. Это совсем никуда не годится, должна я заявить. – Она сделала паузу. – Мистер Коркоран тоже сошел на пристань, весь разодетый, в новом галстуке. Выглядел щеголем, но попрощался наскоро. Видно, куда-то спешил. – Она снова помолчала. – А теперь, наверное, пришло время поспешить и нам.

Не отвечая, он продолжал вглядываться в порт.

– Когда появится мистер Роджерс?

– Он встретит нас, как только судно причалит. Так нам сказали в Арукасе. Ты разве не помнишь, Роб? Надо прямо сейчас пойти попрощаться с капитаном Рентоном. Он был очень добр. – Она задумалась. – Пожалуй, сначала у него были сомнения на наш счет. Я слышала, как он говорил, что недолюбливает миссионеров. Отчасти, конечно, не доверял нам. Но надеюсь, мы показали ему, что отличаемся от прочих.

Роберт нетерпеливо взмахнул руками и непроизвольно развернулся, шевеля губами и раздувая ноздри, как норовистый конь.

– Сьюзен! – воскликнул он и осекся.

– Что?

– Разве ты не видишь? – крикнул он почти в истерике. – Разве ты не видишь, в каком… как я… Не видишь, в каком я состоянии?!

Сестра не сводила с него глаз. Она взяла его руку и сжала в ладонях.

– Я понимаю, Робби. О мой дорогой, я так уважаю тебя за это.

Он ошеломленно переспросил:

– Уважаешь?

– А почему нет? – горячо возразила она. – Ты меня не обманешь. Я и правда вижу, что ты несчастен. Бог свидетель, я с самого начала видела, что происходит. Тебе пришлось сражаться, Робби, но ты явно выиграл сражение. Тем ценнее победа.

– Но, Сьюзен… – прохныкал он.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – торопливо перебила она. – Ты так впечатлителен. Да-да. Раньше ты ни с чем подобным не сталкивался. Я знаю, что она красива. Но она плохой человек, Робби, хуже не бывает. Если бы ты проявил слабость, эта женщина испортила бы все – всю твою жизнь. Разве ты не чувствовал, как я беспокоюсь? Я без конца молилась, чтобы с тобой все было хорошо. И что же? Она ушла, и я благодарю Бога, что мы видели ее в последний раз.

Он смотрел на сестру в остолбенении, разинув рот и распахнув влажно поблескивающие глаза.

– Помни, – произнесла она тихим ободряющим голосом, – сам Спаситель подвергался искушениям. Эта мысль должна изгнать горечь из твоего сердца.

С его губ слетело невнятное стенание, бессвязные слова уже готовы были сорваться с языка. В истерическом порыве раскаяния Роберт собрался с духом, чтобы заговорить, но внезапно раздался стук в дверь. Этот звук, повелительный и резкий, прогремел, как выстрел из пистолета. Брат и сестра повернулись к двери, та открылась, и вошел мужчина.

Он был высок, светловолос, в очках. Казалось, что белый хлопчатобумажный костюм болтается на его костлявых приподнятых плечах, как на вешалке. Держался он с непринужденным самообладанием человека, все знающего наперед, однако угрюмые складки у рта и сумрачный блеск в глазах выдавали силу, которая таилась внутри, подобно тлеющему пламени. Он окинул Трантеров тяжелым изучающим взглядом, потом протянул твердую сухую руку, покрытую рыжеватой порослью.

– Вы вовремя, – спокойно заявил он неприятным дребезжащим голосом, словно они прибыли к обеду на каком-нибудь речном пароме. – И я говорю вам: добро пожаловать. Вы упаковали пожитки? Моя двуколка готова к отъезду и ждет нас на пирсе.

– Итак, – сказала Сьюзен, набрав в грудь воздуха, – вы, должно быть… мистер Роджерс, верно?

Он кивнул с едким согласием:

– Мое имя Аарон Роджерс. Бывший плантатор из Джеймс-Ривер-Уэй. Бросил плантацию, когда болезнь погубила все растения. Вот уже три года сижу на этом безбожном острове. Выращиваю бананы, люцерну и лимоны. Рад дать вам пристанище, пока вы не обзаведетесь своим домом. – Он резко поднял глаза и ожег Трантера мрачным взглядом. – Я так доволен, что вы прибыли, брат. Это место – клоака. Погрязло в черном богопротивном невежестве, задыхается и гноится.

Под этим пронзительным взглядом Трантер вздрогнул и поник, краска смущения снова залила его щеки.

– Мы довольны еще больше, сэр, – пробормотал он, словно пытаясь защититься. – Безмерно рад познакомиться с вами.

– Вы как нельзя кстати, – загадочно бросил плантатор. – Если вы не приведете эти души к спасению сейчас, тогда можете бросить их совсем – пусть гниют в аду. – Он помолчал, а потом с безжалостным удовольствием драматично процедил: – Вы попали сюда в разгар страшной болезни, она поражает эти места уже много лет. Желтая лихорадка. Ужасная штука. Отвратительная, гибельная. Говорят, ее завезли из Африки на либерийском трамповом пароходе. Но по моему мнению, это Божья кара. Ни больше ни меньше.

– Нам об этом говорили, – вмешалась Сьюзен. – Но, как мы поняли, опасность невелика.

– Как же, невелика, – эхом откликнулся Роджерс с уничижительным презрением. – Дела очень плохи, отравлено все. Власти пытаются замять разговоры. Но, призываю в свидетели Господа, Создателя моего и Судью, заглушать им приходится мощную и громкую песню.

Сьюзен сжала губы.

– Вспышка в Лагуне? – серьезно спросила она.

– По всем верхним районам, – язвительно ответил плантатор. – Власти из сил выбиваются – стараются не пустить эпидемию в Санта-Крус. Выбиваются настолько, что у них нет времени как следует позаботиться о нас. Я вам больше скажу: зараза продвигается на запад. Проникла на другие острова. До меня дошли вести, что на прошлой неделе начали болеть и в Лас-Пальмасе. Но центр – в Лагуне. В пригороде есть поместье, недалеко от моего жилья. Каса-де-лос-Сиснес. Принадлежит полоумной старухе-испанке. – Холодные нотки горечи прорезались в его голосе. – У нее титул – она из тех, кого называют «маркиза». Можете себе представить? Но чтобы держать поместье в порядке, голубой крови недостаточно. Оно разваливается на части. Многие фанеги[44] невозделанной земли, выжженной и заросшей сорняками. Там не хватает воды. И маркиза ее не получит, пока я здесь. Так вот, там этот гнойник и вскочил. Она потеряла половину своих батраков из той кучки жалких отбросов, что на нее работали. Кладбище переполнено.

За этими леденящими кровь речами последовала краткая пауза. Потом Роберт сделал глубокий вдох – как видно, настраиваясь на бодрый лад.

– Что ж, – провозгласил он, – значит, у нас полно работы. Давайте ею и займемся. – В его сочном голосе звучал пафос, подпорченный, впрочем, весьма фальшивой нотой.

– Тогда прошу за мной, – отрывисто сказал Роджерс. – Вынесите ваши вещи на берег.

С суровой торжественностью он вывел Трантеров из каюты на солнечный свет, в жестком блеске которого теперь было нечто безжизненное и устрашающее. Впрочем, Роберт чувствовал себя каким угодно, но не безжизненным. Его недавняя нерешительность исчезла. Каменный взгляд Роджерса будто впрыснул в него нервический пыл. Он, всегда смотревший на бытовую возню сестры со снисходительной отчужденностью, теперь оттолкнул Сьюзен в сторону и захлопотал над багажом.

Она понаблюдала за братом, натягивая перчатки, – несмотря на жару, она не могла сойти без них на берег, потому что чувствовала бы себя раздетой, – затем задумчиво и медленно развернулась и поднялась на верхнюю палубу.

У штурманской рубки Сьюзен столкнулась с Рентоном. На ее языке крутилась фраза «Я пришла, чтобы попрощаться», однако она не успела ее произнести, поскольку капитан отрывисто воскликнул:

– А я вас искал! – Разгоряченный и встревоженный, он сжимал в руке пачку бумаг. Помолчал, потом, выпятив подбородок, продолжил: – Насчет этой истории с желтой лихорадкой. Боюсь, мы многого о ней не знали. Мне сообщают, что в горах вокруг Лагуны дела довольно плохи. Вы наверняка не захотите впутываться в этот спектакль. Оставайтесь в Санта-Крусе, дождитесь, когда закончится эта ерунда. Если пожелаете, можете еще день пожить на судне, пока не найдете крышу над головой. Мы не снимемся с якоря до завтра.

Ее губы изогнулись в слабой улыбке.

– Я не боюсь, капитан. К тому же разве эпидемия не добралась и до Санта-Круса? И до Лас-Пальмаса, если уж на то пошло. Мистер Роджерс только что нам рассказал об этом. Если дела там обстояли настолько плохо, разве мы не должны были остаться на судне?

Капитан пробормотал что-то себе под нос, лицо побагровело. Будучи завзятым ревнителем строгой дисциплины, он терпеть не мог, когда ему перечили.

– Меня ввели в заблуждение, – бросил он. – И уж я позабочусь, чтобы агент это услышал. Ситуация значительно серьезнее, чем мне говорили. Теперь у меня надежная информация. Лучше примите мое предложение. Останьтесь в Санта-Крусе. Там сравнительно чисто и какое-то время можно переждать. Не стоит лезть в пекло. Это всего лишь здравый смысл.

Покачав головой, Сьюзен медленно произнесла:

– Иногда здравый смысл – не лучший указчик.

Капитан раздраженно взмахнул бумагами:

– Значит, вы поедете?

– Да.

Рентон присмотрелся к ней повнимательнее, и сердитые морщины на его лбу разгладились. Он протянул руку и окинул Сьюзен смягчившимся взглядом.

– В таком случае удачи вам, – сказал он. – Старайтесь не выходить на улицу по ночам. И не нервничайте.

Его забота согрела ее. Тень улыбки осветила ее лицо.

– Думаю, я не из нервных, – откликнулась она.

Повернувшись, Сьюзен спустилась на нижнюю палубу, вошла в проход по правому борту, и внезапно все поплыло у нее перед глазами. Навстречу ей двигался Харви Лейт. Они встретились лицом к лицу на середине коридора, и, охваченная каким-то глупым оцепенением, она не смогла пройти мимо. Он был вынужден остановиться. На целых десять секунд между ними повисло неловкое молчание, а потом смущенная донельзя Сьюзен выпалила:

– Мы уезжаем. Я только что попрощалась с капитаном.

Доктор Лейт уставился на нее так сосредоточенно, что лицо его стало походить на маску. Сьюзен показалось, что вся его горечь, замеченная ею в первые дни их знакомства, вернулась – такими безжизненными были эти черты, так холоден взгляд.

– Что ж, – сказал он наконец. – Прощайте.

Она тотчас покраснела, ощутив с новой силой его власть над ней: он легко мог причинить ей смертельную боль. А еще мгновенно осознала тот факт, что они расстаются, что она никогда его больше не увидит. До сих пор она не отдавала себе в том отчета, и сейчас эта мысль поразила ее внезапным страхом.

– Может быть, теперь вы позволите мне пройти, – устало уронил он, – или напоследок споем псалом?

– Погодите! – воскликнула она. – Не уходите пока. Не уходите. – И, безотчетно желая во что бы то ни стало удержать его, протянула руку и схватила его за рукав.

От ощущения тепла его руки под тонкой тканью по ее телу прошла волна дрожи и бесстыдно влилась в ее кровь.

– Пообещайте мне, пожалуйста… Вы пообещаете мне кое-что, прежде чем я уйду? – Она с трудом подбирала слова, едва осознавая, что делает.

– С чего бы мне обещать? У меня нет перед вами никаких обязательств.

– Не мне, – выдохнула она, – а самому себе. О, я не думаю ни о ком, кроме вас.

Он пристально посмотрел в запрокинутое непримечательное лицо, искаженное волнением.

– Мне больно видеть, – неистово продолжила она, – как вы пренебрегаете собой. Сегодня вы ни разу не пришли поесть. Вы голодаете. О, вы не заботитесь о себе. – Она умолкла, глаза ее влажно блестели, затем, заново набравшись храбрости, заговорила безудержно, умоляюще: – Знаю, что выставляю себя дурой. Но мне все равно. Знаю, вы меня ненавидите. Но это меня не остановит. В вас есть нечто такое, отчего я горю желанием помочь вам. Я доверяю вам во всем. Знаю, вы способны на великие дела. И вы так много страдали! Я не хочу, чтобы вы страдали и дальше. Не хочу, говорю вам. Мне невыносима мысль, что вы будете страдать. Невыносима. О, прошу вас, прошу, скажите, что позаботитесь о себе. Скажите мне это, и я… я уйду счастливой.

Ее дрожащие пальцы соскользнули с рукава, и она конвульсивно прижала их к ладони Харви.

– Не делайте этого! – выкрикнул он в тот же миг, отпрянув, словно его ужалили.

– Я знаю, знаю! – воскликнула она, уколотая ревностью. – Знаю, вы любите ее. Не думайте, что я ничего не заметила. Но даже это меня не остановит. Она никогда не почувствует к вам того, что чувствую я. И вы видите, она ушла, точно так же, как уйду я. Но мои чувства останутся. Надолго, навсегда. Вы не сможете от них убежать. Не сможете, я вам говорю. Я буду молиться за вас. Я буду служить вам своими молитвами.

Наступила неприятная пауза. Было слышно лишь громкое учащенное дыхание Сьюзен.

– Пожалуйста, не надо, – болезненно и глухо произнес он. – Вы расстраиваете себя. И все это… все это впустую.

Нотки безнадежности, прозвеневшие в его голосе, казалось, подстрекнули ее к продолжению. Но ее попытки заговорить были прерваны.

– Мы готовы. Ждем только вас, – сказал кто-то позади.

То был Роджерс, с его прямым и острым, как лезвие, взглядом. Рядом стоял Роберт.

Сьюзен застыла, потом ее рука безвольно упала. Ее глаза на мгновение задержались на Харви, а потом, не сказав больше ни слова, она развернулась и, опустив голову, двинулась к трапу.

– Что ж… – нерешительно начал Трантер.

Заикаясь, он выдавил слова прощания, протянул Харви руку. Куда делось энергичное, мужественное рукопожатие? Ладонь Роберта была вялой и холодной, как рыбий хвост. Роджерс промолчал, лишь смерил Харви ледяным неприязненным взглядом, повернулся костлявой спиной и зашагал прочь.

Харви замер с каменным, лишенным выражения лицом. Он проследил, как трое спустились по сходням и сели в ожидавшую их двуколку. Перезвон сбруи, топот копыт, клубы белой пыли. Все еще стоя без движения, он видел, как они медленно катят по дороге в Лагуну. В Лагуну, где бушует желтая лихорадка.

Глава 15

Харви, единственный из пассажиров, остался на судне, дремавшем теперь в непривычной тишине, которая напоминала тревожное молчание спешно покинутого дома. Один! Какое мертвенное слово. Слово, навеки прилипшее к нему. Он всегда жаждал уединения, ему хватало собственного общества, но теперь боль одиночества раскалывала его на части.

Сидя в своей каюте с книгой на коленях, он пытался читать. Но буквы расплывались перед глазами, смысл слов ускользал. Его терзали странные, хаотичные воспоминания из прежней жизни. Бесполезной, совершенно бесполезной! Угнетала мысль о собственной несостоятельности. Трагические события, оборвавшие перспективную карьеру в больнице, внезапно предстали в новом свете. Он вдруг посочувствовал, но не самому себе, а тем троим, умершим. «Бедолаги, – подумал он, – у них не было ни единого шанса».

Он нетерпеливо бросил книгу на койку и долгое время сидел, глядя в пустоту. Затем в дверь постучали, она открылась, и вошел Траут, неся знакомый кувшин с горячей водой.

Харви следил за движениями стюарда, пока тот, поставив кувшин, молча наводил порядок в каюте. Потом, под влиянием порыва, что редко случалось, достал бумажник, извлек из него банкноту и протянул стюарду.

– Возьмите, – сказал он, – за то, что заботились о чертовой неблагодарной свинье.

Траут деликатным жестом выразил огорчение:

– Нет-нет, сэр. Что вы, не надо. Мне было приятно. И до нашего возвращения еще далеко.

– Берите, – резко настаивал Харви.

Стюард взял банкноту, постоял секунду в замешательстве, затем, пробормотав слова благодарности, шмыгнул из каюты.

«Почему, – подумал Харви, – я это сделал?» В начале путешествия он проклинал Траута, а теперь из какой-то нездоровой сентиментальности, совершенно некстати выдал ему фунт. Этот поступок ему самому показался настолько загадочным, что Харви просто махнул рукой. Потом его взгляд задержался на медном кувшине, стоявшем рядом с умывальным столиком. Ужинать, скорее всего, придется в одиночестве, и эта перспектива повергла Харви в смятение. Когда судно находилось в порту, Рентон неукоснительно ужинал в своей каюте. Коркоран… да, даже Коркоран его бросил. Вернуться, видимо, и не подумает. Он, Харви Лейт, останется один. Один. И вновь он утонул в меланхолии этого слова.

Он всегда был так отчаянно самоуверен, встречал в штыки предложения дружбы, презирал всяческие сантименты с уничижительной неоспоримой мудростью. А теперь узнал, что эту мудрость можно оспорить.

Как он узнал это? Любовь! Шесть месяцев назад он бы презрительно посмеялся, высокомерно поиздевался над этим словом, определив его как бессмысленное. Но теперь не мог ни смеяться, ни издеваться. Он думал о Мэри.

Он никогда ее больше не увидит?

Он тосковал по ней. Однажды она, в своей расплывчатой манере, сказала, что жизнью управляют странные и незаметные подводные течения, неподвластные разуму. При этой мысли рожденный в нем когда-то фатализм дрогнул под дуновением трепещущей надежды. Всю жизнь его рассуждения были основаны на строгих, точных фактах, но теперь он смутно осознавал: существует иная сила, более высокого порядка, более сокровенная, нежели разум.

Он тяжело вздохнул, поднялся и выглянул в иллюминатор. Работы в гавани шли на убыль, но было еще светло. За парапетом мола поднимались одна над другой городские крыши. В них таилось безмолвное очарование – казалось, они манили к себе. Затем сквозь мрачные раздумья прорвалось непреодолимое беспокойство и возбуждение. «Я не могу оставаться на борту, – подумал он. – Просто не могу».

Все произошло в одно мгновение – мысль привела к действию. Схватив шляпу, он вылетел из каюты и устремился на набережную.

Было прохладно. Харви вначале шагал торопливо, но постепенно сбавил темп. Он добрался до конца мола, пересек дорогу за зданием таможни и вышел на площадь. Там он остановился.

Магазины были закрыты; сверкающий фасад отеля вызвал у Харви отвращение; его окружали незнакомые люди. Что он вообще здесь делает? На площади под мохнатыми пальмами прогуливались горожане. Мужчины шли отдельно от женщин – променад разделялся на два чинных потока. Никто не волновался и не суетился, все наслаждались отдыхом и вечерней прохладой. Вторжение болезни не потревожило мирное течение городской жизни. По крайней мере, так это выглядело на первый взгляд. Жизнь продолжалась – неторопливая и беспечная. Сегодня наступило сегодня, а завтра придет завтра – такая вот высшая философия.

Харви постоял, наблюдая за прохожими, потом порывисто пошел дальше. Нервное возбуждение все еще бурлило в его крови. Он наобум свернул налево, подальше от огней оживленной улицы, и оказался в путанице узких улочек. За перекрестком перед ним выросло старинное здание. Это был кафедральный собор, и, повинуясь внезапному импульсу, Харви вошел туда. Служба, по-видимому, закончилась, пахло воском и ладаном, перед центральным алтарем стояли на коленях несколько женщин, их склоненные фигуры расплывались в голубом полумраке. Харви замер, охваченный странным изумлением. Ему показалось, что он увидел церковь такой, какой она была много-много лет назад; он почти благоговейно услышал эхо растаявших шагов и ощутил резкий запах горящего кедра от настенного факела. Лейт медленно пошел вперед под невидимым нефом, как человек, который тщетно ищет чего-то, возможно покоя. Останавливаясь то тут то там, разглядывал вышитое облачение, реликвии, бедренную кость папы Климента, распятие, установленное конкистадорами. А потом приблизился к флагам. В застекленной витрине уныло висели два знамени, отвоеванные у Нельсона в результате его попытки захватить город. Харви смотрел на флаги, думая о руках, которые прикасались к ним давным-давно. Внезапно у него возникло необычное желание – пощупать текстуру изорванной ткани. Засвербело в кончиках пальцев, он ощутил укол острейшей боли. Нет, то была не боль. Странное, не поддающееся определению чувство, вызванное к жизни созерцанием этих флагов: вспышка ретроспективы и меланхолия, смешавшиеся в одном молниеносном приступе боли. Что-то мелькнуло и исчезло. Харви не мог понять, откуда взялось это странное ощущение, его источник был необъясним, тем не менее оно вызвало у него тревогу и смутную печаль.

Взволнованный тем, что оказался способен на подобные эмоции, он отвернулся, вышел из собора, нерешительно постоял на истертых ступеньках. Уже заметно стемнело. Со стороны моря полыхнул луч, на мгновение залив фигуру Харви ярким сиянием. Он был как та мысль, этот нежданный луч – вспышка света, а потом погружение во тьму.

За спиной Харви лежала тень церкви. А что перед ним? Он сошел по ступенькам и зашагал наугад вдоль набережной. Одиночество давило на него, как проклятие. И снова им овладело желание куда-то бежать. «Что со мной происходит? Если я не спрячусь от самого себя, то сойду с ума», – подумал он. Повинуясь внезапному порыву, пересек улицу и зашел в освещенное кафе по соседству со старым судовым складом, заваленным бревнами.

Это было бедное заведение, обычный бар в цокольном этаже приземистого дома, словно наполовину ушедшего в землю. Каменный пол, столы из некрашеного дерева. В центре с потолка свисала на цепи масляная лампа. За барной стойкой стоял молодой испанец в рубашке и угощался ужином, состоящим из черного хлеба и оливок. Время от времени он поворачивал голову, чтобы через плечо выплюнуть косточки, – это движение было деликатной уступкой вежливости. На деревянных скамьях порознь сидели посетители – все мужчины, представители праздношатающейся портовой братии. Они с любопытством посмотрели на Харви, когда тот уселся за столик. Он в свою очередь взглянул на них. Его охватило странное удивление – кажется, он оказался здесь не просто так. Что-то привело его с корабля в собор, а из собора в бар – этот факт сбивал с толку. Но имеет ли право человек подвергать сомнению свое предопределенное присутствие во времени и в пространстве? Волевое решение тут ни при чем, ни при чем и случайность. Ни стечение обстоятельств, ни бег секунд сквозь бесконечность не могли привести его в эту таверну в этот час. То была его судьба. Он чувствовал это с нелепой, но твердой убежденностью.

Официант принес Харви стакан вина, шаркая плоскими подошвами огромных парусиновых туфель. Смахнув со стола крошки грязной хлопковой тряпкой, он поставил стакан, принял деньги с таким видом, будто его оскорбили, и вернулся к своим оливкам.

Харви сидел, наклонив голову и глядя на вино насыщенного коричневого цвета. Потом поднял стакан и осушил его. Страшно ему не было, прежняя глупая жажда исчезла. Понимание этого тоже пришло к нему с абсолютной убежденностью. Неужели он когда-то считал, что таким путем можно сбежать от проблем? Но не теперь! Его состояние изменилось. Он сам изменился до полной неузнаваемости.

Неслышно вздохнув, Харви поднял глаза и застыл от неожиданности. В дверном проеме появился мужчина. Постоял там некоторое время, глядя назад через плечо. Потом, пригнувшись под притолокой, вошел внутрь. Это был Коркоран.

Он сразу увидел Харви. Они уставились друг на друга, затем Коркоран подошел, плюхнулся на соседний стул и вытер лоб платком. Былая самоуверенность и невозмутимость ирландца исчезли, как и привычная веселость. Он явно был не в духе. По запыленному лицу бежали струйки пота, будто он недавно бежал куда-то со всех ног. Не сказав ни слова Харви, он без лишних церемоний заказал выпивку, запихал носовой платок в карман и повернул стул так, чтобы видеть дверь. Как только принесли заказ, Джимми сделал глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. Затем, словно спохватившись, снова выпил, глубоко вздохнул и застонал. Наконец улыбнулся, но то была неуверенная улыбка, к которой примешивалось выражение крайней досады.

– Рад встрече, – провозгласил он, тряхнув головой. – Но ей-богу, не будь на мне сегодня удачной обувки, встречаться бы мне с дьяволом на том свете.

– Что случилось? – спросил Харви.

– Что случилось? – простонал Коркоран. – Дельце мое провалилось к чертям, вот что. А виноват во всем Боб Синнот, хотя, может, не пристало так говорить о нем, раз он уже в могиле, упокой Господь его душу.

Харви молча смотрел на своего друга. Минуту назад его мысли звучали в мажорной тональности, в ушах звенело пророчество судьбы. Он узрел смутное видение, на него обрушилось послание из прошлого. И вот теперь он вынужден иметь дело с вездесущим ирландцем, с его эксцентрическими стенаниями по поводу некоего Синнота, который «уже в могиле». О, неужели в жизни не существует никаких высших ценностей? Что в ней вообще есть, кроме смехотворного разочарования?!

Он беспокойно поерзал, подавил вздох и наконец спросил:

– Имеется в виду тот, кого ты называл профессором?

– Он самый! – вскричал Джимми, ужасно расстроенный. – Он самый, заманил меня сюда, письма строчил, зазывал к нему присоединиться, наплел с три короба как не знаю кто, да помилует его Матерь Божья в чистилище. Мол, у него парк развлечений рядом с ареной для корриды, там что-то вроде ярмарки. Пел, прости господи, дескать, местечко хлебное, народ валит толпами. А Боб всегда высоко метил, знаешь ли. Но видел бы ты эту дыру! Черт побери, он решил втравить меня в грязную сделку, вконец облапошить. В себя прийти не могу, как подумаю, что Боб задумал подвести меня под монастырь.

– Что ты имеешь в виду?

Джимми в отчаянии махнул рукой:

– Конечно, Боб уже катился в пропасть, когда строчил мне письма. По макушку в передрягах, по уши в долгах. Взял у одного тут деньги в долг под предлогом того, что я приеду и войду в дело. Чтоб ему ни дна ни покрышки! Ты можешь себе представить?! Профессор, как никто другой, умел задурить человеку голову разными враками.

– Но разве ты обещал вложить деньги в его бизнес?

Коркоран зашелся в кашле и никак не мог остановиться; от жуткого приступа удушья его лицо побагровело. Наконец, подняв смущенный взгляд, он пробормотал:

– О чем это ты толкуешь?

Повисла мертвая тишина.

– Понятно, – с иронией проронил Харви. – Что ж, этот человек умер, беспокоиться не о чем.

– Точно, он-то умер с концами! – вскричал Джимми. – Загнулся от этой, благослови ее боже, лихорадки, которая у них тут бродит. Но будь он приличным малым, умер бы месяц-другой назад, тогда я бы не вляпался. Так нет же, отбросил копыта за день до моего приезда. Ей-богу, ну что за манеры!

Его негодование было так велико, что, вспомнив прежние торжественные заявления о великом деловом партнерстве и бесспорных достоинствах профессора, Харви невольно улыбнулся.

– Тебе придется вернуться на судно вместе со мной. Именно это тебя беспокоит? – спросил он.

– Да ну, я совсем не беспокоюсь. Ей-богу, я вообще никогда не беспокоюсь. Я больше злюсь из-за того, чем все это обернулось для меня.

– Ты хочешь сказать – для Синнота?

– Говорю же, для меня! – раздосадованно отрезал Джимми. – Я тебе сказал, что Боб задолжал кучу денег. И видел бы ты того даго[45], которому он задолжал. Когда я пришел домой к Бобу, этот тип уже сидел там, здрасте-пожалста, с бандой желтых парней, ждал меня, размахивая телеграммой, которую я отправил из Лас-Пальмаса, и… ну да, парой-тройкой моих писем. Накинулись на меня, будто я им Крез какой-то, кричали, что я должен вернуть за Боба долг. А у меня самого, здрасте-пожалста, в кармане свистит. Ей-богу, набросились, как свора собак на кабана. Свернули бы мне шею как пить дать, если бы моим девизом не была мудрая осмотрительность. – Он перевел дыхание, взял стакан, поднес его ко рту и добавил: – Но видишь, я здесь, жив-здоров, как огурчик. Надо быть головастым малым, чтобы одолеть Джимми К.

К нему уже начала возвращаться былая самоуверенность, как вдруг он осекся и с отвисшей челюстью опустил недопитый стакан.

На пороге таверны стояли трое мужчин. Они без видимого интереса осмотрели зал, глядя куда угодно, только не на Коркорана, потом с деланой небрежностью вошли и расположились за столиком у двери.

– Смерть и дьявол! – пробормотал Джимми себе под нос.

Харви повернулся, чтобы исподтишка изучить эту троицу. Выглядели они крайне неприятно. Первый, низкорослый крепкий тип с жестким перекошенным лицом, прикурил сигарету и одним щелчком нагло отшвырнул спичку в противоположный угол. Двое других развалились на скамьях с видом одновременно нахальным и вялым, словно на данный момент вознамерились лишь наблюдать. Тот, что повыше, пришел в плаще, защищавшем от вечерней прохлады, и теперь с напускной чванливостью сбросил его с плеч. Третий был в грязной белой фуфайке и дырявых парусиновых туфлях; козырек заломленного набекрень поношенного картуза свисал на лоб, как сломанное крыло.

Тем временем к вновь прибывшим с чрезвычайной торопливостью бросился официант. Потом столь же почтительно исполнил заказ, доставив бутылку вина. Вынул пробку из бутылки, подобострастно протер стаканы фартуком, разлил вино и застыл, склонившись и слушая разглагольствования крепыша. Коротышка что-то быстро говорил грубым голосом, постоянно тыкал куда-то большим пальцем и издавал насмешливые восклицания. Наконец официант кивнул и подошел к Коркорану.

– Эль Брасо… – сообщил он, отводя глаза, – Эль Брасо говорит, вы заплатите.

– За что?

Официант повернулся к троице в поисках поддержки, а когда те закивали, продолжил, набравшись храбрости:

– Эль Брасо говорит, вы заплатите за вино.

Коркоран расправил плечи, выпятил грудь. Его лицо снова полыхнуло гневом, и он проткнул локтем воздух, словно пробиваясь в толпе.

– Они, значит, решили, что я угощаю, – пробормотал он и обратился к официанту, повысив голос так, чтобы слышали все. – Скажи им, ничего я не заплачу. Скажи им, в гробу я их видал, в адском пламени!

Посетители бара вытянули шеи, наблюдая за происходящим. В воздухе запахло сварой. Харви решил вмешаться.

– Не будь дураком! – бросил он резко. – Ты же не хочешь затеять драку?

– Драку к чертовой матери! – взревел Джимми. – Я сыт по горло этими даго! – В нем взыграла кровь. Он застегнул пиджак и обратился к официанту, изогнув брови: – Передай от меня этому Брасо, что он грязная желтая собака. Понял? Каждое слово повтори: «грязная», «желтая» и «собака». Потом скажи, что мне не по нутру его рожа. А в конце скажи, что он не вытянет из меня и ломаной песеты.

Официант пожал плечами и отвернулся.

– Вот сами и скажите. Эль Брасо говорит, вы должны ему деньги. Эль Брасо матадор. Он убил много быков.

– Он свое получит, – бросил Джимми. – А потом еще немного.

– Угу, еще немного, – передразнил официант.

Тем временем коротышка поднялся на ноги. Сопровождаемый своими дружками, неспешно приблизился, пряча руку за отворотом куртки. Лицо его пылало злобой.

– Так вот, – заявил он, оскалившись, – ты вернешь мне то, что присвоил твой партнер. Меня, Эль Брасо, известного стойкостью и храбростью, он ограбил на сто песет. Ну что, будешь платить?

Обстановка накалялась, все вокруг затаили дыхание. Харви встал. То же самое, воинственно громыхнув стулом, сделал Коркоран.

– Проваливай! – взревел он, выпятив подбородок. – Или я тебе так врежу, что костей не соберешь!

Не медля ни секунды, противник замахнулся. Но Коркоран ударил первым. Его огромный кулак угодил Эль Брасо точно в челюсть. Треск эхом разнесся по залу, а стойкий и храбрый Эль Брасо повалился на пол. Пока он падал, в его взгляде отразилось смутное удивление, а потом он тяжело рухнул на каменную твердь, и о нем тут же все забыли. Поднялся переполох, посетители бара кричали и рвались вперед. Официант ретировался за барную стойку, перепрыгнув через нее. Кто-то швырнул бутылку. А Харви вслед за Коркораном ринулся к двери.

Они были уже на полпути к ней, когда высокий подельник Эль Брасо метнул нож через образовавшуюся в потасовке брешь. Это произошло мгновенно. Харви увидел, как блеснуло лезвие, вонзившееся в предплечье Коркорана, кинулся вперед, поскользнулся, и в этот момент кто-то взмахнул стулом и ударил его по голове. В глазах потемнело. Крики и топот окружающих теперь доносились до него, словно издали, но Коркоран свирепо потащил его за собой, расталкивая толпу. Потом лица коснулось дуновение прохладного воздуха. И непостижимым образом в помраченном мозгу Харви вспыхнуло внезапное озарение. Он был прав. Это не случайность! Это закономерность – шутовская закономерность его судьбы. Он смутно ощущал, как Джимми ведет его по улице, поддерживая сбоку. А потом снова навалилась тьма.

Глава 16

Харви открыл глаза. Он лежал на красном бархатном диване в маленькой комнате, где уютно пахло горячим кофе, луком и табачным дымом. Шея неприятно затекла, голова болела и кружилась. Поскольку он лежал неподвижно, комната постепенно выплыла из тумана и перед ним выстроилась какая-то перспектива. Предметы начали проступать отчетливее. На каминной полке обнаружились зеленые мраморные часы, коробка с сигарами, два фарфоровых спаниеля с палевыми ушами и прилипшими к мордам заискивающими улыбками, а поверх всего красовалась вышитая надпись: «Да благословит Господь наш счастливый дом». На стенах, оклеенных обоями кошмарного бордового цвета, висели лиловые картинки в позолоченных рамках: скакун Ормонд, побеждающий на дерби, цветная Мадонна в компании двух серафимов, написанный маслом портрет бородатого джентльмена-моряка, соблазнительная фотогравюра с изображением обнаженной дамы, улыбающейся и бесстыдной.

Харви отвел глаза. Разумеется, он спит – все это слишком ужасно, чтобы быть реальным.

Но он не спал. Ясный солнечный свет заливал комнату сквозь плотно закрытое окно. Значит, сейчас утро. Харви осторожно повернул голову. Рядом с неряшливо уставленным снедью столиком для завтрака, скрестив короткие ножки, элегантно зажав губами сигару и уткнув глаза-бусинки в газету, сидела мамаша Хемингуэй.

Харви уставился на нее, облизнул губы, наконец воскликнул:

– Как я здесь очутился?

Она не подняла взгляд, продолжая наслаждаться газетой и сигарой. Но сразу откликнулась со своим неподражаемым ехидством:

– Ага, продрал глазки, дорогое мое дитятко. Как спалось? – И перевернула газетную страницу, словно сейчас ее больше ничего не интересовало. – Надеюсь и молюсь, что спалось тебе пристойно и comodo[46]. А если нет, то будем жаловаться. Так-то вот. Будем жаловаться начальству. То есть мне.

Он поднял руку к голове, осторожно ее ощупал. Хозяйка, словно ожидала этого жеста, повернулась и широко улыбнулась гостю.

– Так-так, – с удовольствием протянула она. – Гудит башка-то? Какой-то шкуродер треснул, да? Вот стыдоба-то, вот стыдоба. И чего люди не могут вести себя вежливо и прилично, повстречав такого благовоспитанного джентльмена, как ты?

Он по-прежнему не отрывал от нее глаз.

– Как я здесь очутился?

– Тебя приволок красавчик Джимми. В шторм любой порт сгодится – ну, ты понял. Он еще и поддатый был. Испоганил мне вечернюю торговлю, кровища из него хлестала так, что залила весь ковер в гостиной. Хорошо еще ковер бордовый. Ну-ка позавтракай. – Она неожиданно махнула рукой в сторону столика. – Садись, пожуй чего-нибудь. И какого рожна я тут стараюсь – сама не пойму. Проснусь однажды, а у меня крылья отросли – вот такое у меня доброе сердце.

– Где Коркоран? – спросил Харви.

– Все у него путем. Свежий, как дождик. Внизу в постели валяется. Одно притворство! Царапина у него на руке, всего и делов. Час назад позавтракал. Сожрал фунт ветчины, боров ненасытный.

Гость вздохнул и встал. Потом, стараясь не делать резких движений, приблизился к окну и выглянул. Комната была расположена высоко, внизу простиралась тихая улица, а за ней виднелись берег, бухта, выступающий мол, на котором беспокойно блуждающий взгляд Харви мгновенно остановился.

Долгое время он не сводил глаз с того места, где вчера стояла «Ореола», потом у него вырвалось резкое восклицание. Инстинктивно вскинув голову, он посмотрел на горизонт и различил вдали крохотное пятнышко неясных очертаний – наверное, какое-то судно. Возможно, «Ореола». Или нет. Неизвестно. Он знал лишь одно: «Ореола» ушла.

Он медленно повернулся, встретился глазами с хозяйкой дома, вперившей в него хитрый и алчный взгляд.

– Почему вы им не сообщили? – тяжело бросил он. – Рентону… кому угодно. Уж это вы могли бы сделать.

Она прыснула, внезапно разразилась своим обычным буйным хохотом и шлепнула по столу рукой.

– Гляньте на него! – громко провозгласила она. – Нет, вы только на него гляньте. Старуха Хемингуэй пошутила, не понял, что ли? Ничего смешнее не видывала с тех пор, как Ной застрял на Арарате. Carajo! Уморил ты меня. – Она схватилась за бока. – Я знаю… знаю, что Рентон не стал бы ждать даже Господа всемогущего. Из этого самого окна видела, как посудина отчалила. Но еще видела, что ты устал, утеночек. Вот и дала тебе поспать. – Она скорчилась от смеха, потом, внезапно сменив тон, приглашающе загромыхала тарелками. – Давай, не куксись. Вот тебе харч. Я уже слопала свою долю, так что это все твое. Колбаски, помидоры. Жуй, что приглянется, тебе полезно.

Нахмурив лоб, он окинул хозяйку взглядом, потом, не спуская с нее глаз, подвинул стул и уселся за столик.

– Ты мой умница! – воскликнула она, придвигая к нему еду. – Благослови боже мою душу, вот ты прям так вежливо со мной разговаривал там, на этой лоханке, а мне и в голову не приходило, что я отплачу тебе тем же, да еще с процентами. Carajo, нет. Ну-ка! Кофе остыл, сейчас раздобуду погорячее.

– Спасибо! Возможно, это вас удивит, но я проголодался.

Пока Харви намазывал масло на булочку, хозяйка протянула руку и дернула за шнур звонка. Через некоторое время вошла девушка-испанка в ярко-розовой нижней юбке и туфлях на высоком каблуке. Чулки отсутствовали. На щедрой юной груди лежали две блестящие, небрежно заплетенные косы. Она улыбнулась сначала мамаше, потом, нерешительно, Харви.

– Эй, Кука, принеси кофе, горячего кофе. Presto pronto.

– Si[47], сеньора.

– И не хихикай мне тут, Кука. На этом сеньоре ни шиша не заработаешь.

– Si, сеньора.

Но, выходя за дверь, Кука улыбалась, да и когда вернулась с источающим пар кофейником, по-прежнему сияла – не весельем, а скорее непобедимым добродушием. Это выражение, казалось, так прочно пристало к лицу девушки, что она при всем желании не могла бы от него избавиться.

– Милая девчушка эта Кука, – заметила мамаша Хемингуэй, когда та ушла. Налила в чашку пенящийся кофе и протянула Харви. Потом задумчиво поцокала языком. – В Пепельную среду будет пять лет, как она ко мне прибилась. Веселая, как жаворонок. И благородная на свой тихий манер. За эти пять лет раздалась в боках. Санта-Мария, видал, какая фигура? Объедение. Но глянул бы ты на нее, когда я ее взяла. Да она была тощее крысиного хвоста. Ты бы не поверил, в какой жути она росла, всеми позаброшенная. Даже причаститься не сподобилась. Да, мистер, можешь назвать меня вруньей в лицо, если я не отвела Куку к причастию в первую же неделю.

Харви молча отрезал ломтик холодной колбасы и положил на булочку.

– Ты бы не поверил, говорю тебе, – елейно, но с нажимом повторила мамаша Хемингуэй. – Я своих девочек обихаживаю будь здоров, помоги мне нечистый. У меня не воскресная школа, признаю. Но я тут всем заправляю как надо. Понял? Почтение без предпочтения. А кому не нравится, может катиться куда подальше.

Прежде Харви смутно подозревал, какого сорта заведение содержит мамаша Хемингуэй. Теперь эти подозрения в точности подтвердились. Но открытие не вызвало у него ни презрения, ни отвращения. Что-то в нем изменилось. Вместо отрицания где-то глубоко в душе, у самых ее корней, проклюнулся росток странной уступчивости. Жизнь должно принимать, а не презирать. Череда злоключений пробудила терпимость, в которой он так давно нуждался; спасительное смирение, которого он так печально был лишен прежде.

– Кофе хорош, – сказал он, глядя на хозяйку дома. – Булочки тоже. Этот завтрак почти стоил того, чтобы опоздать на корабль.

Неожиданное замечание застало ее врасплох, она выпрямилась, мгновенно ощетинившись:

– Ну-ка! Ты чего это разошелся, петушок? Остряк выискался. Нечего донимать меня насмешками.

– Никакой насмешки нет. Я благодарен вам за гостеприимство больше, чем вы, похоже, думаете.

Она с обиженным видом тряхнула серьгами:

– Нет в тебе доброты. Вот в чем твоя главная беда, мистер. Думаешь, ты такой всезнайка? Сидишь на троне, поплевываешь на нас свысока. Но тебе еще учиться и учиться. Ей-богу, не вру. Я тут стараюсь, кормлю тебя дармовым харчем по-дружески. А ты все переворачиваешь с ног на голову и плюешь мне прямо в рожу. Разуй глаза, или не можешь? Попробуй выучить что-нибудь такое, о чем не написано в книжках. – Она фыркнула, с негодованием схватила газету и снова углубилась в чтение.

Он изучающе посмотрел на нее, иронично улыбаясь:

– Возможно, я узнал больше, чем вы полагаете. И пожалуй, за последние несколько дней у меня было время немного поразмыслить.

Она бросила на него подозрительный взгляд и опять уткнулась в газету.

– Ты, поди, поразмыслил над тем, что будешь делать в Санте, петушок? Ты ж у нас умник, небось додумался?

– У вас есть какие-нибудь предложения?

Все еще недоверчиво хмыкая, она ответила:

– Оставайся здесь, если хочешь. Тогда увидишь, что у меня не такая черная душа, как ты себе представляешь. Ты обо всех думаешь плохо, так и есть. А если по правде, я не знала, что чертова посудина уплывет. Думала, проторчит тут до полудня. Да я час назад чуть в обморок не хлопнулась, когда увидела, как она отчаливает. Но я на тебя зла не держу. Повторяю: оставайся, если хочешь. Бери или проваливай, как сказала леди, бросая банан морскому льву.

По губам Харви блуждала тень улыбки, в его позе не было и намека на враждебность. Последовала долгая пауза. Потом хозяйка смерила гостя пристальным взглядом и внезапно постучала по газете пальцем.

– Если ты спишь и видишь, как бы поработать, почему бы тебе не попытать силы в Лагуне? Ты же врач, правильно? Во всяком случае, если верить всему тому, что нам говорят. Там наверху какая-то редкая лихорадка косит людей. Испанский докторишка унес ноги – так пишут в утренней «Gaceta». А перед ним еще один удрал. И как-то не находится mucho[48] желающих убиваться насмерть. Почему бы тебе не попробовать, мистер?

Харви перестал крошить остатки булочки. Наступила тишина.

– Да, почему бы и не попробовать? – эхом откликнулся он.

Хемингуэй впилась изучающим взглядом в его лицо, на мгновение в ее глазах-пуговицах промелькнула злоба.

– А ты не против, чтобы тебя увезли в миленьком черном ящике, – коварно заметила она. – Только не ты! Ты совсем не возражаешь.

Он едва ее слышал. Им снова завладели мысли о неотвратимости судьбы, и он обдумывал свое положение.

Он поедет. Да, он поедет. Почему это решение сразу не пришло ему в голову? Тут действовало нечто более сложное, чем стечение обстоятельств. У него возникло странное чувство, что этого момента он ждал уже очень давно.

– Тебе нужно добраться до деревни Эрмоса, – продолжила Хемингуэй. – Подняться к поместью Каса-де-лос-Сиснес. Там и началась вся эта канитель. Гнусное местечко. Народ старается лишний раз туда не забредать. Та старая бестия, что торчит в доме, наполовину выжила из ума.

«Я поеду, – подумал он снова. – Да, я должен поехать». Поддавшись порыву, повторил вслух, больше для самого себя:

– Каса-де-лос-Сиснес.

Воцарилась тишина. Мамаша Хемингуэй поморгала, на ее лоснящемся красном лице отразилось любопытство.

– А ты не робкого десятка, – сказала она вдруг. – Этого у тебя не отнимешь. – Потом торопливо исправилась: – Но, силы небесные, попадешь ты в оборот, если полезешь туда.

Он отодвинул стул. Словно ведомый невидимой рукой, поднялся из-за стола и направился к двери.

– Санта-Мария! – удивленно вскричала хозяйка. – Куда это ты так pronto двинул? Отдохни еще. И чтоб мне провалиться, ты бы лучше сначала навел красоту, побрился.

– Я еще не ухожу, – ответил он. – Хочу найти Коркорана. Пора осмотреть его руку.

– Ну так придержи коней. Нечего тут подпрыгивать, а то вот возьму и сомлею. И не ходи никуда без меня, а то заблудишься.

Она игриво подмигнула, смяла кончик сигары о тарелку и поднялась на свои крошечные ножки. Провела гостя по площадке, потом вниз по короткому пролету голой деревянной лестницы и нырнула в узкий коридор. В душном мирке этого дома веяло затхлостью. Снизу доносились взрывы пронзительного смеха, возбужденные женские голоса, звяканье кастрюль.

Затем Хемингуэй торжественно остановилась и распахнула дверь в большую обшарпанную спальню. Посередине стояла огромная позолоченная кровать, покрытая цветастым стеганым одеялом в пятнах. А на кровати восседал Коркоран в красно-синей полосатой рубашке, с видом полного благодушия и покоя откинувшись на несвежие подушки. Рука его была забинтована, на носу сидели очки в стальной оправе, на коленях лежал потрепанный, с загнутыми уголками, том Платона. Ирландец беззвучно шевелил губами и, похоже, не заметил, что сюда вошли.

– Просыпайся, бабуля! – громогласно возвестила мамаша Хемингуэй. – Тут к тебе Красная Шапочка заглянула, желает навестить. Может, улыбнешься и прикинешься довольным? Ты, чертов негодяй, который изгваздал кровью лучший ковер в этом доме!

Джимми поднял голову, увидел Харви, и его глаза за стеклами очков стали круглыми, как у совы. Потом преувеличенно вздрогнул, изображая изумление и удовольствие.

– Так-так-так! – вскричал он. – С утра такая радость! Здрасте-пожалста, а я-то думал, ты уплыл и даже не пришел попрощаться. Так что не удивляйся, что я ошарашен. Давай выкладывай, почему ты не на борту?

– Судно ушло. Отправилось в плавание без меня.

– Так-так, – повторил Коркоран. – Беда-то какая, вот беда, хуже не бывает.

– Помолчал бы уж, – откликнулся Харви. – Ты знал, что оно ушло.

– Нет, ты только погляди! – обратился Коркоран к Хемингуэй со льстивой улыбкой. – И это после всего, что я для него сделал, вытащил из такой передряги. Набрасывается на меня! Ладно, не важно. – Он повернулся к Харви. – Ты мне сделал подарок – остался со мной. К тому же радостно видеть, как ты снова расхаживаешь на своих двоих.

Харви подошел к кровати и начал разматывать повязку.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он коротко и, наклонившись, осмотрел рану – неглубокий порез на трицепсе.

– Это пустяки, чесслово. Для человека вроде меня, привыкшего отвешивать и получать тумаки, это укол булавкой, не больше. Надеюсь только, что когда-нибудь повстречаю желтого парня, который это сделал.

– Несколько дней отдыха – и ты полностью поправишься, – заключил Харви. Он поменял повязку, аккуратно перемотал бинт и встал. Потом с видимым напряжением сообщил деревянным голосом: – А я тем временем отправлюсь в Лагуну. Посмотрю, что там за эпидемия.

Поглаживая щетинистый подбородок, Джимми обдумал эту информацию.

– Ладно, – сказал он наконец, – за тебя я рад. Но как же я? Мое фартовое дельце улетело в тартарары. И что делать дальше, непонятно. А пойду-ка я с тобой, вот что.

– Это совершенный абсурд. Тебе нужно пару дней полежать в постели.

– Тогда заявлюсь к тебе, когда поправлюсь. Ей-богу, ты от меня так просто не отделаешься. Как только спущу ноги на пол, в ту же минуту помчусь за тобой.

– В этом нет необходимости, – настаивал Харви. – Я не хочу, чтобы ты там был.

– Так оно даже лучше, – откликнулся Джимми, по обыкновению ухмыльнувшись. – Прискачу только для того, чтобы тебя позлить.

Он покопался здоровой рукой под подушкой, извлек табакерку и с торжественным видом вдохнул табак.

Глава 17

Ближе к вечеру, когда солнце повисло над западным склоном Пика, Харви пешком отправился в Эрмосу – деревню под Лагуной. Расстояние было значительным, а подъем крутым – сразу за чертой города дорога шла вверх зигзагами под головокружительным углом, – но Харви угрюмо и опрометчиво вознамерился обязательно пройти этот путь своими ногами. Каким-то образом физические усилия помогали справиться со смятением духа, и, по мере того как путник поднимался все выше в жарком мареве и его обувь покрывалась пылью, а лоб заливал пот, он все больше успокаивался. Шел прямо на закат – темная пылинка на фоне сверкающей реки света, разливавшейся по зазубренным лавовым скалам Тейде. Над кромкой кратера клубилось крохотное сияющее облачко. В небе звучала симфония красок, которой вторила земля. С обеих сторон на дорогу свисали темно-зеленые листья банановых пальм; изорванные ветрами мясистые стебли поникли в светлом покое. Округлые резервуары с полупресной водой, желтой и драгоценной, как золото, лежали сонно, поблескивая сквозь зелень плантаций. Из одного такого водоема пили три горных козла. Харви поднимался все выше, пересек рощу эвкалиптов, высоких, как кедры, благоухающих эфирным маслом. Потом деревья расступились и дорога вышла на открытое пространство, стал виден залив, умиротворенный и далекий, усеянный крохотными, словно игрушечными, корабликами с остроконечными парусами. Вдоль дуги залива раскинулся город, казавшийся отсюда плоским: укороченные башенки; балконы, похожие на ловящие воздух рты; скопление крыш, прорезанное серебристой лентой Барранки-Альмейда. Но за следующим поворотом дороги город исчез, перед глазами вырос ряд холодных и голых базальтовых скал. Харви засмотрелся на нагромождения лавы с вкраплениями огромных камней.

Он шел уже около часа. Добрался до деревушки Ла-Куэста: горстка домов, мерцание свеч за стеклом придорожной часовенки, белостенная церковь. Поселение казалось опустевшим, а может, все уже спали. Путник миновал деревню и снова начал подниматься по сужающейся дороге. Примерно через милю за крутым поворотом увидел впереди фигурку девушки, медленно бредущей с кувшином воды. Ускорив шаг, он поравнялся с незнакомкой.

– Сеньорита, эта дорога ведет к Эрмосе? – спросил он на своем слабом испанском. – Деревне под Лагуной.

Не останавливаясь и не поворачивая головы, обремененной тяжелым кувшином, девушка искоса взглянула на него. У нее были темные сверкающие глаза, особенно яркие на фоне выгоревшего багрянца ее дырявой блузы. Она держала спину прямо и покачивала бедрами с непринужденной природной грацией. Между грязными тонкими пальцами левой руки свисал желтый цветок. Ей было не больше пятнадцати.

– Сан-Кристобаль-де-ла-Лагуна, – сказала она наконец и добавила: – Ла-Лагуна.

– Да. Я на правильной дороге?

– Дороге? Это Королевская дорога.

– Королевская дорога?

– Carretera reãl, старая дорога. Разумеется, правильная.

– Но эта дорога ведет к Лагуне?

Вопрос, похоже, девушку развеселил. Она ослепительно улыбнулась и не рассмеялась лишь из опасения нарушить равновесие кувшина.

– ¡Ay de mi![49] – воскликнула она. – Как я устала вечно носить воду!

Затем, казалось, она совершенно забыла о незнакомце. Они молча двинулись дальше, миновали очередной поворот бесконечной дороги. После того как они обогнули купу пробковых деревьев, девушка неторопливо показала куда-то вверх своим желтым цветком.

Харви поднял голову: неподалеку над поросшим травой крепостным валом возвышались старинные сумрачные башни.

– Де-ла-Лагуна, – повторила девушка. – Сан-Кристобаль-де-ла-Лагуна.

Слова звучали со странной мелодичностью.

– В городе болезнь, верно? – спросил он.

– Si, сеньор.

– Многие болеют?

– Si, сеньор. – Она сунула стебель цветка в рот и принялась равнодушно его жевать.

– Я хочу найти Эрмосу. Каса-де-лос-Сиснес. Можешь показать, где это поместье?

Она снова изучающе скосила на него блестящие глаза. Достала цветок изо рта двумя выпрямленными пальцами, как сигарету.

– Там болеют больше всего. В Лагуне болезнь прошла. В Эрмосе еще не совсем.

– Мне нужно туда.

– Не совсем прошла, – повторила девушка и добавила тоном человека, мудрого не по годам: – Иисус-Мария, это место проклято.

Они продолжили путь в молчании, потом, примерно за четверть мили до города, девушка внезапно остановилась и показала увядшим желтым цветком на уходящую вбок тропу.

– Смотрите! – произнесла она безучастно. – Вот эта дорога, сеньор, если вам так туда надо.

Тропа, на которую она указала, вела через сосновую рощу, и, наскоро поблагодарив временную попутчицу, Харви направился туда. Ступив под сень деревьев, он почувствовал, что девушка смотрит ему вслед, и инстинктивно обернулся. Так и оказалось. Она стояла, наблюдая за ним, но, заметив его взгляд, поправила кувшин, перекрестилась и заспешила прочь. И тут солнце внезапно упало за далекий зубчатый горизонт. Воздух мгновенно стал холодным, словно его коснулись влажные пальцы.

В лесу царил сумрак, узкая тропа была изрыта глубокими выбоинами и суха, как кость. Густые ветви будто с мрачным таинственным ропотом низко свисали над головой. Харви споткнулся о шаткий камень, и тот с грохотом скатился в пересохший овраг. При этом звуке деревья словно испуганно сгрудились плотнее, меж них пробежал таинственный ветерок, нашептывая: «Тише… о тише… о тише».

Зловещая тишина леса проникла в сердце Харви и пробудила в нем ответную меланхолию. Подобно некой символической фигуре, он мог бы пробираться сквозь тени все дальше и дальше, в самую сердцевину окончательного, все уничтожающего забвения. Но через сотню шагов он заметил, что заросли редеют, пересек овраг по деревянному мосту и вышел на открытое пространство, где в центре поместья стоял дом. Поместье было маленьким, но Харви решил, что именно его он и искал, – перед ним раскинулась плодородная долина, столетиями, капля по капле, собиравшая свое богатство, изнемогающая под бременем буйной, спутанной растительности. Столь тучной была красная почва, столь пышной флора, что вся плантация казалась одичавшей – то был роскошный сад, неухоженный, но исполненный варварской красоты, изобильного первобытного великолепия.

Глядя сквозь огромные кованые ворота, Харви благоговейно перевел дыхание: цветы, какие цветы! Всплески беспризорных соцветий исступленно сияли в гаснущем свете. Скопления диких азалий били по глазам багрянцем так, что это причиняло боль; бледные ирисы раскачивались опаловым морем; пурпурные вьюнки протискивали свои раструбы среди зарослей пассифлоры; синие и желтые стрелиции выбрасывали острые лепестки в бесконечном, недвижном полете; и повсюду перекатывались волнами фрезии – белые, душистые, нежные, как пена.

Вздрогнув, Харви опомнился. Приподнял медное кольцо ручки ворот, повернул, потряс, толкнул плечом ржавые прутья. Но безрезультатно – ворота были заперты. Впрочем, не важно – в окружающей поместье живой изгороди из испанского дрока зияло множество прорех. Вполне в духе этого места. Он повернулся, чтобы отойти, но, случайно подняв взгляд на массивные ворота, заметил эмблему, выкованную вверху, на арке. Это был лебедь, раскинувший крылья в полете. Летящий лебедь!

Завороженный, Харви уставился на изображение лебедя, которое, казалось, было исполнено смысла и жизни. Каса-де-лос-Сиснес. Ну конечно! У него перехватило дыхание, он помертвел. Почему он раньше не догадался? По-испански «Каса-де-лос-Сиснес» – «Дом с лебедями».

Он простоял так долгое время, запрокинув голову, охваченный ощущением чуда и странным возбуждением. «Дом с лебедями». Потом вздохнул и отвернулся. Это ничего не значит, это всего лишь совпадение, не больше.

Стряхнув эту мысль, он сделал три шага вправо, проник через дыру в изгороди и выбрался на заросшую дорожку. По обеим ее сторонам стояли два глинобитных домика. Харви остановился, громко постучал в узкую дверь. Потом постучал снова. Ответа не последовало. Ничего, кроме пустого эха его стука. Дверь была заперта, окна заколочены, дом заброшен и странно печален.

Харви поспешно повернулся к другой хижине. Здесь дверь была распахнута, взору открывалась единственная тускло освещенная комната. Жизнь отсутствовала и здесь… На земляном полу лежал охряной квадрат одеяла, а на нем – мертвый мужчина. Его потускневшие глаза смотрели слепо, рот был распахнут, словно в удивлении. В изножье убогого ложа оплывали две свечи, окропляя мертвое лицо мерцающим светом. И запах фрезий наполнял воздух, словно некая сладкая субстанция.

Здесь уже ничего нельзя было сделать. Харви отвернулся, закрыл дверь и двинулся по подъездной аллее, которая, плавно поворачивая к югу, вела к главному дому – он смутно белел у подножия холма, поросшего сумрачными деревьями. Это было благородное жилище, сложенное из камней кремового цвета, невысокое и все-таки величавое, однако отмеченное печальным запустением: портик обвалился, балкон просел, прогнившие ставни покосились, стены были усеяны пятнами влаги и лишайника. Две огромные урны, когда-то стоявшие по сторонам от двери, упали набок.

Харви поднялся по истертым ступенькам, в трещинах которых поселилась ярко-алая, как кровь, плесень, и позвонил. Медленно потянулись минуты. Он снова позвонил, звук разлетелся эхом. Наконец дверь приоткрылась. Служанка, женщина не первой молодости в заляпанном ситцевом платье, сквозь узкую щель таращилась на посетителя, как на призрака, пока он не сказал:

– Я хотел бы видеть вашу хозяйку.

На ее лице, обрамленном туго стянутыми иссиня-черными волосами под красно-желтой косынкой, появилось уклончивое и испуганное выражение.

– Уже поздно, сеньор, – ответила она. – День на исходе.

– Он еще не закончился.

– Бог свидетель, сеньор, солнце ушло за Пик. Будет лучше, если вы придете завтра.

Харви покачал головой:

– Я должен ее увидеть.

– Но, сеньор, маркиза стара и плохо себя чувствует. Она не принимает.

Он сделал два шага вперед, вынудив женщину отступить.

– Передайте, что к ней пришли.

Она постояла, изучая его лицо и нерешительно шевеля руками под фартуком, потом, пробормотав что-то, повернулась и медленно двинулась вверх по лестнице.

Харви огляделся. Высокие стены величественного холла взмывали к расписанному арабесками потолку, и каждый звук здесь отдавался эхом, как в нефе старинной церкви. На единственном окне, глубоко утопленном в стену, была нарисована потускневшая эмблема лебедя, и оттого слабый свет, проникавший сквозь это окно, казался особенно унылым. На оштукатуренных стенах в определенном порядке были развешены кривые сабли. Они висели здесь многие годы, пронзая молчащую пустоту, грозные и гротескные. Под ятаганами стояли рыцарские доспехи, напоминая съежившуюся фигуру воина с парализованной рукой, изувеченным коленом, и все же по-прежнему устрашающую: копье поднято, забрало приоткрыто с мрачной свирепостью. Фигура будто наступала на Харви. Все это помещение странно подействовало на него, он почти боялся пошевелиться. И ощущал пустоту внутри, слабость. «Я просто устал, – сказал он себе, словно оправдываясь. – Слишком долго шел».

Внезапно на деревянной лестнице раздались шаги. Харви вскинул голову. С галереи спускалась маленькая старушка. Она шагала медленно, вцепившись древней рукой в массивные отполированные перила и подволакивая заплетающиеся ноги. Но, несмотря на медлительность, она держалась очень прямо, с благородным достоинством. С головы до ног она была облачена в черное, включая ленту в прическе помпадур. Покрой ее платья вышел из моды целую эпоху назад: шлейф, пышные рукава, высокий гофрированный воротничок. Когда она приблизилась, Харви отчетливо увидел признаки глубокой дряхлости. Желтая пергаментная кожа, покрытая лабиринтом морщин, напрягшиеся жилы на шее, похожей на куриную лапу. Маленький хрящеватый нос с горбинкой, увядший бутончик рта. Мешки под темными глазами, словно затянутыми пленкой. С запястий свисали десятки браслетов, а пальцы были усыпаны созвездием старинных перстней. Харви немедленно поприветствовал ее и назвался.

– Я доктор, приехал из Англии, – заявил он. – Моя фамилия Лейт. Я знаю, что в вашем поместье и соседней деревне лихорадка. Очень тяжелая лихорадка. Я пришел, чтобы оказать помощь, если вы ее примете.

Словно одетая в черное статуэтка, она застыла со всей отрешенностью преклонного возраста, глядя, казалось, сквозь визитера непроницаемыми и все-таки живыми глазами.

– Никто не приходит сюда, – произнесла она наконец с неожиданно певучей интонацией. – Никто не навещает больше маркизу де Луэго. Она очень стара. Целыми днями она сидит в своей комнате, спускаясь только тогда, когда ее позовут. А что еще тут делать, скажите на милость, сеньор? Просящие Божьей милости обретают великую благодать, не правда ли? Так говорил дон Бальтазар. Он тоже мертв. Но не Исабель де Луэго. Поэтому она сидит в своей комнате и ждет, когда кто-нибудь позовет ее. Разумеется, было очень любезно с вашей стороны нанести ей визит.

«Вот чудачка, – подумал Харви, – ведь она говорит о себе». Но в этой ее странности был пафос, поразивший его в самое сердце.

– Едва ли это проявление любезности, – откликнулся он. – Я был в Санта-Крусе. Слышал о болезни, распространившейся здесь и в Эрмосе. Все очень просто – мне больше нечем заняться. Поэтому я пришел сюда.

– Это акт милосердия, сеньор, и он еще значительнее от того, что вы это отрицаете. О вашей лошади позаботились? О чем бишь вы говорили? Позабыла. Pobre de mi[50]. Столь многое позабыто. И столь многие ушли навсегда. Но вы должны поужинать со мной. От стариков можно услышать добрый совет. Конечно, вы должны поужинать.

– В этом нет необходимости, – поспешно отказался Харви. – Лучше сначала позвольте мне осмотреть больных.

– Они в деревне. Там так много больных… И теперь много мертвых. Здесь, в усадьбе, все или умерли, или сбежали. Все, кроме Мануэлы и меня. Пабло – он был последним. Пабло, привратник. Он умер в полдень. После увидите. – Она коротко, еле уловимо усмехнулась и, повернувшись к служанке, которая стояла позади, угрюмо внимая хозяйке, провозгласила: – Мануэла, сеньор отужинает сегодня с маркизой де Луэго.

Лицо Мануэлы стало еще более мрачным, она недоверчиво махнула рукой:

– Но, маркиза, он уже на столе, ваш ужин.

В ее голосе слышался протест, однако он повис в воздухе. Маркиза с детской радостью повторила, обращаясь к Харви:

– Вот видите, все уже на столе. Разумеется, вас ожидали. А маркиза? Она уже надела свой самый элегантный туалет. Разве это не прекрасная возможность? Извольте, сеньор.

Она повела гостя через холл в длинную комнату, где на стенах, обшитых панелями из темного каменного дуба, висели поблекшие картины в потускневших золоченых рамах. Пол был голым, на потолке красовался нарисованный огромный лебедь, а одну стену закрывал массивный черный aparador[51]. На стоявшем посреди комнаты длинном обеденном столе орехового дерева была расставлена простая еда: фрукты, холодный цыпленок, сыр и молоко.

Недовольная Мануэла выставила вторую тарелку, пододвинула Харви второй стул с кожаной спинкой и, тайком бросив взгляд на гостя, удалилась.

Маркиза, слегка жеманясь, села, рассеянно налила молоко в стакан и поставила его перед собой. Потом взяла с блюда инжир и начала нарезать его на зелено-алые ломтики.

– Вы должны поесть, – сказала она, поднимая голову изящно, как птичка. – Достаточно постится тот, кто ест разумно. Сыр неплох. В него добавлен кардон – дикий артишок. Растение с маленькими синими цветками. Да, такие синие цветочки… Я собирала их, когда была ребенком. И это было не вчера.

Харви взял немного сыра и ломоть желтоватого хлеба грубого помола, стряхнул с себя ощущение нереальности происходящего. Ему хотелось больше узнать про эпидемию.

– Когда началось это несчастье? – спросил он.

– Несчастье, сеньор? Что такое жизнь, как не череда несчастий? Из огня да в полымя. Это поговорка. Был такой человек, Хосе, он вернулся к своей семье. Моряк, приплывший на корабле. Потом он умер, и другие за ним вслед. Это как старинная болезнь modorra[52], которая пришла в Лагуну, когда королем был Фердинанд. И сейчас в горных пещерах можно найти кучки костей. Туда забредали гуанчи[53], чтобы спрятаться и умереть. Давным-давно.

Гость почти с благоговением заметил:

– Ваша семья живет здесь очень долго.

Она смотрела на него невидящим взглядом, размышляя о прошлом.

– Ах, сеньор, вы не понимаете. Что значит – очень долго? Не месяцы, не годы. Puñeta[54], нет, сеньор. Гораздо дольше. – Она задумчиво умолкла и, подняв руку, показала сквозь узкое окно на сумеречное патио, где росло совершенно фантастическое дерево – его гладкие, округлые ветви хаотично извивались, словно некий зверь, корчащийся в агонии. – Вы видите это дерево, сеньор? Это драконово дерево. Оно еще довольно молодое, ему всего четыре сотни лет. Нет-нет, я не шучу! Прошло четыре сотни лет, с тех пор как дон Кортес Алонсо де Луэго, конкистадор и первопроходец, появился в этом доме. Отсюда он во главе своих ратников из Кастилии ушел на войну. С гуанчами. В Ла-Матансу[55]. К Башне Убежища. И был ранен во время побоища. С тех пор де Луэго всегда жили здесь, сеньор. Всегда-всегда. – Она вздохнула, уронила на колени маленькую ладонь. – Но все изменилось. Мой брат, да упокоит Господь его душу, потерял… потерял все много лет назад из-за падения рынка кошенили. Здесь все было засажено кактусами, на которых жила кошениль. Но потом изобрели другое красящее вещество, вы понимаете, quimico[56]. И кошениль стала не нужна. Мой брат, увы, разорился. Он умер десять лет назад. С тех пор – одни лишь неудачи, а неудачи приходят ярдами, но уходят дюймами. Растения вянут, потому что не хватает воды. Некому вести дела, кроме дона Бальтазара. И он теперь мертв. Dios mio[57], это так печалит Исабель де Луэго… Она очень стара. Но все еще любит жизнь. Чем дольше жизнь, тем сильнее любовь к жизни. Это галисийская пословица. А здешнее солнце греет старые косточки. Прошу вас, выпейте еще молока, сеньор, оно сладкое как мед.

Харви послушно налил себе немного теплого козьего молока, которое вспенилось в высоком фигурном стакане. Он увидел все воочию: она пережила эпоху, когда авторитет династии пребывал на пике, разорение брата в результате изобретения анилиновых красителей и осталась здесь, слабая и одинокая старуха, возможно жертва ленивых крестьян и нечестных управляющих, в довершение всего пострадавшая от катастрофической эпидемии, жалкий последыш благородного семейства.

– Ах, сеньор! – внезапно воскликнула маркиза. – Видели бы вы истинный Каса-де-лос-Сиснес, не разрушенный, как сейчас. Фонтан, бьющий в патио, множество счастливых, довольных здешними порядками работников, которые поют и поют в садах. – Доведенная собственными речами до странного воодушевления, она тихо встала и выпрямилась, сосредоточенно глядя через высокое окно на затененное патио. В комнате было уже темно, и крохотная усохшая фигура маркизы напоминала призрак. – Никогда вы не слышали такого пения! – провозгласила она пронзительно, ее губы слегка искривились, на морщинистых щеках проступили красные пятна. – Никогда-никогда. Это пение в роще рожковых деревьев… Я часто слышу его, когда на землю опускается тьма. – Ее лицо дрогнуло, озаренное славой прошлого, и, к чрезвычайному смущению Харви, она пропела срывающимся, дребезжащим голосом:

Al acabarse el trabajo,

Y a la puesta del sol,

Nos juntamos en la alameda:

Brillan las luciernagas como estrellas,

La luna en el cielo está[58].

Наступила необычайная тишина. Маркиза не сделала ни единого движения, чтобы сесть на свой стул, осталась стоять и, глядя куда-то в бесконечную пустоту, принялась отстраненно есть свой инжир и пить молоко. Пролетали мгновения, потом хозяйка внезапно склонила голову и перехватила встревоженный взгляд Харви. Ее транс медленно рассеялся, и, вернувшись к реальности, она слабо рассмеялась. Зажгла две свечи, стоявшие на столе, и села так же тихо, как поднялась. Сжала на коленях руки, испещренные темными пятнышками, и сделала вдох, наполнивший воздухом ее впалую грудь.

Харви опустил глаза к тарелке, смущенно кроша хлеб.

– Мне жаль, – глухо произнес он. – Жаль, что вас постигло такое огромное несчастье. – Он помолчал. – А теперь простите меня, но я должен идти.

– Да, – откликнулась она наконец. – Вы должны идти. – Потом снова пристально всмотрелась в него. – Вы англичанин, и вы пришли на закате. Dios mio, как это странно. Прошло много лет, с тех пор как нога англичанина ступала в Лос-Сиснес. И разумеется, это были не вы. – Загадочная улыбка заиграла на ее лице. – В самом деле, как это могли быть вы? Ибо это слишком давняя история, сеньор, она произошла в те времена, когда ваш англичанин Нельсон навел пушки на Санта-Крус. Он потерпел поражение, как вы знаете. Ох-ох-ох, испанский гарнизон был храбр. А потом, когда битва закончилась, с наступлением ночи сюда явился англичанин. Нет-нет, то были не вы! – Улыбка сменилась журчанием смеха, детского и вместе с тем таинственного. – Все это описано в книге. Я читала ее много раз в библиотеке. Когда-нибудь я ее вам покажу. Она такая грустная и странная. Он пришел со своей любимой в поисках убежища. Она была сестрой английского капитана. Здесь он ее оставил, сюда и вернулся. Но, pobre de mi, жизнь так жестока! Когда он вернулся, любимой здесь уже не было. Ушла, ушла… – Наблюдая за гостем, она понизила голос до слабого шепота, звучавшего почти как причитания.

Опять наступила тишина. Пламя свечей над столом мягко мерцало, отбрасывая на панели стен мечущиеся тени. И мысли Харви тоже метались. У него перехватило горло от совершенно незнакомого ощущения – ему показалось, что в этом чуждом доме, населенном призраками прошлого, его сковали чьи-то чары.

«Дом с лебедями». Он как будто ринулся в путаницу навязчивого кошмара, но в следующий миг с трепетом отступился. Мысли, странные, зловещие, метались туда-сюда, как испуганные рыбки в пруду. Он был враждебен этим мыслям, но они все равно беспричинно терзали его. Собственная индивидуальность, казалось, ускользала прочь, сливаясь с легкими тенями, разбегавшимися по стенам.

Он вздрогнул, усилием воли взял себя в руки. Маркиза определенно закончила свои излияния. Он отодвинул стул и поднялся.

– Я должен идти, если позволите, – повторил он. – Отправлюсь в деревню.

– Да-да. Идите, если должны. Кто я такая, чтобы вмешиваться в предначертанное судьбой? До деревни недалеко. Мануэла покажет дорогу.

Маркиза встала и повела гостя из комнаты. На ее губах блуждала все та же тень улыбки, и она по-прежнему до странности прямо держала спину. В холле она хлопнула в ладоши и крикнула:

– Мануэла! Мануэла, Мануэла!

Они молча ждали, пока та не подошла, неслышно выскользнув из темноты в своих туфлях на войлочной подошве.

– Возьми фонарь и проводи сеньора в деревню, Мануэла.

На лице служанки мгновенно отразился страх, и она с ожесточением замотала головой.

– Нет-нет! – вскричала она. – Я слишком многое перенесла. В ночном воздухе витает болезнь.

– Покажите, в какую сторону идти, – поспешно вмешался Харви. – Этого достаточно.

– Да, я покажу. И луна светит ярко. Нет нужды ни в фонарях, ни в провожающих.

Маркиза беспомощно махнула рукой.

– Pobre de mi, – вздохнула она. – Мануэла не пойдет. Нет, нет, нет. Как часто я это слышу. Но, кроме нее, у меня никого не осталось. Послушайте ее, сеньор, она вам объяснит дорогу. А потом возвращайтесь, умоляю вас, к нищенскому гостеприимству этого дома. Вы тоже переживали злоключения. Это написано на вашем лице, сеньор. Любовь и горе – их невозможно скрыть. Но Господь рисует прямое кривыми линиями. Кто знает, вдруг ваше появление принесет удачу. Для вас, возможно. И для меня. А теперь – adiós[59].

Она повернулась с безыскусным достоинством и начала медленно подниматься по лестнице. Эхо разносило стук каблуков по деревянным ступенькам, а потом ее поглотила темнота на верхней галерее.

Мануэла ждала Харви у двери. Молча выслушав произнесенные сердитым тоном указания, он пустился в путь. Ночь была ясной, полная луна освещала сад. Медленно струился аромат фрезий, долетая до ноздрей Харви. Кругом все замерло. Даже светлячки висели неподвижно над листьями пассифлоры, сверкая, как маленькие немигающие глаза.

Тропа вела на восток и вверх по склону, мерцая в неземном свете, как река. Ступив в этот воображаемый поток, он миновал апельсиновую рощу, где на деревьях созрели плоды; густо заросший участок земли со старыми банановыми пальмами; несколько пустых упаковочных сараев; кузницу без крыши; пустой фургон, накренившийся набок из-за сломанного колеса. Всюду была жизнь – и везде царил упадок.

Пройдя примерно четверть мили, Харви перебрался через низкую каменную стену и увидел наверху скопление тусклых огоньков. Спустя три минуты он уже стоял на деревенской улице, сразу ощутив запустение, мрачной пеленой окутавшее это место. Казалось, его покинули все живые существа, кроме нескольких крадущихся собак, однако на противоположной стороне улицы вдруг распахнулись черные двери церкви, и оттуда из полумрака медленно потянулась процессия: впереди служки с кадилами, аколит[60] и священник, следом все прочие. Близкие умершего шли, держась за привязанные к гробу тонкие шнуры. Харви застыл на месте и обнажил голову, когда мимо проплыл маленький белый гроб. Никто не обратил внимания на незнакомца. «Ребенок», – промелькнуло у него в голове, и, когда похоронная процессия повернула к кладбищу, он, сощурив глаза, разглядел холмики свежевырытой земли. Затем двинулся вперед. Чуть дальше отметил группу солдат, сгрудившихся у тележки с горящей нефтью. Дорога вокруг них была завалена упаковочными ящиками. К солдатам торопливо подошли две монахини.

«Наконец-то я здесь, – подумал он. – Наконец могу что-то сделать».

Он не стал ждать. Дверь ближайшего дома была распахнута, и Харви импульсивно ворвался в освещенную комнату. На кровати в углу лежала крестьянская девочка, над ней склонилась какая-то женщина. Когда он вошел, она выпрямилась и повернулась к нему. Вдруг короткое восклицание сорвалось с ее губ. Это была Сьюзен Трантер.

Глава 18

За два дня до этого Мэри Филдинг наблюдала за отплытием «Ореолы» из гавани Оротавы. Стоя на балконе отеля «Сан-Хорхе», она смотрела, как судно исчезает в рассеивающемся тумане, и ветер швырял ей в лицо капли дождя. Мачты растворились последними, но вот и они пропали из виду, и Мэри осталась один на один со своей печалью. Она долго стояла без движения, в голове по-прежнему звучал рокот двигателей. Потом развернулась и через порог широкого французского окна вошла в спальню. Комната была очаровательна – просторная, содержащаяся в идеальном порядке, со вкусом обставленная; кровать из красного дерева была защищена москитной сеткой. Мэри опустилась на плетеный стул рядом с аккуратно сложенным багажом, остро ощущая пугающую тяжесть на сердце. Следовало вызвать горничную, чтобы та распаковала вещи, встретиться с Элиссой, разобрать почту – огромная стопка писем покоилась на верхнем чемодане. Нельзя сидеть вот так, вяло уронив руки на колени. Но она не могла стряхнуть апатию. Болело в боку, болело невыносимо.

Она прикусила губу. «Не будь дурой, – сказала она себе, – безнадежной, кромешной дурой». Нервно вскочила, нажала на кнопку звонка, подождала.

Вошла горничная – невысокая молодая мулатка. Манжеты и воротничок гармонировали с влажно сверкающими белками ее глаз. По первому слову она кинулась к багажу и начала расстегивать пряжки тонкими пальцами кофейного цвета. Мэри молча понаблюдала за ней, затем отошла к окну, не в силах устоять на месте. Стиснув ладони, уставилась на струйки дождя.

– Когда закончится дождь?

Мулатка подняла глаза, жизнерадостно обнажила ряд ослепительных зубов.

– Пажаласта, мадама, погода приходит хороший все время. Так говорить Росита.

У нее был хрипловатый голос, и она смешно строила фразы. Прежняя Мэри влюбилась бы в этот забавный голосок. Но нынешняя даже не улыбнулась.

– Скоро наладится?

– Да, пажаласта, мадама, завтра. Будет хороший mañana[61]. – Росита повторила любимое слово, перекатывая его во рту, будто смаковала.

Завтра! Мысль уколола Мэри с новой силой. Завтра, потом опять завтра, следующий день, за ним другой – череда пустых дней, которая потянется мимо бессмысленно и бесконечно. Глаза снова налились слезами. Она прижалась щекой к холодному оконному стеклу и вздохнула так, словно ее сердце вот-вот разорвется.

Но день безжалостно шагал дальше. Вещи разложены; горничная, улыбнувшись и сделав реверанс, удалилась; прогремел гонг, приглашающий к обеду.

Мэри медленно спустилась в обеденный зал, присоединилась к Дибсу и Элиссе за столиком в углу. Ее спутники пребывали в отменном настроении: Элиссе понравилась утонченность заведения, Дибсу – неожиданно многообещающая кухня. Но их смех будто больно хлестнул Мэри.

Все было восхитительно: ненавязчивое обслуживание, вкусная еда, величественный тихий зал, уставленный для свежести кустистыми растениями в кадках. Но Мэри потеряла аппетит. Она лишь попробовала, не ощутив вкуса, кусочек кефали в соусе из белого вина – это блюдо привело Дибса в экстаз. Ее ответные реплики были чистым притворством. Она пыталась скрыть боль, горевшую в боку.

После обеда троица переместилась в гостиную. Дождь по-прежнему моросил с затянутого тучами неба, и Элисса, с сомнением бросив взгляд в окно, предложила сыграть в бридж.

Бридж! Мэри разомкнула губы, чтобы отказаться, но сдержалась. Она ненавидела бридж, и все же… мысли ее помчались вскачь: она должна приложить усилия, правда, должна приложить усилия, чтобы ее не сочли эгоисткой, должна быть более общительной. Взяв себя в руки, согласно кивнула.

Были принесены стулья и карты. Компания расположилась за столом. Четвертым игроком стал учтивый немолодой коротышка с подстриженными усами и манерами военного, одетый в длинный сюртук и бриджи для верховой езды. Он сразу откликнулся на предложение присоединиться, и поступил весьма благовоспитанно, ибо был вхож в благородное общество. О чем вскоре оповестил компанию в непринужденной, однако завуалированной форме, идеально подходящей к случаю. Безусловно, он был осведомлен об их именах и социальном статусе – взял за правило каждое утро прилежно просматривать книгу регистрации гостей – и быстро назвал общих высокопоставленных знакомых. Коротышка отправился зимовать за границу ради своей «женушки», делал наброски, организовывал экскурсии, слегка брызгал слюной при разговоре и благодарил Бога за то, что родился английским джентльменом. В его фамилии Форбс-Смит, само собой разумеется, присутствовал дефис.

Игра тянулась бесконечно: тасуй, снимай колоду, раздавай, объявляй козыри – тяжелый труд разыгрывания партии. Едва успев закончиться, томительный цикл начинался снова. Мэри происходящее представлялось странным и бесцельным. Почему она сидит здесь, держа блестящие разноцветные карты, заставляя себя разговаривать, улыбаться? В голове царил сумбур. Лесть Форбс-Смита раздражала ее безмерно. Она мечтала, чтобы ее оставили в покое, наедине с собой, своими мыслями.

Но последний роббер закончился после пяти. Затем последовали подсчеты, глупый спор между Дибсом и Элиссой по поводу очков, настойчивые старания Форбс-Смита познакомить Мэри с некоторыми «очаровательными персонами», находящимися в гостиной.

Ей удалось сбежать лишь перед ужином. Поднявшись в номер, она смочила водой пульсирующие виски, переоделась в первое попавшееся под руку платье и снова спустилась, чтобы принять участие в видимости трапезы. Потом, сославшись на усталость, удалилась в святилище своей комнаты. Наконец-то свобода! Мэри захлопнула дверь, постояла, утомленно прижавшись с ней боком, и, отрешенно махнув рукой, распахнула окна.

Дождь прекратился, луна, скрытая за грядой облаков, излучала ласковое сияние. Ночь была туманной, но светлой. Легкие кружевные занавески мягко колыхались в омытом дождем воздухе. Слабо доносилось кваканье лягушек, смешивающееся с приглушенным рокотом прибоя. Под балконом поблескивали отраженным светом лилии на клумбе. Их аромат, так похожий на аромат фрезий, поднимаясь тяжелыми, дурманящими волнами, стиснул грудь Мэри внезапной болью. Это было слишком тяжко… невыносимо.

Мэри медленно разделась, платье соскользнуло на пол. Влажный воздух охладил ее пылающее тело. Она легла в кровать, повернулась на спину и уставилась широко распахнутыми глазами во тьму. Она утратила чувство времени. Продолжали квакать лягушки, по-прежнему рокотал прибой, в ночном отеле время от времени раздавался какой-нибудь тревожащий звук, прогоняя сон. Москитная сетка, нависающая над кроватью, напоминала ослепительно-белый саван, который, казалось, все плотнее смыкается вокруг в удушающей хватке.

Может, она заболела – отсюда эти ощущения? Эта мысль не приходила ей в голову. И все же ее лихорадило. В крови началось коварное брожение токсинов.

Мэри ничего об этом не знала. Знала только, что не может успокоиться и отдохнуть. Прошло три томительных часа, прежде чем дремота робко коснулась ее век и заставила закрыть измученные глаза. Мэри погружалась все глубже в бездну забвения. А потом увидела сон.

Никогда прежде этот сон не был таким ярким и пленительным. Начался он, как обычно, с фонтана во дворе – старого растрескавшегося фонтана, украшенного кованым лебедем, который довольно нелепо смотрелся в сухой чаше. На парапете лениво грелись зеленые ящерки, приветливо заморгавшие, когда гостья подошла поближе. Выложенная камнем дорожка сама стелилась под ноги, драконово дерево тянуло вверх свои старые огромные лапы, в воздухе разливался восхитительный аромат фрезий. Но конечно, Мэри не могла задержаться здесь. Она побежала в сад, а с гранатовых деревьев взмыли два больших белых лебедя и с трубным кличем полетели в сторону гор. Размах белых крыльев был великолепен. Мэри захлопала в ладоши и бросилась к апельсиновой роще. Затем на нее обрушилось новое чувство. Она остановилась в изумлении. Какая чудесная неожиданность! Он снова был там, в этой роще, которая во сне становилась особым местом действия. Она так часто видела его там. Но теперь он не походил на тень, черты лица не расплывались. Мэри совершенно отчетливо видела: это он. О, это оказалось правдой – в конце концов! – она не ошибалась. На сей раз он не сможет этого отрицать. Сердце перевернулось и подпрыгнуло в груди Мэри, невыразимая радость охватила ее. Она протянула руки и побежала к нему, смеясь и плача на одном дыхании.

Смеясь, и плача, и дико задыхаясь… О, как упоительно счастье – ни одна живая грудь не может вместить его! Ее сердце пело, взлетая все выше и выше. Ничто ни в жизни, ни в смерти не могло сравниться с этим мгновением экстаза.

Как великое откровение, ей наконец открылось, почему она приходит сюда. Ради него, человека, которого так давно искала. И теперь сад приобрел завершенность. Больше нет нужды страшиться одиночества, нет нужды крадучись отступать в отчаянии, кляня себя за детскую блажь. Он здесь, за гранью боли, свободный от оков иллюзии. И вся жизнь, как и было предсказано, вела ее к этой встрече.

Он не замечал Мэри, и при взгляде на его лицо к ее восторгу примешалась жалость. Она должна позвать его, чтобы эти невидящие глаза вспыхнули ответной радостью. Потянувшись к нему, она прошептала его имя. Он не услышал. Она громче повторила его имя и хотела подбежать к нему. А потом в одно стремительное мгновение новорожденный восторг умер в ее душе. Улыбка застыла на губах и угасла. Она ничего не могла понять. Не могла пошевелиться. Рванулась вперед, но ноги были скованы, а тело связано. Она боролась. Страх и надежда смешались неразделимо. Она напрягала все силы, чтобы двинуться, терзаемая агонией поражения. А потом с тихим всхлипом проснулась.

Ее глаза, затуманенные ужасом и отчаянием, открылись навстречу красочной неразберихе нового дня. Мэри уже не в саду, она здесь – в объятиях трезвой реальности, в своей спальне. Тяжело дыша, она замерла, по-прежнему ошеломленная кошмарным завершением сновидения. А потом вздрогнула. Он был так близко, так невероятно близко, как этот рокочущий прибой! И все же так далеко! С ее губ сорвался долгий вздох. Она пребывала в замешательстве, уничтоженная горечью несбывшихся надежд.

Когда вошла Росита с утренним подносом, Мэри лежала, прижав ладонь к щеке. Бодро раздернув занавески, горничная провозгласила:

– Смотрите. Сегодня очень хороший погода. И, как я обещать, мадама видеть много солнца.

Мэри молча уставилась на горничную, повторяя про себя: «Так близко, так невероятно близко, как этот рокочущий прибой!» Внезапно в ней пробудилась неясная надежда, и она спросила:

– Росита! – Ее голос звучал очень таинственно и отстраненно. – Тут есть поблизости сад, старое-старое поместье, куда на закате иногда прилетают лебеди?

Росита помешкала, округлила глаза. Затем почтительно рассмеялась, покивала, словно восхищаясь исключительно забавной шуткой.

– Пажаласта, нет, мадама. Может, Росита и странная, но она ничего не знать о таких вещах.

– Ты уверена? Совершенно уверена?

– Боже сохрани, да, мадама. – Ее смех стал громче. – Много сады, о, слава богу, много. Но не такие. Я жить тут уже двадцать лет и ни разу не видеть ни одного лебедя.

Мэри не ответила. Она слушала, что говорит Росита, но сама была далеко отсюда – безучастная, внимающая таинственному зову будущего.

Она встала, накинула пеньюар. Как и сказала Росита, день выдался чудесный. Было уже довольно жарко – во всяком случае, так показалось Мэри. Голова у нее странно кружилась. Когда ее взгляд остановился на синем море внизу, она рассеянно подумала, что стоило бы поплавать, чтобы охладиться и освежиться. Да, она должна поплавать. Купальный костюм, на котором остались песчинки с пляжа Лас-Кантерас, пробудил щемящие воспоминания. И все же воспоминания не задержались надолго. Они мелькнули мимолетной болью, поскольку ей отчего-то было трудно на чем-либо сосредоточиться. Мэри взяла полотенца и прошла по широким каменным ступеням, мимо клумбы с лилиями вниз к воде.

На пляже было довольно пустынно, слабые волны невесомой кремовой пеной набегали на песок. Мэри легко поплыла в прозрачной, бесплотной, как лазурный эфир, воде. Все тело стало текучим и словно отделенным от реальности. Хотя Мэри едва ли замечала, что ее левая рука онемела, а на запястье возникло крохотное красноватое пятнышко. Комариный укус. Три дня назад, когда она шла по молу в Лас-Пальмасе, ее ужалило зараженное насекомое. «Что случится, то случится», – сказала она однажды. И еще: «Нашей жизнью управляет не случайность, а судьба». И вот свершился жестокий поворот судьбы, и ее, жертву собственного пророчества, настигла смертельная опасность.

Она заразилась желтой лихорадкой. Непонятная легкость в теле, непонятный туман в голове были не чем иным, как симптомами этой болезни.

Мэри вышла из воды, слыша звон в ушах. Вытерлась, надела халат и двинулась обратно по территории отеля. Несколько минут она блуждала бесцельно, не в силах вернуть душевное равновесие, в ушах не стихал шум. За поворотом тропинки наткнулась на старика, стоящего на коленях и пропалывающего клумбу с пурпурными люпинами. На голове у него была широкополая соломенная шляпа, в длинных высохших мочках ушей висели тонкие золотые колечки. Мэри уставилась на морщинистую, обожженную солнцем шею старика. Он спокойно и терпеливо выдергивал сорняки, потом наконец полуобернулся, послал ей кривоватую робкую улыбку и пробормотал приветствие.

Мэри ответила ему. Улыбнуться она не смогла, но внутренне рассмеялась над собой. Ох, какая же она чудачка, какая дурочка! Всегда такой была и будет. Это нелепость – конечно, ужасная нелепость. Но она ничего не могла с собой поделать. Она должна была задать вопрос старому батраку. Должно быть, он посмеется над ней, как Росита. Впрочем, какое это имеет значение? В любом случае она сама смеялась над собой в глубине души, в потаенных уголках учащенно бьющегося сердца.

Но старик выслушал Мэри серьезно. Поднялся на ноги и окинул ее лицо мрачным испытующим взглядом. Он молчал так долго, что она повторила вопрос.

– Разумеется, сеньора, я понимаю, – ответил он нерешительно. – Возможно, я знаю это место.

Тот факт, что он не отмахнулся от вопроса, вызвал у нее внезапную внутреннюю дрожь. Широко распахнув глаза, она уставилась на собеседника.

– Давным-давно, – продолжил он, – я работал на другой стороне острова у семейства де Луэго. О да, сеньора. Тогда их имение было очень большим, огромным. – Садовник подергал за край своей шляпы, с трудом подбирая слова. – И armas[62] этой семьи, сеньора, – лебедь, летящий лебедь.

У Мэри закружилась голова, она прикрыла глаза. Конечно, это солнечный свет ослепил ее.

– Он на воротах? Больших кованых воротах, а рядом желтая сторожка?

Он призадумался, затем произнес:

– Да, верно, сеньора. И на фонтане в патио.

Но Мэри перебила его, негромко вскрикнув.

– В фонтане нет воды, и по его парапету бегают зеленые ящерки, – выпалила она. – У крыльца клумба с фрезиями. А за дорожкой апельсиновые деревья, их сотни и сотни.

Он сдержанно улыбнулся, вокруг желтовато-карих глаз разбежались морщинки.

– Ну да, сеньора. Именно так. Вы там бывали, это ясно. Ла-Каса-де-лос-Сиснес.

Ла-Каса-де-лос-Сиснес! Она повторила название, словно впитывая его из страха забыть. Потом прошептала:

– Это поместье далеко… далеко отсюда?

Старик покачал головой:

– Нет-нет, сеньора, недалеко. И добраться туда просто. Сначала в Санта-Крус, сеньора, потом в Лагуну, а там все знают старое поместье. О, это очень легко. Один день на лодке, она отплывает из гавани в полдень каждый божий день. А там до поместья ехать недолго. Пустяки.

Эти слова пронеслись в ее голове, грохоча, сталкиваясь, дрожа и ослепительно сверкая. Старый поденщик представлялся ей сейчас лучшим другом. Она услышала, как благодарит его. Это был ее собственный голос – ну конечно, – но он звучал откуда-то со стороны. Она не осознавала, что происходит вокруг, поскольку перенеслась в другой, пышущий великолепием сад.

Мэри точно знала, что надо делать, и это наполняло ее волшебным восторгом. Она успокоилась, взволнованная и вместе с тем уверенная в себе. Лишь крохотная часть ее существа испытывала замешательство и страх.

Она едва помнила, как вернулась в отель. Прошла в свою комнату, умыла горящее лицо, расчесала волосы, тщательно оделась, выбрав платье, которое носила в Лас-Пальмасе. В зеркале она видела, как сияют ее глаза. Взяла немного денег; подумав, написала несколько строк для Элиссы на листке бумаги, затем положила его на видное место на туалетном столике.

Она была готова. Наконец-то. Словно в трансе, выскользнула из комнаты. Вся в нетерпении, на цыпочках. Никто не должен ее услышать. Никто не должен видеть, как она уходит. Ее переполняла странная таинственная энергия. Спустившись по лестнице и выйдя на крыльцо, она помедлила, охваченная нестерпимой ностальгией. «Каса-де-лос-Сиснес», – повторила она про себя, дрожа всем телом. «Я иду туда, – подумала она, – наконец иду». Высоко подняв голову и отстраненно глядя перед собой, она отправилась в путешествие.

Глава 19

Вечерняя роса уже окропила широкие побеги кактусов, когда Харви приближался к дому. Он шел, ссутулившись и опустив голову. Весь этот день он проработал в Эрмосе. Тяжелый день, не принесший никакой пользы и совершенно изнуривший его: пришлось дышать тлетворным воздухом и дымом костров, в которых сжигали вещи заразившихся, столкнуться с невежеством, некомпетентностью, грязью. В деревне стояла жандармерия, комендант-испанец отнесся к пришлому доктору подозрительно. Вдобавок вел себя нагло: «Мы сеньора ни о чем не просили!» В довершение всего пик эпидемии, очевидно, миновал. Харви как дурак явился слишком поздно. Эта мысль раздражала. Но он не сдался. Весь день работал как негр. Сделал все, что было в его силах. И теперь, измученный душой и телом, шагал по подъездной аллее к дому.

Проходя через патио, он поднял голову и увидел ее. Резко остановился, как человек, получивший страшный удар. Его лицо стало мертвенно-бледным, он прижал ладонь к глазам.

«Это от жары, – с болью сказал он себе. – Пройдет». Но когда он отвел руку, она по-прежнему стояла там. Невероятное чувство пронзило его, столь неожиданное и столь острое, что он смог лишь пробормотать, запинаясь:

– Мэри. – И опять: – Мэри. – Только это слово удалось ему произнести.

Она здесь. В лучах солнца, заливающих дворик, ее лицо сияло неземной красотой. Их взгляды встретились. Она поплыла к нему, стройная, как молодое деревце, прелестная, как звенящая музыка. И в его душе что-то вспыхнуло, потом снова и снова, – о, то была радость, взметнувшаяся как пламя!

И вот она стоит рядом с ним.

– Зачем ты пришла? – Харви не узнавал собственный голос.

Лицо Мэри тоже было бледно, но глаза, безотрывно смотревшие в его глаза, улыбались.

– Я рада, – прошептала она. – Ужасно рада, что нашла тебя.

Наступила тишина. Ком в горле не давал ему вздохнуть.

– Я думала, что никогда не попаду сюда, – снова прошептала она, – что никогда больше тебя не увижу.

Мэри слегка наклонилась к нему. Она выглядела утомленной, как после долгого трудного дня.

– Мэри! – воскликнул он. – Я не понимаю… почему ты здесь?

– Все хорошо, – мечтательно ответила она. – Теперь, когда я с тобой, все хорошо. Здесь я чувствую себя как дома.

Воздух между ними вибрировал. И все же Харви испугал неестественный блеск ее глаз. Они сияли, но в этом свете было нечто от тьмы, какой он никогда прежде не видел.

– Ты устала, – произнес он сдавленным голосом. – Тебе нужно… нужно поесть.

– Я не голодна. Вот только пить хочется. Да, очень хочется пить.

Он оторвал от нее взгляд. Отвернувшись, сказал:

– Тогда пойдем, я раздобуду тебе молока.

Они вошли в дом. В висках у Харви стучало, и этот стук будто отдавался в голове гулким эхом, отчего мысли путались. Он направился в столовую. Там было пусто – время ужина давно миновало; судя по всему, маркиза уже поела. Нетвердой рукой он налил стакан молока. Когда вернулся, Мэри была в холле.

– Спасибо. – Она выпила молоко, глядя на Харви поверх стакана. Потом вздохнула. – Вкусно. У меня болела голова. Но сейчас, думаю, все прошло.

Он осторожно взял пустой стакан. Рука снова дрогнула, иначе он попытался бы прикоснуться к пальцам Мэри.

– Тебе нужно отдохнуть. Правда, нужно. Ты выглядишь смертельно усталой.

Она покачала головой – осторожно, словно боясь, что от этого движения вернется сокрушительная боль.

– Нет. Сейчас я не ощущаю усталости. Мне лучше. Я чувствую себя счастливой и легкой как воздух. И хочу снова пойти в сад.

Он попытался улыбнуться, но пересохшие губы не слушались.

– Уже довольно поздно, ты не находишь?

Потом он еще раз произнес ее имя, не с силах удержаться. И она повторила его отстраненным тоном, добавив:

– Восхитительно слышать, как ты называешь меня по имени. Словно это уже когда-то происходило, очень давно, в далеком-далеком прошлом. – Она порывисто сжала ладони и воскликнула: – Пойдем во двор! Там фрезии, их сотни – прохладные и прекрасные. А еще есть апельсиновая роща. Я хочу ощутить, что я действительно здесь. О, разве ты не видишь, как я счастлива и взволнованна? Это так чудесно – узнать наконец, что все это существует на самом деле, что мы здесь вместе, что мне больше не придется просыпаться в одиночестве и печали.

Ее слова, произнесенные с мечтательной серьезностью, обеспокоили Харви, ему захотелось одновременно возразить и подчиниться. Когда он заглянул в ласковую темноту ее глаз, в его сознании прозвучал сигнал тревоги. Он снова испугался. Но нежность ее губ растопила его страх, его слабое сопротивление. Он уже не мог рассуждать. Он хотел только одного: быть рядом с Мэри. И последовал за ней через тихий холл.

Она остановилась на пологих ступеньках портика, изборожденных трещинами с налетом алой плесени, и устремила взор на запад. С ее губ слетел долгий глубокий вздох, в котором, казалось, смешались грусть и восторг. Там, над лавовыми пиками, огненный шар солнца как будто лопнул и забрызгал небо необузданным багровым пламенем. Под сводом небес пылающие языки опускались вниз; бледный, но уже темнеющий полог неба был подсвечен прозрачным, зеленоватым, дрожащим сиянием. Пролетали мгновения. Мэри вздохнула.

– Когда ты вот так стоишь рядом со мной, я чувствую, как закат бьется в моем сердце.

Он не ответил, и вновь их связало молчание. Любое произнесенное им слово прозвучало бы грубо в сравнении с певучей сладостью этой тишины. Они смотрели, как день медленно тает от любви, обмирая в объятиях сумерек.

Мэри шевельнулась. Подняв на Харви беззащитные глаза, она улыбнулась и направилась к апельсиновой роще. В изобилии росшие вдоль тропинки фрезии нежно терлись о ее подол. Наклонившись, она провела пальцами по складкам этого белого покрывала, мягкого и ласкового. Ласкового, как море.

– Раньше меня все это обманывало, – пробормотала она. – Каждый раз, когда я пыталась прикоснуться к фрезиям, в руке не оказывалось ничего. Все исчезало, и становилось так холодно.

Внезапно, хлынув через все барьеры разума, возник призрачный образ. Он рос и рос, наливаясь силой. К Харви пришло прозрение – живое и яркое, безумное, но великолепное. Все его профессиональные знания воспротивились этой иллюзии. Но тщетно. Он растерялся… и стремительно полетел вниз, вниз, сквозь пространство и время.

– Об этом месте ты мне говорила? Ты уверена? – тихо спросил он.

– Да, – живо откликнулась она. – Я уверена! Вот почему я чувствую себя здесь по-настоящему дома. Все точно такое. Дом, дворик, смешное корявое дерево, апельсиновый сад. Все то же самое. И мои фрезии, мои чудесные, чудесные фрезии. – В ее голосе пела щемящая нежность. Потом, чуть слышно вздохнув, она добавила: – И ты. Знаешь, я наконец поняла. И сон, и сад – ничто без тебя. Потому что мы были здесь прежде. О, мы были здесь, соединенные чем-то более значительным, чем сны! Я знаю, что это так.

Она чуть повысила голос, словно ей отчаянно хотелось, чтобы собеседник ее понял. И вновь после ее слов, смутно, словно при воспоминании, просочившемся сквозь плотную ткань реальности, что-то перевернулось в его душе. Это было сумасшествием – безумный, расплывчатый миф. Но здесь, на вулканическом острове, воздвигшемся над гладью моря тысячелетия назад, факты были мифами, а каждый миф – всепоглощающей действительностью. Вдруг Харви осознал смысл их встречи – словно звездный луч пронзил залитый мраком мир. И это было так, будто жизнь вдруг началась заново. Он не мог объяснить, он сам не понимал полностью, что происходит. Он мог только верить…

Он шагнул ближе к Мэри и пошел бок о бок с нею. Красота неба и земли, отразившись в ее глазах, обрела еще большее величие и хлынула на него обжигающим потоком. Он любил ее. Это было невозможно отрицать. Теперь они стояли среди апельсиновых деревьев. Закат угас, стемнело, и, словно серебристое, медленно покачивающееся кадило, по небу поплыла луна, озаряя сиянием деревья. Под одним из них Мэри остановилась и подняла руку к хрупким ветвям.

– Посмотри, – прошептала она. – Разве это не прекрасно и не удивительно?

Дерево, сгибающееся под тяжестью зрелых фруктов, было усыпано цветами и бутонами, волшебно сверкающими в лунном свете. Бутоны и плоды. Невинность и зрелость. Два объединенных достоинства, которыми так загадочно обладала Мэри.

Он раздвинул листву и обхватил пальцами сияющий апельсин. Тот лег в его ладонь, прохладный и шелковистый, как грудь девственницы. Он не стал срывать его. И она не стала, лишь отломила крохотную ветку с цветком, который теперь источал аромат у ее щеки, и закрыла глаза.

Переполненный нежностью, он с трепетом взглянул на любимую. Когда она приподняла руку, под платьем обозначился тонкий контур ее груди, с такой невинностью предлагавшей ему себя, что Харви отчаянно захотелось обхватить ее ладонью, как он только что обхватил апельсин.

– Мэри, – сказал он, и вновь ее имя прозвучало в его устах так изысканно, что к глазам подступили слезы. – Я никогда не знал ничего подобного и не встречал никого, кто был бы столь же прекрасен, как ты. Я не могу понять, что творится со мной. Но знаю, что до сих пор моя жизнь была никчемной.

Долгие-долгие годы она ждала этого мгновения, и ее глаза, которые она закрыла, вдыхая аромат апельсиновых цветков, робко открылись ему навстречу. Странная пульсация, беспокоившаяся ее весь день, вернулась, и в висках отчаянно застучало. Она подумала: наверное, это от счастья.

Бурлящее в его крови желание нарастало, и лицо, больше не изможденное, озарилось безудержной радостью. Внезапно к нему пришла мысль, что он никогда еще не прикасался к Мэри. «Нет, – подумал он, – я даже не касался этих пальцев, которые могли бы прижаться, такие прохладные и мягкие, к моим губам». Его била дрожь. Он протянул руку.

Мэри чувствовала себя сейчас легче пронизанного лунным светом воздуха. Но жилка на виске билась, билась, билась, приводя ее в полное замешательство. Словно в трансе, Мэри положила апельсиновую веточку на ладонь Харви. Он неловко пристроил веточку меж ее прядей. Она попыталась улыбнуться. Внезапно ощутила, что губы занемели и пересохли. Она не могла улыбнуться в ответ на его растущую нежность, которая воспламеняла ее.

Он был близко к ней, так близко, что вдохнул раскрывшуюся сладость ее тела. Он задержал дыхание. Вместе в этом заброшенном доме, окутанные ароматной страстной ночью, одни. Все неизменно и предначертано. В ее волосах бледно сиял цветок апельсина. Ничто ни на земле, ни в небесах не могло отобрать у них любовь – любовь, которую Харви никогда не знал прежде и которая, как бы это ни было невероятно, принадлежала теперь ему.

– Ты счастлива?

– Я счастлива, – ответила она, задыхаясь. – Это все, что я знаю. Я чувствую легкость и свободу. Отстраненность от всего.

Казалось, что ее сердце раздувается, как горло певчего дрозда. Она чувствовала, что он тянется к ней. Но – какая жестокость! – собственное тело превратилось в клетку, которая жестко сковала ее нарастающий пыл.

Всей душой она тосковала по этому человеку. Оставить эту тоску неутоленной означало бы познать горечь смерти. «Я люблю его! – отчаянно подумала она. – Я наконец нашла любовь, которую так томительно ждала всю жизнь». И, чувствуя, как разум погружается во тьму, произнесла слабым голосом:

– Я пришла сюда потому, что люблю тебя. О любовь моя, ты понимаешь? На свете не существует ничего, кроме тебя. – А потом жалобно прижала ладонь ко лбу.

Харви испуганно смотрел на нее, раздираемый радостью и страхом. Бледность ее лба ослепила его. Ее глаза затуманились – внезапно сказалось утомление от внутреннего жара. Он безотчетно взял Мэри за руку, и его обожгло как огнем. Такой же горячей была ее голова в тисках боли. Все краски схлынули с его лица, губы побелели. В душе, только что певшей от счастья, нарастала паника.

– Мэри, любимая! – вскричал он. – Как пылают твои руки!

– Те непонятные ощущения, – пробормотала она почти неразборчиво, – вернулись. Но они пройдут, как проходили раньше. Какое это имеет значение, если я люблю тебя?

Она снова попыталась улыбнуться, но лицо словно превратилось в маску, дразнящую ее издалека. И не в одну, а в множество масок, скалящихся в тенях апельсиновой рощи. И невзирая на все это, Мэри с тоской жаждала раствориться в сладости поцелуя.

А потом вдруг ощутила себя побежденной и вся съежилась. В отчаянии попыталась повторить: «Я люблю тебя», но слова не шли. Скалящиеся маски начали вращаться вокруг нее все быстрее и быстрее, летя с головокружительной скоростью. Земля встала на дыбы, навалилась тьма. Теряя сознание, она упала вперед, на руки Харви.

Пораженный ужасающей мыслью, он глухо вскрикнул. Поддерживая невесомое тело, снова взял руку Мэри. Пульс под изгибом тонкого запястья бешено несся вскачь. Горящая щека прижималась к его щеке. Все ее тело пылало.

– О боже, – простонал он, – почему я сразу об этом не подумал? Это лихорадка!

Она приподняла белые веки и на мгновение заглянула в его глаза – широко распахнутые и печальные, как у раненой птицы.

– Наконец-то, – слабо прошептала она. – Но какие ужасно странные ощущения…

А потом ее голова упала на его плечо.

Мгновение он сосредоточенно смотрел на закрытые веки, потом со страстной поспешностью подхватил Мэри на руки и, побежал, спотыкаясь, через сад обратно к дому. Дверь подалась под яростным толчком его плеча. Он не притормозил в холле, с громким криком «Мануэла! Мануэла!» взлетел вверх по лестнице и ворвался в свою спальню. Уложил свою ношу на кровать, накрытую старым парчовым покрывалом, и, задыхаясь, опустился на колени рядом. При виде распростертого тела, такого беспомощного, Харви пронзила мысль, лишившая его остатков самообладания. Слезы застилали ему глаза. Обезумевший, он сжал ее вялые руки между своими ладонями.

Внезапно раздался скрип, и Харви поспешно обернулся. В дверях стояла Мануэла, глядя на него из полумрака хмуро и испуганно. Не поднимаясь с колен, он торопливо произнес:

– Английская сеньора больна, потеряла сознание. Принесите воды, пожалуйста. Быстрее.

Она не пошевелилась, но после паузы, показавшейся Харви невыносимо долгой, невозмутимо спросила:

– И что тут нужно этой английской сеньоре?

– Ничего не нужно! – закричал он. – Но она больна. Принесите кувшин воды, живо.

Наступила тишина. Служанка, тупо уставившись на него, казалось, перебирала нелепые домыслы в темных закоулках своего ума. Затем резко наклонилась вперед, заглядывая через плечо Харви, и ее глаза под землистым лбом забегали.

– Боже правый! – визгливо воскликнула она. – Больна, вы говорите… Боже мой, я видывала у людей такие лица. – Ее голос звучал все громче. – Да у нее же на лице все написано! Та самая хворь!

– Тише! – сурово отрезал Харви. – Принесите воды, я вам говорю. Вы должны мне помочь. Понимаете?

Мануэла отшатнулась и явно приготовилась к ожесточенным протестам. Однако возражать не стала. Постояла, скрестив руки, странно неподвижная, потом ее рот захлопнулся, как ловушка. Не произнеся ни слова, она развернулась. Бросив напоследок взгляд через плечо, неслышно вышла из комнаты.

Харви немедленно поднялся с колен и зажег еще одну свечу. Руки у него дрожали так, что расплавленный воск полился горячими струйками по пальцам, но он держал свечу, прикрывая ладонью пламя и заглядывая Мэри в лицо. Оно покраснело, веки слегка распухли, губы были алыми, как рана. С его губ сорвался стон. Он знал – это та болезнь, о которой говорила Мануэла.

Мануэла! Эта женщина когда-нибудь вернется? Он бешено сжал кулаки, с внезапной решимостью выскочил из комнаты и побежал вниз по лестнице, выкликая служанку: «Мануэла! Мануэла!» Его голос срывался, то набирая высоту, то пропадая в темной пустоте холла, столовой, кухни. Ответа не было. Харви звал и звал, потом внезапно остановился в брошенной кухне, потрясенный осознанием правды. Мануэла струсила. Сбежала.

Выражение его лица медленно менялось. Он остался один – если не считать старую маркизу, которая наверняка уже спала, – один с Мэри на руках в этом застигнутом темнотой доме. Секунд десять он стоял без движения. В котелке над обуглившимся поленьями, тихо булькая, томился бульон. Снаружи в кухню проникало едва слышное кваканье лягушек, как чьи-то издевательские голоса. Внезапно Харви преисполнился решимости, взгляд его стал твердым. Он сбросил пиджак. Повернувшись, схватил с низкой полки кувшин, до краев наполненный водой. Сжимая в руках глиняный сосуд, покрытый каплями испарины, ринулся наверх.

Мэри лежала там, где он ее оставил, алые губы приоткрылись, грудь поднималась и опускалась в такт учащенному дыханию. Харви с непроницаемым лицом начал расстегивать на ней платье. Негнущиеся пальцы были холодными как лед, однако больше не дрожали. Но трепетало сердце, которое затопила смертельная тоска. На Мэри было так мало одежды, ее тело казалось таким легким, вещи соскальзывали с нее, как паутинка. Одну за другой он складывал их на стул: платье, сшитое как будто специально для столь хрупкого создания, чулки, невесомые в его руке…

На его лбу выступили крохотные капли холодного пота, тонкие края ноздрей были словно высечены из камня. Но он продолжал хлопотать над ней. Он знал, что прежде всего необходимо сбить нарастающий жар. Ее кожа была как белый шелк, груди, маленькие и упругие, с невинно розовыми вершинками, выглядели беззащитно… На ее распростертое тело падали косые мягкие тени, скрывая его обнаженную нижнюю половину. От покорной фигуры веяло волшебной безмятежностью.

Наконец он судорожно отбросил покрывало и, бережно обхватив Мэри, уложил на прохладную простыню. Пока он это делал, ее рука безвольно упала и обвилась было вокруг его шеи. На это единственное мгновение отяжелевшие веки приподнялись и сознание вернулось.

– Как это на меня похоже, – прерывисто произнесла она, – я стала для тебя обузой.

Прежде чем Харви успел ответить, она уже была далеко, падая, падая в темное глубокое забытье.

Он взял воду и начал торопливо обтирать губкой ее обнаженное тело. Мозг отчаянно и напряженно работал, и Харви повторял про себя: «Я должен ее спасти. Я ее спасу. Если она умрет, то умру и я. Но это не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме одного: ее необходимо спасти».

Под его неутомимыми руками ее кожа становилась прохладнее, увлажненная ключевой водой, и брызги поблескивали между ее грудями, как роса. Обманывая себя, он воображал, что ее дыхание выравнивается; прижав пальцы к тонкой колонне ее шеи, пытался представить, что бешено несущаяся кровь замедляет свой бег. «Ничто, – твердил он про себя, – ничто не имеет значения, лишь бы она выздоровела». Эти слова снова и снова формировались и преобразовывались в нем, пока не заполонили всю душу целиком и не воспарили из сумрачной комнаты ввысь, как немой призыв к наблюдающим небесам.

Он отбросил полотенце, прикрыл Мэри простыней, постоял недолго. Затем, осененный новой идеей, спустился в кухню, налил в чашку бульон, вернулся. Когда тот остыл, Харви приподнял усталую голову больной и дал ей выпить его. Инстинктивно, словно в полусне, она выпила все, погрузив в чашку вялую губу. Зрелище того, как она глотает жидкий, чуть теплый суп чрезвычайно ободрило Харви. К нему вернулось мужество. Он тихо отставил пустую чашку, осторожно сел на кровать. Наклонившись, взял руку Мэри в свою, уложив ее пальцы себе на ладонь. Неподвижный, как скала, попытался перелить в нее всю свою силу.

В молчании текли минуты. Бодрствование погрузило его в странное блаженство. Надежда проникла в холод сердца. Он дал себе клятву спасти Мэри. Снаружи продолжали квакать лягушки – бесстрастный, непостижимый звук. Ночная птица махнула по стеклу мягким крылом. Луна плыла по небу, заливая комнату благодатным светом. Замешкалась ненадолго, а потом исчезла. И всю эту долгую тихую ночь Харви наблюдал и ухаживал за любимой.

Глава 20

Свечи оплыли до основания, наступил ясный и прозрачный рассвет, тихо колыхалась листва, прихорашиваясь после пробуждения. В этот час Сьюзен Трантер бодрым шагом спустилась с холма в поместье Лос-Сиснес.

На ее щеках горел румянец смущения. Она сообразила, что для визитов еще рановато. Да, конечно! Все же она сорвала цветок и прикрепила его к платью, говоря себе: «Ничего страшного. Мы же вместе работаем, разве не так? Он сейчас, наверное, завтракает, и лицо у него… о, как всегда, замкнутое. Может, он даже мне улыбнется. А потом мы вместе пойдем в деревню».

Да, их связали обстоятельства, и для Сьюзен это было счастьем. Верно, пик эпидемии миновал, признаки спада носились в воздухе. Эта форма отличалась быстрым течением: снижение числа заболевших происходило так же стремительно, как и рост. И хотя Роджерс поносил власти, они все-таки взялись за дело. Не совсем так, как это сделали бы настоящие государственные службы, подумала Сьюзен. Не совсем так. Но польза все-таки была. В Эрмосу ввели жандармерию, привезли военного врача, мертвых похоронили, дома продезинфицировали, обустроили полевой госпиталь, вокруг деревни решительно очертили кольцо карантина.

Дел у Сьюзен было меньше, чем ей хотелось бы. Тем не менее это была благородная работа. А заниматься ею бок о бок с Харви – вот это счастье, воодушевляющее счастье, затмевавшее даже беспокойство по поводу брата. С Робертом происходило что-то не то. Она не хотела вовлекать его в хлопоты, связанные с эпидемией. Это не его призвание. Он недостаточно крепок, чтобы подвергать себя опасности заразиться. Но наблюдать, как он целыми днями хандрит, мается и заставляет себя притворяться, что чем-то занят, под саркастическими взглядами Роджерса… Это зрелище вселяло в нее глубокую тревогу.

Однако даже эти рассуждения не могли погасить искорки в глазах Сьюзен и сияние на ее непримечательном лице, умерить ее торопливый шаг, когда она открыла дверь и вошла в холл Лос-Сиснеса. Она отправилась в столовую. Завтрака никто не приготовил, в комнате было пусто. Удивленная, Сьюзен помедлила, потом ее губы дрогнули в едва заметной улыбке, поскольку она догадалась: Харви, конечно, проспал и еще не спускался. Продолжая улыбаться, словно в ответ на свои тайные мысли, Сьюзен повернулась, медленно поднялась по лестнице, снова помешкала. Робко постучала в дверь его комнаты.

– Вы уже встали? – спросила она.

Последовало непонятное молчание, затем изнутри прозвучал голос Харви. Но хотя Сьюзен приблизила ухо к двери, она не могла разобрать слов.

Снова тишина, и опять раздался голос – на сей раз более отчетливо, приглашая войти.

Сьюзен повернула ручку, переступила порог, сделала несколько шагов. А потом ее улыбка погасла. Губы окаменели, глаза перестали сиять. Взгляд скользнул от изможденного лица Харви к фигуре, лежащей на кровати. У Сьюзен едва не вырвался короткий вскрик, засевший у нее в груди осколком льда.

– Она больна, – сказал Харви блеклым голосом, – этой проклятой лихорадкой. – И отвернулся.

Внезапно белый свет померк для Сьюзен. Ей не пришло в голову спросить, как Мэри оказалась в доме. Достаточно того, что она здесь, – удар, какой и во сне бы не приснился, безнадежно разрушил недавно обретенную радость жизни. Трантер вяло обвела взглядом комнату, отметив все: влажные полотенца на полу, обнаженную руку Мэри, ее ладонь в его ладони, кучку шелкового нижнего белья, беззастенчиво брошенного на стул. Сьюзен пронзил спазм боли, но она заставила себя заговорить:

– Очень больна?

– Да.

– И на ней… ничего нет? Даже ночной рубашки?

– Какое это имеет значение?

Пауза.

– Вы ухаживали за ней всю ночь?

– Да.

– Вчера вы весь день работали. Не спали ночь. Должно быть, вы очень устали.

Он не ответил, она тоже молчала. Затем, смутно сообразив, что должен хоть что-нибудь объяснить, он коротко рассказал о появлении Мэри в поместье вчерашним вечером.

Сьюзен выслушала, отводя глаза, потом сказала:

– Вы не можете держать ее здесь. Ее нужно отвезти в Санта-Крус. Здесь неподходящие условия для больного человека. Нет лекарств, ничего нет.

– Я могу раздобыть все необходимое. Ее нельзя перевозить. Я этого не позволю.

Сьюзен не ответила. Она сосредоточенно, с нелепым видом смотрела в пол. Потом подавила глубокий вздох, который сотряс все ее тело. Пошевелилась, медленно прошла вглубь комнаты, сняла шляпу, хлопчатобумажные перчатки и положила их на столик у окна.

– Что ж, вам лучше бы отдохнуть, – произнесла она наконец потухшим, монотонным голосом. – Вы, должно быть, ужасно устали. Похоже, присмотреть за ней придется мне.

Харви как будто не расслышал ее слов, но, когда Сьюзен начала прибираться в комнате, украдкой следил за ее осторожными движениями. Наконец сказал:

– Вы правда поможете ухаживать за ней?

– Я буду за ней ухаживать. Ничего другого мне не остается, полагаю. Это мой прямой долг.

Он впился в нее напряженным взглядом усталых глаз, потом тихо молвил:

– Я этого не забуду. Вы действительно очень добры.

Сьюзен резко остановилась, словно ее ударили. И мгновенно покраснела – краска стыда залила лоб. Некоторое время казалось, что она промолчит, но она вдруг вскричала:

– Вы ошибаетесь! – Ее голос утратил монотонность. – Не доброта заставляет меня это делать. Что-то совершенно другое. Говорю вам, это не доброта. Это худший вид ревности. Я знаю, что вы ее любите. Разве вы не видите – для меня невыносима сама мысль о том, что вы к ней прикасаетесь! Поэтому я отсюда не уйду и сама займусь ею. Чтобы быть здесь. Чтобы я… – Задыхаясь, Сьюзен поднесла ладонь к горлу. Взглянула на одежду, которую в этот момент складывала. Всхлипнув, выронила вещи, и они упали обратно на стул.

Харви встал и выглянул в окно.

Прошло несколько минут, потом Сьюзен опять заговорила, но уже спокойным, совершенно изменившимся тоном:

– Вам нужно пойти прилечь.

– Я в порядке.

– Пожалуйста, будьте благоразумны. Если хотите быть в лучшей форме… – Она помялась, но потом упрямо продолжила: – Ради нее, то вам надо поспать. Я займу ваш пост. Отправлю Робби письмо, дам знать, что произошло. А вам необходим сон.

Видимо, он некоторое время взвешивал ее доводы, затем с неохотой принял решение и отошел от окна.

– Хорошо. Я прилягу всего на час. Вы знаете, что нужно делать?

– Да.

– Понимаете, мы должны сбить температуру… – Он проинструктировал ее, стараясь говорить как можно более уверенно, затем добавил: – Форма, похоже, тяжелая. Вскоре… вскоре, вероятно, предстоит еще больше работы.

Она подняла на доктора измученные глаза, кивнула с печальной покорностью.

Он отвел взгляд и через плечо Сьюзен посмотрел на пылающее жаром лицо на подушке. Его душа на мгновение открылась – обнаженная, страдающая, испуганная, а потом он отвернулся и вышел за дверь.

Харви пересек коридор и наобум заглянул в другую комнату. Это была не спальня, а величественный зал, заставленный позолоченной мебелью. С потолка свисали пыльные люстры, ставни были закрыты, шторы истрепаны, в коврах копошились муравьи – жуткие развалины некогда внушительного помещения. Рывком расстегнув воротник, Харви рухнул на парчовый диван и закрыл глаза.

Он пытался забыться, но сон не шел. Во всяком случае, это состояние вряд ли можно было назвать сном. В комнате стоял запах гнили, как в закрытом шкафу, где поселились мыши. Харви казалось, что люстры ждут – ждут возможности прозвенеть дребезжащую мелодию. Он ворочался на своем жестком ложе. В голове маршировали видения, но не дисциплинированным строем, а словно совершая массированные атаки; они давили, давили, в своем мельтешении перепутываясь до неразличимости. И в каждом была Мэри, жалобно умолявшая его о помощи. Время от времени ему чудились голоса, потом раздался громкий стук в дверь – видимо, кто-то пришел.

Эта беспокойное забытье длилось примерно час, потом Харви резко открыл глаза. Отдохнувшим он себя не чувствовал. Тупо уставился на позолоченный потолок, где вытянул шею и распахнул крылья нарисованный лебедь. Невероятно, но Харви померещилось, что тот летит прямо к нему. Он невольно вздрогнул. Повторение этой эмблемы на потолке в каждой комнате вызывало ощущение чего-то зловещего, неотвратимого. Харви внезапно пронзил холод – повеяло смутной угрозой неизвестности.

Наконец он встал, стряхнул оцепенение и вышел в коридор. Там остановился, уловив звуки осторожных и вместе с тем тяжелых шагов внизу. Эта поступь была ему определенно знакома. Он внимательно прислушался, затем, тихо пройдя мимо комнаты Мэри, спустился по лестнице и направился в столовую. Да, он догадался верно.

– Итак, – сказал он, – ты пришел.

Сидевший верхом на стуле Коркоран улыбнулся. Знакомая улыбка на помятом лице, как обычно, была заряжена непобедимым оптимизмом.

– А то! Разве я не сказал, что заявлюсь?

– Я рад, – проронил Харви со значением. – Да, я рад, что ты пришел.

Наступила тишина. Коркоран украдкой бросил на приятеля серьезный взгляд, достал табакерку и, наклонив голову, притворился, что с огромным интересом ее рассматривает.

– Я знаю, что тут творится, – сообщил он. – Сьюзен Т. рассказала. Она меня впустила в дом, видишь ли. Я как увидел ее, чуть с крыльца не упал. Сочувствую тебе! Бог свидетель, очень сочувствую… это такая беда. Ей-богу, сделаю все, что смогу, чтобы тебе помочь.

– А что ты можешь сделать?

– Ну вам же есть надо, так? Засучу рукава и буду нести вахту на камбузе. Я, знаешь ли, в свое время готовил для пятидесяти человек. В Орегоне, на лесозаготовках. Я и тут прошелся бы с чем-нибудь вроде рубанка – на кухне, да и везде. Симпатичное местечко, но здесь пригодился бы парень, который умеет наводить лоск.

Харви выслушал его с непроницаемым лицом, потом сказал:

– Возможно, мне понадобится кое-что из города. Принесешь?

– А то! Притащу, – мягко ответил Джимми. – Я уже смотался туда-обратно, отнес записку от Сьюзен Т. Можешь на меня рассчитывать, я помогу. Говори, что надо. И само собой, я подставлю тебе плечо, если попадешь в переделку.

– Переделку? Что ты имеешь в виду?

– Ну, просто разный треп подслушал в городе. Тут и там болтали, знаешь ли. Ничего такого. Просто всякие мелочи.

– Какие мелочи? – отрывисто вскричал Харви.

Джимми подышал на табакерку, бережно протер ее о штанину и положил обратно в карман.

– Эта парочка из Оротавы приперлась сюда, – непринужденно ответил он. – Дибдин и мистрис Бэйнем. Поселились в «Плазе». И еще кое-кто. Тот парень, агент Карр, заскочил в город прошлым вечером и давай всех теребить – короче, устроил ад кромешный, чтобы найти маленькую леди. Ну вот, посмотрел я на всю эту канитель и подумал, что они на тебя насядут, не дадут ее здесь держать.

– Я намерен оставить ее здесь.

– Ну само собой. Конечно-конечно.

Харви хотел было что-то сказать, но не успел. В этот момент прозвенел дверной колокольчик. Потом агрессивно, с ненужной силой позвонили еще раз, прежде чем умолкло дребезжащее эхо первого звонка. Харви и Джимми переглянулись, и на лице Коркорана отразилось праведное негодование.

– Что я говорил? – буркнул он. – Пришли за ней.

– Посмотри, кто это, – отрывисто бросил Харви.

Джимми нащупал в кармане зубочистку, бережно зажал ее между зубами, что было верным признаком абсолютного самообладания, и неспешно, вразвалку вышел из комнаты. Мгновение спустя в холле раздался быстрый топот, и в помещение ворвался мужчина. Это был Карр. За ним по пятам следовал низкорослый испанец с маленьким желтым опрятным лицом и большой кожаной опрятной сумкой.

Подчеркнуто невозмутимый Коркоран вошел последним и закрыл дверь.

Карр не стал даром терять время. Его тяжелое лицо побагровело, на шее выступили набухшие вены, он выглядел как человек, которого гнев толкает на поспешные действия. За одну секунду его высокомерный взгляд обежал помещение и остановился на Харви.

– Мэри Филдинг в этом доме, – заявил он. – Я пришел, чтобы ее забрать.

Харви молчал, устремив на агента твердый взгляд. После долгой паузы спросил:

– Откуда вы знаете, что она здесь?

– Во вторник она покинула своих друзей в Оротаве. Вела себя странно – очевидно, была нездорова. На следующий день ее видели в Санта-Крусе, она расспрашивала, как добраться до Лагуны. Мы знаем, что она наняла коляску до Лос-Сиснеса. А прошлым вечером мы получили достоверную информацию от женщины по имени Мануэла, что английская сеньора, больная лихорадкой, находится в этом доме. Я уверен, это Мэри Филдинг. Теперь вы удовлетворены? Со мной доктор и крытая повозка. Я собираюсь увезти больную.

Харви перевел взгляд на испанца.

– Вы врач? – вежливо спросил он.

– Si, сеньор. – Желтый человечек сдвинул вместе остроносые ботинки и примирительно отвесил поклон. – Аптекарь, получил в Севилье диплом с отличием. И ношу написанные рекомендации от многих почтенных семейств, которые я пользовал.

– Прекрасно! – сказал Харви. – Дипломированный аптекарь с отличием и рекомендациями. Очень хорошо. – Его задумчивый взгляд переместился на Карра. – И вы собираетесь ее увезти?

Лицо агента побагровело еще сильнее.

– Я уже сказал это один раз, – отчеканил он, – и не намерен повторяться. Где она? В какой комнате? Я иду туда немедленно.

– Нет, – возразил Харви все тем же ровным тоном, – вы туда не пойдете. И вы ее не увезете. Она пришла сюда по доброй воле. И сейчас она больна, отчаянно больна. Вы поняли? И ваш врач, он же аптекарь, не будет ее лечить. Это буду делать я, здесь, в этом доме.

– Вы! – оскалился Карр. – Я все про вас знаю. С того момента, как мы познакомились, я наводил о вас справки. Я не доверил бы вашим заботам даже собаку. Да еще здесь! Что это за место для больного человека? У вас нет ни медсестры, ни лекарств, ничего.

Харви вперил в него бесцветный, холодный взгляд:

– Медсестра у меня есть. Я знаю, что делаю. И заявляю: это безумие с вашей стороны – пытаться увезти больную. Ее нельзя перемещать, пока кризис не минует. Ваш испанский друг подтвердит, что я прав.

Маленький аптекарь, услышав этот призыв к своей компетентности, опустил сумку, робко и уклончиво пожал плечами.

Карр этого не заметил. Вид у него был угрожающий, вытаращенные глаза не отрывались от Харви.

– Вы! – повторил он, на сей раз громче. – К чертям собачьим ваше мнение! Я сказал вам, что собираюсь сделать, и больше не желаю тратить время зря. Я спешу. Я намерен ее найти.

Он сделал два шага вперед, но Харви оказался у двери раньше его.

– Нет, – ледяным голосом отрезал он. – Я так не думаю.

Его удивило собственное хладнокровие – каждой клеточкой тела он ощущал нерушимое спокойствие. Он был как бегун, изготовившийся к старту и ожидающий лишь сигнального выстрела. Внутри горела холодная ярость, и он знал, что достигнет цели во что бы то ни стало. Мысль о физическом насилии, о вмешательстве этого фанфарона беспредельно усилила его решимость.

– Дайте пройти.

Харви размеренно покачал головой.

Они стояли лицом к лицу. Внезапно на виске Карра проступила артерия.

– И кто, – хрипло произнес он, – меня остановит?

– Я.

Наступила напряженная тишина. Испанский доктор в полном смятении прижался к стене. Джимми весь напружинился, глаза его сверкали, ноздри раздувались, огромные кулаки сжимались и разжимались, он явно получал удовольствие от происходящего.

Лицо Карра пылало злобой. Он наклонил голову и стал похож на разъяренного быка. Агент выглядел чрезвычайно опасным противником.

– Вот как, – процедил он, – мы решили, что умеем драться, да? Мы не только умные, но еще и спортивные. Ну не прелесть ли? – Затем его тон резко изменился, он выпятил подбородок. – Уйдите с дороги, глупец. Я сильнее вас. Я первоклассный боец. Проваливайте – или я вытру вами пол.

Харви не пошевелился. Его лицо было холодным и бледным, на сжатых губах лежал отблеск внутренней улыбки.

– Так вы меня пропустите? – вскричал Карр.

Харви опять покачал головой, по-прежнему не отрывая взгляда от лица противника.

– Тогда, видит бог, вам несдобровать! – прокричал Карр, вскинул кулаки, набычился и ринулся вперед.

Он коварно размахнулся левой рукой, промазал, занес правую. Тяжелый удар пришелся Харви прямо по голове. Достигнув цели, Карр искривил губы в издевательской усмешке. Он был опытным боксером. Он понял, что противник драться не умеет – тот стоял, опустив руки и не закрываясь, – и подумал свирепо: «Да он профан, я его враз измочалю».

Пригнувшись, насмешливо оттопырив нижнюю губу, он сделал притворный выпад, потом обманный маневр, чтобы нанести удар левой в челюсть. Но ничего не вышло. Харви внезапно «выстрелил» правой. От неожиданности агент пропустил нужный момент, и костяшки чужих пальцев врезались в его лицо с такой силой, что, кажется, сломали нос. Голова откинулась, из ноздрей полились струйки крови, усмешка превратилась в гримасу. Он болезненно сглотнул, солоноватый вкус собственной крови обжег глотку. Карр отступил, тряхнул головой, затем снова ринулся вперед в яростном броске. Этот бросок отшвырнул Харви к двери. Его плечо впечаталось в твердое дерево, но он отступил в сторону и тяжело ударил противника под дых, ощутив, как кулак с глухим звуком достиг цели.

Карр отшатнулся. Это было уже чересчур, на такой отпор он не рассчитывал. Задор прошел, на лице застыл яростный оскал. Он снова рванулся вперед, действуя обеими руками, чтобы пробить корпус или поразить голову противника. Целая минута атаки не принесла результатов. Харви уворачивался, каждый раз опережая Карра на мгновение. Он двигался необычайно быстро, взгляд его оставался уверенным, жестким, в глубине глаз притаилась горечь. Он не разбирался в боксе. Но знал, что обязан победить. На его скуле багровел след от первого удара, он тяжело дышал через нос. И казалось, ждал – чего-то ждал все это время.

Карр перепробовал все известные ему приемы. Его высокомерие испарилось, он заметно ослабел. Казалось, он с отчаянием побежденного стремится нанести решающий удар. Шея была мокрой от пота, учащенное неровное дыхание со свистом вырывалось сквозь стиснутые зубы. Он тяжело ударил доктора в шею, вошел в клинч. Используя свой вес, боднул Харви в подбородок, навалился бешено, сделал подножку.

Тот упал, подвернув ногу. Но в ту же секунду вскочил, отбил атаку Карра и в свою очередь вошел в клинч. В затрудненном дыхании у своей щеки он услышал сигнал, которого ждал. Резко вырвался из захвата. Постоял мгновение, приподнявшись на цыпочки, потом, стиснув зубы, яростно бросился на Карра. Казалось, он вложил в этот рывок все силы, которые удалось сберечь. Он не знал техники бокса, но сражался как демон. Карр принял жесткое наказание, попытался прикрыться, но ему это не удалось. От удара в голову он пошатнулся и упал на колени. Так он постоял некоторое время, затем поднялся, тяжело дыша. Его лицо, измазанное кровью, являло собой отвратительное зрелище. Воротничок сбился, волосы упали на глаза. И его обуревала дикая злость. Он накинулся на Харви как безумный. При этом оставил подбородок неприкрытым, и, собрав все силы, Харви ударил левой. Дивная вибрация, возникшая при этом соприкосновении, пробежала по его руке и влилась в кровь, как щекочущее пламя. Этот момент был из тех, ради которых стоило жить.

Карр с грохотом рухнул наземь. Все было кончено. Харви вытер пот со лба, постоял, наблюдая. Агент медленно перекатился набок, потом немного полежал, уставившись остекленевшим взглядом в потолок, затем с трудом поднялся на ноги. Один его глаз заплыл, рот, казалось, был полон крови. Опираясь на стол, он кашлянул пару раз, пошарил в кармане, достал носовой платок и с болезненной гримасой прижал его к губам.

– Я вам это припомню, – произнес он с трудом, косясь на Харви. – Я не из тех, кто легко забывает.

– Верно, ни за что не забудешь, – встрял Джимми. После паузы у него вырвался протяжный и радостный вздох. – Да тебе такой вексель пропечатали, что до конца жизни не расплатиться.

– Я с вами не закончил, – продолжил Карр, по-прежнему искоса глядя на Харви. – Я знаю, как с вами справиться.

Тот промолчал.

– Вы навлекли на свою голову кучу неприятностей, – процедил агент. – И предупреждаю: если с леди Филдинг что-то случится, вы понесете за это полную ответственность. Я намерен телеграфировать ее мужу. И как только он предоставит мне полномочия, приступлю к действиям.

Бережно прижимая платок к лицу, он бросил последний враждебный взгляд на Харви и, опустив голову, побрел к двери. Аптекарь, наконец вынужденный отклеиться от стены, беспомощно перевел взгляд с одного на другого, судорожно поклонился, ни к кому конкретно не обращаясь, и последовал за агентом, как послушный щенок.

Когда он проходил мимо, Харви протянул руку и тихо сказал:

– Дайте мне сумку.

– Но, сеньор, – заикаясь, забормотал аптекарь побелевшими губами. – Мои медикаменты содержатся…

– Не бойтесь. Вы получите сумку обратно. Позже.

– Разумеется, сеньор. Не сомневаюсь. Но есть вопрос использования. Мне необходимо срочно использовать эти медикаменты. И это неприлично – отнимать их так поспешно! Люди нашей профессии, сеньор… мы должны соблюдать нормы морали, иметь хорошие манеры, вести себя учтиво…

Харви твердой рукой ухватился за сумку. Аптекарь обмяк, потом воздел руки и возвел глаза к небесам и, выдохнув одно-единственное слово, спасся бегством. Наступила тишина, громко хлопнула входная дверь, и тогда Джимми рванулся вперед, восторженно сияя.

– Боже мой, – вскричал он, – вот это бой! Я не пропустил бы такое за все золотишко Клондайка. Знатно ты его отдубасил, вышиб из него дух. Попортил его мордашку! Да я не видел драки красивее с тех пор, как чокнутый Джо уложил Смайлера. Ловко, ловко, красота! – Он зачмокал губами от удовольствия, торопливо выхватил из табакерки две понюшки подряд, потом бережно, оценивающе ощупал кровоточащие костяшки пальцев своего друга. – Слава богу, ничего не сломано. Нужно сильно постараться, чтобы отметелить такого твердолобого бычка. Ну и потрепал ты шкуру этому олуху, чуть не освежевал. Но он сам напросился, так ведь? И он это заслужил, так ведь? Ты сам-то как, все путем? Уверен?

– Все путем, – ответил Харви, подошел к столу, поставил на него сумку и открыл ее.

Как он и предполагал, в ней содержался вполне сносный набор инструментов и лекарств. Он защелкнул замок, подхватил сумку за ручки и направился к двери. Остановился на пороге, держась рукой за косяк, и бросил на Коркорана последний взгляд.

– Я пойду наверх, – сказал он. – А ты займись тут, чем сможешь. – И, повернувшись, двинулся по ступенькам в комнату больной.

Глава 21

Наступил полдень следующего дня. Коркоран находился в кухне, которую, сам того не сознавая, уже считал своей. Выщербленный глиняный пол, открытый очаг и высокий конусовидный потолок – так строили пятьсот лет назад, чтобы чад от жарко́го уходил вверх, – странным образом соответствовали натуре Джимми. Но даже на его невзыскательный взгляд помещение находилось в печальном запустении.

Сняв пиджак и жилет, он принялся за работу деликатно, как истинный джентльмен, – решил «все тут не вылизывать», а просто протереть «там и сям», «сбрызнуть водой» и неспешно почистить кое-какую посуду, после того как ее использовали в прошлый раз.

Он тихо насвистывал. Ему нравилась такая работа («чесслово, нравилась!») – она воскрешала воспоминания из прежней жизни. Была в этом месте какая-то природная простота, тешившая его самолюбие. Он был доволен. Внезапно раздался тихий звук. Джимми остановил работу и поднял глаза. В дверном проеме стояла маркиза, сложив на груди руки и неподвижно уставив на пришельца птичьи глаза. Он немедленно перестал свистеть и смущенно заправил рубашку поглубже за пояс – из соображений скромности. Затем потер подбородок тыльной стороной ладони и велеречиво нарушил молчание:

– Как-то вдруг тут стало жарко, вам не кажется? Ей-богу, мне не по душе, что вы застали меня в таком виде, без воротничка, а мы даже не представлены друг другу.

Все еще стоя в дверях, она спросила:

– Где Мануэла?

– Если вы про свою служанку, то она давным-давно сбежала. В общем, так мне сказали. Ну и грязищу она тут развела. Ужасная неряха, можно подумать, у нее вместо рук оглобли. Я очень стараюсь навести порядок.

Маркиза растерянно покусала тонкие губы:

– Но я не понимаю… Вы гость! Занимаясь уборкой, вы роняете свое и мое достоинство.

– Нет, что вы! Честный труд не может никого унизить, – хвастливо заявил Джимми и целомудренно поправил подтяжки. – Правда. Даже самого что ни на есть аристократа. А насчет остального, то разве Платон не говорил, что подобает одаривать милостями тех, кто в них нуждается?

– Я не прошу о милостях, – мрачно откликнулась маркиза. – Это Исабель де Луэго раздает милости. Но вы, без сомнения, человек благородный. А ваше семейство? Говорите, вы аристократ?

– Само собой, – вкрадчиво заверил Джимми. – Со стороны отца происхожу от ирландских королей. Могу рассказать вам родословную. Во мне течет кровь Бриана Бору[63], это наверняка.

Она издала короткое восклицание и засеменила навстречу гостю.

– В таком случае приятно познакомиться. Действительно, у вас манеры кабальеро.

Хозяйка устремила на него простодушный и вместе с тем проницательный взгляд. Джимми галантно ей это позволил, но через мгновение смущенно опустил глаза, вытер ладони о брюки и заявил:

– В общем, так говаривал мой папаша. Особенно, бывало, как хлебнет лишнего. Может, есть у нас такие великие предки, может, и нет. Но ирландец – всегда джентльмен, в какой бы семье ни родился. И покажите мне человека, который вздумает с этим спорить. Уж я задам ему трепку, как Харви агенту.

– Да, вы сражались, – пробормотала она. – Ваше лицо… неприглядное, зато мужественное… изрезано шрамами, как у матадора. Оно не располагает к себе. Но чувствуется, что у вас есть сердце.

Он переступил с ноги на ногу, безуспешно потянулся за табакеркой. Потом широко улыбнулся.

– Точно, сердце есть. Огромное, как корабль. Без него я бы далеко не уплыл.

– Вы познали несчастья. Да-да-да. Это как печать на вашей прекрасной некрасивости. Вас постигло достаточно бед, чтобы разбить сильное сердце. Но не огорчайтесь. Всему всегда приходит конец. Для вас, возможно, конец уже настал.

Заподозрив насмешку в словах маркизы, Джимми бросил на нее смущенный взгляд из-под клочковатых бровей:

– Сдается мне, и вы хлебнули горя в свой черед.

Маркиза улыбнулась, отчего на ее лицо легла сеть печальных, но все же лукавых морщинок.

– Иисус-Мария, – пробормотала она. – Не произносите таких слов при Исабель де Луэго. Знайте, ее окружают бесчестные люди. Или окружали. Все утрачено. Все распалось на части. Превратитесь в мед – и вас съедят мухи. Вскормите ворон – и они выклюют вам глаза. Дон Бальтазар – единственный, кто был верен. Но и он теперь мертв.

Джимми почесал в затылке, размышляя: «Дон Бальтазар. Сдается мне, этот был самой большой вороной в стае. И знатно дурачил хозяйку». Вслух он произнес:

– У вас кусок богатой земли, мэм. Ей-богу, стыдно смотреть, до какого разорения его довели. Мужчина – хороший мужчина, заметьте, – за год навел бы тут шик-блеск, как на корабле. Никто не предлагал бросить вам спасательный круг?

– Слова во рту – что камни в праще. Многие обещали, но никто не делал. Они не работают, они крадут. Землей чуть выше владеет американо, он отвел к себе воду из ручья, хотя это запрещено. Земля не благоденствует в женских руках. Да-да-да, это тяжело для Исабель де Луэго.

– Прохвосты, – буркнул Джимми с безмерным сочувствием, – вконец вас разорили. Мерзавцы. Ей-богу, под присмотром башковитого и рукастого парня этому поместью можно было бы вернуть былую славу. Прекрасное место.

Захваченный многообещающей идеей, Коркоран открыл было рот, чтобы заверить хозяйку в благородстве своих намерений. Но она пробормотала:

– Верно, сеньор. Но вы тоже будьте осмотрительны в речах. Говорить не думая – как стрелять не целясь.

Джимми закрыл рот. Выражение ее лица озадачило его. Повисло странное молчание.

– Ах, – проворчал он, – может, я стреляю лучше, чем вы думаете.

– Без сомнения, вы перепробовали множество занятий, – продолжила маркиза невозмутимо. – Без сомнения, вы провели жизнь в путешествиях. И без сомнения, вы должны странствовать дальше.

– Да куда уж дальше! – возразил он. – Я бы отдал свою воскресную шляпу, чтобы осесть на земле. Так сказать, найти хорошую крышу над головой.

Снова наступила тишина. Джимми, затаив дыхание, ждал, поймет маркиза его намек или нет.

– Вы, конечно, еретик, – вздохнула она. – Увы, не может быть иначе.

И тогда на Коркорана снизошло вдохновение. Засунув руку в карман брюк, он торжественно извлек… нет, не книгу Платона, а нитку потертых бус. Это были четки, и он благоговейно помахал ими перед носом собеседницы.

– Видите это? – с самым благочестивым видом пробормотал он. – Пусть меня повесят, если еретик стал бы носить с собой такое. Я прошел семь морей и никогда не расставался с этой вещицей. – Коркоран не солгал: он действительно повсюду возил с собой этот талисман. Правда, молитву произносил не чаще раза в год. – Четки принадлежали моей старушке-матери, да покоится она с миром. И видит бог, они вели меня прямым путем через печали и радости.

Маркиза бросила взгляд не на качающиеся четки, а куда-то вдаль, потом едва заметно улыбнулась.

– Матерь Божия, прежде я говорила, что от всех этих людей больше треска, чем орешков, – проронила она как бы про себя. – Но быть может, я наконец нашла ядрышко.

В значении ее слов было невозможно ошибиться. Абсолютно обескураженный, Коркоран впервые за пять лет вспыхнул. У него отвисла челюсть, и даже морщинистый лоб покраснел.

Потом, по-прежнему не глядя на него, хозяйка тихо промолвила:

– Не смущайтесь, сеньор. Краска на щеках лучше, чем пятно на сердце. Я расположена к вам. Позже еще поговорим.

Не сказав больше ни слова, она повернулась и степенно вышла из кухни. А Джимми смотрел ей вслед, разинув рот, как старый карп, ожидающий, когда его покормят. Наконец он шевельнулся, и у него вырвался долгий ошеломленный вздох.

– Нет, вы видали? – воззвал он к окружающему пространству. – Вы когда-нибудь видали подобное? – Ему пришлось порыться в карманах висящего на стуле жилета, чтобы прийти в себя при помощи нюхательного табака. А когда взгляд Джимми упал за окно на роскошные земли вокруг, он снова подумал о разговоре с хозяйкой и с волнением обхватил себя руками. – Моисей и вся его мудрость, – горячо прошептал он, – если под этой ее прической засела та же мысль, что и у меня, мы тут такого наворочаем! Шикарное поместье, просто царство божие на земле. И привести тут все в порядок можно быстрее, чем колбаску сжевать. Солнце светит мощно, почва такая, что заколосится и картечь. Месяцев восемнадцать – и тут новая плантация народится. Ух, как бы я поджарил пятки этим ленивым желтым парнягам, что всю дорогу грабили бедную старуху. Подумать только, срамота-то какая, адская срамота! А кроме того, какая тут жизнь для джентльмена! «Доброе утро, дон Коркоран. Что ваша милость изволит приказать сегодня?» Да от такого и свинья на заднем дворе возгордилась бы. Ей-богу, не вру, я бы тут осел, остепенился, лишь бы хозяйка не сплоховала. – Он бережно опустил четки в карман и легонько по нему похлопал. – Матушка всегда говорила: мол, из тебя выйдет толк. И, святые угодники, на сей раз старушка не сильно ошиблась.

Преисполнившись священного рвения, он схватил тряпку и набросился на жирную кастрюлю, легкомысленно затянув следующее:

Пробью сейчас дыру в Маккенне,

А то ведь он пробьет дыру во мне.

Он все еще наводил лоск, когда, пять минут спустя, открылась дверь и вошла Сьюзен Трантер. Взглянув на ее лицо, Джимми перестал улыбаться и застыл посреди кухни. Полный радужных надежд, которые так легко поднимали ему настроение, он забыл – конечно, совершенно забыл! – о печальных обстоятельствах, что привели его сюда, и сейчас внезапно вспомнил об этом. Его лицо комично погрустнело, он огорченно пощелкал языком, браня себя за непростительную небрежность, помолчал и наконец спросил:

– Ей… ей хоть чуток полегчало… нашей леди… наверху?

Сьюзен безмолвно покачала головой. Она была бледна, глаза и губы словно окаменели. Она напоминала ожившую статую, и казалось, намеренно держалась прямо и чопорно, решительно скрывая от посторонних глаз бушующую внутри борьбу.

– Ты устала, – сказал Джимми, пододвигая ей стул. – Выглядишь измотанной. Сядь и отдохни. У меня тут есть малость бульона, подкрепись.

Она снова покачала головой:

– Схожу возьму свои вещи. И с братом надо повидаться. А после… после вернусь. – В этих нескольких, неторопливо произнесенных словах прозвучало такое острое предчувствие необратимого конца, что они тронули сентиментальное сердце Коркорана.

– Ну-ну, перестань, – продолжил уговаривать он. – Просто дай отдохнуть ногам. Кому это повредит? И если не хочешь супа, скажи только слово, я в два счета подам тебе кофе.

Сьюзен не села. Но и не ушла. Она стояла, глядя на него застывшими измученными глазами. Затем, словно ее принуждала некая сила, которой невозможно сопротивляться, холодно произнесла:

– Ей не лучше. Ей хуже, намного хуже.

Джимми бросил на нее быстрый взгляд, потом отвернулся, задумчиво поглаживая подбородок.

– Почему ты молчишь? – спросила она подавленно. – Я сказала, что ей хуже. Начинается желтуха. Заражение очень сильное. Она не в себе, бредит о какой-то чепухе: садах, фонтанах и ее… – голос внезапно утратил все живые нотки, – ее фрезиях.

– Что ж, мне жаль, – угрюмо пробормотал Джимми. – Прямо-таки ужасно жаль это слышать.

– Жаль! Для жалости есть все причины! – Она повысила тон, и ее голос задрожал. – Я не думаю, что она поправится. Я чувствую – она умрет. У меня появилось ужасное ощущение, – все выше и выше взлетал ее голос, – что это смертный приговор. Смерть витает в воздухе. Разве ты не чувствуешь, как она летает по всему дому, будто на крыльях? Наваливается тьма и огромное несчастье. Она лежит там, наверху. И он сидит с ней. И все это время я думаю… – Она осеклась. Простоватое лицо внезапно скривилось, она захлебнулась словами.

Наступила неловкая пауза.

– Ну-ну, – сказал наконец Джимми, желая успокоить женщину. – Не дергайся ты так. Это на тебя не похоже. Пока есть жизнь, есть надежда. И ты стараешься, как можешь, так ведь?

Но его увещевания лишь усилили возбуждение Сьюзен.

– Стараюсь, как могу?! – вскричала она. – Конечно, я стараюсь, как могу. Делаю всё… всё. Я сражаюсь, сражаюсь вместе с ним, чтобы спасти ее. Но разве ты не видишь… – Она запнулась и неистово схватила Джимми за руку. Голос упал до шепота. – Разве ты не видишь, что я люблю его? И в глубине души я не хочу, чтобы она… чтобы она поправилась. Господи, какие ужасные, ужасные мысли… Но я ничего не могу с собой поделать. И это меня убивает.

На ее страдания было больно смотреть. Казалось, она вот-вот разразится жгучими слезами. Но она не заплакала. Стиснув зубы, подавила рыдания; дрожащая щека снова окаменела, ладонь соскользнула с плеча Джимми.

– Теперь ты знаешь… – прошептала она, тяжело дыша. – По крайней мере, хоть кому-то рассказала, какая я на самом деле. – Снова повисло тяжелое молчание, потом Сьюзен глухо сказала: – Пойду… пойду за своими вещами.

Чувствуя себя совсем разбитой и опустошенной, она вышла через черный ход в патио. Коркоран сочувственно и озадаченно смотрел ей вслед. Сьюзен задыхалась от тоски, и ей удавалось сохранять внешнее спокойствие лишь благодаря силе воли. Сердце, казалось, готово было взорваться, переполненное гремучей смесью любви и боли.

И все же прохладный воздух помог ей прийти в себя. Она пошла длинным путем вдоль ручья, медленно взбираясь по тропинке, огибавшей прибрежные камни и осыпи. Страстное обвинение, высказанное в собственный адрес, отчасти сняло напряжение, и постепенно Сьюзен немного успокоилась. Когда она добралась до жилища Роджерса, черты ее лица снова разгладились.

На голом крыльце, выпрямив спину, сидел в кресле-качалке сам Аарон Роджерс. Он не встал при приближении гостьи, лишь послал ей кислый, подозрительный взгляд и продолжал раскачиваться быстрыми рывками. Сейчас Роджерс напоминал сектанта-трясуна, впавшего в экстаз.

Сьюзен остановилась перед ним:

– Где мой брат?

Последовала длительная подчеркнутая пауза, затем, устремив в бесконечность осуждающий взор, хозяин дома ответил:

– Его здесь нет.

Сьюзен захлестнула волна разочарования. Ей очень хотелось увидеть своего дорогого Робби.

– Где он?

– Отправился за хинином, – неохотно признался Роджерс. – Беспрестанно пичкает себя этой дрянью, хотя, вообще-то, должен вносить свою лепту в общее дело. Ага, можете смотреть на меня, как дикая кошка, если хотите. Я тут о вашем братце толкую. Это не миссионер, а сплошное разочарование, чтоб ему пусто было. Палец о палец не ударил с тех пор, как сюда прибыл, болтается по окрестностям с дурацким видом. Получил вашу записку и совсем сбрендил. Уж я выскажу ему пару ласковых слов, когда он вернется из Санта-Круса. И ему это ни чуточки не понравится.

Хотя Сьюзен уже привыкла к недоброжелательным, негостеприимным манерам Роджерса, в ней вспыхнуло негодование. Но она подумала устало: «Что проку возмущаться?» – и просто сказала, входя в дом:

– У моего брата слабое здоровье. Вы забываете, что мы приехали совсем недавно и он еще не обвыкся тут. – Нотка необъяснимой горечи закралась в ее голос. – Дайте нам время войти в колею, прежде чем потребуете чудес.

Язвительное «ха!» полетело ей вслед, когда она поднималась по трескучим сосновым ступенькам. Но Сьюзен вновь мысленно отмахнулась. Колкость и грубость Роджерса ничего не значили по сравнению с ношей ее горя.

Она вошла в свою комнату, вытащила из-под кровати чемодан, распахнула шкаф, собрала немного одежды, взяла полотенце, мочалку, зубную щетку, безучастно побросала все это в чемодан. Сборы длились недолго. Она знала, что волосы у нее растрепаны, а еще, подумалось с горечью, они мышиного цвета! Как и глаза – наверняка дивное зрелище! Но прихорашиваться она не стала. Даже не посмотрела в зеркало. Подумала, не оставить ли Роберту записку, но вспомнила, что уже написала ему о своих планах. Да, она готова. Взяв чемодан, спустилась по ступенькам, снова пересекла крыльцо.

Роджерс, мрачно раскачиваясь, сделал вид, что не заметил ее, но не успела она отойти от крыльца и на два шага, крикнул вслед:

– Но-но! Куда это вы отправляетесь с кофром?

Она развернулась, уверенно встретила его взгляд:

– Вы знаете, куда я иду. Обратно в Лос-Сиснес.

– Это в каком же смысле? – Роджерс привстал с кресла. – Спутались с этой гнилой компашкой? Вернитесь. Слышите? Идите в дом. Что вы такое вытворяете? Вам должно быть стыдно вот так взять и уйти.

– Вы знаете, почему я ухожу, – твердо ответила она. – И когда мой брат вернется, вы скажете ему, что я ушла. Передайте: я не хочу, чтобы он там появлялся. – Она хотела добавить: «Это небезопасно», но сразу передумала и решила выразиться иначе: – В этом нет необходимости.

Потом, не обращая внимания на протестующие крики Роджерса, повернулась и двинулась по дорожке, вымощенной камнем и обрамленной зелеными кустами испанского дрока. Она шла медленно, опустив голову, сгибаясь под тяжестью чемодана, светившее ей навстречу солнце обрисовывало контуры ее фигуры. И ей было еще тяжелее оттого, что на нее навалилось странное чувство одиночества.

Глава 22

Между тем Роберт Трантер отправился не за хинином. Хотя формально он сейчас бродил по Санта-Крусу в поисках магазина с надписью «Quimico», в сердце своем этот с виду ревностный проповедник церкви единства седьмого дня не заботился о хинине ни на йоту. Лекарство было лишь поводом, который подсказало его пошатнувшееся самоуважение, во избежание язвительных и недоверчивых расспросов Аарона Роджерса. Было что-то… что-то правильное в этой миссии по добыванию хинина. Честность – вот что! Да, он почти обманул самого себя. И все это время собственные ноги вероломно вели его по направлению к «Плазе».

И все же, по счастливой случайности обнаружив аптеку, он удовлетворенно причмокнул. Право, вот же она, конечно! Он вошел, во всеуслышание заказал лекарство, сел на один из белых стульев, расставленных в ряд в чистом белом зале, и принялся ждать, похлопывая по коленям влажными ладонями.

Он начал тихо напевать мотив псалма, и на ум ему пришли глупенькие куплеты, которые ложились на музыку. Слова сами выскочили из головы, он ничего не мог с этим поделать.

Сверху видят, как Роберт один

Чинно ждет свой славный хинин.

И еще:

Аптекарь помешивает лекарство,

Разве в том есть вражье коварство?

Он покраснел. Дурацкие вирши, конечно. И все же религия так прочно переплетается с повседневной жизнью, что ее попросту не избежать. Да и не следует избегать! Получая готовый заказ, он отпустил жалкую шутку, обращаясь к аптекарю в белом халате, стоящему за прилавком:

– Полагаю, такого полезного лекарства, как шоколадное мороженое, в вашей аптеке нет?

Чуточку натянутая, как и последовавший за ней смешок, но все-таки шутка.

Аптекарь не улыбнулся. Отметив нервную гримасу, исказившую лицо покупателя, бросил бесцеремонно:

– Четыре песеты, сеньор.

– Конечно! – Трантер порылся в кармане. – Вы же не подумали, что я уйду не заплатив?

И вот Роберт свободен. Совершенно свободен, можно возвращаться в Лагуну. И все же он тянул время, остановившись на тротуаре рядом с аптекой. Вокруг беззаботно текла городская жизнь: толкая его, проходили желтолицые мужчины; плыли женщины, закутанные в черные шали; мулы неохотно тянули ярмо; уличный торговец зазывал купить нарезанный, истекающий соком арбуз; прошествовала прачка, покачивая бедрами и неся на голове корзину со свежевыстиранным бельем. На перекрестке стоял жандарм в начищенной треуголке, расставив ноги, заложив руки за спину и бросая по сторонам острые взгляды.

Роберт неуютно поежился. Кажется, этот тип наблюдает за ним… Действительно наблюдает? Право, какая нелепица! Он тоже уставился на жандарма, причем довольно надменно, но затем, словно пораженный тайной мыслью, опустил глаза. Внезапно устремился прочь. Понимаете, ему нужно прогуляться. Вот пройдется немного, потом отправится в Лагуну. Времени полно. Может же человек подышать воздухом, прежде чем засесть в тесном помещении там, на холме. И ноги сами понесли его к центральной площади.

Он вышел на площадь, белый как мел и вконец издергавшийся, пересек ее по желто-синей мозаичной мостовой. Едва сознавая, что делает, резко остановился и присел на кованую скамейку под пальмами. Перед ним был отель – «Плаза», как гласили позолоченные буквы, нанесенные на штукатурку фасада. Получив от Коркорана записку Сьюзен, Трантер быстро сделал выводы. Рассуждения его были ошибочны, но интуиция не подвела. Он возбужденно задал один вопрос, на который Коркоран бесхитростно ответил. И этого оказалось достаточно. Как только он узнал, что Элисса остановилась в этом отеле, его охватил мучительный порыв. Порыв, в котором он увидел разрешение всех своих сложностей и избавление от страданий.

Легкий румянец выступил на его щеках, он взволнованно теребил цепочку часов, губы зашевелились в молитве.

– Господи, помоги мне, – простонал он, – помоги мне ее увидеть. Ты понимаешь, что́ я чувствую. Я хочу все исправить. Ты понимаешь, как сильно я хочу ее увидеть. Господи, помоги мне!

Он вскочил, бросился в отель и очень скоро оказался в гостиной, выходящей в холл. Там за одним из множества столиков в плетеных креслах сидели двое мужчин. Всматриваясь в них, Роберт замешкался. Одного он узнал, что не вызвало у него большого энтузиазма, – то был Дибдин. Со вторым – Карром – Роберт никогда не встречался. Уже не столь поспешно он двинулся в их сторону.

Встретили его холодно. Дибс что-то равнодушно буркнул, Карр хмуро навел на подошедшего мрачный заплывший глаз и демонстративно отвернулся.

– Я хотел сказать, – запинаясь, зачастил Роберт, – что искренне огорчен болезнью леди Филдинг. И очень рад, что моя сестра Сьюзен может быть ей полезной. Да, сэр, это чистая правда. Я глубоко вам сочувствую в связи с этим несчастьем.

Он оперся пальцами о край стола и наклонился вперед в попытке заверить этих двоих в своем расположении и участии.

Последовало долгое безразличное молчание, затем Дибс выдавил:

– Что вы здесь делаете?

– Прибыл из Лагуны по делам. На самом деле купить хинин. И просто заглянул сюда, чтобы выразить соболезнования… всем вам.

Монокль Дибса выпал и остался висеть на конце шелкового шнура, владелец же без дальнейших церемоний продолжил беседу с Карром с того места, на котором их прервали.

– Если бы только пришла эта телеграмма, – сказал он, – тогда мы знали бы, как поступить.

– Будь я проклят, если знаю, какого черта он запросил дополнительную информацию! – вскричал Карр.

– Майкл всегда своеобразно смотрит на вещи, – откликнулся Дибс. После недолгого молчания спросил: – Мы можем что-то сделать сами?

– Эти судейские – полные идиоты. И чертовски неповоротливы. Их останавливает кольцо карантина. Они не решаются пересечь его ни туда, ни обратно. Пройдет не один день, прежде чем они сдвинутся с места.

Наступила тишина.

– Загвоздка в том, – произнес Дибс измученным тоном, словно повторял это сотню раз, – что Мэри сбежала из-под моей опеки. Неужели можно обвинить в этом меня?

– О, заткнитесь! – взорвался Карр. – Меня тошнит от вашего адского нытья. Характера у вас не больше, чем у блохи.

Они начали переругиваться – возможно, уже в сотый раз. Роберт стоял и униженно слушал. Он горел нетерпением расспросить об Элиссе, но не осмеливался. Вся его самоуверенность испарилась. Моральные принципы превратились в водянистую кашицу.

Он переступил с ноги на ногу и выпалил:

– Пожалуй, я с вами попрощаюсь, джентльмены. Не могу долго задерживаться. Мне пора.

Он жаждал получить хотя бы вежливый ответ в качестве небольшого утешения, но не дождался. Эти двое не удостоили его даже взглядом.

Роберт развернулся и печально побрел к выходу. Однако в холле остановился. Сердце бешено колотилось, щеки разгорелись еще сильнее. «Господи, – подумал он возбужденно, – я не могу вот так уйти. Вернуться в ту уединенную лачугу, где всем заправляет Роджерс… Просто не могу. Я должен ее увидеть, иначе точно сойду с ума». Настороженно оглядевшись, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, он подошел к чернокожему портье за стойкой. Облизнув губы, спросил:

– Миссис Бэйнем в отеле?

Портье засунул в карман деревянную палочку, которой чистил зубы, и поспешно встал.

– Да, са-ар, миссис Бэйнем в своем номере.

Роберт переспросил:

– В своем номере?

– Да, са-ар. Люкс номер три. Второй этаж.

– Может… может, проводите меня туда?

Невероятным усилием воли Роберт заставлял себя говорить сдержанно. Но когда он поднялся по ступенькам следом за портье и остановился перед выкрашенной в желтый цвет дверью на втором этаже, остатки его самообладания рассыпались как карточный домик, его едва не затошнило от смущения. Он вошел и остановился посреди комнаты с полированными деревянными полами, теребя влажными неловкими пальцами цепочку часов.

– Вот, решил нанести визит, – хрипло произнес он, и его проповеднический голос сорвался. Пришлось начинать сначала. – Проходил мимо. Случайно. Вот и подумал… подумал, что могу заглянуть.

Элисса устремила на него тяжелый недружелюбный взгляд. Она раскинулась в плетеном шезлонге у окна и походила на большую недовольную кошку. Надетое по случаю жары шелковое кимоно чувственно ниспадало воздушными складками с ее распростертого, расслабленного тела. Волосы были распущены, под широкими синими рукавами виднелись обнаженные руки, грудь была едва прикрыта.

Она и пальцем не шевельнула, чтобы из скромности запахнуться плотнее. Просто лежала и смотрела на посетителя без капли сочувствия. Наконец процедила:

– Значит, решили нанести визит?

Роберт шагнул вперед.

– О Элисса, – захныкал он, – конечно, это Божий промысел помог нам встретиться снова. Иначе не объяснишь. Я думал, мы расстались навсегда. Для меня это чудо. Но я молился об этом. Да, Бог свидетель, я молился об этом.

– Вы молились? – недоверчиво переспросила она. – О чем молились?

– Вы меня не понимаете! – вскричал он. – Я не имею в виду ничего плохого. Я раскаялся. На коленях молил Бога о прощении. Но разве вы не видите: так Он показывает, что понимает нас. Снова сводит нас вместе. О Элисса, дорогая Элисса, мы любим друг друга. И почему так не должно быть? Это чудесно. Бог создал мужчину и женщину друг для друга. – Его губы дрожали, глаза влажно блестели, он простер руки и напыщенно произнес срывающимся голосом: – «И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, женщину, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа своего»[64].

Наступила мертвая тишина, потом Элисса язвительно поинтересовалась:

– Это все, что он сказал?

Но никакая ирония не могла остановить Роберта. Рванувшись вперед в крайнем возбуждении, он торопливо, безудержно продолжил цитировать:

– «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут двое одна плоть. И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились».

Распахнув глаза, Элисса воскликнула:

– Вы сумасшедший?

– Нет, я не сумасшедший. Лишь схожу с ума от любви к вам. – Его грудь тяжело вздымалась, по щекам катились слезы. – О Элисса, любимая, мы согрешили вместе. Но теперь мы принадлежим друг другу. Вы моя… ты та, которую любит душа моя. И теперь я буду славить тебя всем сердцем моим.

Она отрывисто выкрикнула:

– Прекратите этот идиотизм! Швырнете в меня еще одной порцией этого вашего ханжеского бреда, и я прикажу вас выдворить.

Он упал перед ней на колени, рыдая:

– О нет, Элисса, нет, нет… Вы не понимаете. Это прекрасно, это Песнь песней Соломона, я не постигал ее, пока не встретился с вами. Всеми этими долгими темными ночами, проведенными без вас, она звучала в моей голове. Пела, пела… «Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим». «Да лобзает она меня лобзанием уст своих». О, неужели вы не видите… неужели вы не видите, что я прошу вас выйти за меня замуж?

Элисса отпрянула. Целую минуту не раздавалось ни единого звука, кроме тяжелого, прерывистого дыхания Роберта. А потом, не в силах более сдерживаться, Элисса разразилась хохотом. Обессилев и вздрагивая от смеха, она откинулась назад.

– О боже! – выдохнула она. – Мне повезет, если я переживу эту поездку. Это уже слишком. Сначала одно, потом другое. А теперь еще и это. Знаете, это слишком… попросту слишком для меня.

На жалобно скривившемся лице Роберта была написана мольба о сострадании.

– Не смейтесь! – судорожно запричитал он. – Не смейтесь надо мной. Я знаю, что ваше положение намного выше моего. Но вы отдались мне. Вы меня любите.

Смех утих, Элисса смерила визитера жестким насмешливым взглядом и сказала с жалящим презрением:

– Прекратите эти идиотские рыдания.

– Не могу, – всхлипнул он, пытаясь взять ее за руку. – Ничего не могу с собой поделать.

– Встаньте!

– Как же вы не видите, – заныл он, – что я без ума от вас. Всю свою жизнь я не задумывался ни об одной женщине. А теперь не могу не думать. Не могу… не могу думать ни о чем другом.

– Встаньте! – холодно повторила она.

Трантер, пошатываясь, поднялся на ноги и застыл в отчаянии.

– А теперь слушайте, – продолжила Элисса. – И слушайте внимательно. Я вас не люблю. Я считаю вас самым невыносимым идиотом из всех божьих тварей. Тогда, во время плавания, я на мгновение понадеялась, что вам удастся меня развлечь. Но нет. Вы нагнали на меня ужасную скуку. И были слишком глупы, слишком самодовольны, чтобы это понять. У вас все напоказ, мой святой друг, но внутри вы совершеннейшая пустышка. Вы не мужчина. Вы дурак, эгоистичный дурак с Библией наперевес, бесхребетное насекомое. Я сама эгоистка и знаю это. Но вы… Вы самый толстокожий эгоист из всех, кто распевает псалмы. Воображаете, что вы посланный Небесами проповедник света, Божественный дар человечеству. Утверждаете, что искренни. И это хуже всего. Если бы вы были лицемером, я могла бы вас уважать. Но вы верите в свою спасительную миссию. Из кожи вон лезете, вопите о спасении и упиваетесь этим. А когда вам делают больно, распускаете нюни. Я застряла в этом мерзком отеле, кругом лихорадка, уплыть отсюда не удастся еще целую неделю. И тут приходите вы, льете слезы раскаяния и несете чушь о браке. Боже, это слишком смешно. Правда, меня от вас дико тошнит. А теперь, пожалуйста, уходите. Мне жарко, и мне смертельно скучно все это говорить. Еще мгновение – и я вспотею, а это будет слишком ужасно.

Его лицо вытянулось, крупное тело обмякло. Он смятенно и униженно уставился на нее, потом сглотнул и вскричал прерывающимся голосом:

– Вы не можете так думать, Элисса! О моя дорогая, драгоценная моя! Вы должны хорошо ко мне относиться. Я приличный человек. Я честен. Я добр. Я брошу все и уеду с вами. Я сделаю для вас все. Я… я добьюсь высокого положения… преуспею ради вас.

– Я бы предпочла, чтобы вы ушли, – безучастно бросила она.

– Позвольте мне помолиться, – простонал он и схватил ее за руку. – Просто позвольте мне помолиться. Может, это вернет вас мне. Не отсылайте меня вот так. Мы принадлежим друг другу с той ночи… с той чудесной ночи.

– Убирайтесь, – отрезала она пренебрежительно и взяла книгу, лежавшую на подлокотнике шезлонга. – Прошу, уходите.

Роберт застыл на месте, и при всей массивности фигуры вид у него был как у побитой собаки. Покопавшись в нагрудном кармане, он достал носовой платок и тайком высморкался. Прошло две минуты. Теперь он пожирал глазами линии ее расслабленного тела, на его щеках снова проступили алые пятна. Он отошел, потом остановился, опять взглянул на Элиссу. В очередной раз залился румянцем и произнес, заикаясь:

– А вы не могли бы… о Элисса, если вы не хотите за меня замуж… – Он чего-то выжидал, губы у него пересохли, а глаза впились в ее молочно-белую кожу. Он надеялся, что она ему поможет, но она молчала. – Скажем… если бы… – начал он заново, – может, вы будете так милы ко мне…

– Нет, – ответила она, не потрудившись даже оторвать взгляд от страницы. – В данный момент меня это не интересует.

Трантер в отчаянии потупился, на него одновременно нахлынули гнев и печаль. Уголки рта угрюмо опустились. Потерпев поражение, он отмел мольбы. Осознание унижения наполнило его рот горечью.

– Значит, не хотите иметь со мной никаких дел, – бросил он. – Видимо, я для вас недостаточно хорош. У вас нет права меня презирать. Вы… сидите здесь, хотя ваша подруга больна… Вы слишком эгоистичны, чтобы пойти к ней!

– Именно, – вкрадчиво согласилась она. – Я же сказала, что я эгоистка.

Похоже, он едва ее слышал.

– Видимо, ждете, что я сейчас незаметно исчезну?! Покончили со мной, так? Вот и отлично. Я вам покажу, что и двух центов не дал бы за ваше мнение! Я вам покажу, кто тут бесхребетное насекомое! – Он толкнул дверь плечом, потом дернул дверную ручку, распахнул дверь. Повернувшись, в упор взглянул на Элиссу, охваченный жарким, безрассудным негодованием. – Наверное, вообразили, что можете вытирать о меня ноги, – воскликнул он, – смотреть на меня свысока! Вот погодите – и сами увидите. Я вам покажу! Знайте, я вам покажу! – Его голос возвысился до крика, затем, яростно хлопнув дверью, визитер умчался.

В данный момент он вряд ли соображал, что именно ей покажет. С пылающим лицом скатился по ступенькам и выскочил из отеля, чувствуя лишь этот сжигающий его жар. Без оглядки пробежал через площадь. Куда угодно, лишь бы уйти отсюда. Но в Лагуну он не вернется – невозможно встретиться снова с этим злобным, проклятым, подозрительным Роджерсом. Это его убьет. Нет-нет, он останется здесь. Он хотел здесь остаться – и останется. Он еще им покажет… покажет им всем!

Потом его будто бы осенило – он вспомнил об отеле на Калле-де-ла-Туна. Роберт знал, конечно знал, какого сорта это заведение. По крайней мере, подозревал. Он сглотнул сухой комок в горле, решая в уме любопытное уравнение. Он не может туда пойти, и ясно почему: это плохое, злачное место. И все же он колебался: его тянуло туда, а трусость мешала. Но ему нужно где-то остановиться… возвращаться к Роджерсу нельзя… и он не знает наверняка… не может знать, действительно ли этот отель – вместилище порока? Не подобает служителю истины судить превратно. А если заведение и вправду грязное, разве он не должен пойти туда, чтобы попытаться его очистить?! Пока Роберт, напустив туману, подводил себя к желаемому решению, шаг его ускорился, а ноги как будто сами повернули в нужном направлении и понесли его к гавани. Он начал молиться, и в его бормотании испуг смешивался с обескураживающей откровенностью:

– Отче мой, я не хочу поступить неправильно. Я не хочу идти туда. Это она меня вынудила. Разве я не желал поступить честно? Разве она не глумилась надо мной? Господи, помоги мне. Не введи меня в искушение… – Трантер зашагал еще быстрее, словно преследуемый демонами. Он неуклонно приближался к гавани. И губы безостановочно шевелились в этой натужной, лукавой мольбе: – Помоги мне, Господи. Помоги мне. Не позволь оступиться…

Он повернул за угол, проскользнул в переулок, где дома были меньше, выглядели обветшавшими и какими-то неприглядными. Услышал смех, звон гитары. Женщина, стоявшая в узком дверном проеме, прошептала что-то Роберту на ухо, когда он проходил мимо. Что она сказала? «Пять песет, сеньор». Она была очень толстой, груди напоминали мешки с топленым салом. Ее тихий смех полетел Роберту вслед. Он все еще бормотал молитву, и все же глаза его горели, когда он вышел на Калле-де-ла-Туна.

Глава 23

Солнце ушло за Пик, оставив поместье Лос-Сиснес в одиночку сражаться с ночью. В комнате больной настойчиво теснились тени. Углы уже скрылись из виду, спрятавшись за мягкой тьмой, висевшей, как гобелен. Ненасытные тени осторожно приближались, окутывая иссякающий свет, словно он был жизнью, которую следовало раздавить и окончательно погасить.

Только тени и шевелились, все остальное замерло в устрашающей неподвижности. Окно было полуоткрыто, но оттуда не долетало ни единого дуновения, которое могло бы рассеять душок лекарств и болезни, пропитавший воздух. Снаружи царили медные сумерки, над землей угрюмо нависла предгрозовая духота. Внутри та же влажная жара не давала свободно дышать.

Прямой, окаменевший, Харви сидел у кровати, опираясь подбородком на ладонь и прикрывая пальцами изможденное лицо. Рядом с ним на прикроватном столике располагались медицинская карта, несколько чашек, миска со стерильной водой, термометр, шприц – все это с добросовестной тщательностью разложила Сьюзен. С самого начала она отмыла комнату, вынесла все лишнее и последние три дня поддерживала здесь безукоризненную чистоту и порядок, как в больнице. Едва различимая в полумраке, она сидела справа от Харви, облокотившись на высокий сундук красного дерева, словно в крайнем утомлении. Но ее взгляд, как и взгляд доктора, не отрывался от кровати.

Освещенной оставалась только кровать, на которую падал меркнущий закатный луч, отступавший под натиском сумерек. Сияние этого луча окружало ореолом лицо Мэри, истончившееся, бледное, как слоновая кость, – слабое подобие лица, которое когда-то с такой готовностью улыбалось радостям жизни. Теперь улыбка не изгибала сухие губы. В запавших глазах не было радости, из них утекала жизнь.

Внезапно Сьюзен встала и заговорила.

– Пора зажечь свечи? – спросила она ровно, но голос звучал необычно глухо и удрученно.

Харви не ответил. Охваченный ужасным предчувствием, он услышал ее, но смысл слов от него ускользал. Лишь обрывки мыслей пробивались сквозь туман отчаяния, заполонивший его разум. Он сидит тут целую вечность! И вместе с тем так недолго! Мера секунды, мера жизни. По крупинке сыплется песок в часах – секунда, слеза, жизнь. Они бежали, эти песчинки, с невероятной скоростью, а потом колба пустела, слезы иссякали, жизнь обрывалась… Это страшно – так сильно желать спасти кого-то от смерти. Вся его душа расплавлялась в этом желании. К чужим переживаниям по поводу кризиса тяжелой болезни он всегда относился с враждебностью, подозрительностью, даже отвращением. Он воспринимал нарушение равновесия в ту или иную сторону лишь как успех или неудачу научного исследования. Но он изменился – полностью изменился. Теперь то, к чему он прежде был равнодушен, стало смыслом его существования.

Мэри! В его голове смутно звучало только ее имя, но именно оно могло в мельчайших подробностях передать все, что он чувствовал.

Она болела всего три дня. Невероятно, сколь многое неконтролируемо изменилось за этот срок. Но Лейт с самого начала понимал, что у Мэри острая форма лихорадки, яростно и стремительно приближающаяся к неизбежному перелому, после которого больная или выживет, или умрет. Харви с мукой признал это как данность, поддерживало его только ожидание скорого кризиса. Однако тот не приходил. Наступила лишь ремиссия, принесшая с собой отраву ложной надежды. А потом температура снова начала подниматься выше и выше, к пылающему пику, где жизнь должна была сгореть и просыпаться пеплом в беспредельную бездну. Нарастающий жар и замедляющийся пульс. Харви с абсолютной уверенностью знал, к чему приведут эти симптомы, если только не наступит кризис. И его душа задыхалась в отчаянии.

Снова заговорила Сьюзен, словно перебросив мост через глубокую пропасть:

– Надо зажечь свечи.

Она зажгла свечу, потом другую, молча поставила их на стол. Язычки пламени держались прямо, не колеблясь, как копья, они вынудили тени отступить, и те замерли в ожидании, будто скорбящие участники похорон вокруг катафалка. В круг света вплыл, подобно кораблю, крупный белый мотылек; жужжание насекомых напоминало назойливый шепот молящихся.

Наблюдая за их кружением, Сьюзен сказала:

– Пора мне закрыть окно. – И после паузы пояснила: – Из-за ночного воздуха.

Харви поднял голову и посмотрел на помощницу. Слова достигали сознания, как капли, падающие с огромной высоты. Наконец, словно вернувшись после долгого отсутствия, он медленно произнес:

– Позвольте, я это сделаю.

Поднявшись, он подошел к окну, закрыл его. Двигался он скованно, неловко – сказывалась ужасная усталость.

Харви прислонился лбом к оконному стеклу. Темнота опускалась быстро. Даже деревья, казалось, вяло поникли в душном воздухе под ее тяжестью. Далеко на востоке в тучах еще виднелась расщелина, испускавшая медное свечение, будто полоска расплавленного металла. Предвестие бури. Почему-то это свечение выглядело зловеще, наполняя жаркую ночь ощущением роковой неизбежности. Харви обернулся и обнаружил, что Сьюзен смотрит на него печальными и спокойными глазами.

– Будет буря, – заметила она. – Это витает в воздухе.

– Да… там гроза… за этими горами, – сказал Харви и тут же забыл о своих словах. Он смотрел на помощницу, изучая ее бледное усталое лицо, ее растрепанные волосы и закатанные рукава, повязку на большом пальце – сожгла кожу едким дезинфектантом. – Вы совершенно измотаны, – резюмировал он наконец.

Хотя он произнес это абсолютно бесстрастно, Сьюзен мгновенно покраснела, и вместо улыбки ее рот искривился в нервной гримасе.

– И вовсе я не измотана. Ни капельки. Это вы… вы так много сделали. Вы не могли бы сделать больше. Мне кажется, вы… вы себя убиваете.

Он не прислушивался к ее словам. Глядя на наручные часы, предложил:

– Спуститесь и поешьте. А потом вы должны поспать.

– Но мне не нужен отдых, – запротестовала она глухим, неровным голосом. – Вот вам это необходимо. Прошу, прошу вас, послушайте меня…

– Идите вниз, – повторил он заботливо, словно не слышал ее просьбы.

Она невольно вскинула руку в жесте несогласия, но одернула себя. Умоляюще посмотрела на Харви.

– Всего лишь одна ночь отдыха, – прошептала она. – Иначе вы просто не выдержите. Вы так тяжело работали, вы изнурены. Сегодня вы должны… да… сегодня вы должны отдохнуть.

Он медленно приблизился к изголовью кровати. Смотреть на его лицо было невыносимо. Потом он сказал:

– Вы знаете, что следующей ночи может и не быть.

Наклонившись вперед, Сьюзен попыталась перехватить его взгляд, но тщетно. Его рука упала на подушку, и он снова сел рядом с кроватью.

Она постояла, украдкой наблюдая за Харви. Бесполезно… бесполезно! Ее слова не имели над ним власти. Подавив вздох, она повернулась, открыла дверь и побрела, прихрамывая, по коридору и вниз по лестнице.

В столовой был накрыт ужин, горели свечи, Коркоран и маркиза уже сидели за столом и ждали. Увидев принарядившуюся маркизу, эксцентричную, похожую на куклу-марионетку, Сьюзен испытала необъяснимое раздражение. Она тяжело опустилась на стул и принялась с видом полной безысходности помешивать кофе, который поставил перед ней Джимми. Долгое время все молчали. Затем Джимми вытер лоб и заметил, исключительно из желания смягчить гнетущую тишину:

– Ей-богу, скорей бы уже громыхнуло. Как по мне, это тянется чересчур долго.

Маркиза, сидевшая чопорно и прямо в своем пышном одеянии, заявила:

– Буря не начнется. Завтра – да. Но не сегодня.

– Я уже заждался, – сказал Коркоран. – Чесслово, ожидание – это как сидеть на бочке с порохом.

Сьюзен беспокойно пошевелилась. Из-за крайнего утомления ее нервы были напряжены до предела.

– Давайте не будем ныть по поводу грозы, – выпалила она. – По-моему, все и без того плохо. Мне кажется, нам следовало бы молиться, а не жаловаться на погоду.

Маркиза деликатно возвела глаза к потолку. Ей не нравилась Сьюзен, которую она называла «Американа». Роджерс, американец, воровал воду из ирригационного источника, и маркиза перенесла враждебность по отношению к нему на всех представителей этой страны. В ее собственном простодушном изложении это звучало так: американцы поступили с ней дурно.

– Слова-то святые, а когти кошачьи, – пробормотала она и отстраненно улыбнулась. – Это старая пословица, которую я запомнила. Но, несмотря на все пословицы и молитвы, разумеется, гроза настанет.

Жаркая краска вспыхнула на серых от усталости щеках Сьюзен. Ей хотелось дать себе волю, бросить в лицо этой нелепой старухе по-настоящему обидный ответ. Но нет, она сдержалась. Опустила глаза в тарелку и извинилась:

– Наверное, я должна попросить прощения за такие слова. Я не подумала. И я разваливаюсь на части. Наверное… наверное, все дело в этом. Мне жаль.

– Нет нужды сожалеть сейчас, Американа, – сказала маркиза, странно кивая головой. – Когда придет гроза… гроза, о которой нельзя говорить… тогда будет больше поводов для печали.

Сьюзен уставилась на нее, одолеваемая дурными предчувствиями, и спросила, запинаясь:

– Что вы имеете в виду?

Маркиза изящно глотнула воды.

– Некоторые мысли не выразишь словами. Лучше обдумывать их, оставляя невысказанными. Я могла бы многое сказать о сборище гостей под моей крышей. Возможно, в этом есть смысл, недоступный человеческому пониманию. Мы, люди, столь сильно чувствуем и столь мало знаем.

– Не говорите так, – прошептала Сьюзен. – У меня мороз по коже. О, весь этот дом наводит на меня страх.

– Диковинные дела вершились в этом доме, – спокойно ответила маркиза. – И еще более диковинные могут свершиться. К чему себя обманывать? Без сомнений, приближается какое-то бедствие. Воистину, я его предвижу. Это витает в воздухе, как гроза. Придет ли несчастье по мою душу? Нет-нет. Мой час еще не пробил. Или по вашу? Вы так сильны, так крепки духом. Вы скажете, что есть только один очевидный ответ: беда стучится к английской сеньоре. Что ж, можете судить по своему желанию. – Она повела крохотной, унизанной кольцами рукой в жесте неясном и вместе с тем весьма многозначительном.

Сьюзен отпрянула, и как будто чьи-то ледяные пальцы сорвали тонкий покров с ее внутреннего зрения. Помещение, осененное огромным летящим лебедем, замкнутое в мрачных стенах, заполненное спертым воздухом, показалось вдруг зловещим, смертоносным. Она вздрогнула. На нее разом нахлынуло ужасающее предвидение катастрофы, и ей захотелось кричать. Она почувствовала, что Мэри умрет. «Да, – подумала Сьюзен, едва не теряя рассудок, – я знала, я знала это с самого начала».

Даже Джимми беспокойно заерзал. Потом выпятил грудь.

– Не годится так говорить, – заявил он с абсолютно фальшивой бодростью. – Никогда не знаешь будущего наверняка. Я не отрицаю, она очень больна. Но, ей-богу, пока есть жизнь, всегда есть надежда. – Он провозгласил эту банальность с неунывающим жизнелюбием, как и множество раз прежде.

Маркиза снова тонко улыбнулась.

– Говорить легко. Но слова часто толкуют неправильно, – пробормотала она. – Так что теперь я умолкаю. Не забывайте только, что несчастья приходят ярдами, а уходят дюймами.

После короткого молчания Джимми неожиданно заметил:

– Несчастье это или нет, но есть одна штука, с которой я не могу разобраться, чуть башку не сломал. И ей-богу, это действует мне на нервы. Вот скажите, куда подевался этот малый, Карр? Он вышел отсюда, меча громы и молнии, клялся, что прожжет насквозь телеграфные провода. Мол, он нам такое устроит, что и словами не описать. И вот сидим мы тут, а от него ни звука. Что они там задумали?

– А что они могли задумать? – резко спросила Сьюзен. Помолчала и добавила, смягчив тон: – Ее невозможно перевозить, пока… пока не наступит кризис. И только ее муж имеет право это решать.

Джимми потер подбородок, что означало глубокую задумчивость, и настойчиво продолжил:

– Как бы то ни было, за этим что-то стоит, к гадалке не ходи. И говорю вам, ситуация действует мне на нервы. Вдруг для Харви вся эта история плохо кончится?

– Что ты имеешь в виду? – перебила Сьюзен, щека ее нервно дернулась. – Никто не справился бы лучше, чем… чем он. – Она не смогла произнести имя доктора, но, наклонившись вперед, торопливо, с вызовом заявила: – Он был великолепен все это время. Мне ли не знать! Я видела все своими глазами. И я готова в этом поклясться. Я готова поклясться, что никто на земле не сделал бы больше, чем он, для ее спасения.

– А если ее уже не спасти, бедняжку, – тихо промолвил Джимми, – то как это скажется на Харви, с его-то прошлым?

Этот вопрос обнажил самую суть страха, который изматывал Сьюзен до смерти. Если Мэри Филдинг умрет – а она наверняка умрет! – как Харви переживет обвинения? Ведь именно его обвинят в этой катастрофе, так быстро последовавшей за той, прошлой неудачей. Вся ответственность лежит на нем, он сознательно этого добивался. О, какая страшная, ужасающая мысль!

Сьюзен потянулась к фруктам, лежащим на ее тарелке. Но не могла проглотить ни кусочка. Разрываемая бушующими в груди эмоциями, прошептала: «О, помоги нам всем, Господь. Умоляю, помоги нам».

Внезапно маркиза, с присущей ей непредсказуемостью, встала со стула. Брезгливо смочила водой пальцы и губы. Потом перекрестилась, пробормотала благодарственную молитву, снова осенила себя крестным знамением. Наконец провозгласила:

– Быстро ест тот, кто ест мало. И для Исабель де Луэго пришло время удалиться на покой. Да-да, теперь она должна уйти в свою комнату. – Она неторопливо поплыла из столовой, расставив локти; мантилья развевалась за спиной. Но у дверей хозяйка остановилась, обвела призрачную комнату рассеянным, почти невидящим взглядом.

– Al gran arroyo pasar postrero, – произнесла она очень отчетливо. И бросила напоследок: – Adiós.

Это была ее прощальная речь.

Сьюзен испуганно посмотрела на Коркорана и прошептала:

– Что она имела в виду?

Джимми встал, отряхивая с жилета крошки.

– Да ничего такого, – пробормотал он. – Я не очень-то понимаю их тарабарщину.

Но Сьюзен настойчиво стиснула его руку:

– Что она сказала?

– Опять отмочила какую-то белиберду, можешь не сомневаться, – неловко ответил он. – Что-то насчет большой реки, мол, будь последним, кто ее переплывет. Но ты не злись на нее, пусть себе лопочет. Она на многое способна и довольно славная кроха, если узнать ее поближе. Ей-богу, дала мне шанс изменить всю мою жизнь. – Он взял понюшку табака, постоял еще немного у стола. Затем, украдкой бросив взгляд на собеседницу, направился к двери. – Ну, я на кухню. Дел по горло, надо закончить до утра.

Он тихо вышел, и Сьюзен осталась одна. Она по-прежнему испытывала безотчетную тревогу. Нервно повертела в пальцах лежавшую на тарелке кожуру. Крохотные капли маслянистого сока пропитали бинт на поврежденном большом пальце, и ранка снова начала саднить. Но Сьюзен едва замечала жгучую боль, вяло размышляя о загадочной и в то же время жуткой старухе.

«Большая река… Будь последним, кто ее переплывет». Что это значит? Она говорила об этой выжженной земле, где все ручьи пересохли? Слова старой испанки звучали таинственно, необъяснимо, но с неясной угрозой. Наконец, решительно выпрямившись, Сьюзен отбросила в сторону зловещие мысли, убрала волосы со лба, поднялась на ноги. Но когда она отодвигала стул, дверь распахнулась и в столовую вошел Харви.

Сьюзен резко вздохнула, решив, что его внезапное появление имеет ужасную причину. Вопрос трепетал на ее губах. Она не могла задать его, лишь испуганным взглядом проследила, как Харви молча пересек комнату и опустился на стул напротив. Взглянул на помощницу и медленно покачал головой:

– Это не то, о чем вы подумали. – Его тон был ровным, но за ним крылась смертельная усталость.

– Она… с ней все по-прежнему? – запинаясь, спросила Сьюзен.

– Все плохо. Поскольку лихорадка перетекла в геморрагическую, ей бесконечно хуже. Кровотечение оставило ее совершенно без сил.

– Тогда почему вы спустились?

Харви долго не отвечал, потом сказал с какой-то ледяной суровостью:

– Она тонет. Она перестала сопротивляться болезни. Но до кризиса, скорее всего, недалеко. Если она доживет до утра, то у нее, возможно, появится шанс. И есть только один способ предоставить ей этот шанс. Опасный, но единственный.

– И что же это? – прошептала помощница.

Прямо глядя на нее, доктор ответил:

– Переливание крови.

Наступила тишина. Неожиданный ответ лишил Сьюзен дара речи, ее сердце учащенно забилось. Потом она едва заметно вздрогнула.

– Вы не можете этого сделать, – запинаясь, возразила она. – Это неслыханно. У нее жар. Это неправильно. О, совершенно непохоже на вас – предлагать такие вещи!

– Сейчас я сам на себя не похож.

– Но было бы лучше… – выдохнула она, – просто подождать…

– И смотреть, как она умирает от последствий кровотечения.

– Вы не можете этого сделать, – повторила она. – Это невозможно, особенно здесь. Особенно сейчас. У вас нет оборудования.

– У меня есть все необходимое.

– Вы не можете этого сделать! – прокричала Сьюзен в третий раз, стиснув руки. – Такой риск, это слишком страшно. Попытка может оказаться роковой. Вину возложат на вас. Как вы не понимаете, в случае провала обвинят вас! Скажут, что вы…

Харви ничего не ответил, но по губам пробежала тень его прежней ироничной усмешки.

– Богом прошу, – зарыдала Сьюзен, – заклинаю вас, попросите о помощи. Я хотела сказать это сотни раз. Никто не мог бы сделать больше, чем вы. Вы были великолепны. Но это такая ответственность, а рядом никого. Как вы не понимаете, если она умрет, скажут, что это вы ее убили.

Она протянула дрожащую руку, пытаясь прикоснуться к его руке. При виде этих усталых, запавших глаз любовь к нему переполнила ее сердце. Она не могла сдержать чувства. Ей хотелось поцеловать эти усталые глаза… хотелось… хотелось… Слезы текли по ее щекам, отчего она стала еще более некрасивой. Но ей было все равно! Впрочем, Харви, казалось, не смотрел на нее.

– Все потеряет смысл для меня, – тяжело уронил он, – если она умрет.

Лицо Сьюзен исказилось, словно от удара. Она отдернула руку и поднесла ее ко лбу, чтобы скрыть слезы. Хлюпнула носом, стиснула дрожащие губы, стараясь справиться с собой. Наконец сказала совершенно другим тоном:

– Если вы собираетесь это сделать… тогда… вы хотите… хотите, чтобы я была донором?

Он покачал головой:

– Нет. Я не могу допустить такого. Это моя задача. Я все сделаю сам. И тогда… если попытка окажется провальной, виноват буду только я.

Он помолчал.

Сьюзен казалось, что ее сердце бьется в горле и она сейчас задохнется.

– Вы можете подготовить горячую воду, много горячей воды. – Он говорил спокойно, мягко. – И я дам вам иглы, их необходимо прокипятить.

После этого Харви молча поднялся. Направляясь к двери, даже не взглянул на помощницу.

Но она встала и пошла следом.

Глава 24

В дальнем конце холла стояли старые кастильские часы, которые давно остановились, но Коркоран наткнулся на них и немедленно починил. Сейчас они протяжно пробили три раза. Поднявшись над темным холлом, рокочущее эхо проплыло по коридору в комнату пациентки.

Харви машинально взглянул на свои наручные часы. Это было его первое движение за последние шестьдесят минут. Да, три часа ночи. За ударами последовала глубокая тишина. Впрочем, она была неполной, ибо в полумраке тихо раздавалось хриплое дыхание больной. Но эти размеренные звуки давно уже стали частью комнаты, вплелись в самую суть ее тишины. Харви остался наедине с Мэри. Его помощники не хотели идти спать, особенно жарко протестовала Сьюзен. Но он настоял. Не из героических побуждений, он просто чувствовал, что так должно быть. Им овладел странный собственнический инстинкт, возникший в тот момент, когда он ощутил, как его кровь медленно сливается с кровью любимой. Это переливание… о, он никогда его не забудет. Никогда! Чистое безумие, ничего более. Просторная голая спальня, неисправный аппарат, секунды, заполненные лихорадочной тревогой, собственное предплечье, залитое сиянием свечи, сгустившаяся вокруг тьма, белое как мел лицо и дрожащие пальцы Сьюзен, – все это создавало такой контраст с его работой в больнице, что казалось смехотворным.

Грандиозная шутка, над которой в углу, держась за бока, хохотала смерть.

Видите ли, он был неправильным – нетрадиционным, ненаучным – этот радикальный метод лечения. Шесть недель назад Харви сам присоединился бы к издевательскому смеху и назвал бы происходящее идиотизмом.

Но сейчас… сейчас он размышлял не как доктор, не как исследователь. Он хотел спасти только одну жизнь. Примитивность оборудования, которым он располагал, не могла его остановить, не остановил и риск – устрашающий риск. Он знал, что Мэри точно умрет, если чем-то не подкрепить ее силы. Не разум, но страстное наитие управляло им. Он провел переливание. Да, оно закончилось. Теперь, непостижимым образом, они соединились. Что бы ни произошло, это единство нерасторжимо. Он чувствовал, что так и есть.

В комнате было невыносимо душно, и его голова, уже кружившаяся от недостатка сна, стала еще легче после потери крови. Вдруг он поднялся, погасил одну из свечей, стоявших на сундуке. Дымное пламя, резавшее глаза, наверняка так же неприятно било и по глазам Мэри. Прикрывая рукой оставшийся огонек, он наклонился, напряженно вглядываясь в ее лицо, а на противоположной стене выросла огромная тень от его фигуры. Потом он вздохнул и снова опустился на стул. По-прежнему никаких изменений, все то же лихорадочное хриплое дыхание. Ее лицо, застывшее в маске беспамятства, все равно оставалось прекрасным. Уголки приоткрывшихся губ были вяло опущены, на впалых щеках горел болезненный румянец, под неплотно закрытыми веками виднелись мраморные полумесяцы белков.

Еще один тяжелый вздох вырвался из груди Харви. Он механически взял миску с водой, смочил губы и горящий лоб пациентки. После переливания крови ее пульс ускорился и наполнился, в сердце Харви ожила надежда, но теперь Мэри снова двинулась вспять в безграничную пустоту, называемую смертью.

Как он боролся все эти последние дни! Он отдал все, что у него было.

Харви просунул руку под простыню и обхватил пальцы Мэри – такие тонкие, не сопротивляющиеся его прикосновению. Ощущение этих горячих пальцев погрузило его в пучину невероятной боли.

Поглощенный болью, он стиснул зубы. Мэри слабела, тонула, и это зрелище, как и осознание собственной беспомощности, сводило его с ума. Со всей страстью он собрал уходящие силы и пожелал, чтобы они перелились от него к любимой. Два крохотных человеческих существа, соединенные лишь переплетенными пальцами, посреди огромной равнодушной Вселенной… Ничтожные под темным покровом ночи, они были как атомы, затерявшиеся в великом мраке. И все же они были вместе. Их единение уничтожало мрак и изгоняло из огромной Вселенной все страхи, кроме одного. Это было начало, это был конец. Так просто, но этой простоте никто не мог бы дать определение, ничто не могло бы разрушить ее власть. Она подавляла своей жуткой убедительностью. Все представления Харви о жизни рассыпались, и из этих руин возникло сияющее откровение. Он больше не насмехался над слабостью человечества, растерял всю холодность и жесткость, все презрение к жизни. Теперь жизнь казалась ему редкостью – чудесным, драгоценным даром, таящим в себе странную, непостижимую сладость.

Так он сидел, склонившись, рядом с ложем больной, его разум был подавлен тяжестью всех страданий и самопожертвования, которые когда-либо знал мир. Потрясенный, он ощутил эту сокрушительную тяжесть: любовь и красота, не отделимые от пота, слез и крови всего человечества.

Его душа – душа, существование которой он так глумливо отрицал, – содрогнулась, и он увидел свою мелочную надменность как нечто жалкое и бессильное. Мысли вернулись в прошлое. Неуверенно, шаг за шагом, пришло понимание: его работа, самая ее цель, потерпели неудачу из-за этого высокомерия. А если бы он заботился о жизни этих троих пациентов (как далеко затерялись те события во времени и пространстве!), если бы он думал о них как о человеческих существах, которых необходимо спасти? Тогда, возможно, ему удался бы эксперимент. Но лишь самоутверждение и успех исследований волновали его. Этого было недостаточно.

Лейта захлестнуло смирение. Вновь, как в ту последнюю ночь на «Ореоле», собственная жизнь показалась ему ничтожной и потраченной зря.

Его глаза скользнули по лицу Мэри, медленно наполнились слезами. Вот лежит его хрупкая надежда на искупление. Как мучительно смотреть на нее! Если бы он мог ее спасти! Тогда жизнь его не была бы пустой. Им владело лихорадочное желание: только бы наступил кризис! Только бы Мэри выжила! Он отлично знал, какое огромное значение имеют эти мгновения, – будто ее тело, плывущее в пространстве, балансировало в странном, неустойчивом равновесии и могло внезапно утратить его и полететь, как звезда, навстречу спасению или небытию.

Он невольно наклонился к Мэри, пока не ощутил ее дыхание на своей щеке, и заговорил с ней шепотом.

На ее исхудалом лице бессознательно возникла слабая улыбка. Мэри не видела и не слышала Харви. Она прошептала несколько неразборчивых слов. А потом, безо всякого перехода, опять начала бредить.

– Почему они меня увозят? Почему они меня увозят? Прочь, прочь, прочь… – Слова бесконечно повторялись снова и снова, как дурацкий урок, который необходимо усвоить путем мучительной зубрежки. Разум Мэри непрестанно сражался против некой силы, пытавшейся ее поработить. – Почему меня увозят? Прочь. Прочь.

Это было невыносимо. Харви порывисто вскочил и зашагал по комнате.

Он расхаживал взад-вперед, все сильнее сутулясь. Он осунулся за ночь и, казалось, так исхудал, что одежда висела на нем. Время от времени он сильно прижимал пальцы к вискам. И постоянно был начеку, внимательно прислушиваясь к бессвязному несмолкающему бормотанию. Он должен был слушать, хотя сердце его разрывалось. Ведь она больше не выдержит – он знал, что это невозможно.

Вдруг он остановился у окна. Поднял голову, что-то ища взглядом в бесплотном сумраке, где ни один листок не шевелился на деревьях, охраняющих дом. Без всякой видимой причины поднял глаза к небесам. Луны не было видно, звезды попрятались, но на востоке в предгрозовом небе едва заметно проступали мерцающие полосы зари. Что лежало по ту сторону неба, по ту сторону скорого рассвета? Скоро станет понятно.

А потом, словно в ответ на его страхи, бормотание стихло. Он стремительно развернулся, сердце подпрыгнуло и забилось в горле. Но хотя голос умолк, хриплое дыхание было слышно по-прежнему. Мгновение Харви стоял неподвижно, ослабевший от внезапного ужаса, потом тихо подошел к кровати и опустился на колени. Пульс Мэри не изменился: слабый, медленный, едва различимый. Харви сосчитал его с трудом, поскольку сбивала с толку тяжелая пульсация в кончиках собственных пальцев.

Что теперь? Что еще он мог сделать? Он яростно принялся перебирать в памяти методы лечения. Наконец решил ввести еще стрихнина. По-прежнему стоя на коленях, наполнил шприц, подготовил руку Мэри, воткнул иглу. Подождал, обхватив пальцами запястье, исчерченное голубыми жилками. Один, два, три, четыре… как часто он считал эти слабые, тающие удары! Пять, шесть, семь… как неподвижно она лежала, как было похоже на маску ее прелестное лицо! У него снова выступили слезы на глазах. Он любил ее, и в его чувстве главенствовало не грубое желание тела, а согревающая нежность души. Когда-то он с издевкой отрицал это парящее единение душ. И получил ответ. Он не хотел молиться, не мог молиться, но глупо твердил про себя одно и то же, и эта мысль была молитвой: «Ничто не имеет значения, только бы она выжила». Большего он не просил. Только это стало бы венцом их любви – возвращение Мэри к жизни.

Она слабо простонала. Он снова смочил ее лоб и губы – больше ему ничего не оставалось. Прислонившись к кровати, с глазами, воспаленными от усталости, он ждал. Он был совершенно измотан, но не мог уступить сну.

Предгрозовой воздух давил теперь невыносимо. Казалось, буря надвигается вместе с занимающимся рассветом. Харви застыл, не замечая бега времени. Секунды прошли или часы – он не смог бы сказать. Он ждал, наблюдая за Мэри.

Вдруг Харви вздрогнул всем телом и затрепетал от восторга. Потом окаменел на долгих пять секунд, затаив дыхание.

Над ее верхней губой и на лбу проступили крохотные капли пота. Долгий прерывистый вдох наполнил грудь Харви. Он боялся поверить. Он боялся пошевелиться. Потом медленно, с какой-то жалкой робостью, протянул руку. Так и есть. Ее лоб, пылавший яростным жаром, увлажнился. И дыхание, как по волшебству, вдруг стало легче и ровнее.

«Этого не может быть, – подумал он машинально, – нет, этого не может быть».

Целую вечность он мучительно жаждал этого кризиса. И когда перелом наступил, не мог в это поверить. Неуверенным движением дотянулся до термометра, бережно засунул его под мышку больной. Ждать полагалось полминуты, но Харви в тревоге выждал целых две минуты. Рука сильно дрожала, и, доставая термометр, он едва его не уронил. Надежда и страх затуманивали зрение настолько, что он едва смог прочитать показания. Но наконец разглядел цифры. Температура Мэри упала на целых два деления.

Он попытался взять себя в руки. Храня бесстрастное выражение лица, сдерживая безумную, буйную радость, опустился на колени рядом с кроватью. Он хорошо знал, что означает резко снизившийся жар. При столь остром течении лихорадки, разгоравшейся с яростной интенсивностью, перелом означал не только изменения к лучшему. Он был явственным признаком выздоровления. Но Харви по-прежнему не верил. Он все еще боялся. С трудом заставив себя подождать еще полчаса, снова поместил термометр Мэри под мышку. На сей раз, читая цифры, он держал прибор твердой рукой. Температура опять упала более чем на одно деление. Теперь все тело Мэри росой покрывала нежная влага. Пульс усилился, дыхание замедлилось. Даже черты ее лица неуловимым образом смягчились.

Великая, ликующая радость охватила его. Столь острая, что из горла вырвался всхлип. И, словно наконец услышав его, Мэри медленно открыла глаза. Посмотрела на Харви, и взгляд ее был ясным. Узнавание светилось в нем, а еще неожиданное понимание того, что пришло избавление.

Когда она заговорила, голос звучал тихо, почти неслышно, но это был ее естественный голос.

– Я была больна, – прошептала Мэри.

Это чудо наполнило Харви ощущением немыслимого счастья.

– Тебе лучше. Ты выздоровеешь.

Она взглянула на него так, словно эта новость ее не удивила.

– Да, – сказала она, – я знаю.

А потом ее лицо просияло. Нечто глубокое и значительное было в этой призрачной улыбке. И нечто непреклонное.

В комнате заметно посветлело, тени исчезли безвозвратно. Харви дал Мэри воды, наблюдая, как она закрывает глаза.

Жизнь больше не угасала в ней. Вместо этого она испытывала прилив свежих сил. Несмотря на утомление, сон ее был безмятежен, и это дарило Харви беспредельное счастье.

Он поднялся и простоял долгое время, глядя на лицо спящей. В сердце царили восторг и ликование, которые невозможно было сдержать. Надо пойти разбудить Сьюзен, Коркорана, – пусть эта славная новость разнесется по всему свету! Но он передумал.

И тут на него навалилась невероятная усталость. Ему захотелось немедленно глотнуть свежего воздуха. Мэри спала и проспит еще несколько часов. Ей больше ничего не угрожает. У него сильно кружилась голова, и ему снова подумалось, что освежающий ветерок пойдет ему на пользу. Он бросил последний взгляд в сторону кровати, потом осторожно, на цыпочках выскользнул из комнаты. Спустился по лестнице и тихо вышел из дома.

Он добрался до сада, принялся бродить среди апельсиновых деревьев, где стоял с Мэри вдвоем в ту сладостную и ужасающую ночь. Его сердце по-прежнему пело от безумной, ни с чем не сравнимой радости. Но шаги становились все медленнее. Он не спал три ночи. Он умирал от усталости.

Ветерок не дул. Воздух был тих и неподвижен. Ни одна птица не приветствовала явление нового дня. Земля лежала обнаженная и молчаливая, ожидая прихода бури.

Какое это имело значение? Пусть грянет буря, пусть случится что угодно! Мэри стало лучше, она спасена, жива! Ослепленный своим счастьем, он забрел на границу поместья в заросли дрока.

Внезапно он услышал непонятное жужжание. Оно доносилось сверху, словно чудовищная стрекоза рассекала медное небо. Нет, не жужжание, скорее рокот. Оглушающий рокочущий звук. Харви закинул голову, но ослепительный медный блеск резал его утомленные глаза. Надо признаться, он смертельно устал. Возможно, от этого такой жуткий шум в ушах. Он хотел рассмеяться над своей глупой фантазией. Так смешно – не передать словами. Но засмеяться он не смог. Глаза закрывались сами собой. Пьяный от сонливости, он споткнулся и зашатался.

Пока гидросамолет кружил над гаванью и снижался, Харви опустился на землю под густой куст дрока, сомкнувший над ним свои ветки, и мгновенно заснул.

Глава 25

Он понятия не имел, как долго проспал. Проснувшись, обнаружил, что наручные часы остановились. Но рассудил, что, должно быть, час уже поздний, – небо темнело, наступил вечер. Падали теплые тяжелые капли дождя. Брызги, попадавшие на лицо, и разбудили Харви. Стряхнув мимолетное удивление по поводу того, где он находится, Харви просто полежал некоторое время в зарослях дрока, позволяя одиночным каплям шлепаться на лоб, щеки, брызгать в глаза. Влага коснулась губ – на вкус она была мягкой и пресной. А потом по небу прокатились раскаты грома. Чудесно! Харви не видел молнии, но в то же мгновение, словно по чьему-то устрашающему приказу, ливень хлынул потоками.

Харви подскочил, смеясь как мальчишка, и побежал на поиски укрытия. Как хорошо ему было, каким обновленным и отдохнувшим он себя чувствовал! Наконец-то буря – она медлила так долго, что теперь разразилась с удвоенной яростью. Снова грянул гром, и Харви рассмеялся от чистого восторга. Конечно, для такого настроения была причина. Первое, о чем он подумал после пробуждения: «Ей лучше». О, какая восхитительная это была мысль, головокружительная, великолепная! Лучше. Лучше. Мэри лучше!

Он бегом пересек подъездную аллею, краем глаза заметив, что гравий взрыхлен и исполосован свежими колеями. Проскочил в дверь, стряхнул с пиджака капли и остановился в холле, переводя дыхание. Здесь, как всегда, царила тишина, но теперь она не внушала страха. Дверь столовой была открыта. Он приблизился быстрыми шагами и заглянул внутрь. В молчании и тенях этой странной, хотя и знакомой комнаты, сидела маркиза, ужиная одна. Право, это было забавно – он неожиданно вздрогнул, вспомнив их первую встречу, – видеть ее здесь, в этом черном платье, увешанную побрякушками, одинокую, непостижимо величественную. Казалось, она почувствовала его присутствие. Подняла голову, устремила на него птичьи глаза, в которых не было удивления.

– Итак, вы вернулись, – спокойно произнесла она. – Разумеется, мне это приятно. И вас ждали. Взгляните, на столе снова фрукты и молоко. Точно так же, как было в самом начале.

Он улыбнулся ей и сказал:

– Я долго спал. В довольно необычном месте. Но, прежде чем сесть ужинать, поднимусь наверх.

– Сначала вы должны поесть, – сдержанно заявила она. – Мудрый наслаждается меньшим, тогда как глупец ищет большего.

Манеры собеседницы позабавили Харви как никогда прежде.

– Нет-нет, – возразил он, – я пойду наверх. – Он помолчал. – Но сперва выпью стакан молока. – Подошел к столу, налил себе молока, сделал долгий глоток. Оно было восхитительно вкусным. Потом, обхватив стакан обеими руками, спросил: – Где остальные?

– Американа наверху. – Этого, конечно, следовало ожидать, но маркиза продолжила: – А Эль-Коркоран… он вернется. Он между делом отправился в Санта-Крус с escolta[65].

Гость изумленно распахнул глаза:

– Escolta… это слово мне незнакомо.

– Слова и перья уносит ветер.

Он снова улыбнулся, на сей раз с некоторым сомнением:

– Возможно, я глуп, но даже теперь не понимаю.

– От глупости нет лекарства. Разве я не говорила, что буря придет?

Теперь он уставился на маркизу с подозрением – на него нахлынули дурные предчувствия. Ее бесстрастное лицо, на котором было написано некое роковое знание, заставило Харви не на шутку встревожиться.

– Случилось что-то плохое? – вскричал он. – Зачем Коркоран поехал в Санта-Крус? Почему вы мне ничего не объясняете?

Она резала инжир на тонкие дольки, точно так же, как делала в первый вечер. Слегка наклонив голову, сказала:

– Кто не смотрит вперед, остается позади.

Воцарилось ледяное молчание. Уклончивость маркизы испугала и разъярила Харви. Не сказав ни слова, он резко поставил стакан на стол и выскочил из столовой. Бросился наверх. Пока он бежал по коридору, снова загрохотал гром. Харви ворвался в спальню. И остановился. Он не мог… не мог поверить глазам!

В комнате находилась только Сьюзен Трантер. Кровать была пуста, постельное белье снято, окно распахнуто, и Сьюзен стояла под окном на коленях. В шляпе и дорожной одежде. Харви увидел, что она молится. У него в груди похолодело.

– Что произошло? – бешено закричал он. – Где Мэри?

Сьюзен повернула голову. На ее бледном лице мгновенно отразилось облегчение. Она торопливо и неловко поднялась.

– Вы вернулись, – произнесла она, запинаясь. – Я рада. О, я ужасно рада. Мы не знали, что случилось… где вы были. Я испугалась. Жутко испугалась.

– Где Мэри? – прокричал он. – Скажите мне. Ради бога, скажите мне!

Снаружи донесся еще один устрашающий раскат, внезапный порыв ветра сотряс оконную створку в подгнившей раме.

– Ее нет!

– Нет?

– Они увезли ее.

– Увезли ее? – тупо повторил он, понизив голос до едва слышного шепота. Потом тем же тоном спросил, делая паузу после каждого слова: – Кто ее увез?

Взгляд помощницы был полон ревности и жалости.

– Ее муж! – ответила она.

Харви в оцепенении уставился на собеседницу, ничего не понимая. А она через минуту боязливо продолжила:

– Он приехал рано утром. Вас здесь не было. Прилетел на самолете из Англии… на гидросамолете… ну, вы понимаете. Прождал вас несколько часов. А вы все не появлялись. И тогда он решил, что ее надо увезти. Он все устроил. Никто не справился бы лучше. Они уехали всего полчаса назад. Так что ее здесь нет. Она в Санта-Крусе.

Харви, глядя на помощницу, стоял неподвижно, будто обратился в камень. Он не мог пошевелиться, не мог дышать.

Мэри здесь нет. И увез ее не кто иной, как муж. Муж! Невообразимо и одновременно так просто. Харви мог подумать что угодно, но только не это. Его оглушили боль и насмешка судьбы. Вдруг им овладела ярость.

– Она не в том состоянии, чтобы ее перевозить! – крикнул он. – Слишком поспешный шаг. Почему вы ее отпустили? Во имя всего святого, о чем вы думали? Нельзя было позволять им ее забрать.

Сьюзен смущенно опустила глаза и ответила тихо:

– Боюсь, я ничего не могла поделать. Говорю же, он все организовал. О, прекрасно организовал. Она вне опасности. И теперь… теперь ей лучше быть в Санта-Крусе, в шикарном доме, который он для нее снял… лучше, чем здесь, в этой ужасной дыре. Там она поправится быстрее.

Харви прижал ладони к вискам. Лицо его посерело, ему казалось, что кто-то все время проворачивает нож, коварный нож у него в боку. Он больше не мог злиться. Было бы из-за чего… Его охватил холод. Пришло воспоминание о том, как она бредила: «Почему они меня увозят?» Она выкрикивала это снова и снова, повторяла бесконечно. Это было предчувствие разлуки.

Его разум погрузился в бесплотный туман. Почему-то представлялось, что все происходит очень далеко от него во времени и пространстве. И все же событие приближалось, прояснялось… Все прежние хрупкие и призрачные иллюзии подтверждались тем, что он увидел. Собственно, сами эмоции создали этот образ и обеспечили его отчетливость. Тем не менее перед Харви предстало будущее… На мгновение. Словно завеса поднялась и снова опустилась.

Сьюзен вскинула голову. Отблеск молнии озарил помещение, обнажив смятение в ее глазах.

– Прошу вас, – прошептала она. – О, прошу вас, не печальтесь. Для меня невыносимо видеть вас в таком горе. – Она подошла к нему, учащенно дыша, и положила ладонь на его руку. – Разве вы не понимаете… не понимаете, что это к лучшему? Все складывается к лучшему. Вы сделали свою работу. Больше от вас ничего не требуется. – Слезы сочувствия выступили у нее на глазах, она прошептала: – О, мой дорогой, у меня разрывается сердце, когда я вижу, как ужасно вы страдаете. Неужели вы не видите? Клянусь, это правда. Перед Богом клянусь… – Ее голос задрожал. – О, я отдала бы собственную душу ради вашего счастья!

Харви опустился на стул, уронил голову на руки.

Сьюзен наблюдала за ним с мокрым от слез лицом. Любовь переполняла ее, и вдруг чувства хлынули через край, хотя Сьюзен поклялась больше никогда не давать им воли. И все же…

Она встала на колени рядом с Харви.

– Выслушайте меня, – прошептала она. – Умоляю вас, выслушайте. Вы спасли ей жизнь, верно? Этого достаточно. Она замужем. И муж любит ее. Не в ваших силах это изменить. Если вы ее любите, то не станете их разлучать. Если попытаетесь, лишь испачкаете то, что для вас дорого. Вы не сможете так поступить. О нет, не сможете. Ибо вы замечательный человек. – Она дышала прерывисто. – Вы умны, смелы, благородны. Да, вы должны меня выслушать. Мне уже все равно. С того момента, как я встретила вас на лодке, увидела страдания, так отчетливо написанные на вашем лице, я без ума от вас. Дайте мне шанс. – Она судорожно сжала его руку. – Просто дайте мне шанс это доказать… прошу, о, прошу вас. Вы меня не любите. Но может, полюбите позже. Просто позвольте быть рядом с вами, помогать вам, заботиться о вас. Я буду трудиться для вас, стану вашей рабыней. Боже всемогущий, я бы убила себя ради вас! Дайте мне лишь крохотный шанс показать, как я вас люблю.

Он поднял голову и посмотрел на Сьюзен. Лицо его было холодным, но в глубине глаз сиял странный, печальный свет.

– Нет, – проронил он тяжело. – Простите, Сьюзен. Но это невозможно.

Она ощутила слабость, услышав свое имя, сорвавшееся с его губ.

– Вы уверены? – выдохнула она.

Он молча отвернулся.

Она тоже молчала, слезы застилали зрение. Потом опустила голову, по всему ее телу прошла дрожь.

– Понимаю, – произнесла она, задыхаясь. – Если таковы ваши чувства… тогда… тогда все бесполезно.

Она с трудом встала на ноги. Усилившийся ветер ворвался в окно и заключил ее в ледяные объятия. «Господи, – подумала она, – почему Ты создал меня уродливой, омерзительной? Почему Ты не создал меня такой, какую он смог бы полюбить?» А потом в ее душе что-то окончательно разрушилось и умерло. Она беспомощно посмотрела на Харви, ссутулившегося на стуле с кожаной спинкой. Прошла минута. Сьюзен безжизненно проговорила:

– Когда вы появились, я как раз собиралась уходить. И теперь… теперь, видимо, мне лучше так и сделать… уйти навсегда.

Он тяжело поднялся. Не глядя на нее, спросил:

– Проводить вас к брату?

Она покачала головой:

– Нет, не нужно.

Она стояла перед ним, запрокинув лицо, безвольно опустив руки; все ее тело поникло, обессилело. Вдруг она потянулась к Харви и поцеловала его. Холод щеки, к которой она прикоснулась горящими губами, был мучителен. Она снова всхлипнула.

Не переставая плакать, развернулась и, пошатываясь, вышла из комнаты. Она чувствовала с тоскливой убежденностью, что больше никогда его не увидит.

Глава 26

По крайней мере, у нее есть Роберт! Сьюзен возблагодарила Бога за эту мысль, когда под дождем, преодолевая ветер, спотыкаясь, поднималась к плантации Роджерса на холме.

Начался ураган. Ливень стоял стеной, и там, где прежде тонкой струйкой тек ручей, теперь мчался поток желтой воды. Безумная опустошенность ночи эхом отзывалась в ее сердце. Но мрак отчаяния рассеивала одна драгоценная мысль: Роберт! Дорогой брат, Робби! Он утешит ее. О, конечно, он это сделает… и он поймет.

Липнущие к лицу волосы, расстегнутый жакет, дешевый чемодан в руке – она выглядела невзрачно, совершенно не героически. Перенеси ее из этих мест на мостовые Оквилла – и она вполне сошла бы за скромную усталую школьную учительницу, мирно отправляющуюся на каникулы. Но мира не было в ее душе. А что до каникул… странные же это были каникулы для Сьюзен!

Она миновала кедровую рощу, приблизилась к дому Роджерса. Распахнула калитку, ступила на подъездную дорожку. В одном окне на первом этаже горел свет. Сьюзен поднялась на крыльцо, вошла и, оставив чемодан в прихожей, направилась в гостиную.

Комната выглядела довольно убого: скудная дубовая мебель, почему-то придававшая помещению библейски аскетичный вид, тускло поблескивающий линолеум на полу. Роджерс сидел за столом и в свете лампы под зеленым абажуром читал небольшое издание Нового Завета.

И он был один.

Хозяин дома поднял глаза, окинул гостью суровым взглядом с головы до ног и, поджав бледные губы, приготовился произнести речь.

– Вы вернулись, – процедил он, голос его был холоднее льда.

Сьюзен ощутила слабость, страх. Ей не справиться с этой враждебностью.

– Мне нужен Роберт, – сказала она торопливо. – Мне нужен мой брат.

Роджерс снял очки в стальной оправе, с гнетущей медлительностью судьи положил их в чехол. Потом снова устремил взгляд на гостью.

– Ваш брат! – бросил он. Его жесткие губы раздвинулись, и он издал невыразительный смешок. – Вам нужен ваш брат. Чтоб мне провалиться, ну разве это не прекрасно? Да, мэм, я бы сказал, что это просто прекрасно.

Его поведение испугало Сьюзен больше, чем когда бы то ни было. У нее не оставалось никаких сил, чтобы противостоять этим измывательствам. Нет-нет, совершенно никаких сил.

– Перестаньте! – вскричала она. – Он наверху? Вышел из дома? Быстро скажите. Я должна знать, где он.

– Ах вот как, вы должны знать! – Он оскалился с дьявольской учтивостью. – Вы действительно должны знать. Ну и ну, просто здорово! Леди, сестре миссионера, позарез надо знать, где ее братец. С этим не поспоришь.

И вдруг манеры плантатора изменились, он прогремел трубным голосом, в котором звучала горечь:

– Если вы так хотите знать это, то я вам скажу! Он ушел! Да, сбежал, как последняя крыса, по-другому его и не назовешь. С того дня, как вы ушли, носа не показывал. Удрал от меня в Санта-Крус. Вот туда он двинулся, вот где поселился. Он там поселился, говорю вам, преет уже который день в этом вертепе.

Сьюзен побелела. Она ничего не понимала.

– В Санта-Крусе? – ахнула она. – Что он… что он там делает?

Жестокий, глумливый смешок Роджерса снова прозвучал как пощечина.

– Вот как, вам и это хочется знать. Вашим требованиям нет конца, как я погляжу. Но вы ведь заслуживаете всяческого внимания. Конечно, еще как заслуживаете. Вы с братом долго-долго ехали, чтобы принести спасение в эту юдоль греха. Да, мэм, отличный пример для местного народца и ваших соотечественников – вы привезли слово Божье. Доброе слово самого Господа. – Он погладил лежащую перед ним книгу, и в этом прикосновении драматизм смешался с нежностью.

Сьюзен пришла в безграничный ужас. В этом уединенном доме она столкнулась с его обезумевшим хозяином, а вокруг выл ветер, хлестал дождь, рокотал гром… Но самым пугающим было загадочное отсутствие Роберта.

Она приоткрыла рот, чтобы заговорить, но Роджерс вдруг закричал:

– Молчите! Больше никаких вопросов. Я вам скажу, куда он делся. Он отправился в ад, вот куда. Я с самого начала догадался, что он прогнил насквозь. И теперь, клянусь небесным воинством, я знаю это точно. Он в Санта-Крусе предается распутству в притоне этой особы Хемингуэй. Я видел все своими глазами. Говорю вам, я пошел туда, чтобы выяснить, где он. И увидел его там, погрязшего в похоти, лежащего на грязной груди продажной девки.

Услышав последние слова, обрушившиеся на нее, как камнепад, Сьюзен отшатнулась. Но взяла себя в руки и бросилась на защиту брата в инстинктивном порыве отрицания.

– Я в это не верю! – выдохнула она.

Роджерс вскочил, медленно приблизился, навис над ней костлявым телом. В его сумрачных глазах была угроза.

– Не смейте обвинять меня во лжи, – прохрипел он, – в моем собственном доме! Меня, Аарона Роджерса, верного слугу Создателя. – Он вскинул кулаки, словно призывая отмщение Всемогущего на голову Сьюзен.

Она не пошевелилась. На нее навалился страх, более жестокий, чем внушал ей Роджерс. Она боялась, что плантатор прав. Ужас стиснул горло и заглушил поднимающийся крик. Ослепляющей вспышкой мелькнула мысль, что Роберт попал в ловушку зла и порока. Она содрогнулась.

– Да, сдается мне, вы должны склонить голову! – взревел Роджерс все в той же фанатичной ярости. – За то, что обозвали меня лжецом. Думаю, вы должны пасть на колени и умолять Бога и меня о прощении.

Сьюзен не слушала, в голове металась горячечная мысль: «Робби! Я нужна ему, моему дорогому Робби!» Порыв отваги заставил забыть об усталости. Сьюзен подняла голову и отступила к двери, продолжая смотреть на Роджерса.

– Я не стану умолять о прощении! – внезапно крикнула она. – Я собираюсь выяснить… Я все выясню сама. Пойду в Санта-Крус к моему брату прямо сейчас.

Повернувшись, распахнула дверь, выбежала в прихожую. Сорвала с крючка свое легкое пальто и надела его, путаясь в рукавах.

Хозяин дома тяжелой поступью последовал за ней, остановился, наблюдая за ее сборами в почти зловещем молчании. Но постепенно его лицо утратило мрачность. Он вдруг произнес тоном, из которого исчезла всяческая экзальтация:

– Там бушует ураган. Сдается мне, вы уже об этом догадались.

Не обращая на Роджерса никакого внимания, Сьюзен сняла с крючка фонарь и попыталась его зажечь дрожащими пальцами. Первая спичка зашипела и погасла.

– На этой дороге в любое время небезопасно, – продолжил Роджерс тем же тоном. – А уж идти куда-то в такую ночь просто немыслимо. Вы же не хотите заблудиться в лесу или попасть под удар молнии? По-моему, вам следует подумать дважды, прежде чем покидать мой дом.

Фонарь наконец разгорелся. Сьюзен захлопнула его, крепко схватила ручку и устремилась к выходу.

Роджерс торопливо шагнул вперед:

– Говорю же, не убегайте так. Слышите меня? В такую бурю это форменное безумие. Я больше ни слова вам поперек не скажу, чего уж теперь… Подождите до утра.

Взявшись за ручку двери, Сьюзен обернулась. Ее лицо было бледно, но в глазах горела непреклонная решимость.

– Я не стану ждать! – прокричала она. – Я ухожу. Ухожу прямо сейчас. И не вернусь.

Она рывком распахнула дверь и, прежде чем хозяин дома успел что-то сказать, пересекла крыльцо, выбежала на дорожку. Там, в ревущей темноте, услышала голос Роджерса, звавшего ее, – один раз, второй. Но Сьюзен проигнорировала призывы. Наклонившись навстречу порывам бешеного ветра, то бегом, то шагом она добралась до тропинки, ведущей через плантацию. Свет фонаря был благословением, без него она наверняка заблудилась бы. За пределами раскачивающегося светового круга стеной поднимался мрак. Тропинку почти смыло потоком. Вода была везде: текла, капала, просачивалась, пропитывала, затопляла высохшую землю. Сьюзен шла вперед. Ноги увязали в обильной слякоти, грязь брызгала на платье. Под теплым жалящим дождем волосы липли ко лбу. Ей было все равно. Спотыкаясь, она упорно брела дальше, перешла мост над разлившимся ручьем и наконец выбралась на главный тракт.

Сьюзен с облегчением перевела дух и зашагала по широкой пустынной дороге. Это была carretera[66], по которой Харви пришел в Лос-Сиснес. Та же самая дорога, но как она изменилась! Безмятежный закат не озарял сонные рощи. Вместо этого ураган завывал в кронах, выдирал с корнем молодые деревца, яростно набрасывался на мясистые листья, рвал их в клочья, разрушал все вокруг и ревел, ревел. Но больше всего Сьюзен мешал не ветер, а ливень. Она никогда не оказывалась под такой стеной дождя. Он плотно окутывал Сьюзен теплой солоноватой пеленой. Одежда облепила ее, как утопленницу. Под ногами закручивались маленькие водовороты. В промокших насквозь небесах время от времени вспыхивали… нет, не молнии, какими их привыкла видеть Сьюзен, а рассеянные, будто размытые зарницы, атакующие полог ночи стремительно, как лесной пожар.

Сьюзен спешила, поддерживаемая яростным пылом своей воли. Миновала деревушку Ла-Куэста, переполненные резервуары, нависающие базальтовые скалы. Но, несмотря на всю свою решимость, шла все медленнее. Хотя ветер дул в спину, а дорога вела вниз, усталость становилась невыносимой. Колени ослабели, мышцы обмякли. Она едва не падала от изнеможения.

И тут, чтобы показать, что Господь не забыл о ней, – о, конечно, она знала, что так и было! – вниз по холму загромыхала повозка. Сьюзен услышала, как чавкают копыта по грязи, с внезапной надеждой обернулась и, высоко подняв фонарь, замахала им, как безумная. Упряжка мулов с хлюпаньем остановилась, погонщик взглянул на путницу из-под мешка, укутывавшего его с головой.

Это было странное зрелище – одинокая женщина посреди потопа, запрокинувшая бледное лицо. Она прокричала против ветра, стараясь произносить слова как можно более внятно:

– Подбросьте меня!

– Pero yo no entiendo[67].

– Вы должны меня подбросить… Ради всего святого, отвезите меня в город.

Впрочем, что бы ни думал возница, просьба была очевидна. А ночь ужасна. Он приглашающим жестом указал плетью на свободное место в повозке. Через мгновение Сьюзен поставила ногу на ступицу колеса, затем устроилась рядом с погонщиком, и повозка покатилась дальше, подпрыгивая на неровной дороге в окружающем мраке.

Погонщик направлялся на рынок в Санта-Крус, и буря застала его на выезде из Лагуны. Не желая ночевать в горах, он изо всех сил гнал мулов, невзирая на опасность перевернуться. Он молчал, лишь время от времени украдкой бросал взгляды на пассажирку. Та не произнесла ни слова. Сидела неподвижно на узких козлах, изнывая от яростного нетерпения. Несмотря на головокружительную спешку, ей казалось, что они едут слишком медленно и этому путешествию не будет конца.

Но вот, накренившись на крутом повороте, повозка обогнула скалу и внизу замаячили огни Санта-Круса, размытые завесой дождя. Путники двинулись в сторону рынка по опустевшим улицам, пересекли безлюдную площадь. Над пустым, будто вымершим, городом прокатывался рев – то шумел не ветер, не дождь. Сьюзен не могла понять, откуда взялся этот оглушительный грохот. А потом догадалась: это ревет река. Барранка-Альмейда, поднявшаяся выше берегов, рвалась через город к морю.

Повозка остановилась у конюшни, в переулке позади рынка. Сьюзен неуклюже спрыгнула с козел, порылась в карманах и дала погонщику немного денег. Затем огляделась. Она знала, куда и зачем идет, и через пять минут уже стояла на Калле-де-ла-Туна перед дверью с нужным номером. Фонарь над дверью отсутствовал, но свет шел изнутри сквозь прорези в мавританской решетке. Сьюзен не замешкалась ни на секунду. Повернула ручку, та подалась. Сделав глубокий вдох, женщина быстро вошла в прихожую. Это было длинное помещение, отделанное мозаичной плиткой и потускневшими карнизами. Вдоль одной стены стоял ряд потрепанных пальм в кадках, другая была увешана вышивками, изображающими парусные суда. Слева обнаружился арочный проем, занавешенный неплотно прикрытой шторой. Оттуда в полутемную прихожую вместе с кудрявыми облачками табачного дыма проникал рассеянный свет, доносились голоса и смех. Сьюзен прислушалась, и в эту минуту там залихватски забренчала мандолина.

Она замерла. Казалось бы, совершенно обычное помещение, ничего внушающего тревогу. Однако, несмотря на мирную обстановку, Сьюзен нутром чувствовала, что беда близко. Она стиснула руки и двинулась по коридору. Но как только она сделала шаг, из алькова выдвинулась женская фигура.

Это была мамаша Хемингуэй.

Яркий румянец проступил на побелевших от холода щеках Сьюзен, но мгновенно схлынул. Она приказала себе держаться твердо под шквалом нападок, который вот-вот на нее обрушится.

Но хозяйка притона молчала. Как ни трудно в это поверить, она, похоже, утратила дар речи. Наконец подошла к Сьюзен, окинула ее взглядом с головы до пят. На уродливом лице отразилось крайнее недоумение. А потом она воскликнула:

– Что ты здесь делаешь в такую ночь? Лопни мои глаза, я тебя по первости приняла за привидение. Ты же вся мокрая, как из реки выпрыгнула. Черт возьми, а зонтик прихватить ты не догадалась? Не сообразила, что в такой потоп даже селедка носа из дому не высунет? – Невероятно, но в голосе Хемингуэй звенели сочувственные нотки.

Выглядела Сьюзен жалко. Промокла до костей, влажные волосы прилипли к щекам, в туфлях хлюпало, с одежды на пол стекала вода. Но Сьюзен словно не осознавала, в каком она состоянии.

– Мой брат… он здесь? – выкрикнула она.

Мамаша Хемингуэй проигнорировала вопрос. Похоже, ее охватил внезапный энтузиазм. Схватив посетительницу за руку, она энергично провозгласила:

– Ни в жисть не видала, чтобы кто-то шлялся по улицам в такой ливень. Ищешь приключений на свою голову? Подумала, апрельский дождик капает? Сдохнешь ведь от простуды. Пневмонии или чего там еще. Нет, помоги мне нечистый, не могу я стоять и смотреть, как ты превращаешься в ледышку. Пойдем-ка в эту комнатку, просушим твои вещички.

И прежде чем Сьюзен успела воспротивиться, хозяйка потащила ее в дальний конец коридора и завела в маленькую гостиную. Усадила на стул и, не переставая болтать, принялась копаться в ящиках комода, стоявшего у закрытого ставнями окна.

– Так, сейчас отыщем пару полотенец, – тараторила она. – Погоди секундочку, где-то тут они у меня лежали, прямо под рукой. Куда я их засунула? Были же вот в этом ящике. Когда надо, ничего не найти. Ладно, раздобуду в два счета. Тебе надо принять ванну с горчицей, как пить дать. Но сначала я найду полотенца. А потом, когда дрожь отпустит, я тебя так разотру, что ты у меня заблестишь. Чтоб мне провалиться, в голове не укладывается, зачем ты бродила по улицам в такой ливень – все равно что в чертовой бухте плавала.

Но Сьюзен была не в том настроении, чтобы слушать умиротворяющие речи. Она напряженно ждала. В тот момент, когда хозяйка дома повернулась, гостья подалась вперед и посмотрела ей прямо в лицо.

– Где мой брат? – спросила она тихо, но тон выдавал смятение и нетерпение.

Мамаша Хемингуэй прикинулась, что страшно занята полотенцами, разворачивая и встряхивая их с безграничной сосредоточенностью.

– Брат?! – воскликнула она, словно вопрос несказанно удивил ее. – Ты про малыша Роберта толкуешь, что ли? Да ну тебя, откуда мне знать, где он? Я ему не нянька, утеночек. Проклятье, вовсе нет. К тому же сначала надо позаботиться о тебе. Вот погоди, высушим тебя, глотнешь чего-нибудь согревающего, тогда и поговорим о твоем братце, успокоим твое сердечко.

Сьюзен не пошевелилась.

– Я не могу ждать. Я хочу знать: он здесь?

Хемингуэй помолчала. В ее глазках-бусинках, всегда сверкающих злобой на все мироздание, промелькнула редкая искра смущения. Внезапно, решившись на ложь во спасение, она пожала плечами.

– Нет, – ответила она, – его здесь нет. И с чего бы ему тут ошиваться? Господом богом клянусь тебе, нет его.

– Я вам не верю, – мгновенно откликнулась Сьюзен. У нее застучали зубы, губы посинели от холода и страха. Она потянулась к собеседнице через стол. – Скажите мне… – Ее голос сорвался. – Только честно… вы должны мне сказать, находится ли он в этом доме.

– Нет! – вскричала Хемингуэй, яростно выпятив бюст. – Его тут нет. Как ты смеешь говорить мне прямо в лицо, что я врунья? Повторяю: его просто-напросто здесь нет. Я же побожилась. И хватит об этом.

А потом открылась дверь и в комнату вошел Роберт.

Пала мертвая тишина, нарушаемая лишь барабанной дробью дождя и ревом реки. Роберт выглядел потерянным, как человек, который колеблется между двумя незнакомыми прежде крайностями: ликованием и отчаянием – и, судя по согбенной фигуре и шаткой походке, достиг самого дна. Он забрел в эту комнату без всякой цели. Он хотел кому-то кое-что показать, так ведь? Что-то кому-то показать… Ну же!..

Роберт поднял голову и увидел Сьюзен. Секунд на пять ошеломленно замер, а потом с его губ сорвался вскрик, похожий на блеяние овцы. Он ничего не сказал, но его лицо было выразительнее любых слов – его исказило нелепое смятение, и это зрелище было крайне неприятным. Сестра и брат молча смотрели друг на друга. Наконец он отвел глаза, угрюмо съежившись.

Сьюзен издала долгий-долгий вздох и прошептала:

– Роберт…

Она перестала дрожать, ибо окаменела от потрясения. Больше она не могла произнести ни слова.

Роберт рухнул на стул.

– Что тебе нужно? – спросил он досадливо, едва ворочая языком. – Зачем явилась? Что ты здесь делаешь?

Она придушенно всхлипнула:

– О Робби, я пришла за тобой… честное слово… я пришла, чтобы увести тебя отсюда.

Он уставился в стену напротив. Остатки алкоголя еще бродили в его крови.

– А! Для этого, да? Чтобы увести меня? И как ты думаешь, куда мы отсюда пойдем? – Он произнес это таким тоном, что Сьюзен едва не застонала.

– Куда угодно, – выдохнула она, – лишь бы уйти отсюда. Куда угодно, лишь бы вместе, Робби.

Мамаша Хемингуэй слушала этот диалог с плохо скрываемым нетерпением, а потом на смену ее не пригодившемуся добросердечию пришло раздражение.

– И то правда! – визгливо завопила она, обращаясь к Сьюзен. – Забирай его, уведи из моего дома, а то, бог мне судья, меня уже воротит от одного его вида. То весь из себя игрун-шалун, а через секунду наяривает псалмы. То хохочет-заливается над всем подряд, как припадочный, а через секунду: завесьте зеркала, Уилли помер! Чтоб ты провалился! Уж я-то повидала мужчин, ко всему привыкла, но к таким непропеченным фисгармонщикам ни в жисть не привыкну. Я почему его раньше не вытурила? Пыталась вколотить в него хоть каплю мужества. Но с этой вошью ползучей только время на ветер, помоги мне нечистый. Забирай его, я тебе говорю, и скатертью дорога!

Роберт содрогнулся и застонал. Его вышвыривают – его преподобие Трантера вышвыривают из этой… этой клоаки!

– Ты от меня не избавишься! – Он попытался оскалиться, но не смог – слишком обмякли лицевые мышцы.

– Ты как гвоздь в моей чертовой башке, петушок!

– Эй!

Сьюзен в волнении встала и шагнула к брату.

– Ох, Робби, пойдем, – взмолилась она дрожащими губами. – Пойдем домой. Уйдем отсюда. Давай снова будем вместе. Вставай, мой дорогой. Лишь ты и я… честное слово, это будет прекрасно… если ты сейчас отправишься со мной.

Он отшатнулся от ее протянутой руки. Последний выпитый бокал благородно оказал Роберту поддержку, когда тому захотелось поплакать от жалости к себе: ведь он подвергся такому унижению! От него хотят избавиться! От него? Преподобного Р. Трантера? О боже, это уже слишком… И он разразился бурными рыданиями.

– Оставь меня в покое! – неожиданно взревел он. – Если я стал неприкасаемым, не надо ко мне прикасаться.

– Заткнись уже наконец, – буркнула мамаша Хемингуэй, с презрением отворачиваясь. – «„Ах, поздно, поздно“, – крикнул кэп и уронил слезу». Давай вытри нос и проваливай, дурак чертов!

Что?! Она выставляет его дураком? Жалкая коротышка. Господь мой Иисус! Он ей покажет. Он им обеим покажет. Всем! Разве он не мужчина? У него заходили желваки. Он подскочил, с грохотом уронив стул. Слегка покачнулся. Грудь его бурно вздымалась. Сладчайшее чувство осенило его, словно новое миропомазание. Он сглотнул и завопил:

– Может, я уйду! Может, я не буду больше тебя беспокоить! Я отрекся от своего Бога, да? Я опустился до свинского состояния? Ага! Это все, что вы знаете. А вы знаете, в чем смысл искупления? А вы знаете, в чем смысл самопожертвования? – Последнее слово вырвалось из него, как заряд из пушки, и Роберт снова покачнулся. Кажется, он был пьянее, чем предполагал. И, Боже, разве он им не показал наконец? Великая, о да, благородная идея заставила его раздуться от гордости. Он им покажет, что у него есть мужество… покажет всему этому сброду. – Я заблудился, говорите? Заблудился и проклят? Это вы так считаете! Но я считаю по-другому. Вы не знаете всего. Вы забыли о самопожертвовании. – Он насмерть ухватился за это слово. В голосе, повысившемся до крика, вдруг прозвучали задушевные нотки. – И ради чего мне теперь жить?

Сьюзен снова подалась вперед. Страх и жалость горели в ее глазах.

– У тебя есть все, ради чего стоит жить! – воскликнула она. – Мы есть друг у друга, ведь правда? Мы начнем все заново, Робби. Ты и я, вместе, как было всегда.

Он издал дикий, безумный смешок. Пришедшая ему в голову идея разрослась до неимоверных размеров. Пусть сестра не думает, что сможет его остановить. Сначала Роберт не воспринял свою идею как руководство к действию. Но теперь… о, теперь! Он простер руки и запрокинул голову.

– Я не буду начинать все заново! – гаркнул он. – Я со всем покончу. Иисус сделал это ради меня. А я сделаю то же ради Него. – Тысячи ангельских голосов пели в его ушах, и сквозь это пение пробивался рев реки. Он порывисто расправил плечи, упиваясь своей великолепной решимостью. – Я утопил себя в грехе! – возопил он в исступлении. – Но точно так же очищусь от собственного непотребства.

– Что ты такое говоришь? – ахнула Сьюзен. – Ты… ты меня пугаешь!

Она рванулась к брату, но он оттолкнул сестру большой мягкой ладонью. Он впал в такой театральный пыл, что взвинтил себя до крайности. Глаза влажно блестели, ноздри экстатически раздувались, грохот реки в ушах перерастал в безумную, нечеловеческую музыку.

– Я погряз в пороке, – продекламировал он. – А теперь я смою с себя этот порок.

Сердце Сьюзен панически забилось. С внезапным отчаянным прозрением она тоже прислушалась к реву реки. Это было сродни ночному кошмару. Она снова бросилась к брату. Но опоздала.

Он рванулся к двери, распахнул ее, вылетел из комнаты, промчался по коридору. С воплем исчез в царившей снаружи тьме. Все произошло за секунду.

– Боже мой! – воскликнула Хемингуэй. – Да он свихнулся!

Точно парализованная, Сьюзен застыла, прижав к груди стиснутые руки. Потом, пошатнувшись, шагнула вперед. И с безумным криком кинулась вслед за братом.

От резкого перехода из освещенного помещения в темноту она на минуту ослепла. Ошеломленно постояла на тротуаре, напрягая невидящие глаза. Потом различила фигуру, бегущую по безлюдной улице. Большая, темная, она маячила вдалеке, словно вдоль домов несся одержимый.

Это не Робби! Этого не может быть! Издав придушенный вскрик, Сьюзен бросилась за братом. Дождь летел ей в лицо, заливая глаза, ветер бил навстречу, а она и без того задыхалась от бега.

Ей его не догнать. И он направляется к реке. Осознав это, она чуть не сошла с ума от ужаса. Пока она, тяжело дыша, мчалась вперед, в голове пульсировала единственная мысль: «Он не умеет плавать». Эта мысль пробивалась мучительными ударами молота сквозь буйство непогоды и исступленное биение сердца.

Шум реки нарастал. Все ближе и ближе. Вдруг темный поток разом возник перед ее взором.

– Робби! – прокричала она в агонии любви и страха. И снова: – Робби!

Он не услышал. Он стоял там, над пучиной. Его фигура, вырисовывающаяся на фоне низкого неба, какое-то мгновение будто балансировала на краю бездны. А потом исчезла из виду.

Сьюзен завопила, призывая Бога на помощь. Добежала до берега. Смутно разглядела брата, борющегося с течением. Услышала слабый крик – возможно, мольбу о спасении. С ее губ сорвался ответный крик. Она могла доплыть до Роберта. Могла его спасти. Позвала снова в ответ на его зов. Стиснула зубы и прыгнула в реку. Падение было неслышным. Ее окружили темнота и ревущие воды. Она плыла и плыла, сердце разрывалось от желания добраться до Роберта. Да, ей показалось, что сердце разрывается. Оно было слабым, оно всегда было слабым. Но Сьюзен об этом не задумывалась. Она догоняла Роберта. Почти догнала. Вытянула руку. И вдруг накатила огромная волна, отбросившая Сьюзен на выступ скалы. Столкновение не было жестким, но совпало с неровным биением разрывающегося сердца. Рука упала, тело беспомощно закрутилось, и Сьюзен ощутила, как на нее надвигается еще более густой, кромешный мрак. Она теряла сознание. А потом, словно всего предыдущего было недостаточно, поток подхватил ее и ударил головой о невидимые камни. Снова и снова. И больше она ничего не чувствовала.

Al gran arroyo pasar postrero.

Она не поняла, что это значит, и теперь никогда не поймет.

…Когда Трантер, которого выбросило волной на пологий песчаный берег в устье реки, пошатываясь, встал на ноги – протрезвевший, чрезвычайно напуганный – и суетливо заспешил на безопасное место, мимо проплыло тело Сьюзен. Карабкаясь прочь, спиной к реке, он бормотал:

– Вот это да! Что на меня нашло? Боже… Господь мой Иисус… Геенна огненная! Наверное, я сошел с ума. Надо же, чуть не утонул. Пожалуй, надо переодеться в сухое. Боже, как я рад… благодарю тебя, Господи…

А тело Сьюзен река понесла дальше, во тьму моря.

Глава 27

Две недели спустя Харви Лейт спустился с холма и приблизился к Санта-Крусу. Был полдень. Ветер утих, ярко светило солнце, земля источала пар под сияющим небом. Буря давно миновала и была позабыта.

Путник вошел в город, обогнул рынок, пересек центральную площадь и выбрался на берег. Шел он быстро, не оглядываясь по сторонам. Миновав таможенное ограждение, ступил в транспортную контору, приблизился к окошку с надписью «Справочное бюро» и обратился к клерку.

Сидящий за окошком темнокожий юноша с лихими бакенбардами и прилизанными волосами удивленно воззрился на Харви, потом пожал плечами с презрительным безразличием:

– Боюсь, сеньору не повезло. Разумеется, очень не повезло. Второе судно уплыло вчера.

– А когда следующее? – тотчас спросил Харви.

Прилизанный слегка приподнял уголки губ:

– Не раньше чем через десять дней, сеньор.

Наступила тишина. Лицо Харви было непроницаемым.

– Спасибо, – проронил он, развернулся, чувствуя спиной цепкий любопытный взгляд, и вышел из грязной конторы под обжигающее сияние желтого солнца.

Очень медленно Харви двинулся обратно, снова пересек площадь. Остановился у кафе, заметив собственное отражение в зеркале. Он едва себя узнал. Небритое лицо было лицом незнакомца, один ботинок лопнул поперек мыска, от позорного костюма, порванного на коленях и заляпанного грязью, отказался бы и бродяга. «Боже, – подумал Харви, глядя в собственные запавшие глаза, – ну и вид у меня».

Он отошел от кафе, направляясь к скамейкам на площади. Ветерок гнал бумажный мусор у него под ногами, на мостовой валялась гнилая дынная корка, усиженная блестящими синими мухами. Выброшенная кем-то… покинутая… как он сам.

Харви сел на скамейку. Что же, по крайней мере, теперь он мог спокойно сидеть. В ту бурную ночь (прошло несколько дней или, может быть, лет?), когда Сьюзен покинула его, чтобы добраться до дома Роджерса, он был не способен даже на это. Нет! Некая сила подбрасывала его, в груди бурлило мучительное беспокойство, заставлявшее его мерить шагами опустевшую комнату, в то время как по небу прокатывался гром и насекомые суетливо сновали по сухим доскам.

Как мог он усидеть неподвижно?! Мысли разбегались, разум корчился и изгибался, как кедры под ураганом. Он не мог оставаться в доме. Не мог дожидаться возвращения Коркорана. Не мог поговорить с маркизой. Как в тумане, спустился в холл, пересек сад и вышел на тропу, ведущую в горы. Он сам не сознавал, куда идет. На фоне темнеющего неба смутно вырисовывался Пик, казалось, молчаливо призывая к себе. У Харви возникло странное чувство, что подъем на эту устремленную в небо вершину принесет ему покой – о, неизмеримый, вековечный покой. Там, высоко над мелкой землей и крохотным берегом моря, окруженный облаками и редкими всеведущими ветрами, он приникнет к ступеньке лестницы на небеса и навсегда убаюкает себя в величественной безмятежности. Пока он поднимался, не отрывая взгляда от великолепного гребня, его посетил проблеск откровения. Видение, которое невозможно пересказать словами.

Он поднимался выше и выше. Сойдя с вьючной тропы, по которой брел. Не обращая никакого внимания на дождь. Убеждаясь все больше, что он должен, должен достичь этой отдаленной вершины. Голые склоны, покрытые известковыми слепками растений и ядовитыми кустами. Он миновал их все. Почва цвета выгоревшей охры, овраги, засыпанные нанесенным песком. На уступах скалы росли чахлые виноградные лозы и дикие смоковницы – перепутавшиеся, неразделимые, как мысли в его голове. Следом – террасы, уровень за уровнем, засыпанные раскрошенной пемзой. Он пробивался, как безумный, к Пику, дальше и дальше. Опускалась темнота, дождь и ветер усиливались, гром обрушивался на холмы. Спотыкаясь, Харви шел вперед по тропе между горками вулканического пепла, навевающими чувство опустошенности. А потом он добрался до пещер. Они уходили глубоко в скалу, вход в каждую обозначался островками, усаженными кукурузой, которая выросла на вулканическом пепле.

Лай собак… лица, выглядывающие из этих крохотных нор в скале. Лица, смотревшие на него. Обитатели пещер. К нему рванулись неотчетливые фигуры – низкорослые, хилые люди, – окружили его, что-то крича на непонятном языке. Они помешали путнику идти дальше. Тараторя, показывая руками на небо, затолкали его в безопасную пещеру.

Пещеры Эль-Тельде – теплые, сухие, тускло освещенные красными угольками. Там Харви пролежал всю ночь, пока вокруг Пика бесновалась буря.

Он мог бы уйти на следующее утро. Но остался. Разум его немного успокоился, тело смирилось со странным изнеможением. Они были дружелюбны, эти маленькие люди, навязавшие ему свое незатейливое гостеприимство. Они дали ему еду – gofio – кашу из кукурузы, которую вырастили сами. Когда взошло солнце, дети выбрались из пещер и запрыгали по камням. Почти голые, крохотные и пугливые, как белки. Сидя на разогретом солнцем уступе, Харви наблюдал, как они играют. Преодолев первоначальную недоверчивость, они катались и кувыркались у его ног, взбирались ему на колени. Странный опыт. И так недалеко от гребня Пика… Не улыбаясь, но и не отталкивая их цепляющиеся ручонки, он позволил голым малышам играть с ним.

День и ночь. Каждую ночь он говорил себе: «Завтра я уйду». Но оставался. Зачем ему уходить? Куда он мог податься? Лучше, гораздо лучше отсидеться среди скал. В нем теперь никто не нуждался, никто его не ждал. Скоро Мэри увезут из Санта-Круса, как увезли из Лос-Сиснеса. Он спустится в город только после ее отъезда.

Сегодня… да, сегодня. Он тихо вздохнул, осознав, что сидит на скамейке в Санта-Крусе, один. И ни единого судна в ближайшие десять дней.

Над его головой раскачивались листья пальмы. Брызгала вода в фонтане. Маленькие серебристые рыбки плавали в мраморной чаше у ног Харви. Время от времени он ловил на себе взгляды прохожих. Мимо проковылял старик – грязный, запущенный, – прося подаяния, торгуя лотерейными билетами. По Лейту он мазнул презрительным взглядом, не потрудившись даже предложить билет. Странно, но это доставило Харви некоторое удовлетворение – обнаружить, что он не удостаивается чужого внимания, остается неузнаваемым.

И тут на скамейку упала тень, покачнулась, приблизилась. Раздался вскрик, кто-то хлопнул Харви по плечу. Вздрогнув, он поднял глаза. Это был Коркоран.

Да, Коркоран – сдвинутая на затылок шляпа, расставленные ноги, развязный вид, непобедимая ухмылка. Но уголки губ подозрительно подергивались. А последовавший смешок до странного напоминал всхлип.

– Это ты… – произнес он дрогнувшим голосом. – В самом деле ты. А я-то ищу тебя повсюду вот уже который день… Едва узнал. Я думал, ты… – Его улыбка угасла. Он осекся, едва не плача. – Чесслово, дружище, – продолжил он, запинаясь, – я ужасно рад тебя видеть.

Наступила тишина. Джимми громко высморкался. Постепенно улыбка вернулась, переросла во всегдашний жизнерадостный смех. Он снова стал самим собой. На мгновение Харви показалось, что приятель сейчас навалится на него и обнимет при всем честном народе.

– Это в самом деле ты, – повторил Джимми, потирая руки. – Ты и никто другой. Ради всего святого, где тебя носило? Ты что, вздумал меня уморить? Я был напуган до полусмерти.

– Ты мог бы догадаться, что рано или поздно я появлюсь, – сухо ответил Харви.

Это же надо было изречь такую глупость! Но в тот момент он ни за что на свете не смог бы произнести ничего умного. Он никогда… никогда не предполагал, что кто-то так обрадуется встрече с ним. Похоже, все-таки это настоящая дружба.

– Ну да, конечно! – воскликнул Коркоран, плюхаясь на скамейку рядом с Харви. Радость встречи по-прежнему сияла в его повлажневших глазах. – Ты у нас парень что надо, умеешь всех напугать. Как я тебя искал! Обшарил каждый уголок в городе. Сверху донизу, слева направо, вдоль и поперек. Прочесал окрестности. Ей-богу, я уж подумал, что тебя тоже унесла река.

Харви поднял глаза. Наступила пауза. Коркоран потупился. Казалось, он пожалел о том, что сболтнул.

– Ты же не знаешь… – произнес он другим тоном. – Не знаешь, что случилось со Сьюзен.

– Сьюзен? – удивленно переспросил Харви.

Джимми поколебался, потом мрачным и приглушенным голосом рассказал о смерти Сьюзен Трантер.

– Тела так и не нашли, – закончил он тихо. – Она где-то там, на дне моря, бедняжка. Ох, я сильно огорчился. У нее всегда было что-то такое во взгляде, какая-то грусть, ожидание беды. Она слишком рьяно пыталась добиться своего, слишком упорно. Думаю, как раз поэтому ничего и не получила.

Харви уставился на него расширившимися от ужаса глазами. О, это слишком страшно… Он не мог поверить в случившееся. Сьюзен, страстная натура, умеющая так глубоко чувствовать…

Видимо, он произнес это вслух, потому что Джимми пробормотал:

– Теперь она ничего не чувствует… там.

Там. На дне моря, среди холодных водорослей и кораллов, полосатых рыбок, шныряющих над побелевшими распахнутыми глазами. «Просто дайте мне шанс… дайте мне лишь крохотный шанс!» Она умоляла, протянув к нему руки, слишком пылкая, жаждущая счастья. И теперь она там…

При этой мысли Харви содрогнулся.

– Мне ужасно, ужасно жаль, – прошептал он, словно разговаривая с самим собой. Надолго умолк. Потом спросил: – Где ее брат?

– Этот! – вскричал Коркоран с непередаваемым презрением. – Ты не поверишь. Он снова ударился в миссионерство. По уши в раскаянии. Клянется, что сестра умерла, дабы вернуть ему Божье благословение. Чтоб ему ни дна ни покрышки, прямо с души воротит от этого малого! Притащил фисгармонию в Санта-Крус, снял дом и лезет спасать всех подряд, будто с цепи сорвался. Голосит свои псалмы и молитвы как очумелый, заливаясь слезами. Слава, слава, аллилуйя! Силы небесные, срамота-то какая, невозможно смотреть, желчь подступает к глотке, аж душит.

Прошла пара минут, потом Харви спросил:

– А ты? Что будет с тобой?

Коркоран с очень серьезным видом принял понюшку. Но как он ни старался, это представление с табакеркой не помогло ему скрыть радость. Скромно засунув большой палец под мышку, он ответил:

– Чесслово, можно сказать, все уже случилось. Закрепился я в Касе. Преемник дона Бальтазара, земля ему пухом. Дали мне в подчинение дюжину желтых парней, выколачиваю из них жирок. Я это поместье приведу в божеский вид, глазом не успеешь моргнуть. В город приехал на собственной повозке. Говорю тебе, я удачно пришвартовался – живу, как лорд. И можно сказать, всего этого я добился сам.

Харви едва заметно улыбнулся. Но он был рад, невероятно рад.

– Это хорошо, Джимми, – медленно произнес он. – Я счастлив за тебя.

Коркоран выпятил грудь и порывисто вскочил.

– Сейчас тебе еще больше счастья привалит, – бросил он, резко меняя тон. – Пошли отсюда, нам пора. Я свой раунд закруглил, теперь твой черед. Двинули в отель.

– В отель?

– А куда же еще, дьявол тебя забери? Ты что, собираешься просидеть все десять дней на этой грешной скамейке, пока не придет твоя посудина? Соображай скорее, ради всего святого, и идем. – Джимми схватил Харви за руку, поднял на ноги и настойчиво потащил через площадь.

Они вошли в «Плазу». Коркоран надменной походкой направился в пустующую гостиную, там опустился на стул и громко позвал портье.

– Да, са-ар. – Чернокожий портье поспешил к ним, сияя золотым позументом и белозубой улыбкой.

– Спроси сэра Майкла Филдинга, не почтит ли он меня своим присутствием. Ну, понимаешь, когда ему будет удобно. Скажи ему, дело важное.

– Да, са-ар.

Харви дернулся, словно в него выстрелили. Апатия исчезла. Он резко наклонился к Коркорану:

– Они здесь? Здесь… в Санта-Крусе? Не уехали?

Коркоран выдержал паузу, деликатно зевнув.

– Ну-ну, полегче, – посоветовал он. – Не слетай с катушек.

У Харви побелели губы.

– Но я думал… целых две недели…

– Ну вот, они все еще здесь, – сказал Коркоран. – Разве я послал бы за ним, если бы он уехал?

Наступила пауза.

– Я не хочу его видеть, – бесцветно проронил Харви. – А он не хочет видеть меня.

– А вот тут ты не прав, мой мальчик, – заявил Джимми, откидываясь на стуле и разглядывая свои ботинки, начищенные до идеального блеска кем-то из «желтых парней». – Чесслово, он до смерти хочет с тобой встретиться. И почему нет? Ты ведь спас жизнь маленькой леди, так? Он с ног сбился, тебя разыскивая, как и я. Ей-богу, он добряк, каких поискать. Другого такого покладистого парнягу и на пасхальном молебне не встретишь. И он аж булькает от благодарности.

– Пусть оставит свою благодарность при себе.

– Фу ты! Не мели чепуху, – парировал Джимми. – Не будь таким зазнайкой. Ты ведь хочешь вернуться домой? Или собрался бродяжничать до конца жизни?

Он внезапно умолк, поднял голову и яростно закивал господину, появившемуся в гостиной.

Харви застыл, взглянув на вошедшего. Филдинг, муж Мэри… От этой мысли веяло холодом, а еще диковинным ощущением нереальности происходящего. Довольно высокий, довольно крупный, довольно красивый, он явно воспринимал свою привлекательность легко, как данность. Правильные черты лица, прямой нос, гладко выбритый подбородок. Пышные, красиво причесанные светлые волосы. Лицо, лучащееся чрезвычайной доброжелательностью. На нем вообще стояла печать доброжелательности, словно он не мог и не хотел ее стряхнуть. В особенности его глаза – оптимистично голубые, они улыбались миру, будто непрестанно повторяя: «Очаровательно, очаровательно, о, совершенно очаровательно!»

Филдинг приблизился. Вид у него был восторженный и довольный. Выбросив вперед руку, едва ли не кинулся к Харви.

– Великолепно! – воскликнул он. – Просто великолепно. Теперь все так, как и должно быть, и это абсолютно правильно.

Последовала глубокая пауза, потом Харви позволил Филдингу пожать его руку. Больше ему ничего не оставалось.

– Так-так, – продолжил Филдинг, – разве это не лучшее… – Поддернув складки на брюках, сел. Придвинул ближе стул и вопросил приветливо, но с весьма заметной торжественностью: – А теперь скажите мне, вы уже пообедали?

Обед! Харви отстранился. Этот человек говорит серьезно? Он бросил на собеседника подозрительный взгляд.

– Да, – солгал он, – я уже пообедал.

– Боже мой, какая жалость! Но вы с нами поужинаете. О небо, что я говорю! Теперь куда мы, туда и вы. Я отказываюсь выпускать вас из виду. Так чудесно наконец с вами встретиться! Просто чудесно. Мэри будет в восторге. В полном восторге. Я знаю, все это время она беспокоилась о вас, не на шутку переживала.

Харви снова нервно вздрогнул. Он не мог понять этого неумеренного благодушия, совершенно не соответствующего его ожиданиям. Неужели Филдинг не знает… Ему никто не сказал? Это озадачило и даже взбесило Харви. Вдруг он мрачно бросил:

– Разве ваш друг Карр ничего вам обо мне не рассказывал?

– Карр! – Филдинг рассмеялся. – Я никогда не обращаю внимания на то, что говорит Уилфред. Никогда. Он хороший малый, наш Уилфред. Прекрасный наездник. Но такой эксцентричный, импульсивный, вечно все путает. Его телеграммы, пропади они пропадом, чуть не вывели меня из себя.

– Я говорю не о телеграммах, – невнятно пробурчал Харви. – Я говорю кое о чем другом.

Наступила пауза, Харви ждал, напряженный и сосредоточенный. Однако Филдинг вдруг напустил на себя рассеянный вид, а затем изучающе вперил в доктора проникновенный и снисходительный взгляд.

– О воротничках? – прокомментировал он наконец молчание собеседника. – Да, с этим будет непросто. Особенно с воротничками! Какой у вас размер? Держу пари, на дюйм меньше моего. У меня семнадцатый – разве не досадно? Но знайте, всем остальным я могу с вами поделиться: костюмом, который я ни разу не надевал (какое счастье, что старина Мартин уложил его в чемодан), бритвой, нижним бельем, зубной щеткой, мочалкой – всем набором. Но, будь оно неладно, – он шутливо нахмурился, – понятия не имею, как нам поступить с воротничками!

Нет, это не было притворством. Филдинга действительно слегка беспокоила мелкая проблема с воротничками, хотя он и говорил об этом полушутливо. Беспокоила и вызывала интерес. Харви едва не застонал. Он ожидал чего угодно, но только не этой оживленной добродушной болтовни. Отвернувшись, он угрюмо уставился в пол.

– А знаете, – сказал Филдинг, – я ведь вас еще не поблагодарил. Боже мой! – Он снова вспыхнул очаровательной, неуместной улыбкой. – Выздоровление Мэри – это просто чудо. Я ужасно благодарен вам. Так, что и словами не описать. Вообще-то, она уже встает. Скоро сможет отправиться в дорогу. На самолете, естественно. А потом деревенский воздух Бакдена окончательно поставит ее на ноги. – Он помолчал, затем жизнерадостно добавил: – Вы полетите с нами. Конечно, так и поступим. Решение окончательное. Вам очень даже понравится Бакден. Милое местечко. У меня есть гибридные розы, я бы хотел, чтобы вы на них посмотрели. Совершенно новый сорт. Новомодный, уверяю вас. В этом году я собираюсь показать их на выставке садоводов.

Харви застыл. Происходящее казалось настолько непостижимым, что он лишился дара речи. Филдинг должен был знать правду. Да, совершенно точно должен был знать. И тем не менее он так улыбчив, хладнокровен, невозмутим… что не облегчало переживаний Харви, напротив, вгоняло его в состояние напряженного ожидания. Ему хотелось ненавидеть Филдинга. Но не получалось. Одно лишь дружелюбие, несомненно, тяготило бы его. Но проглядывало в этом человеке что-то такое… какая-то неуверенность в себе. У него было все: внешность, происхождение, обаяние, непобедимая доброжелательность. Однако, казалось, он готов был благодушно допустить, что у него ничего нет. Он не мог не вызывать симпатии.

Наконец Харви пробормотал:

– Простите, но я не могу принять ваше приглашение. Вы возвращаетесь самолетом. Я вернусь морем. Маловероятно, что мы встретимся в Англии.

Филдинг бурно запротестовал.

– Мой дорогой друг, – воскликнул он, – какого черта! Вы сами не понимаете, что говорите. Вы не вернетесь морем. Судно для вас еще даже не построено. – Эта фраза сопровождалась смехом. – Вы вернетесь на самолете, с нами. – Он любезно преподнес этот вариант как само собой разумеющееся. Затем, несколько непоследовательно, хлопнул себя по коленям и энергично вскочил. – Что же, пойдемте. Нет времени на разговоры. Я снял для вас номер. Вам нужно помыться и переодеться. А потом заскочим к Мэри. Тут рукой подать.

Пока он говорил, скрипнули и задребезжали распашные двери. В комнату вошла Элисса, за которой следовали Карр и Дибдин. Увидев Харви, все трое резко остановились. Было что-то довольно глупое в их внезапном общем изумлении. Они медленно приблизились.

– Ровно тот штрих, – заметила Элисса (она первой пришла в себя и легкомысленно уставилась на бородку Харви), – которого не хватало, чтобы выглядеть эффектно и волнующе.

– И героически? – добавил Карр, оскалившись. Вокруг его левого глаза все еще виднелась нежно-лиловая тень. – Упадем ему на грудь и разрыдаемся.

– Заткнись, Уилфред, – вмешался Филдинг. – Хочешь, чтобы я тебя уволил не сходя с места? Ты поговорил со Стэнфордом насчет самолета или нет? Отвечай, идиот.

– Конечно поговорил, – обиженно ответил Карр. – Ему осталось только одно дело закончить – разобраться с подачей масла или еще что-то в этом роде. Он сказал, в любой день на следующей неделе. Если будет хорошая погода.

– Слава богу! – Дибдин исторг это восклицание, словно сливовую косточку. – Наконец-то сбежим из этой скотской дыры.

Филдинг повернулся к нему и рассудительно сообщил:

– Вы вернетесь морем, конечно. Вы это понимаете, Дибс?

– Морем? – в ужасе ахнул тот.

– В самолет помещается только четверо, кроме Стэнфорда.

– Но… разумеется… четверо… я хочу сказать…

Разинув рот, бедолага перевел ошеломленный взгляд с Харви на Филдинга, потом обратно. Водянистые глаза постепенно расширялись в смятении, монокль выпал. Дибс беспомощно рухнул на стул.

Элисса затряслась от смеха. Села на подлокотник кресла, закурила сигарету. Но подняла взгляд, когда Филдинг взял Харви под локоть.

– Куда вы идете? – поинтересовалась она, разглядывая их сквозь струйки дыма. – Полуденный визит вежливости к выздоравливающей?

– Нет, – жизнерадостно ответил Филдинг, – мы отправляемся на поиски воротничков.

Глава 28

Рев самолетных моторов был едва слышен в замкнутом пространстве салона. Все пассажиры уже привыкли к нему. Просто ровное жужжание. Да и сам полет не ощущался. Мчась вперед на скорости две мили в минуту, они словно парили в синеве над серой пуховой периной из облаков. По сравнению с неторопливым морским путешествием возвращались они стремительно, как выпущенная стрела.

С момента отправления из Санта-Круса прошло всего два дня.

Они поднялись в небо над бухтой в четверг до полудня. Стоял спокойный, ясный день, солнце светило не слишком ярко, море было зеленым и плоским, как стеклянная пластина. Гидросамолет взлетел так внезапно, что мамаша Хемингуэй распахнула окно и высунула лоснящуюся голову – ее так озадачило это событие, что она была сама не своя.

– Господи боже, да они улетели! Carajo coño! Даже попрощаться не пришли, носа не показали. Вот же чертовы злопыхатели, чтоб им пусто было. Клянусь двенадцатью апостолами, после такого я еще сто раз подумаю, с кем водить компанию. Эй, Кука, притащи капелюшку «негритянской крови». Pronto, pronto, я то я прям на части разваливаюсь. Жуть!

А Трантер, испугавшись гудения в небе, выскочил из своего недавно арендованного миссионерского дома и, задрав голову, проводил взглядом удаляющееся пятнышко.

– Вот это да, они улетели… – произнес он, эмоционально стиснув молочно-белые руки. – Вот это да, я избавлен от бед и искушений. О благодарю, Господи! В конце концов я достигну успеха в своей миссии. Аллилуйя!

Проскакав в дом, как огромный кролик, он плюхнулся перед фисгармонией и со всем пылом раскаявшегося грешника извлек из инструмента громогласные звуки псалма.

Грехи мои были выше гор,

Но я им дал наконец отпор.

Единственным местом, где это отбытие предвидели, было поместье Лос-Сиснес. Конечно, знал об этом и Дибс, но тот, охваченный смертельным негодованием, замуровал себя в отеле, отказываясь сделать хоть шаг на улицу. В поместье же на полусгнившем флагштоке колыхалась огромная белая скатерть, как будто белье, которое забыли снять после стирки. Под флагштоком стояли, размахивая руками, две фигурки: серая букашка и черная букашка. Блеснуло что-то – возможно, табакерка на солнце. Потом самолет взмыл над морем, а остров остался внизу, зеленый и прелестный, как лист водяной лилии в пруду. Последним скрылся из виду Пик – растворился, как мираж, в мерцании моря.

Путешественники приводнились на реке Тахо за хребтом Синтра и провели ночь в Лиссабоне. Затем на следующий день, обогнув Порту, Виго, Луго, срезав край Кантабрийских гор, пересекли залив по направлению к Бордо. Все происходило неторопливо и легко. И в то же время быстро. Дорога туда – дорога обратно. Воздух стал прохладнее, когда они поднялись над широкой Гаронной и полетели на север, к Нанту. Холоднее было и море.

Наступил последний день путешествия – как стремительно оно пролетало! Неизбежный Сен-Мало с желтыми, как кукурузные початки, песками Параме. Но это зрелище промелькнуло лишь на минуту и растворилось, как все остальное, в море, в воздухе, в тихом нескончаемом гудении двигателей.

Филдинг рассуждал о маршруте с искренним энтузиазмом. У него были прекрасная карта и кронциркуль, он испытывал живейшее наслаждение, если удавалось пунктуально соблюсти сроки. Как он заявил, расписания и графики зачаровывали его с детства, когда он прочитал книгу Жюля Верна о джентльмене по фамилии Фогг[68]. Прибыть на место вовремя, минута в минуту – вот истинное доказательство того, что разум управляет материей. В данный момент Филдинг сидел впереди, в кабине пилота, расспрашивая Стэнфорда, удастся ли достичь чего-то подобного? Или нет?

Харви, занимавший заднее кресло в салоне, скользнул взглядом в сторону квадратного иллюминатора за своим плечом. Облака истончились и закудрявились, словно огромное одеяло прохудилось и перья рассыпались по морю, видневшемуся внизу. В прорехах мелькали синевато-серые волны. Солнце сияло, но не обжигало.

Дорога туда – дорога обратно. Незаметным движением Харви повернул голову и взглянул на Мэри. Она смотрела прямо перед собой, пальцы едва касались закрытой книги, лежащей на коленях. Мэри была молчалива, бледна и тонка – о, как тонка! Конечно, ее состояние улучшилось, она набралась сил для путешествия. Но оставалась до странного непроницаемой, прятала подбородок в меховом воротнике шубки, ресницы скрывали выражение глаз.

Она изменилась – почти неуловимо, но значительно: повзрослела, стала более сдержанной, в ее задумчивости появилась некая глубина. Она будто обрела достоинство и цель, чего до сей поры ей недоставало. Прежняя легкость и пылкость, быстрые, порывистые движения исчезли. Вместо этого пришло осознание зрелости. Дитя, нетерпеливое и вечно удивленное, превратилось в женщину.

Заметила ли она, что Харви украдкой смотрит на нее? Он не знал, просто не знал. Состояние неопределенности было мучительно, он чувствовал, что оно связывает его все жестче. Настолько жестко, что он едва мог пошевелиться. Так продолжалось последние два дня и раньше – пять дней, проведенных в Санта-Крусе. Мэри и Харви боялись взглянуть друг на друга, держались скованно, принужденно, ни на мгновение не оставались наедине, страшились банальных слов, которые должны были произнести. И каждый ждал от другого какого-то знака, но так и не подал его сам.

Харви устремил взор на Мэри, приоткрыв губы, изо всех сил мысленно призывая ее посмотреть в его сторону. Конечно, она должна взглянуть на него… одной секунды было бы достаточно.

Но Мэри этого не сделала. Она по-прежнему смотрела прямо перед собой: непроницаемое белое лицо, подбородок, вжатый в ласковый мех воротника, загадочно подрагивающие ресницы. А в следующее мгновение Филдинг вышел из кабины пилота. Беззаботно направился в конец салона и опустился в кресло рядом с Харви.

– Снизу поднимается дымка, – объявил он и по-свойски закинул руку на спинку кресла. – Вот-вот покажется Ла-Манш.

– Да, – ровным тоном откликнулся Харви.

– А потом – старый добрый Солент. Там и сядем на воду снова. Двигатели работают безупречно, самолет идет ровно. Стэнфорд говорит, осталось не больше часа. Точно вовремя. А потом Бакден, будем там пить чай, – он сверился с часами, – в пять пятнадцать, тютелька в тютельку. И я в известном смысле не жалею, что поехал, черт возьми! Роскошная вышла поездка. Дико не хотелось лететь – что-то меня тревожило, видимо. Да еще терпеть не могу путешествовать в одиночестве. Однако из нас четверых сложилась уютная компания. Ей-богу, я бы не возражал как-нибудь повторить подобный вояж.

Его томно перебила Элисса, бросив через плечо:

– Нет. О боже, нет… и за десять тысяч. – Она зевнула, призадумалась. – Одно только удерживает меня от истерики – как вспомню Дибса, брошенного в этой дыре. Его лицо до сих пор стоит перед глазами, такое разнесчастное. И последний взгляд – почти нечеловеческий. Вот что спасает мне жизнь.

Филдинг рассмеялся без тени злобы и сказал:

– Ты встряхнешься, когда окажешься дома, Элисса. Подумай об этом. Весна в Англии – живые изгороди, запах вереска, бутоны в садах…

– Люди с зонтиками проклинают ветер, который пронизывает насквозь. Автобусы забрызгивают тебя грязью с головы до ног, и ни одного такси не видно. Все пытаешься нас приободрить, Майкл, черт тебя подери? Прекрати уже, это невыносимо. Иди в кабину, сядь за штурвал. А Стэнфорда отправь сюда. Я хочу выяснить, не влюблен ли он в меня. – Она бросила ехидный взгляд на Харви. – Не понимаю, почему монополия на великую страсть должна принадлежать одной только Мэри.

Майкл расхохотался громче, чем обычно. Он обхватил второй рукой кресло Мэри, как бы соединяя ее и Харви, и проделал все это со смехотворной учтивостью.

– Слышите, что она говорит, юные шалуны? Выдает с потрохами вас и весь ваш славный флирт.

Харви поморщился. Но Мэри, кроткая и пассивная, никак не откликнулась, ее лицо оставалось непроницаемым. Элисса с любопытством уставилась на Майкла. Наконец покачала головой.

– Как мило, – проронила она, – такой джентльмен.

Филдинг, отсмеявшись, достал портсигар, предложил сигарету Харви, но тот отказался.

– А знаете, – продолжил он дружелюбно, – шутки в сторону, и правда приятно вернуться домой. Как съездишь за границу, сразу начинаешь выше ценить свою страну. Умираю от нетерпения – так хочется показать вам Бакден. Помните, я говорил про розы? Они совершенно особенные. А еще я должен показать вам свои приюты для престарелых. Забавно, я чрезвычайно увлекся приютами для престарелых. Что-то вроде хобби, знаете ли. Начинал мой старик, а я продолжаю… ну, понимаете… строить. Коллекционирую долгожителей, как какой-нибудь другой малый бегает за бабочками. Есть у меня один старикашка, ему осталось всего три месяца до ста двух лет. Право…

Харви перестал его слушать. Он уже понял, что представляет собой Филдинг, составил о нем окончательное и беспристрастное мнение. Как и сказала Элисса – джентльмен. О боже, что за слово! Но Майкл был джентльменом во всем кошмарном архаичном смысле этого понятия. Добрый, очаровательный, благожелательный, и мухи не обидит. Он не мог, нет, просто не мог враждовать ни с кем в мире. И он никогда не бывал серьезен. Да, вот в чем дело – серьезность была для него чем-то невозможным. Он не спорил. Если ему возражали, он, рассмеявшись, менял тему и забывал об этом навсегда. Что касается ревности, то он совершенно не был способен ревновать. Сначала это сбивало Харви с толку. Но теперь он с абсолютной уверенностью осознал причины легкомысленного равнодушия Филдинга. Любовь не имела для него смысла. Он был привязан к Мэри, и только. Как часто Харви собирался с силами, чтобы бросить Филдингу прямо в лицо, твердо, оскорбительно: «Послушайте, я люблю вашу жену!»

Но от этого не вышло бы ни малейшего толка. Филдинг не возмутился бы: «Черт возьми, что вы имеете в виду?» Даже не рассердился бы: «Какая наглость!» Рассмеялся бы и ответил с безукоризненной невозмутимостью: «Дружище, я нисколько не удивлен. Мэри очаровательна. Попробуйте вот это блюдо. Оно турецкое, но не очень острое». В его неумолимом добродушии было что-то устрашающее. Сей факт поразил Харви с убийственной убедительностью. О, все это сводило с ума. Уж лучше биться головой о кирпичную стену, чем задыхаться под мягкой податливой подушкой.

– …И это, – заключил Филдинг, – доставило бы мне настоящее удовольствие. Дождаться, когда мне стукнет восемьдесят, и стукнуть жизнь в ответ. Причем одной левой, заметьте. Шучу. Тут нужно будет постараться. Нечеловечески сложная задача. – Он затушил сигарету, с улыбкой склонился к Мэри. – Все хорошо, юная шалунья? Не слишком устала? Тебе тепло?

Ее лицо, прячущееся в мехе воротника, казалось еще меньше, чем обычно.

– Да, спасибо, Майкл, – безучастно ответила она.

– Потерпи, осталось недолго. – Он посмотрел в иллюминатор и, вскочив, воскликнул: – Ого, пусть меня повесят, если это не так, – мы почти на месте! – Он вытянул шею, с ликованием на что-то показывая, но никто не проявил к этому интереса. – Это церковь Святой Екатерины, а за ней Вентнор. И форты снаружи, и Хаслар. Право, это великолепно! Боже, Стэнфорд выключает двигатели. Я… я должен с ним поговорить. – И, бросив взгляд на часы, он побежал в кабину, чтобы выяснить, что да как.

Прошло пять минут. Вентнор разрастался внизу, потом ускользнул, оставшись слева по борту. Гидросамолет сделал круг. Пролив Солент – сначала серебристая полоска между островами Великобритания и Уайт – становился все шире, пока самолет снижался. Поблескивающая поверхность незаметно приблизилась, потом пассажиры ощутили довольно значительный удар. Самолет заскользил по воде, развернулся носом к волнолому. Два белых плюмажа вспенились под его поплавками, пока он, колыхаясь, бороздил поверхность. Пропеллер постепенно замедлялся, затем с комичной неторопливостью остановился вовсе. Самолет проплыл еще десять ярдов к причалу. Наступила тишина, почти оглушающая. Стэнфорд вышел из кабины, стягивая перчатки. За ним следовал Филдинг. Пилот был долговязым парнем с темными непокорными волосами.

– Итак, – объявил он довольно спокойно, – на этом все.

Элисса послала ему кокетливый взгляд, прикрыв веки.

– Вам не жаль, что поездка закончилась?

Он улыбнулся, в уголке рта блеснул золотой зуб.

– Нет!

– Нет, – передразнила Элисса. – И это все, чего я смогла от вас добиться. Вы бездушный человек. И нос у вас измазан маслом.

Филдинг схватил Мэри за руку.

– Смотри, – возбужденно вскричал он, – там Старый Мартин!

От берега стремительно стартовала моторная лодка, вошла в порт и направилась прямо к ним. Пока Стэнфорд возился с люком, отворяя его, катер приблизился и закачался на волнах сбоку.

Харви ждал в конце салона, наблюдая с холодным, бесстрастным лицом, как Филдинг, Элисса и Мартин говорят одновременно, а Мэри молчит. Слабо улыбается Мартину, но молчит, молчит. Харви последним пожал руку Стэнфорду, последним спустился в катер. Он остро, болезненно осознавал все происходящее.

– Я так и думал, что встречу вас со стороны Саутси, сэр Майкл, – заметил Старый Мартин, перекрикивая гудение мотора. – Это намного удобнее, чем было бы в Хасларе.

– Великолепно, Старый Мартин.

– Думал, так будет легче ее милости… – Слуга напряг голосовые связки до предела, засипел и умолк, счастливо кивая и помаргивая выцветшими голубыми глазами.

Это был невысокий, высохший, хилый человечек с длинным носом и детским выражением на лошадином лице. «Джентльмен на службе у джентльмена, – все так же мучительно осознал Харви. – Трепещет от преданности и желания услужить. И так всю жизнь. Старый добрый феодальный дух».

Они поднялись по зеленым ступенькам Старого пирса, впереди вырастали рядами высокие дома, едва слышно дребезжали трамваи. Толпа зевак таращилась на угодливого – ужасно угодливого – служаку, а тот пятился шаг за шагом и бормотал:

– Осторожно, миледи. О прошу вас, осторожнее.

Их ждала машина. Сверкающий, надменный, огромный «роллс-ройс». Конечно же, сдержанного темно-синего цвета. У дверцы стоял мужчина, застывший, как фигура из Музея мадам Тюссо. Он захлопнул дверцу с нежнейшим щелчком, быстро сел за руль. Машина двинулась с места, унося пассажиров, утопающих в дорогих коврах. Водитель снова превратился в экспонат музея и, следуя указаниям Старого Мартина, неощутимо и неслышно переключал передачи.

Город пронесся мимо, автомобиль выехал на Чичестер-роуд, и перед глазами развернулась живописная сельская местность, как книжка с прелестными картинками.

– Что скажете, не такая уж и скучная наша Англия? – торжествовал Филдинг. – Впрочем, подождите до Суссекса, до наших скромных владений.

Да, на живых изгородях набухли почки, маленькие квадратные поля отливали зеленью, под деревьями красовались коттеджи – все аккуратное, ухоженное, сверкающее, как хорошенькая новенькая булавка. Но Харви не замечал симпатичных картинок. Ужасен пейзаж за окном или прелестен – его не заботило. «Зачем, – думал он с бешенством, – я поехал сюда? Зачем позволил себя уговорить?» Куда подевались все его защитные реакции, его грубость, сарказм, ледяное безразличие?

Он сидел рядом с Мэри – настолько близко, что ощущал малейшее ее движение. На такой рассадке настоял Филдинг.

«Сиди спокойно, идиот!» Это было мучительно. Сердце билось как колокол. Мэри смотрела прямо перед собой, но щеки заметно порозовели. Ни разу не встретиться… ни разу по-настоящему не встретиться с ней взглядом… какой это был голод…

– Горячие булочки с маслом перед камином! – воскликнул Филдинг. – Это тоже вовсе не так скучно. – Он сидел впереди на откидном сиденье, сыпал громогласными замечаниями, оглядывал окрестности с видом собственника, будто отсутствовал по меньшей мере год. Снова обернулся. – Осталось чуть-чуть. О небо, вернуться домой – это бесценно. Ты не устала, старушка моя смешная? Устроим в честь твоего возвращения нашу всегдашнюю вечеринку.

Она как будто шевельнулась.

– Ты ведь не собираешься приглашать толпу гостей, Майкл? – прошептала она.

– Боже правый, нет! – запротестовал тот. – Как приедем, ты незамедлительно ляжешь в постель. Но мы устроим славную вечеринку, когда ты окрепнешь. – Он опять просиял. – Клянусь Юпитером, съездим в город, накупим кучу всего, учиним что-нибудь этакое! Так-то вот!

Автомобиль, в салоне которого царили сладострастная роскошь и гнетущая тишина, быстро проехал через Кошем и Хавант. Еще несколько прелестных страниц из книжки с картинками.

– Осталось совсем чуть-чуть, – с жаром повторял Филдинг. – Осталось чуть-чуть.

Весело звякнув клаксоном, машина свернула с главной дороги и пронеслась сквозь белую с красным деревушку, расположившуюся в сонной лощине. Вереница уток чинно пересекала лужайку. Несколько детей в фартучках вдруг оборвали смех, старательно изображая почтительность. Дальше, выписав кривую, автомобиль нырнул в широкую аллею, обсаженную буками. Под этими буками путешественники проехали еще примерно милю.

Харви заметил нескольких оленей, проводивших «роллс-ройс» кротким взглядом, и наконец сообразил, что машина пересекает территорию огромного парка. Это было поместье – конечно, поместье Филдинга. Грандиозное, богатое, обширное до бесконечности.

А потом, поднявшись на холм, они увидели Бакден. Его даже нельзя было назвать домом, настолько он был велик. Отсюда, с вершины, он выглядел восхитительно. Квадратный, добротный, с внутренним двором. Перед фасадом простирались бархатистые зеленые газоны. Из труб поднимались завитки голубого дыма. Над трубами, каркая, кружили грачи. На флагштоке вяло висел флаг. Белый павлин стоял на террасе, издавая вопли.

Все это богатство, совершенство и великолепие поразили Харви, раздавили его. «О боже, – подумал он, – как это отличается от Лос-Сиснеса». То поместье служило фоном для красоты Мэри, это, казалось, ненасытно пыталось ее поглотить.

Шины присвистнули и тихонько заскрипели по гравию. Машина сделала круг, подъезжая к портику. К ней бросились лакеи и дюжина собак.

– Слава богу, мы дома! – восторженно выкрикнул Филдинг.

Глава 29

Наступил следующий вечер. Ужин закончился. Не спартанская морская трапеза на «Ореоле», не сварганенные Коркораном на скорую руку кофе и тамале[69]. Простая пища, простая и одновременно вкусная, – «честная еда», по незамысловатому выражению Майкла. «Пойдем чего-нибудь перекусим, – предлагал он со смехом, а потом добавлял, несколько напыщенно: – Слава богу, мы всегда можем подкрепиться честной едой». И вот начиналось честное застолье. Мелкие жирные устрицы из Уистабла; простой суп из зайца, густой и питательный; жаренный на гриле лосось из Твида; нежнейшая, готовая растаять грудка цыпленка; сочная, мясистая спаржа; румяное суфле, ложившееся пенной шапочкой на тарелку; особая пикантная закуска происхождением из Страсбурга.

Нет-нет, ничего вычурного, конечно. И все же вполне можно было пропустить блюдо и при этом не остаться голодным. Харви пропустил несколько, Мэри – все, кроме одного. Лишь три ливрейных лакея спасали трапезу от буколической простоты – каждый был украшен адмиральскими эполетами и держался с достоинством эрцгерцога. Несмотря на сумятицу в душе, Харви не мог не задумываться: а реальны ли они? Есть ли у них душа, индивидуальность, собственная жизнь? И если уж на то пошло, реально ли вообще это место? Давайте начистоту – поместье утопало в роскоши. Воздушной, как сливки, утонченной роскоши. Ничего не приходилось делать – в этом ты убеждался немедленно. Всё делали за тебя. Будили утром, приносили чай. Набирали ванну, выкладывали подогретые полотенца. Чудесным образом из ниоткуда появлялись выглаженная одежда, сложенное белье, начищенная до блеска обувь. Тебя брили, одевали, деликатно отправляли вниз завтракать. И это было только начало. Ты мог получить все, что угодно, – стоило только попросить. На Харви в который раз нахлынуло отвращение.

Господи, в этом было что-то удушающее! Даже сигарету не прикурить самостоятельно – к тебе сразу подплывет очередной лакей, держа наготове зажженную спичку.

Харви угрюмо уставился на большое шипящее полено в мраморном камине. Компания находилась в гостиной. Лейт сидел в угловом кресле, Мэри устроилась на прикаминной скамеечке. Майкл и Элисса, поглощенные процессом пищеварения, расположились на обширной кушетке. Все молчали. Поленья шипели и разбрасывали искры. На старинных китайских обоях ручной работы среди небесной голубизны посверкивали серебристые попугайчики. Помещение освещал ряд изящных люстр. На низком дубовом комоде стояли орхидеи, отражаясь в его поверхности, отполированной временем и заботой. Над камином висел портрет Мэри – Харви не осмеливался бросить на него взгляд.

– А знаете что? – Элисса, выглядевшая довольно экзотично на кушетке, решила поделиться с присутствующими нечаянной мыслью. – Я проснулась утром с твердым намерением поскучать. Но теперь не уверена. День сложился восхитительно. Я рада, что ты вытащил меня в церковь, Майкл. Там до ужаса умиротворенно и мило. Я вспомнила того миссионера. – Пауза. – Думаю, он и правда пережил хорошенькую встряску. Наверняка ему это не повредило.

Мэри, наклонившись к огню, смотрела куда-то далеко, в сердцевину горящего полена.

– А его сестре? – прошептала она.

Элисса потянулась за сигаретой:

– Не будь такой неловкой, моя дорогая. Портишь мне настроение.

Пала тишина.

– Ну вот, оно пропало. Какая же ты бессердечная! Никто, никто здесь меня не жалеет, ни одна живая душа! Ради всего святого, что мне делать?

Мэри, апатичная, как и прежде, не ответила. Но какое-то чувство поднялось в душе Харви. Он сказал:

– А почему бы вам ради разнообразия не поработать?

– Поработать?! – Элисса презрительно вытаращилась на него.

Майкл бережно вынул изо рта сигару и поднес ее к ноздре, чтобы вдохнуть аромат.

– Позвольте, – вмешался он, – да будет вам известно, мы все вносим свой скромный вклад.

– Ваш вклад… – тяжело бросил Харви. – И в чем он заключается? Вы сидите здесь… едите, спите. Развлекаетесь напропалую. Элисса коллекционирует любовников. Вы коллекционируете долгожителей. Ездите в город. Там еще немного едите и спите. Посещаете десяток глупых спектаклей. Показываете на выставках голубую герань, которую кто-то вырастил для вас. Вам вручают медаль. Вы кидаетесь обратно, чтобы открыть ярмарку, благотворительный праздник, нелепый фестиваль…

– Минуточку, – с улыбкой возразил Майкл, – у меня есть Бакден, не правда ли?

– И даже ради него вы не трудитесь, – устало ответил Харви. – Вы его не заработали. Он упал вам прямо в руки – все его квадратные мили, дома престарелых, павлины, лизоблюды, хлопок-сырец и вши.

Майкл сочно хохотнул:

– Вы забываете о налогах. Право, по нынешним временам нужно крутиться как белка в колесе, чтобы хватало на добрый честный стол.

Харви не ответил. Элисса искоса бросила ироничный взгляд на Мэри, потом рассмеялась легко и презрительно:

– Демократия витает в воздухе. Шушуканье простоты. Назад к наслаждениям безыскусного существования. «Жизнь в трезвости, жизнь в усердии». Вечный девиз мореходов Мейнуэрингов.

Никто не ответил. Молчание длилось до тех пор, пока Майкл не поднялся. Он взял новую сигару и отрезал кончик.

– Ладно, хватит киснуть. Давайте чем-нибудь займемся. Докажем, в конце концов, что не такие уж мы и лодыри. Сыграем в бильярд. Что скажешь, Элисса?

– Бильярд, – повторила она таким тоном, словно ей предложили сыграть в чехарду.

– Да, что скажешь? – настаивал Филдинг. – Сыграем вчетвером. Схожу проверю стол. А вы все подтягивайтесь. – Он прикурил сигару и зашагал к двери.

Элисса вздохнула, глядя ему вслед.

– Почему, – пробормотала она, изогнув брови, – ну почему именно в такие ужасные и завораживающие моменты Майклу не сидится на месте? Мы ведь почти добрались до сути. Почти узнали, что нам делать! Но теперь… – Она посмотрела на Мэри и Харви и улыбнулась. Потом встала, зевнула и, не добавив ни слова, вяло поплыла к выходу.

Они остались вдвоем. Наедине впервые с того утра в Лос-Сиснесе. Все случилось так неожиданно, что Мэри вздрогнула. Она сидела неподвижно, словно боялась пошевелиться. Прошло долгое время, прежде чем она решилась медленно поднять глаза. Заглянула Харви в лицо. Все, что произошло за последние несколько дней, ускользнуло прочь и растворилось. Еле переводя дыхание, Мэри прерывисто воскликнула:

– Это правда… то, что она сказала! Что… о, что нам делать?

Ее распахнутые глаза были темны, полны страдания. Но светилась в их глубине и твердость, новообретенная зрелость. Отблески огня играли на ее волосах, шее и руках – таких белых по контрасту с простым черным платьем. Ее лицо, все еще бледное, было спокойно, хотя губы дрожали от боли.

Харви молчал. Он не шевелился, неотрывно глядя Мэри в глаза и ощущая что-то похожее на голод. «Да, наконец-то… наконец-то мы узнаем… каждый из нас… наконец», – думал он.

– Дольше откладывать нельзя, – прошептала она. – Мы должны посмотреть в лицо реальности. Теперь ты больше… больше обо мне знаешь. Видишь, почему мне захотелось убежать к простоте, убежать от всего этого – всего, что давит на меня, душит. Ты слышал колкости Элиссы. Они вполне справедливы. Такая жизнь никогда меня по-настоящему не привлекала. Она не моя. Но до встречи с тобой я не понимала этого полностью. Верно то, что ты сказал о работе. Ты разбудил что-то во мне. Время пришло, хватит всем обращаться со мной как с ребенком. Я уже не мечтательная девочка, больше не тоскую по садам. Я знаю, этого недостаточно. Теперь я женщина. Я бы хотела чем-то заняться, отдавать, получая что-то взамен. И теперь – больше, чем когда бы то ни было. Я изменилась, стала другой. О Харви, только теперь я повзрослела. Я вышла за Майкла, когда мне было восемнадцать. Мало что понимала тогда. Он мне нравился, только и всего. Он не просил большего. Никогда не просил. Но ты видишь… – произнесла она очень тихо, – видишь, какой он хороший… – Она осеклась. Стиснула пальцы так, что они побелели сильнее, чем лицо. – О, это ужасно… ужасно… любить тебя так глубоко и не знать, что делать.

Его сердце снова билось, как огромный колокол. Словно во сне, он произнес:

– Однажды ты уже пришла ко мне… в Лос-Сиснес.

– О да, я знаю… знаю, – откликнулась она. – Но тогда я не раздумывала… видимо, потому, что была больна. Это было наитие – пойти к тебе.

Ее грудь поднималась и опадала. Харви хотелось зарыться лицом в эту мягкую грудь. Какая пытка!

– Ты понимаешь… – произнес он, задыхаясь, – мы оба понимаем… есть нечто, связывающее нас вместе.

Молчание. Потом она прошептала:

– Я знала это давным-давно. Я не принадлежу никому, кроме тебя. Но что мне делать? Я не вольна поступать так, как мне хочется. Я не могу… о, я не могу причинить боль Майклу.

– А будет ли ему так уж больно?

– Не знаю. В голове сумятица. Думаю, Майкл не поймет. Просто рассмеется. Нет никакого смысла пытаться ему объяснить. Ты сам в этом убедился. Мне придется уйти… просто уйти, не сказав ни слова. И что это будет значить – трусливо сдаться или проявить храбрость? Я размышляла об этом, пока в голове не начался полный сумбур. Я говорила тебе на судне, как мне претит все грязное и мерзкое. – Ее голос сорвался, но она заставила себя продолжить. – Женщины, которые заводят любовников… Интрижки, которые вспыхивают и угасают. Это уродливо, это приводит меня в ужас. Я пыталась создать себе идеал, что-то вроде принципов. Я пыталась жить в соответствии с ними. Но теперь все мои принципы перевернулись с ног на голову. Я не могу отличить добро от зла. И все это время меня преследует одна мысль: как я буду жить без тебя? – Ее голос задрожал и стих.

В комнате повисло молчание.

Харви взял Мэри за руку и прошептал:

– Твои принципы не перевернулись, Мэри. В тебе нет ничего, кроме добра. Я люблю тебя.

Она подняла голову, взглянула на него темными, широко распахнутыми глазами:

– А я люблю тебя.

Дверь открылась, вошел Филдинг, держа в руке кий. Остановился и уставился на пару. Кашлянул, потом улыбнулся:

– Вы, двое, пойдемте играть. Элисса решила, что предпочитает пул. А в него веселее играть вчетвером.

Наступила мертвая тишина. Краска бросилась в лицо Харви, потом он побледнел и стал выглядеть таким же изможденным, как прежде.

Филдинг сказал, не переставая улыбаться:

– Простите, что помешал, и все такое. Наверное, вам не до игры. Если пожелаете, приходите, когда… когда закончите.

Мэри опустила глаза, поникла всем телом. Придерживаясь рукой за каминную полку, произнесла невесомым, странным голосом:

– Я устала, Майкл. Наверное, пойду прилягу.

Он мгновенно рванулся вперед:

– Ох, ну и ну! Ох, мне чертовски жаль, правда. Это же твой первый вечер, который ты решилась провести с нами. Напрочь забыл, экий я болван! Давай я позвоню. Позволь мне сделать хоть что-нибудь.

Она отстранилась от камина и, не поднимая глаз, медленно пошла к двери.

– Все хорошо. – Тот же странный, невесомый голос. – Но, думаю, мне пора… если не возражаешь.

– Конечно-конечно. Разумеется.

Майкл виновато взял ее за руку. Он был тронут… пусть его повесят, если он не был тронут. Он должен проводить ее до спальни. Ступеньки, вы же понимаете… ох, какой же он все-таки негодяй, что забыл о жене.

Рука об руку они вышли из комнаты. Харви надолго застыл, глядя на закрытую дверь. Он был словно парализован. Если бы только он мог что-то сделать, если бы только мог драться, как подрался с Карром. Ему хотелось схватить что-нибудь, ударить об пол, разбить. Но что можно противопоставить спокойствию такого человека, как Филдинг? Он видел с сокрушительным унынием, что не в силах сделать ничего. Дрожь пробежала по его телу. Это невыносимо. Нет, он не в состоянии больше терпеть. Ему пора убираться. Куда-нибудь, куда угодно. Он бросился к французскому окну, раздернул шторы, распахнул створки и вышел. Пересек усыпанный росой газон. Прохладный воздух не мог остудить его лоб. Его преследовало воспоминание о лице Мэри, оно вставало перед ним в туманной темноте. Он добрался до парка, пошел по буковой аллее. Дом нависал позади, как огромный распластавшийся зверь.

Он должен сбежать отсюда. Поместье смыкалось вокруг него, душило. Он словно прокладывал путь сквозь вату, она забивалась в рот, уши, глаза. Но наконец он вырвался, миновал живую изгородь, выбрался на открытую дорогу. Он шел и шел, шагал размашисто, опустив голову, покачиваясь, как безумец. Внезапно услышал паровозный свисток. Подняв голову, разглядел алое сияние – поезд приближался к станции. Харви рванулся и побежал, промчался мимо кондуктора, объявлявшего отправление на Лондон. Поезд тронулся. Харви запрыгнул в вагон, забился в угол купе. И там, застывший, молчаливый, просидел всю дорогу, пока состав несся сквозь ночной мрак.

Глава 30

Последний потухший уголек выпал из каминной топки со стуком, словно подчеркивавшим тишину комнаты – неопрятной, невзрачной гостиной в квартире Лейта. Исмей, погрузившийся в кресло и задравший ноги на каминную решетку, с вызовом прочистил горло. Он хотел заговорить, но словно боялся нарушить молчание. Украдкой взглянул на Харви, сидевшего напротив под желтоватым круглым плафоном, который беспристрастно освещал тяжелую неказистую мебель, монументальную декоративную панель над камином, покрытый пылью рабочий стол в углу, опущенные жалюзи, три грубые чашки (пустые и липкие) на потрепанной претенциозной скатерти («купите, мадам, художественная вещь, дам скидку»).

Был вечер четверга, последовавшего за уходом Харви из Бакдена. Снаружи, на Винсент-стрит, сырой мартовский туман поднимался от реки, приглушая шум дорожного движения, казавшийся далеким и слабым, поскольку время было позднее. И в самом деле, маленькие синие часы на каминной полке торопливо, с металлическим звоном пробили десять. Тишина была нарушена, и это дало Исмею шанс заговорить.

– Ну и ну! – воскликнул он под прикрытием эха. – Ты сегодня на редкость словоохотлив.

– Вот как?

– Ты не рассказал мне и половины, дружище. И половины.

– Вот как?

Исмей нетерпеливо пошевелился:

– Не отрицаю, ты пережил странное приключение, чертовски странное.

– Да.

Исмей издал короткий смешок:

– Впрочем, мне бы и голову не пришло, что ты можешь стать жертвой… скажем так, подобных фантазий.

– Вот как?

– Конечно! Ты всегда называл вещи своими именами, разве нет? Постоянно держал наготове увесистый кирпич науки, чтобы занести его над милыми стеклянными иллюзиями жизни, по твоему собственному выражению.

Харви долгое время молчал. Потом сказал безучастным тоном:

– У меня не осталось никаких кирпичей. – Последовала странная пауза. Затем, медленно подняв голову, он добавил: – Говорю тебе, Исмей, я познал нечто новое, что вышибло из меня хладнокровный рационализм. Под небом происходит много такого, что мне и не снилось. Необъяснимого, не поддающегося проверке разумом. О, мы думаем, что так много знаем, а на самом деле не знаем ничего. Ничего. Ничего. Ничего.

Исмей выпрямился:

– Да ладно тебе, дружище. Ты серьезно? Я не понимаю…

– Да! – яростно взорвался Харви. – Ты не понимаешь. И я не понимаю. Но боже мой, тут есть о чем подумать.

Наступила мертвая тишина. Исмей хотел было заговорить, но не стал. Искоса взглянул на Харви, отвел глаза. Потом неопределенно пожал плечами. Он не собирался настаивать на развитии этой темы, черт возьми, не собирался. Ко всей такой невнятной галиматье он относился прагматично. Покажите ему острый аппендицит – уж с ним-то он разберется. Но это? К тому же в конечном счете какое это имеет значение? Главное, Харви вернулся, невредимый и в отличной форме, готовый, явно готовый начать все сначала. План сработал. Исмей говорил, что он сработает. И разве он ошибся? Не доверяя негодным каминным часам, гость достал собственные, взглянул на циферблат и захлопнул их с аккуратным щелчком.

– И о чем, дьявол тебя забери, – поинтересовался он с внезапной веселостью, – о чем ты думаешь сейчас?

– Думаю, что изрек бы в такой ситуации Коркоран, – медленно проговорил Харви. – Наверняка что-нибудь жизнеутверждающее. – Он процитировал: – «Позволь мне удалиться от всего, не сокрушаясь, но напевая, подобно лебедю». Это Платон, Исмей. – Он странно улыбнулся. – Великий малый был этот Платон. Почитайте, молодой человек, если найдете минутку.

– Какое, к чертям собачьим, «удалиться»? – воскликнул Исмей. – Никуда ты не удалишься, сам знаешь. Ты стал другим человеком благодаря мне. И вот-вот подтвердишь мои слова. – Он встал, подхватил со стула пальто, уютно в него закутался, затем вытащил из кармана желтые перчатки. Взял зонт и шляпу. Помедлил. – Кстати говоря, – добавил он довольно напыщенно (самое вкусное он оставил напоследок и приготовился выложить сейчас), – в Сентрал-Метрополитен открылась вакансия. – Снова помедлил. – Я подумал, тебе будет интересно узнать. Подумал, не потрудишься ли ты подать заявку на эту вакансию.

Харви поднял глаза. Помолчал.

– Ты имеешь в виду новое учреждение на Тьюк-стрит? Меня никогда… никогда туда не примут.

Исмей разглядывал свои ногти с чрезвычайно небрежным видом, какой напускал на себя в тех случаях, когда заходила речь о важных материях.

– Я бы на твоем месте попытался.

Харви печально улыбнулся:

– По-прежнему наводишь порядок во Вселенной, Исмей?

– По крайней мере, на большом ее участке.

– Ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, возможно, нам удастся тебя протолкнуть. Я не пустил дело на самотек. На прошлой неделе дважды побеседовал с Крейгом. Это тебе, наверное, понятно? На самом деле они в тебе заинтересованы. – Забыв о ногтях, он воскликнул с мальчишеским энтузиазмом: – Это великолепный шанс вернуться, дружище! Новое место, вполне приличные коллеги и самая современная лаборатория в Лондоне. Все возможности для твоей работы… – Он сделал паузу. – Ты согласишься?

Молчание в гостиной пульсировало почти осязаемо.

Харви, казалось, мысленно вернулся откуда-то издалека. Работа! Конечно, он хотел работать. Вдруг блеснул луч надежды. Харви вынырнул из глубокой меланхолии, и все его таланты вдруг сосредоточились на яркой точке в дальней перспективе Прошлое осталось в прошлом. А теперь да – пришло время подумать о будущем.

– Да, – ответил он наконец. – Соглашусь.

Исмей нахлобучил на голову шляпу.

– Я так и знал! – вскричал он. – Как только доберусь до дома, позвоню Крейгу. – Улыбка осветила его лицо. У двери он обернулся, вскинул на плечо зонт. – Ты им покажешь, Харви. Они там в «Виктории» будут локти кусать. Я говорил, что ты им всем покажешь. И рано или поздно так и произойдет.

– Я не хочу никому ничего показывать, – неторопливо откликнулся Харви. – Я изменился. Избавился от самодовольного всезнайства. Я просто хочу работать, скромно работать, Исмей. Я просто хочу попытаться… попытаться…

Но приятель уже не слушал. Триумфальный хлопок двери заглушил слова Харви. Исмей ушел.

Харви стоял посреди комнаты. Над умирающими угольками тускло мерцали последние голубые языки пламени. Он устал. И все же жаркий, неугомонный азарт вспыхнул в нем, как луч света, рассеивающий туманную дымку. Работа! Он коротко и глубоко вздохнул. О, какой неожиданный и великолепный шанс предоставил ему Исмей! Он им воспользуется. Да, воспользуется. Новая вера зажглась в нем, новое вдохновение.

Тело еще оставалось вялым, утомленным, – он ничего не мог с этим поделать. И все же словно невидимые силы потянули Харви к маленькому рабочему столу. Все то же самое, совершенно то же самое: микроскоп, центрифуга, предметные стекла, реагенты, пробирки. Пыльные, очень пыльные, давно не использовавшиеся. Со стены на Харви сурово смотрел Пастер.

Горячее стремление нарастало в нем. Он попытается, о да, попытается! Никогда прежде его желания не были столь сильны, никогда прежде он не ощущал с такой полнотой духовное возрождение. Он взял в руку пробирку. Прикосновение принесло ему комфорт, божественное утоление боли. Он снова мог работать. Мог работать!

Было тихо, дом наконец заснул, с улицы больше не доносился шум.

Харви подумал о Мэри, сосредоточенно глядя вдаль. Перед внутренним взором возникло ее лицо. Он с усилием попытался собрать все воедино. Но кусочки мозаики не совпадали – ни одна человеческая рука не в состоянии сложить их вместе. Но все это случилось, случилось, случилось. А потом он вздохнул. Это прошлое. Что ждет его в будущем – он не знал, не мог сказать. Но, по крайней мере, у него оставался образ Мэри – идеал, не отделимый от его работы.

Он печально стоял посреди комнаты, усталость переполняла сердце. И вдруг он услышал на опустевшей улице звуки, прокравшиеся сквозь туман. Сначала он не обратил на них внимания. Но они повторились. Странные звуки, проникавшие через входную дверь. Казалось, к этой двери кто-то тихонько прикасается. Харви медленно повернул голову. «Это ветер», – сказал он себе. Но ветер не дул. Значит, это Исмей – что-то забыл и вернулся. Но это был не Исмей.

Сердце Харви сжалось. В безмолвном доме снова раздался звук – едва слышный скрип, словно кто-то, легко ступая, вошел в холл. «Это ничего не значит, ничего, ничего», – отчаянно убеждал себя Харви. Он знал, что это ничего не значит. Но лицо его сильно побледнело. Сердце замерло. На этот раз никаких звуков. Но добавился аромат. Он вплыл в комнату – отчетливый, опьяняющий. Аромат фрезий.

Примечания

1

Имеется в виду медицинский факультет Университета Сент-Эндрюса.

2

100 градусов по шкале Фаренгейта соответствуют 37,8 °C.

3

Гален – знаменитый древнеримский медик, хирург и философ.

4

Лотарио – синоним ловеласа.

5

Бог в помощь! (нем.)

6

Провост – глава города, поселка в Шотландии.

7

Скотти – так называют шотландцев.

8

Лайми – прозвище английских моряков, употреблявших лаймы против цинги.

9

От англ. scrubby – жалкий.

10

Дорогой друг (фр.).

11

Не важно (фр.).

12

Бог мой (фр.).

13

Господином президентом (фр.).

14

Марди Гра (фр. Mardi gras, букв. – «жирный вторник») – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала.

15

По-свойски (фр.).

16

Итальянский музыкальный термин, означающий «живо», «весело», «возбужденно».

17

Какой ужас (фр.).

18

Какой кошмар… какое несчастье! (фр.)

19

Веревочные сандалии (исп.).

20

105 градусов по шкале Фаренгейта соответствуют 40,6 °C.

21

Добросовестность (лат.).

22

Нактоуз – ящик для судового компаса.

23

От англ. aureola – нимб, ореол.

24

Отсылка к английской детской считалке: «Лудильщик, портной, моряк, солдат, богач, бедняк, нищий, вор».

25

Имеется в виду Королевский театр на Друри-лейн в Лондоне.

26

Испанское ругательство.

27

Уаппинг – район Лондона.

28

Нелли Мельба (1861–1931) – австралийская певица, снискавшая мировую славу.

29

Ричард Корни Грэйн (1844–1895) – английский артист эстрады, исполнитель и автор песен.

30

Матерь Божия (исп.).

31

Уильям Гарвей (1578–1657) – английский медик, анатом, основоположник физиологии и эмбриологии.

32

Послание к Римлянам, 14: 16.

33

Как можно быстрее (исп. – амер.).

34

От фр. parler – говорить.

35

От англ. trout – форель.

36

Пляжная кабинка (фр.).

37

Графиня (ит.).

38

Салат (исп.).

39

Послание к Филиппийцам, 4: 13.

40

«Swing low, sweet chariot» (англ.) – рефрен спиричуэла и одного из самых известных христианских гимнов.

41

Здесь: ноги в руки (исп.).

42

Еда (исп.).

43

Доктор (исп.).

44

Фанега – традиционная испанская единица измерения до внедрения метрической системы, одновременно единица объема и единица площади с большими вариациями в зависимости от региона. Так, в Кастилии одна фанега земельных угодий составляла 0,65 га.

45

Даго – презрительная кличка итальянцев, испанцев, португальцев в Америке.

46

Комфортно, спокойно (исп.).

47

Да (исп.).

48

Много (исп.).

49

О горе мне! (исп.).

50

Бедная я (исп.).

51

Буфет (исп.).

52

Спячка (исп.). Имеется в виду сонная болезнь.

53

Гуанчи – коренные жители Канарских островов.

54

Здесь: проклятье (исп.).

55

Ла-Матанса-де-Асентехо – город в провинции Санта-Крус-де-Тенерифе. Назван в память о битве между кастильцами под предводительством Хавьера Алонсо Фернандеса де Луго и гуанчами в 1494 году. Слово matanza на испанском означает «резня, побоище».

56

Химическое (исп.).

57

Боже мой (исп.).

58

Труды окончены дневные,

Уж солнце село за горой,

И на аллее тополиной

Мы скоро встретимся с тобой.

Сияют светлячки, как звезды,

Луны приветствуя восход (исп.).

59

Прощайте (исп.).

60

Аколит – церковнослужитель-мирянин в католической церкви.

61

Завтрашний день (исп.).

62

Герб (исп.).

63

Бриан Бору – верховный король Ирландии в конце X – начале XI века, родоначальник династии О’Брианов. Объединил королевства Ирландии под своей властью.

64

Здесь и ниже цитируется Книга Бытия, глава 2.

65

Конвой, эскорт, охрана (исп.).

66

Дорога, тракт (исп.).

67

Но я не понимаю (исп.).

68

Филеас Фогг – герой романа Жюля Верна «Вокруг света за 80 дней».

69

Тамале – мезоамериканское блюдо из кукурузы с добавлением мяса, сыра, фруктов, овощей.

Content

Арчибальд Кронин
Блистательные годы. Гран-Канария
(Роман и две повести)

Блистательные годы (Повесть)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Местный доктор (Повесть)

Гран-Канария (Роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания