Калеб Азума Нельсон

В омут с головой

Было в их сближении что-то неизбежное. Оно и сделало путь таким сложным.

Зэди Смит

Когда запечатываешь письма сургучом, это серьезно.

Эрл Свитшот

Caleb Azumah Nelson

OPEN WATER

Copyright © 2021 by Caleb Azumah Nelson

This edition published by arrangement with United Agents and the Van Lear Agency LLC

Фотография на переплете:

© Ohlamour Studio / Stocksy United / Legion-Media.

Перевод с английского Юлии Четвериковой

© Четверикова Ю., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

1

В барбершопе было непривычно тихо. Лишь приглушенный шум суетящихся ножниц. А потом стригший ее мастер заметил: ты разглядываешь ее отражение в зеркале. Он увидел что-то и в ее глазах. Прервался, повернулся к тебе – дреды радостно задергались, будто красивые и крепкие корни дерева. Мастер сказал:

– Между вами двумя что-то есть. Не знаю, что именно, но есть. Одни называют это отношениями, другие – дружбой, кто-то говорит, это любовь, но между вами определенно что-то есть.

Тогда вы с ней посмотрели друг на друга – через зеркало – с тем удивлением в распахнутых глазах, которое много раз испытывали после встречи. Почти как у Лорки. Ты рожден меж зеркал, но отражение было неистинным, пока вы двое, как спутанные провода наушников, не оказались в этом «чем-то». Счастливый случай. Нежданное чудо.

Там, в барбершопе, ты на секунду потерял ее взгляд и задышал быстрее, как бывает после разговора по телефону, когда возникает непреодолимое желание быть рядом. От любви ты волновался и становился красивее. От любви ты становился темнее, как будто бы твоя энтичность была заметнее всего в ее присутствии. Но волноваться было не из-за чего. Нужно радоваться! Рядом друг с другом вы могли быть самими собой.

Ты обнимаешь ее, чуть-чуть отстранившись. Просишь не смотреть тебе в глаза, потому что, когда ваши взгляды встречаются, ты не можешь лгать. Помнишь, что сказал Болдуин? «Я просто хочу быть честным человеком и хорошим писателем». Вот. Честным человеком. Ты честен, здесь и сейчас.

Ты пришел рассказать, каково это – полюбить свою лучшую подругу. Некуда бежать и негде прятаться. Глаза в глаза. Вопрос: если лаконичность – это умение выразить всю суть наименьшим количеством слов, есть ли что-то лаконичнее любви?

Когда взгляды встречаются, слова не нужны – это честная встреча.

Ты пришел рассказать о стыде и о том, как он связан с желанием. Как у Шопенгауэра: «Превалирующее в конечном счете желание зачастую находится на грани нашего понимания». К чему стыдиться открыто выражать свои желания? Или стыдиться, что не знаешь желания другого?

Ты пришел спросить, помнит ли она, каким страстным был тот поцелуй. Запутавшийся в ее одеяле ночью. Без всяких слов. Честная встреча. Тебе не было видно ничего, кроме знакомых изгибов ее тела. Ты слушал ее мерное дыхание и понимал, чего хочешь.

Так странно желать лучшую подругу. Две пары рук блуждают, забыв обо всех границах, прося прощения, не разрешения. «Ты не против?» – звучит после каждого прикосновения.

Иногда по ночам ты плачешь.

2

Такая маленькая, и все же радость – мчаться по мрачной подземке Лондона. Шум, тьма, жара, ад – снимаешь слой за слоем, будто режешь спелый фрукт. Она сидит рядом, пытается распутать сложные узлы своих наушников. Узел развязывается со стуком – один наушник она вставляет в ухо себе, другой – тебе.

– Какая у тебя любимая песня? – спрашивает она, наклонившись, чтобы перекричать шум метро.

Наверху вы с удовольствием играли, как в театре, самих себя. Она сказала, что сходила на тот концерт и ты якобы разозлился, но на самом деле просто позавидовал.

Ты торопился рассказать все, пока вы шли по неровно вымощенной дорожке к станции «Эмбанк-мент».

– У друга был лишний билет, и я сказал, что могу пойти, но…

– Но…

– Буквально за день он такой: «В общем, есть одна девушка…»

– Ну, если тебе станет легче, играет он круто.

– Ура.

– Ты, кажется, расстроился, – говорит она, тщетно пытаясь подавить улыбку.

– Еще как.

А затем она внимательно слушает, как ты, захлебываясь от восторга, рассуждаешь о важности дебютного альбома Исайи Рашада, перечисляешь список повлиявших на него музыкантов и препарируешь особенности его музыкального стиля.

– Он же как Outkast, только в стиле J Dilla, с щепоткой Gil и душой Isley Brothers; в его музыке столько души, ты прямо чувствуешь это, нет? Что?

– Ничего.

Следуешь за ней к турникетам, и она тихо смеется.

Ты не сказал, что слушал альбом все лето, а песню ‘Brenda’, посвященную бабушке музыканта, прокрутил столько раз, что уже знаешь наизусть, когда за гитарой вступят ударные, когда зазвучит труба и когда наступит пауза – короткая передышка музыки от своего бешеного темпа.

Ты не сказал, что именно во время таких пауз начинал дышать, даже не осознавая, что все время звучания задерживал дыхание, но ты задерживал. Был миг, когда ты выдохнул и печально усмехнулся, осознав эту странность.

Просмотрев свой плейлист, указываешь на ‘Rope/Rose Gold’. Она одобрительно кивает.

– А я люблю ‘Park’. Крутая песня. Первой она включает твою, блокирует экран смартфона и увеличивает громкость до предела. Вы оба знаете слова. Столько души! Темнокожая пара в изумлении наблюдает, как вы вдвоем рэпуете в вагоне метро. От «Эмбанкмент» до «Виктории». Песня – самое то. Вы покачиваетесь на поворотах поезда в тоннеле и ловите басовый ритм. Такая маленькая, и все же радость.

3

Бабушка скончалась тем летом, когда ты был уверен, что никто из твоих близких больше не умрет. Ты понял это до того, как ты об этом узнал. Дело не в далеких раскатах грома, похожих на голодное урчание в желудке. И не в сером небе, таком, что казалось, будто солнце ушло навсегда. И даже не в пружинящем голосе мамы, когда она просила тебя не уходить из дома до ее возвращения. Ты просто все понял.

Лучше представить другой день. Вы сидите вместе за стеной компаунда[1] в Гане, и хотя жара спадает, ты все еще обливаешься потом. Бабушка, сидя на ветхом деревянном стуле, нарезает овощи для ужина, ты хочешь рассказать, что познакомился кое с кем в баре. Ты понял, не успев узнать. Бабушка улыбнулась бы, засмеялась, сдерживая изумление, и спросила бы: что дальше? А ты бы рассказал, какая худенькая, но высокая та девушка, как она себя ведет – мило и приветливо, ничего из себя не изображая. Черты ее лица дышат добротой, и она не возражала, когда ты обнял ее. Волосы заплетены в косички, а на голове у нее в тот вечер был черный берет. В следующий раз ты узнаешь ее только после напоминания об этом берете.

«Что еще?» – спросила бы бабушка.

Хм. Ты рассказал бы, что когда вы с той девушкой познакомились, то оба преуменьшили свои заслуги в том, что делаете, и чувства к тому, что любите. Бабушка прервала бы тебя и спросила: почему? Ты не знаешь. Возможно, потому что год для вас обоих вышел неудачным, и когда вы убеждали себя, что хуже быть не может, судьба говорила обратное.

«И что? Во тьме нет утешения», – сказала бы бабушка.

Знаю, знаю. Думаю, мы оба не обратили внимания на эту встречу. Она была слишком короткой. А на нас столько всего навалилось. Время было неподходящим.

Бабушка положила бы нож и сказала: время никогда не бывает подходящим.

Ты бы вздохнул и поднял взгляд на небо без намека на облачко и сказал: кажется, в тот вечер, когда она вошла в бар, я почувствовал то, чего раньше никогда не ощущал. То, что нельзя было не заметить.

Когда бросаешь семечко, оно прорастает. Как-то, почему-то, но прорастает.

Ага. Согласен. Просто… Я встретил девушку, с которой как будто был знаком всю жизнь. Я знал, что мы встречались раньше. И знал, что снова встретимся.

Как ты узнал?

Просто понял. И там, в другом воспоминании – тебе хотелось бы верить – твоя бабушка была бы очень довольна. Она бы сдержанно улыбнулась – и засмеялась про себя.

В тот вечер, о котором шла речь, вечер, когда вы оба сочли встречу слишком мимолетной, ты отводишь в сторону свою подругу Мелиссу. Подвал паба на Саут-Ист-Лондон, небольшая компания, день рождения. Большинство уже почти пьяны или в эйфории – в зависимости от того, что больше нравится.

– Ну так что?

– Обычно я такого не делаю.

– Значит, хоть раз делал.

– Нет, честно. Честно-пречестно, – говоришь ты. – Но ты сначала представь меня своей подруге.

Хотел бы ты сказать, что в этот момент диджей замиксовал что-то быстрое, вроде ‘Move On Up’ Кертиса Мэйфилда, с чем-то похожим. И что, когда играла песня ‘Fight the Power’ группы Isley Brothers, у тебя возникло не совсем понятное тебе самому желание, но ты знал, что надо действовать. Кажется, позади тебя гудел танцпол, молодежь двигалась, будто на дворе 1975-й. Тогда эти танцы были одним из немногих проявлений свободы для вашей молодежи. Вспоминаешь ты это или выдумываешь, говори что хочешь. Но ты обещал быть честным. В действительности присутствие той девушки ввело тебя в ступор, и ты пожал ей руку, вместо того чтобы обнять.

– Привет, – говоришь ты.

– Привет.

– Вы оба творческие люди, – произносит Мелисса, спасая вас от неловкой паузы. – Она очень талантливая актриса.

Девушка мотает головой.

– А ты чем занимаешься? – спрашивает она.

– Он у нас фотограф.

– Фотограф? – повторяет девушка.

– Делаю снимки. Иногда.

– Да ты и впрямь фотограф.

– Да, может быть.

– Как скромно.

Застенчивая, думаешь ты. После разговора она следует за тобой в темноту бара. Луч красного света падает на ее лицо, и ты замечаешь проблеск чего-то – какой-то доброты в чертах ее открытого лица. Ее взгляд в ловушке, она наблюдает за разговором твоих рук, слушает, как они сокращают путь от губ до уха, и отвечает на своем родном языке. Знакомый диалект, замечаешь ты: так говорят у южного течения реки, в местности, которую ты мог бы назвать своим домом. И в этом смысле между вами есть то, что не нуждается в словах, то, что вы оба понимаете и выражаете самим своим существованием.

– Хочешь что-нибудь выпить? Давай я принесу?

Ты оборачиваешься и видишь Мелиссу, которую до этого не замечал. Она ссутулилась, сжалась. Улыбается, но поза выдает, что она чувствует себя отвергнутой. Укол совести заставляет тебя позвать ее к вам.

– Ребят, хотите выпить?

Лицо девушки раскрывается в искреннем и добром изумлении, ее рука обхватывает твою руку. Тянет тебя за собой, ты ей интересен. Танцпол стал посвободнее, на нем воцарилась тишина, полная предвкушения. Затем торт со свечами, попытка красиво спеть хором ‘Happy Birthday’. Ты достаешь камеру из сумки на плече, наводишь объектив на именинницу Нину, которая загадывает желание. Одинокая свеча на торте похожа на крохотный солнечный лучик. Когда толпа расходится, тебя толкают из стороны в сторону. Нам всем хочется иметь воспоминания в вещественном виде, и твой долг, как единственного фотографа, их предоставить.

Снова играет музыка. Все танцуют небольшими группами, очертания лиц в полутьме замирают в фокусе твоего объектива. Диджей держит темп. ‘Could Heaven Ever Be Like This’ Идриса Мухаммеда – в самый раз.

Выбравшись из толпы, оказываешься у барной стойки, в попытках высмотреть ее вытягиваешь длинную шею. Когда ты в последний раз искал взглядом ту девушку, в тот самый вечер, о котором шла речь, вечер, когда вы оба посчитали встречу слишком мимолетной, ты понял: она ушла.

4

Сейчас зима. Теплая зима – в вечер вашего знакомства ты неверно рассчитал расстояние от станции метро до паба, и спустя полчаса пешком у тебя выступил холодный пот на лбу, – но все же зима. Не та пора, чтобы влюбляться. Встретить кого-то в догорающем пламени летнего вечера – все равно что разжечь его снова. Вы скорее окажетесь на улице только затем, чтобы глотнуть свежего воздуха после духоты ночного клуба. Возможно, ты примешь предложенную сигарету, сощуришь глаза, чувствуя, как никотин щекочет мозг, и выдохнешь в застоявшийся жаркий воздух лондонской ночи. Зимой придется по-быстрому стряхнуть пепел и отправиться домой, но летом, если посмотреть в небо, осознаешь, что синева его не стала глубже в последние месяцы.

Ханиф Абдурракиб сказал, что влюбленность – это «растущее желание, которое не может воплотиться». Ты упоминаешь ту девушку в разговоре с лучшим другом, стараясь собрать ее образ из воспоминаний прошлого вечера – как будто соединяешь фрагменты мелодии в новую композицию.

– Стой, я ее, кажется, не помню.

– Высокая такая.

– Ага, ладно.

– Была в черном.

– Не-а, не помню.

– Смотри, вот бар, – ты складываешь руки буквой L. – Я стою здесь, – показываешь на уголок.

– Постой-ка.

– Ну? – говоришь ты раздраженно.

– Тебе поможет, если я скажу, что весь вечер накуривался и вообще ни черта не помню, вообще?

– Толку от тебя никакого.

– Да не, я просто напился. Сильно. А что дальше было?

– В каком смысле?

Вы сидите у него в гостиной с чашками чая в руках. Игла проигрывателя поскрипывает по винилу – ритмичный бам, бам, бам. Медитативный пульс.

– Ты встретил любовь всей своей жизни.

– Я такого не говорил.

– Да? «Я был на вечеринке и вдруг почувствовал что-то, чего раньше не ощущал, а когда обернулся, там стояла эта девчонка, нет, – девушка, и у меня дыхание перехватило».

– Иди ты, – говоришь ты, откинувшись на спинку дивана.

– А что, если вы больше никогда не встретитесь?

– Тогда я приму обет безбрачия и уйду жить в горы до конца моей жизни. И следующих жизней.

– Радикально.

– А ты бы что сделал?

Он пожимает плечами и встает, чтобы перевернуть пластинку. Резкий скрип, как иглой по стеклу.

– Есть еще кое-что, – говоришь ты.

– Что?

Смотришь на потолок.

– Она встречается с Мелиссой. Девушкой, которая нас познакомила.

– Чего?

– Я узнал это после нашего разговора.

– Ты прям уверен?

– Видел, как они целуются в углу.

Твой друг смеется и поднимает руки:

– Эй, я тебя не осуждаю. Нельзя же так сразу понять. Но у тебя есть вариант… – Он жестом показывает ножницы.

Как избавиться от желания? Дать ему голос – значит дать ему плоть, в которой оно будет жить и дышать. То есть, как сказала твоя бабушка, посадить семечко, зная, что как-то и почему-то оно прорастет. То есть признать и утвердить что-то, существующее на грани твоего понимания.

Но даже если это семя прорастет, а тело будет жить, дышать и развиваться, нет никакого обещания взаимности. Или даже просто еще одной встречи. К тому же сейчас сезон летних влюбленностей. Ведь даже если ты расстанешься с новой знакомой в якобы бесконечную ночь, даже если ваши пути разойдутся и ты заснешь в одиночестве, вспоминая мгновения близости, чтобы, спотыкаясь, добраться до забытья, – в щель между шторами твоего окна все равно просочится кусочек лета. Придет следующий, длинный день, а затем не менее длинная ночь. Будет другой клуб или пикник почти без еды, зато с морем выпивки. В темноте будет другая улыбка другой незнакомки или, может, ее взгляд через весь сад. Она коснется твоей руки, когда вы оба повалитесь со смеху от пьяной шутки. Не дыша, ты ворвешься в дверь, касаясь изгибов незнакомого тела или молча пытаясь найти уборную в незнакомом доме.

Иногда, чтобы воплотить свое желание, лучше всего дать ему вырасти и расцвести. Почувствовать, позволить ему застать тебя врасплох и сжать до боли. Что может быть лучше представления о том, что ты идешь к любви? Иногда лучше подождать, поставить в вазу – там безопасно – уже раскрывшийся цветок и менять воду, пока он не завянет от своей участи, а там уже безучастно его выкинуть.

5

В следующий раз ты видишь ее в баре за два дня до Нового года. Ты предложил встречу здесь и сам на нее опоздал. Всего на пару минут, но опоздал. Извиняешься; она не сердится. Вы обнимаете друг друга, поднимаетесь по лестнице, затем по эскалатору, болтаете обо всем подряд. Ты немного запыхался, чуть-чуть вспотел, но если она и заметила, то ничего не говорит – ни голосом, ни любопытным взглядом.

Выбираете, где присесть – зеленый бархатный диван из двух секций. Легко жонглируете темами общения, как старые друзья, и вам приятно говорить на уже общем языке. Вокруг себя вы создаете маленький мир, только для вас, на этом диване, и выглядываете оттуда в большой мир, который с неизменным постоянством поглощает даже самых живых и настоящих из вас.

– В прошлый раз ты сказал, что фотограф, – говорит она.

– Нет, это тебе сказали, что я фотограф, а я смущенно замялся, – парируешь ты.

– Почему?

– Ты поступила точно так же, когда речь зашла о твоей актерской карьере, разве нет?

– Это не ответ на вопрос.

– Сам не знаю, – говоришь ты, – но да, я занимаюсь фотографией.

За окном – суетливая Пикадилли. Какой-то мужчина старательно дует в волынку, мелодия доносится до вас. Вечер пятницы, город в угаре и мечется, не зная, куда себя деть.

– Наверное… – начинаешь ты, – наверное, просто ты знаешь правду о себе и хочешь защитить эту правду. Я знаю: я фотограф, но если кто-то скажет то же самое, все изменится – ведь то, что думают обо мне, не равно тому, что я сам о себе думаю. Прости, я тебя запутал.

– Нет, я понимаю. Но почему чье-то мнение должно менять твое отношение к самому себе?

– Не должно.

– Ты просто мастер уходить от ответа.

– Разве? Я не специально.

– Да я прикалываюсь, – говорит она, подтверждая это мягкой улыбкой.

– Это п… – Ты замолкаешь и хмуришься, пытаясь поточнее выразить мысль. – Никто не может жить в вакууме. А когда впускаешь в свою жизнь людей, то становишься уязвимым, и они могут как-то повлиять на тебя. Или это я бред сейчас сказал?

– Не бред.

– А что насчет тебя? Ты в самом деле актриса?

– Ммм, попозже расскажу. Мы отошли от темы.

– Отошли.

– И что ты думаешь о моем предложении? Как и сказала, я ничего не смыслю ни в фото, ни в видео, так что будет круто, если ты поможешь. Круто будет поработать вместе.

– Хммм, – произносишь ты, растягивая мгновение тишины. – Я да, то есть нет. Не думаю, что хочу участвовать.

– А-э? – Не столько вопрос, сколько непроизвольный выдох вырывается у нее, от шока она вжимается в диван. Накрывается своим пальто, а ты смотришь, как оно взлетает и падает, словно одеяло. Протягиваешь руку, берешь ее за торчащий из-под ткани локоть. Сначала виден лоб, затем появляются напряженные брови, внимательные осторожные глаза. Она сдерживается, чтобы не крикнуть.

– Да я пошутил, честно. Я очень хочу поучаствовать.

По выражению ее лица видно, как она борется с собой. На шутницу нашелся шутник.

– Ну ты и гад! – Она смотрит на время. Вы в баре уже два часа.

– Может, выпьем чего-нибудь? Отметить это новое… сотрудничество? Мне точно надо выпить. – Она встряхивает головой, все еще не до конца веря в произошедшее.

Ты рад, что она тебя попросила.

Вы спускаетесь на нижний этаж бара. Ночь волочится следом, не в силах угнаться за вами. Со стола на вас смотрит пара полупустых пузатых стаканов.

Уже далеко не первые сегодня. Сознание слегка поплыло, ты пытаешься ухватить суть происходящего. Львиная доля веселья теряется за необходимостью держать его в целости и сохранности, и ты очередным глотком стараешься заглушить внутренний голос, требующий ясности. Все в порядке, думаешь ты, все правильно. Она быстрым шагом возвращается из дамской комнаты. На оконном стекле пляшут отражающиеся огни Лестер-сквер. Она протягивает руку, будто хочет поймать их, теряет равновесие – и на краткий, волнующий момент ее голова оказывается у тебя на коленях. Так же быстро она поднимается смеясь и тянется к красивому свечению.

В этот вечер ты впервые замечаешь явный томный блеск в ее глазах, который появляется от алкоголя. Сладкие слова из кисловатых губ, соль с ободка бокала скопилась на кончике языка. Ты уже писал об этом, но как будто перечитываешь книгу, переслушиваешь альбом; новые фразы вихрем налетают из тумана.

Вы перешли в кафе «Шейк шак» у Лестер-сквер. Ты стоял в очереди, пьяный в стельку, качался в волнах людских волнений. Еда была на тебе – она оплатила последнюю порцию напитков – вы нашли свободные барные стулья и устроились на них рядышком. Она заказала бургер с перцем чили и картошку фри с сыром, которую не смогла доесть, поэтому отдала тебе (нельзя допустить, чтобы еда пропала). Откусив пару раз от бургера, она снова распутала наушники и протянула тебе один, ее тонкие пальцы танцевали по экрану телефона в поисках музыки. А теперь спросим народ: был ли кто-нибудь тем вечером в «Шейк шак»? Видел ли он, слышал ли, как двое незнакомцев отворяют друг другу свои души? Поймали ли они этот ритм? Прониклись ли джазовой энергией Кендрика Ламара?

В тот первый вечер они стали ближе на расстояние разведенных наушников. Перестали быть незнакомцами. В тот вечер они обсуждали совместный поход на квартирник, но бросили эту затею и пошли в другой бар, а потом прокатились на метро с Исайей и Джеем в ушах, дошли от Брикстона до Херн-Хилл по неожиданно теплым для декабря улицам, залезли друг другу в карманы и обнаружили, что держат в них одни и те же вещи. Они не хотели расставаться, потому что расставание – это убийство того, что происходило между ними в тот момент, и это что-то совсем не хотело погибать. Забавное совпадение – именно в тот момент, когда они сидели, забравшись с ногами на диван, в наушниках играл знакомый бит ‘Fall in Love’.

Вид с ее балкона: сверкающая панорама Лондона. Тебе здесь уютно. Как дома.

– Будешь чай? – спрашивает она из кухни.

Ты киваешь, подходя к окну, и касаешься стекла пальцами. Как будто свет можно поймать, как будто бы свет – это картина, которую можно потрогать. Она бесшумно подходит сзади.

– Давно ты здесь живешь? Я завидую.

– Пару лет уже. Здесь неплохо, правда? – Она протягивает тебе кружку и указывает на диван. Вы усаживаетесь на противоположных концах, поджав колени к груди и стараясь не пересечь границу стыка двух подушек. Только вот обоим вам уже что-то открылось, как бывает, если сильно надавить ложкой на пакетик чая в кружке – он рвется и в воде начинают плавать чаинки.

– У тебя классная мама, – говоришь ты.

– Обычно она не такая приветливая, – отвечает она, вытянув ноги в зазор между тобой и диваном. Она закрывает глаза и беззастенчиво широко зевает. Зевота заразительна. Она смеется, увидев, что передала эстафетную палочку, хотя победа в этой гонке все равно за сном. Ее телефон вибрирует, и по ее реакции ты понимаешь, что это важное сообщение.

– Все хорошо?

– Кажется, моя девушка скоро придет.

– О, ясно. Понял. – Такова жизнь. – Я пойду тогда.

– Нет, все в порядке, ты точно можешь допить чай…

– Не хочу вам мешать…

Звонок в дверь.

Дверь открылась и закрылась, гостья снимает обувь, затем входит в гостиную – это Мелисса. Ты возвращаешься в тот вечер, когда вы все встретились в пабе на Саут-Ист-Лондон. Жажда познакомиться с этой девушкой, твоя настойчивость… Именно Мелисса организовала встречу; ее девушка спросила, есть ли у нее знакомые фотографы, и Мелисса сразу же вспомнила про тебя. Но сейчас тебе неловко смотреть на Мелиссу. Она делает удивленное лицо:

– О, привет.

– Привет, – говоришь ты.

– Слышала, вы отлично повеселились.

– Да, правда. Было здорово.

– Охотно верю, – отвечает Мелисса. Она подходит к своей девушке и чмокает в щеку. – Пойду заварю чай.

Ты поворачиваешься к ней:

– Ну, а мне пора.

– Увидимся, – говорит она. Мелисса с кухни наблюдает за тем, как ты наблюдаешь за ней. Ты старался не пересечь границу, только вот всем вам уже что-то открылось; семечко, посаженное тобой глубоко в землю, проросло в неправильное время. Ты обдумываешь, как же рассказать эту историю тем, кого она заинтересует. Интересно, хватит ли здесь простого «казалось, что так и надо». Интересно, достаточно ли крепка защита фразой «ничего не было».

Уже светает. Она накидывает зеленое пальто, которое ей явно велико, и провожает тебя вниз по лестнице. Ночь тепла, как и ее объятия. Отстранившись, она говорит:

– Напишешь мне, ладно?

– Да, конечно.

6

Ты говоришь:

Небеса разверзлись, и земля покрылась белым пеплом. Пес впервые в жизни увидел снег. Он то прыгает по заиндевевшей дорожке, то замирает и стоит – лишь лапы слегка подрагивают. Твоя бабушка никогда прежде не видела снега, но в год твоего рождения, когда она ждала появления на свет своего внука, пушистые хлопья в яростном вихре падали на землю. Бабушка встала на колени и начала молиться за свою дочь и будущее дитя. Ты не религиозен, но, когда слышишь истории вроде этой, про твою мать на втором этаже автобуса и как она тряслась от страха перед размахивающим пистолетом мужиком, то невольно начинаешь верить. В тот самый день бабушка молилась за твое едва сформировавшееся тельце и зарождавшийся дух. Сейчас ее тело разваливается на части… На самом деле уже развалилось. Но дух ее повсюду. Неизвестно, вернешься ли ты еще туда и сходишь ли на ее могилу, но в тот раз смелости у тебя не хватило. Ты не религиозен, но молишься за свою мать, которая отправилась в Гану, на родину. Колени упирались в твердый деревянный пол, ты был простерт у подножия своих желаний, когда пес ткнул тебя мордой в спину. Пес впервые в жизни увидел снег. Безоблачному полотну над головой не хватает деталей. Наблюдал ли ты ночное небо после снегопада? Оранжевое свечение, где-то преломленный свет. Хочется дотянуться и потрогать, поэтому ты иногда молишься. Если молитва – это по большей части исходящее изнутри желание, то ты молишься за безопасность ее путешествия. И за спокойствие.

Она говорит:

Она заставила себя перейти черту, которую преодолевает каждый, и понятия не имеет, к чему это приведет. Когда страдаешь, время движется нелинейно. Что есть линия, как не путь, который нужно пересечь, пройти, перейти? И что теряется, что обретается в этом путешествии? В любом случае она его совершила. Здесь никого нет. Ее губы у самого динамика, поток дыхания отзывается в нем хлопками, вибрацией. Чтобы расслышать, надо приложить телефон ближе к уху. Она говорит, здесь никого нет – лишь отпечатки ее ног на золотом песке. И теплые волны океана. Просто надо было убежать. Прийти в себя. Начать дышать. Небо тоже необитаемо – ни облачка. Голубая жара. Лето в январе. Забавно работает время. Заставила себя пройти через все линии, чтобы оказаться здесь. Прочертила прямую от себя к нему – все сама – чтобы стать ближе. Нет, линия всегда была, есть и будет, но она старается усилить, укрепить ее. Кровь и кости по воде… Где сустав? Где трещина? Где перелом? Все это так сложно. Язык подводит нас, особенно если рот закрыт. Все так… слишком. Она лезет в карман, там пусто – лишь голубая жара, лето в январе, золотой песок забился меж пальцев, тихо шумит вода. Приди в гармонию, дыши. А еще – спасибо. Она благодарна.

Ты говоришь:

Тебе не всегда нравятся те, кого ты любишь безусловно. Язык постоянно подводит нас. У слов такие шаткие значения. Лишены смысла все, кроме непроизнесенных. И любые слова ничтожны, когда дело касается настоящей благодарности, невыразимой даже через «спасибо», но спасибо и на том.

У тебя это тоже есть. Как и у большинства. Попробуй еще раз: ты знаешь, что такое провести черту самостоятельно. Ты знаешь, как тает твой гнев, когда он смеется над собственной шуткой – и слезы льются, льются, льются. Ты знаешь, как слезы могут литься, литься, литься. Это случилось внезапно, несколько лет назад. Пришлось свернуть на темную аллею, чтобы поплакать там, как плачет ребенок по отцу. Какая ирония! А на самом деле: где сустав? Где трещина? Где перелом? При каких условиях безусловная любовь рушится? Ответ: ты всегда будешь плакать по отцу.

Вспоминается фотография Дональда Родни под названием «В доме моего отца». Там смуглая рука вверх ладонью, изрытой складками; на ладони стоит крохотный ветхий домик, скрепленный в нескольких местах булавками. Бывало, тебе виделось, что ты несешь дом своего отца, а это значит, что ты несешь часть дома, который нес он: часть дома отца своего отца, и каждый делал то же самое… Хотелось сжать руку в кулак, раздавить домик, сжать в ладони, но, возможно, стоит отворить его двери, осмотреть светлые комнаты, заглянуть в темные и поискать, что ускользнуло от взгляда. А затем уйти, оставив с миром и дом, и себя. И ее.

Она говорит:

Язык подводит нас, как порой и наши родители. Мы все друг друга подводим – сильно и не очень, но, послушай, когда мы любим, то верим, а когда не любим, то повреждаем этот сустав. Она не желает ломать его, может, этого и не произойдет, но лучше не проверять. Она тоже не религиозна, но знает, чего хочет.

Ей не терпится вернуться домой, в знакомое место. Может, там к ней придут логика и ясность. И определенность.

7

– Ты обедала?

– Не-а.

– Тогда я закажу. Китайская, индийская, тайская или карибская? – спрашиваешь ты.

– Карибская до нас век не доедет. Может, Китай?

– Ага, китайская всегда подходит.

Прижав телефон ухом к плечу, пытаешься удержать корзину с продуктами в руках.

– А чего именно хочешь? – спрашиваешь ты.

– Скинь в сообщении меню. Хотя… можно просто что-нибудь с курицей. Или нет, ребрышки. Да, возьми мне, пожалуйста, ребрышки.

– Оки-доки. Скоро буду.

Придя домой, достаешь продукты, которые она точно любит, но сама не купила бы: сладкие тайские чипсы с чили, соевое молоко, чай с бергамотом. Вы всего лишь договорились посмотреть отснятые для вашего проекта материалы, но тебе хочется, чтобы она чувствовала себя уютно, как дома.

У тебя слишком тихо. Оглушительное отсутствие людей. Каждый раз, как ты приходишь к ней, из переносной колонки раздается музыка. Что поставить? Что намекнет, что ты не воспринимаешь эту встречу как нечто большее? Отсутствие подобных мыслей, впрочем, уже поздно.

Стук в дверь. На пороге крепкий, улыбающийся мужчина с промасленным бумажным пакетом доставки. Она появляется из-за угла твоего дома, очень спешит и сталкивается в калитке с курьером.

– Прости, что задержалась. – Вы обнимаетесь на пороге, а когда ты отстраняешься, она спрашивает: – Можно признаться?

– Давай.

– Нигде я не задержалась. Просто опоздала. Лень было собираться.

– Да все в порядке, заходи.

Она смотрит по сторонам, как первооткрыватель, исследующий местность для нанесения на карту. Взгляд скользит по фотографиям в коридоре, пытается найти логическую связь, обрабатывает полученные данные. Она прокладывает маршрут на основе сходства и сразу идет на кухню набрать воды в чайник.

– Чай будешь?

– Это разве не я должен тебя спрашивать?

– Ну, уже поздно. – Она заглядывает в несколько шкафчиков и находит чай с бергамотом. Видит твою хитрую улыбку.

– Что? – спрашивает она.

Мотаешь головой:

– Куда ты потом?

– В свою старую школу. Путь неблизкий, честно говоря.

– О, обязанности выпускников? Перед школьниками выступать будешь?

Она смеется:

– Вроде того. Ты с молоком пьешь?

– Спасибо, без, – отвечаешь ты, открывая холодильник и протягивая ей пакет соевого молока. – Я в прошлом году нечто подобное делал.

– А ты где учился?

– В Далвиче.

Пауза.

– Ты учился в том самом Далвиче?!

– Поблизости. Те же принципы, то же общество, та же оплата.

– Как так вышло? Мне интересно.

Вышло совсем не так, как предполагалось. Тебе не понравилась та огромная школа для мальчиков, ее просторы и твой дискомфорт, в котором ты позднее узнаешь тайное предубеждение. По пути домой, с другой трассы, в объезд дорожных работ, ты увидел небольшую школу смешанного обучения. Небольшая – понятие относительное: со стороны не было видно, сколько места она занимает, но, судя по безупречному газону перед краснокирпичной громадой главного здания, она была больше, нежели твое предпубертатное сознание могло представить.

Это последние твои экзамены и последний вариант, который у тебя был. С добрым мужчиной – а эта доброта, как оказалось впоследствии, редко обходится без фундамента определенных знаний и осведомленности – вы говорите об «Арсенале» и «Манчестер Юнайтед» на «собеседовании». Затем он ведет тебя к рассыпчатым брусочкам печенья, рядами выложенным на столах в фойе женщиной из Ямайки. У нее во рту золотой зуб. После вы с ней подружитесь. Мама так и не расскажет, что именно о тебе сказали – тайна рекомендательного письма, которое обеспечило тебе бесплатное обучение в этой элитной школе, так и останется тайной. Перед уходом мужчина пожимает твою тонкую детскую руку своей большой и оплетенной венами рукой, притягивая тебя, будто для объятий.

– Нам нужны такие, как ты, молодой человек.

В ответ на твое недоумение:

– Нам нужны темнокожие ученики. Очень нужны, правда.

– Тааак, – говорит она, – это все объясняет.

– Что объясняет?

– Почему мы так ладим. Со мной та же история, только случилось это в шестом классе.

Она оглядывается на кухонный стол у себя за спиной. Тело готово прыгнуть и усесться на холодную каменную поверхность, но она останавливает себя.

– Расскажи о своих школьных годах, – просишь ты.

– Это… сложно. Я не была изгоем, но всегда чувствовала, будто бы у меня нет допуска.

Ты тоже. Впрочем, это можно объяснить множеством причин, большинство из которых тебе тогда было не понять. Нет совершенно никакого повода к тому, чтобы шестнадцатилетние подростки захотели дружить с непонятно как очутившимся среди них мальчишкой из бараков для темнокожих – долговязым и неуверенным в себе.

– Ты потерялся, что ли?

– Потерялся.

– А куда идешь?

– В начальную школу.

Они решили проводить тебя. Слава богу, ты сказал, где учишься.

– Кто у тебя классная?

– Мисс Николл.

– Правда? Она и у нас была. Передавай ей привет.

Один из них пристально тебя разглядывает.

– Он похож на Гэбса. Правда ведь, Андрэ?

Андрэ произносит что-то невнятное. Гэбс – это внушительных размеров мужчина из Нигерии, с острым умом и постоянной улыбкой. Сравнение, совершенно очевидно, несколько поверхностное. Впервые увидев Гэбса, ты задумался: мы и правда похожи? Мы что, все для них одинаковые? Гэбс, ты тоже ощущаешь это физически – как что-то твердое и тяжелое встало в глотке и жжет, как крепкий алкоголь? Если да, то как оно называется?

Вместо внезапных вопросов и ответов ты прощаешься с ними особым рукопожатием – к ликованию каждого. Вы не так много сказали друг другу, но кивок на прощанье стоит несказанных слов.

– Можно поинтересоваться…

– Нас было двое. Я и еще одна девочка. А у вас? – Ты уже на диване, пытаешься сесть по-турецки, она задевает коленом твою руку. Не нарочно или же это знак скрытого желания, в любом случае вы оба делаете вид, что не замечаете: ее нога теперь поверх твоей, а твоя рука лежит на ее бедре.

– Четверо. Два мальчика, две девочки. А в параллели на год младше – никого.

– Одиноко, наверное.

Как сказал Болдуин, всегда кажется, что ты один в своем несчастье, пока не раскроешь книгу. В этом случае две книги распахнулись до треска корешков, пусть некоторых страниц и не вспомнить. От ее взгляда некуда уйти и негде прятаться.

– Иногда было одиноко. Но у меня была поддержка, да и я нашел выход.

– Правда?

– Да. Сидел за книгами в библиотеке или гонял мяч на баскетбольной площадке.

– Баскетбол, ну разумеется!

Со стороны кажется, что это полный хаос, но на деле все в точности наоборот. В первый раз было так: команда выстроилась полукругом, и тренер продемонстрировал тебе правила – прыжок, подбор мяча, два шага, вытягиваешься всем телом, бросок, легкий удар о щит, мяч проскальзывает в сетку. Он сказал, что сразу не получится, нет, все приходит с практикой. Ты пробуешь и забиваешь с первого раза – на лице тренера смятение. Давай снова. Это не совпадение. У тебя талант!

Как сформулировать ощущение? В том, как ты стремился к кольцу, в твоих движениях была некая чувственность. Ощущение, не знание; не знание, а именно ощущение того, как надо. Момент ушел, исчез. Ты сбросил старую кожу. Преодолел что-то – травму, собственную тень. Это была чистая экспрессия. Шаги быстрые, уверенные, подобно мазкам кисти по холсту. Нет, ты не просто забросил мяч, ты нашел иное видение, иное бытие.

Та игра, та жизнь сделали тебя стройным. Футболка обтягивала грудь, подчеркивала сильные длинные руки. Все это заслуга времени. На время ты сдавал челночный бег – скрип жестких подошв, щелчок секундомера. В последние школьные годы по пятницам тебе приходилось заниматься в небольшом спортзале, где разметка для бадминтона на полу мешала ориентироваться. В той тесноте ты меньше всего думал о баскетболе, здесь даже границы площадки упирались в стены. Из-за соседства с бассейном пришлось взломать пожарный выход, чтобы проветривать зал, выпустить из него хотя бы немного едкого хлорного воздуха. И эта духота… Время от времени к тебе присоединялся кто-нибудь из команды, но, не выдержав, уходил через час. А ты отрабатывал угловые, бросал мяч, пока его стук о кольцо не начинал напоминать звук пощечины. Тренировка? Вы называете это жалким словом «тренировка»? Ты сам не понимал своих способностей – и дара, и проклятия – но знал точно: это то, чем ты должен заниматься. Особенно после травмы, когда плечо болталось отдельно от сустава, как слабо пришитая пуговица. После травмы ты задумался. Никакого откровения или разочарования – ты просто задумался, чего ты хочешь, в чем нуждаешься. Что самое главное?

Для тебя главным было бросать мяч в кольцо снова и снова. А не сидеть и думать о том, что и зачем привело тебя туда через все расстояния, состояния и совпадения, в оглушительной тишине одиночества. Не хотел думать, как воспринимают твою улыбку ребята в школьном коридоре: пугало несоответствие правды с картинкой в их глазах. Ты не хотел играть в игру без права голоса и действия.

Так что ты отошел в сторону, точнее, ушел в сторону баскетбольной площадки. Целью было самопознание, а это прогресс, так ведь? Ты хотел бы вырезать себе дом в том деревянном полу с потускневшей разметкой. Хотел бы вытянуться сильнее, чем позволяет тело. Дышать на пределе – глубоко и часто, едва не задыхаясь. Хотел, чтобы все тело ныло. Ты хотел бросить крученый с ускорением мяч с середины площадки в кольцо, чтобы сетка всплеснулась, когда он пройдет сквозь нее. Хотел бы взметнуть вверх ладони и широко улыбнуться успеху. Ты хотел чуть-чуть радости, пусть даже совсем немного.

Просто хотел свободы.

– А ты?

– Я?

– У тебя что?

– В смысле «что»?

– Да ладно, не один же я такой. Ты серьезно? Чернокожие в частной школе! Всем нам пришлось искать какую-нибудь отдушину. Пусть даже это помогало только тебе.

Она одобрительно кивает:

– Да, точно. Сцена. Вот моя отдушина. До сих пор. – Ты чувствуешь, как ее тело словно бы становится легче от произнесенных слов. – В повседневной жизни, ну, понимаешь, тебя видят либо так, либо эдак. Но когда я на сцене… – Она останавливается, погружаясь в воспоминания, теплые, густые и приятные. – Когда я играю, то сама выбираю, кем мне быть.

Она вновь вспоминает, а ты плаваешь в молчании. Тишина нравится вам обоим. Вдруг раздается тихое урчание, похожее на звук проносящегося мимо станции поезда, и она говорит:

– Может, поедим?

Небо темнеет, сумерки. Она ставит последнюю тарелку на сушилку для посуды и выключает воду.

– Я, наверное, скоро пойду.

– У тебя что, больше ничего не было? – спрашиваешь ты, надеясь, что это прозвучит заботливо, а не осуждающе. Только сейчас заметил, какая она стройная. На ней белая футболка поло, черная юбка с запахом, черные колготки и полное отсутствие верхней одежды.

– Ммм, замерзну, да? – говорит она, оглядывая себя.

– Возьми мою толстовку.

– Черную? Но ведь это твоя любимая.

– Бери, потом вернешь. Или я сам заскочу за ней к тебе, или что-то еще придумаем.

– Точно?

– Сейчас принесу, она наверху.

– А можно с тобой?

– Да.

– Донесешь меня на спине по лестнице?

– Э… ну ладно, – отвечаешь ты. Поворачиваешься, сгибаешь колени. Ее пальцы нежно держат тебя меж ключиц и лопаток. Забравшись к тебе на спину, она прикладывается щекой к твоей шее. Руками ты придерживаешь ее ноги, и эта короткая прогулка дается довольно легко.

– Я не слишком тяжелая?

Ты отрицательно мотаешь головой, пока она слезает. Она не тяжелая, но в ней явно больше веса, чем ты предполагал, рассматривая ее на кухне. То есть в твоих руках находилось куда больше жизни, чем ты ожидал.

– Вот это да! – Она наклоняет голову чуть ли не на девяносто градусов, чтобы прочесть и изучить корешки книг, башнями выросших у тебя на столе. Затем садится на край кровати, пробегает глазами названия.

– Можешь взять любую.

– Я сейчас читаю очень классную книгу, «Та же земля» Кея Миллера. Но я вернусь, – говорит она; ее сознание словно бы сразу и здесь, и где-то еще. – Может быть, – она тянется к самой низенькой стопке, к которой ты часто возвращаешься, – за чем-нибудь из Зэди.

– Отличный выбор.

До станции «Беллингэм» можно дойти пешком, и вы срезаете через парк. На огороженной площадке четыре парня собираются играть в баскетбол – непривычно хороший день для сырой и угрюмой весны. Трое в спортивной форме, один нет. С тявкающей собачкой на поводке он раздает остальным инструкции.

– Держи его в одной руке… ага, вторая просто для поддержки. Вот так.

Решив опробовать полученные знания, другой игрок запускает мяч в воздух. Бросок неплохой, но чистую теорию все-таки не удалось показать на практике. Мяч пролетает мимо щита, мимо кольца, мимо сетки… Игрок пожимает плечами в ответ на подколы, поднимает мяч и готовится к новому броску.

Она идет за тобой так, будто это ваш обычный маршрут: вниз по холму, через парк, вдоль главной дороги этого лондонского района с его забегаловкой «Морлиз», магазинчиком спиртного «Офф Лайсенс», карибской едой навынос и вечно пустующим пабом… Теперь поднимаетесь вверх по склону холма, где находится станция.

– Ну, пока.

– До встречи, – отвечаешь ты, пытаясь скрыть, что расстроен. Тебе не хочется расставаться.

– До встречи. Скоро увидимся. Мне правда пора, – говорит она, кутаясь в толстовку. Прибывает поезд, она прикладывает к терминалу проездной и входит внутрь. Вы машете друг другу, пока двери закрываются. Она садится и машет снова. Ты изображаешь, что бежишь за поездом, тебя подстегивает ее смех. Ты бежишь, машешь, смеешься, пока поезд не набирает скорость. Она исчезает из виду, теперь ты один на перроне, слегка задыхаешься, слегка взволнован, слегка печален.

8

Не в этот день и не на следующий, но когда-то после – ты плакал на кухне. Чаша твоя преисполнилась, и ты удивился, что в ней вообще что-то было. Ты был один, один уже около недели. Звук из наушников проникает в тишину: плавная мелодия льется поверх барабанов, под чьи звуки ты должен вернуться к самому себе. В легком ритме рэпер признается в том, как ему больно, а ты прерываешься и задаешь себе вопрос: что ты в самом деле чувствуешь? Будь честен, парень. Ты подметаешь пол в кухне, выуживая забившиеся далеко в угол соринки. Под легкий ритм, орудуя веником, ты начинаешь осознавать свою радость, свою боль, свою правду. Звонишь маме, но она далеко, сражается со своей скорбью, потому что ее собственная мама умерла. Ты нужен ей в душевной целости и сохранности, думаешь ты и завершаешь звонок.

Да, ты на кухне один, и эта изоляция для тебя нечто новое. Что-то погублено навсегда. Ты не можешь сдерживаться, слезы льются из глаз. Придется вытирать ту лужу воды, думаешь ты, но она становится больше и больше – слезы катятся по коже и падают на плитку. Тебе страшно. Ты хочешь позвонить маме и сказать, что скучаешь по ней, что прежде не мог посмотреть своей боли в лицо. Ты хочешь позвонить своей маме и признаться, что потерял веру в Бога, когда бабушка лишилась тела и обрела дух. Ты знаешь, чего хочешь, но не знаешь, как должен поступить. Боль не нова, но незнакома, она подрывает что-то внутри тебя. Ты так рыдаешь, что тело становится гибким, расшатанным, мягким, как у младенца. Ты хочешь подобрать, собрать и взять себя в руки. Наушники соскальзывают с головы, когда ты сползаешь на пол, гибкий, мягкий и расклеившийся. Заходишься в плаче, как младенец. Ты один. Ты не чувствуешь ритма. Музыки нет. Она остановилась. Пауза, известная также как перкуссионный брейк. Краткая пауза, во время которой музыка освобождается от напряженного ритма. Ты заходил все дальше и дальше, и дальше, но решил, что пора остановиться и признать это. Тебе страшно. Ты боялся этого. Переживал, что не выдержишь. Переживал, что не восстановишься, что останутся шрамы. Ты потерял веру в Бога, даже помолиться теперь не можешь, к тому же молитва – это всего лишь признание своих желаний, и дело не в том, что ты не сознаешь своих желаний, а в том, что не знаешь, как поступить. Поэтому ты на коленях – музыки больше нет – и рыдаешь, как дитя. Звонок от мамы. Отклонить вызов. Ты нужен ей в душевной целости и сохранности, не таким, как сейчас. Ты один. Придется справиться с этим в одиночку, думаешь ты. Что-то погублено навсегда. Чаша преисполнена, теперь там не осталось ничего; поток убывает, но ты все еще гибкий, мягкий, расклеившийся. Ты хочешь собраться с силами и взять себя в руки; ты встаешь с пола в кухне, оставляя там лужу слез. Волочишь ноги в коридор, к лестнице. Рыдания стихают, но ты по-прежнему уязвим, как ребенок. Смотришься в зеркало и, несмотря на отсутствие музыки, на исчезнувший ритм, признаешь свою радость и боль, свою правду. Останавливаешься и задаешь себе вопрос: что ты чувствуешь?

Песня, которая играла в тот момент, когда легкая дрожь переросла в рыдания, – ‘Afraid of Us’ Jonwayne, с бэк-вокалом темнокожих девушек, одна из которых была матерью Уитни Хьюстон. Когда ты один, эта мелодия заставляет волоски на руках встать дыбом, будоражит что-то внутри. Боялся ли ты когда-нибудь того, что заключено в тебе, того, на что ты способен? А когда ты вытер лужу и в качестве улик остались только сияющая плитка и твое размякшее от плача тело, ты слушал ‘Junie’ Solange. Подняв руки в привычном ликовании, в радости быть живым. Какая незатейливая благодарность! Незатейливы и аккорды в этой песне, посвященной фанк-певцу Джуни Моррисону. Иначе говоря, ничто не появляется из ниоткуда. Иначе говоря, из резкой боли в тебе возникла тихая радость. Иначе говоря, танцевать в гостиной, разрешить себе свободу – свободу быть – это так просто, под мерный, томный ритм барабанов, смело двигаться наугад, почти в экстазе, терять контроль над тем, что знаешь, терять все свои знания. Возрожденный, новорожденный, свободнорожденный. Преодолеваешь что-то – травму, собственную тень. Это чистая экспрессия. Спроси себя сейчас, пока шаги становятся быстрее и легче, босые ноги скользят по полу, выступает легкий пот, спроси сейчас: что ты на самом деле чувствуешь?

Прошлым летом ты задал тот же вопрос, и оказалось, что четкий ответ как будто бы заволокла призрачная дымка. Ты был в своей комнате и даже не думал ни о какой боли, пока не встал и что-то острое, как шип, не кольнуло тебя в бок. Ты спокойно оделся, сел на автобус из Беллингэма в Детфорд и приехал в бар под железнодорожной станцией, одно из многих помещений с арочными входами. Музыканты собирались там, чередовали свои голоса с музыкальными инструментами, спрашивая друг у друга: что ты чувствуешь?

Раздражал туман в мыслях, отсутствие четкого ответа. Но ты сделал выбор: ты здесь, ты хочешь перемен, хочешь двигаться дальше, в этом стремлении к познанию себя и проявляется твоя сила. Ты размышлял о намерении быть и о том, что это может стать актом протеста. Все здесь протестовали уже самим своим присутствием – собрались вместе, чтобы наслаждаться жизнью. Проливать выпивку на тротуар. Два коктейля за десять фунтов. Сейчас вы выпиваете, но раньше не могли, нет, столик был забронирован на всю ночь, а вам просто хотелось выпить немного, прежде чем пойти на вечеринку, но нет, их ваши дела не интересовали. Пришлось смириться и наслаждаться жизнью на улице. Вы пролили пиво, и пена текла по черному асфальту, как морские брызги.

Внутрь вас вовлекла музыка. Барабаны звучат так, что бедра сами начинают двигаться. Когда один парень (из новеньких) спросил подругу (давно в теме), каково это, она ответила: «Нас посещают предки, и мы просто позволяем им завладеть нами». Возможно, предки всегда с нами, но мы лишь иногда позволяем им выйти наружу. Ты видел это за копной кудрявых волос. Наблюдал в подпрыгивающих плечах и плавном изгибе спины. Узнавал в поте, скапливающемся на крошечных завитках волнистых локонов, на кончиках косичек. Черное тело взмывало и падало, нет, не тело, это черная личность двигалась как ей вздумается. Печать красоты, беззаботная дерзость, труба в колыбели темнокожей руки блестит в ярком свете, МС касается губами микрофона. Вы что-то потеряли, это не ваше, нет, но вы что-то упустили, или, возможно, это было похоже на прыжок в океан: волны смыли ту липкую смолу травмы.

Танцуй, говоришь ты. Танцуй, пой, пожалуйста, делай, что должен. Посмотри на соседку: у нее та же поза. Повернись к ней и, когда она сделает шаг назад, шагни вперед, затем поменяйтесь, двигайся, еще, еще, дай этому потоку нахлынуть, захватить тебя, позволь травме выйти со рвотой, выплесни ее, отпусти эту боль, отпусти страх, отпусти. Здесь ты в безопасности, говорил ты. Тебя видят. Ты можешь здесь жить. Нам всем больно, говорил ты. Мы все пытаемся жить, дышать и все упираемся во что-то, совершенно не поддающееся нашему контролю. И больше нас не видят. И не слышат. На нас вешают ярлыки. Мы громкие, яростные, дерзкие и смелые. Мы черные. И все-таки мы не свободны в самовыражении. Нам страшно. Нас подавляют, говорил ты. Но не переживай о том, что было и что будет – двигайся. Поддайся зову барабана. Поддайся ударам кика, стуку снэйра, дрожи хэта. Не застывай, а двигайся, подобно потоку воды. Останься, пожалуйста, сказал ты себе, когда молодой музыкант взял колокольчик и начал трясти им так, что стало интересно, кто был первым – он или музыка? «Донг-донг-донг» идеально, пусть и немного не в ритм, прокрадывается в партию духовых и ударных. Слышишь сигнал? Время пришло. Упейся блаженством, оно сегодня твое. Сегодня ты работал вдвое тяжелее, но это не важно… не здесь, не сейчас. Важно лишь то, что ты здесь, в моменте… Слышишь? Что это за звук? Звук протеста? Свободы?

9

– Мне было фигово.

– Что-то случилось?

Ты лежишь на кровати, упершись ногами в стену, смотришь на потолок, как в застывшее небо. Звонишь по телефону, тянешься через расстояние – не в первый раз и не в последний. Ее голос летит к тебе сквозь приглушенный белый шум, ты пытаешься уловить, откуда он, воображая, как звуковая волна плывет из незнакомого тебе места.

– Можно признаться?

– Конечно.

– Я очень устал.

Твоя откровенность многое объясняет тебе самому. Слышится ее вздох, она осознает, что это не та усталость, которая решается сном, нет. Ты выгорел. Ты все еще умеешь радоваться, но боль сильна и постоянна. И, как сказал Джимми, всегда кажется, что ты один в своей беде, пока она не говорит:

– Я тоже.

– И как ты с этим справляешься?

– Курю. Пью. Ем. Стараюсь радовать себя. Очень стараюсь.

– Танцуешь?..

– Ух ты, в яблочко. Да, люблю танцы. А что?

– В среду в Детфорде, это недалеко, играют джаз. Есть в этом месте что-то особенное. Его энергия… раскрепощает. Черные парни и девушки приходят туда, чтобы побыть самими собой.

– Обязательно сходим, когда вернусь в Лондон. В Копенгагене ничего подобного нет.

– Тем более сходим.

Включаешь громкую связь и с ногами падаешь на кровать. Поворачиваешься на бок, сложив ладони – словно в молитве – под голову. Хочется найти покой. Твое дыхание становится легче, ее – тоже. Волны бросают вас друг к другу и обратно, в приливах и отливах, а между вами – океан. Из трубки доносится сонное посапывание, ты тихо вздыхаешь, надеясь не разбудить ее. Выключаешь свет, уплываешь в сон, уже легче, ты сошел с корабля тревоги.

10

– Печенье хочешь?

– Н-ну…

– Да не стесняйся, бери парочку.

Ее мама ставит на столик прямо перед тобой большую жестяную банку с разными видами печенья. Ты берешь пару шоколадных и макаешь одно в чай. Печенье размокает, половина его тонет в эрл-грее.

– Ну и как твои дела? – рассеянно спрашивает ее мама, тыкая пультом в телевизор. Переключая каналы, останавливается на репортаже с зимних Олимпийских игр. Вы наблюдаете, как четверо спортсменов скользят по ледяной трассе в продолговатых санях, похожих на зауженную обтекаемую капсулу.

Ты пришел к ней домой за своей толстовкой. Вы должны были встретиться до того, как она снова уедет учиться на целый год за границу, но в этом городе часто приходится менять планы и переносить встречи. Было воскресенье, поезда в обе стороны отменялись один за другим, и, в конце концов, вы сдались. Теперь ты здесь, без ее присутствия, и это даже хуже, чем ее отсутствие. Ты здесь, у нее дома, пришел за своей толстовкой, которую собирался забрать и уйти к себе домой, где ты один, где слышно, как громко гудит тишина.

Когда ты вошел, ее мама поздоровалась и предложила чаю. Ты отмечаешь ее элегантность, хоть она и немного шаркает ногами. Скорее сосредоточенно, нежели беспокойно, она подходит к шкафчикам и открывает их в поисках банки с печеньем.

– Дурацкий какой-то спорт, – говорит ее мама. Картинка сменилась. Теперь женщина-спортсменка медленно толкает камнеобразный предмет по льду, отпуская в какой-то момент изогнутую ручку, приделанную сверху. Еще две женщины, вооруженные щетками с длинными ручками, трут лед, будто он грязный. Невидимый путь расчищен, и предмет бесшумно скользит по глади льда, достигая круга-мишени.

– Ах да, подожди, я сейчас, – слышно, как она шаркает где-то в доме. Вернувшись в гостиную, ее мама вешает твою толстовку на спинку одного из стульев.

– Чем сегодня занимался?

Вечер субботы. Заполняя пабы, бары и танцполы, люди во всем городе бастуют против своих будничных обязанностей. Тепло, которым недавно дразнилась зима, было всего лишь иллюзией. Весь день ты был дома: утро провел за столом, написав немного – чуть-чуть, но уже что-то, ты что-то написал. Остаток дня, лежа под одеялом, ты перечитывал роман «Северо-Запад» Зэди Смит.

– Мне нравится, как она пишет, – говорит ее мама.

– Она мой любимый писатель. К «Северо-Западу» я возвращаюсь чаще всего. Возможно, так и надо сформулировать этот вопрос: вместо того чтобы спрашивать, какая у тебя любимая книга, лучше спросить, а что заставляет тебя к ней возвращаться?

Летним вечером в прошлом году ты принес свою потертую копию «Северо-Запада» на автограф-сессию Зэди. Коричневый тюрбан, золотые серьги-кольца в ушах и уверенность в лице, хотя в начале вечера она призналась, что очень нервничает. Она излучала спокойствие, степенность, мудрость. Она поняла, что ты немного стесняешься, слегка ошарашен – твой друг поклясться готов, что ты почти плакал – поэтому сама повела разговор:

– Откуда твоя семья?

– Из Ганы.

– О, моя мама была замужем за ганцем, недолго. Прекрасный народ!

– А что случилось? Я про вашу маму.

– Не все в этом мире складывается так, как нам хочется.

Вы еще немного поговорили, и ты попытался – безуспешно! – объяснить, как много значит для тебя эта книга. Столько совпадений между твоим юго-востоком Лондона и ее северо-западом!

– А где на юго-востоке?

– В Кэтфорде.

– Моя бабушка жила там. В детстве я часто бывала в Кэтфорде.

Пока она подписывала книгу, ты улыбался, не в силах больше сказать ничего этой женщине. Не в силах сказать, что перечитал ее роман множество раз и перечитаешь еще столько же. Признаться, в каких моментах у тебя перехватывает дыхание, а в каких – округляются глаза. Иллюстрации желания – «…они подходили друг другу. Всегда подходили. Но какой смысл в том, чтобы подходить друг другу только в одном и ни в чем больше…», – закутавшиеся в абзац, не ускользнули от твоих глаз. И когда ты читаешь ее эссе об этой книге – «Хеппи-энд не для всех. Кто-то всегда остается на обочине. А в Лондоне, где я живу – таком, какой он сегодня, – этим кем-то чаще всего оказывается черный мужчина» – тебе хочется сказать, что ты пережил это сам.

Ты хотел признаться ей, что потрясающе емкие фразы, в которые она вкладывает свою душу, – и есть та причина, по которой ты пытаешься делать нечто похожее, что бы из этого ни вышло.

Ее маму явно заинтересовало упоминание того, что ты тоже пробуешь писать.

– Я закончила магистратуру по драматургии, сценарист. А ты прозаик?

– Не знаю, типа того. На самом деле это просто дополнение к фотографии. Пробую найти еще один способ рассказывать истории. Но я и правда читаю много романов.

– Итак, – говорит она, закинув ногу на ногу, – на самом деле в литературе существует лишь две фабулы: чужак приходит в город или герой отправляется в путешествие. Все шедевры – просто вариации этих сюжетов.

Прощаясь, ты обдумываешь ее слова. А что насчет «Северо-Запада», в финале которого победителей нет? Кто здесь чужак? Кто свой? И что у них за путешествия?

И как насчет твоей жизни? Кто чужак? Кто свой? И что здесь за путешествия? Или нет – чего ты хочешь достичь? Ты уже выяснил, что четкий ответ рождается, если быть честным. Это и есть путешествие? Движение к честности? К открытости? К чувствам?

Ты не знал, стоит ли обнять ее маму на прощание, но доверился порыву – обхватил ее ненадолго своими длинными руками. От нее пахло землей после дождя. Так пахнет в месте, которое ты мог бы назвать своим домом.

Ты надеваешь толстовку, пока ждешь автобус. Она хранит ее запах: сладкий, как цветочный лепесток, как лаванда, которую сорвали в разгар летнего цветения. Ты надеваешь наушники и включаешь ‘Church’, мини-альбом Келси Лу с большим количеством оркестровых сэмплов, которые приводят тебя в тихий восторг. Сейчас ты мог бы очутиться где угодно, прикрыть глаза, окутаться ее присутствием, что так трудно сделать в ее отсутствие. Но ты дома, с мелодией, переходящей в ударные соло. Ты дышишь спокойно, легко.

11

Она звонит, когда ты едешь на ДЛМ[2] от Бэнка до Луишема. Совсем недавно шел снег, слой белой пыли на грани таяния. А по дороге на станцию единственный след от него остался только у тебя в памяти, асфальт был мокрым, воздух – свежим.

– Где ты? – спрашивает она.

– Я… – смотришь в окно, взгляд цепляется за огромный супермаркет «Теско». – …подъезжаю к Луишему.

– А я вернулась из Копенгагена.

– Я думал, ты приедешь только в понедельник.

Очередной субботний вечер, в поезде шумно из-за футбольных болельщиков, которые общаются на том уровне громкости, который за день, видимо, стал для них привычным.

– Нет, сегодня. Что там за крики?

Встаешь и продвигаешься к выходу, прикрывая ладонью динамик телефона.

– Какие-то парни. Похоже, болельщики.

– А почему ты шепчешь?

– Потому что они вроде бы нормальные, но я не хочу, чтобы они подумали, что я на них жалуюсь.

– Ясно, слушай…

– Что?

– По-моему, тебе стоит взять такси и приехать ко мне.

– По-твоему, мне стоит взять такси и приехать к тебе? – повторяешь ты.

– Да.

– Ладно, приеду.

– Ладно. Ладно. Когда тебя ждать?

Поезд останавливается через несколько секунд. Ты выбегаешь с платформы на улицу, машешь прибывшему такси и в этот момент как будто переносишься в будущее, думая, как станешь однажды вспоминать этот момент. Очевидец не помешал бы. Ты бы хотел, чтобы кто-нибудь остановил тебя сейчас и задал вопрос: что ты делаешь? А ты бы ответил: делаю то, что чувствую.

– Привет, подруга.

– Привет, дружок.

– Я соскучился, – говоришь ты.

– Неужели?

– Да.

– Как мило.

– Самое время сказать: «Я тоже по тебе соскучилась».

– Типа того.

– Ну и ладно.

Она сияет, обнимает тебя за шею и прижимается сильнее, щекоча лицо копной своих кудрей. Сегодня она пахнет маслом ши и кокосовым. Вы отстраняетесь, ты замечаешь ее футболку.

– О, любишь «Супермолт»?[3]

– Вообще нет. Это же гадость. Футболка не моя, дали поносить.

– Что? Как можно его не любить?

– Это же целый обед в одной бутылке. Слишком сытный. Вкус у него тоже так себе, похож на… – Ее передернуло, будто она вспомнила нечто отвратительное.

– Ты оскорбила во мне ганца.

– Если не хочешь оскорбляться и дальше, держи этот напиток подальше от меня. – Ты проходишь в ее гостиную, она идет на кухню. – Кстати говоря, ты ужинал?

– Если не считать двух бутылок сидра, то нет.

– Давай закажем что-нибудь. Пиццу. Крылышки. Нет, и то и другое!

– И то и другое?

– Ага.

– Хмм, – произносишь ты, еле сдерживая улыбку.

– Что?

– Ты ведь никогда не доедаешь.

Она скрещивает руки на груди и хмурится.

– Это ты никогда не доедаешь.

– Я всегда доедаю!

– Ладно, ты прав. – Она пожимает плечами. – Я всегда беру больше, чем могу съесть. Зато на следующий день у меня есть обед.

– Не буду спорить, – говоришь ты, открывая сайт доставки. – Кажется, наше общение во многом основывается на совместных приемах пищи и выпивке.

– Не вижу ничего плохого в удовольствии от пищи и выпивки.

– Да я тоже.

Курьер с вашим заказом звонит в дверь, хотя в комментарии ты четко просил звонить по телефону, чтобы не разбудить ее маму. Она ругается с доставщиком еды за дверью, сражается в битве, которую проиграла, уже вступив в нее.

Затем устраивается на диване, кладет между вами коробку с пиццей и берет кусок, подставив снизу ладонь, чтобы не капнуть сыром. Ты делаешь то же самое, но так сгибаешь свой кусок, что он становится одновременно едой и блюдом; она повторяет за тобой и довольно вздыхает, насытившись. Откидывается на спинку дивана, протягивает тебе руку, и ты берешь ее в свою, как будто для вас это обычное дело. На ее указательном и безымянном пальцах надеты кольца, и ты чувствуешь их холодок меж своих пальцев. Момент настолько напряженный, что вы не смеете взглянуть друг на друга. Вам легко и хорошо. Вы ничего не говорите. Но думаете, а что, если этот жест стал довольно громким выражением желания, несмотря на всю нежность прикосновения? Она прерывает тишину:

– Мы не сможем есть, если будем держаться вот так за руки.

– Ой, извини.

– Да все в порядке.

Она включает телевизор, и в комнате сразу становится шумно. Показывают сериал Спайка Ли – дерзкий, смелый и провокативный ремейк его же фильма 1990-х «Ей это нужно позарез». Пара на экране занимается сексом громко и страстно, но при этом уж слишком аккуратно, чтобы правдиво отобразить все, что происходит между людьми в момент подобной близости.

– У тебя все по-прежнему? Никого?

– Так точно. А у тебя? – спрашивает она.

– Безлюдно, как на Луне. – Она закусывает губу, но глаза ее смеются. – Да, смейся, конечно. Подожди-ка, вы же с Мелиссой расстались не так давно.

– Эм, так мы и не…

– Вот оно что.

– Я скоро сдамся.

– М-да, я тоже устал пытаться. Скорее приму обет безбрачия. Давно у тебя не было?

– Восемь месяцев. А у тебя?

– Тоже.

Секундная пауза.

– Мелисса думала, что если я брошу ее, то ради тебя.

– Что? Она так думала?

– Да, однажды намекнула, что после нашего разрыва мы с тобой сойдемся. Она тебе не говорила?

Мелисса – с некоторых пор – ничего тебе не говорит. Как только между вами завязалась дружба, Мелисса пропала с горизонта, стала отдаляться, пока вы двое становились все ближе друг другу. Когда они расстались, ты решил проведать подругу, но звонки и сообщения не проходили. Мелисса разорвала все связи с тобой. Интересно, что она чувствует и как бы отреагировала на то, что происходит сейчас между вами. Ты отгоняешь лишние мысли и чувство вины, смеешься в ответ на ее слова и тянешься за новым куском пиццы.

Проще всего – открыть ящик и сразу же закрыть, заколотить его гвоздями шуток. Проще всего позволить и вашим телам вести себя так – дразнить, взглядывать украдкой, нежно вздыхать. Вы словно в лихорадке, смех разлетается по комнате, скрывая истинные чувства, ну или, по крайней мере, вам так кажется. Устав, она вытягивается на диване и кладет голову тебе на бедра. Напряженный момент, прямо как с руками. Ты кладешь ладонь ей на голову, запуская пальцы в пружинистые кудри, тогда как другая ладонь оказывается чуть ниже талии, над бедром.

– Следи, чтобы я не уснула, – бормочет она. Вскоре и у тебя закрываются глаза.

Ты просыпаешься под утро и будто оказываешься в воспоминаниях о настоящем. Тихо работает телевизор. Ее горячая и тяжелая голова у тебя на руках.

Во рту пересохло, зрение расфокусировано. Ты будишь ее своей возней, и по ней видно, что она тоже пытается отыскать какую-то ясность в этом тумане.

– Я перейду на кровать, оставайся, – через силу говорит она.

– Хорошо, – отвечаешь ты. Она встает, а ты растягиваешься, занимая ее место. Но она качает головой, зовет следовать за ней.

В ее комнате темно, жарко, даже душно, но при этом уютно, будто в крепких объятиях великана. Здесь вы не произносите ни слова. Она опускает жалюзи, задергивает шторы, и в комнате воцаряется чернота, лишь из коридора проникает слабое рассветное свечение. Она ждет, пока ты расстегнешь ремень, пуговицы рубашки, оставшись в майке и боксерах в качестве пижамы, затем закрывает дверь, и вы погружаетесь во мрак. По памяти она находит путь к кровати, и ты на ощупь следуешь за ней. Комната совсем небольшая, здесь сложно маневрировать, но ты чувствуешь ее, она притягивает тебя. Ты лежишь щекой на подушке, а она утыкается носом тебе в шею. Ваши ноги переплетаются в следующем порядке: ее, твоя, затем ее, затем снова твоя, ваши руки обхватывают тела друг друга. Как будто для вас это обычное дело. В ее комнате темно, жарко, даже душно. Здесь вы не произносите ни слова, но легкими шагами идете в сон. Вы не произносите ни слова, и даже если бы сказали, любое слово подвело бы вас, потому что язык не в силах передать все, что происходит в моменты такой близости.

Утренний свет пробивается сквозь жалюзи, тебе пора. Просыпаешься, лихорадка прошла, но смятение никуда не делось. В мыслях хаос. Во рту пересохло, зрение расфокусировано. В этот раз она не просыпается от твоей возни, но когда ты тянешься к дверной ручке, из ее губ вылетает слабый стон протеста. Она берет тебя за руку, притягивает к себе, целует. Слова тут ни к чему. Ты наклоняешься и целуешь ее в лоб.

Выходишь на утренний воздух, пытаясь найти ясность в своем собственном тумане.

На следующий день ты снова поднимаешься на лифте к ней, на четвертый этаж. Стучишь в дверь. Широко улыбаешься. Сегодня у вас съемки для проекта, из-за которого все это и началось, и ты чувствуешь, как она дрожит, пока вы обнимаетесь, но не знаешь, ты не знаешь, в чем причина – может, в том, о чем вы не захотите вспоминать? Ты гадаешь, как бы объяснил произошедшее очевидцу, о котором мечтал ранее. «Но ведь ничего не было», – скажешь ты. Очевидец покачает головой, как бы говоря: «Ты разве не понимаешь, что это значило?» Лежать, будучи в трезвом уме, чувствовать себя в безопасности, обнимая чей-то неясный силуэт, – самое верное доказательство существования. Это и есть любовь? Чувство безопасности? Пожалуйста, вот ты и в безопасности рядом с ней, и единственная преграда между вами – молчание.

– Как себя чувствуешь? – спрашиваешь ты.

– Волнуюсь. Из-за всего этого, – говорит она, указывая на съемочное оборудование, которое ты устанавливаешь.

– Все будет хорошо. У тебя все получится.

– И насчет нас тоже. – Пауза. – Может, нам стоит…

Звонок в дверь.

– …поговорить об этом, – заканчивает она фразу. – Может, нам нужно поговорить об этом? Но ничего ведь не произошло, да?

– Да. Ничего не произошло.

– Значит, все в порядке?

– Абсолютно. Да ведь?

– Да. – Снова звонок.

– Иди открывай.

– Сам иди открывай! – Вы улыбаетесь абсурду ситуации, ощущению, будто она абсурдна.

Полдня ты снимаешь ее друга, он поэт. Позже, намного позже ты заинтересуешься его творчеством и наткнешься на стихотворение «Перед расставанием» – закольцованный текст без начала и конца о том, что остается недосказанным. О встречах и расставаниях, о паузах между телефонными гудками, похожих на перкуссионные брейки, когда самый громкий звук – это твое собственное дыхание. Поэт видит невысказанное в ваших с ней объятиях. Поэт видит и круги на поверхности воды, и тонущий камень, который стал им причиной. Поэт видит тебя, видит ее, и ты благодарен ему за свет в этом тумане.

Вы ужинаете втроем, а когда ты уходишь, поэт, который видит тебя и ее, видит круги и тонущий камень, велит вам остерегаться проблем.

Проблема в том, что в тот момент, спустя пару дней после ее приезда, спустя пару дней с начала этой лихорадочной фантазии, вы проводите съемки, а она смотрит на тебя, говоря с поэтом. На миг она теряет внимание и смотрит тебе в глаза одну, две, три секунды, а затем приходит в себя. Просматривая материал, ты с уверенностью можешь сказать, что затаил дыхание и смотрел ей в глаза одну, две, три секунды, а затем пришел в себя: камера слегка дернулась, когда ты вернулся в реальность. Проблема в том, что ты рад таким проблемам. Теперь тебе ясно, откуда берутся все клише, и ты бы с радостью лишался способности дышать по три секунды зараз и даже дольше, смотря на эту девушку.

Проблема в том, что вы делите не только ужин, а в том, что вы потихоньку начинаете делить друг с другом другие стороны жизни. Вы идете со станции к ней домой, и уличные фонари по очереди окунают вас в круги резкого света. Обсуждаете спектакль «Братьям впору»[4], на который оба ходили. Он был в лондонском репертуаре совсем недолго, но ты успел посмотреть его дважды, и каждый раз у тебя перехватывало дыхание, а слезы одна за другой обжигали щеки. Это пьеса об условиях, в которых безусловная любовь может разрушиться; в финале каждый понимает, что не сможет без слез вспоминать о своем брате.

– Я тоже на него ходила и была поражена, но не уверена, что в том же самом смысле, – говорит она.

– Я нянчился с братом. Я знаю, что такое братская любовь. Это радость и боль, а иногда у меня настоящая злость на него. Он мне как друг и в то же время как сын.

Она не видит, как ты плачешь в темноте, но держит тебя за руку, поглаживая подушечкой большого пальца по тыльной стороне ладони. Этой близости, этого уюта достаточно.

12

Проблема в том, что на следующий день туман приходит, как ночная дымка. Вы сидите на холодном бетоне в здании Национального театра, но вам тепло от вашей лихорадки. Так трудно сосредоточиться. Ты жаждешь ее прикосновений. Прошлым вечером вы снова обнимались.

– Тебе правда нужно идти?

– Правда. Надо пораньше вернуть оборудование.

– Пораньше – это когда?

– Он просит к семи.

– Блин, это и правда рано. – Она прижимается к тебе еще сильнее, хотя это невозможно. – Увидимся завтра?

– Конечно, – говоришь ты.

Проблема в том (и это важно!), что ты окунаешься в жар этой лихорадочной фантазии и выныриваешь, только чтобы прыгнуть туда снова. Говоря словами художника Донасьена Грау: когда сознание утопает в экстазе, умение рефлексировать и задавать правильные вопросы становится невозможным. Ты не задаешь себе вопросов. Не спрашиваешь, при каких обстоятельствах вы с ней познакомились. Не думаешь о том вечере в пабе, когда ты убедил Мелиссу представить вас друг другу. Не думаешь о том вечере, когда вы втроем оказались в ее квартире и твои чувства к ней были заметны, как маленькая свечка в темноте. Не думаешь о том, что Мелисса больше не считает тебя другом, не отвечает на звонки и сообщения. Не думаешь о том, как это выглядит. Не думаешь, а только чувствуешь. Вспоминаешь о том, что еще не произошло. Ты хочешь довольно вздохнуть, утолив голод. Хочешь обнимать ее, лежа в темноте. Хочешь…

– Ты вообще меня слушаешь? Пойдешь на спектакль сегодня вечером? – спрашивает Джастин.

– Я с другом встречаюсь, – отвечаешь ты.

– С другом, значит?

– Да, с другом, – настаиваешь ты. Интересно, кого ты пытаешься обмануть – Джастина или себя?

– Давай зайдем куда-нибудь выпьем, а потом поедешь. Во сколько ты с ней встречаешься?

– Откуда ты знаешь, что это девушка?

– Чувак, я не вчера родился.

– В смысле?

– Ты выглядишь, будто тебя автобус переехал, а ты просто поднялся, отряхнулся, и все повторилось. Ты выглядишь, будто мечтаешь о том, когда же тебя снова собьет автобус.

– Весьма странная аналогия.

– Я что, неправ?

Он прав. Ты снова погружаешься в воспоминания о том, чего еще не произошло. Хочешь довольно вздохнуть, утолив голод. Хочешь, чтобы ваши тела сказали то, что невозможно выразить иначе.

Позже тем вечером она спрашивает, выпьешь ли ты с ней где-нибудь на Ливерпуль-стрит. Не думая, ты тут же прощаешься с друзьями. Джастин смотрит все просекшим взглядом и ничего не говорит.

– Но ты ведь только что билет на спектакль купил, – вмешивается другой твой друг.

– Я могу его забрать, – предлагает его спутница, присоединившаяся к вам пять минут назад.

– Супер. Проблема решена.

Ты оставляешь друзей, ускоряя шаг, идешь через Сохо к Пикадилли-серкус. По синей ветке до Оксфорд-серкус, затем на красную до Ливерпуль-стрит. Чертишь к ней линию. Нет, линия всегда была, есть и будет, а ты стараешься усилить, укрепить ее.

Телефон пиликает, стоит тебе выйти из метро на улицу.

Ты где?

Уже иду.

– Я напилась, – говорит она, когда ты садишься рядом с ней в ресторане. Ее глаза сверкают серебром, отражая все, как зеркало. Она берет твою руку в свою и кладет к тебе на бедра. Так она чертит линию к тебе; делает это с тех пор, как началась эта лихорадочная фантазия. Или нет, намного раньше. Ты начертил линию к ней в тот момент, когда попросил вас познакомить. Она начертила линию, когда предложила взять такси до ее дома. Линия всегда была, есть и будет, но вы оба пытаетесь усилить, укрепить ее.

В баре «счастливый час», она знакомит тебя со своими друзьями, Рэей и Люком. Стол заставлен самыми разными коктейлями, бокалы звенят и стучат друг о друга, отовсюду доносится смех. Вы сидите, прижавшись друг к другу, ее голова на твоем плече. Люк указывает на вас и спрашивает:

– Так, значит, вы двое того, да?

– Что, прости?

– Ну, вы… – Он придурковато подмигивает.

Если бы он только знал. Этот грубоватый белый парень, который большую часть вечера самодовольно разъяснял всем важность своей персоны – он, между прочим, врач, – и должен был стать твоим очевидцем? Должен ли ты был наклониться к нему и разъяснить, что вы «того» не в том смысле, а в другом, и этого вы оба еще не можете осознать? Рассказать, что семечко, брошенное тобой глубоко в землю, проросло в неправильное время и что цветение стало неожиданностью для вас обоих?

– Да ладно, видно же, – говорит он.

– Что видно? – спрашивает она.

– Вы трахаетесь.

– Что? Нет!

– Да, еще как.

– Это неправда.

– Здесь же все свои. – Он обводит руками стол. – Вы оба молодые, привлекательные. Не вижу причин что-то скрывать.

Может быть, он и не очевидец, но уж точно заставил вас взглянуть правде в глаза.

– Мы не спим друг с другом.

– Хм, – говорит Люк, отпивая из бокала. – Ну, вы были бы неплохой парой. – Он улыбается сам себе. Она ослабляет хватку на твоем запястье. Только сейчас ты осознал, что вы вдвоем сражались против этого человека.

– Стоп, а как вы познакомились? – спрашивает Люк.

– Через подругу.

– А, твою девушку? – Вопрос Рэи все только усугубляет.

– Вас познакомила твоя девушка? – Люк уже почти залез на вашу половину стола.

– Мы больше не встречаемся.

– Вот те на, – говорит он с нескрываемым удовольствием.

Вы идете в свежем вечернем воздухе, держитесь за руки, она притягивает тебя ближе к себе. Пару секунд приходит в себя, глаза сверкают серебром, как зеркало, в котором твое искаженное отражение. Вечер вторника, вы стоите посреди рынка Спитал-филдс. Она вернулась вечером в субботу, и ты, не думая, прочертил линию к ней. Не думая, стал приходить к ней каждый день. Не думая, приложил к ее щеке ладонь, и она прижалась к ней с мимолетным наслаждением на лице. Она берет твои руки в свои.

– Пообещай, что ничего не изменится, – говорит она.

– Я не могу этого обещать.

– Ты должен. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы позволить чему-то поменяться. Ты мне как лучший друг, – она сглатывает, – и даже больше.

– Хорошо, ладно, – отвечаешь ты, пытаясь прийти в себя. – Обещаю.

В каких условиях невыносимое становится вдруг вполне переносимым? Недосказанное в итоге открывается – меняется, обретая неожиданные формы, провозглашает свое существование в прикосновениях и вздохах, в быстрых и долгих взглядах.

В ее комнате темно, жалюзи опущены, шторы задернуты. На комоде бутылка воды – средство от похмелья. Не особо действенное средство, но лучше, чем ничего. Как бы то ни было, она говорит, что хочет переодеться в пижаму, и ты отворачиваешься, потому что прямо сейчас ты сильнее всего жаждешь утонуть в тепле ее плоти. Она хлопает тебя по плечу, берет за талию и разворачивает к себе. Встает на твои ноги и кладет голову к тебе на грудь, слушая сердце, отбивающее ритм барабанов.

– Медленно. Очень медленно бьется. Наверное, ему очень спокойно.

Она забирается в кровать и оставляет половину постели открытой, словно дверь. Точно как вчера и в тот, другой раз она наблюдает за тобой и ждет, пока ты откажешься от всех условностей. В темноте полуночи ты устраиваешься рядом с ней, но она мотает головой:

– Сначала свет.

Прежде чем ты выключаешь лампу, вы, ничего не говоря, встречаетесь глазами. В этой встрече взглядами не нужны слова. Это честная встреча.

– Спокойной ночи, – говорит она.

– Спокойной ночи. – И на мгновение ты выныриваешь из этой лихорадочной фантазии, только чтобы прыгнуть туда снова.

Сегодня все по-другому, но точно так же. Она просовывает ногу между твоими, прижимается к тебе, а ее глубокое дыхание смягчается, округляется. Твое тело расслабляется и уплывает в сон, но она выдергивает ногу и отворачивается. Ты лежишь на спине, глядя в недвижную черноту ее потолка, и вдруг чувствуешь рядом движение.

– Все в порядке?

– Руку.

– Что?

– Руку.

Ты протягиваешь к ней свободную, не зажатую вашими телами, руку, и она перекидывает ее через себя, как одеяло, укутывается. Ее стопа нащупывает путь к твоим ногам и наконец устраивается между твоими икрами. Она немного сползает, чтобы уткнуться тебе в шею, щекоча кожу копной своих кудрей. Вы лежите вместе, будто для вас это обычное дело. Она тянется к твоей ладони, переплетает свои пальцы с твоими. Замочек. Сегодня все по-другому, но точно так же. В каких условиях невыносимое становится вдруг вполне переносимым? Недосказанное в итоге открывается. Оно меняется, обретая неожиданные формы, провозглашает свое существование в прикосновениях и вздохах, в быстрых и долгих взглядах. Вы хотели лишь лежать в объятиях друг друга в темноте. Теперь же вы открыли ящик Пандоры и оставили его на всю ночь без присмотра. Заставили друг друга поверить, что утром ничего не изменится. Ты действовал, повинуясь чувствам. Ты вспоминаешь о настоящем. Ты окунаешься в жару этой лихорадочной фантазии и выныриваешь, только чтобы прыгнуть туда снова.

13

Хочется поговорить о недосказанном.

Ты идешь по мосту Баттерси. Перегибаешься через перила: вода неспокойная, телефонный сигнал отличный, слова взволнованные, фразы косноязычные и недоговоренные, чувства – искренние. Стоишь на мосту Баттерси, наблюдая за рябью воды, и думаешь, что же дало толчок вашей первой волне. Она – в аэропорту – задает себе тот же вопрос, вспоминая, как вы впервые встретились. Пытается понять, что произошло между вами в тот вечер, и осознает безнадежность этой попытки. Она думает о вашей пьяной экскурсии из центра на юго-восток Лондона. И тут же – о пяти днях, в течение которых вы практически не расставались, в течение которых между вами ничего не произошло, просто двое друзей спали в одной кровати, перейдя ту черту интимности, к которой не каждому суждено приблизиться. И возникает вопрос: где сустав? Где трещина? Где перелом?

– Мы сейчас просто ходим кругами.

– Да к черту, оставь это мне.

– Мы оба знаем: в последние дни что-то случилось, нельзя делать вид, что все в порядке.

– Ничего не случилось.

– В этом-то и дело. Было бы куда легче, если бы мы переспали. Но произошло что-то… не знаю. Все стало слишком сложно.

Ее дыхание тяжелое, как и молчание в трубке.

– И что нам делать?

– Лично я завязываю.

– В смысле?

– Я не хочу продолжать. Слишком много всего навалилось. Ты мой друг. Один из самых близких. Ну и потом, вспомни о моей бывшей. Вот Мелисса позабавится, она же это предвидела. Нет, все слишком сложно.

– И что тогда? Что ты собираешься делать?

– Пойду в самолет, объявили посадку.

На следующий день ты едва слышишь ее голос из-за звона посуды в кафе. Выходишь на улицу, измеряя шагами пространство у входа. На Брик-лейн слишком тихо даже для буднего дня. Ты в футболке, потому что в весну уже прорывается лето. Безоблачное синее небо увенчано оранжевой короной. Ты шутишь, смеешься, потому что так легче: открыть ящик и сразу же закрыть, заколотить гвоздями, пока не…

– Скорей бы этот период одиночества закончился.

– Ага.

– И твой тоже.

– Оу, хм, – она шмыгает носом, – ну я как бы уже…

– Что, прости?

– Мой, э-э, мой закончился вчера.

– Но ты же вчера улетела!

– Вот вчера это и произошло.

– Ох же, ну ладно.

– Все нормально?

– Да, – лжешь ты, – все в норме.

– Это странно.

– Да уж.

– Но ведь я тебе ничего не должна, мы друзья.

– Не должна, мы да, мы друзья.

– Думаю, мне пора.

– Ладно.

Она колеблется, прежде чем положить трубку.

Какое-то время ты не можешь сдвинуться с места, припаркованная машина возникает за спиной будто из ниоткуда.

В тот же день ты вызываешь «Убер» – идти от станции до дома твоего друга слишком далеко, к тому же быстро стемнело, спустилась непроглядная темнота. Ты сделал два-три шага, и уже видишь нужный дом. Можно разбить камнем окно. Думаешь о приятном вечере под музыку, с бокалом вина. О вкусной еде и хорошей компании. Ты погружаешься в воспоминания о том, чего еще не произошло, когда тебя вдруг останавливают, как вылетевший на тротуар автомобиль. Тебе говорят, что в районе произошел ряд ограблений, и ты подходишь под описание грабителя. Спрашивают, куда ты направляешься и откуда пришел. Говорят, ты возник из ниоткуда, как по волшебству. Они не слушают твоих протестов. Не слышат твоего голоса. Не слышат тебя. Не видят тебя. Они видят кого-то, но этот человек – не ты. Просят открыть сумку. Вытряхивают то, что внутри, прямо на землю. Они говорят: такая работа. Свободен, можешь идти.

Останавливаешься на полпути к входной двери, на лестнице. Ты опустошен так, будто выпотрошили тебя, а не твою сумку. Руки и ноги не слушаются. Неизвестно, сколько времени ты стоишь перед дверью, пока друг не звонит и не спрашивает, где ты. Ты говоришь, что планы поменялись, ты не сможешь подъехать. Заказываешь «Убер» и едешь домой.

Ты никому не говоришь о том, что случилось и как жестко они тебя задержали. Твой друг вел машину: одна рука на руле, другой он жестикулирует, помогая себе проповедовать. Ты помнишь, как вы говорили о вере, о Боге, о красоте и о том, чего нельзя объяснить. Помнишь, как вы говорили о религии и силе, и о том, что значит быть черным. Помнишь, как пошутил, и серьезное лицо твоего друга повеселело, он даже рассмеялся. Сама шутка не вспоминается, но ты уверен, что – как большинство твоих острот – она была быстрой и меткой, завязанной на том, что можно и нельзя объяснить. Ты помнишь, каким было молчание под тяжестью всего невысказанного, всего, что имелось в виду. Момент затянулся, и ты знал, что вы оба хотели сказать, как вам тяжело и страшно, но при этом знали наизусть песню, что зовется «Сдержанность в словах». Вместо этого ты сказал, что голоден. Друг припарковался, и шины издали скрежет-скрип-вскрик.

Второй раз за неделю. Ты не устал от этого?

Скрежет-скрип-вскрик: «Выйдите из машины, выйдите из машины, выйдите из машины». Они приказали лечь на землю чисто символически. Притвориться мертвым. У тебя вырывается слабый, тупой, как нож для масла, крик. Ты слышал, как он звенел в груди, заслоняя все незначительное. Полное затмение. Придя в сознание, ты был сам не свой. Вот что такое смерть, думал ты. Полное затмение. Небо почернело. Ха. Ты посмотрел одному из них в глаза и узрел Дьявола. Его указательный палец лежал на спусковом крючке, будто держась за ниточку жизни. Казалось, тот человек был напуган: даже со своим наморщенным лбом и жестким взглядом он выглядел напуганным. Казалось, он был напуган тем, чего не знал, чем-то другим. Он был напуган, потому что вместо того, чтобы спросить себя, подумать о своих принципах, заполнять пустоту в своей душе, – он смотрит на тебя, как на опасность. Ты подходишь под описание. Не полностью укладываешься в профиль, но он впихнул тебя туда. Казалось, он был напуган. Все они были напуганы. Ты бы не принял их извинений и протянутых рук, потому что в темноте даже они могут стать оружием. Такая глупая ошибка. Второй раз за неделю играешь мертвого. Спросим любого, кто когда-либо подходил под описание: приходилось ли тебе притворяться мертвым? Ты жил когда-нибудь так, чтобы не привлекать к себе внимания? Ты устал?

Но когда это происходит второй раз за неделю, появляется необходимость рассказать кому-нибудь, пусть даже самому себе:

«Я шел домой. Маршрут как всегда – через парк. Полминуты ходьбы. Если бы так. На перекрестке остановилась машина. Жутковато, потому что уже поздно, темнота хоть глаз выколи, фары выключены, но автомобиль не паркуется – и внутри сидят водитель с пассажиром. Я присматриваюсь, и фары зажигаются на полную, ослепляют. Вдруг машина начинает двигаться в мою сторону, медленно, еле ползет. Я решил ускорить шаг. Иду быстрее, но знаю, что авто догонит меня прежде, чем я окажусь у двери. Машина подъезжает, и водитель опускает окно, но ничего не говорит мне, и пассажир тоже молчит, они просто едут за мной очень медленно. Странно это, я даже не заметил полицейских наклеек на машине, пока они не отъехали достаточно далеко».

Прошла уже неделя с того вечера, как она позвонила тебе и сказала взять такси – и ехать к ней. Все эти дни прошли как-то смазанно. Сегодня суббота, ты поздно встал. Родители уже не спят. Что-то не так. Ты это чувствуешь. Заходишь к ним в комнату: отец сидит на краю кровати. Плечи ссутулены. Словно бы вся его сущность ссутулена. На щеках следы слез. Ты обнимаешь отца – и он начинает дышать спокойнее в твоих руках.

– Твой дедушка умер, – шепчет он.

Скорбь гремит у тебя в голове, будто камешек в ботинке. Ты не видишь, куда идешь. Звонишь ей. Несмотря ни на что, ты звонишь ей, своей лучшей подруге, говоришь, что устал всей душой, что вроде бы примирился со смертью, но боль каждый раз одинаково сильная. Она не кладет трубку, молча слушает твои всхлипы, а когда ты перестаешь плакать, она пытается отвлечь тебя, а когда разговор заканчивается, говорит, что любит тебя, и ты отвечаешь тем же, надеясь, что это правда.

Но даже сейчас ты недоговариваешь. Ты не можешь поделиться с ней воспоминаниями о том, как однажды вечером отец зашел в твою комнату с маленьким черным телефоном специально для международных звонков.

– Это дедушка.

Ты весь напрягся. Из телефона в руке отца доносился белый шум. Ты, конечно, знал мужчину на том конце провода: вы разговариваете несколько раз в год, задаете друг другу формальные вопросы о делах и здоровье, но дальше формальностей не заходит. Да, вы родственники, но ты его не знаешь. Берешь телефон и идешь в свою комнату.

– Алло.

– Ты не звонишь мне?!

– Что?

– Не звонишь мне. Совсем про меня не помнишь. А ведь мне не так долго жить осталось, я в любой день умереть могу.

– Понял, – сказал ты и, выбежав из комнаты, вернул телефон отцу.

Вернувшись в комнату, ты понял, почему тебе стыдно. Дед был кругом прав. Ты ему не звонил. Ему было за восемьдесят, и, пережив несколько инсультов, он уже не мог обходиться без посторонней помощи.

На кухне ты пытаешься понять, почему плачешь на самом деле: потому что потерял его или же потому, что потерял себя?

Быть тобой – значит извиняться, а извинение часто представляет собой недосказанность. Ее невозможно контролировать, может прорваться в любой момент.

Ты хочешь сказать, что проще прятаться в своей собственной темноте, чем открыться и стать уязвимым. Не лучше, но проще. Как бы то ни было, но чем дольше ты будешь это в себе задерживать, тем скорее начнешь задыхаться.

В какой-то момент придется начать дышать.

14

Спустя несколько месяцев после того, как прошла лихорадка, ты отправляешься из своего дома в Беллингеме в гости к Каре, в Джипси-Хилл. На улице май. Ты запоминаешь шнур удлинителя, змеящийся в траве, как ниточка бесхозной мысли, и женщину, обрезающую живую изгородь. Мимо, по склону холма, идет мужчина – он несет на плечах маленькую дочку. В ушах у нее крохотные золотые серьги-колечки. Она сидит, свесив ноги мужчине на грудь и крепко вцепившись ему в плечи, а он руками придерживает ее за талию. Солнечный свет провожает их вниз по склону. Ты идешь вперед.

Ты сидишь в саду с семьей Кары. Она, два ее брата, отец. Старший брат протягивает тебе пиво, твоя шея вспотела. Расстегиваешь верхнюю пуговицу, высвобождая бусинки пота, застрявшие между тканью и кожей. Вы сидите, купаясь в первых намеках на летнее солнце, в его ленивом, неподвижном тепле. Время плывет. Ты держишь пустую бутылку, а Кара отхлебывает пиво из стакана.

– Давай-ка уединимся, – говорит она.

Вместе с Карой ты сидишь на диване. Она твоя давнишняя подруга, и если она придвигается ближе, то в этом нет ничего странного. В школе именно она терпеливо ждала тебя – скрестив ноги, выгнув шею дугой над экраном смартфона – с долгих баскетбольных тренировок целыми вечерами. Смотрит добрым, внимательным взглядом:

– Хорошо поиграли?

Невнятный, запыхавшийся ответ постепенно обретал логику, становился четким. Вы гуляли без всякой цели, чаще всего – к просторам полей. Мерили окрестности степенным ровным шагом, снова и снова. Время расплывалось и собиралось вместе, только когда родители звонили узнать, где ты. Расставаясь, ты прижимал ее хрупкое тело к своей груди. Отказывался от предложения подбросить, шел пешком, чтобы обрести логику, найти четкость.

Сидя на диване она изучает тебя тем же внимательным взглядом.

– Что с тобой происходит? – спрашивает она.

– Хочу встретиться с одной подругой – и не уверен, надо ли.

– Почему?

– Плохое предчувствие.

– Ну, тогда не встречайся.

– Но я хочу ее увидеть. Она всего на пару дней приехала из Копенгагена.

– Доверяй интуиции.

Ты не провидец, но тебе стоит почаще прислушиваться к себе.

Выходишь от Кары, автобус № 3 змеится к Брикстону, где ты должен встретиться с ней и поэтом. Кажется, что лихорадка вовсе не проходила, ты как будто вернулся в тот ваш совместный ужин после съемок. Как и тогда, прежде чем уйти, поэт, который видит вас вместе, замечает круги на воде и тонущий камень, и советует остерегаться проблем.

Из «Нандоз» в Брикстоне вы направляетесь в кинотеатр «Ритци». В бар кинотеатра. Ты заказываешь виски – на ее лице недоумение. Она берет сладкий сидр. Вы сидите за шатким столом на балконе бара и пьете как можно быстрее, пока напитки не разлились. Ты сидишь спиной к улице, сначала слышишь крик, затем звук бьющегося стекла, вопли обвинений, гнев, общую истерику. В такие моменты чувства обостряются. Ты смотришь с балкона на улицу, чтобы вместе со всем Брикстоном наблюдать за толпой полицейских вокруг женщины. Один из них прижал ее к земле коленом. Собравшиеся на балконе обсуждают свои нерадостные предположения, а кое-кто приходит в отчаяние от своей беспомощности.

– Если бы я только мог ей помочь.

Другой человек произносит слова утешения:

– Это невозможно. Им, людям, прожившим в Брикстоне много лет, уже ничем не поможешь.

В тебе поднимается гнев, в такие моменты чувства обостряются, но сознание твое при этом остается ясным, как нетронутое изморозью окно: ты видишь женщину, придавленную к земле коленом полицейского.

– Ты в порядке? – спрашивает она. Мотаешь головой.

– Допивай и пойдем отсюда.

Вы идете к Херн-Хилл, рядом шумит карибский праздник. Ты посматриваешь на нее, она выглядит слегка потерянной. Видишь ее широкую улыбку и задумываешься, совпали ли ожидания с реальностью. Кажется, да. Ты сознаешь, что разделался с виски слишком быстро, но отбрасываешь эту мысль, когда вдвоем вы идете в «Теско», пьете из одного стаканчика, из горла бутылки, оба пьете слишком быстро, напиваетесь слишком быстро. Все выливается. Прямо в автобусе, по дороге к ней, когда каждый хочет спросить другого о чем-то, но не решается. Вытираете пролитое. Так легче до поры до времени.

– Слышала, ты виделся с Мелиссой?

Колеблешься:

– От кого слышала?

– От Мелиссы. Мы столкнулись вчера на станции.

– Ясно.

– Она спрашивала, есть ли что-нибудь между нами. Я не смогла дать четкий ответ.

Ты тоже не смог. Неделю назад ты столкнулся с Мелиссой примерно также – на платформе, сойдя с поезда на вокзале Виктория. Это была ваша первая встреча за несколько месяцев, и она говорила с тобой кратко, сухо и резко, прежде чем перейти к делу.

– Вы с ней вместе, значит, да?

– С кем?

– Ты меня за идиотку держишь? – сказала Мелисса.

– Мы не вместе.

– Но ты этого хочешь?

– Откуда у тебя такие мысли?

– Повторяю: ты меня за идиотку держишь? Я заметила, как ты на нее смотришь, когда вы познакомились. И тот же взгляд был у тебя тогда, в декабре, когда я приехала к ней. Я слышала, как вы говорите друг о друге. Кого ты обманываешь? Эта история наверняка закончится вашей свадьбой. Вы же взрослые люди, посмотри правде в глаза. Я устала, что мне постоянно врут. И так-то фигово наблюдать, как твоя девушка и близкий друг влюбляются друг в друга. А если они еще и рассказывать ничего не хотят – полный бред. Давай говори, в чем дело.

– Если честно, я не знаю, – сказал ты.

Но ты знал. Когда желанию дается голос, ему дается еще и тело, чтобы дышать и жить. То есть ты сознаешь и признаешь нечто за гранью твоего понимания. Признаться Мелиссе было бы все равно что открыть ей потайные уголки желания, зарождение которого она и видела. Признаться Мелиссе было бы все равно что попросить ее сложить с тебя вину. Это бы уничтожило твое сопротивление и дало свободу действовать. Но для тебя легче молчать и сдерживать желание. Мелисса с надеждой ждала сколько-то времени, а когда не услышала ответа, развернулась и ушла.

По пути к ее дому, пьяный и шатающийся, ты спрашиваешь:

– Ты злишься, что я ничего ей не сказал?

Она мотает головой:

– Не особо.

– Значит, немного злишься.

Она улыбается:

– Когда она все рассказала, было странно. Будто ты только о себе переживал. Понимаю: встреча внезапная, но все-таки.

– Прости.

– Просто в следующий раз скажи мне, хорошо? – говорит она, обхватывая тебя за талию. – Как же я соскучилась.

– Я тоже, – отвечаешь ты. – Я тоже.

Когда вы заходите, она кидает на тебя недовольный взгляд, указывая на пустое место перед собой. Что ты там стоишь, спрашивает она. Иди сюда. Ты подходишь. Садишься на ковер, она – рядом, и ты касаешься ее голой ноги. «Ты не против?» – спрашиваешь ты. Не против, отвечает она, не против, так что вы здесь, пьяны, один из вас облился, но вы устранили последствия. Вы беседуете с молодым человеком, ее квартирантом, понимая, что третья партия ломает мелодию. Разговор движется, течет, несется, изгибается, но, когда квартирант уходит спать, становится ясно, что вы хотели остаться наедине.

– Ты не можешь сегодня здесь ночевать. Квартирант спит в моей комнате, а я с мамой.

– Я понял.

Она разворачивается и предлагает сесть на диван, затем кладет голову тебе на колени.

– Не дай мне так уснуть.

Снова меняет позу: переворачивается, укладывая ноги тебе на бедра, а голову – на диванную подушку.

– Я скоро лягу, – говорит она.

И снова: садится прямо и обнимает тебя, целуя в ткань футболки, в щеку, ты подаешься ближе, она тоже, как вдруг увиливает и снова, и снова касается губами щеки. Ты наклоняешься, трешься о ее нос, она отвечает тем же, на миг проскальзывает сопротивление или, может быть, она просто увидела ясность в своем собственном тумане. В этой игре слишком высокие ставки – но вы играете друг с другом на ее диване, на кухне, в коридоре. Ты хочешь пуститься в этот путь, и она тоже, но что-то не так.

– Эй, ты в порядке?

Она кивает, выпутываясь из сплетения ваших конечностей.

– Я думаю, тебе пора домой.

Ты идешь домой в Беллингем от Сиденхэм-Хилла, целый час размышляя, неужели нельзя устранить следы этой «протечки». Весь час размышляешь о том, как вы будете вспоминать этот вечер в будущем. Ты думаешь о разнице между правильным и праведным: правильное – связано с правилами, предписаниями, законами; праведное – предполагает духовную чистоту, святость, переплетенную с правильностью как состоянием. Карабкаться на шаткий пьедестал, чтобы достичь вышеупомянутого состояния (или качества), и ни за что не спускаться вниз, даже когда шатание станет очень опасным. Ты думаешь, что нельзя ошибаться в момент свершения поступка – только постфактум.

Думаешь о том, что значит желать свою лучшую подругу в этом смысле. Думаешь о том, как долго ты уже живешь с этим желанием, сдерживаешь и подавляешь его, потому что иногда легче прятаться в своей темноте, чем открыться, стать голым и беззащитным и щуриться от собственного света. Ты думаешь, а так ли у нее? Думаешь о том, всегда ли можно убрать последствия. Размышляешь, проходя знакомыми ночными улицами, но с новыми ощущениями. Когда солнце начинает подниматься из-за горизонта, ты уже в парке, лежишь на земле. Прохладная трава и жар твоего желания, недвижная природа и бег твоего бьющегося сердца.

15

Сейчас лето. В магазине, где ты работаешь, сломан кондиционер. Считаешь часы до конца рабочего дня. Считаешь часы, и целые дни растворяются в твоих мечтаниях о том, как бы оказаться в другом месте. Работа не ужасная, но в этом и дело: для временной передышки она уж слишком комфортна, а учитывая, что ты и твои коллеги – всего лишь винтики гигантской ретейл-машины, у вас хорошие условия.

Это большой магазин на одной из самых шумных улиц Лондона. Гигантские окна нужны, чтобы впускать как можно больше света и создавать иллюзию, будто закупаешься не в четырех стенах, а под открытым небом. Ты целыми днями мечтаешь о том, как бы оказаться в другом месте. Улететь куда угодно и гулять. В прошлом году ты так и сделал – улетел в Севилью в августе, когда жара сковывает все твое существо – сильнее, беспощаднее по ходу дня – и ослабляет хватку только после сиесты. По утрам ты рано вставал и спускался в ресторан на первом этаже гостевого дома, где, несмотря на свой приличный испанский, еле-еле справлялся с задачей заказать тостаду[5] и черный кофе. Остаток утра ты гулял по окраинам, а потом возвращался к себе подремать. Проснувшись, ты открывал настежь балконную дверь, впуская в комнату разноязыкое многоголосье улицы. Садился за маленький стол, доставал потрепанный черный блокнот и начинал писать. Иногда ты перекусывал и шел на еще одну прогулку, в центр города, заходил в бар, а потом в ресторан с тапас. Ты сидел, свесив ноги в реку Гвадалквивир. Берег был не огражден, и при желании там можно было искупаться. Другие тоже так делали – не купались, но свешивали ноги в воду, так что на берегу выстраивалась линия из болтающихся в воде ног и слышались тихие всплески воды.

Сейчас лето, и ты жаждешь простого бытия. Хочешь читать. Хочешь писать. Хочешь ужинать с незнакомцами и не отказываться от очередной порции выпивки в очередном баре. Ты хочешь танцевать. Хочешь тусить в подвальном клубе в свободной одежде, трясти головой под музыку каких-нибудь парней, играющих не потому что должны, а потому что не могут без этого. Сейчас лето, и ты с нетерпением ждешь, когда твоя тревога уляжется. С нетерпением ждешь, когда ночи станут длиннее, а дни короче. Ты ждешь, когда все снова будут собираться на чьем-нибудь заднем дворе и жарить шкварчащее на открытом гриле мясо. Ты с нетерпением ждешь, когда снова сможешь смеяться так сильно, что в груди заболит, а голова станет легкой. Ждешь той безопасности, которую приносит радость. Тыс нетерпением ждешь, когда забудешь – хотя бы ненадолго – тот экзистенциальный ужас, который стягивает тебе грудь и отдается болью в левом боку. Ты ждешь, когда забудешь это, и, покидая дом, понимаешь, что вряд ли вернешься назад в целости и сохранности. Ты с нетерпением ждешь свободы, пусть даже короткой, непродолжительной. Ты ждешь.

Сейчас лето. Ты работаешь. Дни и ночи становятся равными, учебный год окончен, но ты каждый раз удивляешься, поймав вдруг знакомый ритм, думая: «Я знаю эту песню». Не менее удивительно, что ты идешь по магазину быстрым, размашистым шагом. Она подстриглась, кудри стали пружинистее и короче, но в целом не изменилась: полное озорства лицо, в глазах играет огонек веселья, стройное тело передвигается с несколько неловкой грацией, которая уже стала ее фишкой. Ты обнимаешь ее, прижимаешь к себе как можно сильнее и понимаешь, что тепло между вами двумя так никуда и не делось.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваешь ты.

– И тебе привет!

– Да, да, привет, прив… ты вернулась?

– Ага.

– Когда, как, почему?

Она смеется, наслаждаясь тем, как ты заикаешься от радости.

– Иди сюда, – говорит она, обнимая тебя снова.

– Сколько же времени прошло? Месяц?

Она кивает:

– Вроде того. – Пауза. – Очень много прошло времени, слишком много. – Вы отстраняетесь, и она тянется к твоему лицу, но не касается, а как бы обводит его черты, давая тебе четкий ответ. Сейчас лето, и она прочертила к тебе линию, а может, эта линия была и будет. Сейчас лето, и слова все еще звучат несовершенно и неубедительно, вот почему вы просто молча стоите рядом, позволив телам открыть друг другу правду.

Сейчас лето, и все движется с замедленной скоростью. Легендарный DJ Screw из Хьюстона, пионер стиля ‘chopped and screwed’, поставил бы песню в «неспешном темпе, чтобы проникнуть в музыку и понимать слова рэпера. Я делаю свои треки так, чтобы каждый мог их прочувствовать». Для Screw замедлить песню означало позволить ей дышать.

Есть в этой неспешности приятная свобода: частота снижается, и все происходит не столько в голове, сколько в груди. Ты произносишь слова грудной клеткой. Ты чувствуешь глухой стук барабана, словно удары сердца. Ты произносишь слова грудной клеткой, и в твоем голосе звучит сила. Ты произносишь слова грудной клеткой и доверяешь себе. Ты говоришь, осознавая, что, замедлив речь, ты можешь дышать. Странно звучит: ты можешь дышать, как будто кто-то позволяет или не позволяет тебе что-то совсем естественное, основу жизни. Значит, кто-то позволяет или не позволяет тебе жить. Пытаешься вспомнить все случаи, когда ты не мог дышать, когда приходилось с усилием делать вздох, пытаясь преодолеть давление в левой части груди, пытаясь преодолеть давление необходимости не забывать дышать. Пытаясь преодолеть давление необходимости знать, как ты будешь дышать здесь.

Сейчас лето, так что успокойся, замедлись и дыши. Представь – игра в баскетбол, на дворе июль, суббота, и ты отдыхаешь в сторонке. Тянешься в сумку за своей 35-миллиметровой, довольно тяжелой камерой. Начинаешь снимать, а позже, опустив негативы в раствор, обнаруживаешь, что одно фото сделал случайно. Ты по чистой случайности нажал спуск затвора спустя долю секунды после предыдущего кадра. Было солнечно, поэтому через 1/250 секунды и позже, в проявке, получилось вот что.

Мяч оторвался от руки бросающего. Вращаясь, летит по воздуху. Все четверо участников этой игры двое на двое застыли в едином порыве и смотрят, как крученый летит по воздуху на скорости, неуловимой человеческим глазом. Бросающий хочет, чтобы мяч попал в кольцо. У других, конечно, свои намерения, но бросающий, само собой, хочет, чтобы мяч попал-таки в кольцо. На голубом небе – облачная пыль. Плюс двадцать шесть, субботний июльский день. Если мяч попадет в кольцо, игроки поймают его и начнут раунд сначала. А если нет, один или несколько игроков подбегут к мячу и продолжат играть. Они делают это, потому что им это нужно, они этого хотят, они делают это, потому что чувствуют эту игру.

Ты столько всего хочешь сказать, но слов не находится.

Сейчас лето, слова неубедительные, но иногда это все, что у тебя есть. Ты сидишь в своем саду, изнывая от жары. На столике перед тобой похрустывает лед в стакане, а блокнот лежит неподвижно – так неподвижен сейчас воздух, влажный и липкий. Ты пишешь ей письма, создавая для нее мир, которым можешь поделиться. Пишешь о том, как увидел висящую в небе сферу в необычное время суток; это луна покоилась там – бледная в свете дня, полновесная – ночью. Ты стараешься писать медленно, чтобы она расслышала твои слова, но тебе и самому это нравится – когда все идет не столько из головы, сколько из груди.

Кстати говоря, играет Tribe Called Quest, песня ‘The Low End Theory’. Ханиф Адбурракиб, рассказывая о своем альбоме, спрашивает: «Интересно, в какой вселенной оказался каждый из вас, позволив сердцу управлять своими музыкальными вкусами и дав отдых ушам?» Тебе тоже интересно, что заставило негласного лидера группы, ее главную движущую силу, убрать все лишнее с верхов и позволить низким частотам доминировать, произносить свою молитву, жаждать свободы. Ханиф услышал, и ты это слышишь – в альбоме нет никакой злости. Там целая череда персонажей, но это только потому, что основная тема альбома – быть увиденным, услышанным, стать свободным – пускай на краткий миг, согласно кивая в ответ на слова Phife в песне ‘Butter’, пусть только в приятной неожиданности от зажигательной читки Баста Раймса в ‘Scenario’. Потому что, как сказал Ханиф – и с этим не поспорить: «Что же это за жизнь, если твой путь начинается с обвинений в недостатках, затем ты в луже крови на земле или на фото для полицейского досье, или калека в инвалидном кресле?» Странная судьба у тебя и всех черных людей: всегда заметные и невидимки, громкоголосые и заглушенные. И как же странно, что приходится выгрызать для себя маленькие моменты свободы, напоминать себе, что ты можешь дышать. Но как прекрасно ощущение этих минут, когда ты дышишь и в твоем сердце отзывается каждое слово Phife или рефрен: «Этот мир наш, этот мир наш». Как прекрасно быть в толпе и случайно наткнуться взглядом на незнакомца, в двадцати-тридцати метрах, когда вы оба совершенно неосознанно двигаетесь в такт барабанам, потому что это не то, над чем вам приходилось думать, это просто то, что вы делаете. Понимая это, вы поднимаете руки, приветствуя друг друга, чувствуете общность. Как прекрасны такие мгновения, когда не нужно прятаться! Как прекрасно под звук барабанов осознавать, что иногда просто жить – уже радость!

Сейчас лето. На тебе шорты и майка без рукавов, но пот градом. Ее голос доносится до тебя через вал звука – в доме ты включил ‘The Low End Theory’ на всю громкость. Твой брат, должно быть, пригласил ее войти. Она говорит по телефону, улыбаясь и, как всегда, внимательно слушая собеседника. Подходит, целует тебя в макушку и садится напротив, подтягивая кюлоты.

– Жарко, – произносит одними губами.

Ты идешь в дом, чтобы налить ей воды с огромным количеством льда. Когда возвращаешься, она как раз кладет трубку.

– Привет, дружок.

– Как дела? – спрашиваешь ты, ставя ее стакан рядом со своим.

– Ой, да никак, – разводит руками, – сейчас же лето.

– Это верно.

Сейчас лето, и точно как в Севилье год назад, еще до вашей встречи, ты проводишь послеобеденное время на улице: вы едите и пьете, а после идете в дом.

– Спать хочу, – говорит она. Жара убила в ней всю жажду деятельности. От жары вы стали медленными настолько, что можете наконец слышать друг друга, слышать молитвы, слышать ваши желания. Слышать, чего вы оба хотите.

С ее последнего визита твоя комната слегка изменилась. Ты убрал со стола большинство книжных башен, осталась лишь стопа слева – там то, что ты уже прочел и что собираешься прочесть в ближайшее время. На полу лежит стопка виниловых пластинок; ты пробовал свои силы в сэмплировании – искал фрагменты мелодий, которые можно наложить друг на друга и создать новый ритм.

Она ложится на твою кровать поверх покрывала, но потом резко садится и снимает свои крупные серьги-кольца. Ты ложишься рядом, устраиваешься знакомым для вас образом. Уже не имеет значения, как давно вы так не лежали. Как будто бы для вас это обычное дело. Единственная разница в том, что теперь светло – солнце пробивается сквозь легкие шторы. Теперь это скорее дневная, нежели ночная греза.

Она притягивает твою руку к своей груди, ты пододвигаешься к ней, прижимаешься грудью к ее спине. Ее дыхание учащается.

– Все в порядке?

– Да просто я вдруг подумала, – говорит она сонным голосом, – что у тебя есть возможность убить меня во сне. – Ты не в силах сдержать смех.

– Это не смешно, – произносит она сквозь сон.

– Не волнуйся. Ты в безопасности.

Сейчас лето, и можно сидеть у нее на балконе, медленно потягивая вино из бокала. Весь день вы ходили по Лондону: из дома – в Национальный театр на Саут-Банк, затем гуляли вдоль плещущейся в своих пределах реки. Вы вернулись к ней в дом лишь сейчас, ближе к ночи. Вы говорите об искусстве, об экспрессии и подавлении, и тут ты вспоминаешь фильм 2016 года «Лунный свет». Впервые ты посмотрел его в бесплатном уличном кинотеатре, в Ист-Лондоне и был поражен тем, как цветовая гамма может передать настроение. Яркая палитра Либерти-Сити стала отличным фоном истории, которая затронула глубины твоей души. Голубой, розовый, фиолетовый… После просмотра у тебя не было слов. В поезде на пути домой у тебя тоже не было слов. Вернувшись, ты сразу прошел к себе в комнату. Слезы падали, как легкий дождик. Ты неслышно всхлипывал, тихо заглатывал воздух. На каждом этапе жизни Шайрона ты узнавал в нем себя. Ты узнал себя, когда пресекались и затыкались все его попытки выразить себя. Узнал себя скукожившимся, маленьким. Узнал себя, когда Хуан сказал Шайрону:

Дай мне коснуться твоей головы… пусть она отдохнет у меня в ладонях… я буду рядом, обещаю. Чувствуешь? Ты в центре мира, друг.

Шайрон парит на волнах, а потом барахтается в воде с поддержкой своего названного опекуна. В нужный момент Хуан отпускает его. Голова над водой, глаза закрыты, рот напряжен от усилий, – Шайрон плывет, неуклюже гребя руками. Хуан заливается громким смехом. Он смог. Шайрон плывет. Ты почувствовал глухой удар, стук барабана, словно сердца, когда заиграла ‘Classic Man’ Джиденны в стиле ‘chopped and screwed’ – музыкальные фразы замедляются все сильнее и сильнее, гласные растягиваются, частоты все ниже… в твоей груди, это в твоей груди. В финальной сцене Шайрон взрывается, словно шарик с водой: слезы бегут по щекам.

Кто ты такой будешь?

Я это я, друг. И не пытаюсь быть кем-то там еще.

После кино ты неслышно всхлипывал в своей комнате, тихо заглатывал воздух, но не потому, что было так больно, а потому, что у тебя все еще оставалась надежда.

Сейчас лето. Наливая вино в бокал, она просит:

– Почитай мне. Ты давно не читал мне вслух.

Последним, что ты ей читал, был отрывок о прошлогоднем лете, 2017 года, когда ты стал свидетелем неконтролируемого приступа гнева, подобного огромной надвигающейся на берег волне. Ты записал свои мысли на этот счет, надеясь выстроить повествование вокруг конфликта, бурлящего в тебе. Хотел бы ты сказать, что это было случайное проявление жестокости, но оно таким не было. Все не так просто.

Давайте присмотримся к парню в наручниках, которого ты видел, сидя у стены. Его красивые дреды обрамляли лицо, как портьеры, он так хотел быть увиденным и услышанным, и то, что привело его к желанию быть увиденным и услышанным, в свою очередь, привело его к тому, чему нет оправдания, но есть объяснение. Спросим, например: что было раньше – жестокость или боль? Распад всего твоего существования на части, связанные с тем, что случилось в прошлом, и тем, что происходит в настоящем, и будет происходить дальше, ты хотел сказать, что был акт жестокости, был случай, который много-много лет назад начал ту жизнь, которую ты сейчас ведешь. Ты не мог осмыслить это сразу, поэтому записал вопрос и попробовал пристроить его в разные фрагменты текста в надежде, что никто не спросит, почему в руке черного парня с красивыми дредами – острое лезвие, пронзающее темную кожу, не захочет узнать, почему все это вообще произошло, но спросит, что стало причиной.

Ты прочел ей этот отрывок через несколько недель после знакомства. Ты уже читал ей кое-что раньше, но этот фрагмент был куда откровеннее, куда ближе к тебе настоящему. Да, ты говорил о травме, но это была твоя травма, и ты не возражал, чтобы она о ней узнала. Ты дал ей рукопись, и этого было достаточно. Ей не надо было объяснять, что ты тоже можешь радоваться, злиться, бояться, что иногда тебе страшно возвращаться домой в позднее время, потому что неизвестно, какая тебя настигнет судьба: та, что похожа на тебя, или та, что не желает тебя замечать или не желает замечать тебя настоящего. А может, ты вообще вернешься домой в целости и сохранности, чтобы прожить в страхе еще один день.

Сейчас лето. С ней ты свободен, а значит, тебе не нужно прятаться. Если голос и дрожит, то лишь потому, что тебе тяжело говорить об этой правде жизни. Читаешь следующий отрывок:

Полицейские дают друг другу предупреждающий знак, как в тех видео, где, заметив наличие какого-то предмета в руке черного мужчины, один кричит другому: «Берегись, оружие!» – они успевают всадить в него дюжину пуль, пока заряды у обоих не заканчиваются. Четыре – в цель, в тело, которое больше не принадлежит человеку, возможно, и не принадлежало никогда, ведь это не внезапная бесправность черных позволила двум полицейским стереть с лица земли чужую жизнь всего лишь из подозрения, нет, не внезапная – предубеждения относительно черных молодых людей существовали задолго до этого момента, до того, как он вдруг подошел под описание, до того, как двое полицейских на вертолете сочли его вандалом, бьющим автомобильные стекла, хотя у них не было доказательств, хотя им всего лишь сказали: «кто-то» в районе бьет автомобильные стекла, нет, это не случилось внезапно, это началось много лет назад, задолго до рождения этих троих, задолго до всех нас, и продолжается значительно дольше, чем видео длиной в 1:47 мин, где мне показывают убийство…

Вы сидите на диване, ты читаешь отрывок из еще не законченного текста. Голос дрожит, ты начинаешь нервничать, и она вдруг сжимает твою ногу своими тонкими пальцами. Еще несколько минут назад вы были на балконе. Прохладный вечер, она курила – и веки ее легко трепетали с каждым вдохом. Попросила почитать для нее. Этого давно не было. Ты притворился, что просматриваешь текст на экране телефона, хотя прекрасно знал, где должен остановиться палец. Начал чтение тем тоном, каким, на твой взгляд, может рассказывать историю старый друг. Ты начал чтение и вернулся в тот момент, когда видео пересекло Атлантику на крепком корабле интернета. Тело мужчины как будто смялось, и он упал на колени, словно пытаясь ползти. Если твой голос дрожит, то лишь потому, что тебе тяжело говорить об этой правде жизни. Ты в ярости оттого, что полицейские подали друг другу предупреждающий знак, как в тех видео, где, заметив наличие какого-то предмета в руке черного мужчины, один кричит другому: «Пушка, у него пушка!» – они успевают всадить в него дюжину пуль, пока заряды у обоих не заканчиваются. Ты в ярости оттого, что Штефан, и Элтон, и Майкл, и ты, да, ты тоже получали это предупреждение, совершенно не сознавая, откуда и когда ждать опасности. Ты просто знал, что ты в опасности.

Здесь и сейчас безопасно, но слезы по-прежнему льются.

– Я просто пьян.

– Все в порядке. Здесь ты в безопасности.

16

О, летние месяцы. Раз влюбиться означает растить желание, которое может и не воплотиться, то любить – значит продолжать взращивать его, это чувство, веря в то, что все сбудется.

– Почему ты пригласил меня сегодня?

– Странный вопрос. Ведь мы друзья, – говоришь ты.

Рассветный час обостряет чувства. Цвет хаотичными штрихами прорывает небесный холст. Ты порезался и посасываешь ранку на большом пальце; пытался открыть бутылку сидра ключом, и острый край крышки прошел через кожу. Вас немного развезло от спиртного и тепла, но вы так же честны друг с другом.

– Ну, просто обычно мы сталкиваемся где-нибудь или созваниваемся и сразу встречаемся. А в этот раз все так… официально.

Ты пожимаешь плечами:

– Просто хотел выделить время специально для тебя.

– Я это ценю, – говорит она. Хочет сделать глоток, но в стакане пусто. – Может, пойдем?

Утром она почему-то на тебя разозлилась. Ты догадывался, из-за чего, и стал просить прощения с таким видом, с каким в кино обезвреживают бомбы: зажмурив один глаз, быстро перерезав провод и надеясь на лучшее.

Она попросила тебя сделать пару ее портретов. Ты подвел ее к кирпичному бортику балкона и подождал, пока вы оба расслабитесь. Когда она доверила тебе свою уязвимость, у тебя затряслись руки и было сложно сфокусировать на ее лице объектив. Кадры напоминают схватку: двое сражаются со своими чувствами друг к другу. Мимика не лжет. Глаза расширяются, кожа вокруг рта натягивается, или твой любимый из всех, самый последний кадр, на котором ты настраивал объектив, наведя камеру в тот момент, когда она смотрела на тебя: не в объектив, а на тебя, и все притворство улетучилось, как паутинка по ветру.

После захода солнца вы шепотом открывали секреты и тайны под одинокой пустотой неба. Она спросила, с кем ты…

– Что за вопрос, – прервал ты.

– Не то чтобы я тебя не знаю, просто есть лакуны там и тут, которые нужно заполнить.

То же самое можешь сказать ты про нее. Но, возможно, именно в незнании рождается знание – благодаря интуитивному доверию, которое вы оба пытаетесь истолковать и осмыслить. Но оно просто есть.

Едешь с юга на север в метро, по главной ветке, выныривая, только чтобы снова нырнуть. Заходишь в паб, тебе говорят пройти вниз по ступеням, в похожий на бункер подвал.

– Что сегодня пьешь? – спрашиваешь ты.

– Мы пьем… ром с колой?

– Простой или двойной? – спрашивает девушка за барной стойкой.

– Двойной, – говорит она.

Девушка-бармен смотрит на нас, парочку хихикающих идиотов, и выглядит вполне довольной. Она щедро отмеряет шоты, почти через край, кивает нам, улыбается, как бы одобряя. Ты оглядываешь подвал и вспоминаешь, какая это радость – быть замеченным, увиденным.

– Схожу в туалет, пока они не начали, – говорит она.

Оставшись один, ты слышишь треск колонок. Твой друг Штефан поднимается на сцену, за ним – его музыканты. Он представляется, и теперь это совсем не тот парень, которого знаешь. Это определившийся человек, уверенный в своей честности. Его песни пронизаны ностальгией, то есть в них много скорби, тоски, светлой грусти: воспоминаний о прошлом, желания вернуться туда, даже если знаешь, что возвращение в воспоминание искажает, убивает его. Каждый раз, когда ты о чем-то вспоминаешь, память истончается, будто ты вспоминаешь воспоминание, а не само событие. Ничто не остается в целости и сохранности. Лишь твое желание, твоя жажда неизменны.

Она возвращается на середине третьей песни, уже без узорчатой накидки, которую сняла и сложила в сумку. Полоса черной ткани прикрывает ее грудь, обнажив живот и плечи. Ты передаешь ей коктейль, и она садится вплотную к тебе; мягкая смуглая кожа прижата к твоей груди в том месте, которое ты оголил, расстегнув рубашку на одну пуговицу ниже обычного. Ты обвиваешь ее одной рукой, кладешь пальцы на ключицы. Она прижимается сильнее, ты ловишь ритм и, медленно покачивая бедрами, погружаешься в воспоминания о только что произошедшем. Ты здесь и не здесь. На балконе, на холме, в свете солнца, в темноте, на улице, в подвале, в нескончаемой радости, в бесконечной грусти. Она качает головой в такт музыке, щекоча тебе подбородок короткими черными кудрями. Интересно, как долго продлится это мгновение и как много всего вместит в себя: ее, тебя, этот подвал, полный одиночек, пар и компаний, черную барменшу, которая видит вас обоих и которую ты тоже видишь, Штефана и его группу на сцене, ностальгию, меланхолию, радость, бетонный пол, гипсовые стены, аплодисменты, слишком темную ночь, знакомства, одну на двоих сигарету, прикрытые глаза, никотин, еще выпивка, еще выпивка, еще выпивка…

Ты на диване паба, его кожа липнет к твоей. Она приносит последний коктейль, садится, скрестив ноги, рядом, ты кладешь руку на выступы ее позвоночника.

– Твоя рука сейчас совсем не по-дружески лежит у меня на пояснице, – говорит она.

– Ой, прости, – извиняешься ты.

– Да нет, мне нравится.

Может, это из-за необходимости проделывать весь путь обратно на Саут-Ист, а может, потому что вы оба порядком устали. Или же все из-за того, что, несмотря на толпу людей вокруг, этот вечер вы провели только вдвоем, и смена места может разрушить то, за что вы так отчаянно держитесь.

– Честно говоря, – произносишь ты, когда друзья уже готовы нырнуть в очередной бар-подвал (вы всей компашкой прошлись от Сток-Ньюингтона до Дал стона), – думаю, нам на сегодня достаточно. А вы веселитесь.

Много раз повторять не приходится. Вы откололись от всех и подумываете взять такси.

– Может, поедим? – предлагает она тебе.

Кафешка с блюдами из курицы: уютно, но свет, как в больнице. Ставни открыты, но, как ни странно, в окнах нет стекол – ночь проникает внутрь без препятствий.

– Что будешь? – спрашивает она.

– Крылышки с картошкой фри, пожалуйста.

Она улыбается и заказывает то же самое, протягивая кассиру полимерную банкноту[6]. Ты слегка прижимаешь ее к себе, благодаришь, и она касается тебя губами, накрашенными фиолетовой помадой.

– Можем поесть по пути, – говорит она, поливая острым соусом картошку, – или хочешь тут посидеть? – Сразу же машет, как бы отгоняя озвученную только что мысль.

– На улице прохладнее. Давай найдем какую-нибудь скамейку, а как поедим, вызову «Убер».

В итоге вы усаживаетесь на прохладном бетоне чьей-то лестницы. Ты указываешь на здание напротив и говоришь, как много лет назад ничем не примечательный мужчина с приятным голосом радовался в подвале с незнакомцами, исполняя давно забытые песни из твоего детства. Закончив рассказ, ты замолкаешь и принимаешься за курицу, выбрасывая косточки в урну. Есть какая-то тяжесть в отсутствии твоих слов.

Ты чувствуешь ее движение рядом. Интересно, как долго продлится это мгновение и как много всего вместит в себя: ее, тебя, негромкую суету машин на ночных дорогах, взгляд, взгляд друг на друга, ее сердце стучит все громче, и она говорит:

– Ты же знаешь, я люблю тебя.

Секунду, не больше, спустя ты отвечаешь:

– Я тоже люблю тебя.

Что ж, она бросилась в омут с головой, и ты не замедлишь прыгнуть следом.

17

Она кладет тебя спать на диване, и ты рад этому, потому что по дороге домой в такси понял, что плаваешь совсем не в воде, а в алкоголе. Это не умаляет важности момента, но добавляет сложности в уже и так запутанную ситуацию.

Пусть это случится так.

Воскресный вечер, выходные подходят к концу. Она спросила, хочешь ли ты сходить днем в кино, в «Пекхэмплекс» – билеты по пять фунтов и бонусы для зрителей – но в последний момент отменила все, чтобы навестить бабушку. А вечером вы смотрите у нее дома телевизор, сидя на диване и задыхаясь от жары.

– Я объелась, и мне жарко, – говорит она.

И вот еще одна проблема: несмотря на содействие всего вокруг, чтобы желание расцветало именно летом – залитые солнцем лица, загорелая кожа, нежные улыбки во имя солнца и только солнца – несмотря на все это, каждый превращается в аморфное желе, если не доест или переест, не допьет или выпьет слишком много воды, и посреди дня валится в сон, которого так не хватало ночью. Это явно не способствует совместным занятиям, но ты бодришься, ты настроен получать удовольствие от лета – выходить из дома каждое утро, не зная, что принесет тебе день, когда мир кажется полным бесконечных возможностей, красоты и нескончаемой радости.

Вы коротаете вместе вечер, ничем особо не занимаясь и все же занимаясь – вашей близостью. Совместное безделье говорит о доверии между двумя, а доверие – знак любви. Так что правильнее будет сказать, что вы провели вечер у нее на диване в любви друг к другу, ели, пили и слушали музыку. Она ставит Кендрика, и вы говорите о нем, но недолго. Все отходит в сторону; вы не отвлекаетесь, вам хорошо друг рядом с другом.

Лучше бы это случилось, когда ты ничего не планировал. Скоро надо будет идти домой, но по воскресеньям автобусы в это время уже не ходят. А тебе через шесть часов на работу. Надо было уйти намного раньше. Но ты в ее темной комнате, ночь не настолько темна – свет просачивается в щели под шторами. Она приглашает войти и просит закрыть дверь. Просит тебя отвернуться, чтобы переодеться. Доверие – знак любви, а она тебе доверяет. Спрашивает, как ты поедешь домой. Вызовешь «Убер», наверное. Смотришь, сколько это займет времени. Десять минут! Ты не думал, что это так быстро! Но не отказываешься от ее предложения лечь рядом, пока ждешь такси. И не отодвигаешься, когда она прижимается ближе. Ты дышишь глубже. Она бросается в омут с головой, и ты следуешь за ней. Вы бродите в лабиринте, ища выход. Стены вокруг становятся все тоньше и ниже, и вот вы лежите рядом друг с другом, как ложечки. Привычным движением руки ныряешь ей под футболку и сжимаешь пальцами сосок, прижав ладонь к теплой коже. Ты дышишь глубже. Такси подъехало, такси уехало. Телефон вибрирует – это водитель пытается с тобой связаться, но ты не берешь трубку. Губы блуждают по ее шее, одна рука зажата между телами, но другая, другая крадется, крадется ниже, ниже и ниже, палец ласкает ее живот, ласкает изящные изгибы бедер и талии, пытаясь убрать черную ткань, которая вас разделяет, и твоя уверенность крепнет. Ты не знаешь, что стало причиной – жар лета или жар между вами. Где перелом? Где трещина? Где сустав? Любить значит доверять, и она доверяется твоей руке, которая вот-вот разрушит тонкую стенку, проникая под ткань белья. Увереннее, крепче, толще стены. Ваши губы торопливо находят друг друга. Ваши губы находят друг друга, и ты понимаешь, как жаждал этого поцелуя. Ты бросился в омут с головой. Рывком переворачиваешь ее на спину и покрываешь поцелуями живот, постепенно поднимаясь выше, туда, где раньше была твоя рука, туда, с чего все это началось, хотя нет, все началось с ее вопроса пару минут назад, вопроса, что это так упирается ей в спину, и нет, ты не знаешь. Ты не знаешь, с чего все началось для нее, но для тебя совершенно точно началом был потрепанный паб, где ты познакомился с девушкой с косичками, незнакомкой с добрым взглядом, и понял все, даже не успев подумать. «Ты не против?» – спрашиваешь ты, поддевая черную ткань, которая вас разделяет. Она кивает, и ты спускаешь ткань ниже, ниже и ниже. И прочь. Ломать больше нечего, хотя есть еще стены для изучения, но ты уверен, уверен в том, что делаешь, только потому что делаешь это с ней, только потому что чувствуешь, как напрягается ее тело под твоими касаниями, только потому что ты этого не планировал и совершенно отключил мысли, оставив чувства, не говоря ни слова, позволив телам произнести свою правду во весь голос. Проводишь языком от ее груди до живота, ниже, ниже и ниже. Она прерывает тебя. «Ты уверен?» – спрашивает она. Кивнув в темноте, ты продолжаешь: язык касается мягкой плоти, медленно, степенно, она выгибается от удовольствия. Подзывает к себе, ты ложишься рядом. Ваши губы торопятся найти друг друга. «Ложись на спину», – говорит она. И целует тебя – от губ к шее, в твердую ключицу, в мягкую кожу груди, идет ниже, ниже и ниже, ниже прямо по центру. Всего несколько минут, несколько минут проходит, прежде чем лучшие друзья хихикают, ворошась в темноте. Она снова ложится рядом и на миг в смех врывается паника, которую вы отгоняете всплесками поцелуев в темноте, губы торопятся найти друг друга. Жара спадает, и ты теперь знаешь все о своих чувствах. Ты плывешь в темноте вместе с лучшей подругой, держа ее за руку, делая крупные, уверенные гребки. Ты этого не планировал, но хорошо, что так случилось.

18

Целую неделю она ищет квартиру в Эдинбурге. Вы толком не обсуждали случившееся. Но о чем говорить, когда ваши тела уже все сказали? И все же на расстоянии легче играть в эту игру.

Ты встречаешь ее на станции «Виктория», сидя на пустой стойке информации. Весело болтаешь ногами, как ребенок. Стремительной походкой она входит в этот вечер, и ты погружаешься в воспоминания прошлой недели, но в этот раз уже не можешь сказать, что ничего не планировал.

– Помоги.

– С чем?

– Я не могу его расстегнуть.

– Как и все парни.

Заботливо спрашиваешь: «Ты не против?» – она что-то бормочет в ответ. Вы смеетесь, обмениваясь только вам понятными шутками, в только вашем месте, твоем и ее.

Она отворачивается и перекидывает через себя твою руку. Ты хочешь попросить еще об одном поцелуе, хочешь коснуться мягких губ еще раз, но она уже спит. Но ты знаешь: то, что случилось здесь, заставило ее дать обещание, обещание вернуться. Пустоты внутри больше нет.

Ты говорил, что доверие – это совместное безделье, но лучше сказать: доверие – это когда вы рядом. Так поступает сердце, в кромешной тьме переполняясь кровью, выбрасывая ее, сжавшись, как крепкий кулак, в котором ничего не зажато. Вы заполняете время, цепляясь за уходящие часы. Цепляясь друг за друга при расставании. Между еженедельными закупками в магазине, полуночным ворчанием телевизора, готовкой, уборкой, чтением. В разлуке с ней ты чувствуешь ее присутствие. Ты часто выходишь на балкон во время дождя, жара сменяется громом и молнией, гроза звучит как барабаны.

Вы словно пара джаз-музыкантов, вечно импровизируете. Может, вы и не музыканты, но ваша любовь провозглашает себя через музыку. Глухой стук хэта – встреча ваших рук, взмах барабанных щеток по снэйру – ее полусонное дыхание. Порой, уткнувшись ей в шею, ты слышишь, как ее сердце отбивает ритм, словно кик. Твоя улыбка – белые клавиши рояля, огонек у нее в глазах – будто мелькание пальцев по кнопкам аккордеона. Ровный ритм контрабаса – ее врожденная грация, завораживающие движения тела. Если вслушаться, можно услышать валторну, или две – пара солистов играет в такой гармонии, что сложно отделить друг от друга их партии. Вы не музыканты, вы – музыка. Возможно, возможно.

19

Одно дело, когда на тебя смотрят, совсем другое – когда тебя видят.

– Можно? – спрашиваешь ты с фотоаппаратом в руках. Ты много времени проводишь, глядя в объектив, и это кажется тебе наилучшей позицией: объективный наблюдатель на небольшом расстоянии, как посредник между «здесь» и «там». Субъект знает об этом, но все же остается при своем деле. Наблюдатель может попросить субъекта повернуться в какую-то сторону или изобразить что-нибудь, не впадая в крайности, просто дать другую эмоцию. Субъект соглашается – сопротивление в кадре кажется естественным. Между вами возникает какая-то химия, она-то и создает весь портрет. Ты сразу же вспоминаешь фото: ее взгляд направлен прямо в камеру, как ты и просил. Рука поддерживает шею. Длинная серебряная серьга свисает из мочки. Красота ее субъективна, но не влюбиться нельзя. В ее глазах тот блеск, которого ты всегда ждешь, прежде чем нажать спуск затвора. Мгновение, которое вы сами не в силах объяснить. Что-то похожее на свободу.

Из разговора с другом:

Сейчас будет немного занудно, так что заранее извиняюсь: больше всего на меня повлияла художница британско-ганского происхождения Линетт Ядом-Боакье, она потрясающая. Ее живопись – это изображения чернокожих людей, но взятые не из жизни, а из воображения, чему очень сложно поверить благодаря живости деталей. Таким образом Линетт делает свой внутренний мир достоянием внешнего, что недоступно большинству черных. Ее мастерство – это нечто: какая сила, какая пластика в работе с формой. И динамика… Кажется, я всегда провожу параллель между вещами, которые улавливают и передают ритм, с музыкой чернокожих, которая для меня есть самое яркое выражение нашей этничности. Так что динамика – это неподходящее слово, ритм куда точнее. Как и тот кадр, где она опирается на руку, эти картины статичны, но есть в них какой-то спокойный ритм.

Пару месяцев назад ты был на выставке работ Солы Олулоде в галерее Брикстона. Ее картины изображают радость. Голубые холсты, тела в свободном движении, наслаждение жизнью. Холст беззвучен, но громкий, почти осязаемый ритм доносится через героев картин чернокожей художницы. Эмоции вскипают при взгляде на ее работы, а мастерство поражает. Какие мазки! Такого внимания к технике не было ни у кого со времен Линетт…

Но не надо их смешивать, и ты замолкаешь. Достаточно просто быть там, где слышат и видят тех, на кого часто смотрят и вешают ярлыки: можно ли им жить, смеяться, дышать.

Ты решил пообщаться с художницей – и ближе подойти к ее работам. Удивляешься реальности образов, еле сдерживаемых рамками холста, рассматриваешь полотно, в которое она вложила так много сил и времени. Ты поблагодарил художницу за творчество, и в ответ на ее лице лукаво расплылась улыбка, улыбка женщины, которая до сих пор не понимает, заслужила ли она право быть здесь, и старается убедить себя в этом.

Позднее ты задумался, а что, если ты неправ и свобода не может быть полной, как ты себе это представлял? Но если свобода не абсолют… нет, давай снова: что, если свобода – это непреходящее ощущение? Ты задумался, является ли свобода чем-то непреходящим, или же ты чувствуешь ее лишь в отдельные моменты, и, может, лучше, когда это краткий миг, но кому этот миг доступен?

Одно дело, когда на тебя смотрят, другое – когда тебя видят. Этого ты и хочешь – увидеть ее, сфотографировать в мчащемся через весь Саут-Ист поезде: Сиденхэм-Хилл, Уэст-Далвич, Херн-Хилл. Луч теплого света проникает сквозь стекло, обнимая щеки, губы, глаза… глаза сами по себе уже бесконечно преломляющийся через призму свет: ты видишь коричневый, зеленый, желтый, видишь доверие, и ты за него благодарен. Ты нажимаешь кнопку, срабатывает затвор фотоаппарата. Ее лицо на пленке ждет проявки.

Вы бродите по супермаркету, выбирая еду, которая явно не утолит ваш голод. Спускаетесь по эскалатору, болтаете ни о чем, зная, что уже надо прощаться; она едет на север, ты – на юг. На станции ты прижимаешься к ней щекой, обнимаешь длинными руками ее гибкое, уже такое знакомое тело, – и слабых стонов протеста уже не хватает, чтобы выразить все твои чувства. И дело не в том, что не хватает слов. Никакими словами в точности не описать, что у тебя на душе. Но ты все равно постараешься.

Вы говорите по телефону, и она не кладет трубку, когда ты по глупости решаешь пройти через лес – деревья скрюченными руками тянутся к небу с обеих сторон. Когда связь восстанавливается, она говорит, что в поезде написала кое-что о тебе. Напрягаешься, будто руки деревьев сдавили тебе грудь. Она идет на вечеринку, и ты как будто идешь вместе с ней. Вы успеваете обмолвиться еще парой слов, прежде чем раздастся стук в дверь. Странно – ваши голоса стали саундтреками ваших дней, но так и должно быть, другого тебе не нужно. Наконец дверь открывают, и ее голос покидает тебя, но все равно остается ощущение, будто вы держитесь за руки, переплетая пальцы, и она пальцем гладит твою кожу под запястьем. Ты постоянно проверяешь телефон, но уведомлений нет. Как всегда, думаешь только о ней. Может, она просто решила не отправлять то, что написала? А что, если она передумала, и тебе останутся всего лишь догадки о том, что могло быть между вами? Ты мечтаешь, блуждаешь, наслаждаешься видом прямо как с ее балкона – панорамой города. А после вы как будто лежите в обнимку у нее на диване, наблюдая за мелькающими огнями самолетов в ночном небе Лондона, и она сжимает твою ладонь. Ты проверяешь телефон еще раз и видишь на экране ее имя.

Падаешь на сухую траву, как самолет при крушении. Перечитываешь ее сообщение снова и снова, слыша ее нежный голос в каждой фразе. Дома запираешься в ванной и перечитываешь еще раз нежные, ласкающие слова. Представь: она прикрывает глаза и раскрывает твою грудную клетку, по ребру зараз – ей незачем смотреть, она знает, что делает – запускает слова прямо в грудь рядом с бьющимся сердцем, кучкой пульсирующих мышц под ее рукой. Такое может быть только от радости.

– Так, значит, вы двое все же того?

Ты приехал в квартиру, которую твоя подруга Леке со своим парнем Штефаном арендовали специально для вечеринки в честь ее дня рождения. Вы здесь втроем, из динамика в гостиной доносится неторопливый фанк с выраженной барабанной партией. Уже вечер, время замедлилось, твой ритм – тоже.

– Наверное, – говоришь ты.

– Наверное? – Леке отпивает вино из бокала. – Чего ты боишься?

Да, ты боишься. Ты никому еще не сознавался в этом и, возможно, впервые признался сам себе. Ты боишься того, что не может быть выражено в словах, но исполнено смысла. Ты боишься наступления момента, похожего на тот, когда ты вышел на пляж в разгар грозы, чтобы сфотографировать молнию, прекрасную и ужасающую, распускающую в небесах нити разрядов. Ты не знал, что получится, и осознавал риск, но очень хотел это сделать. А теперь понимаешь, что такие предчувствия нельзя игнорировать.

Одно дело, когда на тебя смотрят, другое – когда тебя видят. Ты боишься того, что она видит не только твою красоту, но и твое уродство.

– Где она?

– На другой вечеринке.

– Далеко? Скажи ей, чтобы ехала сюда.

А что, если она откажется?

– Не откажется.

– Я это вслух сказал?

– Не пришлось. Давай звони.

Она берет трубку спустя пару гудков, из телефона к вам врывается вечеринка.

– Ты где?

– Я еще там. Скоро пойду, – отвечает она.

– По-моему, тебе стоит взять такси и приехать ко мне.

– По-твоему, мне стоит взять такси и приехать к тебе?

– Ага.

Пауза, будто весь мир вдруг замер. Даже вечеринка на заднем фоне притихла.

– Пришли мне адрес.

Ты снова с фотоаппаратом. Ее вытянутая фигура свернулась на подоконнике, она затягивается сигаретой. Ты делаешь снимок, она отбирает камеру и кладет в сторону. Берет твою ладонь в свою руку. Рука теплая и снова поглаживает тебя по запястью пальцем. Она медленно моргает и расплывается в улыбке. Притягивает тебя, слегка покачиваясь. Она начинает с тобой танцевать. Барабаны все ярче, немного быстрее, но все же достаточно медленно, это не лихорадка. Достаточно медленно, чтобы заглянуть ей в глаза, а потом прижать к себе и двигаться в легком приятном ритме.

Ты боишься. Но когда музыка играет и что-то, что-то уносит тебя, заставляет закрыть глаза и двигать ногами, бедрами, плечами, качать головой, ныряет внутрь тебя и зовет за собой, ведет за собой, пускай на миг, к чему-то, у чего нет названия – да оно и не нужно, – неужели ты тоже боишься? Или же ты танцуешь, даже не зная, что это за песня?

20

Кстати, о ритме музыки, скоро воскресенье – день карнавала в Ноттинг-Хилле, но трястись там, судя по всему, придется не под музыку, а под приглушенный шум дождя. Обещанного прогнозом легкого и монотонного дождя. Она решила поискать другие варианты, но настроение лучше не стало.

– Единственный раз в году я захотела куда-то выбраться, потанцевать и повеселиться, и вот, пожалуйста, – говорит она, указывая на серое небо и моросящий дождь за окном. Гремит гром, похожий на урчание в животе великана, и она вздыхает, добавляя к звукам природы свое дыхание.

Прошлым вечером вы сидели у нее на диване, и она кое-что предложила.

– Думаю, это не очень хорошая мысль, – говоришь ты.

– Почему?

– Она… какая-то внезапная.

– Но я этого хочу. Давай помоги мне.

В ванной вы хихикаете и смеетесь, пока она смачивает волосы, приминая кудри потоком воды. Ты надеваешь перчатку и помогаешь ей распределить краску по голове, еще и еще раз, пока не получается нужный цвет. Она красится в блонд, вокруг расставлены флаконы и емкости, прямо как в комнате для проявки фотопленки. Прелесть пленочной съемки – в неизвестности. Ты не знаешь, что проявится в итоге. Вот и здесь ты занимаешься тем же самым, осветляя темные корни волос до сияния, схожего с солнцем в рассветный час. Когда вы ложитесь спать, ты запускаешь руку в ее золотые кудри, и она мурлычет, засыпая.

– Как хорошо, – говорит она. – Мне было так хорошо, я с радостью провела это лето вместе с тобой.

– Оно же еще не закончилось, – отвечаешь ты, но она уже спит.

Воскресенье, день карнавала. Разбивается на кадры, как пленка: она шагает по лужам на Рай-лейн, стараясь не замочить ноги. Заглядывает в окна барбершопа, делая вид, что проходит мимо. Ты обнимаешь ее. Говоришь, что все будет хорошо – не потому, что она нервничает, а потому, что действительно так думаешь. Внутри вы ждете своей очереди и пропускаете по шоту рома для смелости. «Это твой парень?» – ответ слишком сложный: даже когда слова есть, они все равно несовершенны. «Я ее не пораню», – говорит барбер, заметив, как ты вцепился взглядом в лезвие, скользящее по ее голове. Слушая их разговор, ты понимаешь, что она нашла еще одно место, в котором ей хорошо. Когда барбер подравнивает ей волосы, у нее на лбу выступают две капельки крови. Вы обещаете вернуться. Пустоты в душе нет.

Воскресенье, день карнавала. Вы съели все до крошки. Остатки вчерашнего ужина – рис с горошком и нежное мясо цыпленка.

– Я скоро пойду, – говоришь ты. – Ты тоже?

– Да, наверное, – отвечает она, подавляя зевок. – Давай вздремнем немного, – и выходит из комнаты.

В спальне ты забираешься в кровать, натягиваешь на себя одеяло, чувствуя внезапную усталость.

– Стой, – говорит она.

– Что такое?

– Ты что, правда подумал, что мы будем спать? – Она хихикает над твоей наивностью.

Воскресенье, день карнавала. Ты возвращаешься к ней тем же вечером после нескольких часов отсутствия. Не развязав шнурки, скидываешь кроссовки. Она там же, где была во время твоего ухода, – в кровати, на губах застыла улыбка и слышно смешливое эхо: «Ты что, правда думал, что мы будем спать?»

Уже вечер, и дождь прекратился. Ты рассказываешь про вечеринку, ради которой оставил ее, и размышляешь о грандиозном уличном празднике, до которого так и не добрался.

– Схожу в следующем году.

Она кивает, садится, набросив на себя одеяло. Ты обхватываешь ее руками и замираешь, покоясь в ее тепле. Знакомые изгибы и выступы. Она узнаваема даже с новым цветом волос и короткой стрижкой. Она пахнет собой, что, конечно, бред, но раз уж на то пошло, ты бы сказал, что для тебя она пахнет домом.

21

Печально-серое лондонское небо в понедельник, второй день карнавала. Лето остановилось, пошло на спад. Солнце дарило свет все реже, и уж точно не в этот день. Ты встретился с другом на станции «Виктория». Вы не виделись несколько лет, по крайней мере, с того момента, как его лишили свободы, но сейчас не время и не место, нет, сейчас надо веселиться, поэтому вы не вспоминаете о письмах, которыми обменивались в течение его полуторалетнего срока, не шутите о его постепенно уходящей худобе, не говорите об усталости, сквозящей в туманности его голубых глаз. Вы обнимаетесь и обмениваетесь номерами телефонов, обещая созвониться сегодня чуть позже, но оба знаете, как слаба вероятность, что вы оба не заняты в карнавал. В метро вы прощаетесь. Когда ты выходишь на улицу, Лондон все еще сер, небо залито сплошным цветом. Как нарочно, по пути встречаешь еще нескольких своих друзей, следуя звукам и знакам. «Мы на квартирник. Будет атмосферно – там есть выход на крышу». Вспомнил, как Фрэнк в «Северо-Западе» Зэди Смит пригласил Лию и Майкла на потрясающую вечеринку с видом на карнавал. Да, отсюда видно все. И не надо продираться сквозь толпу людей в поисках туалета или еды, не надо убегать от шума и драк, а драки всегда есть: «Наверное, этого стоит ожидать, когда?..» Да, когда этого стоит ожидать? В тишине кто-то протягивает тебе сосиску в тесте и бутылку пива, советуя наесться досыта. Ты злишься. Подражать ломаному английскому ямайцев было вовсе не обязательно – он так и так возник в результате насилия над черными. Еще и растаманский парик притащили. Неудивительно, что тебе здесь тоскливо. Никто не замечает, как ты проскальзываешь на выход и оказываешься на карнавальной улице, став невольным свидетелем преступления. Девушка осторожно держит в руках слоеный пирожок, тянется к нему приоткрытым ртом. Мужчина проходит рядом, ничего вокруг себя не замечая, толкает ее локтем, слоеный пирожок совершенно ожидаемо вылетает из рук и плюхается на землю. Он даже не оборачивается! Она так расстроена, что не пытается его догнать. Переводит взгляд на тебя, свидетеля, и вы горько улыбаетесь друг другу. Так ты и оказался в одной очереди с незнакомкой, которой теперь пересказываешь события вечеринки на крыше. Голос дрожит, когда ты описываешь псевдоакцент – ради чего это было? Она мягко берет тебя за локоть и спрашивает, как ты. Ты отвечаешь, что все нормально, ведь ты сам выбрал эту страну для жизни. Тогда продолжай, говорит она; вы маневрируете между веселыми группками на улице, продвигаясь к саунд-системе, ты чувствуешь глухие удары барабана, словно стук сердца. Есть в этой медленности приятное ощущение свободы: частоты ниже, и все происходит не столько в голове, сколько в груди. Она свободно и плавно двигает бедрами, кладет твою руку себе на талию, словно предлагая замедлиться. Насладиться моментом под печальносерым лондонским небом в понедельник, второй день карнавала. Вино, нежданное чудо, солоноватая вода под мышками и на лбу, все это не важно. Замедлиться и отдаться на волю чувств, на волю неспешного ритма барабанов. Толчок в бок – какой-то парень предлагает тусклый маленький огонек, зажатый в пальцах. С каждым вдохом в глазах рассыпаются искры, черные зрачки расширяются до предела. Замедлись. Наслаждайся. Рука обнимает ее за талию, в руке маленький огонек, глаза пылают. Расслабься, говорит она, и ваши бедра начинают двигаться, будто ведут разговор. Подражать вовсе не обязательно. Раз уж это твое воспоминание, окунись еще раз в печальное-серое лондонское небо в понедельник, второй день карнавала. Солнце греет голую спину, а ты танцуешь весь вечер напролет с незнакомкой. Расслабив бедра, проникшись ритмом до мозга костей. Почувствовав свою целостность в беспорядочной страсти, нежданном чуде, щедрости момента.

22

В темном пространстве, в окружении сотен таких же, как вы. Все равно что быть только вдвоем; под хиты Коммона она берет тебя за руку. Сначала на расстоянии, потом два шага ближе, легкий поворот, смех, ее смех, а за ним летят со сцены слова. В воздухе дымятся чувства, которые невозможно выразить, обозначить, несовершенство языка восполняется звуком. Теперь – ближе, ее дыхание целует шею, шаги все меньше и теснее, ритм прежний.

В конце лета, так же как и в начале зимы, вы шатаетесь по улицам от Брикстона до Херн-Хилл. По дороге сталкиваетесь с ее другом, и ты наблюдаешь за их разговором, таким легким и прекрасным в своей простоте! Идете дальше в приятном подпитии. Поздний летний вечер, трезвость протягивает вам руку, но вы оба ее отталкиваете. Нет, не сейчас. Еще не сейчас.

Повернув от железнодорожной станции, переплетаете пальцы. Давно посаженное тобой семечко, сплетающиеся в темноте корни, вы, притягивающие друг друга все ближе. Ваши губы находят друг друга под кроной дерева, уже подающего признаки наступления осени.

В конце лета вы решаете выкурить одну на двоих сигарету. Она терпеливо ждет, ты замешкался с зажигалкой. Ты не куришь – она это понимает – но с алкоголем легче поддаться порыву. К тому же разделить это занятие с любимой кажется очень интимным. Она отнимает у тебя сигарету и, как всегда мягко, спокойно закуривает.

– Слушай, – она затягивается, – мне надо кое-что сказать, я пьяна, и я должна сказать это сейчас. – Снова затяжка. – Я говорила с друзьями о тебе, о нас. У меня есть стороны, о которых ты должен узнать и принять их. – На секунду взгляд ее касается земли. – У меня такое впервые.

В голове путаются слова и фразы. Хочешь ответить, что и у тебя тоже. Хочешь описать ей всю свою жизнь, день за днем. Хочешь сказать, что с радостью узнаешь о ней еще больше, вообще все. И что ты можешь и будешь ждать, что время не имеет для вас большого значения. Хочешь сказать, как сильно ты ее любишь, но снова наталкиваешься на невозможность, невыразимость, и поэтому берешь ее за подбородок и притягиваешь к себе для поцелуя. Надеешься, что она поймет.

В конце лета вы лежите рядом, положив руки друг другу на бедра. Сидите напротив в вагоне поезда, смотрите друг другу в глаза так, что можно подумать, будто вы уже никогда не оторвете взгляда. В такие мгновения время исчезает – прошлое, настоящее и будущее растворяются в теплоте прикосновений. Ни ты, ни она не хотите отрывать взгляда, но приходится, правда, ненадолго, ведь возвращение неизбежно.

Позже, когда вы лежите обнявшись, взгляд становится еще пристальнее – или не взгляд, а чувство, что время под его действием остановилось. Что там писал Кьеркегор о разнице между мигом и мгновением, о полноте времени? Не важно, вы в темноте, вы знаете друг друга так, что уже не забудете, так, что это кажется правильным.

В конце лета вы думаете, как это возможно – скучать по тому, с кем еще на расстались. Вокруг вас кипит жизнь, но вас она почти не касается. Прислонившись спиной к доске объявлений, обнимаешь ее руками, проводишь подбородком по мягким, коротко стриженным волосам. Вы в напряжении ждете объявления номера платформы, куда прибывает ее поезд, и в этот момент…

– Твой поезд, – говоришь ты.

– Мой поезд, – отвечает она.

Прощаясь, она целует тебя – одна нога на подножке вагона, другая на земле. Раздается свисток. Надо отойти от поезда, но ты не готов. У тебя еще не было любви на расстоянии, но и такой любви тоже не было. Хочется сказать ей и себе самому, что все будет в порядке и ничего не изменится, но ты ведь этого не знаешь. Все слишком быстро, снова раздается свисток, двери вагона закрываются. Ты сдерживаешь слезы, пока поезд не исчезает из виду, пока ты не сходишь, спотыкаясь, с платформы. Как будто лето было всего лишь сном, а теперь ты проснулся. Как будто вы оба бросились в омут с головой, но она вынырнула в другом месте. Как будто вы сформировали сустав только для того, чтобы он треснул, сломался. Ты еще не знал такой боли и не понимаешь, как ее описать. Она пугает. И все же ты знал, на что идешь. Ты знаешь, что любить значит не только плыть, но и тонуть. Знаешь, что любить – это значит быть целым и частью, суставом и трещиной, сердцем и костью. Истекать кровью и излечиваться. Быть в этом мире честным. Подпустить кого-то к своему бьющемуся сердцу, в кромешной тьме того, что внутри, и довериться чужим объятиям. Любить значит доверять, а доверять значит верить. Иначе нельзя. Ты знал, на что идешь, но как ужасно – возвращаться домой на метро и не знать, когда вы снова увидитесь.

– Теперь у меня есть где жить и…

– И?

– Когда ты приедешь?

– А уже можно?

Уже на следующей неделе ты готовишь завтрак у нее дома. Раннее утро, кухня частично погружена в тень Трона Артура, ломтики бекона шипят на сковородке. Вы любуетесь обрывистым краем горы, выдающимся, подобно выпяченной губе, и обсуждаете совместное восхождение.

– Такое типичное занятие для парочек, хотя какая разница, – говорит она, не в силах скрыть собственную радость.

Позже утром ты смотришься в зеркало – глаза налиты кровью – и спрашиваешь, нет ли у нее парацетамола.

– Я думала, у тебя не бывает похмелья, – отвечает она.

– Ой, отстань.

Вы гуляете по зеленым садам. Ускользающее лето витает над вами, а она рассказывает об этом эдинбургском сезоне, когда в городе совершенно другая атмосфера и в ней она может дышать. Странное выражение, думаешь ты: могу дышать, как будто кто-то разрешает или не разрешает тебе что-то совсем естественное, основу жизни. Значит, кто-то разрешает или не разрешает тебе жить. Вспоминаешь все случаи, когда ты не мог дышать, когда приходилось с усилием делать вдох, пытаясь преодолеть давление в левой части груди, пытаясь преодолеть давление необходимости не забывать дышать. Пытаясь преодолеть давление необходимости знать, как ты можешь дышать здесь.

– О чем задумался? – Ее глаза блестят при встрече с твоими. Ты мотаешь головой, распуская плетение мыслей.

По дороге в кино вы проходите мимо полицейской машины. К вам никто не пристает, но смотрят вслед. Этим действием подтверждается то, что вы и так уже знаете: ваши тела вам не принадлежат. Ты боишься, что их у вас отберут, и сильнее натягиваешь на голову спасающий от холода капюшон. Она ничего не говорит – молчаливый обмен взглядами, акт самосохранения – пока вы не останавливаетесь у ее дома, наблюдая за танцем собаки на лужайке, в свете софита луны.

Ночью тебе снится, будто о твоей смерти написали книгу, а твое имя упомянули только в примечаниях. Ты вскакиваешь, инстинктивно сжав ее ногу. Вы спите, прижавшись друг к другу, и она тихо стонет, почувствовав хватку. Эта тревога не первый раз нарушает твой сон, и ее образы, как и раньше, долго преследуют тебя днем. Часто ты переживаешь, что с тобой случится нечто подобное, и, пускай она обычно рядом, в страшный момент ее с тобой не окажется – поражает непримиримость потребности в ней с нежеланием, чтобы она это видела – а звонить при опасности будет некому. Интересно, что, если опасность уже началась и идет к своему пику? Доказательства: каждый день, несмотря на мощное телосложение, в тебя кто-то влепляется; охранники в магазинах ходят за тобой по пятам; тебя называют словами, которые к твоему имени даже отношения не имеют. Идем дальше: в твой адрес несутся шутки, намекающие на преступную деятельность и нехватку мозгов; кто-то явно желает присвоить слово, которое не смеет произнести в твоем присутствии, будто у тебя и так недостаточно отняли; как же выматывает, когда на тебя смотрят, но не видят…

Кендрик произнес: «Ха-ха, я обманул дурака, давай пять, я непробиваемый, неуязвимый для твоих выстрелов», – но слова эти пролетели мимо твоих ушей, затушевались инструментальной партией и харизмой любимого рэпера. Оглядываясь назад, лучше бы ты применил их к будущему, в котором живешь сейчас.

Фильм Барри Дженкинса «Если Бил-стрит могла бы заговорить» разбередил тебе душу[7]. Ты не плакал, только внутри кольнуло, когда в чужих словах ты узнал себя, и все встало на свои места. Не плакал, когда скулы Фонни превратились в синяки, когда смертельно измученный парень сидел по одну сторону стекла, а Тиш – по другую, такая же измученная, вымотанная, прикрывающая рукой большой круглый живот с еще не родившимся ребенком. Не плакал, когда Фонни перешел границы и сорвался на Тиш, пытаясь объяснить все несчастья своего положения, но не найдя нужных слов. Страдания Тиш как следствие – ты слишком хорошо знаешь эту историю. Ты не плакал, когда она потянулась к нему и сказала: «Я понимаю, через что ты проходишь, и я с тобой, милый». Нет, ты не плакал, только внутри кольнуло, когда в чужих словах ты узнал себя и все встало на свои места. Если идти дальше, понимаешь: всеми движет любовь – это она тебе сказала – в разных проявлениях. Все человеческие поступки – молитвы, все люди в это верят. Порой это все, что остается, порой одной веры достаточно.

Кстати говоря, вспоминается сцена из «Ребят по соседству» Джона Синглтона, в которой Тре едет к своей девушке Брэнди, и его останавливает полиция. Обычное дело. Черный и белый полицейский велят Тре с его другом выйти из машины. Они валят парней на капот, а голосистый Тре пытается убедить полицейских, что они ничего не сделали. Он требовательно спрашивает черного офицера: «Почему ты это делаешь?» Искра зажигает уже давно тлеющий фитиль. Полицейский вытаскивает пистолет и упирает его в шею Тре. По щекам парня катятся слезы. Полицейский не отвечает, но действия говорят за него: «Потому что я могу это делать».

Когда Тре входит в гостиную Брэнди, она спрашивает, что случилось. Он говорит, ничего. Тре отвечает так, потому что жить для него значит постоянно извиняться, и часто извинение это выражается в недосказанности, а недосказанность – та же дискриминация. Он говорит, что устал. Что больше не может. Что он хочет… Нет таких слов, чтобы описать, чего он хочет. Он начинает бить кулаками воздух, чтобы выплеснуть эмоции. Надо объяснить. Его должны услышать. Бьет воздух, широко размахиваясь в надежде поймать это окружающее и давящее ощущение. Затем Тре подавленно рыдает. Он надеется, что от утешений Брэнди ему станет легче хотя бы немного, но слезы все еще катятся. Рыдания не прекращаются.

Но у нас все норм, правда, норм, все делают вид, что норм. Взаправду норм, пока…

– Где ты был? У тебя все хорошо? – спрашивает она.

– Да, отлично, – отвечаешь ты.

– Тебе не нужно притворяться, – говорит она. Берет тебя за руку и проводит пальцем по тыльной стороне ладони. – Поделись со мной. Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– И я хочу того же для тебя. – Вы в другой комнате, но у вас все по-прежнему. В окно струится приглушенный свет. На желтых стенах видны ваши тени, вы смеетесь. Трава на улице влажная, хотя дождя не было. Вам больше по нраву тепло, но вы любите дождь за его тихий шум. Последний день вы проводите, составляя план на ближайшее будущее, в то же время пытаясь быть в настоящем. Будто толкаете сизифов камень вверх по одному из эдинбургских холмов, но каждый раз у самой верхушки он срывается вниз.

Радуясь маленьким удовольствиям, вроде послеобеденных пирожных в постели, вы снова поймали свой ритм. Ты говоришь, эта песня напоминает мне о тебе: выразительные ударные, звук снэйра чуть раньше нужного, мелькание клавишных в паузах. В первый вечер после ее возвращения: ром, сидр, еще сидр, три укурка выпрашивают у вас травку, прекрасная импровизация музыкальной группы. Она попросила тебя описать ее запах, и ты смутился, потому что уже думал об этом и ответ буквально слетел у тебя с языка: сладкий, как цветущий сад. Не приторный, но достаточно сладкий, чтобы хотелось улыбаться. В тот вечер вы оба напились и стащили по бокалу из бара. Ты сказал, она заслуживает, чтобы ее любили так, как любишь ты, и она заплакала тихо, словно дождь.

– Ты где-то витаешь, – говорит она, возвращая тебя в настоящее. – Не закрывайся от меня.

23

Каждый раз когда она спрашивает, все ли в порядке, ты молча киваешь, стараясь убедить в этом и ее, и себя. Она переспрашивает: точно? Жить для тебя значит постоянно извиняться, и часто извинение это выражается в недосказанности, а недосказанность – та же дискриминация. Только здесь не надо бить кулаками воздух, лучше развести руками и честно признаться, что ты устал. Что ты больше не можешь. Что ты хочешь… Нет таких слов, чтобы описать, чего ты хочешь. Ты задыхаешься и хватаешь ртом воздух, а слезы катятся по щекам. Подавленно рыдаешь. Надо объяснить. Тебя должны услышать. Ты думаешь, что один в своей беде, пока не понимаешь, что она рядом. Ты надеешься, что от ее утешений станет легче, но только если ты ей доверишься. За это не нужно извиняться. И когда она спросит, как ты, не бойся открыть правду. К тому же она все поймет и без слов. В тени нет утешения. Дай услышать тебя и сам услышь ее. Верь. Высоси яд из раны, выплюнь его на землю. Позволь крови течь, пока поток не иссякнет. Смотри на заживающую рану, но не береди ее. Не прячь и не береди. В тени нет утешения. Дай ей услышать тебя и сам услышь ее. Верь.

Верить – значит выключить на ночь свет и быть спокойным, что тебя не убьют во сне. Это так очевидно, так смело. Дай имя вашей любви. Дай имя милым глупостям, которые вы шепчете друг другу ночью. Дай имя прекрасному трепету ее век в дневном сне. Что есть прекрасное? Хм. Уткнись в ее шею, прижмись к груди, ляг головой в объятие тонкой руки. Ты найдешь ее губы даже с закрытыми глазами. Нет ничего прочнее чувства. Скажи, что боишься разлуки. Скажи ей о том, в чем не всегда можешь признаться себе самому. Скажи ей, что любишь и знаешь, что стоит за этими словами. В темноте опиши божественный образ: изгибы ее длинных стройных ног и рук, кожа светится даже ночью; лицо расслаблено, глаза закрыты, губы подернуты легкой улыбкой, она мягко, довольно вздыхает; ее отзывчивое тело то напрягается, то расслабляется с каждым касанием, каждым поглаживанием вдоль изгиба спины. Позволь ей поцеловать твою слезу. Ты не знаешь, почему плачешь. Иногда любовь – это больно. Ты не грустишь, просто ты растерян. Смят, как самолет при крушении. Открой ей, что случилось тогда.

Вечерняя лихорадочная фантазия, от жары тяжелеют головы. Вы с ней качаете бедрами, ром выплескивается из бокалов на пол подвального бара. Со сцены льется печальный напев твоего друга-музыканта, но вам хорошо. Звук гитарных струн сладок, как ваши коктейли. Ты – это не только твои травмы, – уверяешь себя, знакомишь ее с друзьями, у вас общий ритм, это все видят. Моя подруга, – говоришь ты очевидную неправду. (Неужели не может быть несколько правд? Разве все так бесповоротно? Ты веришь в неизменность?) Не важно, этот вечер – лихорадочная фантазия, и вы долго идете по той улице, потому что вам обещали, что в конце ее будет еще один подвальный бар. Разве все так уж бесповоротно? Нет, потому что, оказавшись на месте, вы меняете план. Лихорадка уже немного истощила вас, и вы сильно проголодались. Отделились от остальных, потому что за лихорадкой можно скрыться, как за безумием. Кафе, где готовят курицу, больничное освещение, она протягивает полимерную банкноту, ты говоришь спасибо, кладешь руку на изгиб ее талии, она прижимается к тебе, затем – поцелуй в щеку, след так старательно нанесенной фиолетовой помады. Полуночный перекус на ходу, по улице, на которой ты много лет назад встретился с поэтом. В другом баре. Поэт посоветовал тебе расслабиться, пока идет разогрев, чтобы к нужному моменту ты поймал ритм, настроение, чтобы тебя заметили. А теперь вы сидите на чьем-то крыльце, и ты точно веришь в неизменность. В момент этой бесповоротности твоя лучшая подруга преспокойно нарушает это напряженное молчание. Она говорит, что любит тебя, и теперь ты знаешь, что ты – это не только твои травмы, что правд может быть несколько и что ты тоже ее любишь.

Уолт Дикерсон посвятил своей жене музыкальный альбом ‘То Му Queen’. Музыка в нем размеренная и медитативная, она достигает вершин и стремится в прекрасные глубины, чтобы представить их союз во всей полноте.

У тебя нет дара создавать музыку, но есть дар ее понимания. Ты обладаешь способностью улавливать любой ее ритм. Ты знаешь, как описать радость, которую дарит музыка.

Потому что у тебя есть слова.

24

У тела есть память. Каждая история – это шрам на твоей коже. Она целует их и говорит, что ты красивый. Губы шепчут правдивые слова, надеясь проникнуть глубже внутрь. То, о чем ты еще никогда не говорил или не знал, как рассказать и кому рассказать. Кому – ты смеешься, растягивая последний слог. А когда смех затихает, ты осознаешь, что удобство – это роскошь. Иметь дом – это роскошь. Но когда ты понимаешь почти незнакомого человека, это дарит ни с чем не сравнимую свободу в общении. Возможно, это и есть дом: свобода. Легко оставаться сломленным там, где трудно жить, быть как книга со сломанным корешком – сломанным, чтобы раз и навсегда засунуть ее в шкаф. Навсегда – это очень долго, и дело в том, что…

Иногда ты и сам не знаешь, почему все это чувствуешь. Такое ощущение, будто несовершенная часть тебя находится в постоянном диалоге с более совершенной. Прогресс не прекращается. Этот диалог позволяет взглянуть на все шире, как будто вместе с фото тебе дали ушедшие под обрез части.

Только что у тебя был диалог с говорящими барабанами, и теперь ты на грани безумия. Они сказали тебе, что тело имеет память. Что на твоей коже должны быть шрамы. Позволили ей целовать тебя и называть красивым. Выпрями спину, согнутую под давлением. Есть только свобода. Ты не вернулся в этот мир как домой, но твой мир и твой дом стали синонимами, и выглядят они примерно так.

Вы еле успели сесть в поезд. Кто-то забыл зонтик в вагоне первого класса. А на улице дождь – Аполлинер назвал бы его «непрерывным». Тебе хочется голубого неба и солнца. Она сказала, что твой голод по глазам видно, и ты не стал с ней спорить. У вас одни корни. Одна одежда. Золотая нить, вплетенная в ткань кёнте. Рубашка, сшитая твоей бабушкой, – светло-голубая, точно как небо, которого тебе так хочется. А вместе с небом – мира, гармонии и любви. Ты хочешь поделиться с ней этим. Как выразить то, для чего нет слов? Можешь ли ты представить, чтобы она испытывала такой голод? Не хочется быть самонадеянным, но ведь когда вы пили вино на ее диване, тогда вы двое стали одним целым, да.

Когда ты с ней, ритм всегда легкий. Мм… вспомни ‘Jazz’ («Этот мир наш»). Она оскорбилась твоим вопросом, слушает ли она Tribe. И вспомни еще жару в июле. Брат впустил ее в дом. Ты сидел в саду, в стакане с водой таял лед. В пальцах ручка, на бумаге чернила. Письмо для нее. «Теория низких частот», подсознательный кивок головой. Раз, два. Она поцеловала твой лоб в знак приветствия, и все мысли ушли сами собой.

В том поезде на пути домой ты даже не понял, что плачешь, пока на страницах не расплылись мокрые пятна. Что прекраснее прекрасного? Слоги застревают в горле, круглые, ровные слова исчезают в шуме. Так ты выражаешь то, что словами не выразить. Сдавленным рыданием. Беззвучным плачем в вагоне с больничным светом. Согнутая спина, книга со сломанным корешком. Тебе хочется кричать. Двое стали одним целым, но острое лезвие прошлось по коже, и каждая история теперь – это шрам. Тебе хочется смыть их и смотреть, как она плавает, свободно двигаясь в воде. Любовь – это форма медитации: путь к достижению своего истинного я. Помни, что тело имеет память. Шрамы не всегда затягиваются. Ты целуешь их и говоришь, что она красивая. Ты всегда удивляешься, прикасаясь к ее коже кончиками пальцев. Хочешь лечь рядом с ней в темноте и шептать: «Моя королева, навсегда – это очень долго, но я понял тебя, не успев узнать, и теперь мы свободны». У тебя не было дома, когда ты пришел в этот мир, но теперь ты дома. Ты дома.

25

– Ты пострижешься до моего приезда?

– А что не так с нынешней стрижкой? – спрашиваешь ты, проводя рукой по волосам – мелкие завитки еще только начинают путаться.

– С ней все так, просто было бы неплохо… Ты красивый после стрижки, – отвечает она.

– А ты роешь себе яму!

Поглядываешь на встречных прохожих, телефон перед собой, стараешься держать лицо в рамках видимости камеры. Она же, в шестистах сорока километрах от тебя, падает на кровать и тянется к камере, надеясь сократить расстояние.

– Слушай, это же не преступление – хотеть, чтобы мой парень выглядел и чувствовал себя хорошо.

– Верно.

– Так ты пострижешься?

– Может быть.

– Может быть?

Ты останавливаешься – как раз в нужный момент – и направляешь камеру телефона на вывеску барбершопа перед собой.

– А… – говорит она, – мысли гениев сходятся. Ты завершаешь звонок и входишь внутрь.

Стрижка – это целое событие. Ты думаешь об ожидании, ожидании того, когда выровненная мастером линия роста волос на лбу за несколько недель вновь отвоюет свое. Думаешь, идти или не идти, словно торгуешься сам с собой. У твоего мастера, как и у многих, нет устойчивого графика. Сегодня – ты пришел пораньше, всегда лучше приходить пораньше – в кресле сидит ребенок и плачет, пока мастер расчесывает металлической расческой его курчавые волосы, распутывает густой колтун. Мать мальчика наблюдает за попытками мастера провести расческой по волосам, которые ни к чему не ведут. Но барбер Ричард не сдается. Вместо того, чтобы выдирать детские волосы, он смазывает их маслом для более легкого расчесывания. Он все делает очень бережно, ребенка успокаивает такой подход, а барбер тем временем дает советы, как предотвратить колтун.

Вскоре Ричард кивает тебе и приглашает занять место. Ты садишься в кресло, он набрасывает на тебя накидку, застегивает на шее. Берет в руку ножницы. Жужжание машинки призывает тебя вибрировать в ответ.

– Что делаем? – спрашивает мастер.

– Плавный переход. Макушку можно оставить, – отвечаешь ты.

– А с бородой что?

– Сбриваем.

Мастер работает в тишине, лишь изредка мурлычет что-то себе под нос. Можно закрыть глаза и унестись в мир мыслей. Здесь ты в безопасности. Здесь ты можешь сказать, чего хочешь, и знаешь, что это нормально. В этом месте у тебя нечто вроде контроля, которого так не хватает в остальной жизни. Здесь ты свободен. А где еще черные люди могут собраться вместе? Это ритуал, святыня, исступленная декларация. С каждым приходом сюда ты провозглашаешь любовь к себе. И любишь себя достаточно для того, чтобы иметь свое мнение. Здесь, в барбершопе, ты можешь вести себя громко и неправильно – или же тихо и правильно. Можешь обратиться к человеку в соседнем кресле, поделиться переживаниями и попросить совета или помощи. Здесь ты можешь смеяться или быть серьезным. Здесь ты дышишь. Здесь ты чувствуешь себя свободно. Особенно со своим барбером. Он не выдает тайны.

– Как жизнь? – спрашивает он.

– Не жалуюсь, не жалуюсь. А у тебя?

– Только из отпуска. Ездил в Гану.

– И как путешествие?

– Ну, тело здесь, мысли – там.

– Да, Гана – особенное место.

– Бывал там?

– Когда-то. Моя семья из Ганы.

– Теперь мне ясно! У тебя та же энергия, ритм. Там все такие спокойные. Никуда не торопятся. Пьют, едят, веселятся. Очень хорошо живут. И еще кое-что, – говорит он, похлопав тебя по плечу. – Там не приходится переживать из-за нашего цвета кожи.

– Еще бы, – отвечаешь ты.

– Чувствуешь свободу, что ли. – Он трясет головой и продолжает работать ножницами у твоей головы. – Там все по-другому, – заговаривает он через какое-то время. – Солнце, климат. Там хочется что-то делать. Открыться миру. Здесь, во время зимы, я впадаю в спячку. – Вы оба смеетесь. – Не для этой страны я рожден, понимаешь? Я жил в этой стране задолго до твоего рождения. Переехал сюда, завел детей, потом мои дети завели своих детей. И все равно здесь я не дома. Здесь я как будто не нужен. Ты чем на жизнь зарабатываешь?

– Я фотограф.

– Вот, ты можешь уехать. Встречаешься с кем-нибудь?

Достаешь телефон из кармана и показываешь ее фото.

– Очень красивая. Хочешь совет? Найди свой дом. Он не здесь… Просто находиться в этой стране уже тяжело. Столько всего происходит, что даже понять не успеваешь, так ведь? Отправляйся туда, где ты будешь свободен. Где не надо взвешивать каждый поступок, прежде чем его совершить. Найди свой дом. – Он снова хлопает тебя по плечу. – Стрижка готова, молодой человек.

На улице ты смахиваешь с шеи короткие темные волоски. Легкий ветерок ласкает свежестриженую голову. Ты начинаешь распутывать наушники для дороги домой, твой барбер выходит на крыльцо. Он что-то напевает, глядя на проносящиеся автомобили. Достает из карманов табак и бумагу для самокруток. Открывает пакетик, и по воздуху разносится запах чего-то сладкого, темного, томного, как музыка, и невесомого, как облако. Ты наблюдаешь, как мастер защепляет бумажку и, прижав пакетик рукой к животу, высыпает на нее щедрую табачную порцию. Затем скручивает, валяя туда-сюда, и запечатывает слюной – все это тоже с песенкой. Песенка – повторяющийся ритм, легкий мотив, шагающий вверх и вниз по гамме. Это ритуал, думаешь ты, когда он скручивает кончик и достает зажигалку. Самокрутка сразу же загорается, и дым проникает в легкие твоего барбера.

Он замечает тебя и предлагает самокрутку, как нечто невероятно ценное, как приношение святыне. Ты делаешь затяжку и вдыхаешь так глубоко, как только можешь. Сознание туманится и темнеет.

– Ты потише, – говорит барбер. – Не так быстро. Это крепкий табак, он поможет забыться.

Ты снова затягиваешься, он открывает рот и начинает петь. Мелодия сладкая, как у птицы в клетке, научившейся летать в своем золотом заточении. Огонек тлеет в твоих руках, и он протягивает зажигалку. Еще затяжка – глубже, тяжелее. А он все поет. Лицо расслаблено, задумчивый напев. В неспешном ритме мастер поводит плечами, и ты повторяешь, раскачиваясь из стороны в сторону по мере того, как голос его становится все громче, а огонек тлеет в твоей руке, и вы стоите у святыни, и завершаете ритуал исступленной декларацией.

Со следующей затяжкой светлая радость сменяется темнотой. Ты паникуешь и слушаешь песню барбера, но она лишь заводит тебя глубже в темноту. Легкое дело. Легко поддаться. Тебя пронзает боль. Ты думал, что заколотил эту дверь, но теперь боль снова встала у тебя на пути. О, мифическое заточение, о трехглавое чудище! Ты гладишь каждую из его голов, и оно ежится при виде твоей решимости. Ты спускаешься с невероятной скоростью, но здесь огня нет, наоборот, это огонь привел тебя сюда. В этом кошмарном сне лишь вода набегает на твои ноги, щиплет холодом. Дай узреть твои шрамы, просит чудище. Покажи, где змея обвила твою руку и вонзилась клыками в мягкую плоть. Ты закатываешь рукава и показываешь россыпь дырочек на коже. Выйди из тени, говорит оно. В тени нет утешения. Скажи, где болит, говорит оно. Не жди, когда вода поднимется. Она тебя не спасет. Ты смотришь вниз и видишь искаженное отражение в ряби черных глубин. У бога множество лиц. Множество голосов. Песня в темноте. Только верь. Высоси яд из раны, выплюнь его на землю. Жить для тебя значит постоянно извиняться, извинение это – недосказанность, а недосказанность – дискриминация. Глотать значит недоговаривать. Выплюнь яд. Чтобы история твоя не стала недосказанностью, не жди, пока вода поднимется. Не извиняйся. Прости себя.

– Что вы пытаетесь забыть? – спрашиваешь ты барбера.

Он забирает у тебя самокрутку и глубоко затягивается. Встает и делает шаг из тени здания на свет.

– Я не знаю. Это чувство. Что-то глубокое. Что-то внутри меня. – Он негромко посмеивается. – Я не знаю, как это назвать, но я это чувствую. Это больно. Иногда мне больно быть собой. Иногда больно быть нами. Понимаешь?

Ты понимаешь. Часто вам не дают имени, но ты бы взял на себя смелость. Дать имя – простое и дерзкое требование. Но даже если ты не можешь подобрать имя для себя или пережитого опыта, останутся они – неуклюжие словесные обороты. Всплываешь на поверхность, а там пятна нефти в воде. Нельзя снова узнать то, о чем уже знаешь. Но как забыть то, о чем не хочешь помнить? Присвоить название, просто и дерзко. Ты хочешь заявить о праве на свою жизнь. Стоя здесь, рядом с этим человеком в очках. Солнечный свет проникает сквозь линзы, заставляя карие глаза сиять желтым, красным, охрой, зеленым, и ты не боишься признаться, что тебе страшно и трудно. Надеешься, он сделает то же самое. Тебе кажется, что он порой чувствует себя как ты: будто вертишься и барахтаешься в океане, хотя сам на эту борьбу не подписывался. Ты не хочешь пойти ко дну. Можешь плыть, но нефть убьет тебя. Ты не хочешь умирать. Это дерзко и просто, но ты хочешь предъявить свое право, пока можешь.

Ты чувствуешь боль в левом боку и надеешься, что станет легче. Твоя жизнь может прерваться с каждым поступком, и ты каждый день молишься, чтобы он был не последним. Каждый день может им стать, но ты молишься об обратном. И твоя мать каждый день молится, чтобы он не стал последним. Даже сидя в мелководье ванны и читая свой рэп, ты слышишь из-за двери ее голос. Эта женщина со стальными нервами молится каждый день, чтобы он не стал для тебя последним. Ты знаешь: он может им стать, но лишь отшучиваешься, когда твоя девушка говорит, как волнуется, если ты возвращаешься домой по темноте. На лице – королевская улыбка, но вы оба знаете, что цареубийство не редкость. Порой ты прикладываешь к боку ладонь в надежде, что тебе станет легче, и рука тяжелеет от прилившей крови. В душе ты смываешь мыльную пену и молишься, чтобы этот день не стал последним. Если дать ему имя, станет ли твоя жизнь принадлежать тебе? На этот счет есть сомнения. Дать имя – так просто, так дерзко. Предъявить право, обрести силу, прицелиться – это твое. Все равно что прийти на перестрелку с бутербродным ножом – и преломить с врагом хлеб. Ты хочешь быть рэпером, чтобы сказать: «Вы слишком глупы, чтобы это понять». Хочешь лечь в темноте рядом с любимой и сказать смерти, что ты ее не боишься. Ты не хочешь умереть, даже не начав жить. Это так просто и дерзко, но ты хочешь предъявить свое право, пока можешь.

Барбер Ричард, прекрасный человек, мудрый как сова, с радостно дергающимися дредами, тушит самокрутку и говорит, что у него есть для тебя подарок. Вы заходите в барбершоп, он идет к книжным полкам в углу, они провисают под тяжестью книг. Ты не видел, чтобы кто-то еще заходил, но на диване уже собралась терпеливая очередь из четырех человек. Ричард уверенно и быстро перебирает книги и, достав одну, отдает тебе. «Разрушение черной цивилизации», автор Чанселлор Уильямс.

– Спасибо, – говоришь ты. – Верну в следующий раз.

– Не, парень. Она твоя. Эту книгу я перечитываю по нескольку раз в год. Любимая вещь, чтобы дарить. У меня много экземпляров. Оставь себе и дай знать, что ты о ней думаешь.

Ты улыбаешься, тянешься обнять его, как вдруг панорамное стекло барбершопа разбивается, и дождь из осколков осыпается на пол. Возникает паника, все вскакивают на ноги. Ты видишь: человек в черной футболке ползет по полу. Ты, кажется, узнаешь его – видел неподалеку; нет, ты его знаешь – вы общались. Но некогда говорить об этом. Сейчас тебя беспокоит то, что происходит по ту сторону рамы: четверо требуют выдать им парня, который только что влетел в стекло. Они ругаются и тычут пальцами, в руке одного из них бликует какой-то предмет, и внутри у тебя что-то сжимается. Ты слышишь, как Ричард пытается всех успокоить. Слышишь тяжелые вздохи парня на полу. Слышишь крики парней снаружи – они пытаются что-то объяснить. Слышишь страх. Слышишь, как воют сирены. Слышишь панику. Парни снаружи не унимаются, но и не смеют пересекать порог этой святыни – барбершопа. Эй, я тебя вообще не знаю, я не тот, кто вам нужен, говорит парень. Вспоминается его имя – Дэниел. Ты слышишь страх Дэниела. Вой сирен приближается. Всем присутствующим не по себе, потому что, когда подъедет полиция, все здесь лишатся своих имен и окажутся кругом виноваты. Парни снаружи не унимаются, им нужен Дэниел, они требуют, чтобы он вышел, пока они сами не вошли. Но вой сирен приближается, и свобода им дороже Дэниела. Трое бегут, один остается с бликующим в руке лезвием. Должно быть, у него личные счеты. Другие пытались доказать, что оно того не стоит, и тянули его за собой. Бежим, бежим, говорили они. Он сдается – лицо искажено неистовством. Лицо человека, который еще вернется. Они разбегаются прочь. Все в барбершопе вздыхают и ждут приезда полиции.

Когда приезжает полиция, вновь воцаряется хаос. Полицейские кричат, тычут пальцами, в руках у них бликуют какие-то предметы, и внутри у тебя что-то сжимается. Ты слышишь, как Ричард пытается всех успокоить. Слышишь тяжелые вздохи парня на полу. Слышишь крики людей в барбершопе – они пытаются что-то объяснить. Слышишь страх. Слышишь грохот тел. Колено на согнутой спине, книга со сломанным корешком. Мы ничего не сделали, мы ничего не сделали, говорит Дэниел. Они тебя не слышат. Тебе трудно и страшно. Они прижимают тебя к полу, прощупывают карманы и спрашивают, что ты прячешь. Хочется ответить: боль, но вряд ли они поймут. Потому что замешаны в этом. Это продолжается, пока они не устают, начинают скучать, теряют концентрацию; затем им поступает новый вызов. Это просто наша работа, говорят они. Вы свободны, говорят они.

– Вы так думаете? – спрашивает Рич.

Ты злишься. Это не всепоглощающая злость. Она не бурлит, как кипящая вода. Ты, скорее, варишься на медленном огне. С холодным, голубым и неподвижным пламенем. Ты бы хотел, чтобы оно было красным, чтобы изверглось из тебя, изверглось и пропало, но ты слишком привык его остужать, и оно до сих пор внутри.

Ты злишься. И что же делать с этой злостью? Что делать с этим чувством? Кто-то о нем забывает. Большинство живет самообманом, потому что а как иначе? Жить в страхе? Пускай эта злость не всепоглощающая, но сильная и очень глубокая, она в тебе. Она выворачивает тебя наизнанку. Порой она причиняет такую боль, что не двинуться. Порой из-за злости ты кажешься себе уродливым. Будто ты не заслуживаешь любви, но заслуживаешь все свои несчастья. Ты смотришь в зеркало, зная, что видишь неправду, но перед тобой лишь уродство, которое приходится прятать. Ты прячешься, потому что не знаешь, как выбраться из своего гнева и обрести гармонию. Ты прячешься, потому что иногда забываешь, что ничего плохого не сделал. Забываешь, что тебе нечего прятать в карманах. Забываешь, что быть тобой значит не быть увиденным и услышанным или быть увиденным и услышанным в нежелательном смысле. Иногда ты забываешь о своем черном теле, и только. Ты злишься. И другие тоже. Интересно, как они справляются с этой злостью?

Ты знал множество его имен, но сегодня это «Дэниел». Идешь вдоль по улице за выпечкой в карибское кафе. Мечтаешь о чуть сладковатом пирожке с начинкой из острого мяса. Мечтаешь об уюте. И идешь своим обычным маршрутом – по главной улице Беллингема, как вдруг видишь Дэниела, который едет на велосипеде навстречу тебе. Он останавливается у «Морлиз», слезает с велосипеда и, широко улыбаясь, приветствует тебя объятием. Его бедра качаются под музыку у него в наушниках. Будто все, что случилось сегодня, уже забыто. Будто на время можно позабыть эту злость. Его ритм заразителен, вы немного танцуете вместе, затем смеетесь и расходитесь: он идет в кафешку, где подают курицу, а тебе нужно на несколько дверей дальше. Окна закусочной сотрясают звуки даба. Повар в кухне собирает дреды в хвост, прежде чем выйти к кассе, и напевает ‘I’m still in love with you girl’, классику регги. Ты вспоминаешь о ней, хочешь обнять ее под эту песню и притянуть за талию ближе, ближе к своей груди, чувствуя ее улыбку.

– Что приготовить, бро? – спрашивает повар. Недолго думая, ты решаешь порадовать себя макаронами с сыром. Повар складывает в коробочку с едой еще и пару крылышек, но при твоей попытке расплатиться за них мотает головой.

– Не, парень. Сразу видно: хорошая еда тебе не повредит, – говорит он. Вы стукаетесь кулаками, и ты уходишь.

На улице ты сразу слышишь крик, рваный и сдавленный, как у Джеймса Брауна. Это длится лишь несколько секунд, но крик становится громче. Затем секундная тишина. Знакомый хаос вокруг: быстро уезжает машина, на дороге валяется велосипед, владелец лежит неподалеку. Ты подбегаешь к нему. На лице его застыло удивление, потому что уже забыл, что случилось сегодня. Разве его можно в этом винить? Ты тянешься к его руке и спрашиваешь, чем ему помочь. В этот раз он не может ответить, потому что все силы его ушли вместе с криком. Он не смеется, не улыбается и не плачет. Надо вызвать «Скорую», говорит кто-то. Он быстро теряет кровь, надо спешить. Парень на земле мотает головой. Поняв, что все еще держишь его за руку, ты отпускаешь ее. Его ритм заразителен, но вы не двигаетесь. Ты знал множество его имен, но сегодня он был «Дэниелом».

26

– Ну и как твоя стрижка?

Ты сидишь посреди бардака, прижав к уху телефон. Придя домой, ты разворотил свою комнату с легкостью вихря, который яростно сметает все на своем пути. Жестоко, просто – и так приятно чувствовать свою власть над чем-то, но потом позвонила она, пыль улеглась, и тебе уже нечего делать, нечего сказать.

– Алло, ты там? – спрашивает она.

– Да.

– Ты давно не выходил на связь. Я немного волновалась, но подумала, что ты работаешь или вроде того.

– Вроде того, прости.

– Да ладно тебе. Как день прошел?

– Нормально, – отвечаешь ты.

Пауза.

– Все хорошо?

Ты всхлипываешь, хватая ртом воздух. Задыхаешься в собственной комнате. Кладешь трубку. Ты прячешься, потому что не знаешь, как выбраться из своего гнева и вернуть себе спокойствие.

Она тут же перезванивает.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Ничего? Звучит совсем не как «ничего». То, что я слышала… милый, поговори со мной, что случилось?

– Ничего.

– А я слышу другое.

– Нет, правда, ничего.

– Ты поступаешь нечестно. Я позвонила тебе, потому что хотела узнать, как ты, потому что переживаю за тебя, но в ответ получаю одно сплошное «ничего».

– Я не знаю, что сказать.

– Ты как будто отталкиваешь меня. Как будто что-то случилось, но ты не рассказываешь. И это уже не в первый раз.

– Да ничего не случилось.

– Неправда. Я не смогу помочь, если ты не расскажешь.

– Ну хватит, все в порядке. Давай просто оставим эту тему?

– Расстояние между телами не означает расстояние между душами.

В трубке белый шум. Дамба прорвалась, и рев бегущей воды заглушил все вокруг. А сустав треснул, сломался. Белый шум исчез, вода успокоилась.

Ты больше не звонишь. Не отвечаешь на ее звонки. Несколько дней спустя ты полностью отключаешь телефон. Живешь в холодном тумане, в голубом пламени злости, погруженном во тьму меланхолии.

Живешь в застывшем ритме. Живешь как собственная тень. Часто всхлипываешь и начинаешь задыхаться. Ты прячешься. Бежишь на месте. Тебе страшно и трудно.

Чувствуешь боль. Боль во всем теле. Тебе больно быть собой и страшно от этой боли.

Через неделю после отключения телефона ты выходишь из дома, и тебе в спину явно намеренно прилетает что-то мелкое и твердое; боль пронзает кожу, кости, мышцы. Ты едва не падаешь на дорогу.

– Какого?..

На тебя летит шквал тонких конечностей, ты отталкиваешь их, разводя в стороны, пытаясь увидеть, кто это.

Она стоит перед тобой, тяжело дыша.

– Ты откуда здесь? – спрашиваешь ты.

– Что ты творишь?!

– Прости, не понял?

– Почему, чтобы поговорить со своим парнем, мне приходится ехать из самого Эдинбурга?

Тебе нечего ответить.

– Я писала, звонила тебе, обзвонила твоих друзей, обзвонила вообще всех, кого можно! Ты хоть понимаешь, как я волновалась? Какой же ты эгоист. Ужасный эгоист. Даже не задумываешься о нас, когда творишь такое. И ведь это не в первый раз. С тех пор как я переехала, ты просто пропадаешь, когда тебе вздумается… – Она показывает жестом, как ты ее отталкиваешь. – Я же не прошу о многом – просто поделиться со мной. Пообщаться. Открыть свой рот и рассказать, что происходит. Вместо этого ты меня избегаешь. Ты буквально выключил меня из своей жизни. А мы ведь говорили об этом еще до того, как начали встречаться. Еще когда были просто друзьями, мы говорили, что общение – это самое важное. Ты выслушал, как я проклинаю бывшую за то, что она меня избегала, а потом посмотрел мне в глаза и сказал, что у нас с тобой никогда такого не будет. Господи!

– Слушай…

– Нет, нет, нет. Это ты меня послушай. Из-за тебя я в полной заднице. Ты вообще понимаешь, как мы рисковали, начав все это? Как долго я чувствовала себя виноватой? Когда мы познакомились, я встречалась с Мелиссой, через несколько месяцев мы с тобой уже стали лучшими друзьями, а еще через несколько – парой. Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит? Знаешь, сколько людей вычеркнули меня из своей жизни, потому что подумали невесть что? И разве меня это волновало? Нет. Потому что у меня был ты, и я думала: боже, я ведь люблю его. Мы сразу же нашли общий язык. Стали говорить обо всем. Рядом с тобой я могла не притворяться и быть собой. Я думала, мы будем доверять друг другу. Доверять во всем.

Легче прятаться в своей темноте, чем открыться, голым и беззащитным, и щуриться от собственного света. Даже сейчас, перед ее глазами, ты прячешься от нее. Она права во всем. С ней ты можешь быть честен. С ней ты можешь быть самим собой. С ней ты не должен ничего объяснять, но теперь она стоит перед тобой и просит объяснений. Хотел бы ты найти слова, нет, выглянуть хоть немного из ямы, в которую провалился, но прямо сейчас ничего этого не можешь. Ты наблюдаешь, как она борется с собой. Взгляд смягчается. Она тянется к тебе, но ты отступаешь. Чувствуешь себя грязным от своей сложности и страха и не хочешь ее запачкать. Она тоже отступает: твой шаг назад – будто толчок ей в грудь. Одно дело, когда на тебя смотрят, другое – когда тебя видят. Сейчас она видит тебя, видит такого, каким ты ей являешься. Трясет головой и стаскивает с себя толстовку. Она твоя, была твоя. Ты отдал толстовку ей, но теперь вещь летит в твою сторону. Она уходит. Ты не пытаешься ее догнать. Стоишь как вкопанный, прячась у всех на виду.

27

На той стороне свободы тише. Но ведь есть и места похуже. Гуляя с псом, заходишь в охраняемый жилой комплекс, дверь за тобой закрывается. В теплоте вечера твоя легкая грусть рассеивается. До этого пес заехал тебе в живот лапами, пытаясь отвоевать кусок дивана рядом с тобой. Ты держался, но мысли терзали мозг, шумно носясь в голове. Но здесь тише. Свободнее. Здесь только ты и пес. Он бегает по тротуарам, пишет свою историю. Возможно, свобода – это идея? Может, свобода есть и в неволе? Может, свобода – это призыв отбросить границы? Ты снимаешь носящегося по тротуарам пса на камеру и думаешь, не отправить ли ей снимки, но нет, уже слишком поздно. Если ищешь свободы ради тишины, надолго ее не получишь. Но ты здесь, в этом мире, и не важно – на воле или в неволе.

Ты давно уже не ходил в той толстовке. Зимой целую неделю был сильный снегопад. Каждый день ты прикасался к черной ткани, пока ее запах окончательно не выветрился. Вот и ваши судьбы так же разошлись, постепенно, день за днем отдаляясь. Ты отошел в сторону и стал наблюдать, как рушатся ваши отношения. Так было легче. Проще и подлее. Ведь ты без труда отвернулся от этой сильной любви, от ее прекрасной, благой и исцеляющей силы. Тебе давно интересно, при каких условиях рушится безусловная любовь? Предательство – одно из этих условий.

Прошло полгода с вашей последней встречи. Полгода с того дня, когда она сказала, что видит тебя, и попросила посмотреть на нее в ответ. Полгода с того, как ты не смог признаться в своей уязвимости. Она решилась уйти, и ты не стал догонять ее. Сегодня ты решил надеть ту толстовку и сказать наконец правду. Ты больше не будешь прятаться, пусть это и больно.

Утром в твоей походке впервые за долгое время – фанк. Джеймс Браун гордился бы тобой. Ты уверен, что все вы сдерживаете в груди готовый вот-вот вырваться крик. Ты уверен, что этот крик будет не сдавленным и насильственным, но звучным и полным жизни.

Кстати о крике Джеймса Брауна, хочется вспомнить и поговорить о вечере пятницы задолго до того, как сустав треснул и сломался. Белый ром. Просьба к Сири включить рэпера Playboi Carti. Говорят, у него плохо с дикцией, но ты слышишь совсем другое. Он тоже ловит свой ритм, врываясь между драм-машиной и яркой мелодией, сближая их броскими фразами. Прямо как в тот первый вечер незнакомец и незнакомка сблизились благодаря музыке. Но снова о Carti: меньше головы, больше сердца, меньше логики, больше честности, больше стремления. Говорят, у него плохо с дикцией, но ты слышишь совсем другое. И тебе хочется танцевать.

Ты пришел сюда, чтобы шептать в темноте, как раньше, когда ты выключал свет и закутывался с ней в одеяло, угадывая знакомые очертания тела.

Ты хочешь рассказать ей о родителях. Как отец, согнувшись над саунд-системой, просматривает треки, пока не находит до боли знакомую песню. Сладкий напев, колыбельная на день. Нет слов, чтобы выразить это чувство, но, может, это удастся мелодии? Или ритму ударных. Сердечному ритму. Твоим родителям, танцующим в своей гостиной, сладкому напеву. Твоя мама спрашивает, можно ли где-нибудь в городе послушать медленную музыку. Ты обещаешь узнать, а они все танцуют.

Ты хочешь спросить, помнит ли она, какую песню вы тогда слушали в поезде. Весь вечер вы танцевали в подвале джаз-клуба, полном танцоров и музыкантов, полном импровизаций. В поезде несколько музыкантов сели рядом с вами. Вы стали делиться впечатлениями. Кто-то даже отозвался о вечере, как о духовном переживании. Частоты совпали. Ваша общая энергия лилась через край. Кто-то начал петь. Барабанщик достал шейкер и задавал ритм всем танцующим в этом пустом вагоне, вместе, импровизируя, двигаясь в знак протеста, двигаясь в ритме радости.

Ты хочешь спросить ее, помнит ли она ощущение этой свободы.

Ты хочешь рассказать ей о парне, сидевшем напротив тебя в вагоне наземного метро. Ярко-голубые кроссовки, бицепс обвит тату. Он пьет из черной банки, ты – из стеклянной бутылки. Встретились взглядами. Кивнули друг другу и подняли «стаканы» в знак радостного приветствия. При встрече взглядами не нужны слова – это честная встреча. Ты хочешь рассказать ей, что в то мгновение, наполненное полнотой времени, ты любил его. Любил как брата. Вы не искали друг в друге семьи или дома, разве что на секунду, – чтобы секунду побыть в безопасности.

Ты хочешь сказать ей, что некоторые твои раны не заживут и что боли не надо стыдиться. Хочешь сказать, что в попытках быть честным копал до тех пор, пока не наткнулся на кость, а потом еще глубже. Хочешь сказать ей, что это больно. Ты хочешь сказать ей, что прекратил попытки забыть свою злость, и вместо этого принял ее как часть себя, вместе с радостью, красотой, с твоим внутренним светом. Правд может быть несколько, а ты – это не только твои травмы.

Ты пришел просить о прощении. Пришел раскаяться в том, что не доверился ее рукам в этом омуте. Пришел сказать, что ты сам себя подвел своим эгоизмом.

Ты пришел открыть правду. Что тебе страшно и трудно. Что иногда давление слишком сильное. Боль раздувается в груди, как шар, который тебе так хочется, очень хочется лопнуть, но не выйдет.

Саидия Хартман описывает путь черных людей от имущества до мужчин и женщин, и, по ее мнению, этот новый статус дал лишь номинальную свободу; переподчинение освобожденных было вполне естественным, учитывая структуру власти, которая регулировала и регулирует эту свободу. Хартман спрашивает: «Можно ли считать расу результатом действий власти в отношении отдельных людей и популяций, выражающихся в эксплуатации, доминировании и подчинении?» Представлять черное тело, как принадлежащее другому виду, распространять мнение о черной расе как о «презренных, угрожающих, раболепных, опасных, зависимых, нелогичных и разносящих заразу», понимать, что тебя ограничивают против твоей воли, ограничивают возможности того, кто ты есть, кем можешь и хочешь быть, но ограничения эти всегда сводились лишь к форме, сосуду, телу: вас воспринимали как тела за много лет до твоего рождения, задолго до рождения всех живущих ныне. Теперь ты тоже тело, тебя воспринимают как тело, что иногда тяжело, потому что ты – это намного больше. Порой давление слишком сильное. Боль раздувается в груди, как шар, который тебе так хочется, очень хочется лопнуть, но не выйдет. Ты подумываешь о сеансах психотерапии, потому что тебе кажется, будто тебя воспринимают только как тело, сосуд или форму, и ты тревожишься из-за растущей частоты таких мыслей.

Ты пришел признаться, что тебе страшно и что ты давно уже цель для уничтожения.

Ты пришел поговорить о чайке. Помнит ли она? Крови не было. Лежит на спине, крылья распластаны. Голова выгнута под неестественным углом, часть тела сдавлена до невозможного. По мере рассматривания догадок все больше. Наверное, с высоты: храбрую птицу столкнули с перил балкона. Но она же могла полететь. Да и грязи было бы куда больше, чем в том изящном облике, в котором птица завершила свой жизненный путь. Правда? Крови не было. В итоге вы решили, что чайке свернули шею и захотели узнать, как, кто и почему это сделал. Размышления ни к чему вас не привели. Оставалось только гадать. На какое-то время эта сценка полностью захватила вас. Машины проезжали, не задевая трупик, и вам казалось, будто водители слегка поворачивают руль, на миг отклоняясь от своей траектории.

Теджу Коул пишет, что смерть – как нарочно – наступает порой в самый банальный момент.

В эссе «Смерть в окошке браузера» он рассуждает о некоем Вальтере Скотте. О человеке, который совершает бегство. Беглеца, то есть Вальтера Скотта, допрашивает полицейский. Между ними сильное напряжение – может взорваться, если заденут. Теджу говорит о наблюдении за человеком, который знает о своей скорой смерти, но делает вид, что все в порядке, все в порядке, пока не наступает момент побега, побега на свободу, потому что свобода – вот дистанция между охотником и добычей. Теджу описывает шок «внезапного погружения в чье-то горе, чей-то ужас». Но разве он не знал? Конечно, знал. Но как рассказать человеку о том, что он и так уже знает? И что же делать со знанием, которое хочешь забыть?

Ты пришел поделиться одним из самых первых своих воспоминаний, когда у тебя не было никакого окошка браузера, а было вместо него обычное открытое окно. Безветренно. Мягко светит весеннее солнце. Тишина. Твой отец подъехал не к той колонке на заправке, но бензина в баке было очень мало, и он все-таки воткнул шланг в вашу бледно-зеленую машину. Ты высунулся из окна машины, чтобы улыбнуться отцу. Но отца там не было. Его тело стало предметом внимания, попало в сильное напряжение: такое может взорваться, если заденут. Твой отец смотрел, как молодого человека допрашивают двое полицейских – один из них это заметил – но отец отвернулся, установив вымышленную дистанцию между охотником и добычей. Отец поспешил расплатиться; воображаешь его всего на нервах, забывшего об улыбке, с потухшим блеском в глазах. А в это время двое полицейских допрашивали того паренька. Он был красивым. Это же чей-то сын, чей-то сын! Не ври мне, сказал ему один полицейский. Тогда ты не знал, как это назвать. Плечи того парня подскочили к ушам, глаза округлились, он стал заикаться – потому что не был виноват. Ты обернулся к маме в надежде хоть на какое-то объяснение или ясность, потому что из окна машины их было не получить. Ты хотел знать – как, кто и почему. Снова глянул в окно, мимо пронеслась тень. Парень вырвался и попытался сбежать, улететь к свободе, которую можно найти только в дистанции между охотником и добычей. Удар – и он уже на асфальте, крылья распластаны. Голова выгнута под неестественным углом, часть тела сдавлена до невозможного. Руки скручены за спиной, черные дубинки покрывают красивую кожу свежими ранами. Темные вспышки там, где свет для него угасал. Крови не было. Смерть – это не только о теле.

Ты пришел сказать, что пару лет назад, когда дискомфорт переродился в боль, крови не было. Ты спускался по мраморной лестнице, скользя ладонью по гладкому поручню, как вдруг получил глухой удар в спину. Ты кубарем скатился по лестнице. Книга со сломанным корешком. Кто-то помог тебе сесть и спросил, где болит. Сначала ты этого не понял, но потом почувствовал, что стало трудно дышать. Слева. Это было серьезно. Крови не было, но ты подумал об апоптозе, процессе, при котором тело организует свою смерть путем программирования клеток на трансформацию и распад, ведущие к их конечной гибели. Тело медленно себя убивает. Крови нет. Крови не было.

«Скорая» приехала в считаные минуты, будто ждала экстренного вызова. Врач спросил, есть ли у тебя хронические заболевания. Никто ни о чем таком не говорил, нет. Он измерил тебе давление и отметил медленный сбивчивый пульс.

Спортсмен?

Бывший. Много играл в баскетбол.

М-да, сказал врач. И пока он молчал, ты думал о клеточной смерти, о том, как тело убивает себя изнутри, как боль может вылиться в совершенно разные формы.

Давай сделаем кардиограмму, просто чтобы убедиться.

Ты лежал и наблюдал, как аппарат монотонно пишет твою историю, повторяя один и тот же зубчатый рисунок. Врач ткнул в короткий скачок в конце каждого из них и сказал, что у тебя аритмия, но неизвестно, когда она появилась: давно, в последний год или в этот самый день. Но здесь же не о чем волноваться, и пусть другие не волнуются, кстати, боль ведь прошла, так что ничего страшного, да? Ничего страшного, подтвердил врач. Он выписал обезболивающее, сказал отдыхать и не нервничать.

Все затихло, забылось. Снова это случилось, когда ты пришел на чтение в Британскую библиотеку. Позже за ужином ты дрожал с чашкой чего-то горячего в руке и силился улыбнуться. Вернувшись домой, ты свалился на диван и снова вспомнил о клеточной смерти и влиянии боли на эту смерть.

В том году тебе было больно. Ты потерял себя. Лишился бабушки. Убили Рашана Чарльза и Эдсона да Косту – убили тело, убили дух. Будто вторя тем случаям, тебя тоже прижали к стене, и ты исцарапал все руки в попытках за что-нибудь ухватиться. Горло сдавило даже без их пальцев на нем. Все распадалось на кусочки. Пульс сбился. Ничего страшного. И все же. Не нервничай.

Ты нуждался в совете, поэтому выключил свет, включил фильм и заплакал в темноте.

Ты плачешь в темноте. Смерть – это не только про тело, а слезы – это не только про боль. Ты уже много сказал, но хочешь поведать еще и о спокойствии осеннего вечера, о деревьях, которые в сумерках клонятся в твою сторону. Ты держишь ее в объятиях, слегка отстраняя от себя. Говоришь не смотреть тебе в глаза, потому что, когда ваши взгляды встречаются, ты не можешь лгать. Помнишь, что сказал Болдуин? «Я просто хочу быть честным человеком и хорошим писателем». Вот. Честным человеком. Ты честен, здесь и сейчас.

Ты пришел рассказать, каково это, полюбить свою лучшую подругу, а точнее, вот о чем: когда волнение океана выходит за его пределы, слезы бегут по щекам. Некуда бежать и негде прятаться. Глаза в глаза. Честный человек. Вот. Здесь и сейчас, и чересчур. Пытаешься подобрать слова, но ничего не находишь. Ты глотаешь жизнь, закрываешь рот и вовсю раскрываешь глаза. Не держи в себе – задохнешься! Вопрос: если лаконичность – это умение выразить суть наименьшим количеством слов, есть ли что-то лаконичнее любви? При встрече взглядами не нужны слова – это честная встреча.

Ты пришел узнать, будет ли она смотреть на тебя, пока ты рассказываешь свою историю.

28

Это не преувеличение. Ты умираешь. Вы, молодые парни, умираете. И убиваете этим ваших матерей. Их выматывает скорбь. Их выматывают усилия. Эта ненадежная жизнь. Представь, что каждый день выходишь из дома, не зная, вернешься ли в целости и сохранности. Тебе такое представлять не надо. Твоя жизнь ненадежна. Но у тебя все норм, правда норм, делаешь вид, что норм. Взаправду норм, пока… Вздох в темноте. От ежедневного напряжения трудно дышать. Тебя рвут и крутят, будто вырывая страницы из твоей книги и сминая их в мусор. Вот как ты умираешь. Вот как умирают молодые парни. Вот как с ними умирают их матери, любимые, сестры и дочери. Их выматывает скорбь. Их выматывает усилие. Эта жизнь очень ненадежна и может прерваться в любой момент. Представь, что каждый день выходишь из дома, не зная, вернешься ли в целости и сохранности. Представь, что твоя целостность может быть нарушена в любой момент, и поэтому ты живешь кусочками. Живешь сломанным, живешь мелко, пока тебя не заставляют стать еще меньше, пока тебя окончательно не сломают. Ты черное тело, форма, сосуд, имущество. С тобой так обращаются, потому что имущество легко разрушить и разграбить. Тебе не надо воображать жизнь, которой ты уже живешь. Очень страшно вздыхать в темноте и говорить, что все правда норм, потому что это стихотворение заканчивается твоей скорой смертью. Тебя рвут и крутят, и ты боишься, что тебя унесет легким бризом. Вечно невидимый. Эта ненадежная жизнь. Скорая смерть. От ежедневного напряжения трудно дышать. Вот как ты умираешь. Вот как умирают молодые парни. Вот как с ними умирают их матери, любимые, сестры и дочери. Вздох. Это не преувеличение. Тебя выматывает скорбь. Тебя выматывает усилие. Хочется верить, что есть такой вид эмпатии, когда тебя могут понять, но, рассказывая эту историю, ты снова и снова плачешь. Страдание продолжается.

Это очень ностальгическая история, а точнее, очень печальная: мы часто вспоминаем прошлое со светлой грустью, желанием вернуться в него, несмотря на то, что знаем: вернуться в памятное время – значит испортить, исказить его. Каждый раз как ты вспоминаешь что-то, память истончается, будто ты вспоминаешь воспоминание, а не само событие. Ничто не остается в целости и сохранности. Но ты все равно этого хочешь, все равно жаждешь.

Ты часто вспоминаешь, как увидел четверых черных парней в BMW. На светофоре все они сбросили капюшоны. В нос бросился сладковатый запах марихуаны. Они качали головами в ритм музыке.

Грудь наполнилась радостью оттого, что те парни были в машине, желтый свет фонарей падал им на лица, но свет в их глазах был куда ярче. Раскованная жизнь, пускай и ненадолго, но принадлежит им в этом автомобиле: драм-машина качает весь салон, а они хохочут, как дети, смеясь над только им понятными шутками. Скрип шин, рев двигателя – смех затих в ночной дали, и радость сменилась спокойным, немного странным чувством. В нем не всегда есть удовольствие, но было здорово ощутить и его помимо обычного в такие моменты страха.

Ностальгия дурманит и ранит. В твоих мыслях – весна, солнце, облака и небо, которому ты радуешься, как ребенок. Ты крепко обнимаешь маму на прощание. Слышишь хрипы в ее дыхании – это после долгих лет работы. Впервые они появились в снежном 93-м году. Каждый день она продиралась через сугробы на работу, в супермаркет. И даже заступничество лучшей подруги не помешало управляющему отомстить твоей матери за то, что отвергла его ухаживания. Он отправил ее на работу в морозильной камере: от холода у нее зуб на зуб не попадал, а пальцы потеряли чувствительность и не ощущали прикосновения даже к круглому животу, бережно хранящему новую жизнь. Ты многим обязан матери, когда-нибудь расскажешь и ее историю, но сейчас в твоих мыслях только весна, солнце, облака. Ты крепко обнимаешь маму – легкий аромат мускуса, хрипы, спокойствие. За входной калиткой дерево осыпает тебя фейерверком цветения. С ног до головы. Уже подрезают ветви, оставляя стволы в неприличной для солнечной весны наготе. Женщина из приюта, как обычно, машет тебе в ответ из окна. Показывает большой палец – «Класс!». Интересно, ждет ли она чего-нибудь, и если да, то чего? В целом все как обычно, в плейлисте выбираешь альбом J Dilla ‘Donuts’, но неожиданность прервет твою прогулку до станции:

Молодой парень с изумленным видом стоит перед своей машиной – то, что машина его, сразу ясно по его позе, как и то, что он заработал на нее собственным трудом, – и соображает, что делать. Наклоняется, и тут ты замечаешь, что между шиной и ходовой частью воткнут дорожный конус. Такие же неодушевленным дозором выстроены вдоль дороги для охраны деревьев, или нет, наоборот, – они защищают пешеходов и транспорт от падающих веток. Парень силится вытащить погнутый от видимого столкновения пластик. Когда ты подходишь, он бьет кулаком оранжевый конус, но тот остается недвижим.

– Я его не заметил, – говорит он. В руке у него откуда-то зажженная сигарета. Он делает затяжку и тушит окурок. Посмотрев вниз, ты понимаешь, что выбора нет, кроме как сдаться. Дорожный конус даже не шевелится.

– На работу?

– На собеседование, – отвечает он.

– Может, на электричке?

– Опоздаю. – Он смотрит на часы. – Уже опаздываю. Вот блин. – Он устало вздыхает. Как же хорошо тебе это знакомо.

– Я вызову «Убер», – говоришь ты, доставая телефон.

– Что? Не…

– Уже вызвал.

– Я бы не… Да ладно, я что-нибудь придумаю.

– Все нормально. Просто найди меня как-нибудь.

В следующий раз ты видишь его по дороге домой. Завидев тебя издали, он радостно улыбается.

– Привет, как жизнь?

– Не жалуюсь, не жалуюсь. А ты как?

– Отлично. Вот домой иду. – Он делает затяжку и предлагает тебе покурить. Ты берешь тлеющий огонек из его рук, и – пых-пых – с каждым вдохом в глазах рассыпаются искры. Черные зрачки расширяются до предела. Он устало улыбается. Из наушников в темноту льется музыка.

– Что слушаешь?

– Диззи Раскала.

– Классика.

– База. Я был бы не я без Диззи.

Улыбаешься сам себе. И внезапно не можешь противостоять порыву.

– Можно тебя сфотографировать?

Он удивлен. Одно дело, когда на тебя смотрят, другое – когда тебя видят. Ты просишь разрешения увидеть его. Он кивает. Ты достаешь из сумки фотоаппарат и направляешь на него объектив. В глазах блеск, украденный у звездного неба. На добром лице мягкая улыбка. Ты нажимаешь спуск затвора, и черты его лица раскрываются перед камерой. Честная встреча двух людей. И никаких слов здесь не нужно.

29

Вначале было не слово, а ритм. Кик кик-снэйр, кик-кик снэйр. Вырванные откуда-то лоскутки сшиты вместе в незатейливое одеяние. Ты качал головой, и ритм мягко, как шапка, обнимал голову: кик-кик снэйр, кик-кик снэйр. Говорит Лондон! Верен себе, верен тебе, резкий и такой знакомый. Будто слушаешь байки старшего брата своего друга, зная, что все это совершенная правда. «Я крут, да». Такой знакомый голос, как у друга семьи или брата – не по крови, но все равно родного. «Лондон, – произнес голос, – расправь свои плечи!» После этой песни музыку пришлось выключить – взрослые настояли! – но остался кайф от встречи той запретной правды с твоей собственной.

Впервые ты слушал тот альбом в автобусе, на пути в Борнмут. Боевые искусства прививают дисциплину тем, кто рвется к свободе. В тот день ты проиграл турнир, но все равно чувствовал себя очень храбрым.

Ричард, хозяин кассеты, был очень крутым и в твою сторону даже не смотрел, но ты знал, что он видит тебя. На шее у него висела пара тяжелых золотых медалей. На турнире вы все видели, как он развернулся на пятке и нанес удар прямо в грудину напуганному сопернику, тот все поглядывал на тренера, мечтая, чтобы расправа закончилась. Когда Ричард буквально смел с ринга первого претендента на победу, его поставили на бой с другим, четырьмя годами старше. Руки в защите, шаги легкие, поток точных ударов, обрушившихся на противника все с той же легкостью. Ты крутился рядом с Ричардом, пока он наконец не обратил на тебя внимание.

– Чего тебе, мелкий?

– Можешь сделать мне копию… кассеты? – спросил ты нависающее над тобой человечище.

– Ты что, ее еще не слушал?

Он так удивился, когда ты помотал головой, что отдал тебе кассету прямо в футляре с надписью Диззи Раскал, ‘Boy in Da Corner’ на ребре.

Идем дальше. Чужая гостиная, истоптанный ногами и затертый коленями ковер. Ты весь день болтался с друзьями, но все равно пытаешься растянуть каждый миг беззаботности, словно последний в жизни.

Переключая каналы, выбираете MTV BASE. Клокот ускоренного смеха, вопрос: «Что тут смешного?» Пара детей играют на пустыре. Вспышка – один из них уже взрослый, в котелке и круглых солнцезащитных очках. Все черное. И все черные.

Второй рэпер в кожаной бандане, он улыбается, читая свой текст. Годы спустя ты увидишь его на парковке у супермаркета с ребенком на плечах – он пытался удержать свою мальчишескую улыбку, но она ускользала с его лица.

Немного вперед, в 2016-й. Ты потерял равновесие в моше. Пять пар рук – ты чувствовал каждый палец – поставили тебя на ноги. Скепта бегал по сцене в шортах и черных солнцезащитных очках, заполняя собой все пространство целиком. Тем летом ты часто размышлял об энергии, частотах и о случаях, когда кажется, что так и должно быть, что все правильно. Когда диджей третий раз поставил тот трек и пятеро черных парней начали прыгать по сцене, ты подумал, что так и должно быть. Что это правильно.

То же лето. Ты на пляже в Испании. День ясный, открывается вид на побережье Марокко, и тебя осеняет – альбом Фрэнка Оушена ‘Blonde’. Как провидение. Ты нуждался в чем-то таком, сам того не понимая. Ты сразу же взял наушники, складной стул и зашагал по песку, глядя, как накатывают волны. Ты ни разу в жизни, наверное, не испытывал такого спокойствия, и, возможно, именно сейчас, на пороге между прошлым и будущим, оно тебе снова так нужно.

В этой части света солнце встает довольно поздно, и ты видишь, как звезды сменяются бледно-голубым полотном с карабкающимся по нему раскаленным белым пятнышком. Ты не взял плавок, поэтому, дослушав альбом, просто разделся и ринулся в море. Тебя окружал только шум набегающих волн. Их соль мешалась с солью твоих слез.

Снова вперед. Полгода назад. Стройная фигура, обтянутая слоями одежд. Склоненная голова. Свечи догорели, но его освещает темнота. Раннее утро. Он застыл в танце тишины. Память еще свежа. Интересно, плачет ли он, как ты тогда, – вставил в дверь ключ и разрыдался, не в силах прогнать из памяти увиденное: велосипед лежит на дороге, колеса вращаются по инерции, ждут, что велосипедист вернется. Интересно, скорбит ли, как и ты, этот добрый парень, с которым вы больше не встретитесь. Этот парень, с которым вы на пару курили косячки и растворялись в ночи под Диззи Раскала и ритм грайма. Этот парень, которого ты любил почти как брата.

Позже тем днем: весь в черно-белом, решился на встречу. Станция вниз по улице, но туда они не заявятся. Разве что в крайнем случае. Они заходят в магазинчики, алкомаркеты, химчистки, кафе навынос и забегаловки. Останавливают людей на улицах, чтобы спросить дорогу. Подойдя ближе, они молча смотрят на тебя.

В этом карибском кафе не оказалось пирожков, и ты идешь в другое заведение.

– Как дела, дорогой? – спрашивает женщина за прилавком. Ты улыбаешься, поражаясь тому, какой уют дарит знакомая интонация.

На выходе ловишь ритм – кик-кик снэйр, кик-кик снэйр. Неужели Dilla добавил реверберацию к снэйру? Или прервал его аккуратно, как в сэмпле?

Интерес к энергии и частотам сохраняется, к тому же ты всегда хотел заниматься музыкой, хотел знать, можешь ли делать то, о чем другие скажут: так и надо, так и должно быть. Друг-барабанщик зовет тебя на побережье, и вы записываете демо в студии у моря.

Первая попытка неудачна, но на второй раз вы, уже расслабившись, читаете все 64 такта. Бит вы продумали сами, так что знаете всю его плавность, скачки и паузы, и паузы вас не пугают – вы умеете ценить тишину.

Видишь свое отражение в студийном зеркале: расслаблен, без спешки, сам себе рэпер. Может, это и есть свобода?

Ты задумался о своем отношении к открытому морю. О душевных ранах и о том, почему они всегда вырываются на поверхность, даже если спрятаны под толщей океанских вод. Ты задумался о том, как перестать бередить эти раны. О том, чтобы уйти, уехать, быть где-то еще.

Тебе всегда казалось, что, открыв в воде рот, ты утонешь, но ведь если держать его закрытым, ты задохнешься. И вот ты тонешь.

Ты пришел просить прощения. Ты пришел извиниться перед ней за то, что не доверился ей в омуте. Ты пришел сказать правду.

Ты пришел, чтобы честно сказать: тебе страшно и трудно.

Опасность началась давно – и пришла к своему пику.

В случае опасности поставь ‘Solace’ Эрла Свит-шота. Когда услышишь, что свои ладони он унаследовал от бабушки, взгляни внимательно на свои.

Позвони ей. Позвони своей любимой. Вы больше не общаетесь, но ты знаешь, что можешь еще прочертить к ней линию. Ты знаешь, что вы всегда будете плакать друг о друге. Из трубки слышно ее мягкое дыхание, словно шум волн. Спроси, где сустав? Где трещина? Где перелом? Боль всегда равноценна потере – Джулиан Барнс словами Зэди Смит. Эссе о радости. Круг замкнулся.

30

Она говорит:

Всю ночь она слушала шум дождя. В такие моменты она молится, отпуская свои желания на волю. На коленях, у кровати, не с поднятой, а с опущенной головой, пытается заглянуть внутрь себя. Голос заглушает мысли. Она думала о тебе и о том, чем вы друг для друга были. Она думала о любви к тебе. Ваши сердца бились в унисон, но треснули, и кровь залила темноту, а затем они разбились, такой финал. Она и теперь часто о тебе думает. Ваши судьбы разошлись, как по швам, оставив ниточки в месте разрыва.

При каких условиях безусловная любовь рушится? Вчера она плакала о тебе. Решила поддаться слезам вместо того, чтобы понять их суть. Прошло уже несколько лет, но она всегда будет о тебе плакать.

Рану разбередило воспоминание о том, как ее увидели. Помнишь? В барбершопе. Она сидела в кресле. Она помнит, как изменилась атмосфера, когда вы вошли: присутствие женщины в таком мужском месте обязывало каждого вести себя подобающе. Но речь о другом, о том, что было после. Ты смотрел на ее отражение в зеркале, а она – на твое. Барбер на секунду остановился, чтобы сказать вам, чтобы показать вам обоим, что он заметил что-то между вами, что он увидел вас. От его взволнованной речи все вокруг улыбнулись и закивали. Что тут можно было добавить?

Язык всегда подводит нас. Ты сказал ей, что слова ненадежны, но по иронии начал писать. Но она благодарна тебе за то, что поделился с ней тем, что думаешь. Недавно она размышляла о других способах выражения помимо слов. И купила фотоаппарат, как у тебя, – старый 35-миллиметровый пленочный. Она всегда хотела снимать, а на одной выставке увидела фотографию, благодаря которой наконец решилась. Это была «Танцующая пара» Роя ДеКаравы 1956 года. Женщина в белом платье, мужчина в темном костюме. Фигуры в полутьме лишь очерчены светом. Тела прижаты друг к другу, в позе – застывший ритм. В этой фотографии она увидела вас с ней: в отражении света на женской щеке, в обхватившей стройную талию руке мужчины. В любви и доверии, запечатленных на границе соединения света и тьмы. Теперь она понимает твои слова о том, что камера в руках становится тяжелее. Увидеть человека – задача нелегкая.

Ей хочется вернуться в воспоминание о настоящем: вы в парке, сидите вдвоем на холме. Прошли годы, но твое лицо не изменилось. Закатный час пришел и ушел, настали мягкие сумерки, окутавшие вас ощущением надежды. Она начинает дрожать, ты снимаешь куртку и накидываешь ей на плечи. Вам уютно в этом взаимном молчании. Что тут можно добавить? Она смотрит на тебя и достает свою камеру. Будучи фотографом, ты шутил, что постоянно гонишься за светом, но ты в неменьшей степени гнался и за темнотой. Она направляет объектив и задерживает дыхание, прежде чем сделать снимок. Позднее, в проявленном кадре, она увидит тени на твоем лице и глаза, которые видят и ее, и весь мир. В твоих чертах – честность, открытость. Если присмотреться, можно увидеть слезу на щеке – это ты плачешь о ней. Если присмотреться, можно увидеть то, что она видела всегда – тебя.

Примечания

1

Компаунд (англ. Compound) – кластер домов для совместного проживания членов большой семьи или общины, огороженный по периметру участка стеной. Компаунды – частое явление в африканских странах.

2

Доклендское легкое метро. – Здесь и далее прим. пер.

3

Солодовый напиток без алкоголя и кофеина в составе, но с высоким содержанием витаминов группы В, минералов и питательных веществ. Легко усваивается благодаря балансу углеводов.

4

The Brothers Size – пьеса Тарелла Элвина МакКрейни, вторая часть трилогии пьес о братьях и сестрах (The brothers/sisters plays).

5

Тостада (иси. – tostada) – жареная тортилья с начинкой из мяса, овощей и т. д.

6

Полимерные банкноты изготавливаются из разных видов синтетических полимеров, они дороже бумажных денег в производстве, но и по сроку службы превосходят последние в несколько раз. В Англии полимерные банкноты были введены в оборот в феврале 2020 года.

7

Фильм 2018 года по одноименному роману Джеймса Болдуина.

Content

Калеб Азума Нельсон
В омут с головой

Примечания